Совершенно новое приключение серии Кортни.
Остросюжетная новая книга из серии "Кортни" и продолжение "Войны Кортни".
Война окончена, Гитлер мертв - и все же его злое наследие продолжает жить. Шафран Кортни и ее любимый муж Герхард только что пережили жестокий конфликт, но брат Герхарда, поддерживающий нацистов, Конрад, все еще свободен и полон решимости вернуть себе власть. По мере развития опасной игры в кошки-мышки, заговор против пары начинает шевелиться. Тот, который будет иметь последствия по всей Европе ...
Еще дальше, в Кении, на последнем выступе колониальной империи ощущаются признаки восстания. Когда ситуация становится жестокой, а дом семьи Кортни находится под угрозой, Леон Кортни оказывается зажатым между двумя могущественными сторонами - и битвой за свободу страны.
"Наследие войны" - это захватывающая история о мужестве, отваге, восстании и войне от мастера приключенческой истории.
В мерцающем, дымном свете, отбрасываемом факелами из горящего хвороста, Кунгукабая смотрел мимо забитого козла, лежащего посреди заброшенной миссионерской часовни, на мужчин, женщин и детей, наблюдавших за происходящим в страшном ожидании.
Их было около шестидесяти, членов племени кикуйю и "скваттеров", как белые фермеры называли своих чернокожих работников. Ведь сколько бы ни трудился скваттер, сколько бы ни жил на ферме он, или его отец, или даже дед, как бы искусно он ни построил хижину, в которой жил со своей семьей, он оставался на ферме только с благословения фермера и мог быть изгнан в любой момент без права апелляции.
Кабайя бросил взгляд на отдельную группу из примерно двадцати скваттеров, мужчин и женщин, которые были выбраны для участия в сегодняшней церемонии, и кивнул тому, кто стоял во главе очереди. Он был худым и долговязым, не старше восемнадцати лет. С безрассудной бравадой молодого человека он вызвался первым принести присягу. Но по мере того, как тяжесть его решения давила на него, его мужество уступало место тревоге и трепету.
Кабайя подошел к нему и по-отечески положил руку ему на плечо.
- Бояться нечего, - сказал он тихо, так, чтобы его мог слышать только мальчик. - Ты можешь это сделать. Покажи им всем, что ты мужчина.
Пятеро мужчин, которых Кабайя привел с собой на церемонию, переглянулись и кивнули или улыбнулись в знак признания, наблюдая, как молодой человек выпрямил спину и высоко поднял голову. Все они служили вместе с Кабайей в Королевском африканском стрелковом полку, британском колониальном полку, во время Второй мировой войны, воевали в Эфиопии против итальянских армий Муссолини, а затем в Бирме против японцев. Они видели, как за пять лет его повысили из рядового в ротного сержант-майора. И для каждого из них были времена, когда Кабайя находил слова, чтобы поддержать их в трудные времена или дать им мужество, когда борьба была самой ожесточенной.
Когда они вернулись домой в Восточную Африку и обнаружили, что их военная служба не принесла им ни прав человека, ни достойной работы, Кабайя и его люди обратились к преступлению. Их банда была одной из многих, возникших в кишащих трущобами городках, возникших вокруг столицы Кении Найроби, но она быстро стала самой могущественной. Гангстеры превратились в мятежников, и все же они следовали за Кабайей. Будь то солдат, преступник или террорист, их босс был гением лидерства.
Кабайя отступил назад, оставив молодого человека одного посреди комнаты. Как только он это сделал, его заместитель, Уилсон Гитири, сел рядом с козлом, положив на пол рядом с его правой рукой зловеще острый нож панга с длинным лезвием, которым он - как и все люди Кабайи – был вооружен.
Кабайя был высоким, красивым, харизматичным мужчиной. Он был очень умен, уверен в своей способности завоевывать людей не только страхом, но и разумом, обаянием. Уилсон Гитири был олицетворением злобы. Ростом он был ниже своего командира, но грудь у него была бочкообразная, как у быка. Его лицо пересекали толстые шрамы рубцовой ткани. Его глаза постоянно сужались, он вечно искал возможную угрозу. Его волосы были заплетены в тугие косы, собранные в гребень, идущий от задней к передней части его черепа, как солдатская фуражка. Его присутствие в часовне было актом устрашения.
Рядом с головой козла стояли глиняный кувшин, помятая жестяная кружка и кусок веревки. Гитири налил немного густой, темной, вязкой жидкости из кувшина в чашу, прежде чем поставить оба сосуда на прежнее место.
Несколькими минутами ранее Гитири одним ударом панги отрубил козлу ногу. Он снял кожу с отрубленной конечности, отрезал мышцы от кости и нарезал сырую плоть на двадцать кубиков, которые сложил в деревянную миску. Она тоже лежала на полу рядом с телом животного.
Кабайя взглянул на Гитири, чтобы убедиться, что тот готов.
Гитири кивнул.
Кабайя сказал: "Повторяй за мной эти слова ... Я говорю правду и клянусь перед Богом и перед этим движением единства ... ’
- Я говорю правду и клянусь перед Богом и перед этим движением единства, - последовал ответ, словно прихожанин, идущий по стопам своего пастора.
Клятва началась, когда Кабайя заговорил, и молодой человек повторил следующие строки::
Что я пойду вперед сражаться за землю,
Земли Кириньяги, которые мы возделывали.
Земли, которые были захвачены европейцами
В мерцающем, дымном свете, отбрасываемом факелами из горящего хвороста, Кунгукабая смотрел мимо забитого козла, лежащего посреди заброшенной миссионерской часовни, на мужчин, женщин и детей, наблюдавших за происходящим в страшном ожидании.
Их было около шестидесяти, членов племени кикуйю и "скваттеров", как белые фермеры называли своих чернокожих работников. Ведь сколько бы ни трудился скваттер, сколько бы ни жил на ферме он, или его отец, или даже дед, как бы искусно он ни построил хижину, в которой жил со своей семьей, он оставался на ферме только с благословения фермера и мог быть изгнан в любой момент без права апелляции.
Кабайя бросил взгляд на отдельную группу из примерно двадцати скваттеров, мужчин и женщин, которые были выбраны для участия в сегодняшней церемонии, и кивнул тому, кто стоял во главе очереди. Он был худым и долговязым, не старше восемнадцати лет. С безрассудной бравадой молодого человека он вызвался первым принести присягу. Но по мере того, как тяжесть его решения давила на него, его мужество уступало место тревоге и трепету.
Кабайя подошел к нему и по-отечески положил руку ему на плечо.
- Бояться нечего, - сказал он тихо, так, чтобы его мог слышать только мальчик. - Ты можешь это сделать. Покажи им всем, что ты мужчина.
Пятеро мужчин, которых Кабайя привел с собой на церемонию, переглянулись и кивнули или улыбнулись в знак признания, наблюдая, как молодой человек выпрямил спину и высоко поднял голову. Все они служили вместе с Кабайей в Королевском африканском стрелковом полку, британском колониальном полку, во время Второй мировой войны, воевали в Эфиопии против итальянских армий Муссолини, а затем в Бирме против японцев. Они видели, как за пять лет его повысили из рядового в ротного сержант-майора. И для каждого из них были времена, когда Кабайя находил слова, чтобы поддержать их в трудные времена или дать им мужество, когда борьба была самой ожесточенной.
Когда они вернулись домой в Восточную Африку и обнаружили, что их военная служба не принесла им ни прав человека, ни достойной работы, Кабайя и его люди обратились к преступлению. Их банда была одной из многих, возникших в кишащих трущобами городках, возникших вокруг столицы Кении Найроби, но она быстро стала самой могущественной. Гангстеры превратились в мятежников, и все же они следовали за Кабайей. Будь то солдат, преступник или террорист, их босс был гением лидерства.
Кабайя отступил назад, оставив молодого человека одного посреди комнаты. Как только он это сделал, его заместитель, Уилсон Гитири, сел рядом с козлом, положив на пол рядом с его правой рукой зловеще острый нож панга с длинным лезвием, которым он - как и все люди Кабайи – был вооружен.
Кабайя был высоким, красивым, харизматичным мужчиной. Он был очень умен, уверен в своей способности завоевывать людей не только страхом, но и разумом, обаянием. Уилсон Гитири был олицетворением злобы. Ростом он был ниже своего командира, но грудь у него была бочкообразная, как у быка. Его лицо пересекали толстые шрамы рубцовой ткани. Его глаза постоянно сужались, он вечно искал возможную угрозу. Его волосы были заплетены в тугие косы, собранные в гребень, идущий от задней к передней части его черепа, как солдатская фуражка. Его присутствие в часовне было актом устрашения.
Рядом с головой козла стояли глиняный кувшин, помятая жестяная кружка и кусок веревки. Гитири налил немного густой, темной, вязкой жидкости из кувшина в чашу, прежде чем поставить оба сосуда на прежнее место.
Несколькими минутами ранее Гитири одним ударом панги отрубил козлу ногу. Он снял кожу с отрубленной конечности, отрезал мышцы от кости и нарезал сырую плоть на двадцать кубиков, которые сложил в деревянную миску. Она тоже лежала на полу рядом с телом животного.
Кабайя взглянул на Гитири, чтобы убедиться, что тот готов.
Гитири кивнул.
Кабайя сказал: "Повторяй за мной эти слова ... Я говорю правду и клянусь перед Богом и перед этим движением единства ... ’
- Я говорю правду и клянусь перед Богом и перед этим движением единства, - последовал ответ, словно прихожанин, идущий по стопам своего пастора.
Клятва началась, когда Кабайя заговорил, и молодой человек повторил следующие строки::
Что я пойду вперед сражаться за землю,
Земли Кириньяги, которые мы возделывали.
Земли, которые были захвачены европейцами
А если я этого не сделаю
Пусть эта клятва убьет меня ...
А если я этого не сделаю
Пусть эта клятва убьет меня ...
Гитири встал, держа в одной руке жестяную чашку, а в другой - деревянную миску. Он протянул миску. Кабайя взял кусок сырого окровавленного мяса и предложил его молодому человеку, сказав: "Пусть это мясо убьет меня..."
Молодой человек, чьи глаза то и дело устремлялись на Гитири, словно он не смел упустить его из виду, заколебался. Кабайя впился в него взглядом, на этот раз более свирепым и требовательным. Молодой человек взял мясо, повторил: "Пусть это мясо убьет меня", - и положил его в рот. Он дважды прожевал, поморщился и проглотил его одним глотком.
Гитири протянул ему чашку. Кабайя взял ее и сказал: ‘Пусть эта кровь убьет меня ... ’
Молодой человек повторил эти слова и отпил глоток крови из жестяной кружки.
Другие племена кикуйю в зале смотрели с благоговейным ужасом и восхищением, как две отдельные нити их культуры сплетаются в единый связующий шнур.
Торжественные клятвы на крови издавна занимали центральное место в жизни кикуйю, хотя в прошлом они ограничивались старейшинами, входившими в высшие советы племени. В течение последних семидесяти лет они были обращены в христианство и были знакомы с обрядом Святого Причастия: кровь Христа и плоть Христа, выраженная в вине и облатке. Это было более темное, более глубокое, более африканское общение. Он говорил с самой сердцевиной их существа, и все, от самого маленького ребенка до самых белоснежных бабушек и дедушек, знали, что любая клятва, данная при таких обстоятельствах, была священной, нерушимой клятвой.
Кабайя нараспев произнес последние строки клятвы, и молодой человек повторил за ним ...
Клянусь, я не позволю белым людям вечно править нашей землей ...
Я клянусь, что буду сражаться до смерти, чтобы освободить наши земли ...
Клянусь, я скорее умру, чем предам это движение европейцам ...
Да поможет мне Бог.
Кабайя отпустил молодого человека, и тот направился обратно к основной массе своих людей. Кучка других подростков ухмыльнулась ему и зааплодировала своему другу. Но он не разделял их радости. Он посмотрел в глаза Кабайи и понял, что слова, которые он произнес, были смертельно серьезны. Он будет жить только до тех пор, пока повинуется им.
Один за другим избранные скваттеры приносили клятву, некоторые с энтузиазмом, но большинство потому, что были слишком напуганы, чтобы отказаться. Осталось привести к присяге только пятерых мужчин и женщин, когда Кабайя указал на мужчину средних лет и сказал: Как тебя зовут?
‘Джозеф Румрути,’ - сказал мужчина.
Он не был ни высоким, ни крепко сложенным. У него были тонкие, костлявые конечности и маленькое пузо. Его голова была почти лысой, а борода почти седой. Когда он произносил свое имя, то делал это так робко, словно извинялся за само свое существование.
‘Я его жена, Мэри Румрути,’ - сказала женщина рядом с ним. Как и ее муж, она казалась кроткой и покорной.
Кабайя усмехнулся. - Мария и Иосиф, да? Твой мальчик Иисус сегодня здесь?
Мужчины с обеих сторон рассмеялись остроумию своего предводителя.
‘Нет, сэр, у нас нет сына, - сказал Джозеф. - Господь не счел нужным благословить нас детьми.
‘Хм,’ буркнул Кабайя. - Итак, Иосиф ... Мэри ... тебе пора принести торжественную клятву. Повторяй за мной ...
‘Нет, - сказал Джозеф так же тихо, как и раньше.
В зале воцарилась напряженная, пугающая тишина.
- Я слышал, ты сказал “Нет”? - спросил Кабайя.
‘Совершенно верно,’ ответил Джозеф. - Я не могу принять вашу клятву, потому что я уже дал клятву в церкви, перед Богом, что не буду иметь ничего общего ни с вами, ни с вашими отступниками, ни с другими людьми, подобными вам.
- Женщина, - сказал Кабайя, глядя на Мэри. - Скажи своему человеку, чтобы он принес клятву. Скажи ему, чтобы он сделал это, или я заставлю его поклясться.
Мэри покачала головой. - Я не могу этого сделать. Я дала такое же обещание.
Кабайя подошел вплотную к Джозефу, возвышаясь над ним, его видимость вежливости исчезла, открыв железное сердце воина внутри. Его широкие плечи, казалось, вздулись под рубашкой цвета хаки, кулаки сжались, как головки двух кузнечных молотов. Глаза Кабайи сверкнули из-под нависших бровей.
- Поклянись, - сказал он так же тихо, как и Джозеф, но с леденящей душу угрозой.
Джозеф не мог смотреть Кабайе в глаза. Его голова была опущена, тело дрожало от страха.
‘Нет,’ повторил он. - Я не могу нарушить слово, данное Богу.
- Ты не первый, кто бросает мне вызов, - сказал Кабайя. - В конце концов они все поклялись, и ты тоже.
- Я не буду.
Напряжение в зале усилилось еще больше. - ‘Прими присягу, Джозеф! Ради Бога, прими!
‘Послушай своего друга,’ сказал Кабайя. ‘Прислушайся к его словам.
Только те, кто был ближе всех к Джозефу, могли слышать, как он сказал: "Я не буду".
Кабайя услышал.
‘Хватит с меня этой глупости,’ сказал он. - Я заставлю тебя поклясться.
- Веревку, - сказал он Гитири.
Гитири подошел к мертвому козлу. Он поставил чашку и миску. Он поднял веревку. Каждое движение было медленным, неторопливым, словно они тоже были торжественными составляющими церемонии принесения клятвы.
Он повернулся лицом к Кабайе и завязал веревку в петлю, из которой торчало около двух футов длины.
Кабайя кивнул.
Гитири накинул петлю на голову Иосифа. Он затянул веревку так, что она плотно прижалась к горлу Джозефа, а затем встал позади него, держа конец веревки.
‘Последний шанс,’ сказал Кабайя. - Ты поклянешься?
Джозеф покачал головой.
Кабайя сказал Мэри. - Прими клятву, и я пощажу тебя.
Мэри выпрямилась, расправила плечи, посмотрела на Кабайю и прямо ему в лицо заявила: - Нет.
Кабайя покачал головой и пожал плечами, как будто не хотел делать следующий шаг, но у него не было выбора. Он кивнул Гитири.
Гитири еще плотнее затянул петлю на шее Иосифа. Выражение лица Гитири не выдавало никаких эмоций.
Джозеф с трудом дышал.
- Посмотри на меня, - сказала Мэри, и он послушно перевел на нее взгляд.
‘Теперь это можно прекратить,’ сказал Кабайя. - Ты можешь уйти свободно. Просто поклянись.
Джозеф не ответил.
Гитири снова потянул за петлю, медленно стягивая горло Иосифа, завершая работу крошечными долями.
Кабайя посмотрел на остальных своих людей, выбрал пальцем троих и кивнул в сторону Мэри. Они встали вокруг нее, размахивая мачете.
Двое оставшихся мужчин, те, что были вооружены винтовками, подняли свои ружья на толпу, которая отпрянула, прижимаясь к стенам миссии.
- Если ты не хочешь спасти себя, спаси ее, - сказал Кабайя Иосифу.
- ‘Не надо!’ - закричала Мэри. Она начала нараспев произносить слова 23-го псалма. - “Да, хотя я иду по долине смертной тени, я не убоюсь зла ... ”
В толпе послышался ропот, который сложился в слово "Аминь".
- Ты готовишь передо мной стол в присутствии моих врагов. Ты помажешь мне голову ...
Кабайя потерял терпение. ‘Сделай это, - приказал он.
Солдаты повиновались своему командиру. Гитири резко дернул за веревку, затянув петлю так сильно, что она прорвала гортань Джозефа и раздавила ему дыхательное горло.
Когда его тело рухнуло, Мэри закричала. Трое других мужчин рубили ее мачете, рубили руки, которые она поднимала в тщетной попытке защититься, и резали ее тело. Через несколько секунд она лежала мертвая рядом с мужем, и ее кровь омывала их обоих.
Кабайя равнодушно смотрел на трупы. Он взглянул на последних трех клятвопреступников. Они прижались друг к другу, обхватив друг друга руками.
‘Примите присягу, - сказал Кабайя.
Отчаянными голосами, взывавшими, чтобы им поверили, они делали то, что им говорили.
- Прежде чем мы продолжим, я хотела бы предложить тост, - сказала Шафран Кортни Меербах, поднимая бокал шампанского. ‘За Габбинса ... который собрал нас всех вместе и без которого никого из нас сегодня здесь не было бы .
- За Габбинса! - хором воскликнули остальные пятеро мужчин и женщин, сидевших за столом в маленьком французском бистро.
Они встретились там по ее приглашению, как дань ушедшим дням. Ресторан был для них старым пристанищем. Это было недалеко от Бейкер-стрит в центре Лондона, в двух шагах от штаб-квартиры Управления специальных операций, разведывательного управления военного времени, в котором служили все, кроме одного. Их командиром был бригадир Колин Габбинс.
- Ей-богу, он был страшен, правда? - добавил Лео Маркс, маленький человечек с озорной улыбкой. - Мне до сих пор снятся кошмары о том, как он в первый раз посмотрел на меня своими глазами. Классики среди нас вспомнят василиска, мифическую греческую змею, которая могла убить одним взглядом. Ну, милый старина Габбинс сделал василиска похожим на Фею Сахарной Сливы.
Из всех сидевших за столом только один присоединился к тосту скорее из вежливости, чем из энтузиазма. Он был высок, с точеными чертами лица, взъерошенными темно-русыми волосами и идеальным загаром голливудской звезды. Но на его щеках была легкая впалость, а иногда и затравленный взгляд холодных серых глаз, говоривший о человеке, который видел и пережил ужасы, превосходящие любое человеческое воображение. Он был не единственным за столом, о ком это было правдой.
- Скажи мне, моя дорогая, - сказал Герхард Меербах с легким немецким акцентом, потянувшись через стол и взяв жену за руку. - Я понимаю, как Габбинс связывает вас всех вместе. Но чем я обязан ему своим присутствием? Герхард криво пожал плечами. - Я был на другой стороне.
‘Потому что, дорогой, - ответила Шафран, - именно Габбинс отправил меня в конце апреля сорок пятого года на северогерманскую равнину, чтобы попытаться найти наших пропавших агентов, включая Питера ...
Питер Черчилль скромно кивнул очкастой головой, а Шафран продолжила:-Если бы меня там не было, я бы никогда не пошла по следу особо ценных пленных, которых СС надеялись выторговать у союзников в обмен на благосклонность ...
Она хотела сказать "Дахау", но остановилась. Она не хотела, чтобы этот адский кошмар вторгся в их собрание.
- Через всю Германию, в итальянский Тироль, где ... где я нашла тебя, мой дорогой ... и думала, что приехала слишком поздно ...
Внезапное, яркое воспоминание о скелетообразном, лихорадочном теле Герхарда, лежащем на том, что, казалось, было его смертным одром, застало Шафран врасплох. Она не могла говорить из-за комка в горле, и ей пришлось сморгнуть слезы, прежде чем она смогла пробормотать "Извините" остальным за столом. - Она взяла себя в руки, глубоко вздохнула и с наигранной живостью добавила: - Но я не ... И все было в порядке, в конце концов.
За столом воцарилось молчание. У каждого из них были свои горькие воспоминания, и они понимали, как глубоко похоронены эмоции войны, как боль может подкрасться в любой момент.
Питер Черчилль знал, что должен делать в такой момент порядочный английский джентльмен - поднять настроение.
‘Послушай, Шафран, - пропищал он. - Мне кажется, что в деле о связи Габбинса и Меербаха вы оказались в центре внимания. В конце концов, если бы я не застрял в том же концентрационном лагере, что и Герхард, мы бы не ехали через горы на одном и том же мрачном шарабанке. Таким образом, я не смог бы сохранить его более или менее живым ... - Он взглянул на Герхарда. - Ты был в самом ужасном состоянии, старина, мы уж думали, что тебе конец ... И я оказался в автобусе только благодаря решимости Бейкер-стрит продолжать посылать меня в Оккупированную Францию, пока меня наконец не поймают. Следовательно, Закон Габбинса применим и ко мне.
‘Тогда я согласен и должен поблагодарить бригадира Габбинса,’ сказал Герхард. - И я благодарю тебя, Питер, от всего сердца. Я бы умер без тебя.
- Не думай об этом, старина. Любой на моем месте попытался бы помочь. Бесчеловечно не делать этого.
Герхард задумчиво кивнул. Он нахмурился, собираясь с мыслями, и остальные дали ему время, зная, что у него что-то на уме. - Вот мы и говорим о войне. Я не могу не думать об ужасных вещах, которые я видел ... Вы знаете, я был в тюрьме, но до этого я провел три года на Русском фронте. Я был под Сталинградом, почти до самого конца. Я видел, что сделали с евреями – расстрельные команды, газовые фургоны. Все мои самые близкие друзья погибли.
- Иногда я чувствую себя проклятой судьбой за то, что мне пришлось пережить столько ужасов, столько страданий и смерти. Но потом я говорю себе - нет, я благословен, поистине благословен, ибо я пережил чудо. Я споткнулся о край могилы, но не упал. Я выжил.
Герхард посмотрел на остальных, понимая, что они страдали так же или даже больше, чем он, и что они разделяют его чувства так, как большинство обычных людей никогда бы не смогли. - И когда я очнулся от сна смерти, первое, что я увидел, был ангел ... Шафран, моя истинная любовь.
- Я хотел бы предложить тост. И я все думаю, за что нам следует выпить ... За удачу, может быть ... или за любовь, или за дружбу, или за мир ... Но я хотел бы выпить за то, что мы все разделяем ... – Он поднял бокал. - За жизнь, величайшее из всех благ.
Они снова выпили, и им подали еду. До этого момента жена Питера Черчилля Одетта, стройная темноглазая брюнетка, с удовольствием слушала, пока говорили остальные. Теперь она говорила с французским акцентом.
- Я уверен, вы понимаете, Герхард, что мне было нелегко обедать с немцем...
- ‘Конечно, - ответил Герхард.
- Но потом Шафран написала мне, и я узнала, как вы познакомились перед войной и полюбили друг друга, а Питер сказал мне, что вы оба были в Заксенхаузене в одно и то же время. Я понял, что вы, как и я, стали жертвой СС. Теперь, когда мы встретились, я понимаю, почему Шафран влюбилась в вас.
- ‘Merci beaucoup, мадам,’ сказал Герхард, кивнув головой.
Одетта одарила быстрой искрящейся улыбкой, прежде чем собраться с мыслями и ответить с такой же формальностью: "Je vous en prie, monsieur ... Но есть одна вещь, которая меня интересует. Вы просили у отца Шафран разрешения жениться на его дочери? Мне бы очень хотелось знать, как он отреагировал, когда узнал, что его дочь выходит замуж за немца.
Герхард усмехнулся. - Хороший вопрос! И я не просто какой-нибудь немец. Моя семья и семья Шафран имеют определенную ... э-э ... историю ...
- Мой отец убил его, - сказала Шафран таким небрежным тоном, что никто не знал, как ответить.
Этот процесс стал еще более сложным, когда Герхард столь же бесцеремонно заметил: "Справедливо будет сказать, что мой отец пытался убить ее мать, которая в то время была его любовницей". - Он помолчал, а потом добавил: - Хотя на самом деле она была влюблена в мистера Кортни.
- Ну, вот тебе и Африка, - небрежно сказала Шафран, пока остальные пытались понять, кто кого убивал или любил.
- Дорогая, это слишком увлекательно, и когда-нибудь ты должна будешь рассказать мне всю историю семьи, - сказала Одетта. - Но сейчас я хотела бы, чтобы ваш муж ответил на мой вопрос.
- ‘И я это сделаю, - заверил ее Герхард. - Как вы знаете, я был очень болен, когда Шафран нашла меня. Мне потребовалось несколько месяцев в швейцарском санатории, чтобы прийти в себя, хотя даже тогда я был еще слаб. Все это время Саффи была рядом со мной. Во всяком случае, когда я наконец достаточно поправился, чтобы поехать в Кению, которая, по мнению врачей, была идеальным местом для меня, чтобы завершить лечение и восстановить свои силы ... - Это рай, знаете ли, Эдемский сад. А дом Шафран, поместье Лусимы ... Ах, у меня нет слов, чтобы описать, как там красиво. Итак, я все еще не ответил на ваш вопрос, мадам ...
- ‘Конечно, нет, - сказал ее муж, - но я очень рад, что ты этого не сделал. Гарсон! Еще две бутылки вина, если не возражаете.
- Мы сели на поезд до Генуи, - продолжал Герхард. Оттуда мы отплыли в Александрию, где сели на другое судно, которое доставило нас через Суэцкий канал и вдоль побережья Восточной Африки в Момбасу. Отец Саффи Леон и ее мачеха Гарриет ...
- ‘Которая самая прекрасная мачеха, о какой только может мечтать женщина, - вставила Шафран.
- ...ждали нас на пристани. Леон пригласил нас на ленч и, конечно, не видел свою дочь много лет ...
- ‘Четыре года, если быть точным.
- ...поэтому я просидел там большую часть ужина, пока они обсуждали новости друг друга.
- ‘Осмелюсь заметить, что вы испытывали огромное облегчение от того, что сами не стали темой для разговора, - заметил Черчилль.
Потом, когда пудинги были съедены, Гарриет встала и сказала: “Я думаю, нам, девочкам, пора пойти попудрить носы.” Я понятия не имел, что она имела в виду. Но они ушли, и я понял, что они идут в дамскую комнату ... А я осталась наедине с отцом Шафран ...
***
Леон Кортни оценивал высокого, худого, изуродованного войной тридцатипятилетнего мужчину, сидящего напротив него, так же тщательно, как и любое другое вложение, которое собиралась сделать его семья.
"Пока неплохо", - подумал он. Безупречные манеры, уважение ко мне, обаяние к Гарриет, просто обожает Саффи. Высший балл тоже за то, что позволил нам продолжать и не пытался сделать себя центром разговора. Это не выпендреж. Ничего похожего на его проклятого отца. А теперь посмотрим, из чего он сделан ...
- Не хотите ли бокал бренди к кофе? - спросил Леон.
Герхард слегка улыбнулся. - Я не уверен, что мой врач одобрит это.
- Чепуха. Ничто так не взбодрит мужчину, как бренди.
Герхард посмотрел Леону в глаза, давая понять, что за этим болезненным фасадом скрывается сильный, уверенный в себе характер. Он сухо усмехнулся.
- Если подумать, то да, спасибо, я выпью бренди. Подозреваю, что он мне может понадобиться.
- Хороший человек.
Подали два кофе и два двойных коньяка. Леон знал, но Герхард не знал, что за гостиницей, где они обедали, был красивый сад, где можно было посидеть в тени и ждать, когда тебя обслужат. Гарриет строго-настрого приказали вывести Шафран на улицу и оставаться там до дальнейших распоряжений.
- Я пришлю за тобой мальчика, когда мы закончим, - сказал Леон.
- ‘Полегче с беднягой, - предупредила его Гарриет. - Он нездоров, и Шафран его обожает. Если ты сделаешь его врагом, то сделаешь врагом и ее.
Леон хмыкнул на это, но он очень любил свою дочь и научился доверять и уважать ее. Она не выбрала бы этого человека, не говоря уже о том, чтобы ждать его всю войну, если бы он этого не заслужил. И все же Леону хотелось самому увидеть, из чего сделан его будущий зять.
Он позволил Герхарду попробовать свой первый глоток бренди и сказал - Итак, вы хотите жениться на моей дочери, а?
- ‘Да, сэр, - сказал Герхард без мольбы или заискивания в голосе, просто констатируя факт.
- Ты же знаешь, что я убью тебя, если хоть один волосок упадет с ее головы.
Герхард удивил Леона. - Если бы я когда-нибудь причинил вред Шафран, тебе не пришлось бы меня убивать. Она бы уже сделала это сама.
Леон ничего не мог с собой поделать. - Он рассмеялся. - Хорошо сказано! Конечно, она может. Но сможешь ли ты защититься от нее, а?
Герхард пожал плечами. - В данный момент я не могу защитить себя от маленького ребенка. Но когда я выздоровею и наберусь сил, я не хулиган, мистер Кортни, не такой, как мой отец, но и не слабак, и ... – Он помолчал, поморщился, подумал секунду и сказал: – Я совершил свой первый боевой вылет над Польшей на рассвете 1 сентября 1939 года, в первое утро войны. С тех пор и до моего ареста в сентябре 1944 года я постоянно находился на действительной службе. Оглядываясь назад, позвольте мне сказать вам, чем я действительно могу гордиться. Я всегда делал все возможное, чтобы заботиться о людях под моим командованием. Я был награжден одной из самых высоких медалей за храбрость, которую может предложить моя страна. И, наконец, самое главное ... Все эти медали были сорваны с меня вместе с моим званием, когда я стоял в зале берлинского суда и отказался спасти себя от тюрьмы, поклявшись в верности этому убийце-сумасшедшему Адольфу Гитлеру.
- Я говорю вам это, мистер Кортни, чтобы вы поняли, что я не слабый человек ни физически, ни морально. Мы оба знаем, что Шафран никогда, никогда не позволит мужчине доминировать над собой. Но также она никогда не смогла бы полюбить мужчину, который позволил бы ей доминировать над собой. И она действительно любит меня. Так что мы равны.
"Да, это ты", - подумал Леон. Моя девочка действительно встретила свою пару. Вот почему она не отпускала его. Она знала, что никогда не найдет другого.
‘Осмелюсь заметить, что вы немного подумали об этом моменте, - сказал он. – Просить руки моей дочери ... интересно, как я это приму?
Герхард улыбнулся. - Немного, да ...
Леон усмехнулся. - Я тоже. У меня был к вам длинный список вопросов. Не думаю, что сейчас в них есть необходимость.
- ‘Благодарю вас, сэр.
Лицо Леона стало серьезным. - Многие люди здесь, в Кении, потеряли семью, людей, которых любили. Некоторые могут дать вам преимущество сомнения, но большинство - нет. Это будет нелегко. Ни для тебя, ни для кого другого ...
-‘Думаю, что нет.
- Но Шафран любит тебя всем сердцем, в этом я не сомневаюсь, - понимающе усмехнулся Леон. – Это единственный способ, которым мы, Кортни, что-то делаем, - прямолинейно, на пределе.
- ‘Я знал это с первого взгляда,’ сказал Герхард. - Когда Саффи слетела с Креста Ран и приземлилась в снег у моих ног.
- Ха! Это моя девочка! И теперь я не сомневаюсь, что ты тоже ее любишь – и что ты совсем не похож на своего отца.
- Это, конечно, правда. Я всю жизнь старался не походить на своего отца.
- Тогда я буду счастлив и горд приветствовать тебя в нашей семье, Герхард. Я прошу только одного: люби мою девочку и сделай ее счастливой. До тех пор, пока ты будешь делать это, ты будешь иметь мою дружбу, мою поддержку и мою помощь, если когда-нибудь тебе это понадобится. А если нет ...
Леон позволил словам повиснуть в воздухе на мгновение, затем подозвал официанта.
- Будь хорошим парнем и отправь сообщение миссис Кортни. Она в саду с моей дочерью. Скажи им, что можно спокойно вернуться к столу.
***
- Мы остановились в Найроби, чтобы получить разрешение на брак, и через несколько дней отслужили службу в часовне в Лусиме, - сказала Шафран.
- ‘Хор состоял из работников поместья,’ сказал Герхард. - Я думал, что хоры в Баварии хороши, но, Боже мой, эти африканские голоса ... Они звучали как пение ангелов.
-Конечно, именно тогда мой дорогой муж обнаружил, что у него на самом деле два тестя, а не один...
- ‘О, но это слишком даже для тебя, дорогая! - рассмеялась шестой член партии, бывшая секретарша бригадира Габбинса Маргарет Джексон.
- ‘Нет, это правда, - заверил ее Герхард. - Лусима огромная, больше ста тысяч акров.
- ‘Гораздо больше, - пробормотала Шафран.
- Примерно десятая часть его - сельскохозяйственные угодья, и все рабочие - выходцы из племени кикуйю. Но остальная земля остается дикой, и люди, которые живут там, - масаи, которые бродят по стране, пасут скот. Мы с Шафран построили там свой дом, у водопоя, куда животные приходят напиться. Мы назвали его Креста-Лодж, в честь Креста Ран в Санкт-Морице, где мы впервые встретились.
Пока он говорил, Герхард видел, как остальных, как и его самого, соблазняет мысль о частном африканском королевстве, где родилась и выросла Шафран, о мире, далеком от серых, туманных, изрытых бомбежками улиц послевоенного Лондона.
- Пока строился домик, мы жили с Леоном и Гарриет, но я руководил проектом, поэтому часто останавливался на месте, - сказал он. - Однажды утром я проснулся до рассвета, а это одно из лучших мест для наблюдения за дичью, и решил прогуляться. Было довольно холодно, потому что Креста-Лодж находится на высоте около семи тысяч футов, а ночи на этой высоте холодные. Воздух был неподвижен и чист, и самым громким звуком было жужжание и щебетание насекомых вокруг меня.
- За домом есть несколько невысоких холмов, и я направлялся к ним, когда увидел большую темную фигуру, двигающуюся за вершиной холма впереди меня. Было еще не совсем светло, поэтому я остановился, чтобы рассмотреть поближе, и понял, что это слон, огромный самец, приближающийся ко мне. Появились новые фигуры, еще один самец, а затем самки и детеныши, все в одну линию. Двое малышей, придерживая хоботами хвосты своих матерей, трусили за ними.
- Я помню, как меня поразило, с какой нежностью и любовью матери относились к своим детям и как безмятежно стадо двигалось по ландшафту. Но в то же время у меня было такое же, но противоположное впечатление, что это были самые могучие и потенциально смертоносные существа, которых я когда-либо видел. Они были похожи на огромные серые живые танки, топчущие все на своем пути. Я стоял совершенно неподвижно, когда они проходили мимо меня, не более чем в тридцати ярдах, отчасти потому, что не хотел, чтобы что-то нарушало это волшебное зрелище, но также и потому, что думал: “Я не хочу, чтобы этот большой слон разозлился!”
Рассказ был выслушан в тишине и встречен одобрительными улыбками и смехом. ‘На бис! - крикнул Лео Маркс.
Герхард усмехнулся. - Если ты настаиваешь ... Иногда по ночам я возвращался домой после того, как заканчивались строительные работы, потому что, как бы здорово ни было разбить лагерь под звездами, это было не так здорово, как быть с Шафран. Есть две или три главные дороги, которые пересекают поместье. Это не асфальт или что-то в этом роде, но земля плотно утрамбована, так что вы можете ехать на приличной скорости. Однажды ночью я подошел к углу, который огибает рощу, так что с другой стороны ничего не видно. Можно подумать, что это не проблема. Я имею в виду, что на дороге нет других машин. Поэтому я на большой скорости завернул за угол, потому что спешил домой, а прямо посреди дорожки стояла самка носорога со своим детенышем. Она взглянула на меня и пошла по дороге, а за ней по пятам шел ее детеныш. Позвольте мне сказать вам, что огромная, кожистая, жирная задница самки носорога, убегающей от вас, - это не очень приятное зрелище. Но это гораздо привлекательнее, чем вид того же носорога спереди, несущегося в вашу сторону.
- Герхард помолчал и добавил: - В другой раз я въехал в львиный прайд, который устраивал оргию, напомнившую мне несколько берлинских клубов, которые я знал в те дикие дни, когда еще не было нацистов. Но это долгая история и не подходит для респектабельного ресторана средь бела дня.
- ‘Расскажите нам о местном населении,’ попросил Питер Черчилль. - В наши дни в прессе появляются довольно тревожные истории о Кении. Знаешь, эти мятежники ...
- ‘Мау-Мау,’ сказала Шафран.
- Вот и вся компания. У вас там, где вы находитесь, есть какие-нибудь неприятности?
‘Пока нет, слава богу, - сказала Шафран. ‘Мау-мау принадлежат к племени кикуйю. Кикуйю - фермеры, и у нас довольно много людей живут и работают в той части поместья, которая отдана под сельскохозяйственные угодья и плантации. Но в дикой природе, где мы с Герхардом живем, люди - масаи, скотоводы, и они совсем не связаны с Мау-Мау.
- ‘Вождь масаев в поместье Лусима - необыкновенный человек, - сказал Герхард. - Его зовут Маниоро. Много лет назад, когда Леон был молодым армейским офицером, Маниоро был его сержантом. Леон спас ему жизнь.
- Маниоро был ранен в бою с мятежным племенем нанди, - объяснила Шафран. - Мой отец несколько дней нес его на спине, чтобы доставить на священную гору Лонсоне, где жила его мать, чтобы она могла лечить раны Маниоро. Она была целительницей, у нее были удивительные способности, я сама испытала их. С тех пор Маниоро и мой отец считают себя братьями.
- Но ведь белый человек не может находиться так близко к черному человеку в таком месте, как Кения, - сказал Маркс. - Насколько я могу судить, это место набито чертовыми идиотами, которые думают, что негры в одном шаге от обезьян.
- ‘Так оно и есть,’ согласилась Шафран. - Но, как вы сами сказали, они чертовы идиоты.
- ‘Поверь мне, Лео, Маниоро - второй отец Шафран,’ сказал Герхард.
- ‘Бедный Герди, - Шафран наклонилась и утешительно похлопала своего мужчину по спине. - Он думал, что пережил третью степень после того, как прошел мимо папочки Кортни. Он и не подозревал, что ему предстоит еще разговор с Маниоро.
– Он дал мне понять так же ясно, как это сделал Леон Кортни, - если я каким-то образом причиню вред Шафран, он станет моим смертельным врагом.
- Он был таким только потому, что очень меня любит. Как только я заверила его, что нашла подходящего мужчину, он крепко обнял Герхарда и вместо этого начал читать мне лекцию.
Герхард усмехнулся. - Слышал бы ты его. Он говорил Саффи, что она должна родить мне много-много детей...
- Пока что я справился с двумя, по одному на каждого, и этого вполне достаточно.
- Как их зовут? - спросила Маргарет.
‘Александр, которому четыре года, и Николя, которой два. Но мы всегда называем их Зандер и Кика, потому что так они произносят свои имена.
- Вы привезли их с собой в Англию?
Лицо Шафран вытянулось, когда она покачала головой. - Нет. Мы, конечно, думали об этом. Но для детей гораздо лучше быть дома с бабушкой, дедушкой и няней, в окружении людей, которые их любят. Они были бы несчастны, бродя с нами по Европе, слишком маленькие, чтобы понять, что происходит и где они находятся. Она задумчиво улыбнулась. - Сегодня утром я получила письмо от Гарриет. Она писала о том, как счастливы Зандер и Кика и как они веселятся, будучи испорченными всеми. Она только пыталась меня успокоить, но я, конечно, плакала навзрыд.
- Я думаю, ты поступаешь правильно, - сказала Маргарет, похлопав Шафран по руке. Она посмотрела на Герхарда. - Простите, что прервала ваш рассказ.
- ‘Не волнуйся, - сказал Герхард. - Я только собирался передать Саффи последнюю команду, которую дал Маниоро. Он сказал, что, когда она состарится, ее священным долгом будет найти мне новых молодых жен и позаботиться о том, чтобы они хорошо себя вели и произвели еще больше потомства.
- Я говорю, это дух! - воскликнул Черчилль.
- Фу! - фыркнула Одетта в истинно галльском стиле, закатывая глаза при этой мысли. Она улыбнулась и сказала: "Смотрите все, вот идет Пьер!’
Остальные посмотрели в сторону кухни, откуда, вытирая пот со лба, выходил шеф-повар и хозяин Пьер Дюфорж.
- А, mes amis, - сказал Пьер, подходя к столу. - Прошло слишком много времени с тех пор, как я видел вас всех. А Одетта ... - Он замолчал и с трудом сглотнул. - Для меня большая честь снова служить вам за моим столом. Я видел ваш фильм, в котором Анна Нигл играла вашу роль, и моя дорогая жена, ей пришлось остановить меня, чтобы я не встал в кинотеатре и не закричал: “Я знаю настоящую Одетту!”
Одетта улыбнулась. - Спасибо, Пьер. Мне тоже приятно снова оказаться здесь.
Как ветеран разведки, Шафран знала историю Одетты Сансом, как ее тогда называли: ее подвиги в качестве тайного агента в оккупированной Франции; ее захват гестапо; пытки, которым она подверглась, и ее ужасное жестокое заключение в концентрационном лагере Равенсбрюк. Но, проведя послевоенные годы в Кении, она понятия не имела, насколько знаменитой стала Одетта.
- Я хочу выразить вам свое искреннее почтение,’ продолжал Пьер. - И выразить вам свое глубочайшее сочувствие за то, что вам пришлось пережить. То, что эти грязные боши сделали с тобой ... Они ничем не лучше дикарей.
Он почувствовал, как на стол внезапно воцарилось безмолвное смущение, и пробормотал - Я что-то не так сказал?
Герхард ободряюще улыбнулся. - Нет, Пьер ... Просто я грязный бош. Но вы правы. Некоторые немцы были кровавыми дикарями, и они делали вещи, которые ужасали меня до глубины души. Но большинство из нас не такие. Мы не лучше и не хуже других.
- ‘Посмотри на это с другой стороны, - сказал Лео Маркс. - Я еврей и преломляю с ним хлеб.
- Я не хочу никого обидеть. Пожалуйста, я настаиваю, позвольте мне накормить вас, как говорят американцы, “за счет заведения”.
- ‘Спасибо, Пьер, вы очень добры, - сказала Одетта. - И не волнуйся. Ты хотел как лучше. Важно лишь то, что война закончилась. Теперь мы можем жить в мире.
Шафран взяла Герхарда за руку и заглянула ему в глаза. Они были вместе уже шесть лет, но все равно казалось чудом, что он рядом.
- ‘Аминь,’- сказала она.
Пьер Дюфорж считал себя человеком благоразумным. Но он также был бизнесменом, и в нынешнем состоянии разрушенной жесткой экономией британской экономики было нелегко удержать ресторан на плаву. Отсутствие приличной еды для его клиентов только усугубляло ситуацию. Всякий раз, когда Пьер возвращался домой во Францию, рыночные прилавки ломились от овощей, фруктов, мяса, сыров и всевозможных видов хлеба и выпечки. Почему, спрашивал он себя в глубоком недоумении, англичане все еще предпочитают морить себя голодом?
Когда он отошел от стола, его совесть боролась с необходимостью делать деньги. Он знал, что конфиденциальность клиентов была важной частью его профессии, но это были отчаянные времена; хитрость и оппортунизм были необходимы, чтобы выжить. Наконец он сказал себе - "Это всего лишь мелочь. Это никому не причинит вреда. И я дал им поесть бесплатно. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, он нырнул в свой кабинет и набрал номер постоянного клиента, который оказался репортером "Ивнинг стандард", одной из двух главных лондонских местных газет.
‘Иди скорее!’ прошептал он. - Здесь сама Одетта со своими старыми товарищами. И мой официант слышал, как одна из них сказала, что только что приехала из Букингемского дворца.
Репортер перекинулся парой слов со своим редактором. Они сошлись на том, что эта история может заинтересовать лондонцев, возвращающихся домой с работы. И вот, когда Шафран, Герхард, Одетта и остальные вышли из бистро, их встретила ослепительная вспышка фотоаппарата и серия быстрых вопросов репортера.
Одетта восприняла это вторжение спокойно, привыкнув быть публичной фигурой. Герхард был озадачен и немного встревожен этим вопросом. Это вызвало воспоминания о предыдущих допросах, которые он предпочел бы похоронить. Но Шафран отшутилась.
- Это напоминает мне, как я была дебютанткой в тридцатых. Меня постоянно фотографировали на вечеринках с молодыми людьми, которые якобы собирались на мне жениться.
Герхард посмотрел на нее, приподняв бровь.
- О, не беспокойся. Ни один из них не был даже отдаленно интересен. Они были либо безнадежно застенчивы, либо безумно сексуальны. Ну, знаешь, блуждающие руки и все такое. Поверь мне, дорогой, ты был для меня настоящим откровением.
Она понизила голос, чтобы никто не мог подслушать.
- Ты всегда точно знал, что делать со своими руками.
***
Кабайя позаботился о том, чтобы тела Джозефа и Мэри были похоронены в ночь их смерти. На следующее утро, когда рассвело, он уже был в Найроби. Но следующие несколько дней он размышлял.
Скваттеров предупредили, что любой, кто хоть словом обмолвится о случившемся властям, будь то хозяин фермы или полиция, будет наказан таким образом, что смерть, свидетелем которой они стали, покажется им милосердной. Но даже в этом случае существовала опасность, что кто-то не сможет держать язык за зубами. Если они заговорят, то могут обнаружить погребенные тела.
Надо было что-то делать. Через десять дней после убийства Кабайя и его люди вернулись на ферму поздно ночью. Он приказал скваттерам, давшим клятву, продемонстрировать свою преданность делу, собрав всех скваттеров в поместье, включая женщин, детей и стариков, которые не присутствовали на церемонии принесения клятвы. Им было приказано принести землеройные орудия.
Собравшихся скваттеров повели к тому месту, где были похоронены останки их двух друзей. Кабайя поручил им эксгумировать тела. При свете мерцающих факелов, сделанных из связанных веток, каждый мужчина, женщина и ребенок должны были убрать по крайней мере часть земли, чтобы потом никто не мог отрицать, что они принимали в этом участие.
Погода стояла жаркая, с периодами палящего солнца, перемежавшимися проливными дождями. Тела быстро разлагались. Одного вида и запаха двух трупов было достаточно, чтобы перевернуть самый крепкий желудок. Людей рвало, они прижимали руки ко рту и носу, их рвало прямо на землю. Несколько человек упали в обморок и потеряли сознание, сами выглядя как мертвецы.
Кабайя хотел уничтожить тела. Он выстроил скваттеров в ряд. Один за другим они должны были подойти к месту, где лежали эксгумированные гниющие тела.
Один из людей Кабайи вручил каждому по мачете. Им было приказано отрубить кусок тела перед ними - палец на ноге, кончик пальца, ухо, кусок жира и кожи или кусок студенистого мяса. Затем им велели взять вонючий, гноящийся кусок, который они вырезали, и прижать его ко рту, как какую-нибудь дьявольскую облатку для причастия.
- Нарушите обет молчания, и ваша плоть будет испорчена подобным образом, - сказал Кабайя скваттерам.
Осколки оскверненных тел Джозефа и Мэри были собраны и отнесены в ближайший лесок, где они были разбросаны как падаль для животных, птиц и насекомых. В течение нескольких дней от жертв Кабайи не осталось и следа. Без трупов, доказывающих смерть, против него не было бы никакого дела. Он мог быть спокоен.
Скваттеры не сомневались, что Кабайя, не колеблясь, снова убьет и подвергнет пыткам. Никто не рассказал всей истории случившегося тому, кто мог бы сообщить об этом в полицию. Но люди не могут не разговаривать между собой. Рассказы распространялись, хотя и не более чем смутные, кошмарные слухи.
В течение многих месяцев среди туземцев и колонистов ходили разговоры о причудливых церемониях, на которых произносились страшные клятвы. На них были вышиты новые истории, часто преувеличенные и искаженные, о ритуальных убийствах и каннибализме.
Люди, ответственные за эти ужасные вещи, называли себя мухиму, ‘важные’.
Но у белых поселенцев было другое название для мятежников. Они называли их Мау-Мау.
***
Шафран и Герхард смешались с толпой людей, толпившихся во дворе перед зданием Уилкинса в Университетском колледже Лондона. Каменные ступени, поднимавшиеся к классическому портику, десять могучих колонн, охранявших вход, и купол, возвышавшийся за ними, были покрыты сажей и копотью, как и любое другое здание в Лондоне. Но ничто не могло умалить внушительного великолепия этого учреждения. И напряжение жизни в стране, все еще страдающей от нормирования и строгой экономии, спустя шесть лет после войны, которую она якобы выиграла, не могло омрачить радость на лицах собравшихся там семей.
Это был выпускной день для студентов-медиков университета, момент, когда гордые родители могли похвастаться, что их ребенок получил квалификацию врача. Пока медики выходили из здания в своих докторских халатах и бархатных шапочках с кисточками, сжимая в руках дипломы и оглядывая двор в поисках своих семей, Шафран не сводила глаз с одного конкретного студента.
‘По крайней мере, его будет легко заметить, - заметил Герхард.
Большинство новоиспеченных медиков были белыми. Среди них было немного азиатов. Но людей африканского или карибского происхождения можно было пересчитать по пальцам одной руки.
- А вот и он! - воскликнула Шафран, увидев молодого человека в очках, высокого, стройного телосложения и темной коричнево-черной кожи, характерной для нилотских племен Восточной Африки. - ‘Бенджамин!’ закричала она, отчаянно размахивая рукой.
Герхард смотрел на него с веселой улыбкой. Редко можно было увидеть, чтобы Шафран действовала с таким девичьим энтузиазмом. Но ведь, подумал он, Бенджамин - сын Маниоро. Леон Кортни оплатил ему обучение в Лондоне. И хотя она была на несколько лет старше его, без единой капли общей крови, Шафран чувствовала себя так же сильно, как любая старшая сестра в большой день их младшего брата.
Бенджамин увидел их, и его лицо осветилось широкой улыбкой, когда он помахал в ответ. Но что-то отвлекло его. Он поднял руку, чтобы сказать: "Держись",’ и бросился вниз по ступенькам.
‘Хм ... Есть кое-кто поважнее тебя,’ сказал Герхард.
Шафран улыбнулась. - Не могу дождаться встречи с ней.
Через пять минут они выяснили, из-за чего поднялась суматоха.
- ‘Боже, она восхитительна, - заявила Шафран.
‘Конечно, - согласился Герхард, когда черное видение в желтом шелковом сарафане подошло к ним с кошачьей грацией крадущегося леопарда, подняв голову с царственной осанкой принцессы. Герхард чувствовал, что она в любой момент может поднять руку в белой перчатке и пренебрежительно помахать бледнолицым британцам, которые, разинув рты, смотрели, как она проходит мимо.
Герхарду она показалась африканской версией Венеры Боттичелли. У нее был высокий лоб с вьющимися черными кудрями, а не золотистыми локонами; идеально изогнутые брови, но с глубокими карими глазами, а не бледными; нос такой же тонкий, но губы полнее и чувственнее.
Герхард прожил пятнадцать лет в беспрерывной нацистской пропаганде о превосходстве арийской расы. Один взгляд на эту женщину доказывал, какой нелепой бессмыслицей она была.
Шафран встретила Бенджамина бурными объятиями.
- ‘Бенджи! Я так горжусь тобой!
Герхард видел потрясенные лица окружающих. Люди не привыкли, чтобы респектабельные белые женщины обнимали черных мужчин.
- ‘Шафран, позволь представить тебе мою невесту, Вангари Ндири, - сказал Бенджамин с манерами столь же безупречными, как и его знание английского.
- Я так рада познакомиться с тобой, Шафран, - сказала Вангари, когда Шафран приветственно поцеловала ее в щеку. - Бенджамин всегда очень высоко отзывался о вас и вашей семье.
- ‘Ну, мы не можем быть о нем более высокого мнения,’ - ответила Шафран.
Герхард ограничился крепким рукопожатием для Бенджамина и более легким для Вангари.
‘Итак, - сказал он, - не хотите ли присоединиться к нам на пикнике? - Он взял большую плетеную корзину для пикника. - Мне бы не хотелось думать, что я таскал это с собой напрасно.
- ‘Очень любезно с вашей стороны, - ответил Бенджамин. - Но я не уверен...
- ‘О, пожалуйста, - сказала Шафран. - Я так ждала встречи с тобой.
- Мы были бы очень рады, - сказала Вангари, взяв на себя заботу о том, как будет устроена семейная жизнь.
Шафран просияла. - Замечательно! Я подумала, что мы могли бы разбить пикник на Примроуз-Хилл. Мы поймаем такси и будем там в мгновение ока. Она взяла Вангари под руку, когда они вышли из ворот Калифорнийского университета на Гауэр-стрит, и сказала: - ` Теперь вы должны рассказать мне все о себе. Маниоро не упомянул о тебе ни слова.
- Возможно, он решил, что лучше быть осторожным. Видите ли, мой отец - вождь Ндири.
‘Вождь кикуйю? - удивленно спросила Шафран.
- Да.
- ‘О, это все объясняет.
- ‘А это почему? - спросил Герхард.
- Разные племена, дорогой. Для сына вождя масаи жениться на дочери кикуйю-все равно что ...
- Сын немецкой промышленной династии женится на дочери богатого английского землевладельца?
- ‘Точно так же,’ согласилась Шафран, - ‘только хуже.
- ‘Это просто смешно, - огрызнулся Бенджамин. - В наше время мы не должны быть связаны устаревшими представлениями о трайбализме. Мы с Вангари - кенийцы и африканцы. Национальное самоопределение и континентальное единство - вот где наше будущее".
- ‘Желаю вам удачи,’ - сказал Герхард. - Мы все еще пытаемся избавиться от соперничества племен в Европе после двух тысяч лет предполагаемой цивилизации. Его лицо просветлело. - ‘Ага! Такси!
Герхард окликнул проезжавшее мимо черное такси. Обе дамы сидели на пассажирском сиденье, мужчины - на откидных. Шафран продолжила свой мягкий допрос Вангари и обнаружила, что она тоже недавно закончила университет, получив первоклассную степень в области права в Лондонской школе экономики. Она и Бенджамин встретились на публичном собрании в LSE, организованном левыми студентами и учеными под лозунгом "Конец империи сейчас". С речами выступали индийцы и африканцы, участвовавшие в борьбе против колониализма, а также различные лейбористские и коммунистические политики, поддерживавшие их.
- ‘Один мой друг знал Бенджамина и пригласил его с собой, - сказала Вангари.
- Мы разговорились и обнаружили, что мы оба кенийцы и что у нас общее видение нашей нации, - добавил Бенджамин.
- В конце дня мы пошли в паб неподалеку, и, конечно, разговор шел только о необходимости независимости и социальных перемен, - улыбнулась Вангари. - Итак, мы полюбили друг друга за марксизм и теплое пиво.
- Как романтично! - с иронией заметила Шафран.
Таксист высадил их у подножия Примроуз-Хилл, через дорогу от Лондонского зоопарка. Когда они прогуливались по парку, из которого, будь то дождь или солнце, война или мир, открывался прекрасный вид на город, Бенджамин заговорил голосом, который в Кении слишком часто заглушали - голосом образованного, красноречивого африканца, отстаивающего моральные и политические принципы своей свободы.
- Твой отец хороший человек, и мой отец очень его любит. Но факт остается фактом - твой отец владеет землей, а мой - нет. У вас есть право голоса, а у меня нет. Ваша раса принадлежит к той, что правит всеми остальными расами, а моя - нет. Пока все это правда, Кения будет страной несправедливости и угнетения. И мы не можем этого допустить.
- Разве ты не видишь, Шафран, что у нас с Бенджамином есть долг перед нашим народом? - Голос Вангари звучал мягко, но ее решимость была ясна. - Именно потому, что нам было дано так много и мы обладаем такими привилегиями, мы должны вернуть их тем, кому не так повезло. Мы должны использовать наши таланты, чтобы сделать их жизнь лучше.
Герхард одобрительно кивнул. - Хорошо сказано. Я чувствовал то же самое, когда был в твоем возрасте. Я хотел использовать деньги моей семьи и промышленную мощь, чтобы сделать жизнь бедных лучше. Этого никогда не случалось – во всяком случае, пока. Но ваши идеалы благородны, и я им аплодирую.
- Спасибо, - Бенджамин был доволен, но и удивлен. - Моя цель - посвятить свою жизнь борьбе за то, чтобы покончить с колониализмом и создать новую, свободную Африку.
- ‘ А я буду стоять рядом с тобой, любовь моя, - сказала Вангари.
Шафран посмотрела на них обоих - такие гордые, такие одаренные и такие влюбленные. И все же ее разум был полон трепета.
- ‘Ты дашь мне одно обещание, Бенджамин? - спросила она. - Скажи мне, что ты не сделаешь это войной между нашими людьми. Мне было невыносимо думать о тебе как о враге. Это разобьет мне сердце.
- ‘И мое тоже,’ ответил он. – Но если ваши люди не желают говорить, если они отказываются быть разумными или справедливыми, что еще мы можем сделать, кроме как сражаться?
- ‘Мы можем быть друзьями, - сказал Герхард. - Сегодня прекрасный день. Трава зеленая, вид великолепный, женщины красивые и очаровательные. Пусть будущее само о себе позаботится. А пока мы забрались достаточно высоко на холм, и я нес эту корзину так долго, что у меня вот-вот отвалится рука.
- ‘Ты должен был носить его на голове, как африканец, - сказала Вангари. ‘Гораздо проще.
- ‘Теперь она говорит мне!
Они остановились, и все разговоры о политике прекратились, когда они посмотрели вниз с вершины Примроуз-Хилл и увидели вид на горизонт Лондона. Был виден купол собора Святого Павла и Биг-Бен.
Шафран открыла корзину и достала клетчатое одеяло для пикника, на котором разложила тарелки, ножи и вилки. Затем последовали четыре хрустальных бокала, а за ними бутылка шампанского, завернутая во влажную ткань, чтобы она не остыла. Герхард откупорил пробку, налил каждому по бокалу, и они выпили за успех Бенджамина и Вангари.
Затем Шафран заставила Бенджамина и Вангари изумленно распахнуть глаза, когда она открыла ряд жиронепроницаемых бумажных пакетов, в которых лежали ломтики копченого лосося и ростбифа, свежие помидоры, хрустящая буханка домашнего хлеба из муки грубого помола, полдюжины больших коричневых сваренных вкрутую яиц и пучок клубники.
- Откуда у тебя такая еда? - спросила Вангари. - Еда в Англии ужасная, а нормирование ... фу!
- У меня есть английские и шотландские кузены, которые живут на больших фермах. Я позвонила им пару дней назад и сказала, что мне нужны срочные припасы, и они отправили их ночными поездами.
- Как долго вы здесь пробудете? - спросила Вангари.
- Мы пробудем в Англии всего пару дней, - сказала Шафран, - а потом переедем в Германию.
- ‘У меня есть семейное дело, которым надо заняться, - сказал Герхард. - И боюсь, что, в отличие от этого восхитительного случая, это будет не пикник.
***
Крикет традиционно рассматривался как своеобразный английский вид спорта, в который играют джентльмены, одетые в белое, которые прерывают игру перерывами на обед и чай. Правила были непонятны, но соблюдались безукоризненно. Зрители молча наблюдали за происходящим, вежливо аплодируя хорошей игре даже той команды, против которой выступали. Но что было также английским, хотя и менее очевидным для случайного зрителя, так это то, что под своей цивилизованной оболочкой крикет был опасным, даже жестоким видом спорта. Котелок имел полное право целиться очень тяжелым мячом в голову бэтсмена или в более тонкие части его тела с особым намерением ударить по ним как можно больнее.
Такая битва происходила в Кенийском Белом нагорье в загородном клубе "Ванджохи", или "Ванджо", как его называли члены клуба, где проходил ежегодный матч между Первыми Одиннадцатью членами клуба и командой чиновников из Дома правительства, колониальной администрации в Найроби. Африканское солнце ярко освещало безукоризненно подстриженный газон крикетного поля клуба. Холмистые коричневые холмы тянулись к Абердарским горам на горизонте. Слуги-туземцы в униформе предлагали элегантно одетым зрителям послеобеденный чай или что-нибудь покрепче, если они предпочитали.
Тем временем в середине поля крупный сердитый мужчина по имени Билли Аткинсон шел к концу своего разбега, откидывая со лба выбившуюся прядь потных черных волос. Билли Аткинсон был секретным оружием Ванджо. Йоркширец по происхождению, он был самым быстрым котелком в Восточной Африке и самым подлым.
Человек, стоявший перед ним, выглядел так же превосходно, как пожилая старая дева, поднимающаяся на боксерский ринг, чтобы встретиться лицом к лицу с чемпионом мира в тяжелом весе. Рональд Стэннард был невысоким, тощим и узкоплечим. Его глаза смотрели из-под круглых очков Национального здравоохранения. Его редеющие рыжевато-светлые волосы скрывала старая, изъеденная молью кепка для крикета.
Леон и Гарриет Кортни стояли в тени веранды, обрамлявшей крикетный павильон с одной стороны площадки.
- Послушай, дорогой. Стэннард скоро получит свои пятьдесят, - сказала Гарриет. - Заметьт, на Аткинсона это не произвело особого впечатления.
Незадолго до этого, когда Стэннард вышел сражаться, Аткинсон подошел к нему огромной массой мускулов и угрозы и зарычал: - Я собираюсь сбить эту чертову глыбу.
Стэннард не ответил. Он привык иметь дело с хулиганами. С самого первого дня в школе грубые мальчишки использовали его в качестве живого боксера. В возрасте одиннадцати лет, вынужденный против своей воли принимать участие в уроках крикета, он обнаружил, к своему удивлению и удивлению всех остальных, что у него есть природный дар к игре - сочетание координации рук и глаз, равновесия и времени, которому нельзя научить. Этот талант привел его в школьную команду и заставил замолчать его преследователей. Теперь он нашел ей хорошее применение во взрослой жизни.
Как бы быстро Аткинсон ни метался, Стэннард разбил его вдребезги. Наименее спортивные зрители были разбужены от своих закусок и сплетен, чтобы обратить внимание на то, как этот маловероятный образец прогремел сорок восемь пробегов, два из которых не дотягивали до знакового счета в пятьдесят.
Леон был рад отвлечься. Он посещал Ванджо как можно реже. Это место хранило слишком много воспоминаний. Он все еще чувствовал гордость, наблюдая, как семилетняя Шафран участвует здесь в соревнованиях по конкуру, в которых она была самой молодой участницей и была на волосок от победы. Но точно так же он никогда не избавлялся от ужасной боли, наблюдая, как его первая жена Ева страдает от смертельного выкидыша. Он видел ее, лежащую в агонии на деревянном обеденном столе, ее конечности дергались в припадке, вызванном эклампсией, ее жизненная сила утекала прямо у него на глазах. Каждый раз, когда он возвращался в Ванджо, этот образ был более ярким, чем в прошлый.
Однако в клубе происходили события, которых нельзя было избежать, если хочешь оставаться частью кенийского общества, и это было одно из них. Все крупные землевладельцы региона прибыли посмотреть на этот матч вместе с женами и детьми. Многие из самых высокопоставленных людей из Дома правительства пришли посмотреть на свою команду. Председатель Загородного клуба Ванджохи, сэр Персиваль Поттер, устраивал после этого ужин-танцы. Бизнес будет вестись за виски, коньяком и джином с тоником. Будут распространяться последние политические сплетни. Возможность для Леона собрать информацию и высказать свое мнение была слишком хороша, чтобы ее упустить.
До сих пор речь шла о волнениях в общине кикуйю и растущем влиянии Мау-мау, особенно среди молодых людей племени. Большую часть дня Леон провел в раздумьях, гадая, попадут ли под их влияние его собственные работники-кикуйю. Рональду Стэннарду удалось заставить его думать о чем-то другом.
Леон наблюдал, как Аткинсон пару раз теребил газон, затем начал двигаться, набирая темп, пока не начал бежать, приближаясь к калитке.
- Я бы предпочел встретиться лицом к лицу с атакующим слоном, - пробормотал Леон, когда Аткинсон швырнул тяжелый красный шар в Стэннарда, находившегося в двадцати двух ярдах от него. Мяч летел со скоростью почти девяносто миль в час, когда ударился о землю. Он поднялся с обожженной солнцем, сильно раскатанной земли и, как ракета, устремился к центру лица Стэннарда.
Харриет ахнула и в ужасе поднесла руку к лицу, пораженная откровенной враждебностью Аткинсона.
Стэннард ударил по мячу, когда тот едва не врезался ему в переносицу. Резкий треск эхом прокатился по земле, словно выстрел, когда он швырнул его через изумрудно-зеленое поле, пока он не столкнулся с пограничным забором перед павильоном - четыре пробега.
Зрители разразились бурными аплодисментами. Те, кто сидел, вскочили на ноги, чтобы выразить свое восхищение, когда мальчик-кикуйю, меняя металлические цифры на табло, перевел счет Стэннарда с сорока восьми до пятидесяти двух.
Капитан "губернаторского XI" Артур Хендерсон был бэтсменом, не наносящим ударов. Под аплодисменты он подошел к калитке, чтобы перекинуться парой слов с героем своей команды.
- ‘Чертовски хорошо сыграно, мой мальчик, - сказал Хендерсон.
- ‘Благодарю вас, сэр, - почтительно ответил Стэннард, поскольку его шкипер был также самым старшим членом команды.
- Мы не хотим, чтобы местные парни выглядели глупо. Не очень хорошо для их морального духа и авторитета среди туземцев. Я был бы вам очень признателен, если бы вы не задерживались слишком долго у этой складки.
Стэннард понял, о чем говорит капитан. Ему приказали убираться. Он сделал еще три ядовитых выстрела, которые были его собственным, невысказанным способом сказать Аткинсону, что он о нем думает. Затем он бросил легкий улов следующему котелку, местному викарию, который был так поражен, что одна из его медленных, безобидных поставок могла обмануть могучего бэтсмена, что он чуть не выронил его.
Хендерсон одобрительно кивнул.
Когда Рональд Стэннард покинул поле, подняв биту в знак приветствия аплодисментам, он подумал о том, как будет гордиться его овдовевшая мать, когда прочтет его письмо с описанием матча. Вот он, гимназист, сын фабричного мастера и сортировщика на производственной линии, и его приветствуют с трибуны самые умные мужчины и женщины кенийского общества. Даже туземные слуги приветствовали его выступление вместе со своими хозяевами и хозяйками.
Это, подумал Стэннард, один из самых счастливых дней в его жизни. Самым счастливым было бы, если бы ему позволили выиграть столетие. Он не сомневался, что добьется своего.
- А, Кортни, - сказал сэр Персиваль Поттер, помахав ему рукой, первый и указательный пальцы которой сжимали сигарету, - подойди и поздоровайся с героем дня.
- ‘С удовольствием,’ сказал Леон.
Он огляделся, чтобы убедиться, что не покидает Гарриет, заметил, что она поглощена послеобеденной беседой с тремя другими женами, и подошел к председателю Ванджо.
Появился официант с подносом, уставленным напитками. Леон взял бренди с содовой и кивнул в знак благодарности, когда сэр Персиваль сказал: - "Стэннард, это Леон Кортни, человек, которого стоит знать".
- Очень рад с вами познакомиться, - сказал Стэннард, нервно моргая.
Его рукопожатие было мягким и влажным. Его смокинг был плохо сидящим и явно подержанным. Он держал что-то похожее на стакан апельсинового сока. Вряд ли он был тем же самым молодым человеком, что и бесстрашный бэтсмен, который был сенсацией дня.
Леон мало что знал, но Гарриет и ее друзья в этот момент размышляли, будет ли выступление Стэннарда в постели таким же спортивным и дерзким, как его отбивание, или таким же кротким и мягким, как его поведение вне поля. Однако это был чисто теоретический спор. Рональд Стэннард был девственником, который никогда не целовал женщину.
- ‘Поздравляю, - сказал Леон. - Великолепные подачи.
- ‘Большое спасибо, сэр, - сказал Стэннард.
- Как давно вы работаете в Доме правительства?
- ‘Около трех месяцев. Я пришел в Министерство по делам колоний год назад. Это моя первая заграничная командировка.
- ‘А что вы думаете о Кении?
Стэннард перевел взгляд с Леона на сэра Персиваля, пытаясь уравновесить свое желание дать Леону прямой ответ с осознанием того, что и он, и сэр Персиваль были очень влиятельными людьми, которых молодой младший чиновник не осмелился бы обидеть.
- По-моему, ситуация гораздо сложнее, чем я предполагал до приезда.
- Хорошо сыграно, - сказал Леон, одобрительно кивнув головой, так как видел, как тщательно Стэннард подошел к вопросу и как неуверенно молодой человек, должно быть, чувствует себя в подобном случае.
Леон родился, вырос и получил образование в Африке, и ему было наплевать на нюансы британской классовой системы. Но он слышал, что Рональд Стэннард говорил с местным акцентом, а не резким, аристократическим тоном других колониальных офицеров, которые играли в матче или присутствовали на нем. Их работа упала бы им на колени, как спелый плод. Стэннарду, должно быть, пришлось пробиваться наверх. Для многих членов белого кенийского общества, не в последнюю очередь для тех, кто скрывал свое скромное происхождение, это сделало бы Стэннарда объектом презрения. Для Леона Кортни это было достижение, достойное аплодисментов.
- Я как раз объяснял молодому Стэннарду, что некоторые члены моего клуба считают меня весьма либеральным,’ сказал сэр Персиваль. - Как вы знаете, я считаю, что цель белого человека в Африке - нравственная. Наш долг - подготовить туземцев к тому дню, когда они будут готовы управлять своими народами. Я сомневаюсь, что это произойдет при нашей жизни, но даже если мы не увидим плодов наших трудов, мы все равно должны посадить и взрастить семена, а?
- ‘Полностью согласен, сэр, - сказал Стэннард. - Для меня единственное оправдание империи - это благо, которое она может принести людям, менее удачливым, чем мы. Как вы думаете, мистер Кортни?
- Конечно, у нас есть такая обязанность. Но мы должны двигаться гораздо быстрее в направлении предоставления Кении независимости".
Стэннард удивился. - Как интересно. Почему вы так говорите?
- Отчасти из принципа. Я всегда больше верил в способности туземцев, чем большинство в этих краях.
- Вам следует знать, Стэннард, что взгляды Леона заставляют меня казаться весьма консервативными. Все остальные белые в этой комнате считают его опасным радикалом, - усмехнулся сэр Персиваль. - Он так чертовски богат, что никто не смеет сказать ему это в лицо.
- Некоторые из них говорили об этом громко ... и грубо, - сказал Леон. - Но я не так кровожаден, как они думают. Я считаю, что в наших собственных интересах дать больше контроля людям и сохранить их добрую волю. Это лучше, чем вырвать Кению из наших рук и потерять все.
Стэннард нахмурился. - Вы действительно думаете, что это возможно?
- ‘Проклятые животные Мау-Мау ... ’ пробормотал сэр Персиваль. - Это сборище дикарей. Обезьяны в человеческом обличье.
- ‘Ну, я, конечно, не одобряю того, что делают Мау-Мау, - сказал Леон, - хотя их жертвы пока, похоже, ограничиваются своими людьми.
- Помяните мое слово, в следующий раз они придут за нами.
- Вполне возможно, Перси, но если мы хотим перехитрить нашего врага, нам следует обратить внимание на то, что он говорит и чего хочет, и почему он вообще здесь.
- Я могу точно сказать, почему он здесь. Неблагодарность, жадность и пагубное влияние Больших агитаторов".
- ‘Вы думаете, что дело не только в этом, сэр? - спросил Стэннард у Леона, и вдруг Леон увидел в водянистых глазах молодого человека намек на храброго бэтсмена.
Ты думаешь, что это еще не все, не так ли, парень? - подумал он. Тогда я скажу тебе то, чего не скажут другие набитые рубашки.
– По – моему, у кикуйю есть искренние обиды, и причина, по которой некоторые из них прибегли к насилию - которое, повторяю, я сожалею, - заключается в том, что, когда они попытались сделать свое дело мирным путем, никто не обратил на это ни малейшего внимания.
- ‘О, правда, Леон, это уже чересчур! - запротестовал сэр Персиваль.
- А как бы вы себя чувствовали, если бы всю вашу землю захватили люди из другой страны?
- Ты сам отхватил большой кусок!
– Да, и именно поэтому я изо всех сил стараюсь уважать традиции и знания людей, живущих на ней.
- ‘Как вы это делаете? - спросил Стэннард.
- Кикуйю веками возделывали здесь землю. У них это получается лучше, чем у половины проклятых дураков, которые приехали в эту страну из Англии, не имея ни малейшего представления о местных условиях. Те же глупцы отказывались учиться у кикуйю. Вместо этого они запретили им продавать большую часть своего урожая на открытом рынке, предоставив белым фермерам фактическую монополию.
По-моему, это неправильно. Хуже того, это просто глупо. Мы должны использовать их знания на благо всех. Поэтому я позволяю своим фермерам работать на собственной земле, в моем поместье, наряду с работой, которую они делают для меня. Я покупаю у них урожай по справедливой цене. Я беру все это на рынок и, да, продаю дороже, чем заплатил, но не намного больше, и мои люди это знают. И еще кое-что...
Леон на мгновение замолчал. "О черт, я действительно оседлал свою любимую лошадку", - ругал он себя. Что за чертовщина, можно и прокатиться.
- Молодые мужчины кикуйю могут получить жену только тогда, когда у них есть собственная земля, чтобы содержать семью. Но на территориях, отведенных для кикуйю, земли недостаточно. Это означает, что молодые люди ничего не могут приобрести и поэтому не могут жениться. Неудивительно, что они впадают в отчаяние и злость. Я забочусь о том, чтобы мои молодые кикуйю получили землю, чтобы они могли создать свои собственные семьи. В результате я получаю гораздо более счастливых и продуктивных работников".
- ‘Как семья Кэдбери, - сказал Стэннард. - Они давали своим рабочим дома, игровые площадки, школы... Все их любили. Мой отец был мастером на фабрике в Борнвилле. Он думал, что Кэдбери - члены королевской семьи.
- Вы сказали, что ваш отец работал ... на фабрике? - спросил сэр Персиваль.
- Ну, я не претендую на королевскую власть, - сказал Леон, не обращая внимания на выражение лица председателя. - Но мне нравится думать, что мой народ доволен и не видит причин для мятежа.
- ‘И это хорошо для бизнеса, - сказал Стэннард.
- ‘Вот именно ... Скажите, Стэннард, вы были на войне?
- Нет, сэр, я был слишком молод. Меня призвали в марте 45-го, но к тому времени, как я закончил обучение, война в Европе уже закончилась. Поговаривали, что нас отправят на Дальний Восток, но американцы сбросили бомбу раньше, чем это произошло.
- Ну, многие молодые кикуйю служили в королевских африканских ружьях. В первые два года войны они участвовали в боевых действиях в Восточной Африке против мафии Муссолини. Затем их отправили в Бирму. Они видели какие-то жесткие действия против японцев, вели себя чертовски хорошо. По крайней мере, с этим ты согласен, Перси?
- Не могу отрицать, из них получились первоклассные солдаты.
- Совершенно верно. А когда война закончилась, у них была такая же реакция, как и у их белых товарищей. Они ушли сражаться за Империю, а теперь хотят получить что-то взамен. Вот почему так много британских солдат проголосовали за лейбористов на выборах 45-го года и выгнали бедного старого Уинстона из Десятого номера. Я бы никогда за целый месяц воскресений не сделал ничего подобного, должен добавить ...
- ‘Слава Богу,’ вздохнул сэр Перси.
- ...но я понял, к чему они клонят. И я тоже вижу точку зрения ветеранов Кикуйю. Они вытянули шеи, а когда вернулись, ничего не изменилось. Имейте в виду, что эти люди провели время в Индии во время войны. Они знают о Ганди и видели, как Индия обрела независимость. Неудивительно, что они думают: - “Я бы хотел немного этого”.
- Но индейцы цивилизованны,’ возразил сэр Рональд. - У них были города, письменность, математика и все такое задолго до того, как мы туда попали. Они были гораздо более готовы к независимости, чем африканцы.
- ‘Африканец не согласен, - сказал Леон. - Может, он и ошибается, но ему нужен шанс это выяснить. Вот почему это вопрос личного интереса. Я бизнесмен и не хочу терять свой бизнес. Поэтому я говорю: давайте заключим сделку – они получат больше права голоса в управлении страной, мы сохраним большую часть нашей земли. Поверь мне, если мы не заключим эту сделку, то рискуем потерять все.
- ‘Нет, это не так, - настаивал сэр Перси. - В том-то и дело. У них нет ни средств, ни силы, чтобы победить нас.
‘Ганди победил нас.
Прежде чем сэр Персиваль успел продолжить спор, метрдотель клуба, статный лысый кикуйю в резко отглаженном темно-сером костюме, подошел к трем мужчинам, подождал, пока сэр Персиваль не признал его присутствия, а затем прошептал несколько слов на ухо своему боссу.
Сэр Персиваль нахмурился, слушая, затем пробормотал: - Вы совершенно уверены в этом?
Метрдотель кивнул.
- Тогда, я думаю, нам следует немедленно заняться этим делом. Приготовьте все, и мы будем у вас через несколько минут.
Метрдотель кивнул и ушел.
- ‘И что же это было? - спросил Леон.
- Одного из мальчиков поймали, когда он пытался украсть еду из кухни. Нахальный маленький засранец рылся в грязных тарелках и выковыривал кусочки несъеденного мяса.
Стэннард выглядел ошеломленным. - Но ...
Сэр Персиваль похлопал его по плечу. - Извини, мой мальчик, я должен бежать. Если хочешь понаблюдать за происходящим, Леон, мы будем во дворе за кухней. Я собираюсь собрать несколько других парней. Но лучше быть осторожным. Не хочу беспокоить мемсахибов.
Председатель Ванджо исчез в толпе гостей. Стэннард наблюдал, как он бочком подошел к другой группе гостей-мужчин для краткого заговорщического разговора, а затем увидел возбуждение на их лицах, когда сэр Персиваль ушел.
- ‘Что происходит? - спросил Стэннард у Леона.
- И давно ты здесь? - ответил Леон.
- ‘Почти три месяца.
- Хм ... Пора тебе увидеть настоящую Кению. Следуй за мной.
Стэннард стоял с Леоном Кортни и еще примерно двадцатью гостями вечеринки, выстроившимися на одной стороне двора, где фургоны доставки выгружали продукты и другие товары для кухни, столовой и бара загородного клуба Ванджохи. Фонари, установленные на стенах, и фары машин, выстроившихся вдоль открытого конца двора, освещали сцену. Джентльмены-члены клуба курили сигары, баюкали только что налитые напитки и болтали между собой. Их лица были раскрасневшимися, потными, как у белых людей, одетых в строгие одежды в жарком климате, которые много ели и пили. Разговор был добродушный, даже шутливый, как у зрителей, ожидающих начала матча по регби.
По другую сторону стены, лицом к Стэннарду и остальным, собралось такое же количество сотрудников Ванджо. Они были в основном чернокожими, с рассеянными индийцами, все в своей разнообразной униформе - повара и их помощники, официанты и официантки, бармены и судомойки. Индийцы разговаривали друг с другом, но африканцы молча смотрели на них с угрюмыми, лишенными всякого оживления лицами. Они ждали и наблюдали, пока их хозяева устраивали свое маленькое представление.
Деревянный обеденный стул, похожий на тот, на котором Стэннард сидел за обедом, стоял в центре двора, спинкой к кухне. Метрдотель стоял рядом с молодым человеком, почти мальчиком, одетым в синие брюки и белый верх младшего повара. Это, как понял Стэннард, и был предполагаемый похититель еды.
Стэннард обнаружил, что не может отвести глаз от мальчика. Его лицо казалось таким же пустым, как и все остальные, но чем дольше Стэннард смотрел, тем больше он замечал признаки страха мальчика - расширенные глаза, прикушенная губа, то, как его кадык подпрыгивал, когда он глотал.
Стэннард почувствовал, как его желудок тревожно сжался.
- Что с ним будет? - спросил он Леона.
- Подожди, смотри ... и держи свои мысли при себе.
- Но ...
Леон Кортни был на сорок лет старше Рональда Стэннарда, но он был выше, шире в плечах и обладал тем авторитетом, который человек приобретает после долгой жизни руководства. Он строго посмотрел на Стэннарда.
- Ни слова, слышишь? Для твоего же блага.
- ‘Да, сэр.
Послышались негромкие аплодисменты, ннапомнив Стэннарду звук, который приветствовал его, когда он шел к линии на поле в тот день. Сэр Персиваль вышел из кухни и зашагал через двор, держа в руках хлыст.
- О Боже ... - выдохнул Стэннард и замолчал, почувствовав неодобрение Леона.
Сэр Персиваль взглянул на метрдотеля и сказал: «Если бы вы были так обры...
‘Да, сэр, - ответил метрдотель.
Он приказал мальчику снять рубашку и расстегнуть ремень. Стэннард заметил, что форменные брюки слишком велики для тощей талии мальчика, и теперь ему пришлось придерживать их одной рукой.
Метрдотель подвинул мальчика так, чтобы тот стоял спиной к сэру Персивалю.
- ‘Руки сюда, - сказал метрдотель, постукивая по спинке обеденного стула.
Мальчик вцепился в стул. Его брюки упали. Белые люди зааплодировали.
- Так это неправда насчет их петухов! - прокричал один. ‘У вороватого ублюдка есть лакомый кусочек!
Стэннард знал, каково это, когда над тобой смеются, когда ты беспомощен и унижен. Ему было стыдно принадлежать к той же расе, что и эти крикливые крикуны, и он не мог вынести того, что должно было произойти. Внезапно он почувствовал железную хватку на своем бицепсе.
- ‘Не выставляй себя напоказ, - прошипел ему Леон. - Встань прямо. Глаза вперед.
Стэннард заставил себя повиноваться. Он увидел, как руки мальчика стиснули деревянную спинку стула. Он видел, как его голова склонилась от стыда, а колени дрожали от страха. Он услышал, как сэр Персиваль объявил: "Наказание за кражу, согласно правилам клуба, - пятнадцать ударов кнутом".
- Слушайте! Слушайте! - сказал один из мужчин в смокингах.
Сэр Персиваль поднял правую руку и отвел ее назад, держа хлыст по диагонали за спиной. Он взглянул на ягодицы обвиняемого мальчика, затем взмахнул рукой и опустил толстый хлыст, чтобы нанести жестокий удар, который заставил его жертву поморщиться от боли, когда на верхней части его бедер начал образовываться рубец.
Метрдотель рывком поднял вора и вернул его на место для второго удара.
Один за другим удары сыпались на обнаженное тело мальчика, пересекая его бедра, ягодицы и спину в узоре вздутой кожи, синяков и случайных отблесков крови там, где несколько ударов попали в одно и то же место.
Мальчик вскрикнул на третьем ударе, когда боль стала больше, чем он мог вынести в тишине. К шестому он начал плакать. Сэр Персиваль тем временем побагровел, его грудь тяжело вздымалась от напряжения, так как ему было далеко за шестьдесят, он был тучен и немощен.
Когда председатель остановился, чтобы вытереть лицо, черные слуги бесстрастно наблюдали за происходящим. Стэннард почувствовал их молчаливую ярость от жестокости и несправедливости, свидетелями которых они стали.
Мальчика обвинили в краже еды, которую выбросили мужчины и женщины, для которых ее готовили. Было очевидно, что парню нужна приличная еда, и Стэннард готов был поспорить, что у него есть родители и братья, которые одинаково недоедают. Какой вред он мог причинить?
Чем дольше это продолжалось, тем сильнее становилась физическая тошнота Стэннарда. Унижение мальчика беспокоило его больше всего. Физические раны заживут, но душевные будут гноиться годами. Стэннард понимал, почему Кортни был убежден, что необходимо договориться с коренными жителями Кении. Сдерживаемая ярость, исходившая от зевак, была почти осязаема, но белые, подстрекающие сэра Персиваля, казалось, не обращали внимания на неприятности, которые они накапливали для себя.
К десятому удару сэр Персиваль, казалось, начал сопротивляться.
- ‘Послушайте, - сказал кто-то, - бедняге Перси грозит сердечный приступ. Кто-нибудь еще хочет попробовать?
- ‘Я сделаю это,’ ответил другой.
- Молодец, Квентин! - раздался крик, когда из толпы вышел человек и направился к сэру Персивалю.
Он был достаточно стар, чтобы быть отцом Стэннарда, и значительно толще человека, у которого он брал на себя обязанности, – действительно, он был тучен. Он нес свой вес как оружие, которым можно запугать любого, кто меньше или слабее его.
Что-то заставило Стэннарда взглянуть на Леона Кортни. Он не сводил глаз с Квентина, и на его лице было выражение отвращения, которое, казалось, не соответствовало самоуверенной, щедрой натуре, которую Кортни продемонстрировала ранее.
- ‘Давай я тебе помогу, старина, - сказал Квентин.
- Премного благодарен, - прохрипел сэр Персиваль, отдавая хлыст.
Квентин пару раз легонько шлепнул его по ладони, потом подошел к мальчику и что-то ему сказал. Слова были слишком тихими, чтобы кто-то мог их услышать, но Стэннард видел, как глаза мальчика расширились. Что бы там ни сказал Квентин, он испугался.
И не без оснований. Последние пять ударов были нанесены с жестокой яростью. От каждого из них потекла кровь; избитый мальчик взвыл, и на лице Квентина появилось выражение дикого удовлетворения.
Когда все закончилось, мальчик отпустил стул и рухнул на землю. Квентин постоял над ним мгновение, как охотник над своей мертвой добычей, затем подошел к другим сотрудникам клуба и прошел мимо них, хлопая кнутом по ладони.
Послание было ясным. Квентин сделал бы то же самое с любым черным кенийцем, нарушившим правила. Стэннарда охватило отвращение к этому гнусному садисту и мнимым джентльменам, которые подбадривали его. Он почувствовал, как у него скрутило живот, в горле застрял комок, он согнулся и почувствовал сильную тошноту.
Билли Аткинсон увидел, как Стэннард согнулся пополам, выблевывая кишки на асфальт.
- ‘Да, как я и сказал, мягко, - прокукарекал он.
Его товарищи по команде, которые провели весь день, бегая по полю за мячами, которые Стэннард отбивал во все углы, были в восторге от того, что их спортивный мучитель был унижен.
Стэннард вышел на лужайку перед клубом подышать свежим воздухом. Он все еще был там, пытаясь смыть грязь с одежды и обуви, когда почувствовал, как кто-то похлопал его по плечу. Он обернулся и увидел своего капитана, Артура Хендерсона, который сказал: - Пару слов, молодой человек.
Стэннард последовал за ним в сторону тропинки.
- Это было чертовски жалкое зрелище - выставлять себя напоказ. Я так понимаю, вы слишком много выпили.
‘Нет, сэр, я бы никогда этого не сделал, - ответил Стэннард. - Я трезвенник.
Хендерсон выглядел потрясенным. - ‘Боже мой!’ выдохнул он. - Так что же это было, прикосновение к дики животику?
- Нет, сэр, это было ... - Стэннард однажды подавил свои чувства, когда Леон был рядом, чтобы удержать его. Но на этот раз он не мог остановиться. - Я просто не мог этого вынести, сэр.
- ‘Вынести что?
- Видеть, как бьют туземного рабочего, сэр. Это было ... совершенно непростительно.
Глаза Хендерсона сузились. - ‘Что вы хотите этим сказать?
- Ну, сэр, если Британия и выступает за что-то, так это за верховенство закона. Конечно, именно это мы и должны распространять по всей Империи. Видеть, как бьют туземца, не имея ни малейшего шанса доказать свою правоту ... Это было варварство, сэр, и ... ну ... меня тошнило от того, что британцы ведут себя подобным образом, а никто и пальцем не пошевелит.
- ‘Никогда в жизни не слышал ничего более жалкого, - сказал Хендерсон. - Позвольте мне объяснить вам, почему мы здесь. Забудьте всю эту чепуху о бремени белых людей, о том, что они дают низшим расам преимущества нашей цивилизации. Единственное, что имеет значение, - это сохранение Кении в составе Империи. Мы потеряли Индию. Мы теряем Малайю. Это вопрос времени, когда западноафриканские колонии и Карибские острова тоже исчезнут. Но Кения - единственная драгоценность, оставшаяся в императорской короне, и мы не выпустим ее из рук, слышите?
- ‘Да, сэр.
- Что же касается сегодняшней демонстрации варварской дисциплины, то, скорее всего, так оно и было. Но неужели вы думаете, что любой африканец стал бы лучше обращаться с вором? Кикуйю били своих негодяев дубинкой под названием кибоко. Поверьте мне, молодой человек, этот мальчишка думал, что легко отделался всего лишь несколькими ударами хлыста.
- Да, но ...
- Но ничего. Я провел пять лет в Сомалиленде. Там верят в мусульманское право. Этого мальчишку не выпороли бы, а отрубили бы ему окровавленную руку. - Хендерсон помолчал. - Послушайте, Стэннард, если бы я не видел, как вы играете в крикет, я бы заклеймил вас как трусливое кровожадное сердце и отправил обратно в Англию на следующем пароходе из Момбасы. Но никто не может противостоять быстрому боулингу так, как вы, без некоторой твердости характера, поэтому я скажу вам это прямо.
- Эти парни, которых вы видели, кричали, что их головы оторвут, потому что молодого негра выпороли, напуганы до полусмерти. Они знают, что туземцы превосходят их самих, их жен и детей в сто раз. Они живут в страхе перед тем днем, когда массы восстанут против них. Единственный способ сохранить контроль над этим местом - заставить черных бояться нас больше, чем мы их. В тот момент, когда они учуют слабость или потерю убежденности белого населения, игра окончена.
- Тогда, конечно, было бы разумно прийти к какому-нибудь мирному соглашению, сэр.
- А как вы думаете, что подумают кенийские националисты, если узнают, что мы хотим вести переговоры? Они сразу поймут, что это признак слабости, доказательство того, что мы потеряли веру в нашу способность держаться. Мы должны продолжать втирать их носы в грязь. Мы не можем остановиться ни на секунду. Поверьте мне, Стэннард, либо они, либо мы.
Квентин Де Ланси произвел большое впечатление на джентльменов из загородного клуба Ванджохи, войдя в дом и устроив непослушному слуге заслуженную взбучку. Он стоял, прислонившись к стойке бара, принимая бесплатные напитки, в то время как давал своим поклонникам преимущества своей мудрости.
- Я живу здесь тридцать лет, плюс-минус, и мои взгляды остаются такими же, какими были всегда. Черный человек - не что иное, как паразит. О, я знаю, что есть люди, которые любят наряжаться в модные костюмы и играть в цивилизованность, но попомните мои слова, они дикари под кожей.
- И они размножаются, как кролики, особенно чертовы кукесы», - сказал другой человек Ванджо, используя термин, которым колонисты называли кикуйю. Если мы не будем осторожны, нас скоро затопит.
- ‘Ну, ты же знаешь, что они говорят, - сказал Де Ланси. - Единственный хороший Кукес - это мертвый Кукес. Они бесполезны как рабочие. Лентяи, никогда не делают того, что им говорят, вечно жалуются.
- Что вы думаете об этом деле с Мау-Мау? Я уверен, вы слышали эти истории. Пора кому-нибудь в Доме правительства положить этому конец.
- Есть только один способ положить этому конец,’ ответил Де Ланси. - Что бы вы ни говорили о старом Адольфе, но у него было правильное представление о том, как иметь дело с людьми, представляющими угрозу для расы. Мы должны разобраться с Кукесами раз и навсегда.
- Единственный хороший Кукес и так далее.
- Правильно. И мы не сможем спокойно спать в наших постелях, пока все Кукесы не станут хорошими Кукесами. Мне нужно еще что-то сказать? ’
- Нет, де Ланси. Я думаю, мы все очень ясно понимаем это.
Около дюжины мужчин столпились вокруг бара. Каждый из них понял, что он имел в виду. И никто не возражал.
***
Замок Меербах был построен промышленным императором, чтобы соответствовать загородному дому короля.
В начале 1850-х годов Максимилиан II Баварский пригласил магната паровых двигателей Густава фон Меербаха остановиться в королевской резиденции замка Хоэншвангау. Густав был впечатлен этой крепостью на вершине холма, которая выглядела средневековой, но была недавно построена, со всеми удобствами, которые могла предложить середина девятнадцатого века. Он купил участок земли вдоль холмов, которые поднимались от берегов Бодензее, длинного узкого озера, отделявшего Баварию от Швейцарии. Найдя место с самым живописным видом, он заказал себе собственную резиденцию.
Джентльмен мог бы позаботиться о том, чтобы его замок был меньше и менее показным в своем убранстве, чем гордость и радость его хозяина. Но, как и некоторые из его потомков, Густав не был джентльменом. Он воздвиг себе памятник, который соответствовал его характеру. Это было бесспорно впечатляюще, даже великолепно. И все же он был монументальным, почти издевательским в своей суровости.
Герхард и Шафран остановились в замке Меербах, пока он занимался своими семейными делами. Первым пунктом повестки дня было семейное собрание, проходившее за столом в библиотеке. Вдоль двух длинных стен прямоугольной комнаты тянулись черные дубовые книжные полки, заполненные книгами в кожаных переплетах, не открывавшимися десятилетиями. Из окон в дальнем конце открывался вид на лесистые склоны холмов и озеро, а над четвертой стеной возвышался массивный каменный камин, окруженный чучелами охотничьих трофеев, выставками оружия и доспехов и портретами суровых, сердитых предков фон Меербаха, которые были типичными украшениями всего замка.
Оглядывая стол, Шафран почти не обращала внимания на эти воспоминания о прошлом. Ее больше интересовали окружающие мужчины и женщины. Справа от Шафран сидела мать Герхарда Алата. Над ней издевались и оскорбляли и ее муж Отто, и ее старший сын Конрад, но она сохранила достоинство. Ей было за восемьдесят, и страдания, которые она перенесла, были видны по морщинам, прорезавшим ее изящное, тонкокостное лицо. И все же она каким-то образом сохраняла спокойствие, словно после стольких лет штормовой погоды наконец-то нашла безопасную гавань и спокойные воды.
То же самое нельзя было сказать о женщине, сидевшей напротив Алаты. Труди фон Меербах, первая жена старшего брата Герхарда Конрада, излучала горечь и гнев. Это делало ее трудной женщиной, но Шафран могла понять, почему Труди была эмоционально травмирована. Не прошло и десяти лет с тех пор, как Конрад сказал ей, что разводится с ней на своих условиях и что если она будет сопротивляться, то, по его словам, "проведет несколько оставшихся дней своей жизни в лагере для рабов".
Взгляд Шафран остановился на высоком, элегантном, безукоризненно одетом мужчине, сидевшем напротив нее, чьи серебристые волосы только подчеркивали его красивое достоинство. Он улыбнулся ей, и она уже собиралась заговорить с ним, когда Герхард, сидевший во главе стола, поднялся.
‘Добрый вечер, - сказал он. - Как вы знаете, в течение некоторого времени я не мог участвовать в управлении моторным заводом "Меербах". Вот почему три года назад, еще до того, как возникла Федеративная Республика Германия, я попросил Исидора Соломонса стать нашим главным исполнительным директором. Для меня это было простое решение. Я полностью доверял Исидору и знал, что он прекрасно разбирается в нашем семейном портфеле. Но для него ситуация была не так проста. В прошлом наша семья обращалась с ним отвратительно, поэтому у него были все основания отказаться от моего приглашения. Но он этого не сделал, и я глубоко благодарен ему за это. А теперь позвольте мне передать слово человеку, которого я с гордостью называю своим другом, – Исидору.
- Благодарю вас, герр Меербах, - сказал Исидор с должной официальностью человека, обращающегося к своему боссу. Он кивнул головой Алате. - ‘Графиня ...
- Доброе утро, Исидор, - ответила она с ласковой улыбкой, потому что знала его с детства.
Как и его отец до него, Исидор был семейным адвокатом фон Меербахов. До этого он отличился в Первой мировой войне и был награжден "Голубым Максом" - высшей наградой Германии за храбрость. Алата испытывала отвращение к тому, как ее старший сын обращался с таким верным слугой их семьи и страны.
Для Шафран "Макс" было также кодовым именем, под которым она знала Исидора, когда они впервые встретились в довоенной Швейцарии, всего через двадцать четыре часа после ее встречи с Герхардом. Рассказ Исидора о том, как Герхард помог семье Соломонсов бежать из Германии вопреки воле брата, убедил Шафран в том, что она нашла подходящего мужчину.
- Итак, - сказал Исидор, - меня попросили рассмотреть текущее состояние моторного завода "Меербах", оценить его будущие перспективы и дать совет относительно наилучшего курса на будущее. Но, как бы это ни было печально, я должен начать с человека, которого здесь нет, – графа Конрада фон Меербаха. Никто не знает, где он сейчас и жив ли вообще. То же самое можно сказать и о его второй жене, Франческе, которая также известна под прозвищем Чесси.
- Да, когда мы были лучшими подругами в школе ... Чесси и Саффи, - грустно сказала Шафран, обращаясь больше к себе, чем к остальным.
Исидор взглянул на нее и продолжил: - Оба исчезли. Граф остается разыскиваемым человеком, изгоем, которого союзные державы и государство Израиль считают военным преступником. Исидор на мгновение замолчал и оглядел сидящих за столом. - Прошу прощения, если мое описание покажется вам слишком резким.
- Напротив, это не более чем правда, - сказал Герхард. - Пожалуйста, продолжайте.
- Очень хорошо. Мне удалось установить, что резервы иностранной валюты компании были сняты с ее банковских счетов за две недели до окончания войны в Европе. Примерно в то же время из рам были вырезаны и вывезены многие наиболее важные произведения из коллекции замка Меербах, и с тех пор их никто не видел. Не исключено, что деньги компании забрали другие члены правления Моторного завода. Союзные войска могли украсть произведения искусства. Но самое вероятное объяснение - граф и графиня бежали из страны, прихватив с собой деньги и полотна.
- ‘Значит, он вор, как и все остальное, - прошипела Труди.
- Ну, картины были личной собственностью графа, так что его нельзя было обвинить в краже. Но контрабанда их из Германии в другую страну была бы серьезным преступлением. Что касается средств компании, то граф, конечно, был крупнейшим акционером "Меербах Мотор Уоркс", но это не давало ему права присваивать деньги компании. Это было преступное деяние, и потеря важнейших финансовых резервов оказала разрушительное воздействие на способность компании восстанавливаться в последние несколько лет.
- Не менее значительным было и то пятно, которое военная деятельность графа оставила на имени и репутации моторного завода "Меербах" ...
Исидор помолчал. Шафран смотрела на него, слегка приподняв руку над столом, желая задать вопрос.
- ‘Но, Макс, это же относится почти ко всем крупным немецким компаниям,’ сказала она. - Простите меня, я не хочу быть бесчувственной, но все они были так или иначе вовлечены в нацистскую войну или в Окончательное решение.
- Да, но наша компания носит имя генерала СС. И как сказал мне представитель одной американской корпорации ... " Встреча велась на немецком, но теперь Исидор перешел на английский. - Мне очень жаль, Иззи, но это, конечно, плохо для бренда.
- ‘Американец был прав,’ сказал Герхард. - Вот почему я вычеркнул " фон” из своего имени. Я не хотел быть связанным с Конрадом.
- Я всегда считала, что “фон” - это нелепое, аристократическое притворство, - заметила Алата, чья собственная семья могла проследить свою аристократическую родословную и титул вплоть до двенадцатого века. - Меербахи добавили его, чтобы звучать умнее, чем они были на самом деле.
Шафран не могла не улыбнуться, зная, как сильно Алата, должно быть, наслаждалась возможностью пронзить напыщенность мужчин, которые причинили ей столько горя. Но, вернув свое внимание к текущему вопросу, она спросила Исидора: - Вы предлагаете, чтобы компания сменила название?
- ‘Мои предложения идут дальше,’ ответил он. - Я предлагаю, чтобы она вообще больше не принадлежала семье Меербах.
Исидор Соломон внимательно вгляделся в лица остальных шести человек в комнате. Насколько он мог судить, только Труди фон Меербах казалась расстроенной его предложением. Но она всегда выглядела разъяренной, поэтому он решил не обращать на нее внимания и продолжать.
- "Положение в Германии сейчас более благоприятное, чем когда-либо за последние сорок лет. Экономика процветает, создавая спрос на нашу продукцию, и мы также развиваем экспортные рынки. Нет никаких сомнений в том, что моторный завод Mеербах может процветать в будущем так же, как и в прошлом. Но со дня основания этой компанией руководил член семьи. Так что теперь я должен спросить – кто-нибудь здесь хочет взять на себя такую ответственность?
Исидора встретила тишина. ‘Герхард, - спросил он, - могу я поговорить с вами и вашей семьей как друг?
- ‘Ну конечно.
- Тогда очень хорошо. Я полагаю, что действия последних двух графов оставили вам всем проклятое наследство. Ты не сможешь жить счастливой, полноценной жизнью, пока тебя тяготит эта проклятая компания – и этот проклятый замок, если уж на то пошло.
Герхард стукнул ладонью по столу в знак сердечного согласия.
- Я всегда его ненавидел.
- ‘Не могу не согласиться,’ сказала Алата. - Так душераздирающе! Она взглянула на сына. - Помнишь, дорогой, как твой отец выгнал нас, и мы переехали жить в мою прелестную виллу в Грюнвальде? Такое улучшение!
- ‘Тогда, может быть, вы не станете возражать против моего совета, - продолжал Исидор. - Ко мне обращался ряд лиц, заинтересованных в приобретении различных семейных владений, включая автозавод, землю вокруг завода, замок и поместье. Я уверен, что мы сможем добиться хороших цен. Возможно, вы захотите получить часть оплаты за Моторный завод в виде акций компании-покупателя. Таким образом, вы можете извлечь выгоду из будущего роста. Я бы также посоветовал вам оставить небольшой участок земли в замковом поместье – несколько сотен метров берега озера и немного леса, возможно, – для вашего личного пользования.
- Как ты думаешь, сколько принесут продажи? - спросил Герхард.
- Я не могу назвать вам точную цифру, но если мы сможем заставить покупателей торговаться друг против друга, я надеюсь получить в общей сложности более десяти миллионов марок.
- Отто хвастался, что стоит больше ста миллионов,’ сухо заметила Алата. ‘И это было сорок лет назад.
- Ха! - воскликнул Герхард. - Я помню, как мы с тобой, мама, сидели на заседании совета директоров в 34 или 35 году, когда бухгалтер компании сказал, что мы богаты, как Ротшильды и Рокфеллеры.
- Но сейчас этого не хочется, дорогая. Это было бы слишком ... нелепо.
- ‘Согласен,’ сказал Герхард. - Меня так и подмывает сказать, что все вырученные деньги мы должны отдать на благотворительность. Но я оставляю это решение каждому в отдельности.
- ‘Есть одна проблема ... ’ сказал Исидор. - До тех пор, пока Конрад фон Меербах не будет официально объявлен мертвым, он сохраняет за собой контрольный пакет акций компании, а это означает, что основная часть выручки от любой продажи переходит к нему.
- Это возмутительно! - воскликнула Труди, и Шафран согласилась.
- Должен же быть какой-то способ обойти это, Иззи, - сказал Герхард.
- Конечно, мы не можем заплатить ему, так как не знаем, где он находится, а его банковские счета были заморожены по приказу Министерства финансов США. И у вас у всех есть претензии к Конраду за растрату активов, в которых вы были заинтересованы, так что вы можете потребовать его деньги в качестве компенсации за ваши потери. Но я думаю, что самым справедливым решением будет передать деньги Конрада в доверительное управление его детям до тех пор, пока не будет доказано, что он мертв или все еще жив.
- ‘Тогда, возможно, мама, Труди и я должны проголосовать, поскольку мы - остальные присутствующие акционеры, - сказал Герхард. - Предложение простое - согласны ли мы, чтобы Исидор продал Моторный завод Меербаха и замок Меербах? Все за, поднимите руки.
Голосование было единогласным.
- В таком случае давайте прервемся на ленч.
- ‘Прежде чем мы это сделаем, - сказал Исидор, - нам нужно обсудить еще один вопрос, не так ли, графиня?
- ‘О да, я почти забыла, - сказала Алата. - Извините, я на минутку ... - Она встала из-за стола, подошла к двери, открыла ее и сказала: - Вы можете войти, джентльмены.
Она вернулась, ведя за собой четверых мужчин, у которых был жесткий, суровый вид людей, которые много лет занимались тяжелым физическим трудом и за это время не поскупились ни на табак, ни на алкоголь. Они были одеты в костюмы, ткань которых, с самого начала никогда не отличавшаяся высоким качеством, блестела в местах износа. Но костюмы были вычищены и выглажены, а обувь под ними сияла так же ярко, как сапоги гвардейца.
Когда они подошли к столу и встали, нервно переминаясь с ноги на ногу, Алата спросила - Не желаете ли вы оказать почести, герр Шинкель?
- ‘Благодарю вас, графиня, - сказал самый крупный из четверых, крепкий, почти угрожающий, державший в руках полированную деревянную шкатулку, настолько пропитанную маслом, что никакая чистка не могла полностью удалить пятно. Он подошел к Герхарду, который поднялся со стула, чтобы поприветствовать его.
Они пожали друг другу руки, а потом Шинкель сказал: - Мы с ребятами служили в люфтваффе. Не такие пилоты, как вы, конечно. Мы были механиками.
- ‘Вы должны гордиться этим, - сказал Герхард. - Мы никогда не смогли бы покинуть землю, не говоря уже о том, чтобы благополучно вернуться домой, если бы не ваша работа.
- ‘Благодарю вас, сэр. Лицо Шинкеля смягчилось от появившейся на нем улыбки. - Весьма признателен.
- И совершенно искренне, уверяю вас. Итак, чем я могу вам помочь?
- Ну, мы с ребятами все вами гордились. Иметь такого знаменитого туза, как вы, члена семьи, на которую мы работали всю жизнь ...
- ‘И наши отцы до нас, - сказал другой.
- Ну, для нас это много значило.
Лицо Герхарда вытянулось. Слышать, как его обвиняют в измене, пусть и несправедливо, должно быть, было почти так же стыдно для этих людей, как и для него.
- Простите, если вам когда-нибудь казалось, что я вас подвел. Я обещаю вам, что ...
- О нет, сэр, мы никогда этого не чувствовали, ни на секунду. Видите ли, мы все были социалистами, настоящими, не такими, как Адольф, национал-социалистами, моя задница ... - Шинкель вдруг понял, что позволил себе увлечься. Покраснев, как девица, он сглотнул и сказал: - Простите, графиня, дамы.
- ‘Все в порядке, герр Шинкель, - сказала Алата. - Любой человек, который хорошо отзывается о моем сыне, не может сделать ничего плохого в моих глазах.
Все мужчины рассмеялись. ‘Перестань ругаться и расскажи ему, что мы сделали, - сказал другой.
- Да, когда мы узнали, что вы возвращаетесь домой после стольких лет, мы кое-что для вас приготовили. В знак нашей признательности, например.
Шинкель протянул ему коробку.
- Спасибо, - сказал Герхард, открывая ее.
Внутри шкатулка была обита роскошным черным бархатом, который оттенял сверкающую металлическую фляжку внутри. Герхард достал из ящика фляжку. Он состоял из двух частей: основной корпус был матовым, и, присмотревшись повнимательнее, Герхард увидел, что это матовая сталь, но обработанная до совершенства, как любой драгоценный металл в ювелирном магазине. Второй блестящий кусок металла, который, как подумал Герхард, должен был быть хромирован, был сверху как крышка, с завинчивающейся крышкой посередине, чтобы впускать и выпускать воду.
Хотя фляжка была маленькой и достаточно тонкой, чтобы поместиться в кармане пиджака, она оказалась на удивление тяжелой в его руке. Он сказал об этом Шинкелю, и тот кивнул.
- Это потому, что она сделана из цельной стали, как один из наших блоков двигателя. Мы подумали, что это будет уместно. - Он помолчал и добавил, кивнув в сторону фляжки: - Мы тоже кое-что для вас написали.
Он перевернул фляжку, и там было три слова: Immer in Einsatz.
Герхард улыбнулся и показал его Шафран.
- “Всегда в действии”, - сказал он по-английски. - Это девиз люфтваффе.
- Ну что ж, дорогой мой муж, можешь больше не вмешиваться, - ответила она по-немецки, чтобы мужчины поняли. - Я слишком много работала, чтобы оставить тебя в живых, чтобы позволить тебе попасть в беду сейчас.
Когда Герхард печально пожал плечами, все мужчины рассмеялись. Затем он еще раз поблагодарил и, как и подобает хорошему офицеру, взял на себя труд поговорить с каждым из солдат, расспрашивая их о семьях, спрашивая, не может ли он что-нибудь сделать в ответ, и тщательно записывая в уме их ответы. Шафран тоже присоединилась к разговору, убедившись, что они знают, что, хотя она и англичанка, она тронута их преданностью своему мужчине.
Атала проводила мужчин из комнаты, заверив их, что повар приготовил сытный обед и что они не должны скупиться на пиво.
- Я знаю из достоверных источников, что если ты пропустишь работу сегодня днем, босс не будет возражать.
Герхард тем временем отправился поговорить с Исидором.
- Надеюсь, вам было не слишком тяжело слушать все эти разговоры люфтваффе?
- Мой дорогой мальчик, если бы мне было тяжело, я бы не впустила их в комнату. Нет, я просто размышляла над иронией судьбы, что вы и я, безусловно, самые награжденные воины, которых когда-либо видел этот дом, также разделяем то, что нацисты хотели убить нас.
- ‘Совершенно верно, - сказал Герхард, - но послушайте. Это были хорошие люди, и таких, как они, тысячи. Поэтому, что бы мы ни делали с этой компанией и кому бы мы ее ни продали, никто из наших людей не должен остаться без работы. Ты меня слышишь? Ни одного.
Час спустя семья пила кофе в маленькой гостиной, когда Шафран подошла к Герхарду и Исидору, которые болтали о предстоящей Олимпиаде в Хельсинки.
- ‘Простите, что вломилась, - сказала она. - Но мне кажется, что есть один важный вопрос, вытекающий из сегодняшней утренней встречи, который нам действительно необходимо обсудить.
- Продолжайте ... - сказал Исидор с видом человека, который знает, что будет дальше.
- Это Конрад. Он как призрак нависает над всем. Мы не знаем, жив он или мертв. Если он жив, мы не знаем, где он, или что он делает, или даже что он украл у всех остальных. Мы должны это выяснить.
- ‘Может быть, - сказал Герхард. - Но ты действительно хочешь отправиться на его поиски? Он пристально посмотрел в глаза Шафран. - Вы никогда не встречались с Конрадом, но если бы познакомились, то сразу бы поняли, что этим человеком движет ненависть, как другими людьми движет жажда денег, славы или секса. И я думаю, что Франческа стала такой же, как он. Я видел это в их глазах, когда они пришли на мой суд. Они хотели, чтобы я страдал. Это было все, что имело для них значение. Я не хочу, чтобы ты тоже стала их врагом.
- ‘Я уже стала,’ сказала Шафран. - В глазах Франчески я украла у нее любимого мужчину, когда влюбилась в тебя. А мой отец забрал у Конрада отца Отто.
- Если ты знаешь, что эти люди ненавидят тебя, Шафран, разве это не аргумент, чтобы оставить их в покое? - спросил Исидор. - Герхард рассказывал мне, как ты тоскуешь по мирной жизни. Конрад - очень опасный человек. Если мы начнем серьезные поиски, кто знает, как он отреагирует?
- ‘Да, риск есть, - сказала Шафран. - Но мы должны пойти на него. У нас не будет мира, пока мы не разберемся с Конрадом. Мы должны поговорить об этом. Нам нужно составить план.
- ‘Хорошо, тогда поговорим, - сказал Исидор. - Но не в Германии. Даже сейчас, знаешь ли, я не чувствую себя в полной безопасности. Здесь есть люди, для которых ничего не изменилось. Но в эти выходные я вернусь в Цюрих. Может быть, тогда ...
- ‘Отлично, - сказала Шафран. ‘Это Цюрих.
***
Мау-мау еще не нанесли удар по своим колониальным правителям, но мысль об их присутствии где-то там, наблюдая, ожидая, готовясь нанести удар, распространяла страх, как вирусная эпидемия, заражая все белое население. Люди требовали, чтобы что-то было сделано, хотя никто точно не знал, что именно. Власти не могли нанести ответный удар врагу, которого они не видели. Но по мере того, как призывы к действию становились все громче, было решено создать Специальную полицию.
Однажды в два часа ночи, когда убывающая луна казалась лишь серебряной полоской, Кунгукабая и Уилсон Гитири сидели на корточках в дренажной канаве, тянувшейся вдоль грунтовой дороги. Через дорогу стояло небольшое глинобитное здание с крышей из гофрированного железа - местный полицейский участок.
Тремя неделями раньше рабочие возвели второе здание. Это было низкое приземистое строение из железобетона, стоявшее примерно в двадцати ярдах от станции. Деревянные столбы высотой в десять футов были вбиты в землю через равные промежутки, образуя периметр вокруг нового сооружения. Между столбами была натянута колючая проволока, образуя защитный забор с двойными воротами, обращенными к полицейскому участку, также построенному из деревянных столбов и колючей проволоки. Он был закреплен тяжелой цепью.
Колонна грузовиков приехала и уехала. Их груз был выгружен. Туземцы, которые переносили поток тяжелых деревянных ящиков из грузовиков в новое здание, считались верными своим белым хозяевам. Содержание этих ящиков считалось секретным, как и цель, для которой они предназначались. Но ужасающая сила кровавых клятв перевешивала любую преданность Короне, и от Мау-Мау осталось совсем немного секретов.
Кабайя взглянул на часы. - ‘Иди, - прошептал он.
Гитири поднял голову над краем канавы, огляделся, чтобы убедиться, что никто не смотрит, и, низко пригнувшись, перебежал дорогу, прежде чем остановиться у забора. В руках он держал пару ножей с длинными ручками. Они быстро расправились с колючей проволокой, и Гитири проделал отверстие, достаточно большое, чтобы в него мог пролезть человек или ящик с винтовками. Он повернулся к канаве и быстро поднял вверх большой палец.
Через несколько секунд Кабайя уже спешил к своему заместителю, а за ним еще трое мужчин. У всех на плечах висели пустые армейские рюкзаки.
Один за другим они пролезли в щель в заборе, потом подбежали к голой бетонной стене блокгауза. Перед ними был единственный выход: толстая стальная дверь, столь же непроницаемая для выстрелов или ручных гранат, как и бетон вокруг нее.
Чтобы попасть в здание, понадобится артиллерийский снаряд или бомба. У Кунгу Кабайи не было ни того, ни другого. И все же он верил, что сможет войти. Он посмотрел на часы и что-то пробормотал себе под нос.
- Давай ... Давай ...
Майна Мванги был дежурным констеблем. Ночная стража традиционно никогда не была особенно трудной задачей. Местность вокруг полицейского участка принадлежала белым. Колонисты слишком много пили. Они совершали слишком много прелюбодеяний на вкус благочестивых мужчин и женщин, которые готовили им пищу, убирали их дома, стирали их одежду и работали на их фермах. Но они редко были виновны в уголовных преступлениях. И если какой-нибудь африканец что-нибудь у них крал, их белые хозяева почти всегда вершили свое собственное суровое правосудие, не прибегая к помощи полиции.
В течение многих лет Мванги и его коллеги-констебли могли дремать во время ночного дежурства, не опасаясь, что их потревожат. Однако в последние месяцы белые фермеры и их семьи видели Мау-мау в каждом темном движении в ночи и слышали их приближение в каждом неожиданном шуме. Всего час назад он подошел к телефону и услышал, как перепуганная белая женщина умоляет его прийти ей на помощь.
– Они там, мятежники, я знаю, что они там, эти кровожадные свиньи. Я слышу их, и я совсем одна, мой муж уехал в Найроби. Иди сюда, мальчик, сейчас же!
Мванги приехал на ее ферму, расположенную в паре миль от полицейского участка, и обнаружил, что легкий ветерок постукивает по раме двери сарая для инструментов, а по каменистой земле катится пустая масленка.
Мванги взял руки женщины в свои, посмотрел ей в глаза и сказал: - "Там нет плохих мужчин, мемсахиб. Я обещаю тебе это. Я проверил сам и знаю, что это правда.
Вернувшись на станцию, Мванги должен был выполнить еще один долг. Каждые два часа он должен был покидать станцию и патрулировать периметр блокгауза. Он взглянул на часы, висевшие на стене напротив его стола. Настало время для его патрулирования.
Он надел фуражку, взял фонарик, вышел из полицейского участка и по голой земле направился к воротам. В ярком свете фонарика он увидел, что дверь закрыта, а цепь заперта.
Мванги прошел еще шагов двадцать. Луч фонарика небрежно метался туда-сюда - знак часового, который не ожидает увидеть ничего необычного. Потом он остановился. Что-то было не так.
Он снова осмотрел забор, более внимательно. Луч осветил пустоту: пустое пространство, где больше не было проводов. Кто - то прорубил им путь.
Полиция Кении, как и британская, обычно не имела огнестрельного оружия. У Мванги была только дубинка, чтобы защитить себя, когда он нырнул в дыру.
Он встал. Теперь его факел освещал сплошные бетонные стены.
Мванги начал обходить блокгауз.
Он был уже на полпути, когда увидел их: пятеро мужчин сидели на корточках у стальной двери.
Каждый держал в руке пангу. Они смотрели на него жестокими, безжалостными глазами.
Кабайя встал, указал на Мванги и сказал: - Ты опоздал.
Майна Мванги был еще одним ветераном войны. Его прошение стать полицейским в 1946 году сопровождалось образцовым послужным списком и блестящей характеристикой от его бывшего сослуживца. Но он, как и Кабайя, питал глубокую и неизменную неприязнь к Британской империи, которая так охотно использовала его народ в войне, но не желала уважать его в мирное время.
Мванги ухмыльнулся, протягивая ключ от блокгауза.
- Я задержался. Белая женщина боялась, что вокруг ее дома мятежники.
- ‘Не сегодня,’ пробормотал Кабайя. Он открыл дверь, и они вошли в здание.
Сокровища, которые они искали, были сложены у трех стен внутреннего помещения: деревянные ящики, каждый из которых был заполнен десятью винтовками Ли–Энфилда, и металлические ящики с боеприпасами. Они предназначались для последнего ответа белых властей на угрозу Мау-Мау - вооруженное ополчение под названием Специальная полиция, состоящее из коренных кенийцев из племен, враждебных кикуйю, под командованием поселенцев, имевших военный или полицейский опыт. Кабайя с удовольствием забрал бы все оружие. Но его время и силы были ограничены; он должен был быть избирательным.
Он выбрал четыре ящика, стоявшие на самом верху кучи, и их было легко достать. Их подняли на землю и уложили на бетонный пол. Используя короткий лом, Кабая вскрыл замки на нескольких ящиках с боеприпасами.
Он и четверо мужчин засунули в рюкзаки пятизарядные обоймы патронов калибра 303. Пока они работали, Мванги стоял возле двух неоткрытых коробок. У каждого была одна металлическая ручка, идущая вдоль верхней грани, как у чемодана. На обоих концах ящиков с оружием были простые веревочные ручки.
Не прошло и минуты, как все пятеро мужчин наполнили свои рюкзаки и взвалили их на спины. Они образовали живую цепь, связанную ящиками с оружием - пять человек, четыре ящика между ними, держась за ручки спереди и сзади. Мванги замыкал шествие.
Выйдя на свежий воздух, Кабайя сложил ладони рупором и издал поразительно точную имитацию крика филина Верро - низкий, рычащий, почти кашляющий звук, больше похожий на ворчание пантеры, чем на уханье обычной совы. В ответ раздался шум заводящегося дизельного двигателя.
Кабайя ровной трусцой повел своих людей к ограде. Один за другим они низко пригибались к отверстию в проволоке, стараясь не ослабить хватку на ручках ящика. Мванги последовал за остальными по открытой местности к дороге. Там ждал фургон с надписью "Молочная ферма долины Кишанда", нарисованной на его бортах.
Мужчины погрузили свой груз. Кабайя двинулся к кабине, в то время как остальные обошли ее сзади, готовые запрыгнуть внутрь. Мванги схватил Кабайю за рукав.
- Я хочу вернуться.
- Нет времени, - ответил Кабайя, свирепо глядя на него.
Мванги отпустил его. - Я уверен, что Стены есть. Дайте мне двух человек. Я могу их найти.
- Двое мужчин ... и две минуты. Еще секунда, и мы уйдем без тебя.
Мванги кивнул. Самым сильным человеком в отряде, способным нести самые тяжелые грузы, был, несомненно, Гитири. Но Мванги так нервировало его присутствие, что он не осмеливался просить его о помощи. Он выбрал двух менее сильных спутников и повел их бегом через дорогу, под забор и в блокгауз. Войдя внутрь, он осветил фонариком груду ящиков. Луч нетерпеливо метался вверх-вниз и из стороны в сторону, Мванги бормотал что-то себе под нос, пока не остановился на черных заглавных буквах: "СТЕН МК VI × 10", лежащих в самом низу стопки.
Он закрыл за собой тяжелую стальную дверь, сказал: "Теперь нас слышит только Бог", - и дернул верхний ящик из кучи, грохнув его на пол.
Двое других мужчин отодвинули тяжелые деревянные ящики, пока не добрались до ящика, который выбрал Мванги.
- Отнесите его обратно в грузовик, - приказал он. - Я пойду следом. Идите!
Он снова принялся лихорадочно искать патроны. Мысленно он отсчитывал секунды от ста двадцати. Он дошел до пятнадцати и уже собирался сдаться и бежать, когда нашел то, что искал: коробку с 9-миллиметровыми патронами, которыми стреляли пушки "Стен", и рядом с ней еще один такой же контейнер.
Мванги ухватился за ручки двух ящиков и направился к выходу из блокгауза. Подбежав к забору, он услышал, как фургон снова завел мотор. К тому времени, как он пролез в дыру, не обращая внимания на колючие шипы, рвущие его голову и спину, водитель уже включил первую передачу.
Фургон уже тронулся, когда Мванги перешел дорогу. Он подбежал сзади, швырнул две банки в открытые задние двери и нырнул вперед головой.
Двое других мужчин схватили Мванги за туловище. Несколько секунд его тащили за машиной, носками сапог пропахивая борозды во влажной земле. Потом его товарищи вздрогнули, и он рухнул в грузовой отсек.
Мужчины потянулись к хлопающим, дребезжащим задним дверцам фургона. Они подтянули их к себе, затем забарабанили по стальной перегородке кабины водителя.
Водитель опустил ногу, и фургон помчался прочь, подпрыгивая и трясясь на неровной дороге. И когда он подумал о грузе, который теперь несла машина, сердце Кунгу Кабайи наполнилось злобным честолюбием. Были годы угнетения и гнева, месяцы планирования и подготовки. Теперь, наконец, он был готов идти на войну.
***
‘Вот он, - сказал Герхард, постукивая по массивному дубовому столу. - Место, где я сидел, когда подхалимская крыса по имени Пауст хвасталась Конраду, что он и его подчиненные убрали всех евреев из рабочей силы компании. А потом главный бухгалтер Ланге сказал, что мама говорила о том, как мы все отвратительно богаты.
- Это было в тот самый день, когда ты попросил у брата пять тысяч марок? - спросила Шафран.
- Притворяясь, что хочу купить себе шикарную спортивную машину? Да, это был тот самый день.
- И ты отдал их Иззи.
Герхард кивнул.
- Ты и не подозревал, что когда-нибудь в тебя влюбится девушка, которая даже не подозревает о твоем существовании.
- Если бы я знал, то запросил бы десять тысяч! Герхард рассмеялся. – Пойдем, я покажу тебе фабрику, пока она еще у нас.
Это было на следующий день после семейного собрания, и Герхард повез Шафран на моторный завод "Меербах". Она представляла себе одну-единственную фабрику, большую, без сомнения, но одно - единственное здание. Фактически работы растянулись на участке площадью в несколько квадратных километров. На пике развития компании существовал не один гигантский цех, а целых восемь, производивших авиационные двигатели для люфтваффе. Из них два пережили бомбардировки союзников в достаточно хорошем состоянии, чтобы их можно было вернуть в эксплуатацию, производя силовые агрегаты для гражданских авиастроителей. Третий находился в процессе восстановления. Остальные пять представляли собой лишь груды щебня, гнутого металла и битого стекла, заросшие ежевикой и вьюнком.
Когда они осматривались, останавливаясь, чтобы поговорить с рабочими, Шафран была поражена необычайным контрастом между Англией и новой Западной Германией. Страна, выигравшая войну, казалась истощенной этими усилиями. Все были плохо накормлены и скудоумны, правили храбрым, но болезненным королем, чей упадок казался символом страны, чья империя разваливалась на куски, не имея никакого представления о том, что может ее заменить.
Но немецкие рабочие, которых она и Герхард встретили, были полны решимости восстановить свою нацию с нуля. Они выглядели более здоровыми и менее бедно одетыми, чем их британские коллеги. Их, конечно, лучше кормили. Когда они с Герхардом обедали в рабочей столовой, она была поражена, когда ей подали толстые, сочные свиные отбивные, обмазанные жиром. Никто в Британии не ел ничего столь вкусного с тех пор, как началась война.
Герхард заметил контраст, но его впечатления были более личными. Его имя гарантировало, что все, с кем он говорил, были неизменно вежливы и почтительны, но были и подводные течения, которые говорили о незаживающих ранах и непоправимых разногласиях между мужчинами и женщинами в офисах и мастерских компании. Некоторые говорили, как они гордятся им как асом-истребителем, который стоял на своих принципах. Но другие передали другое послание в отсутствии энтузиазма, с которым они приветствовали его.
- ‘Какой это был "большой человек", - сказала Шафран после одной такой встречи.
- "Большой"? - Герхард вопросительно посмотрел на нее, незнакомый с этим жаргоном.
- Ну, знаете, грубый, несговорчивый, вообще неприятный. Сокращенно от” Большевик", я полагаю.
- Ну, я думаю, что этот человек был полной противоположностью большевика, - ответил Герхард. - Конрад был не единственным нацистским фанатиком в компании. Я предполагаю, что, возможно, каждый третий рабочий здесь голосовал за Гитлера в 32-м году, а каждый десятый был членом партии. Некоторые из них делали это, чтобы преуспеть в работе, но многие были бы похожи на Конрада. Вы знаете – истинно верующие. Я уверен, что некоторые все еще там. Для них я - человек, предавший своего фюрера и свою страну.
- Но ведь большинство людей так не думает?
‘Великий Боже, нет ... Но сколько их принимает это?
***
- Заприте дверь, - приказал Генрих Штарк, когда шестой человек присоединился к пятерым, уже собравшимся в кладовой уборщика.
Старк сунул руку в карман пиджака и достал золотой партийный значок, который означал его статус одного из первых 100 000 членов Национал-социалистической немецкой рабочей партии. Из всех тысяч рабочих, когда-то трудившихся на автозаводе, только один – сам Конрад фон Меербах - имел право носить такой значок, что оба считали общей честью. Хотя один был президентом компании, а другой - мастером цеха, они видели друг в друге равных в своей преданности Адольфу Гитлеру.
Старк знал, что фон Меербах все еще жив, и он верил, как в символ веры, что Гитлер на самом деле не умер. Однажды он вернется, как воскресший Мессия, чтобы вернуть свой Рейх. Остальные согласились с ним. И они были так же оскорблены, как и Старк, увидев Герхарда, перебежчика, расхаживающего по фабрике.
- ‘Человек, который так стыдится своей фамилии, что пытается ее изменить, - усмехнулся один из них.
- ‘С вонючей английской сукой женой!’ - воскликнул другой.
- Мы должны постоянно следить за фон Меербахом. Старк подчеркнул слово "фон", чтобы показать, что он не готов принять его удаление. - Кто знает, что он задумал?
- ‘Он уже засунул этого грязного жида в старый кабинет босса, - сказал другой. - Держу пари, он собирается продать нас своим сионистским друзьям.
- ‘Ты не ошибаешься, - подтвердил Старк. - Один из наших братьев работает в замке. Вчера было семейное собрание. Еврей сидел во главе стола вместе с предателем. Одна из служанок подслушала, как он строит планы по продаже семейных владений.
- Вот как они ведут себя, когда граф стоит к ним спиной.
- Ну, ты же знаешь, что за червяк этот предатель. Он всегда обижался на графа за его власть и твердые принципы. Он сделает все, чтобы разрушить все, что построили здесь его отец и брат.
Когда остальные мужчины согласно закивали, Старк продолжил: - Вот почему мы должны следить за тем, что он задумал. Куда он идет. Кого он видит. Если есть хоть малейшая причина для подозрений, поверьте мне, люди, я позабочусь о том, чтобы информация дошла до нужных ушей.
В дверь отчаянно постучали.
- ‘Кто там?’ рявкнул Старк.
- ‘Это я,’ раздался приглушенный голос. - ‘Вернер. Ради Бога, впусти меня.
Дверь открылась. Вошел высокий, крепко сложенный мужчина. Он тяжело дышал, откидывая светлые волосы с красного вспотевшего лба.
- Они только что получили сообщение в автопарке. Герр Меербах хочет джип для себя и своей жены. Он хочет показать ей участок.
- Я хочу, чтобы ты последовал за ним, - сказал Старк и бросил ему ключ от "Фольксвагена". - Вот, возьми мою машину, она на моей обычной стоянке. Следуй за ними. Убедись, что они тебя не увидят.
Вернер усмехнулся. Он сделал свою долю грязной работы. Он знал темные искусства слежки и наблюдения.
- Не волнуйся. Все будет как в старые добрые времена.
- Тогда иди. Нельзя терять ни минуты.
Вернер ушел так же быстро, как и появился. Остальные мужчины ухмыльнулись друг другу. Может быть, этот ублюдок продаст их бизнес из-под его брата. Но они и те, кто их контролирует, заставят его заплатить высокую цену за предательство.
***
Герхард притормозил джип американской армии и остановился на краю потрескавшегося бетона и крошащегося асфальта, испещренного воронками от бомб союзников, все еще ожидающих засыпки. Летнее солнце уступило место тяжелым облакам, принесенным холодным северо-восточным ветром. Шафран провела последний месяц в платьях без рукавов и сандалиях, но сегодня она была рада своему хлопчатобумажному джемперу, фланелевым брюкам и плоским башмакам - ‘разумные туфли", как назвала бы их ее мачеха Гарриет. Джип был открыт. Ветер, который бил их, пока они ехали, только делал все холоднее. Шафран была благодарна за пару тонких кожаных перчаток, которые она спрятала в коричневую сумку от Hermès, которую носила через плечо.
- ‘Добро пожаловать на частный аэродром автозавода, - сказал Герхард, вылезая из джипа.
Как только он помог ей выйти из машины, Шафран окинула взглядом плоский ландшафт, ничем не примечательный, за исключением доминирующего, ржавого железного скелета того, что, должно быть, было огромным зданием, примерно в полумиле отсюда. Оно было длиной в сотни метров и высотой с неф собора.
- Что это? - спросила она, указывая на черные развалины, выделявшиеся на фоне серого неба.
- ‘Это старый цеппелиновый сарай,’ ответил Герхард. - Где они держали дирижабль, на котором мой отец летал в Африку в начале первой войны.
- ‘С моей матерью на борту?
- Совершенно верно ... И тридцать семь лет спустя, почти до сегодняшнего дня, мы здесь. Но я привел тебя сюда не для этого.
- ‘Так что же? - спросила Шафран, обнимая Герхарда за талию и притягивая их тела друг к другу.
Ей нравилось быть достаточно близко, чтобы чувствовать его запах. Несколько рождественских дней назад она купила ему флакон одеколона "Флорис № 89", зная, как ему подойдут его классические мужские духи из дерева и цитрусовых. Герхард понял намек и с тех пор носил его, и то, как он сочетался с его естественным мужским мускусом, опьяняло. Но прежде всего запах ее мужчины убедил Шафран в том, что, разлучившись с ним так надолго, он теперь полностью с ней.
- Ну, - пробормотал он, заглядывая ей в глаза так, что это только добавило остроты теплым чувствам, кипящим внутри нее. - Мне нужно кое в чем признаться. В моей жизни было две великие любви ...
- ‘Две? Шафран отстранилась. Ее эмоции остыли так же быстро, как и разгорелись. - Лучше бы это не касалось другой женщины.
Во время войны Шафран убила двух мужчин в рукопашном бою. Она рассказала об этом Герхарду, не вдаваясь в подробности. Теперь в ее глазах был холодный, жесткий взгляд, который сказал ему, насколько опасным хищником она может быть.
Но Герхард рискнул и подтолкнул ее чуть ближе к краю. Беззаботно пожав плечами, он сказал: - Я признаю, что в этом замешана женщина.
Глаза Шафран сузились. Его тон был дразнящим, но она все еще была настороже.
- ‘Продолжай ... ’ сказала она.
- ‘Ну, она была маленькая, и звали ее Бэби, - сказал он. - Она была не самым красивым существом, которое ты когда-либо видел, немного приземистая с некоторых сторон, но когда я вошел в нее ... ах ... она действительно заставила меня летать ...
- Ах ты, зверь! - воскликнула Шафран, изо всех сил стараясь не выглядеть смешной, и ударила его кулаками в грудь. - Ты говоришь о чертовом самолете, не так ли?
Герхард расхохотался, отчего она ударила его еще сильнее. Он знал, что она разыгрывает злость. Но было мудро не давить на нее слишком сильно.
- Ты права! Признаюсь! - воскликнул он. - "Малыш Грюнау" был первым самолтом, на котором я летал в одиночку. Он был планером. Какие-то механики установили лебедку на кузове грузовика. - Он указал на другой конец аэродрома. - Затем веревка была прикреплена от лебедки к носу планера. Лебедка завертелась, планер потянуло вперед, все быстрее и быстрее, и вдруг я оказался в небе и ... ах! Нет ничего в мире более невероятного, чем заниматься с тобой любовью. Но летать - это самое лучшее. Англо-американский летчик Джон Гиллеспи Маги написал самое прекрасное стихотворение о полетах под названием “Высокий полет”. Его слова возвращаются ко мне каждый раз, когда я лечу - “О! Я сбросил угрюмые путы Земли И танцевал в небесах на посеребренных смехом крыльях”.
Он посмотрел на небо. - В тот момент, когда я поднялся наверх, один в солнечном свете, под шум ветра, проносящегося над крыльями ... Я почувствовал себя свободным. Конрад сделал все, что мог, чтобы превратить мою жизнь в ад, но когда я летел, он не мог дотронуться до меня. И все началось здесь.
Он посмотрел на Шафран. - Так ты меня прощаешь?
- ‘Я не уверена,’ сказала она. - Я думаю об этом.
- Может быть, я помогу тебе принять решение.
Он обнял ее, притянул к себе и поцеловал долгим, глубоким, страстным поцелуем, от которого у нее внутри все таяло, а колени вот-вот подогнутся.
- Это помогло, - сказала она, переводя дыхание, когда они разошлись.
- Может быть, я смогу еще чем-нибудь помочь, - проворчал Герхард, и Шафран уже собиралась дать ему попробовать, когда заметила что-то за его плечом.
- Подожди, - сказала она, положив руку ему на грудь. - А почему там дым?
Герхард испустил вздох человека, лишенного удовольствия, и проследил за линией ее руки. Он увидел, что неподалеку от старого сарая Цеппелина что-то горит.
Он пожал плечами и сказал - Откуда мне знать? Это имеет значение?'
- Думаю, что да, мы должны это выяснить.
Герхард чувствовал ее беспокойство.
- Ладно ... Пошли.
Дым шел от костра, горевшего перед маленькой хижиной, сложенной из ржавых листов гофрированного железа, кусков дерева и большого продолговатого камуфляжного материала, в котором Герхард узнал старый плащ вермахта. К стене хижины был прислонен ржавый велосипед. Над огнем на треноге висел черный горшок.
- ‘Кто-то заваривает чай,’ сказала Шафран. - ‘Завариваю чай, - пояснила она.
- ‘Кофе,’ с усмешкой ответил Герхард. - ‘Они немцы.
Когда они подошли поближе, из хижины вышел человек в серо-полевых брюках и такой же куртке, лишенной всех званий и значков подразделения, распахнутой, чтобы показать грязную белую жилетку. Он был небрит. На обветренном лице виднелись глубокие морщины, а под слегка налитыми кровью глазами - тяжелые мешки. Его волосы были выбриты по бокам головы, с нечесаной коричнево-серой копной на макушке.
Один из рукавов армейской куртки мужчины был пуст. Оставшейся рукой он прижимал ко рту сигарету. Шафран заметила, что они остановились в нескольких метрах от того места, где стоял мужчина. Он сделал последнюю затяжку, наблюдая за ними прищуренными подозрительными глазами, бросил сигарету на землю и спросил - Кто ты, черт возьми?
Герхард приветливо улыбнулся и протянул руку.
- Герхард фон Меербах, - представился он, и Шафран с трудом сдержала улыбку, вспомнив, как он произнес свое полное имя. - А это моя жена, Шафран.
Мужчина стоял прямо, широко раскрыв глаза, быстро застегивая пуговицы на своей куртке, и спросил: - Брат графа Конрада? Туз-истребитель?
Герхард кивнул.
- ‘Я слышал, что ты умер, - сказал мужчина. ‘В лагерях.
- Почти ... я был очень болен. Я в первый раз дома. Я хотел показать жене место, где научился летать.
Лицо мужчины расплылось в широкой улыбке. - Я помню! Вы поднялись на этом планере – вы не знаете, но я работал лебедкой.
- ‘Но это же невероятно!’ - воскликнула Шафран. - ‘Герхард рассказывал мне об этом.
- ‘У господина фон Меербаха был к этому особый дар, мэм. Я видел, как летчики-испытатели работали, проверяя наши двигатели. Я мог бы узнать настоящего летчика, если бы увидел его.
- ‘Что ж, это удача, - сказал Герхард. - ‘Как тебя зовут?
- ‘Фердинанд Пош. Но все зовут меня Ферди.
- И вы служили в армии, да?
- ‘Панцергренадеры – моторизованная пехота, группа армий "Центр".
- ‘Россия ... ’ пробормотал Герхард.
- Совершенно верно. Летом 41-го, прорезая Иванов, как коса траву, пока в грузовик, в котором я ехал, не попал снаряд, под Минском. Вот где я потерял это. - Он указал на пустой рукав.
- ‘Мне очень жаль, - сказала Шафран.
- Не стоит. Лучшее, что когда-либо случалось со мной. Больше никакой России.
- ‘Да, у тебя хорошая сделка, - согласился Герхард.
- ‘Вы тоже там были? - спросил Ферди.
- ‘Три года. Что произошло после того, как вы были ранены?
- Меня отправили домой, я вернулся на автозавод, и мне дали работу охранника.
- ‘Ну, по крайней мере, у тебя все еще были две ноги, - сказал Герхард. - Ты можешь бежать за незваным гостем, даже если не сможешь удержать его.
Ферди рассмеялся. - Но там не было никаких незваных гостей. Никто бы так не разозлился. Они знали, что сделает с ними граф.
- У тебя есть семья? - спросила Шафран.
- Есть сестра, живет в Штутгарте. Но я не видел ее уже много лет. Он посмотрел на двух своих нежданных гостей. – Давай я принесу тебе кофе - настоящего, а не того эрзац-дерьма, которое мы тогда пили. О, простите, мэм, я не хотел вас обидеть.
- ‘Все в порядке, Ферди, - заверила его Шафран. - Я привыкла к военному языку. Не доставай свой лучший фарфор, я могу пить из старой жестянки. Я и раньше часто так делала.
Ферди рассмеялся. - Мне нравится ваша жена, сэр. Она не из тех светских красавиц, которые смотрят свысока на простых людей – не то что некоторые, о которых я мог бы упомянуть. Он открыл рот, чтобы сказать что-то еще, поморщился и сказал - "Ах, что я болтаю, когда мои гости нуждаются в выпивке?"
В двухстах метрах от него, притаившись за небольшой щелью в шестидесятиметровой стене сарая цеппелинов, Фриц Вернер наслаждался своей удачей. Он выбрал гигантские руины в качестве своего укрытия, потому что они обеспечивали укрытие и самый широкий обзор. Куда бы ни направились предатель и его английская сучка на аэродроме, в здании обязательно найдется место, откуда он сможет наблюдать за ними.
А потом, по чистой случайности, они подъехали к нему. На мгновение он забеспокоился. Что, если они придут, чтобы лично осмотреть это место? Это была самая заметная достопримечательность, и вполне естественно, что они захотели посмотреть.
Он принял меры предосторожности. Нельзя было прослужить восемь лет в Geheime Staatspolizei, тайной государственной полиции, иначе известной как гестапо, не имея правил, которые были бы настолько глубоко вбиты в вас, что они были автоматическими, даже после шестилетнего перерыва. Его машина была хорошо спрятана. Он верил в свою способность избежать обнаружения.
По какой-то причине они остановились у хижины однорукого бродяги, который играл роль охранника.
У этого ублюдка фон Меербаха хороший вкус на женщин.
Вернер внимательно посмотрел на нее в полевой бинокль. Она была высокой, стройной, но на ней было достаточно мяса, чтобы мужчина мог за что-то держаться. Темные волосы, голубые глаза; потом она улыбнулась так ярко, что ему захотелось ударить ее.
Он вспомнил русских женщин, которых арестовывали во время его двухлетнего пребывания в Смоленске, – ‘подозреваемых в партизанстве". Найдите хорошенькую девчонку, пусть парни поиграют. Выведите ее на какой-нибудь пустырь и всадите ей пулю в затылок. Это были те самые дни.
Фон Меербахи стояли вокруг костра и вели настоящий старинный разговор.
- Он нахмурился.
Зачем, во имя Всего Святого, тебе понадобилось разговаривать с бродягой?
Ферди подтащил к огню пару ржавых бочек из-под масла.
- Садитесь, пожалуйста.
Он вошел в хижину и вернулся с парой помятых жестяных кружек.
Вода в котелке уже закипела. Ферди снял кастрюлю с огня и открыл бумажный пакет. Шафран уловила запах кофе еще до того, как он вылил его в кофейник.
- Пусть все уляжется, - сказал он.
- Хочешь чего-нибудь покрепче? - спросил Герхард, доставая из кармана новую фляжку. - ‘Бренди, Martell Cordon Bleu, взято из замка сегодня утром.
- ‘Благодарю вас, сэр, - сказал Ферди.
Герхард сделал большой глоток и посмотрел на Шафран, которая держала горячую чашку голыми руками.
- ‘Нет, спасибо, - сказала она. - Это меня вполне устроит. Спасибо, Ферди, я...
Ее фраза оборвалась, когда что-то в сарае Цеппелина привлекло ее внимание - отблеск света среди мрачных теней руин. Она решила, что это, должно быть, солнечный свет, бьющий в старое окно, и снова обратила свое внимание на Ферди.
- Вы собирались что-то сказать, прежде чем приготовить кофе.
Ферди пожал плечами. - Я не хочу показаться грубым или неуважительным ...
- Не стесняйтесь говорить, что вам угодно.
- Очень хорошо, но сначала позвольте мне сделать сигарету.
Он достал из кармана брюк помятую жестянку из-под табака и пачку бумаг. За несколько секунд он смастерил идеальный сверток и чиркнул спичкой, все одной рукой.
Шафран радостно зааплодировала.
Ферди усмехнулся, затягиваясь сигаретой. - ‘Графиня,’ - сказал он. - ‘Скручивать сигарету в ее присутствии? Она бы этого не потерпела и позаботилась, чтобы я пострадал.
- ‘Неужели? - небрежно спросил Герхард. - Я знал ее, когда мы были молоды. Тогда она не была такой.
- Может быть, это граф сделал ее такой. - Ферди сплюнул с языка кусочек табака. - Не знаю, зачем я тебе это рассказываю. Это может навлечь на меня неприятности. Но я был здесь, когда они уходили. Видел, как они оба уходили.
Герхард и Шафран переглянулись.
- ‘Вы хотите сказать, в конце войны? - спросил Герхард.
- Да, в самом конце. Но они не пошли вместе. Она полетела первой, на стандартном самолете. Он уехал через несколько дней. Видели бы вы эту штуку – фюзеляж, как у ракеты V2, четыре реактивных двигателя ...
- ‘Четыре? Герхард недоверчиво ахнул. - ‘В 1945 году не было четырехмоторных самолетов.
- Был по крайней мере один, сэр, потому что я видел его собственными глазами. Выглядело как что-то из комикса. Боже мой, вы бы слышали, какой звук он издал, когда взлетел. Взлетел, как пуля ... - Он указал рукой на небо. - Бум! И в следующее мгновение он исчез из виду.
Сердце Шафран бешено колотилось. Ей хотелось вытрясти из стоящего перед ней человека все до последней крупицы информации.
- Звучит как невероятный самолет,’ сказала она.
Ферди кивнул. —О да, если бы у нас было несколько таких эскадрилий ...
- ‘Наверное, и к лучшему, что мы этого не сделали, - сказал Герхард, - иначе эти маньяки до сих пор правили бы нами.
- А почему ты думаешь, что это не так? - спросил Ферди. - Они не все ушли. И не все они были пойманы. Поверь мне, они ждут второго шанса.
- ‘Будем надеяться, что они этого не поймут, - сказала Шафран. – Эти два самолета ... Вы знаете, куда они улетели?
- Нет. Они оба взлетели с главной взлетной полосы и направились в том направлении.
- На запад, - сказал Герхард, следуя за линией, на которую указывал Ферди.
– Верно, но, видите ли, самолет графини повернул на юг, над озером.
- ‘В сторону Швейцарии?
- Думаю, да. В этом есть смысл, не так ли?
- А как насчет самолета моего брата?
- Это продолжалось, но, как я уже сказал, исчезло в мгновение ока. После этого он мог пойти в любом направлении, и мы бы никогда не узнали.
- Они что-нибудь взяли с собой?
– Не знаю ... Прошло уже несколько лет ...
- ‘Не торопись, - сказала Шафран.
– Дай-ка подумать ... Я вспоминаю ... Я знаю, что граф почти ничего не взял - может быть, чемодан, но не более того. В этой космической машине не было места.
- ‘А графиня?
- ‘Ja, вот оно что, - пробормотал он. - У нее было больше. Личный багаж для нее, но еще там были деревянные ящики, не очень большие, но тяжелые, как свинец, как сказали парни, которые их грузили. И длинные коричневые трубки ... ’ Ферди посмотрел на Герхарда. - Ты знаешь эти трубки, в которых ребята из разведки держали свои карты, все свернутые?
- ‘Да, безусловно.
- Они были такие же, только больше.
"Так вот куда делись картины", - подумала Шафран.
- Граф говорил кому-нибудь о своих планах? - спросила она, зная, что ответ почти наверняка будет " нет’.
- Он не подал план полета, если вы это имеете в виду. - Ферди ухмыльнулся. - Единственный человек, который мог знать, был пилот. Но он исчез, как и граф.
- Вы хотите сказать, что он так и не вернулся из полета?
- Это верно – сделал беглеца. Оставил жену и маленьких детишек. Он был порядочным парнем, Берни, никогда бы не подумал, что способен на такое.
- ‘А как его фамилия?
- ‘Сперлинг,’ - сказал Герхард, прежде чем Ферди успел ответить. - Он был главным пилотом компании. Я помню его с прежних времен. И ты прав, Ферди, я не вижу в нем человека, который бросил бы свою семью. Вы случайно не знаете, где он жил?
- У меня нет адреса, но раньше он жил во Фридрихсхафене ... Как звали его жену? Что-то вроде Клары ... Может быть, Коры ... Нет, Катя, все. Поищи в телефонной книге. Во Фридрихсхафене не так уж много Кати Сперлинг.
Шафран слушала Ферди. Но она снова заметила движение из сарая Цеппелина.
- Там что-то происходит.
- ‘Ах, - пожал плечами Ферди. - Наверное, это олень. Там их несколько.
- А у здешних оленей есть бинокль? Несколько минут назад я видел там какой-то отблеск. Как отсюда лучше всего попасть в сарай?
- Вы могли бы въехать через парадный вход. Они снесли главные двери много лет назад.
- Вы не видели, чтобы кто-нибудь приезжал за последний час или около того?
- Нет, но я вздремнул перед вашим приходом. Они могут оставить машину за дальней стеной и незаметно прокрасться внутрь.
- Здесь есть задняя дверь?
- Была, но она заросла.
- Черт!
Ферди улыбнулся. - Но есть и другой способ. Ты никогда этого не увидишь, но я ходил по этому пути. Обойдите сзади. Ищите ржавую железную трубу, направленную в стену. Следуйте по линии трубы. Когда увидите кусты, встаньте на четвереньки и ползите. Вы увидите, куда идти.
Шафран кивнула. Это было рискованно, но она была полна решимости выяснить, что происходит. Муж бы этого не одобрил, но в ней проснулись старые инстинкты. Затем она посмотрела на местность между их нынешним положением и сараем.
Самое большее в двухстах ярдах отсюда, подумала она. Может быть, сто пятьдесят.
Земля между ними была открытой, но слева виднелась линия разрушенных зданий: старая диспетчерская вышка, ангар поменьше и еще пара строений. Они обеспечат прикрытие.
- Вот что должно произойти, - сказала она. - Мы с тобой, дорогой муж, вот-вот поссоримся. Я собираюсь уйти. Дай мне пять минут. Затем вы оба садитесь в джип и как можно быстрее едете к сараю для дирижаблей. Если за нами действительно наблюдает мужчина, вам нужно добраться туда, пока он не почувствовал запах крысы и не попытался убежать. Ладно?
- ‘Убирайся отсюда, ты мне надоела, - сказал Герхард.
Шафран потребовалась доля секунды, чтобы понять, что он играет роль. Она вскочила на ноги и начала кричать на него. Она говорила по-немецки, но перешла на английский.
Герхард тоже встал и шагнул к ней, его тело было напряжено, кулаки сжаты, глаза сверкали. Он кричал по-немецки, стараясь, чтобы его услышали и поняли.
Шафран отвесила ему пощечину, но не настолько сильную, чтобы причинить вред. Она повернулась на каблуках и зашагала к пустому зданию, в ушах эхом отдавались оскорбления мужа.
Фриц Вернер смеялся. Что за историю можно рассказать мальчикам сегодня вечером! Предатель и сука кричат друг на друга на двух разных языках.
И тут ему в голову пришла одна мысль.
Зачем, во имя Всего Святого, разговаривать с бродягой?
А потом кровь застыла в жилах, когда его осенил ответ - ответ, который годами смотрел им всем в лицо, но почему-то никому не приходил в голову. С чего бы это? Пош был просто бродягой, недочеловеком, не заслуживающим ни минуты внимания.
Но ведь он не просто бродяга, не так ли? Он охранник аэропорта. Он был здесь во время войны. А это значит, что он мог оказаться здесь в самом конце, когда кто-то в иерархии СС бежал изо всех сил к ближайшему выходу из Отечества.
Вернер не знал, как Конраду фон Меербаху удалось бежать и куда он направился. Никто, кроме самых высокопоставленных людей, чьи личности были неизвестны, не обладал этой информацией. Но граф был еще жив, и не в Германии, это точно. А как иначе сбежал бы человек, у которого есть собственный аэродром?
‘Scheisse ... ’ прошептал Вернер.
Он должен был вернуться к своей машине.
Он уже собирался встать, когда увидел, что люди у костра направляются к джипу. Затем он увидел мимолетную тень в углу своего глаза.
Здесь есть кто-то еще!
Вернер чуть повернул голову и увидел человека, метнувшегося между двумя обвалившимися каменными блоками.
Это все английская сука!
В уголках рта Вернера появилась улыбка.
Она хочет застать меня врасплох. В эту игру могут играть двое.
Шафран направилась в заднюю часть сарая дирижаблей. Облака немного поредели. Солнце делало смелую попытку выйти.
Труба оказалась такой, какой ее описал Ферди. Она выглядела как часть перил, полых, диаметром в пару дюймов. Может пригодиться, подумала она.
Она подняла ее и направилась к густой массе спутанных кустов ежевики. Она увидела отверстие, но несколько колючих веток упали на него. Растительность уступила место твердому, грубому щебню, затем твердому кирпичу, и внезапно она оказалась в самом сарае.
Она увидела остатки деревянных перегородок, разбитые окна и дверь. Это было похоже на офис, вероятно, используемый человеком, который управлял этим местом, и его административным персоналом. Она оставалась на коленях, держась под прикрытием, пока ползла к передней части офиса. Добравшись до перегородки, она приподнялась настолько, чтобы видеть сквозь осколки разбитого стекла, прилипшие к оконной раме. Это было великолепное зрелище. Массивные стены вздымались в воздух с обеих сторон, уходя вдаль. Там было четыре или пять мест, где стена рухнула, частично или на землю, как дыры, оставленные отсутствующими зубами. Высоко над ней выгибались голые стальные балки, которые когда-то поддерживали крышу.
Шафран заметила машину, старый довоенный "фольксваген", припаркованный за грудой обломков. С парадного входа он будет невидим.
Она прокралась из офиса к машине, вскарабкалась по обломкам и оглядела огромное открытое пространство.
Вы можете выстроить здесь целую пехотную дивизию со всеми ее машинами и оборудованием – как я найду одного или двух человек?
Она сузила круг поисков. Ее добыча должна была находиться у правой стены сарая, напротив хижины Ферди.
Там была тень, очертания человека, согнувшегося, как и она.
Он был крепкого телосложения, с короткими светлыми волосами, в элегантном, но поношенном черном костюме. Его глаза были устремлены наружу, к костру Ферди.
Шафран молча прошла по полу сарая. Она была отлично подготовлена: все эти часы на ветру и под дождем, на западном побережье Шотландии, подкрадываясь к инструкторам, выдававшим себя за немецких солдат, учась играть в смертельную игру бабушкиных шагов. Последние пятнадцать метров заняли у нее почти тридцать секунд.
Она вышла из-за своего укрытия.
Она стояла прямо за спиной мужчины.
Вот только его там не было.
А потом она почувствовала, как в спину ей вонзился твердый металл, и услышала гортанную немецкую команду.
- Брось трубу.
Шафран мысленно вернулась к книге, которую она выучила наизусть, к боевому руководству ГП "Все в бою" и к Уроку № 30(б) "Разоружение сзади".
Это был основной принцип обучения SOE, который всегда мог избежать того, чтобы его держали под прицелом. Если бы человек с пистолетом хотел застрелить вас, он бы уже это сделал. Не ожидал он и сопротивления. Первым приоритетом было сделать все, чтобы ваш противник почувствовал, что он победил.
Шафран уронила трубку. Она опустила плечи. Она опустила голову.
- ‘Если хочешь жить, делай, как я говорю, - прорычал Вернер.
Он пережил все муки, какие только мог обрушить на него ад. Красная Армия, партизаны, лютый холод, обжигающая жара, безумные бредни идиотов-командиров в Берлине. Он знал, что если никто из них не смог победить его, то у жены богача не будет ни единого шанса. В его сознании он больше не был наемным работником, а вернулся в зону боевых действий. И сейчас он думал так же, как и тогда: делай все, что нужно, чтобы выжить. Разберись с последствиями позже.
- Пожалуйста ... не надо ... - прошептала Шафран.
Она услышала, как он усмехнулся. - Вот что бывает, когда посылаешь женщину выполнять мужскую работу.
Это было похоже на странный, жестокий танец: четыре отдельных, практически одновременных движения, выполненных с идеальной координацией, чтобы создать единое физическое выражение. И агенты ГП практиковались в этом почти столько же часов, сколько балерины в баре.
Первое: Шафран резко повернулась влево, оборачиваясь вокруг левой ноги, и повернулась лицом к Вернеру.
Второе: она положила свою левую руку, согнутую в форме буквы V, поверх правой руки Вернера. Затем она потянула его крепче, прижимая его руку с пистолетом к своему телу, зажав ее между сгибом локтя и подмышкой, так что конец ствола безвредно торчал позади нее.
Третье: когда пистолет выстрелил и пуля, не причинив вреда, улетела в пещеристый ангар, Шафран изо всех сил двинула правым коленом вверх. Она использовала всю инерцию своего вращающегося тела, целясь в промежность Вернера.
Четвертое: Правая рука Шафран использовала силу того же движения, чтобы сильно ударить Вернера в подбородок. Она повела пяткой ладони, собираясь нанести нокаутирующий удар.
Большинство мужчин падали, если ударить их в яички и в лицо одновременно. Но и Вернер не утратил ни боевых навыков военного времени, ни мгновенной рефлекторной реакции на нападение. Он повернул бедро так, чтобы колено Шафран уперлось ему в верхнюю часть бедра, а не между ног. И он дернул головой, как ловкий боксер, так что ее рука ударила его по щеке, а не по подбородку.
Удары причиняли боль, но их было недостаточно, чтобы вырубить Вернера.
Теперь они вступили в бой. Тщательно прописанные в инструкции движения были отброшены в хаотическом вихре хлещущих конечностей и скрюченных тел.
Вернер нанес яростный удар головой в лицо Шафран.
Она пригнулась, повернулась и почувствовала шок боли, когда его лоб ударился о ее плечо.
Вернер выдернул свою руку из хватки Шафран.
Она ударила его правой рукой по предплечью, заставив бросить пистолет.
Вернер пнул Шафран по ногам, ударив ее по голеням и заставив отшатнуться. Но даже когда она потеряла равновесие, у нее хватило присутствия духа отбросить упавший пистолет подальше.
Вернер бросился вперед, обхватил ее за талию и повалил на землю. Он лежал на ней сверху, придавливая ее своим большим весом, сжимая ее запястья в своих руках. Он сел на пятки, все еще сидя верхом на ней, отпустил ее руки и обхватил ладонями ее горло.
Он собирался убить ее. Шафран знала это наверняка. Его лицо было искажено слепой яростью, рациональный расчет давно сменился грубой, животной жаждой крови.
Она вцепилась в лицо Вернера, но он откинулся назад, и ее крючковатые пальцы не коснулись его кожи. Она попыталась просунуть свои руки между его и раздвинуть их, но он был слишком силен для нее.
Она не могла дышать. Он раздавливал ей гортань и трахею. Еще несколько секунд - и ее горло провалится. Ее уши наполнились бесформенным, шипящим, потрескивающим шумом. Ее глаза почти ничего не видели.
Теперь ее руки болтались по бокам.
Шафран теряла сознание. Темнота сгущалась.
Ее правая рука наткнулась на что-то твердое и холодное.
Труба.
Она сжала ее. Собрав последние остатки сил, она взмахнула рукой и изо всех сил ударила металлическим стержнем по телу нападавшего.
Где-то вдалеке завелась и резко завелась машина.
Фриц Вернер забыл, как ему нравилось убивать людей. Прошло так много времени с тех пор, как он мог наслаждаться последними мгновениями умирающего человека. Его внимание было сосредоточено на лице Шафран, пока он выжимал из нее последние капли жизни. Удар трубки о ребра застал его врасплох.
Это был не сильный и не болезненный удар, но этого было достаточно, чтобы он на мгновение ослабил хватку.
Шафран снова ударила Вернера, на этот раз сильнее, когда почувствовала восхитительный прилив воздуха в легкие. Этого удара было достаточно, чтобы сбить его наполовину с нее, ослабив давление на ее тело, чтобы она смогла вывернуться из-под него.
Пока она хватала ртом воздух, Вернер карабкался по грязному полу к своему пистолету. Он был меньше чем в метре от его вытянутых пальцев.
Разум Шафран все еще был медленным, а ее реакции - тусклыми.
Рука Вернера сжала пистолет.
Она взмахнула рукой.
Он поднял пистолет. Его палец напрягся на спусковом крючке.
Шафран изо всех сил ударила трубой по его вытянутой руке за долю секунды до выстрела, сломав ему правую руку чуть выше запястья. Пуля срикошетила от пола.
Затем она сделала то, что намеревалась сделать, когда началась схватка - ударила и не останавливалась, пока ее враг не стал неспособен нанести ответный удар.
Вернер стоял на коленях, свернувшись калачиком, спиной к Шафран, которая стояла над ним. Он пытался справиться с болью в раздробленной руке, когда почувствовал следующий удар трубы - мучительный взрыв с одной стороны нижней части спины, ударивший его по почкам. Она ударила его с другой стороны точно в то же самое место.
Шафран продолжала бить и двигаться, меняя свое положение, чтобы обеспечить устойчивую, безжалостную последовательность ударов.
Сквозь боль Вернер осознавал, как тщательно, расчетливо над ним работают. Эта женщина была не просто избалованной любимицей какого-нибудь богача. Она была профессионалом. Она знала, что делает. Он и сам не смог бы сделать это лучше.
Вернер услышал шум машины и услышал за ее мотором другой звук - отчаянную мольбу жертвы о пощаде.
- Пожалуйста ... не бей меня больше.
Он понял, что это его голос.
- ‘Не двигайся, или я убью тебя, - сказала Шафран.
Вернер остался на месте.
Шафран действовала импульсивно, это было в ее характере. Она увидела угрозу и отправилась на разведку, уверенная, что у нее есть ресурсы и подготовка, чтобы нейтрализовать опасность. Она дала Герхарду свои указания так твердо, так решительно, что не оставалось места для обсуждения. И только когда она исчезла в развалинах старой контрольной башни, он спросил себя - "Почему ты позволил ей это сделать?
- ‘Она знает, что делает, - сказал он.
Ферди обдумывал это утверждение, работая над очередным свертком одной рукой.
- Думаешь, там кто-нибудь есть?
- У нее к этому дар.
‘Сколько времени пройдет, прежде чем мы последуем за ней?
Герхард взглянул на часы. - ‘Чуть меньше четырех минут.
- Я понял. Вот ... выпейте.
Он дал Герхарду бутылку, наблюдая за лицом Герхарда, когда сырой спирт ударил ему в рот.
Герхард вернул бутылку Ферди и сказал - "Я три года пил то дерьмо, которое русские называли водкой. По сравнению с этим она на вкус как лучший коньяк.
Ферди рассмеялся.
- ‘Вы часто бываете на главных работах?’ - спросил Герхард.
- Конечно. Я получаю зарплату, пользуюсь душем, получаю горячую еду в столовой.
- И ты держишь глаза открытыми, прижав ухо к земле?
Ферди кивнул. - Люди думают, что я тот сумасшедший бездельник, который живет на аэродроме. Они говорят то, чего не стали бы говорить, если бы воспринимали меня всерьез ... если бы думали, что я обращаю на них внимание.
- Но ведь вы ...
Ферди кивнул.
- Кто-нибудь захочет послать кого-нибудь шпионить за мной? - спросил Герхард.
- Есть группа старых нацистов, серьезных, закоренелых типов. Некоторые из них были здесь рабочими с давних времен, но некоторые появились в последние несколько лет – старые эсэсовцы, получающие работу от своих друзей.
- Они организованы?
- Не могу сказать. Вы слышите истории о разных группах, не только здесь, но и по всей стране ... О бандах, которые выгоняют из страны военных преступников, о людях, которые мечтают вернуть себе власть, о безумцах, о многих из них ...
- ‘Да,’ согласился Герхард. - Но опасные безумцы. Он посмотрел на часы – оставалась минута.
Звук выстрела пронесся над пустынным аэродромом, и внезапно они оба вскочили и побежали к джипу.
Когда Герхард забрался на водительское сиденье, его голос превратился в хриплый тревожный шепот - 'О Господи . . . Шафран!'
Он воткнул рычаг первой передачи, нажал на акселератор, и джип помчался по короткой бетонной площадке к сараю дирижаблей. Герхард резко дернул руль влево, и покрышки, взметнув облако пыли и гальки, врезались в зияющую пасть здания. У него была секунда, чтобы сориентироваться.
- ‘Вон там! - крикнул Ферди, указывая налево.
Он увидел Шафран, и его первой мыслью было - "Слава Богу, с ней все в порядке". Затем он увидел, что она использует какое-то орудие, чтобы напасть на свернувшееся калачиком тело мужчины, лежащее у ее ног, как выброшенный мешок с картошкой.
Джип остановился в нескольких метрах от Шафран, и двое мужчин вышли. Герхард поймал ее взгляд, и они обменялись коротким, невысказанным пониманием. Инстинктивно ему хотелось броситься к жене и крепко обнять ее, но времени не было.
Мужчина был здоровенным грубияном - высокий, мускулистый. Герхард сразу понял, что он бывший эсэсовец. Что-то в нем навевало воспоминания о гестаповцах в России и лагерной охране в Заксенхаузене. Каким-то образом ей удалось превратить его в избитую, дрожащую развалину.
- Я знаю этого человека. - Ферди посмотрел на Герхарда и сказал: - Вы были правы насчет вашей жены, сэр. У нее действительно есть к этому дар.
- ‘Удар в точку,’ сказала Шафран. - Спасибо.
- Похоже, мы вам не нужны, - сказал Герхард.
- До сих пор нет.
Герхард нахмурился. - У тебя на шее красные отметины. С тобой все в порядке?
Шафран пожала плечами. - Ее голос был хриплым. - Он пытался задушить меня.
Она обратила свое внимание на Вернера, обойдя его тело, пока не оказалась у его головы. Она постучала трубкой по его черепу, достаточно сильно, чтобы причинить боль, но не причиняя дальнейших повреждений.
- ‘Делай, что я говорю, и, может быть, останешься жив, - прохрипела она. - Кивни, если понял.
Вернер кивнул.
- Хороший мальчик. А теперь перевернись на спину, руки под себя.
Вернер сделал, как ему было сказано.
Шафран прижала кончик трубки ко лбу Вернера.
- Оставайся там.
- ‘Проклятая английская шлюха! - прорычал Вернер.
‘Вообще-то я кенийка,’ ответила Шафран.
Она надавила на трубу, и давление на лоб прекратило оскорбления Вернера со вздохом боли.
Она кашлянула, прочищая горло. - Ферди, не могли бы вы найти что-нибудь подходящее для связывания запястий и лодыжек?
- ‘Да, мэм.
Ферди поспешил прочь и вернулся с отрезками электрического кабеля, обернутыми в грязную черную резину. У Вернера были связаны лодыжки и руки за спиной. Через путы на запястьях и лодыжках Вернера был пропущен более длинный трос, затем он был туго натянут. Диапазон его движений теперь практически отсутствовал.
Шафран отдала трубу Герхарду.
- Не стесняйтесь, - она встала над Вернером, расстегнула его куртку и похлопала по бокам. - ‘Никакого другого оружия, - пробормотала она. - Давай узнаем, кто ты.
Она порылась в карманах куртки и брюк Вернера. В ее добычу входили бумажник, удостоверение личности, карточка сотрудника "Меербах Мотор Уоркс" и ключи, а также небольшая сумма мелочи.
- ‘Ты будешь допрашивать его или я? - спросила она Герхарда.
- ‘Это твоя область знаний,’ - сказал Герхард. - Если мы когда-нибудь будем летать на самолете, я возьму на себя командование.
- Хороший план. Но скажите, вы согласны с тем, что на этой большой шишке написано "СС"?
- Без сомнения.
‘Без вопросов,’ - добавил Ферди.
- ‘Скажите, герр Вернер, - спросила Шафран, - вы все еще работаете на своих прежних работодателей?
Вернер плюнул в нее. Слюны не хватило.
- Я приму это как "да". Кто послал тебя следить за нами?
Вернер молча уставился на нее.
- Полагаю, вы понимаете, как устроен допрос, герр Вернер. Недосып, дезориентация, непредсказуемые промежутки между допросами и тому подобное. Но это займет много времени, а у нас его нет. И я не могу побеспокоиться о том, чтобы выбить из тебя информацию. Больше ничего не остается. Нам придется от тебя избавиться.
Вернер закричал - "Помогите! Помогите! Кто-то...!
Герхард отдернул трубу, готовый заставить Вернера замолчать, но что-то остановило его. Он совершил сотни боевых вылетов против вражеских летчиков, которые пытались убить его, и никогда не имел ни малейшего колебания, сбивая их первыми. Но у него не было возможности ударить беззащитного человека, каким бы отвратительным он ни был.
Шафран может это сделать, подумал он про себя. Она может сделать все, что необходимо.
Теперь он понял, почему ее выбрали для службы в сети тайных шпионов, диверсантов и убийц, и как она выжила.
Шафран заметила, что он колеблется. - ‘Это не имеет значения,’ сказала она, положив руку на плечо Герхарда. - Есть другой способ заткнуть ему рот.
На полу неподалеку от того места, где лежал Вернер, лежал рваный кусок давно выброшенной тряпки, покрытый многолетней грязью и пылью. Шафран наклонилась и подняла его. Ткань была сильно изношена, и ей было легко разорвать ее надвое. Она втиснула один кусок между зубами Вернера, запихивая его внутрь, как фарш в курицу. Затем она запечатала его, скатав другой кусок в импровизированную бандану, обернув ею рот Вернера и туго завязав на затылке.
- ‘Успокойся, - сказала она. - Дыши ровно через нос. Так ты не задохнешься.
Она повернулась к Герхарду и Ферди.
- Я знаю, что мы должны сделать.
- Вы уверены, что я не могу дать вам денег? - спросил Герхард, когда они высадили Ферди на станции Фридрихсхафен Штадт. - Вы пошли на большой риск, чтобы помочь нам.
Однорукий сторож ухмыльнулся.
- Самое веселое, что у меня было за последние годы. Кроме того, – он похлопал по своему маленькому потрепанному чемоданчику, – здесь нет ничего, кроме денег. Годы возврата денег. - Он пожал плечами. - Мне не на что было их тратить, кроме жратвы, выпивки и табака.
- А вы уверены, что ваша сестра не откажется принять вас?
- Мы же семья. Разве у нее есть выбор?
- ‘Тогда до свидания, - сказала Шафран, чмокнув его в щеку. - И удачи вам.
- ‘Помни, - сказал Герхард, - если ты когда-нибудь захочешь вернуться, я позабочусь, чтобы тебя по-прежнему ждала работа на Моторном заводе.
Ферди поднял руку в знак приветствия. - Благодарю вас, сэр ... мэм.
Он повернулся и пошел к штутгартскому поезду.
- Ты не сможешь дать ему работу, если продашь компанию, - сказала Шафран Герхарду, когда они смотрели, как Ферди идет через вестибюль станции.
- ‘Я внесу оговорку в договор купли-продажи, - ответил он. - ‘Я серьезно.
- ‘Я знаю, - она посмотрела на мужа. - Я очень тебя люблю.
- И я тоже люблю тебя, моя дорогая. А теперь давайте найдем фрау Сперлинг.
У входа на станцию тянулась вереница телефонных будок, каждая с местным справочником, и в справочнике был только один К. Сперлинг. Шафран позвонила, рассудив, что Кате Сперлинг будет не так страшно, если она услышит женский голос.
Это сработало. Катя согласилась встретиться с ними в кафе неподалеку от своего дома.
- Но я не могу остаться надолго. Моя старшая может присмотреть за братом и сестрой. Но ей всего двенадцать, так что мне нужно возвращаться.
Когда-то Катя была привлекательной женщиной-из тех, кого лихой летчик выбрал бы себе в жены. Но шесть лет, проведенных матерью-одиночкой, оставили морщины на ее лице, мешки под бледно-голубыми глазами и седину в каштановых волосах.
- ‘Берни часто говорил о вас, сэр, - сказала она. - Помню, как-то раз мы ходили в кино, и там была кинохроника про аса-истребителя, который сбил столько русских самолетов. Она грустно улыбнулась, глядя на Шафран. - Ваш муж был так красив в своем летном снаряжении, мэм. Все девушки падали в обморок, как будто он был кинозвездой. Берни сказал мне - “Я помогал этому человеку научиться летать”.
- ‘Это верно,’ согласился Герхард. - Он хороший человек.
‘Был, - сказала Катя. - Я знаю, что он мертв. Должно быть, так. Он не прожил бы шести лет, не связавшись со мной и детьми. Только не мой Берни.
- ‘Возможно, он не может, - сказала Шафран. - Если он где-то прячется.
- Он бы нашел способ. Он сказал мне, что сделает это. Перед тем как уйти, в тот последний раз, он сказал - “Я должен увезти графа отсюда, но когда эта проклятая война закончится, я пошлю за вами всеми, клянусь”. - Я знаю.
- Он сказал вам, куда направляется?
- ‘Нет ...
Настроение Шафран упало. Но Катя продолжала.
- Не совсем. Но он сказал, что графу удалось заполучить чудо-машину, которую ни один британский или американский самолет никогда не сможет поймать. И он сказал мне - “Посмотри на атлас и спроси себя, где я могу найти безопасность в одном полете? Вот где мы будем".
- ‘Он имел в виду Швейцарию? - спросила Шафран.
- Нет, не думаю. Он уже побывал там, незадолго до этого, но в обычном самолете компании. Зачем ему понадобилась чудо-машина, чтобы пересечь Бодензее?
- "Это подтверждает слова Ферди о побеге Чесси", - подумала Шафран.
- Знаешь, - сказала Катя, - Берни рассказывал мне еще кое-что. Граф часто говорил о вас, сэр ... и о вас, мэм. То, что он говорил, было нехорошо. Он хотел причинить боль вам обоим. Она по очереди посмотрела на Шафран и Герхарда, а затем спросила - Так ты собираешься его найти?
Герхард пожал плечами.
‘Когда вы это сделаете, - сказала Катя Сперлинг, - заставьте его заплатить за то, что он сделал. Он отнял у меня моего мужа и оставил моих детей без отца. Я хочу, чтобы он горел в аду.
- ‘Я понимаю,’ сказала Шафран. ‘Правда ... я знаю.
- Вот вы где, сэр, - сказал шофер замка Меербах, открывая двери гаража. - Я знал, что однажды вы вернетесь, поэтому позаботился о том, чтобы она была в идеальном рабочем состоянии. Она как новенькая.
- А-а, молодец, Хейни, - сказал Герхард одобрительно, проводя рукой по блестящему алому кузову своего довоенного кабриолета "Мерседес-540К". Капот вытянулся перед ветровым стеклом, по бокам которого плавали сплошные волны великолепно изогнутого металла, которые текли по переднему колесу, вниз под дверями и вверх по заднему.
- Это навевает воспоминания, не так ли, дорогая? - сказал он.
‘М-м-м ...
Шафран обернула вокруг шеи шелковый шарф, чтобы скрыть следы удушения, которые теперь приобрели яркий оттенок пурпурного и черного. Ей было больно глотать, и она чувствовала, что ей трудно дышать. Однако ее мысли были заняты не этими относительно незначительными неудобствами, а той первой ночью в Санкт-Морице. Все эти годы ее тело все еще оживало при мысли об их первом поцелуе, о первом прикосновении его обнаженного тела к ее, о том, как они впервые занимались любовью.
Шафран позволила себе краткий миг потакания своим желаниям, а затем вернулась мыслями к тому, что было здесь и сейчас. Они с Герхардом еще не обсуждали то, что произошло между ней и Вернером в заброшенном ангаре. Они разделяли отвращение ветерана войны к воспоминаниям о прошлых битвах. Она выжила. Вернер был недееспособен. Пока, по крайней мере, говорить больше не о чем.
Герхард сосредоточился на своей машине.
‘В баке есть бензин? - спросил он.
‘О да, сэр, - ответил Хейни. - Я сам наполнил ее сегодня утром. Знал, что ты не сможешь держаться от нее подальше.
- Ты слишком хорошо меня знаешь! Герхард выудил из кармана ключ и протянул его Хейни. - Это принадлежит нашей арендованной машине. Не могли бы вы отвезти ее утром в аэропорт Мюнхена?
‘Конечно, сэр.
- Превосходно. Герхард достал из бумажника две банкноты по пятьдесят немецких марок и протянул ему. - Это должно покрыть остаток счета и ваш билет на поезд домой.
- ‘Благодарю вас, сэр.
Хейни просиял. По его подсчетам, здесь было более чем достаточно для счета, билета первого класса и приличной еды, запитой парой пенящихся кружек в мюнхенском "Левенбройкеллере". Завтрашний день обещал быть прекрасным.
Полчаса спустя "Мерседес" Герхарда тихо урчал на трехкилометровой подъездной дороге, ведущей к шоссе общего пользования, ожидая, когда его выпустят на волю. Шафран расслабилась на пассажирском сиденье. Первые два года войны она работала механиком-водителем, и ей не составило бы труда управлять такой большой и мощной машиной, как 540-й. Но теперь за рулем сидел Герхард. Это восстановило равновесие между ними.
- Ты скажешь мне, куда мы едем? - спросила она.
- Нет. Это сюрприз.
- Ты понимаешь, что это рискованная стратегия для такой девушки, как я? Ну, знаешь, из тех, кто любит знать, что делает.
- Тогда мне придется рискнуть.
- Похоже, тебя совершенно не беспокоит перспектива рассердить меня.
- Может быть, потому, что я этого не сделаю.
- Ты и так меня очень рассердил.
- По-моему, ты делаешь это сама. Герхард положил руку ей на бедро. - Не волнуйся. Это приятный сюрприз. Обещаю.
- Хм ...
Когда они пересекли границу, солнце уже клонилось к закату, и к тому времени, когда они остановились пообедать в придорожном ресторане к югу от Бад-Рагаца, уже почти стемнело. К тому времени они уже обдумали всю информацию, собранную за день, и завершили ее последними словами Берни Сперлинга, обращенными к его жене: - "Он летит туда, где я смогу найти безопасность в одном полете".
- Ты согласен с Катей, что это не могла быть Швейцария? - спросила Шафран.
- ‘Да, - ответил Герхард. - Есть много способов добраться с нашей стороны Бодензее в Швейцарию, не привлекая внимания, зачем брать реактивный самолет? Было бы проще переправиться на другой берег.
- Так что же остается? Практически вся северная Европа была в руках союзников к концу апреля 45-го. Швеция была нейтральной ...
- Но, насколько нам известно, Конрад до последних недель находился в Берлине. Он не пошел бы на юг, к Автозаводу, только для того, чтобы повернуть назад и пролететь над американскими, русскими и британскими войсками. Мне все равно, насколько быстро летел его самолет, это безумный риск.
- И шведы вряд ли приняли бы его с распростертыми объятиями. Да, они давали нацистам железную руду, но не хотели быть убежищем для военных преступников. К тому времени все уже знали о лагерях. Офицеры СС были врагами человечества.
- Это должно быть место, где еще сохранилось правительство, симпатизирующее Германии.
- ‘Как в Испании или Португалии,’ сказала Шафран. - У них были фашистские лидеры. До сих пор, если уж на то пошло.
Герхард вздохнул и покачал головой, поражаясь безумию этого мира.
- Франко и Салазар ... все еще цепляются за власть, как липучки .
- ‘Мог ли самолет Конрада забраться так далеко?
– Точно не знаю - я пытаюсь понять, что именно видел Ферди. Я знаю, что в люфтваффе во время войны было две компании, разрабатывавшие реактивные бомбардировщики - "Хейнкель" и "Арадо". По-моему, только " Арадо’ поднимался в воздух.
- Ты можешь вспомнить его диапазон?
- Меньше, чем большие бомбардировщики союзников, это уж точно. Реактивные самолеты расходуют много топлива, а "Арадо" не такой большой, как ваши "Ланкастеры" или Летающая крепость. Они могли пролететь три или даже четыре тысячи километров. "Арадо" не смог бы уйти так далеко. - Он пожал плечами. - Не знаю, может быть, полторы тысячи километров, что-то в этом роде.
- Как далеко это может завести Конрада?
- С Моторного завода? Подожди, я не могу разобраться с этим и быть за рулем ...
Герхард остановил машину у обочины и закрыл глаза, представляя себе путь по карте от южной Германии до Пиренейского полуострова.
- Если самолет был "Арадо", то с таким радиусом, который я оцениваю, Сперлинг мог бы долететь до северо-восточной Испании - побережья Каталонии.
- ‘Что было бы безопасно, - сказала Шафран.
- Совершенно верно. - Герхард завел мотор и, выехав на дорогу, добавил: - И хорошая новость, с его точки зрения, заключается в том, что путешествие должно было пройти через самую северную часть Италии, которая до самых последних дней оставалась в руках немцев. Он должен был пролететь над западным Средиземноморьем, где было бы небольшое военно-морское и военно-воздушное присутствие союзников. Все их усилия были сосредоточены на продвижении к Берлину.
- Если бы он попал в Испанию, то мог бы остаться там, или уехать в Португалию, или в Южную Америку. Он мог быть абсолютно где угодно. Черт! Мы не ближе к нему, чем были с самого начала!
- Это на тебя не похоже, - сказал Герхард.
- ‘ Что?
- Позволить эмоциям затуманить разум. Мне кажется, мы гораздо ближе. Ты знаешь китайскую пословицу – путешествие в тысячу миль начинается с одного шага? Мы знаем или можем разумно предположить первый шаг ... точнее, два, потому что знаем, куда пошла Франческа. Как только мы это сделаем, мы сможем начать искать следующий шаг, и следующий за ним.
- Ты прав. Шафран рассмеялась про себя. - Может, я просто проголодался. Я схожу с ума, если меня не кормить регулярно.
-Тогда, когда мы в следующий раз увидим приличный ресторан, мы остановимся и поужинаем.
Герхард повел Шафран в бистро у шоссе.
- ‘Прежде чем мы поедим, можно мне освежиться? - спросила она.
- ‘Ну конечно.
- Пока я буду этим заниматься, может быть, ты свяжешь герра Вернера с его друзьями?
- ‘Хорошая мысль, - сказал Герхард. - Между нами и ними достаточно расстояния.
В ресторане был таксофон для посетителей. Герхард набрал номер в Равенсбурге, к северу от Фридрихсхафена. Ему ответил мужчина.
- ‘Слушай внимательно,’ сказал Герхард. - Это отдел потерянного имущества. Мы знаем, что вы ищете то, что потеряли. Вы найдете его в Седьмой мастерской.
- О чем ты говоришь? А ты кто?
- Ты меня слышал. Мастерская Семь. Спокойной ночи.
Герхард подождал Шафран, и их провели к их столику.
- Сообщение дошло? - спросила она, когда они сели.
- Я послал. Будут ли они действовать в соответствии с этим, зависит от них.
Они поели. За едой Герхард выпил бокал вина. Шафран, как пассажир, позволила себе два. Большая часть их разговора была обычной болтовней мужей и жен, как будто они заключили негласный договор оставить суровую реальность в стороне, по крайней мере сейчас, и вести себя так, как будто они все еще находятся на приятном европейском отдыхе. Лишь однажды события дня вторглись в их жизнь.
- Как ты думаешь, мы были правы, что оставили Вернера в живых? - спросила Шафран.
- ‘Абсолютно, - ответил Герхард. - Это было бы убийство. Мы были бы не лучше их.
- Но это риск. Что, если они догадаются, что мы ищем Конрада?
- Как они это сделают? Вернер видел, как мы разговаривали с Ферди. Он не знает, о чем мы говорили, а Ферди там больше нет, так что они не могут его спросить.
- Это все еще свободный конец.
- Ладно, предположим, они все-таки узнают. Предположим, они узнают, что нам известно о бегстве Чесси в Швейцарию и о бегстве Конрада в Испанию или куда он там отправился. Предположим, они расскажут Конраду. Ну и что? Теперь он будет бояться, что мы придем за ним. Он подумает, не стоит ли ему бежать еще дальше. Хорошо. Надеюсь, он много спит.
- ‘Ты прав,’ сказала Шафран. - Пусть он сам беспокоится. Я знаю, что это очень дурно, но, пожалуй, я съем немного пудинга.
Довольная едой и вином, Шафран задремала, когда Герхард повез их по последнему отрезку пути. Он улыбнулся про себя, когда мимо мелькали дорожные знаки, радуясь, что Шафран упустила все ключи к их цели. Когда до их прибытия оставалось несколько минут, он мягко потряс ее за плечо и сказал - 'Вставай.'
Шафран пришла в себя, моргая. У нее болело горло.
- ‘Где мы? - зевнула она.
- Почти приехали. С тех пор как мы вышли из ресторана, ты почти все время спала.
- ‘О ... ’ Она посмотрела в окно. - Это выглядит знакомо, как будто я была здесь, но не так. Это звучит совершенно безумно?
- Вовсе нет. В прошлый раз, когда ты была здесь, все было покрыто снегом.
Потребовалась секунда, чтобы намек проник в сонный мозг Шафран. Потом ее глаза расширились, на губах появилась широкая улыбка, и она воскликнула: - Сент-Моритц!
- Совершенно верно. Я взял на себя смелость позвонить им, пока ты собирала вещи в Замке. Сейчас разгар летнего сезона, но я хорошо знаю управляющего и ...
- Ты ведь не снял нам комнату в доме Сувретты?
Лицо Герхарда расплылось в улыбке. В доме Сувретты они провели свою первую ночь вместе, первую ночь Шафран с мужчиной.
- Вообще-то я снял для нас номер. Тот же самый ...
Ему не пришлось заканчивать фразу. Шафран вскрикнула от восторга.
- Ах ты, умный мужчина! Ты умный, умный, замечательный мужчина! - Я так рада, что хоть немного поспала, потому что собираюсь не дать тебе уснуть всю ночь.
***
Четыре факела прорезали пыль в воздухе заброшенной мастерской. Вскоре после наступления темноты начался дождь, и свет искрился на каплях, падавших сквозь зияющие дыры в поврежденной бомбой крыше. Лучи факелов метались туда-сюда, пока один из них не остановился и чей-то голос не закричал - 'Здесь!'
Генрих Штарк подбежал к своему товарищу. В свете факела он увидел его "фольксваген". Но где же Вернер?
Старк вытащил из-под плаща полицейский пистолет "Маузер" военного образца и шагнул к машине.
- ‘Осторожно, - сказал он людям, стоявшим по обе стороны от него. - Это может оказаться ловушкой.
Он не спускал глаз с маленького луковичного "фольксвагена". Остальные лучи рассекли воздух по сторонам.
- ‘Никого не вижу,’ сказал один из мужчин.
- ‘Я тоже, - ответил другой.
- ‘Там могут быть мины-ловушки, - предупредил Старк.
Он подошел к машине. Пассажирское окно было слегка приоткрыто. Он положил конец фонарика у щели и осмотрел внутренность. Сиденья были пусты, в пространстве для ног ничего не было. Не было никаких признаков вмешательства в проводку под приборной панелью.
Старку показалось, что он что-то услышал: слабый стук.
Он резко поднял руку, призывая к тишине. Люди вокруг него замерли. Старк подождал еще несколько секунд. Он снова услышал шум.
Он доносился из передней части машины.
Старк обошел машину и открыл капот. Он посветил фонариком.
Он нашел Фрица Вернера.
Бывшего агента гестапо запихнули в маленький багажник "фольксвагена", как мясо в колбасу. Он был едва в сознании, сильно избит и не мог сказать Старку, что с ним случилось. Кто-то, предположительно брат-предатель графа, заметил его и каким-то образом сумел одолеть.
По мнению Старка, это была засада. Он слышал рассказы о жизни Вернера в Смоленске. Русские партизаны потратили годы, пытаясь убить его, но он был слишком жесток, слишком хитер и слишком жесток для них. Трудно было поверить, что фон Меербах мог победить его в честном бою.
Но что Вернер открыл своим противникам? Очевидно, он дал Старку номер домашнего телефона. Его бумажник, ключи и все документы пропали, так что вся информация теперь была в руках врага. Одному Богу известно, от каких еще секретов он отказался.
- "Если он говорил с предателем, то, черт возьми, может говорить и со мной", - подумал Старк. Но без медицинской помощи Вернер не сможет никому сказать ни слова.
Он и его люди вытащили Вернера из-под капота. Кто-то знал, как завязывать узлы, потому что им потребовалось несколько минут, чтобы развязать веревки вокруг запястий и лодыжек их товарища и ту, которая связывала их.
Они положили Вернера на заднее сиденье, где он лежал, неподвижный и безмолвный, не подавая никаких признаков жизни, кроме случайной гримасы дискомфорта.
- Освальд, ты пойдешь со мной, - сказал Старк, выбирая самого большого и сильного из своих людей. - Остальные идите домой. И никому ни слова о том, что здесь произошло, понятно?
Старк и Освальд поехали во Фридрихсхафен, остановившись по пути, чтобы купить бутылку дешевого бренди у менеджера бара, который сочувствовал их делу. Они вылили на Вернера половину бутылки. Освальд сделал несколько здоровенных глотков. Старк воздержался. Они поехали в больницу и понесли Вернера в отделение неотложной помощи.
- ‘Мой друг неудачно упал,’ сказал Старк. - Боюсь, он много выпил.
- ‘У него плохие новости из дома,’ сказал Освальд, обдавая секретаршу едким запахом спиртного. - Мы пытались его утешить.
- Понятно, - ответила секретарша, неодобрительно оглядывая всех троих. - А как зовут раненого?
- ‘Шмидт. - Старк был благодарен судьбе за то, что кража личных вещей Вернера принесла хоть какую-то пользу. - ‘Фрэнк Шмидт.
- А могу я спросить, кто вы ... для наших записей?
- Меня зовут Мюллер, а моего друга - Шнайдер.
Он выбрал три самые распространенные фамилии в Германии. Подозрение сменилось неодобрением на лице секретарши.
- Присаживайтесь, герр Мюллер, доктор скоро подойдет.
Вернер был принят на обследование. Старку и Освальду сказали, что их присутствие больше не требуется. Часы посещения, как им сообщили, были с двух часов дня до восьми вечера.
‘Спасибо, доктор, - сказал Старк. - Я вернусь сюда, как только закончу свою дневную работу. Как вы можете себе представить, я очень беспокоюсь за своего друга.
Доктор кивнул, подождал, пока товарищи раненого отойдут, и приступил к подробному осмотру больного. Сразу стало ясно, что история о падении герра Вернера - явная чушь.
Когда с пациента сняли одежду, запах бренди исчез вместе с ней. Его дыхание не пахло алкоголем, а глаза не были налиты кровью. Доктор на всякий случай назначил анализ крови, но если бы он был человеком, делающим ставки, то поставил бы тысячу марок, что этот человек не выпил ни капли в тот вечер.
Синяки на его теле могли быть вызваны падением, но, скорее всего, это был результат многократных ударов твердым предметом. Между тем, отметины вокруг его лодыжек и запястий соответствовали какой-то форме лигатуры, используемой для очень плотного связывания его конечностей. Между зубами виднелись обрывки черной нити, свидетельствующие о том, что ему заткнули рот.
Доктор отослал пациента на рентген. Ему потребовалось несколько минут, чтобы собраться с мыслями. У него был пациент, который явно стал жертвой нападения и какой-то формы насильственного удержания. У него были два человека, которые сочинили явно неправдивую историю, чтобы объяснить раны своего так называемого друга. Происходило что-то подозрительное, но, к счастью, выяснять, что именно, не входило в его обязанности. Он вернулся к стойке администратора.
- Пожалуйста, позвони в полицейский участок, Хельга. Спросите дежурного офицера. Сообщите ему, что мы приняли человека, который, судя по всему, стал жертвой преступного нападения.
- ‘Это герр Шмидт? - спросила Хельга.
Доктор кивнул.
- ‘Я так и знала,’ сказала она.
Выражение удовлетворения промелькнуло на ее лице, когда она начала набирать номер.
Проснувшись, Вернер обнаружил, что помимо сломанной руки у него серьезные ушибы живота, перелом позвоночника, два сломанных ребра и ушиб почки. Врач, наблюдавший за его пациентом, сказал ему, что он пробудет в больнице по крайней мере три дня, после чего должен постараться как можно больше отдыхать, по крайней мере неделю, а лучше две или три, и не должен думать о возвращении к работе, пока врачи не разрешат это сделать.
- И у вас гости, - добавил доктор, вставая с постели Вернера.
Посетители представились полицейскими детективами. Их имена звучали то в одном ухе Вернера, то в другом. Ему не нужны были имена, потому что он сразу знал их тип. Один был большой, со сломанным носом, как у старого боксера, и угрюмо молчал. Он был мускулом. Другой был более среднего класса - опрятно одетый, хорошо говорящий и вежливый. Он был мозгом.
В глухом переулке мышца была бы опасной. Но в этой больничной палате, где двое мужчин придвигали деревянные стулья и устраивались поудобнее, Вернеру приходилось беспокоиться только о мозгах.
- ‘Я говорил с доктором, - сказал Мозгов. - Он дал мне список ваших ран. Вы получили хорошую взбучку. Должно быть, очень больно.
Вернер ничего не ответил. Он зарабатывал на жизнь допросами. Чем дольше они молчали, тем труднее было допрашиваемому. В тот момент, когда они говорили что-то, неважно, насколько тривиальное, это давало человеку, задающему вопросы, что-то, с чем можно было работать. Скажи хоть слово, и рано или поздно ты расскажешь им все.
Мозг был умен, он не позволял себя беспокоить. Он продолжал говорить.
- Если бы я лежал в этой постели, чувствуя себя ужасно, зная, что кто-то положил меня туда, я бы хотел, чтобы этот человек заплатил за то, что он сделал. Разве ты этого тоже не хочешь?
Вернер не ответил ему ни словом, ни взглядом, ни жестом.
Мускулу это не понравилось. - Перестань ссать. Расскажи нам все, что нам нужно знать, - прорычал он.
- ‘Ну-ну, полегче с беднягой, - сказал Мозгов. - У него был неприятный опыт. И он жертва, а не подозреваемый. Мы не можем заставить его что-либо сказать. Он посмотрел на Вернера. - Держу пари, ты хочешь нам рассказать. Я думаю, ты злишься из-за этого. Такой большой и сильный мужчина, как ты, лежит на больничной койке, как беспомощный старик. Это должно быть больнее, чем твои синяки ... Нет? Ну же, кто это сделал?
Мозг был прав: часть Фрица Вернера хотела назвать фон Меербаха и его проклятую жену. Но это означало бы объяснить, что он делал в старом сарае для дирижаблей и по чьему приказу. И рано или поздно выяснится, что именно эта женщина избила его, и тогда никто больше не будет его уважать.
Он молчал.
Мозг пожал плечами. - ‘Ну что ж, будь по-твоему. Вот, возьми ... - Он достал из кармана визитную карточку и положил ее на столик у кровати Вернера. - Если когда-нибудь передумаешь, позвони мне, ладно?
Полицейские встали, чтобы уйти. Вернер откинулся на спинку кровати. Эпизод занял всего пару минут, но он был измотан.
Мозг вышел из палаты, но мускул остановился в паре шагов от кровати, поднял голову к потолку и вздохнул: "Ах!" - как будто что-то забыл. Он обернулся и спросил - Как тебя зовут?'
Вернер собирался назвать свое настоящее имя. Он открыл рот, чтобы заговорить. Но он вовремя остановился.
Мускул одарил его хитрой усмешкой. Он соединил два пальца вместе, указал ими на кровать и сделал стрелковое движение. Он не сказал: "Попался!’ В этом не было необходимости. Они оба это знали.
Полицейский держал шляпу в левой руке. Он стряхнул с поля воображаемую пылинку, надел ее и сказал - Мы увидимся с вами.
Генрих Штарк пришел позже в тот же день. Он принес гроздь винограда. Пока он искал, куда бы ее положить, он заметил карточку, оставленную полицейским.
Старк взял ее, посмотрел, потом сел на один из деревянных стульев и придвинул к кровати, чтобы не повышать голос.
‘Ну что? - спросил он.
- Они хотели знать, как я получил свои раны,’ ответил Вернер.
- Я уже сказал об этом той кислой старухе за стойкой. Ты слишком много выпил. Ты упал.
- Они тебе не верят.
- ‘И что же ты им сказал?
- Ничего. А ты что думал? Что я проболтаюсь первому попавшемуся копу? Ну, нет. Я промолчал. Буквально ... ни единого слова.
- Но ведь ты говорил с кем-то еще, не так ли? Что ты им сказал?
- Я дал им номер телефона. Я не сказал, кому он принадлежит. Я не сказал, какое это имеет отношение ко мне. Только номер ... Боже мой, они собирались убить меня, если я не дам им его!
Старк приложил палец к губам. - Ш-ш-ш ... - Он наклонился вперед, его голова была так близко к голове Вернера, что он едва мог прошептать. - Неужели ты так мало думаешь о нашем деле, что готов выдать наши секреты врагу, чтобы спасти свою шкуру?
- ‘Конечно, нет ... Ах!’ - поморщился Вернер. - Я чувствую себя ужасно.
Старк не проявил сочувствия. - Ты почувствуешь себя лучше, когда расскажешь мне, что случилось. Может, ты и не говорил с копами, но со мной ты, черт возьми, поговоришь.
Вернер рассказал обо всем, что произошло, пока он был в сарае дирижаблей. Ради своей гордости он изменил свой рассказ, заявив, что на него напал Герхард фон Меербах.
Но Вернеру было нехорошо, и мысли его были вялыми. Он не мог держать свою историю прямо, когда описывал то, что предположительно сделал Герхард, и Старк был подозрителен.
- Ты хочешь сказать, что какой-то летчик, не прошедший ни дня боевой подготовки, смог тебя избить?
Вернер пожал плечами. - Что я могу сказать?
- ‘Даже несмотря на то, что ты был известен как самый подлый и жестокий ублюдок в Смоленске?
- Должно быть, давно не практиковался.
- По - моему, это неправильно.
- Что ты хочешь услышать? - возмущенно спросил Вернер. - ‘Это сделала женщина?
Старк не ответил. Вернер был прав. Было бы безумием предполагать, что женщина могла победить его. И все же было что-то в том, как он задал этот вопрос. Неужели он случайно открыл правду?
Оба мужчины молчали. Потом Старк сказал - "Я не счастлив. И наше начальство будет менее удовлетворено вашим поведением. Когда медики выпустят тебя отсюда?
- ‘Три дня.
- Как ты доберешься домой?
- Наверное, на автобусе, но ... Послушай, я знаю, что все испортил. Но не мог бы ты одолжить мне билет на автобус? Эти ублюдки забрали все.
Старк не сразу отдал деньги. Он решил хорошенько все обдумать, прежде чем потянулся за бумажником и протянул ему пятимарковую банкноту.
- Купи себе что-нибудь поесть.
На следующее утро Старк отправился на заброшенный аэродром в поисках Фердинанда Поша. Охранника, которого Старк считал не более чем пьяным бродягой, нигде не было. Пепел от костра возле его грязной ветхой хижины был холоден, как камень.
- "Он уже сбежал", - подумал Старк. Вероятно, ему помогал фон Меербах. И зачем ему это делать, если Пош не сказал ему ничего полезного?
Итак, теперь Старк знал, что Вернер говорил правду, по крайней мере, о том, что произошло, когда он отправился шпионить за фон Меербахами. Между тем предатель фон Меербах наверняка теперь знал, что его старший брат Конрад нашел убежище за пределами рейха и, следовательно, почти наверняка все еще жив.
Он приказал своим людям выяснить все, что можно, о передвижениях Поша, но едва ли удивился, когда они ничего не обнаружили. Этот человек был одиночкой, практически изгоем. Друзей у него не было. Никто никогда не навещал его в этой бетонной и асфальтовой глуши. Почему они должны знать или беспокоиться о том, куда он ушел?
Проблема Старка превратилась в контроль повреждений. Его начальство не обрадуется его неспособности организовать эффективную операцию наблюдения. Они будут еще больше взволнованы нарушением безопасности организации и возникшими в результате этого недоразумениями. Он должен был сделать что-то, чтобы предотвратить их неудовольствие и восстановить их уверенность. И потребовалось лишь мгновение размышления, чтобы решить, что это должно быть.
Через два дня Вернер вышел из больницы. Он мог ходить с помощью палки. Автобусная остановка была прямо через дорогу. Он проверил, свободна ли дорога, и медленно, шаркая ногами, с трудом перешел ее.
Фриц Вернер увидел, как машина выезжает со стоянки. Он услышал визг шин и рев двигателя, когда водитель нажал на акселератор. Он сразу понял, что она идет за ним.
Ему хотелось убежать или даже броситься в сторону. Но его тело было слишком слабым, а разум - слишком усталым. В любом случае, какой в этом был смысл? С того момента, как Старк сказал, что расскажет их начальству, Вернер понял, что его судьба предрешена.
Он остался на месте и позволил машине сбить себя. И за секунду до смерти Вернер осознал иронию своей кончины. Во время войны врагам так и не удалось его убить. В мирное время это сделали его друзья.
Шерлок Холмс был популярным персонажем в Германии, и молодой Генрих Штарк пожирал каждую историю, которую мог найти о великом сыщике. Он был знаком с изречением Холмса - "Когда вы исключаете невозможное, все, что остается, каким бы невероятным оно ни было, должно быть правдой".
Старк был уверен, что Вернер лгал, когда говорил, что Герхард фон Меербах избил его. Фердинанд Пош не мог этого сделать, потому что у него была только одна рука. Осталась только жена.
Конечно, это было невероятно. Но может ли это быть правдой?
По соображениям оперативной безопасности Старк не был посвящен в личности самых высокопоставленных членов нацистской ветеранской организации. Если у него и была какая-то информация для начальства, он передавал ее через контакт, известный ему как "Браун". Докладывая о деле Вернера, он почтительно предложил расследовать дело фрау фон Меербах, чтобы выяснить, могла ли она совершить нападение на него. Если бы она это сделала, то представляла бы для них такую же потенциальную опасность, как и ее муж.
Браун отбросил эту мысль. - Не говори глупостей, парень. Как могла женщина одолеть такого грубияна, как Вернер?
- Да, конечно, ты прав, - ответил Старк, не желая еще больше злить Брауна. - С моей стороны было глупо предлагать такое.
Но когда встреча закончилась и оба мужчины поднялись со скамейки в парке, Браун подошел к ближайшему телефону-автомату и передал короткую отредактированную версию своего разговора. В конце концов он заверил офицера, которому, в свою очередь, доложил: "Да, сэр, я настоятельно рекомендую вам продолжить расследование. На мой взгляд, нам следует как можно скорее связаться с нашим лондонским связным ... Да, сэр, безусловно. Я займусь этим немедленно.
Когда Маниоро хотел отпраздновать важное семейное событие, он делал это в деревне, на вершине Лонсоне, где жила его любимая мать и практиковала свои силы исцеления и пророчества. Он сделал хижину, где она жила, своей личной резиденцией, хотя десятилетия его контакта с миром белых людей были очевидны в массивной деревянной кровати, достаточно прочной, чтобы выдержать его значительный вес, которая теперь стояла внутри хижины, радио на батарейках, которое стояло на столе рядом с ней, ротанговая садовая мебель, на которой он любил сидеть, глядя на свое личное, горное королевство, и ящики с бутылками его любимого освежающего напитка: индийского бледного эля Басса.
Женщины Маниоро устроили великолепный пир, чтобы поприветствовать "доктора Бенджамина", как теперь все настойчиво называли его. Весь клан купался в отраженной славе его достижений. Но потом, когда Бенджамин и Маниоро уселись на пару плетеных стульев, чтобы поговорить как подобает отцу и сыну, настроение дня резко изменилось к худшему.
- Ты собираешься жениться на ... - Маниоро замолчал, едва в силах произнести это слово. - ‘Кикуйю?
- Я женюсь на женщине, которую люблю, - ответил Бенджамин. - Она кенийка, как и я. Ее племя не имеет никакого значения.
- ‘Не имеет значения? - возмущенно повысил голос Маниоро. - Для тебя-возможно, мальчик. Но не для меня, твоей матери или нашего народа. Народа масаи. Для них это оскорбление. Ты даешь им пощечину.
Бенджамин глубоко вздохнул. Он знал, что нет смысла повышать голос на отца. Мало того, что это было неуважительно, это гарантировало, что старик закроет уши для любых разумных аргументов.
- ‘Отец, - сказал он. - Ты знаешь, что я люблю и уважаю тебя. Ты знаешь, что я горжусь своим масайским наследием, горжусь тем, что называю себя воином племени.
- ‘Тогда почему ты предаешь его?
- Потому что мы должны выйти за пределы наших старых межплеменных конфликтов. Неужели ты не понимаешь? Вот как белый человек держит нас внизу. Англичане сами так говорят – разделяй и властвуй. Мы так заняты спорами между собой, что не замечаем, что белый человек украл нашу землю, нашу воду, наш урожай, наших животных – он отнял у нас все. И мы не сражаемся с ним, потому что слишком заняты борьбой друг с другом.
Если Бенджамин думал, что его слова убедят отца, то он ошибался. Они только усугубляли ситуацию.
Манеры Маньеро сменились с горячего гнева на холодное, жесткое молчание. А это, как Бенджамин узнал еще в детстве, всегда было знаком опасности.
- ‘Будь осторожен в своих словах, мальчик, - предупредил его Маниоро тоном, который казался еще более пугающим из-за того, что он был тихим и размеренным. - Ты называешь себя “Доктором” из-за великодушия белого человека. И я обязан этому человеку жизнью.
- Да, конечно, мы с отцом очень благодарны, но ...
- Нет никаких “но”. Леон Кортни - мой брат. Мы вольны перегонять скот по этой земле, как делали это всегда. Когда мы выращиваем для него скот, он всегда платит нам справедливую цену. Кикуйю, которые ухаживают за его полями, сказали бы то же самое. Ты можешь отправиться из одного конца Африки в другой. Ты не найдешь никого, кто жил бы здесь лучше, чем мы.
- Может быть, черные. Но как насчет белых? Ты говоришь, что Леон Кортни - хороший человек. Но он по-прежнему владеет землей, а мы - нет.
- Что такое собственность? Маниоро усмехнулся. - Просто слова на бумаге. Это все еще наша земля во всех отношениях, что имеет значение. Скот все еще наш. Они все еще едят ту же траву и пьют ту же воду. Так было всегда.
- Но это не так, как должно быть в будущем, отец. В том-то и дело. Мы должны стоять на собственных ногах и править своей землей сами. У нас должна быть независимая Кения. Мы должны быть свободны. И я настаиваю на свободе жениться на женщине, которую люблю.
***
- Я не могу в это поверить! - воскликнул вождь Ндири, поднимая свое тучное тело на ноги. Он положил руки на старинный письменный стол красного дерева и наклонился вперед, свирепо глядя на Вангари. - Моя прекрасная, блестящая дочь ... у ног которой лежит весь мир ... которая может заполучить любого мужчину, какого пожелает ... и она отдает себя пастуху скота. Ты с ума сошла?
- ‘Он не пастух, отец, - ответила Вангари. - Он врач.
- ‘Масайский врач,’ настаивал Ндири. Он вздохнул и откинулся на спинку стула, печально качая головой. - Я так много работаю в течение многих лет. Я даю тебе все, что может пожелать любая молодая женщина – прекрасное образование, красивую одежду. Сколько людей во всей Кении, черных или белых, были благословлены так же, как ты?
Это был справедливый вопрос. Ндири был верховным вождем племени кикуйю, должность, созданная колониальной администрацией, поскольку племя традиционно управлялось советами старейшин. Он и его семья пользовались привилегиями, превосходящими все, на что мог надеяться его народ. Дом, в котором они с Вангари разговаривали, был не менее солидным, чем любой другой в округе Киамбу, а слуг было не меньше, чем в самых богатых европейских семьях.
У вождя было много акров плодородной земли. Из своего офиса в Найроби он управлял несколькими компаниями, занимавшимися автоперевозками и оптовой торговлей продуктами питания, а также сетью магазинов, обслуживавших местное население. Для него колонизация не означала утраты свободы или независимости. Всем, что у него было, он был обязан присутствию белого человека на своей земле.
- Я знаю, что благословенна. Вот почему я хочу помочь тем, кому повезло меньше, чем мне, - ответила Вангари, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. Она не могла позволить эмоциям взять верх над собой, если надеялась завоевать отца.
Ее логика не произвела на него впечатления.
- Ба! - Он отмахнулся от ее аргументов пренебрежительным взмахом руки. - Почему ты так заботишься о людях, которых даже не знаешь, и так мало о собственной семье? Ты разбила сердце своей матери. Она мечтала о том дне, когда ты выйдешь замуж. В течение многих лет она разговаривала с другими старшими женщинами нашего племени. Это матери сильных, красивых сыновей из лучших семей. Она позаботилась о том, чтобы тебя отдали только лучшему из возможных мужей.
Вангари выпрямилась во весь рост и, высоко подняв голову, ответила - Я не объект для торговли. Я взрослая женщина, которая сама выберет себе мужчину.
- Этому тебя учили в Лондоне? - спросил Ндири. - ‘Чтобы плюнуть матери в лицо?
- Это ты хотел, чтобы я поехала в Англию. - Учись у англичан,” сказал ты. - А чего ты ожидал?
- Я ожидал, что ты научишься хорошим манерам и утонченности. Ты должна была стать леди.
- ‘О, неужели? Неужели мы, африканцы, настолько лишены достоинства, что должны учиться у наших хозяев, как себя вести?
- Тебе нужно у кого-то учиться, это ясно. Как ты собираешься жить, когда выйдешь замуж за этого доктора масаи? Не беги ко мне за деньгами. Я плачу тебе не за то, чтобы ты позорила меня перед всеми моими людьми.
- Нам не нужны ваши деньги. Мы с Бенджамином устраивались на работу во время университетских каникул. Мы сэкономили свое жалованье. Мы собираемся открыть клинику в Истленде ...
- Восточные земли? - перебил ее отец, еще более презрительно, чем прежде. - Это всего лишь трущобы, трущобный городок! Это логово воров. Как вы будете лечить больных, если бандиты украли все ваши лекарства, а? Скажи мне это!
- Даже гангстерам нужны врачи, отец. У них тоже есть семьи. Они увидят, что Бенджамин помогает людям. Им не будет никакой пользы, если они причинят нам вред.
- И я полагаю, что ты воспользуешься своим дипломом юриста, который стоил мне столько денег, чтобы помочь этим гангстерам избежать тюрьмы.
- Нет, я буду давать простым жителям Истленда советы по поводу их юридических и социальных проблем, чтобы они не проиграли из-за того, что слишком бедны, чтобы платить нормальному адвокату.
Вождь Ндири почти не слушал. Его голова была полна видений его прекрасной девушки, окруженной отбросами земли.
- Боже мой, неужели нет ничего, чего бы ты не сделала, чтобы опозорить свою семью? - спросил он.
Вангари больше не могла сдерживаться.
- Я не позорю свою семью, помогая нуждающимся, - огрызнулась она. - Но ты позоришь свою семью, свое племя и свою страну, вылизывая задницы белым колонистам. Ты выполняешь приказы Дома правительства, даже если это причиняет вред нашему народу. Это тебе должно быть стыдно.
Вождь Ндири снова вскочил, выпучив глаза, его грудь вздымалась не только от напряжения, но и от ярости. - Он указал на дверь своего кабинета.
- ‘Убирайся! - прорычал он. - Иди! Покинь этот дом и никогда больше не затемняй его дверь. Ты была солнцем в моем небе, Вангари. Но теперь ты для меня мертва.
***
В паспорте этого человека значилось - Мишель Шульц. В нем говорилось, что он родился здесь и он был выдан по приказу правительственного министра, чья преданность делу, которому Шульц посвятил последние четверть века, была столь же тверда и непоколебима, как и его собственная.
Теперь, в конце рабочего дня, Шульц вывел длинную черную морду своего немецкого седана из ворот автомобильного машиностроительного предприятия, носившего его имя, в вечернее движение. Автомобиль был новой модели, приводимый в действие двигателем, который придавал ему впечатляющее ускорение и скорость - качества, которые были еще больше усилены модификациями, добавленными собственными механиками Шульца. Один из его самых эффективных приемов продаж состоял в том, чтобы взять потенциальных клиентов на прогулку, нажать на акселератор, а затем крикнуть, перекрывая рев двигателя - "Мы можем заставить вашу машину ехать так же быстро!"
А пока ему приходилось ползти со скоростью пешехода, пока машина не вырвалась из цепких объятий пробок в час пик. Шульц забарабанил пальцами по рулю. Он был не из тех, кто любит ждать. Но несмотря на то, что город был большим и процветающим, он был ничтожно мал по размерам с Лондоном, Парижем или Берлином, и вскоре Шульц уже ехал по холмистым предгорьям, по проселочным дорогам, испещренным тенью деревьев, растущих по обеим сторонам, мимо ворот загородных поместий, благословленных богатыми пастбищами и плодородными виноградниками.
Шульц мог бы легко позволить себе одно из этих великолепных поместий, но его союзник в высших кругах посоветовал ему не высовываться.
- Мы не хотим, чтобы кто-то задавал вопросы о том, откуда у вас деньги, - сказал он. - Во-первых, займись хорошеньким дельцем, а? Это все объяснит.
Шульц приступил к строительству новой компании, точно так же, как его предки построили ту, которой он когда-то управлял. Он был уверен, что добьется успеха. Он много знал о двигателе внутреннего сгорания. У него было достаточно капитала, чтобы финансировать собственное предприятие и, в случае необходимости, выкупать конкурентов. Прежде всего, у него была безжалостная, властная, задиристая черта, унаследованная от отца, которая заставляла его угрожать, шантажировать и при необходимости уничтожать любого, кто встанет у него на пути.
У него будет свое поместье, и даже если здешние горы не поднимутся так высоко, как те, что он оставил позади, они, несомненно, впечатлят, а климат значительно благоприятнее.
И там был океан. Последний отрезок пути домой Шульц проделал через приморский городок с рыбацкими лодками, выстроившимися у причала, и вышел на дорогу, которая извивалась и изгибалась со всеми прибрежными бухтами и мысами. Он подошел к безымянному повороту, который, казалось, никуда не вел. С дороги не было видно ничего, кроме открытого моря и неба.
Когда Шульц свернул в проем и поехал по гравийной дорожке, в поле зрения появился небольшой мыс, едва ли больше пары теннисных кортов. Когда Шульц приобрел эту собственность, заплатив за нее гроши, все, что на ней было, - это полуразрушенная хижина и каменные ступени, которые вели вниз по крутому склону скалы к осыпающемуся бетонному причалу.
Через своего друга, министра, он нашел строительную компанию, которой управлял человек, которому можно было доверять. Твердая скала была взорвана, чтобы создать отверстия, в которых можно было разместить большие резервуары для воды и генераторного топлива, а также выгребную яму. Для дома, где Шульц и его жена Иоганна собирались жить, было подготовлено больше земли. С тыла, когда Шульц подошел поближе, в стенах не было ни одного окна, и здание выглядело неприступным, как бункер. Сравнение было ироничным, учитывая личную историю Шульца, но оно также отражало его намерения. В случае необходимости, в момент крайнего кризиса, ему нужно было это место, чтобы функционировать как его личная крепость.
Шульц открыл дверь гаража, припарковал машину и вошел в дом.
Женщина, которая теперь носила имя Иоганна Шульц, ждала, чтобы поприветствовать своего мужа. Ее волосы золотыми завитками рассыпались по плечам. Лицо ее было разрисовано густыми черными ресницами и медно-алыми губами. На ней было тонкое прозрачное платье, завязанное атласным бантом на талии, и туфли на высоких каблуках, которые подчеркивали каждый изгиб ее ягодиц и груди.
Она легонько поцеловала его в губы и повела в гостиную. Дальняя стена состояла из окон от пола до потолка, сделанных из пуленепробиваемого стекла, которые смотрели на вечернюю воду.
Ни муж, ни жена не интересовались видом. Иоганна, пошатываясь, подошла к буфету, на котором стояли два бокала - высокий, покрытый каплями конденсата, наполненный ледяным пивом, и более короткий, с двойной порцией шнапса.
Она принесла два бокала так же тихо и послушно, как хорошо обученная горничная, и принесла их своему хозяину. Он взял стакан с пивом, осушил его одним глотком, а затем проделал то же самое со спиртом, наслаждаясь тем, как холод одного сменился жаром другого.
Она снова надела очки, зная, что его глаза следят за каждым ее шагом, наслаждаясь его жадным взглядом. Она подошла к нему, нежно прижимаясь своим мягким, почти обнаженным телом к его массивному, полностью одетому телу.
Тот факт, что она была обнажена и уязвима, в то время как он все еще прятался за одеждой, взволновал Иоганну.
- Мы можем сыграть в эту игру? - спросила она. - Я дала слугам выходной.
Она провела рукой по его промежности и задышала немного быстрее, когда почувствовала его твердость под своей ладонью.
Шульц тоже тяжело дышал. Он просунул руку между распахнутыми складками пеньюара Иоганны и обхватил ладонью ее лобок. Она раздвинула ноги, чтобы ему было легче скользнуть в нее двумя пальцами, чтобы почувствовать ее тепло и влагу.
- ‘Да, - прорычал он. - Мы будем играть. Я позову, когда буду готов.
Она тихо застонала и посмотрела на него. - Пожалуйста, умоляю тебя ... Не будь слишком жестоки.
Реакция Шульца была мгновенной. Он поднял руку, словно хотел ударить ее. Иоганна отшатнулась, спотыкаясь, пока не зацепилась каблуком за край толстого шерстяного ковра и не споткнулась. В ее глазах был ужас, когда он подошел и посмотрел на нее сверху вниз, его толстая шея покраснела от ярости.
- ‘Как ты смеешь указывать мне, что делать? - Клянусь Богом, я заставлю тебя заплатить за это!
Шульц повернулся и зашагал прочь. Одна из боковых стен комнаты была заставлена книжными шкафами. Он нажал на какую-то точку на деревянной панели. Ящик открылся со слабым жужжанием электромотора, открывая потайной ход. Шульц вошел в него и исчез из виду, спустившись по потайной лестнице в потайной подвал.
Ящики закрылись за ним.
Лежащая на полу гостиной Иоганна Шульц слегка вздрогнула, в равной степени от страха и возбуждения. Она поднесла палец к щеке, представляя, каково было бы, если бы ее ударили. Она с трудом поднялась на ноги. Нельзя было терять ни минуты. Игра началась.
Мистер и миссис Мишель Шульц называли это "игрой", но это был скорее ритуал - действие из общей ненависти, которая впервые свела их вместе.
В первые дни их отношения были сексуальной версией старой поговорки: "враг моего врага - мой друг". И все же горькая сила их совокупления пробудила в Иоганне что-то, дьявольскую версию поцелуя принца, который пробуждает спящую принцессу. Она была воспитана, чтобы быть традиционно милой, уступчивой девочкой. Благодаря Шульцу она стала женщиной, презиравшей нормы приемлемого буржуазного существования. Он привел ее в самое сердце тьмы, и она оказалась дома.
Йоганна осмотрела себя в зеркале. Она сняла платье и была обнажена, если не считать высоких каблуков. В возрасте тридцати двух лет она была в расцвете сил, и это состояние она поддерживала с помощью диеты и упражнений, дисциплинированных, как у любого спортсмена. Ее муж требовал не меньше, и Иоганна была с ним согласна, потому что красота была источником ее силы, и она не собиралась отпускать ее.
Иоганна дрожала от волнения и дурных предчувствий. Он причинит ей боль, она знала это, хотя методы, которые он выбирал, были разными, так что она никогда не была уверена, что ее ждет. Это было частью острых ощущений.
Но что она знала наверняка, так это то, что чем больше Шульц связывал ее тело, тем больше он освобождал ее дух и сексуальность. Каждый раз, когда он причинял ей боль, короткий шок боли сменялся гораздо более продолжительным сиянием удовольствия. И к тому времени, когда он проникнет в нее, они оба будут возбуждены до такого уровня, что вызовут привыкание, как любой наркотик.
Йоганна проверила, что ее макияж безупречен и все волосы на месте. Теперь это не займет много времени.
Она услышала это - звон колокольчика, который сказал ей, что он готов. Она глубоко вздохнула, взяла себя в руки и подошла к книжной полке. Она нажала на ту же панель, что и Шульц, подождала, пока полка отодвинется в сторону, и спустилась по лестнице, крепко держась за перила, потому что они были крутыми и сделаны из голого бетона. Если она зацепится каблуком и упадет, это может оказаться смертельным.
Она вышла в подвал. Шульц был одет в форму, которую он с гордостью носил как оберст-группенфюрер, или генерал, в Альгемайне-СС. Он был черный, с серебряной эмблемой "мертвая голова и скрещенные кости" на фуражке и алой, белой и черной полосой свастики на левой руке. Он украсил его бриджами для верховой езды и высокими блестящими черными сапогами в манере, любимой его бывшим боссом и героем Рейнхардом Гейдрихом, вдохновителем Окончательного решения.
Шульц не был красавцем: волосы у него были жесткие, рыжеватые, черты лица грубые, а улыбка неизменно зловещая. Но в нем чувствовалась грубая, грубая сила. Лоб у него был тяжелый и хмурый, шея толстая и розовая, как баранья нога, плечи - бычья масса костей и мускулов. Одетый в форму, он излучал враждебность, опасность и смертельную угрозу.
И все это было направлено на Иоганну.
Она оглядела комнату, чтобы понять, что он приготовил для нее. Шульц провел бесчисленное количество часов в подвальных камерах штаба СС на Принц-Альбрехт-штрассе в Берлине, пытая подозреваемых. Он знал, что делает. Ее взгляд скользнул по портрету фюрера, висевшему на стене, мимо запертых шкафов, в которых Шульц хранил свое снаряжение – запертое так, чтобы она никогда не узнала всей полноты того, что ее ждет, – и остановился на тяжелом деревянном стуле, сделанном из цельного дуба, с наручниками на каждой руке и в нижней части двух передних ножек.
Рядом со стулом стоял рабочий стол, на котором лежало плоское деревянное весло и множество цепей, кляпов, масок и повязок. Йоганна могла справиться с любым из них. И тут она увидела нечто такое, что заставило ее живот сжаться, а пульс учащенно забиться. Это был простой черный ящик с контрольными циферблатами и счетчиками мощности, от которого змеилась пара черных кабелей с зажимами, похожими на металлические прищепки для одежды на конце.
Ее муж вынес шкатулку только однажды, но память о невыносимой агонии, которую она причинила, была так же свежа, как и прежде. Это было наказание Иоганне за то, что она умоляла его не быть жестоким. Даже произнося эти слова, она знала, что за них придется заплатить. Иначе зачем их произносить? Но это ... Она прижала правую руку к груди и вздрогнула при мысли о зажимах .
Для Иоганны всегда был момент, когда действие прекращалось, страх становился реальным, и ее желание бежать было искренним. Это был тот самый момент.
- ‘Садись в кресло, - скомандовал Шульц.
Она была его пленницей. Она сделает все, что он захочет.
- ‘Нет! - ахнула Йоханна. - Нет ... я не могу ... Пожалуйста ...
Она сделала пару шагов назад, затем повернулась и бросилась к лестнице, ее лодыжки подогнулись и вывернулись, когда каблуки заскребли по полу.
Но пока она бежала, Йоханна знала, что попытка убежать была тщетной. Ее муж мог двигаться гораздо легче, чем она, и он был сильнее. Как только он схватит ее, она станет беспомощной.
Он посадит ее в кресло. Он застегнет наручники на ее запястьях и лодыжках.
Он прикажет ей:- "Скажи мне свое имя".
Сначала она откажется. Она постарается изо всех сил сопротивляться. Но как только он вставлял зажимы и включал электрический ток, наступал момент, когда она трескалась, и он спрашивал ее в последний раз - "Как тебя зовут?"
И она отвечала, как всегда - "Кортни ... Меня зовут Шафран Кортни".
***
Тимо Риэль был детективом, которого покойный Фриц Вернер окрестил "мускулом". В молодости он был чемпионом вюртембергской полиции по боксу в тяжелом весе. Он оставался непобежденным с 1928 по 33 год, прежде чем покинуть ринг. Он хотел перевестись в криминальную полицию, детективное подразделение правоохранительных органов, а это означало, что ему придется сменить боксерские перчатки на шикарный костюм.
Почти двадцать лет спустя внушительная фигура Риэля и его избитое лицо все еще пригодились. Очевидным преимуществом было то, что только самые дерзкие или тупые преступники решались вступить с ним в драку. Но физическая угроза, которую он представлял, была настолько очевидна, что никто не задумывался о том, что под его неандертальским черепом и ушами цвета цветной капусты мог скрываться мозг.
Риэль позволил своему напарнику, Жако Майеру, задавать вопросы. Он наблюдал и слушал, в то время как его острый, интуитивный, уличный ум записывал, сортировал и анализировал информацию, предоставленную интервьюируемыми, и, что не менее важно, то, что они пропустили. Они с Майером ушли со встречи с так называемым Фрэнком Шмидтом, чувствуя себя одновременно заинтригованными и разочарованными. Мужчина явно что-то скрывал, но у них не было оснований преследовать его.
Затем Шмидта сбил водитель, когда он выходил из больницы. Оба детектива были уверены, что это была спланированная казнь. Конечно, у них не было никаких доказательств. Но это не имело значения. Водитель автомобиля совершил преступление, сбежав с места смерти, которую он или она причинили. Теперь им было что расследовать.
Не потребовалось много времени, чтобы установить, что и имя, и адрес Шмидта были фальшивыми, и регистратор больницы быстро подтвердил, что имя было названо не самим Шмидтом, а одним из тех, кто привез его сюда и впоследствии навещал.
Так кто же он? У покойника не было при себе никаких документов, когда он покидал больницу, что было необычно и крайне подозрительно. Но происшествие было достаточно драматичным, чтобы попасть в местные газеты, и на следующее утро загадка была решена.
Женщина ворвалась в полицейский участок в Линдау, примерно в двадцати минутах езды от Фридрихсхафена по берегу Бодензее, размахивая газетой и причитая:
Ее звали Мария Грасс. Ее допросили в местной полиции, и она рассказала им, что убитого звали Фриц Вернер, что он работал на заводе "Меербах Мотор" и что она была его невестой. Кольцо на пальце и фотографии в сумочке доказывали, что она говорит правду. Когда ее отвезли в морг во Фридрихсхафен, Фрейлейн Грасс смогла опознать изуродованные останки своего мертвого любовника, прежде чем упасть в обморок.
Она была не единственной, кто дал имя этому лицу. Риэл и Майер пили пиво после работы в байкеллере, известном как полицейская пивнушка, когда к ним подошел еще один ветеран, поменьше Риэла, но такой же покрытый боевыми шрамами.
- ‘Вилли! - Риэл усмехнулся. - Рад тебя видеть. Могу я принести тебе пива? Жако, это Вилли Рот. Когда я выигрывал все свои титулы в супертяжелом весе, Вилли был королем средних весов.
- И если бы я был такого же роста, как эта старая горилла, я бы побил его, поверь мне, - прорычал Рот.
Два старых друга нанесли друг другу пару воздушных ударов. Риэл заказал еще пива. Затем лицо Рота стало серьезным.
- Я никогда не говорю о России, о том, что там произошло. Ты ведь это знаешь, верно?
- ‘Конечно, - сказал Риэл.
Он отхлебнул еще пива, зная, что его другу есть что сказать, и позволил ему сделать это в свое время. Майер тоже молчал. Рот вытащил пачку сигарет и закурил.
- Тот человек, которого сбили ... - сказал он.
- ‘Фриц Вернер?’ спросил Майер.
Рот хмыкнул, выпустил струю дыма и сказал: - Его звали не Вернер. Этим человеком был криминаль-директор Генрих Шрауб и ... - Рот покачал головой. - Я не могу рассказать вам, что он сделал. То есть я знаю, что это было, но ...
Райл протянул руку и положил ладонь на плечо Рота.
- Я понимаю, старина. Просто скажи нам, что можешь.
- Он был фанатиком. Большинство из нас делали все возможное, чтобы избавиться от ... ну, вы знаете, от приказов, которые нам давали. И если нам пришлось это сделать, мы были пьяны ... я имею в виду, с головы до ног. Это был единственный выход ... Но Шрауб был одним из истинно верующих, нацистом до мозга костей. Его не нужно было уговаривать. Он хотел сделать это ... все.
- ‘Господи ... ’ выдохнул Майер. - Думаю, мне нужен шнапс. Как и всем нам.
- Дело вот в чем ... Шрауб не был родом из этой части света. Он был дрезденцем. Но каким-то образом ему удалось уйти от Иванов в 45-м, и он избежал большой облавы на эсэсовцев и гестаповцев со стороны Томми и Эми. Кто-то дал ему новое имя, чистые бумаги. Держу пари, они и ему устроили приличную работу.
- ‘"Мотор Меербах" работает,’ - сказал Рил.
Рот отрицательно покачал головой. - ‘Да, в этом есть смысл. Это место принадлежало чертову генералу СС.
- Не удивлюсь, если их там целое гнездо,’ сказал Майер.
- ‘Может быть, - пожал плечами Риэл. - Но брат эсэсовца был отправлен в лагеря за восстание против Адольфа, и в наши дни заведением управляет семейный адвокат. Он еврей. Не могу себе представить, чтобы кто-то из них захотел, чтобы их бизнес наводнили эсэсовцы.
- ‘Еврей и предатель ... ’ задумчиво произнес Майер. - Послушай, я не нацист, но мне не нравится, как это звучит.
- Еврей выиграл "Голубой Макс" в первой войне, а предатель был асом-истребителем с более чем сотней убийств за плечами, - заметил Риэль. - Они внесли свою лепту в дело Отечества. И компания всегда щедро жертвует в благотворительный фонд полиции.
- Ты думаешь предупредить их? - спросил Рот.
- ‘Можно и так,’ сказал Риэл. - Вы, ребята, не хуже меня знаете, что официально это расследование ни к чему не приведет. Это новая Германия, мы должны оставить позади старые плохие времена. Теперь один ветеран СС оказывается убитым такими же, как он. Нацисты повсюду. Никто наверху не хочет об этом знать.
***
Исидор Соломонс и его жена Клаудия жили на вилле на склоне холма недалеко от загородного гольф-клуба Цюриха. Дом был построен в двадцатых годах архитектором-модернистом и оформлен в стиле ар-деко, который в то время был в моде. Полы выложены прекрасным мрамором и украшены дубовыми паркетом с причудливым рисунком. В приемные можно было попасть через череду китайских лакированных дверей. Внешние стены были пронизаны окнами от пола до потолка, которые вели на террасу, с которой открывался захватывающий вид на город и Цюрихское озеро.
- Ты хорошо поработал, Иззи, - сказал Герхард, прислонившись к балюстраде террасы и любуясь пейзажем. - Я рад, что все обернулось к лучшему.
- Да, это так, - согласился Исидор. - Но как печально, что нам пришлось приехать сюда, чтобы обрести мир и процветание. Я бы предпочел наслаждаться этими вещами дома.
- Хм ... - Герхард кивнул. - Я знаю, что ты чувствуешь. Но мы все еще здесь, когда так многих людей нет.
- Совершенно верно. Теперь, когда вы позвонили мне из Санкт-Морица, вы сказали, что произошли некоторые изменения. У меня есть свои новости, но сначала расскажи мне свои.
Они сели за столик в тени зонтика, где их ждали стаканы, ведерко со льдом и кувшин свежеприготовленного лимонада. В этой цивилизованной обстановке Шафран и Герхард описали мрачные события на аэродроме моторного завода "Меербах". Исидор время от времени останавливал их, чтобы задать вопросы, которые мягко заставляли их задуматься и рассказать более подробно о том, что именно произошло. Время от времени он делал короткие заметки в книге в кожаном переплете.
Когда они закончили, Исидор поблагодарил их. Он пролистал книгу, нашел нужную страницу и просмотрел ее содержимое.
- Да, я так и думал, - пробормотал он. Обращаясь к своим гостям, он сказал: - "Этот человек, которого вы ... э-э, сделали недееспособным. Тот, кто шпионил за вами ...
- Ты имеешь в виду Вернера?
- На самом деле его звали ... - Исидор снова заглянул в свои записи и сказал: - ‘Генрих Шрауб. Он был бывшим криминаль-директором гестапо.
Шафран нахмурилась. - Вы сказали, что его “звали” ... как будто он умер.
- Он убит, когда выходил из больницы, нападение с наездом и бегством. Полиция считает, что Шрауб - он же Вернер-был членом банды ветеранов СС. Их теория состоит в том, что он был убит своими товарищами в качестве предупреждения другим, что неудача не будет допущена.
- Можно подумать, они уже привыкли к неудачам, - заметила Шафран.
- Действительно. Но теперь для нас вопрос в том, как много Вернер рассказал им, прежде чем они убили его. Или, что более важно, как много он мог им рассказать?
- Он должен был знать, кто мы такие, - сказал Герхард. - Наш визит на Моторный завод был публичным. Очевидно, он знал, куда мы направились, поскольку следовал за нами до аэродрома.
- ’Мог ли он опознать Фердинанда Поша, человека, с которым вы там разговаривали?
- Да, но мы доставили Ферди в безопасное место. Его больше нет в этом районе.
- Предположим, эсэсовцы выяснили, что Пош работал на аэродроме, когда Франческа и Конрад сбежали. Он мог бы сказать тебе.
- Только если бы они знали, что мы расспрашивали его о них, - сказала Шафран.
- Такие люди выживают, будучи параноиками, - ответил Исидор. - Они всегда предполагают худшее. Таким образом, ничто не застает их врасплох.
- Может быть, теперь нам следует стать параноиками, - сказал Герхард. - Что самое худшее, что мы можем предположить?
- Эти твердолобые нацисты считают, что вы с Шафран знаете, что случилось с Конрадом в конце войны, - сказал Исидор. - ’И что через них Конрад узнает, что вы его ищете.
- Если бы я была на его месте, я бы приняла это как должное, - сказала Шафран. - После всего, что он с нами сделал, он ожидает, что мы захотим отомстить.
- Но за что именно мстить? Мы говорили о том, что вы двое, как предполагается, сделали с Конрадом и Франческой. Но что худшего он тебе сделал? Я имею в виду, то, что он знает, даст тебе мотив для мести.
- Он приказал арестовать Герхарда, отдать под суд и отправить в Заксенхаузен. Разве этого недостаточно? - спросила Шафран.
- Да ... Но я думаю, что есть еще кое-что, о чем ты мне не говоришь.
- ‘Есть,’ - сказал Герхард. - Он меня пытал.
- Ты можешь сказать мне, как? - спросил Исидор.
- Нет ... - Герхард закрыл глаза, наклонил голову и покачал ею из стороны в сторону, бормоча: - Я не могу ... я не могу. Затем он выпрямил шею - простое действие, которое, казалось, требовало огромных усилий, - и сказал: - "Я больше не вернусь в это место".
Шафран присела рядом с Герхардом. - ‘Все в порядке,’ - сказала она ему. - ’Никто не заставит тебя ничего говорить.
Но Исидор не сдавался. Он взял правую руку Герхарда в свои руки, как священник, дающий утешение, и сказал: - "Попробуй. Это тяжело. Я знаю. Но ты нес ужасное бремя боли. Позволь нам разделить с тобою это бремя.
Герхард посмотрел на него. - Мне нужно что-нибудь покрепче лимонада. Хорошо бы водки или шнапса. Аккуратно.
- Конечно, - сказал Иззи.
Он вошел в дом, и Шафран спросила Герхарда: - 'Ты уверен в этом?'
- ‘Не знаю,’ ответил Герхард. - Но, может быть, Иззи прав, разделяя бремя. Я так боялся сказать тебе ... Боялся того, что ты можешь подумать обо мне ...
- О, мой дорогой, не нужно бояться, - сказала Шафран. - Я тебя знаю. И я люблю тебя.
- Да, но ты не знаешь Конрада.
Исидор вернулся с бутылкой водки и стаканом. Он протянул их Герхарду. Он наполнил стакан, опустошил его, затем снова наполнил, прежде чем посмотрел на Шафран.
- Помнишь, как было холодно в первые месяцы 45-го?
- В Германии все еще было холодно, когда я приехала туда в конце апреля, - ответила она.
– Полагаю, это было в марте - к тому времени я потерял всякое представление о реальных датах. Я был болен, умирал с голоду, не намного лучше, чем когда ты нашла меня. Но именно это и искали лагерные врачи. Видите ли, им нравилось проводить эксперименты, чтобы проверить пределы человеческого выживания и найти способы заставить наших солдат продолжать жить без сна и пищи, но сражаться, как маньяки, до самой смерти.
- А я думал, что первая война - это самая низкая глубина страданий, которую когда-либо могли достичь люди, - сказал Исидор.
- Люди умны. Мы находим способы стать лучше во всем, включая превращение жизни в ад". - Герхард опустошил свой стакан во второй раз и снова наполнил его. Алкоголь, по-видимому, не оказал на него никакого воздействия. - Врачи хотели протестировать новый препарат, коктейль из кокаина, амфетамина и опиоидного болеутоляющего.
- Значит, это подняло тебя высоко, наполнило энергией, и ты ничего не почувствовал, - заметила Шафран. - Любая армия в мире купилась бы на это.
- ‘Сработало,’ сказал Герхард. - Все, что нам приходилось есть каждый день, - это маленький кусочек гречневого хлеба. Я был так истощен, что доктор едва мог найти жир, чтобы воткнуть иглу. Но один укол этого наркотика, и я подпрыгивал, как весенний ягненок. Они вывели меня и других подопытных на улицу и устроили нам обычную процедуру Заксенхаузена - форсированный марш в сорок километров вокруг плаца. В любой нормальный день это был ад с первого шага. Но в этот день, с наркотиком внутри меня, это было похоже на воскресную прогулку в парке. Передо мной шел парень, насвистывая на ходу. Мои ноги были так покрыты волдырями, что ботинки налились кровью. Но боли не было. А потом ...
Герхард остановился. Он выпил еще водки и со стуком поставил стакан на стол. Он поморщился и продолжил -
- Я видел Конрада. Он въехал в лагерь в большой черной штабной машине, сопровождаемый мотоциклистами. Он вышел, и его приветствовал Каиндл, комендант лагеря. Они оба наблюдали за нами. Они были так близко, что я слышал, как Конрад сказал Каиндлу: - “Ты, должно быть, слишком хорошо его кормишь”, когда я проходил мимо них. Они посмеялись над этим и отправились на экскурсию по лагерю.
- ‘Я слышал достаточно, - сказал Исидор. - Если хочешь, мы можем остановиться прямо сейчас.
- ‘Прекратить? - ответил Герхард. - Я еще даже не начинал. Видите ли, препарат действовал только в течение определенного периода времени. И когда это время закончилось, человек, который принял его, сжег так много энергии, что ничего не осталось. Вот что случилось с нами в тот день. Только что мы маршировали, а в следующую минуту ... Бах! Это было похоже на лопнувший воздушный шар. У некоторых парней разрывались сердца. Они умерли мгновенно, как будто в них стреляли. Остальным потребовалось еще некоторое время.
‘Бог знает как, но я выжил. Я рухнул на землю, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Мой разум был так же разбит, как и мое тело, но где-то был этот голос, говорящий мне продолжать идти. Я пополз на четвереньках по грязи. Я понятия не имел, куда направляюсь. Я потерял всякое представление о том, где я нахожусь, или даже о том, кто я такой – я имею в виду, что у меня не было имени в лагере. Я был заключенным № 57803. Я даже не был человеком. Охранники считали это отличным развлечением. Они бросали в меня камни, чтобы я шел быстрее. У них была собака. Они собирались натравить ее на меня, просто ради забавы. Потом вернулся Конрад.
Герхард невесело улыбнулся и сказал: - "Еще один глоток", снова наполняя стакан. Шафран и Исидор молчали, потрясенные и все же, вопреки себе, захваченные откровениями Герхарда. Ни один из них не осмелился разрушить чары, которые перенесли его с этой восхитительной террасы в Швейцарии в невыразимый ужас концентрационного лагеря, охваченного предсмертными муками Третьего рейха.
- ‘Ко мне подошел Конрад, - продолжал он. - "Я не знаю, как я это помню, потому что в то время я был едва в сознании, и все же я вижу его лицо так ясно, как если бы он сидел здесь сейчас. У него был такой же взгляд, как и тогда, когда мы были маленькими мальчиками. Я строил маленькие домики из наших игрушечных кубиков, и у него всегда была улыбка на лице, когда он готовился разбить их на куски, потому что он знал, что я не смогу его остановить ... Это была его улыбка в тот день.
- У него был хлыст для верховой езды. Он щелкнул хлыстом по моей щеке, порезав ее так, что я истекал кровью. Я поднял руку, чтобы остановить кровь, и потому, что я был так слаб, что потерял равновесие и упал плашмя на землю.
Конрад расхохотался. К ним присоединились охранники. Так что теперь, когда он знал, что у него есть зрители, он подумал, что должен устроить шоу. Я встал на колени, но повернулся в сторону от Конрада. Поэтому он ударил меня хлыстом, шлепок-шлепок-шлепок, заставляя меня ползти, пока я не оказался лицом к нему, на четвереньках, с низко опущенной головой. А потом ...
Из глаз Герхарда потекли слезы, но он, казалось, не замечал их. Его мысли были заняты воспоминаниями о том дне, когда он сказал: - "Конрад велел мне лизнуть его ботинок".
Шафран слегка ахнула, но Герхард никак не отреагировал.
- Я так старался не лизать сапог Конрада. Но он хлестал меня по спине и продолжал хлестать. Через некоторое время он остановился и кончиком хлыста приподнял мой подбородок, чтобы посмотреть мне в глаза. Он повторил: - “Оближи мой ботинок.” И ... и ... о, Боже, помоги мне ... Я ... я лизнул его ботинок. А потом он погладил меня по голове, как собаку, и сказал: - “Хороший мальчик.”
- Конрад сказал людям, что даже самое тупое животное можно научить подчиняться приказу. Он отступил немного в сторону и приказал мне подползти к нему и снова лизнуть его ботинок – и я это сделал. Я ничего не мог с собой поделать. Наверное, он был прав. Он обучал меня. После этого Конраду пришлось вернуться в Берлин. Он приказал стражникам провести меня по плацу на коленях, всю дорогу облизывая их сапоги. И они сделали ... и я сделал.
- Итак, ты видишь, Иззи ... - Герхард признал, что плакал, и вытер рукой лицо, когда закончил, - Вот как мой брат мучил меня.
На террасе воцарилась тишина, нарушаемая только пением птиц и отдаленным ревом пролетающего самолета. Шафран заговорила первой. Она не пролила ни единой слезинки. В ее голосе не было и следа эмоций.
- Я убью его, - это была спокойная констатация факта. - Скажи мне, где он, и я прекращу его существование.
Исидор нервно рассмеялся, не в силах примирить теплую, жизнерадостную Шафран Кортни, которую, как ему казалось, он знал, с женщиной с холодным лицом, угрожающей убийством. Он попытался отнестись к ее словам легкомысленно.
- Как ваш адвокат, я, конечно, не мог бы посоветовать такой крайний способ действий.
Она уставилась на него своими сапфировыми глазами, взглядом холодным, как глубочайший океан.
- А почему бы и нет? Я уже делала это раньше.
- Пожалуйста, любовь моя, не опускайся до его уровня, - сказал Герхард.
Он знал, что Шафран была обучена убивать. Когда он увидел, что она сделала с Вернером, он понял ее способность пережить угрозу собственной жизни. Но никогда прежде он не понимал ее способности к хладнокровному, расчетливому насилию.
- Я бы не стала опускаться, - возразила она. - Когда я росла, мой отец учил меня любить и уважать живых существ вокруг нас. Но он также научил меня, что, когда лев выходит из себя и начинает убивать скот или даже людей, с этим нужно иметь дело. То, что я предлагаю, ничем не отличается.
- ‘Да, это так, - ответил Исидор. - Ты не можешь отдать льва под суд.
- Довольно! - сказал Герхард. - Конрад - мой брат. Я был его жертвой. Я имею право решать, как нам с ним поступить. - Он посмотрел на двух других. - Вы согласны?
- ‘Абсолютно,’ сказал Исидор.
Шафран поколебалась, затем вздохнула, снимая напряжение с лица и плеч.
– Конечно, дорогой, ты прав.
- Хорошо. Тогда я решил, что мы должны попытаться найти способ привлечь Конрада к ответственности. Я хочу, чтобы он предстал перед судом, чтобы весь мир узнал, что он сделал. Потому что дело было не только во мне. Он был там с того момента, как его герой Гейдрих основал лагеря смерти, вплоть до смерти последних жертв. Я хочу, чтобы он столкнулся лицом к лицу со своим злом. А потом, если судья приговорит его к смерти, да, во что бы то ни стало, пусть его убьют.
Исидор кивнул в знак согласия. - Хорошо сказано. Но вы оба должны знать, что любой судебный процесс будет связан с обвинениями в его адрес, которые могут вызвать смущение и даже стыд для обеих ваших семей. Обвинение выдвинет против Конрада ужасные обвинения, но его защита может втянуть в это и вас.
- Я готов пойти на такой риск, - сказал Герхард.
- Даже если тебе придется стоять на скамье подсудимых и рассказывать миру историю, которую ты рассказал нам сегодня?
- Даже тогда.
- Очень хорошо, я в состоянии помочь в этом судебном процессе. Мой сын Джошуа уехал в Израиль в 47-м. Год спустя он пошел добровольцем на войну против Лиги арабских государств. Сейчас он работает на правительство, в Центральном институте координации.
Шафран расхохоталась. Перемена была столь же резкой и неожиданной, как африканское солнце, пробивающееся сквозь облака после проливного шторма. На лице Исидора появилось озадаченное выражение.
– Я не понимаю, почему это так смешно?
- Просто в Уайтхолле Отдел специальных операций был официально известен как Объединенный технический совет или Межведомственное исследовательское бюро. По сравнению с этими именами кучка диверсантов и секретных агентов звучала как толкачи перьев. Что-то подсказывает мне, что Центральный институт координации может быть такой же организацией.
Исидор пожал плечами. - Не могу сказать. Но вы, возможно, не совсем ошибаетесь. Итак, мы договорились, что Конрад фон Меербах будет привлечен к ответственности. Я предполагаю, что он уже находится в очень длинном списке людей, которых Израиль хочет наказать. Честно говоря, я не знаю, есть ли у нашего молодого государства еще средства, чтобы выследить людей, которые пытались уничтожить нашу расу. Но я осмелюсь сказать, что у Джошуа будет более обоснованное мнение. Я свяжусь с ним и объясню ему ситуацию. Если вы расскажете мне свой маршрут, я попрошу его встретиться с вами где-нибудь по дороге.
- Давайте прекратим говорить о делах и пообедаем. Клаудия готовит для нас пир. Она жаждет услышать все твои новости, Герхард. И Шафран, я должен предупредить тебя, моя прекрасная, милая жена - один из величайших следователей в мире. Нет ни клочка информации о ваших детях, которую она не узнала бы в ближайшее время.
***
-Знаете, что я вижу, когда смотрю на вас, Эйч-Пи? - сказал сэр Джереми Каммингс, член парламента, поворачивая голову к высокому, безупречно скроенному голубоглазому мужчине лет тридцати с небольшим, прогуливавшемуся рядом с ним по Сент-Джеймсскому парку.
Ханс-Петер Кламмер был гостем Каммингса на обеде в Карлтон-клубе, в доме № 69 по Сент-Джеймс-стрит, духовном доме консервативной политики высшего класса в Лондоне. Эти двое хорошо поладили. Теперь Кламмер улыбнулся расслабленной, уверенной улыбкой, в которой не было ни самодовольства, ни высокомерия, с которыми он дружил с мужчинами и соблазнял женщин.
- Страшно подумать! Он издал легкий смешок, который вызвал улыбку и на лице Каммингса. - Пожалуйста, просветите меня.
- Я вижу будущее,’ - сказал Каммингс. - Я вижу мир между нашими народами. Я вижу лучшую, мирную, процветающую Европу".
Кламмер вопросительно посмотрел на него. - Вы видите все это ... просто глядя на меня?
Его английский был безупречен. Его легкий немецкий акцент был так же далек от резких гортанных тонов всех злодейских нацистов в военных фильмах, которые все еще заполняли кинотеатры Лондона, как легкий вальс Штрауса от вагнеровского "Полета валькирий".
- ‘Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, - сказал Каммингс, поддразнивая себя. Затем его лицо приняло более серьезное выражение. - Послушайте, старина. Времена меняются. Без Индии Империя рухнет. Будущее Британии лежит в пределах Европы, объединенной Европы, управляемой для всеобщего блага ... ’
- Такими приятными людьми, как мы с тобой? ..
- Вот именно. Оставить войну позади и работать вместе - вот путь в будущее. Это новое Европейское сообщество угля и стали, которое только что открыло свой магазин в Брюсселе, - это только начало. Скоро мы будем в Соединенных Штатах Европы, попомните мои слова. В Париже и Риме есть такие же люди, как мы, которые готовятся возглавить этот союз. И ты как раз тот парень, которого мы ищем, чтобы присоединиться к нам.
- Немец без крови на руках?
- Если ты хочешь так выразиться ... Да.
- Что ж, это интересная мысль, и мы должны как-нибудь как следует поговорить об этом. Но сейчас ... - Он взглянул на часы. - Я должен вернуться к работе. Я не могу опоздать. Он снова улыбнулся. - Немецкая пунктуальность и все такое.
Кламмер поблагодарил Каммингса за обед, попрощался с ним и пошел мимо Букингемского дворца на Белгрейв-сквер, где недавно открылось Генеральное консульство недавно созданной Федеративной Республики Германии, или Западной Германии, как ее обычно называли. Там его звали атташе по культуре, и ему было поручено использовать свои социальные навыки, чтобы напомнить британцам о цивилизованных ценностях немецкой культуры. Или, как сухо заметил один из его старших коллег в министерстве иностранных дел, - "Заставьте их забыть о Блице и вспомнить Баха и Бетховена".
Кламмер одарил своего босса той же восхитительной улыбкой, которой он одарил Каммингса, и посмотрел на него с тем же чувством - полным, испепеляющим презрением.
Когда он вернулся в офис, секретарша Кламмера Штеффи вручила ему письмо, присланное из Германии.
- Твоя мать снова написала,’ сказала она. - Я узнаю ее почерк. Она, должно быть, так гордится тобой. Я бы с удовольствием с ней познакомилась.
- Возможно, когда-нибудь ... - сказал Кламмер.
По правде говоря, его мать была мертва, ее тело сгорело в адской огненной буре, вызванной бомбардировкой союзниками Гамбурга в 1943 году. Это был акт убийства, который Ханс-Петер Кламмер не простил бы, пока в его теле было дыхание.
Письмо, которое он держал в руке, было написано почерком хорошо образованной женщины определенного возраста и было написано на материнском языке, но смысл его был совсем другим. Поэтому, когда среди болтовни о дяде Хорсте и тете Дениз Кламмер наткнулся на фразу: - "Англичанка по имени Шафран Кортни Меербах была в центре внимания в нашем районе", его глаза заострились.
- ‘Она замужем за Герхардом фон Меербахом", - говорилось в сообщении. - Ты помнишь? Тот ас-истребитель, который был опозорен, когда его обвинили в предательстве. Мы все так интересуемся ею. Поскольку вы в Лондоне, вы должны выяснить все, что сможете. Я хочу знать все!
Люди, для которых были написаны эти слова, теперь пользовались лояльностью Кламмера, как и в течение всех тех лет, когда, будучи тайным агентом разведывательного управления нацистской партии, СД, он добросовестно сообщал о каждом клочке инакомыслия против фюрера, который он наблюдал на дипломатической службе, вплоть до падения Берлина.
Кламмер приступил к работе и начал с того, что позвонил в агентство по вырезкам для прессы. Он представил свои верительные грамоты и объяснил, что связывается с ними от имени журнала "Стерн" своей страны.
- ‘Они работают над профилем гражданина Германии по имени Герхард фон Меербах,’ объяснил Кламмер. - Он наследник одного из крупнейших промышленных состояний моей страны, и так случилось, что он женился на британской леди по имени Шафран Кортни. Естественно, немецкие читатели будут очарованы этой любовью между двумя бывшими врагами. Поэтому я хотел бы знать, не могли бы вы дать мне копии всего, что у вас есть на нее. Выставь мне счет наедине. Стерн возместит мне все в свое время.
Через пару дней по почте пришел коричневый конверт с аккуратно помеченными и датированными вырезками из газет и журналов, в которых упоминалась Шафран Кортни. Большинство из них были высохшими, пожелтевшими фрагментами, которые относились к довоенным годам. Имя Шафран появлялось в одном списке за другим среди ярких молодых особ, посещавших балы высшего общества и загородные вечеринки.
Тривиальная чепуха, пренебрежительно подумал Кламмер. Но затем он наткнулся на статью, автор которой заявил, что " Не довольствуясь ослепительным Мэйфером и Белгравией, мисс Кортни штурмует Оксфорд с тех пор, как начала изучать философию, политику и экономику. Те, кто в курсе, помазали ее Зулейкой Добсон ее поколения.
Ах да, у социальной бабочки есть мозг.
С началом войны мисс Кортни исчезла из поля зрения, пока ее имя не мелькнуло в поле зрения, похороненное в длинном официальном списке награжденных медалями за храбрость. Она была награждена медалью Джорджа, гражданским эквивалентом Креста Виктории. Это была последняя вырезка в папке.
- "Этого не может быть", - подумал Кламмер. Красивая молодая героиня получает высшую возможную гражданскую награду за мужество, это должна быть идеальная пропаганда. Где все заголовки на первых полосах? Где обложки журналов?
Он позвонил в агентство, чтобы проверить, не пропустили ли они что-нибудь, но ему сказали: - "Нет, больше ничего не было.
Иногда от собаки, которая не лает, можно узнать столько же, сколько и от той, которая лает. Офицер разведки в Ханс-Петере Кламмере понял, что кто-то хотел, чтобы мисс Кортни хорошо скрывалась. И этот кто-то имел право сказать прессе "Нет".
Так что же ты задумала, моя дорогая?
Кламмер собрал вырезки, разложил их по порядку и уже собирался положить обратно в конверт, когда кое-что заметил. Конверт был не пуст. Была еще одна последняя вырезка, спрятанная сзади, которая почему-то не выпала вместе с остальными.
Кламмер вытащил ее. Этот листок бумаги не был старым и желтым. Он был датировано двумя неделями ранее. На нем была изображена Шафран Кортни Меербах, такая же восхитительная, как и всегда, выходящая из ресторана со своим мужем и людьми, которых репортер описал как "старых боевых товарищей".
Когда Кламмер прочитал имена этих товарищей, его лицо расплылось в улыбке. Теперь он знал, почему Шафран Кортни не попала в газеты. Ханс-Петер Кламмер уже сообщил своему куратору в Германии, что у него хорошие успехи. Он с уверенностью рассчитывал составить полное досье на Шафран Кортни Меербах. Теперь ему предстояло выяснить, чем она занималась в качестве британского секретного агента. А это требовало обходного подхода.
Не было смысла пытаться что-то вытянуть из других людей на газетной фотографии. Бывшие оперативники ГП были яростно преданы своей старой организации. Они никогда не расскажут незнакомому человеку, особенно немцу, о военном товарище. Любой подход к ним приведет к тому, что Кортни Меербах будет предупреждена о том, что кто-то расследует ее.
Но Кламмер знал, что SOE не пользовалась популярностью у остальной части военного и разведывательного истеблишмента. Профессиональные шпионы в Секретной разведывательной службе смотрели на толпу на Бейкер-стрит свысока, как на рядовых любителей, которые тратят ресурсы впустую и мешают обычному сбору разведданных. Старшие офицеры армии с таким же презрением относились к чудакам и иностранцам, которых SOE, по-видимому, предпочитала в качестве своих новобранцев, и возмущались каждым пенни своего бюджета.
Кламмеру нужно было найти кого-то в британском министерстве обороны или Министерстве иностранных дел, в котором теоретически действовала СИС, кто был бы готов передавать сплетни из прошлых дней. Его новый союзник сэр Джереми Каммингс заседал в Комитете по иностранным делам Палаты общин. Возможно, он знает подходящего человека, с которым можно поговорить. Но, подумал Кламмер, ему, возможно, потребуется немного убеждения, чтобы разгласить такую информацию.
Некоторое время он думал о Каммингсе, а затем о своей жене, леди Анабель, дочери маркиза Давентри. Она была простой женщиной, с горьким выражением лица женщины, которая знала, что ее муж женился на ней только из-за ее титула, денег и связей ее отца в высшем обществе. Любой мужчина, взявший ее в жены, наверняка искал бы развлечений в другом месте.
Кламмер отправил телеграмму в Германию:
Я НАШЛА ВЕЛИКОЛЕПНУЮ РАБОТУ ПО ХОЗЯЙСТВУ В ЛОНДОНЕ ДЛЯ КУЗИНЫ ХАЙДИ. НО ОНА ДОЛЖНА ПРИБЫТЬ БЫСТРО, ПРЕЖДЕ ЧЕМ КТО-ТО ДРУГОЙ ЗАБЕРЕТ ЕЕ!
Два дня спустя Кламмер был в лондонском аэропорту, чтобы встретить рейс British European Airways из Кельна. Красивая девушка с волосами, заплетенными в длинные светлые косички, появилась в зоне прилета, поймала его взгляд и побежала к нему, широко раскинув руки, чтобы обнять его, крича: - "Дядя Ганс!’
- Моя дорогая Хайди, - сказал он, поймав ее и целомудренно поцеловав в лоб. - Как поживаете?
- Я так, так счастлива быть здесь! - воскликнула Хайди, ее васильковые глаза расширились от невинного возбуждения.
- Что ж, пойдем со мной, и я расскажу тебе все свои новости.
Хайди выглядела для всего мира как добросердечная немецкая мадхен лет восемнадцати-девятнадцати, самое большее. На самом деле она была жесткой, нераскаявшейся тридцатилетней проституткой, с кровью, холодной, как у гадюки. Говорили, что фюрер был единственным мужчиной, которого она когда-либо любила, и одним из немногих, с кем она никогда не спала. В его отсутствие она преданно служила рейху в качестве любовницы ряда высокопоставленных нацистов. Говорили даже, что Хайди была последним человеком, который видел личного секретаря Гитлера Мартина Бормана до того, как он исчез 1 мая 1945 года, хотя, как гласит история, "в то время она не смотрела ему в глаза".
Теперь она управляла дико прибыльным борделем в Гамбурге, но по-прежнему выполняла задания ради общего дела. Когда Кламмер объяснил ситуацию, Хайди пожала плечами и сказала: "Если ты представишь нас в пятницу, он расскажет тебе все, что ты захочешь, к понедельнику". Потом она посмотрела на него и сказала: - "Давай, Ханси, давай сделаем это в память о старых временах". Ты же знаешь, что мы оба не лучше друг друга.
Кламмер познакомил Хайди с Каммингсом на представлении "Женитьбы Фигаро" в Королевском оперном театре. Там была леди Анабель. До того, как поднялся занавес, и во время антракта Хайди полностью игнорировала Каммингса. Вместо этого она очаровала его жену, ловя каждое ее слово и мило смеясь при малейших признаках остроумия. Со своей стороны, Каммингс с трудом удерживался от слюнотечения, становясь все более неистовым, когда Хайди игнорировала его все более отчаянные попытки привлечь ее внимание.
К концу антракта обе женщины отправились попудрить носы. Каммингс схватил Кламмера за руку, притянул к себе, как сообщника, и тихим, но отчаянным голосом сказал: - "Я не собираюсь ходить вокруг да около, старина. Твоя племянница ведет себя так, будто масло не тает у нее во рту. Она такая милая, как притворяется, или такая похотливая, как выглядит?
- ‘Хм ... ’ пробормотал Кламмер. - Сто лет назад человек, задавший дяде такой вопрос о своей племяннице, оказался бы на дуэли.
- Да, ну, это было тогда, а это сейчас. Так скажи мне прямо, эта маленькая фрейлейн - честная игра или нет?
- Ну, не мне принимать решения от ее имени. Я не ее отец, а ей двадцать один ...
- Неужели? Не знаю, облегчение это или разочарование.
- В любом случае, она достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения ... А я достаточно взрослый, чтобы не вмешиваться в брак другого мужчины.
- Спасибо, старина, очень признателен.
Каммингс сделал свой проход позже в тот же вечер, когда они все прогуливались между оперным театром и рестораном, где у них был поздний ужин. В тот вечер, когда они ложились спать, он сказал жене, что уедет на все выходные по делам избирательного округа, едва потрудившись скрыть свои истинные намерения, которые леди Анабель явно выяснила для себя. В субботу в девять утра он заехал за Хайди, которая ждала у квартиры Кламмера, и отвез ее в коттедж в загородном поместье друга.
- Как все прошло? - спросил ее Кламмер, когда Хайди вернулась в воскресенье вечером.
- ‘О, вы знаете английских джентльменов. Их интересуют только мальчики или побои ... или и то, и другое.
- ‘А Каммингс?
- ‘Побои. Я провела выходные, избивая англичанина до синяков. Она улыбнулась, поцеловала Кламмера в щеку и сказала: - Я не могу вас отблагодарить.
- ’Так он тебе что-нибудь рассказал?
- ‘О да. Он точно знал, кто такая Шафран Кортни. Он знал ее еще до войны, когда она была дебютанткой, и слышал о ней во время войны. Его точное описание ее было: - “Красивая, смертельно опасная, но ничего, кроме льда между ее бедрами”.
- Очаровательно. Что-нибудь более подробное?
- Нет, но он сказал, что знает человека, который сможет помочь.
Сэр Леонард Минтурн был опытным британским дипломатом, имевшим прочные связи в разведывательном мире.
- Рад помочь, - сказал он, когда Кламмер позвал его. - Молодой Каммингс может сказать о вас только хорошее. Кстати, стоит с ним не расставаться. Когда-нибудь он станет премьер-министром, попомните мои слова.
Еще немного поболтав и выпив крепкого джина, Минтурн перешел к делу.
- В СИС был один старик по имени Браун, он жил здесь с каменного века. Он создал шпионскую сеть в Германии еще до первой войны и все еще был силен, когда началось второе шоу.’
- Его не отправили в отставку? - спросил Кламмер.
Его собеседник пожал плечами. - Осмелюсь сказать, что его официально сняли с учета. Но его все еще видели в этом месте, и, как говорили, он тоже проводил много времени в Кабинете министров. Так вот, наш мистер Браун был одним из тех хитрых старичков, которые все еще положили глаз на хорошенькую девушку, вы, я уверен, знаете этот тип.
- У меня есть все намерения стать им, - сказал Кламмер.
Его собеседник рассмеялся. - Разве не все мы! Во всяком случае, Браун однажды проговорился моему приятелю, что две самые красивые женщины, которых он когда-либо нанимал, были матерью и дочерью. И я думаю, что дочерью была эта Шафран Кортни.
- Неужели? Почему ты так говоришь?
- Потому что мы тоже положили на нее глаз.
- Из-за ее красивого лица?
- Это было частью дела. Другой был ее военный послужной список.
- Ты имеешь в виду ее медаль Джорджа? Мне было интересно, что она сделала, чтобы получить его?
- Управляла пушкой на тонущем корабле. Люфтваффе бомбили корабль к чертовой матери, обстреливая его, бог знает чем. Она оставалась на своем посту, стреляя до тех пор, пока вода практически не стала плескаться вокруг ее лодыжек.’
- Хм, - Кламмер одобрительно кивнул. - Храбрая женщина.
- Совершенно верно, но нас интересовало не это. Вот что она сделала потом.
- Что именно?
- У Шафран Кортни был дядя, Фрэнсис Кортни. Он был паршивой овцой в семье, горько обижался на своего брата Леона, отца Шафран, за его богатство и успех. Фрэнсис отомстил за себя, связавшись с абвером и расписавшись на пунктирной линии.
- Он был предателем?
- Самый худший вид. К счастью для нас, это не заняло много времени, прежде чем Фрэнсис был взорван. Мы вышли на него. Трудное положение для Кортни. Они стояли за то, чтобы член семьи был разоблачен как предатель. Подобные вещи могли разрушить их бизнес-империю. Юная Шафран взяла дело в свои руки.
Дипломат сделал паузу для драматического эффекта. Он глубоко затянулся сигаретой, затушил ее, выдохнул и сказал: - Дядю Фрэнсиса застрелила его племянница. Официальной линией была самооборона. Но это полная чушь. Шафран Кортни выстрелила ему прямо между глаз, как ни крути. Она убила его, чтобы спасти репутацию своей семьи.
- Майн Готт ... ’ выдохнул Кламмер. - Теперь я понимаю, почему она была таким ценным товаром.
- Я скажу тебе еще кое-что. В 1943 году мисс Кортни была отправлена в Нидерланды, чтобы проверить сообщения о том, что ваши парни скомпрометировали там все сети госпредприятия. Она установила, вне всякого сомнения, что практически каждый агент, посланный SOE в Голландию или Бельгию, был схвачен и либо казнен, либо возвращен в поле как двойной агент. Ее нужно было срочно извлечь ...
- Потому что ее информация была такой ценной? - спросил Кламмер.
– Нет, потому что она столкнулась с офицером СС и собиралась быть арестованной за его убийство.
- Извините за выражение, но она похожа на кровожадную суку.
- Я бы не стал спорить с такой оценкой. Но на этот раз это действительно была самооборона. Очевидно, парень из СС пытался изнасиловать ее. Ей это не понравилось. Поверь мне, старина, Шафран Кортни - не та женщина, с которой хочется ссориться.
***
- Боже мой! Даже наши друзья в Германии теперь зовут меня Шульцем! - взорвался Конрад фон Меербах, срывая наушники, которые он носил, снимая закодированные сообщения, которые были отправлены с самых высоких уровней неонацистского аппарата в Германии и получены на мощном коротковолновом приемнике-передатчике, который он держал в подвале под своим домом. – Как будто они забыли меня - настоящего меня.
- Вряд ли, мой дорогой, - сказала Франческа, протягивая ему чашку кофе. - Если бы они это сделали, то не стали бы тебе звонить.
Фон Меербах неопределенно хмыкнул, достал блокнот и начал расшифровку. Коды, которые они использовали сейчас, были по-детски просты по сравнению с почти непроницаемой сложностью связи военного времени. Все старые шифровальные машины давно были уничтожены, кроме того, больше не было станций прослушивания союзников, фиксирующих каждую точку и тире, когда они были отправлены.
Через полчаса он уже поднимался по лестнице обратно в дом. Франческа была на кухне, готовила ужин. Она повернулась, чтобы поприветствовать его, и уже собиралась спросить, о чем говорится в сообщении, когда увидела грозное выражение на лице мужа. Молчание было единственным вариантом, когда он был в таком настроении.
Фон Меербах сел за кухонный стол, взял себя в руки и сказал: - "Мой брат и женщина Кортни посетили замок Меербах и Моторный завод. Они встретились с моей матерью и евреем Соломонсом. Ходят слухи, что они планируют все продать. Замок, фабрика ... От моего наследия ничего не останется. Вся моя работа, работа моего отца, работа моего деда ... все исчезнет. И я ничего не могу с этим поделать. Ничего!
Франческа держала на кухне бутылку шнапса для тех случаев, когда поведение мужа по отношению к ней было невыносимо без алкоголя, чтобы притупить физическую или эмоциональную боль. Она вытащила его из кладовки, где держала между бутылками с уксусом и растительным маслом, налила стакан и поставила перед своим мужчиной.
Он схватил стакан, залпом осушил его и с грохотом поставил обратно на стол. Франческа снова наполнила его. Она по-прежнему не произнесла ни слова.
- Очевидно, они вдвоем рыскали по аэродрому. Конрад никогда не называл брата по имени, если это было возможно, и Шафран тоже, но Франческа знала, кого он имел в виду. - Они встретили человека по фамилии Пош. Это имя ничего мне не говорило, но ...
- ‘Ферди,’ сказала Франческа. - Его звали Ферди. Он потерял руку в России, слишком много пил. Но он был достаточно полезен. Она замолчала, когда чудовищность того, что она собиралась сказать, поразила ее. - Он загружал самолет, когда я уезжала в последний раз.
Красный румянец ярости сошел с лица фон Меербаха, сменившись белым, как мел, ужасом.
- Тогда он мог быть там ... - Он покачал головой, не в силах закончить.
- Они найдут нас. - Франческа отчаянно огляделась, ее глаза метались по кухне, как будто ее стены смыкались вокруг нее, когда она завыла: - Что мы будем делать?
Фон Меербах был достаточно мужчиной, чтобы встать из-за стола, обнять жену и сказать ей, чтобы она не волновалась. Он все уладит. Но в течение следующих нескольких дней одно-единственное слово эхом отдавалось в его голове: - Как?
Загнанное в угол животное имеет два основных выбора - сражаться или бежать. Фон Меербах по натуре был агрессором. Ему нравилось сражаться со своим врагом, но те дни, когда у него в распоряжении были все ресурсы СС, давно прошли. Не могли ему помочь и старые друзья. Да, они могли бы собрать разведданные от его имени. Они даже могли время от времени устраивать небольшие избиения или казни недалеко от дома. Но любая попытка убить его брата и невестку потребует развертывания достаточного количества людей, чтобы найти их, держать под наблюдением, а затем устранить их в потенциально враждебных обстоятельствах.
Многолетняя ненависть фон Меербаха к клану Кортни началась с Леона, человека, убившего его отца. Он даже заказал расследование о нем, ища любые признаки слабости. Этот человек жил в частном королевстве, защищаемом местными воинами. Если предатель и его сучка отступят туда, они станут практически неприкасаемыми.
Что оставляло возможность " полета’. Что ж, это будет не первый раз, когда Конрад и Франческа переезжали из одного убежища в другое. Но это только спровоцировало неизбежное продолжение - куда дальше?
Этот уединенный дом на южной оконечности Африки был самым безопасным убежищем, какое только мог найти фон Меербах. Более того, он был страстным охотником, как и его отец до него. Он знал, что тишина - лучший друг затравленного животного. Движение с большей вероятностью привлечет внимание хищника. И спокойный, бдительный, хорошо вооруженный хищник, который не ищет свою добычу, но позволяет ей прийти к ним, часто может быть самым смертоносным из всех.
Фон Меербах представил себя пауком, ожидающим ... ожидающим ... ожидающим, когда муха приземлится на его паутину, или смертельной змеей, которая лежит, невидимая для своей жертвы, вплоть до того момента, когда ее клыки глубоко погрузятся в беспомощную плоть и впрыснут свой смертельный яд. Эти образы успокоили фон Меербаха и позволили ему сказать Франческе с очевидной искренностью: - "У меня есть свой план. Это сработает. И мы победим, моя дорогая. Мы победим.
Теперь фон Меербах принялся за работу, радуясь, что они с Франческой, по крайней мере, взяли с собой достаточный запас золота, долларов, банкирских векселей, драгоценностей и картин во время своих полетов из умирающего рейха, что деньги никогда не будут иметь никакого значения.
Его ближайшим приоритетом была их физическая защита. Вокруг их собственности был возведен забор из стальной сетки высотой в два метра, увенчанный колючей проволокой. Внутри стояли новые ворота, укрепленные так, чтобы выдержать все, кроме танка, которые можно было открыть только с помощью кода. Был установлен второй выход из здания, незаметный для прохожих, чтобы обеспечить маршрут бегства по суше. И была куплена быстрая океанская моторная лодка, которая была привязана к его частной пристани, чтобы, если все остальное не удастся, они могли выйти в море.
Фон Меербах теперь обладал средствами защиты и бегства. Если кто-нибудь спрашивал, он отвечал, что не позволит ни одному чернокожему мужчине украсть его собственность и изнасиловать его жену. С этим мало кто спорил.
Тем временем он поручил своим людям на инженерных работах укрепить передние бамперы и радиатор своей машины. Он шутил с ними: - "Если я кого-нибудь ударю, я хочу знать, что пострадают они, а не я".
Во-вторых, он обратился за поддержкой к своим местным союзникам. Он связался со своим другом - министром правительства и передал полученную информацию. Фон Меербах знал, что этот человек не питает любви к Кортни. Ответ последовал незамедлительно.
- Если эта проклятая женщина когда-нибудь ступит в эту страну, поверь мне, ты узнаешь об этом первым.
Фон Меербах вздохнул с облегчением. Он снова почувствовал утешение от того, что на его стороне люди, обладающие властью.
Но даже в этом случае его агрессивные инстинкты было не так легко подавить. Как бы он ни уговаривал себя быть терпеливым и ждать, другой голос говорил ему - "Сделай что-нибудь!"
Фон Меербаху пришло в голову, что если бы он мог каким-то образом расстроить двух своих врагов, проникнуть в их головы и подтолкнуть их к опрометчивым, поспешным действиям, что ж, тогда он установил бы над ними некоторый контроль. Тогда и их атака, и его защита могли бы проводиться на его условиях.
Но что нужно сделать, чтобы вывести его врагов из равновесия? Фон Меербах не имел привычки спрашивать совета у жены, но на этот раз он сделал исключение.
- Ты знаешь эту суку, - сказал он. - В чем ее слабости?
- Такая же, как у любой другой матери, - ответила Франческа. - Ее дети.
- Ты думаешь, я должен их убить?
- Ты мог бы сделать это, не будучи убитым сам? Все время, пока мы учились в школе, она рассказывала о своем доме, о том, сколько земли было у ее отца, как преданы ему воины масаи. Если она все еще живет в этом поместье, то ее дети тоже там. Ты мог бы убить их и выбраться живым?
- ‘А ты как думаешь?
Вопрос был ловушкой. Если Франческа ответит: "Да, можешь", - фон Меербах поймет, что она лжет, и накажет ее за это. Если бы она сказала: "Нет, ты не можешь", - тогда она бы усомнилась в нем, и он снова был бы вынужден наказать ее за неверность. В любом случае, клочок власти, который он уступил ей, позволив высказать свое мнение о том, что ему следует делать, будет вырван, и она вернется на свое место.
По тому, как Франческа смотрела на него, высоко подняв голову и подняв на него глаза, излучая надменное достоинство, которое было ее неотъемлемым правом как драгоценной дочери благородной семьи, фон Меербах знал, что она понимает и бросает ему вызов на худшее. Но затем она удивила его, потому что ее ответ не был ни одной из очевидных альтернатив.
- Я думаю, что вам не нужно их убивать. Вы просто должны дать ей понять, что у вас есть для этого силы. Вам нужно проникнуть в ее родовое поместье, в их королевство, в пределах досягаемости ее детей. Заставьте ее почувствовать, что ничто не находится вне вашей досягаемости. Нигде не безопасно. Тогда, поверьте мне, ваше присутствие будет подобно червю в ее мозгу, и единственный способ для нее избавиться от него - это убить вас, прежде чем вы убьете их. Если вы хотите спровоцировать ее, вот как это сделать.
Фон Меербах обдумал слова Франчески. Он не видел никакой ошибки в ее рассуждениях. Он может даже последовать ее совету. Но это было бы неприятно близко к выполнению ее приказа; это могло бы создать нежелательный прецедент. Тем больше причин сделать его возмездие еще более суровым.
И вот игра началась ...
В последние месяцы войны, ясно видя, что рейх обречен, Конрад фон Меербах поручил некоторым еврейским заключенным в лагере Заксенхаузен, которые занимались подделкой ценных британских и американских банкнот, изготовить несколько фальшивых паспортов для Франчески и для себя. Он выбрал три страны, которые, как он знал, питали сильные симпатии к нацистскому делу. Для всех троих фальшивомонетчики изготовили по два удостоверения личности для фон Меербахов - одно, чтобы впустить их, и другое, если им придется спешно уехать.
Теперь фон Меербах достал один из этих паспортов. На нем он был с усами, в то время как в настоящее время он был чисто выбрит, но Конрад был уверен, что его мужественности было достаточно, чтобы произвести необходимое количество волос на лице за доступное время.
Теперь его план полностью сформировался, и он послал радиограмму в Германию, объяснив, что он имел в виду, закончив фразой, которую он перенял от своих коллег в НКВД, советской секретной полиции, в тот период в начале войны, когда Гитлер и Сталин были союзниками.
- Найдите мне полезного идиота.
***
Шафран и Герхард провели три дня в Афинах, изучая достопримечательности города, ожидая вестей от Джошуа Соломонса. Десять лет назад они оба были в городе с разницей в месяц - Шафран с британскими войсками, предпринимавшими тщетную попытку защитить Грецию от немецкого вторжения, Герхард был одним из захватчиков. Теперь они были вместе, фотографировались рука об руку перед Акрополем, как в довоенные дни под Эйфелевой башней.
Однажды вечером, когда они возвращались с дневных прогулок, Шафран нашла в киоске возле их отеля выпуск "Таймс" недельной давности. Она приняла ванну, переоделась к ужину, затем села читать газету за коктейлем в баре, время от времени передавая интересные новости Герхарду, который был поглощен романом Джеймса Джонса "Отсюда до вечности".
- О, смотри, здесь есть история о Кении, - сказала она.
‘Что там написано? - спросил Герхард, отрываясь от книги.
- Подожди, - ответила Шафран, просматривая бумагу. - Я просто ...
Она остановилась как вкопанная, отложила газету. Кровь отхлынула от ее лица. Она боролась с желанием закричать.
- ‘В чем дело, дорогая?
Шафран сглотнула и глубоко вздохнула. Волна материнской вины захлестнула ее. Она сказала: - "Нам нужно отправить телеграмму в Лусиму прямо сейчас, сию минуту. Я должна знать, что Зандер и Кика в безопасности.
- Конечно, они в безопасности, - сказал Герхард, сбитый с толку внезапной переменой в настроении Шафран.
- Нет, это не так, - настаивала она. - Ты не понимаешь. Наши дети совсем не в безопасности.
Герхард встал со стула и присел на корточки рядом с Шафран. Ее плечи поникли, а голова опустилась в позе отчаяния.
- В чем дело? - спросил он, поглаживая ее лицо и убирая пряди волос, упавшие ей на щеки. Шафран повернула голову и посмотрела на Герхарда. Выражение ее лица, обычно такое бесстрашное и самоуверенное, было наполнено ужасом.
- Это "Мау-мау", - сказала она, пододвигая к нему газету. - Они начали убивать наших детей.
***
Том Раддок был фермером, который хорошо относился к своим работникам-кикуйю. Его жена Аннет была врачом, которая управляла амбулаторией рядом с их собственностью, где местным африканцам можно было выписывать лекарства и получать элементарную повседневную помощь. Она была беременна их вторым ребенком, родным братом их шестилетнего сына Джейми. Слуги семьи обожали маленького мальчика. Когда он упал с пони, учась ездить верхом, сильно растянув лодыжку, конюх Раддоков, Мату, поднял его и отнес обратно в дом, чтобы Аннет могла перевязать своего мальчика, дать ему аспирин и уложить в постель.
Чувства Мату к Раддокам были искренними. Он любил этого маленького мальчика. Но он дал клятву. Вскоре после несчастного случая с Джейми Мату проводил выходной в местном питейном заведении, популярном среди фермеров кикуйю, когда рядом с ним появилась угрожающая фигура Уилсона Гитири.
- ‘Генерал Кабайя нуждается в ваших услугах, - сказал он. - Семья Раддок обречена на смерть. Ты поможешь нам убить их. Если ты этого не сделаешь, если нарушишь свою клятву, мы убьем тебя первым.
Это было все, что Мату мог сделать, чтобы контролировать свой кишечник перед лицом такого ужасающего присутствия.
- Пожалуйста, сэр, умоляю вас ... Не убивайте их. Бвана Том - добрый человек. Мемсахиб Аннет дает людям хорошие лекарства, чтобы мы были здоровы. И у них есть маленький мальчик, который никогда никого не обижал.
Гитири ничего не ответил.
В отчаянии Мату попытался предложить альтернативные жертвы. - Здесь есть белые люди, которые заслуживают смерти, многие из них. Я приведу тебя к ним. Бвана Бутчер все время бьет своих людей. Бвана Хендерсон забирает все, что его люди пытаются вырастить, все это, так что им приходится платить ему за каждый кусочек пищи. Бвана Джонс ...
- ‘Молчать,’ прорычал Гитири.
Мату перешел от отчаянной болтовни к полной тишине мгновенно, как выключенное радио.
- ‘Твои слова только еще больше осуждают твоих хозяев, - сказал Гитири. - Именно потому, что они хорошие, они должны умереть. Таким образом, белые будут знать, что никто из них не в безопасности, как бы они ни относились к нам. И такие люди, как вы, поймут, что ни одного белого мужчину, ни женщину, ни ребенка никогда нельзя любить. Все они - наши враги и угнетатели. Мы не можем быть свободными, пока на нашей земле не останется белой кожи.
Мату сделал, как ему было сказано. Он снабдил Гитири подробным описанием фермы Раддоков, как земли, так и самой фермы, а также представил типичный распорядок дня семьи.
Благодаря помощи, оказанной ему Мату, и ужасной силе клятвы, которая сделала кикуйю слепым и глухим к действиям Мау-Мау и немым, когда его попросили дать показания, Кабайя смог привести тридцать человек на ферму Раддоков рано вечером. Они спрятались среди ближайших деревьев и подлеска и ждали, когда Том и Аннет выйдут на свою обычную вечернюю прогулку по саду.
Когда пара появилась, Кабая и его люди бросились в атаку. В этой миссии у них не было оружия. В этом не было необходимости. Они знали, что Раддоки не вооружены. Ножей панга было более чем достаточно.
Раддоки увидели незваных гостей, когда те вышли из своих укрытий. Они повернулись и побежали в укрытие своего дома. Но из-за своего состояния Аннет замедлилась, и Том не думал оставлять ее одну.
Мау-Мау поймали их на веранде. Клинки панги сверкали оранжевыми и золотыми оттенками, когда их сталь была поймана последними лучами заходящего солнца. Затем они были пропитаны малиновым и алым, когда они врезались в конечности и туловища Раддоков. Пара была убита, расчленена. Ребенок Аннет был вырезан из ее чрева, убит и сохранен для дальнейшего использования. Как и гениталии Тома. Церемонии принесения клятвы опустились на новый уровень разврата, и поедание европейской плоти было одной из частей ритуала.
Маленького Джейми уложили спать, но он все еще не спал. Он услышал крики родителей и вспомнил, как однажды вечером мама подошла к шкафу в его спальне, как раз перед тем, как выключить свет, и сказала: - "Если придут плохие люди, беги и спрячься здесь".
Но шкаф был темным, страшным местом, особенно ночью, и Джейми был слишком напуган, чтобы пойти туда. Поэтому всякий раз, когда он играл в прятки с родителями или слугами, в его спальне было еще одно место, куда он всегда ходил.
Цепляясь за своего плюшевого мишку, Джейми вылез из кровати, затем засунул подушку под одеяло, убедившись, что ничего не видно. Билли, его лучший друг в местной начальной школе, сказал ему, что это действительно хороший трюк, чтобы все выглядело так, как будто ты все еще в постели, когда тебя нет. Затем он заполз под пружины кровати и прижался к стене, как можно дальше от края кровати.
Следующие крики, которые услышал Джейми, были криками повара семьи, который пришел на помощь своим работодателям и встретил ту же судьбу, что и они. Его глаза защипало от горячих слез, но он подавил рыдания, зная, что от его молчания зависит его жизнь.
Раздались громкие крики, звон стекла и посуды, треск и грохот мебели, которую пинали и рубили ножами. Сквозь шум он услышал один-единственный голос. Это было не похоже на дикие крики других мужчин. Голос был властным, решительным. Джейми провел всю свою жизнь среди людей кикуйю. Он понимал их язык. Он смог понять Кунгу Кабая, когда отдал своим людям один простой приказ: - "Найдите мальчика".
С потрясением, удивлением и недоумением он узнал голос Мату, когда тот ответил с большим нетерпением: - "Я знаю, где он, сэр. Я найду его и приведу к тебе.
Джейми услышал шаги в коридоре. Они не звучали так, как будто принадлежали Мату. Конюх был легок на ноги, и единственной обувью, которую он когда-либо носил, были потрепанные старые плимсолы. Но тяжелый грохот по полу, все ближе и ближе, был шумом великана, приближающегося, чтобы сожрать его.
Маленький мальчик сильнее прижался к стене. Он прижал плюшевого мишку к груди, так напряженно прислушиваясь к тому, что происходило за пределами его комнаты, что едва заметил, как обмочился от ужаса.
Дверь открылась, и в спальне зажегся свет.
Джейми увидел пару черных ног в тяжелых армейских ботинках, проходящих перед кроватью. Затем он услышал знакомый голос, шипящий: - "Джейми, Джейми, где ты? Быстрее, это я, Мату!
Джейми не знал, что делать. Он любил Мату. Но он не осмеливался покинуть свое укрытие. Но тут Мату опустился на колени и заглянул под кровать. Он увидел Джейми, протянул руку и сказал: - "Быстро, сейчас же, или ты умрешь!"
Джейми взял Мату за руку, и его вытащили из-под кровати. В коридоре он услышал резкий голос: - "Он слишком долго! Идите за ним!
Другой голос ответил: - "Да, сэр!’
Мату огляделся, увидел стул, на котором сидела миссис Раддок, когда читала Джейми сказку на ночь, и прижал его к двери. Затем он сорвал одеяло с кровати Джейми и схватил нижнюю простыню.
Когда Джейми поднялся на ноги, он услышал скрежет дверной ручки, затем увидел, как дверь задрожала, когда кто-то толкнул ее, заставив ножки стула заскрипеть по полу спальни. Послышалось невнятное проклятие, а затем слова: - "Открой!’
Мату открыл окно спальни и выбросил один конец простыни. Он держался за другой конец. Он мотнул головой в сторону открытого окна.
- ‘Вылезай!’ - крикнул он.
Джейми подошел к окну и выглянул наружу. Он был достаточно велик, чтобы видеть через подоконник; земля казалась далеко внизу.
Он помедлил.
- Вперед! - закричал Мату. - ‘Уходи!
Затем раздался еще один, гораздо более громкий удар в дверь. Стул подался, а затем полетел через всю комнату, пнутый ботинком мужчины, большим, чем кто-либо, кого Джейми когда-либо видел. У него было лицо чудовища, а в руке он держал длинный нож, лезвие которого блестело в свете луны, светившей в открытое окно.
Мату уронил свой конец простыни. Он стоял неподвижно, слишком ошеломленный, чтобы пошевелить хоть одним мускулом, когда рука монстра взмахнула и сверкнуло лезвие. Он перерезал горло конюху, и огромная струя крови, черная в полумраке, разлилась по комнате.
Джейми протянул руку, схватился за оконную раму и попытался подтянуться и вылезти из окна. Когда его ноги заскребли в поисках опоры, из живота монстра раздался глубокий смех.
Массивная рука протянулась вниз и схватила Джейми за лодыжку.
Он закричал и попытался ударить, но был бессилен, когда Уилсон Гитири выпрямился, поднял его, подбросил в воздух и ударил головой о стену спальни, снова и снова.
Гитири бросил изуродованный и избитый труп Джейми Раддока на пол рядом с Мату. Затем четверо его товарищей, терзая маленькое тельце, как гиены, рвущие падаль, разрубили его на куски своими пангами.
***
Шафран отправила телеграмму в Кению и на следующее утро получила ответ от отца, заверявшего ее, что ее дети в безопасности, а их имущество по-прежнему в целости и сохранности.
НЕ МОГУ СКАЗАТЬ ТО ЖЕ САМОЕ ДЛЯ ОСТАЛЬНОЙ СТРАНЫ,
- добавил Леон.
ГАЗЕТЫ ПОЛНЫ ФОТОГРАФИЙ МЕРТВОГО МАЛЬЧИКА РАДДОКА. ПРАВИТЕЛЬСТВО ПРЕДЛАГАЕТ КРАЙНИЕ МЕРЫ, НАПРИМЕР, ТЮРЕМНЫЕ ЛАГЕРЯ ДЛЯ ПОВСТАНЦЕВ БЕЗ СУДА. ВЫЗВАЛИ АРМИЮ И ВВС, КЕНИЯ КАТИТСЯ К ЧЕРТУ. СЛАВА БОГУ, У НАС ЕСТЬ ЛУСИМА.
Шафран и Герхард выписались из отеля и сели на рейс корпорации "Бритиш Оверсиз Эйруэйз" в Каир, путешествуя на "Комете", новом реактивном лайнере, который был гордостью британской авиации. По прибытии Герхард взял напрокат машину в аэропорту.
- ‘Нет смысла брать такси, - сказала Шафран. - Я провела здесь два года в качестве военного водителя. Я знаю все короткие пути в городе.
Египетская столица изнемогала от палящего летнего солнца. Но улицы Города-сада, где долгое время жили самые умные члены британской общины города, были обсажены деревьями, которые отбрасывали пятнистую тень. За высокими стенами, еще более защищенный зеленью, находился особняк, который дед Шафран, Райдер Кортни, купил на деньги, заработанные в качестве торговца речными судами на Ниле. Пышные, безукоризненно ухоженные сады, окружающие дом, спускались к могучей реке.
- Мы должны отправиться на берег реки на закате. Это прекрасное зрелище, очень романтичное, - сказала Шафран, когда они с Герхардом вышли из машины.
Он улыбнулся и взял ее под руку, когда они шли к дому. Бабушка Шафран, в честь которой ее назвали, ждала их под портиком, прикрывавшим входную дверь. Талантливая художница, чьи работы выставлялись по всему миру, бабушка Шафран давным-давно разработала свой собственный стиль, основанный на практических требованиях жизни в пустынном климате, и с тех пор придерживалась его.
Она была стройной и тщательно следила за своим весом, исходя из того, что, как она выразилась, "Слой жира подобен пальто, которое вы не можете снять". По тому же принципу снижения температуры ее серебристые волосы были подстрижены в короткий аккуратный боб. Когда она была в Каире, она неизменно носила длинные кафтаны из льна или тонкого хлопка поверх шаровар из тех же тканей, оживленных множеством ее ярких украшений.
- Бабушка, ты не выглядишь ни на день старше, чем в первый раз, когда я тебя увидела, - сказала Шафран после того, как они поздоровались.
- Ты очень любезна, что так говоришь, хотя я совершенно уверена, что это неправда.
Герхард, чьи манеры сохранили формальность и сдержанность хорошо воспитанного немца, пожал ей руку и сказал: - "Очень рад познакомиться с вами, миссис Кортни. Шафран так много рассказывала мне о вас. Все это комплиментарно, должен сказать.
- Спасибо, Герхард. Я думаю, тебе тоже лучше называть меня бабушкой. Надеюсь, вы не возражаете, но миссис Кортни звучит слишком официально, и если вы назовете нас обеих Шафран, это сведет нас всех с ума от смущения.
- Конечно, бабушка, в этом есть смысл.
- Хорошо. А теперь, пожалуйста, входите. Ты, должно быть, запекаешься после поездки на такси.
Они вошли в холл с прохладным мраморным полом, белыми стенами и высоким потолком, с которого свисала вереница вентиляторов. Герхард на мгновение остановился, чтобы окинуть оценивающим взглядом дизайн и убранство. Повсюду была зелень, растущая из больших медных горшков, стирая различие между залом и садом снаружи. Каждый предмет мебели, каждая картина или зеркало на стенах, каждый предмет, выставленный на столешницах или полках, отражали историю и культуру Египта и место Кортни в нем. Маленький мраморный бюст Нефертити трехтысячелетней давности стоял под яркой акварелью, изображавшей современную каирскую уличную сцену с подписью " Ш. Кортни’, написанной карандашом, скромно спрятанной в углу.
На приставном столике с одной стороны зала стояла пара фотографий бабушки и дедушки Шафран в серебряных рамках, по обе стороны от телефона. Под телефон был подложен сложенный листок бумаги, чтобы его не унесло ветром. Бабушка заметила листок и воскликнула - "Ага!" с облегчением человека, которому только что напомнили о чем-то, что в противном случае он мог бы забыть.
- Около часа назад я получила сообщение для вас двоих от джентльмена, который сказал, что остановился в отеле "Шепард". Признаюсь, для меня это не имело особого смысла, но он заверил меня, что вы поймете.
Шафран взяла записку, в которой было написано: - "Я в городе по делам. Папа сказал, что я должен связаться с тобой. Он хочет, чтобы я нашел кое-какие товары, которые вы ищете. Твой, Джонас Стемп.
Она передала его Герхарду, который заметил: - "Итак, Джошуа наконец появился". Он понял кодовое имя.
Бабушка нахмурилась, чувствуя уверенность, что имя, которое она записала, не было Джошуа, но увидела, что это имело смысл для ее гостей.
- Что ж, оставляю вас вдвоем, - сказала она. - Я поселила вас в старой комнате Саффи. Мальчики будут ждать вас с вашими чемоданами. Почему бы нам всем не выпить чаю в гостиной, как только вы устроитесь?
- Спасибо, бабушка, это было бы чудесно, - сказала Шафран.
Она позвонила в отель и попросила мистера Стэмпа. Она заговорила с ним по-немецки и, поскольку Джошуа счел необходимым соблюдать осторожность, согласилась с его легендой.
- Я очень благодарна вам за то, что вы связались со мной. Как, возможно, упоминал ваш отец, мы с мужем потеряли несколько ценных посылок во время транзита из Германии. Возможно, мы могли бы встретиться, чтобы обсудить этот вопрос.
- Это было бы очень приятно. Сегодня вечером я свободен, если вам это удобно.
- Это было бы прекрасно. Мой муж пришлет за вами водителя. Скажем, в семь вечера?
- Непременно.
В семь Шафран снова позвонила в комнату Джошуа. Она не назвала своего имени телефонистке.
- Выйдите из отеля, поверните направо, пройдите метров двести, - сказала она. - Вы увидите кафе под названием "Дворец Максима". Я жду снаружи. Белый салон "Остин".
Джошуа убедился, что за ним не следят. Он заметил машину и сразу сел в нее. Шафран уехала, на ходу поглядывая в зеркало. Джошуа выглянул в заднее окно.
- ‘За нами не следят, - сказал он.
- ‘Я знаю. По дороге сюда за мной тоже никто не следил. Но никогда нельзя быть слишком осторожным.
Если этого замечания было недостаточно, чтобы сказать Джошуа Соломонсу, что он имеет дело с профессионалом, вождение Шафран подтвердило это. Она мчалась по людным улицам с точностью, ловкостью и знанием дела. В том, как она срезала узкие боковые улочки, некоторые из которых были едва ли больше переулков, была уверенность, точно зная, куда они ее приведут.
- Так быстрее, - сказала она, когда они нырнули в еще один тесный, заваленный грязью проход, вдоль которого выстроились пустые тележки уличных торговцев.
- "И ни за кем не угнаться", - подумал Джошуа.
К его удивлению, следующий поворот вывел их из мрачного переулка на широкую улицу, ведущую в Город-сад. Не прошло и двух минут, как они въехали в ворота, сопровождаемые слугой, который отдал честь, когда они проходили мимо, и по хрустящей гравийной дорожке к дому бабушки.
Джошуа тихонько присвистнул, выходя из машины. Город – сад был удачно назван, потому что шум и резкие запахи, создаваемые автомобилями, людьми и животными – лошадьми, ослами и верблюдами, - которые заполняли остальную часть Каира, и обжигающая жара, пойманная в ловушку тесно расположенными зданиями и асфальтированными дорогами, теперь были забыты, как будто их никогда и не было. Здесь были пышные лужайки; клумбы, заполненные любовно ухоженными цветами и кустарниками, подобранными с оглядкой художника на цвет и форму; пальмы, листья которых шелестели на легком ветру; и все это было устроено так, чтобы привести взгляд в конец сада, где медленные коричневые воды Нила величественно пробирались к морю.
- Ай-яй-яй, - вздохнул Джошуа. - Папа говорил, что вы, Кортни, богаты, но это ...
Шафран рассмеялась. - Поверьте мне, мы бедные родственники семьи! Тебе стоит познакомиться с моими южноафриканскими кузенами. А теперь давайте войдем. Герхард с нетерпением ждет встречи с вами снова. Я подумал, что мы могли бы поговорить за ужином.
Это был случай, который требовал уединения, а не роскоши. В гостиной стоял небольшой круглый обеденный стол. Бабушкины повара приготовили шведский стол, чтобы посетители могли выбирать еду и напитки без необходимости в прислуге.
Пока Герхард и Джошуа вспоминали старые времена – до прихода нацистов к власти, когда Исидор Соломонс и его семья были процветающими, уважаемыми членами мюнхенского общества, – Шафран оценивала человека, на которого они с Герхардом рассчитывали, чтобы помочь выследить Конрада. Джошуа, прикинула она, должно быть, от двадцати до тридцати. Достаточно взрослый, чтобы иметь юношеский идеализм и невинность, закаленные тяжелым опытом, но все еще на пике своих физических сил. Она видела влияние Клаудии в линии рта сына и его ясных голубых глазах. Но его физическое телосложение и острый, судебно-медицинский интеллект, как и его манеры голоса, пришли прямо от его отца Исидора.
Тем не менее, хотя родители Джошуа были истинными европейцами, погруженными в многовековую германскую культуру, он приобрел твердость, которая пришла из жизни в маленькой стране, окруженной гораздо более крупными врагами. Шафран знала, что может доверять ему. Она также была уверена, что его меньше будут беспокоить интеллектуальные тонкости и утонченные угрызения совести, чем его старших. Другие женщины, возможно, были бы обеспокоены этим. Шафран-нет.
Джошуа-израильтянин, как и я - африканка. Мы прекрасно поймем друг друга.
Она снова включилась в разговор. Первые несколько лет своей жизни Джошуа провел в прекрасном доме Соломонсов на Кенигин-штрассе, напротив Английского сада. Затем нацисты начали наступление на права немецких евреев. К тому времени, когда Герхарду удалось найти деньги, чтобы помочь Соломонсам бежать из страны, они жили в крошечной квартирке в одном из самых труднодоступных районов города, недалеко от железнодорожных сортировочных станций.
- ‘Моя семья сделала это с тобой, - сказал Герхард. - Это было непростительно.
‘Тебе не нужно извиняться, - заверил его Джошуа. - Для меня большая честь познакомиться с тобой. И по сей день мой отец всегда молится за тебя на Пасху.
- Неужели?
- Совершенно верно. На Пасху мы, евреи, празднуем освобождение нашего народа из рабства при фараоне. В нашей семье мы также празднуем наш побег от нацистов и благодарим человека, который сделал это возможным".
- Спасибо, но я не заслуживаю твоих молитв. Я видел ужасные вещи и ничего не сделал, чтобы остановить их. В России я присутствовал, когда эсэсовцы использовали газовый фургон. Это была демонстрация для высокопоставленных лиц ... Мужчин, женщин, стариков и детей, все больше и больше людей запихивали в заднюю часть фургона, похожего на те, которыми пользуются курьеры, пока тела не были упакованы так плотно, что они не могли двигаться. Эсэсовцы установили трубу от выхлопной трубы в заднюю часть фургона. Затем они включили двигатель, чтобы выхлопные газы попали в грузовик. Они продолжали двигаться, пока пары – точнее, угарный газ в парах – не убили всех людей внутри.
- Oy vey ist mir, - пробормотал Джошуа, ужаснувшись картине, которую нарисовали слова Герхарда.
- Я стоял и смотрел на это, и поклялся себе, что однажды стану свидетелем. Но я ничего не сделал, чтобы предотвратить это. И правда в том, что я ничего не мог сделать. Эти люди должны были умереть, если не тогда, в тот день, то вскоре после этого, где-нибудь в другом месте. Но дело не в этом, не так ли? Я должен был попытаться.
- Весь мир должен был попытаться, герр Меербах, - сказал Джошуа. - Ты сделал все, что мог. Ты рисковал своей шеей, чтобы спасти мою семью. Ты отправился в концентрационный лагерь, вместо того чтобы присягнуть на верность Гитлеру. Сколько еще мы можем требовать от любого мужчины? Вы знаете, у нас в Израиле есть фраза - “Праведный среди народов.” Это относится к язычникам, у которых хватило человечности и храбрости помочь своим еврейским друзьям и соседям или даже совершенно незнакомым людям в наше трудное время. Ты один из праведников и тоже заслуживаешь справедливости.
- ‘Спасибо,’ сказал Герхард. - Так ты можешь помочь? Твой отец не был уверен, насколько далеко продвинулись твои планы по борьбе с нацистскими военными преступниками.
Джошуа пожал плечами. - ’Ну, мы еще не начали крупную операцию за пределами наших границ. - Он ухмыльнулся. - В конце концов, у нас только-только появились границы, за которые можно выйти. Но мы должны с чего-то начать, и вы даете нам важную цель. Думаю, я смогу убедить своих боссов проявить интерес.
- И вам поможет кто-то с многолетним опытом планирования, управления и проведения тайных операций на вражеской территории, - сухо заметила Шафран.
Джошуа посмотрел на нее, усмехнулся и сказал: - ‘Как я могу жаловаться? Итак ... давайте начнем с определения того, где мы сейчас находимся. Мой отец дал мне отчет о вашем расследовании. Я сам провел некоторые предварительные наблюдения. Но я тоже хотел бы услышать эту историю от вас.
Герхард и Шафран изложили все, что они обнаружили, в то время как Джошуа внимательно слушал, время от времени останавливая их, чтобы прояснить некоторые моменты. Когда они закончили, он сказал: "Мой отец согласился осторожно навести справки о возможном присутствии графини фон Меербах в Швейцарии в конце войны. Теперь нам нужно знать, имел ли Конрад фон Меербах какие-либо связи с сочувствующими нацистам в Испании или Португалии. Он говорил тебе что-нибудь в этом роде, Герхард?
- Нет, но он никогда не доверял мне настолько, чтобы делиться подобной информацией. Единственная причина, по которой он мог довериться, была либо хвастовством, либо угрозой, либо и тем и другим.
- А как насчет твоей матери?
– То же самое- он презирал ее. Он бы только хотел причинить ей боль.
- В таком случае, он мог просто сказать ей что-то, чтобы причинить ей боль, что дало бы какой-то ключ к разгадке. Люди забывают о себе, когда нападают на другого человека. Они так заняты мыслями о своем желании причинить боль, что становятся беспечными.
- ‘Совершенно верно, - согласился Герхард. - Я пошлю маме телеграмму, чтобы спросить ее.
Джошуа поморщился. - Это может быть рискованно ...
- Вы всерьез полагаете, что все телеграфисты симпатизируют нацистам?
- Вполне возможно. Маловероятно, но ...
- Тогда я ей позвоню.
- Сначала тебе придется заказать звонок, - сказала Шафран. ‘Международные звонки в Египет и из Египта - это кошмар. Не хватает линий.
- ‘В таком случае давайте соберемся через двадцать четыре часа, - попросил Джошуа.
- Та же процедура, что и сегодня вечером, - сказала Шафран. - Но я выберу другое кафе для встречи.
- Согласен.
- Превосходно. А теперь давайте что-нибудь поедим. Бабушкин повар слишком хорош, чтобы позволить его работе пропасть даром.
***
Квентин Де Ланси получил лучшую новость в своей жизни однажды вечером в баре отеля "Мутайга". Чиновник из Дома правительства по имени Ронни Маклорин взял стакан джина с тоником, который только что купил ему Де Ланси, быстро кивнул в знак благодарности и сделал большой глоток.
- ‘Ну что? - спросил Де Ланси, как только напиток был проглочен.
- ‘Хорошие новости, старина,’ сказал Маклорин, доставая из кармана пиджака портсигар.
Он был худощавым мужчиной, его кожа загорела табачно-коричневым от тридцатилетней службы в различных тропических аванпостах империи, его тело было жестким и сухим, как палка билтонга. Пока Де Ланси изо всех сил старался сдержать нарастающий прилив нетерпения, Маклорин достал сигарету, сунул ее в рот, затем похлопал себя по карманам пиджака и брюк в поисках зажигалки.
- ‘Вот,’ сказал Де Ланси. - Позволь мне.
Он чиркнул зажигалкой под сигаретой Маклорина. Маклорин вздохнул и, наконец, сказал: - ‘Работа твоя, старина. Абсолютно в сумке. Но не говори глупостей, пока это не подтвердится, есть хороший человек.
- Вполне понятно ... Мои губы запечатаны.
Маклорин кивнул, сделал паузу на мгновение, выдохнул длинную, задумчивую струю дыма, а затем сказал: - "Вы не возражаете, если я задам вам вопрос? Ничего даже отдаленно официального, вы понимаете, чисто мое собственное любопытство.
Де Ланси испытывал редкое чувство дружелюбия. - ‘Вовсе нет,’ согласился он. - ‘Открывайте огонь.
- Ну ... - Маклорин не знал, как лучше это сформулировать, потому что Де Ланси был значительно крупнее его, и он не хотел злить его. - Дело в том, что ... Ну, в течение последних нескольких месяцев я занимался подбором кандидатов на офицерский уровень в Специальную полицию и в другие новые подразделения. И у нас не было недостатка в парнях, которые хотели бы командовать подразделениями полиции. Они все чрезвычайно взволнованы идеей бегать вокруг куста с пистолетом в руке, стреляя в мятежных кукесов.
- ‘Беготня - не мое дело,’ - сухо сказал Де Ланси.
- Нет, именно так ... Абсолютно. Маклорин, казалось, не был уверен, шутит ли Де Ланси за свой собственный, очень тяжелый счет, потому что тон его голоса на самом деле выражал скорее угрозу, чем веселье. - Но в любом случае, - продолжал он, - сопоставимые должности в центрах отбора было гораздо труднее заполнить. Все видят вполне реальную необходимость собрать всех кикуйю, которые могут иметь симпатии к террористам, и установить, представляют ли они опасность для общественной безопасности".
- Они все так делают, попомните мои слова.
- Ну, да, вполне возможно, но дело в том, что гораздо труднее найти парней, которые готовы нести бремя допроса бесконечных наглых туземцев. Но очень важно выяснить, в чем заключается их лояльность, и решить, кого мы должны поместить в лагерь для интернированных, а кого мы можем безопасно отправить домой. Поэтому я чрезвычайно благодарен вам за то, что вы взяли на себя это бремя, но мне также любопытно узнать, почему вы хотите это сделать.
- Ну, дай-ка подумать ... - сказал Де Ланси. - Отчасти это, естественно, связано с патриотическим чувством долга. Мы все должны внести свой вклад в защиту Империи.
- ‘О да, совершенно верно.
- Но это также вопрос природных способностей. Я не тупоглазый придурок с винтовкой, и я никогда ничего не знал о бушкрафте. Но я льщу себя надеждой, что знаю этого черного человека.
Совершенно безразличный к присутствию местного бармена, стоящего всего в трех футах от него и способного слышать каждое его слово, Де Ланси добавил: - И я осмелюсь сказать, что он знает меня. Видите ли, у нас есть кое-что общее. Мы не сентиментальны. Чернокожие не боятся наносить или получать суровое наказание, и я тоже.
- Кукес не посмеет солгать мне, потому что они будут знать, что я сорву кожу с их костей, если они будут притворяться глупыми или лгать. Поверь мне, Маклорин, от меня может быть мало толку сражаться с Джонни Мау-Мау на поле боя. Но в комнате для допросов я буду в своей стихии.
- Я очень надеюсь, что так оно и будет, - сказал Маклорин. - И если вы добьетесь результатов, поверьте мне, ваши усилия не останутся незамеченными в Доме правительства.
Де Ланси не мог поверить своей удаче. Ему собирались заплатить за то, чтобы он запугивал и оскорблял людей, которые не могли нанести ответный удар.
Затем его поразило еще одно преимущество его нового положения. Его жена всегда ныла на него с той или иной жалобой. Один из ее любимых стонов, год за годом, состоял в том, что их никогда не приглашали на ежегодную вечеринку в саду, которую губернатор устраивал для видных членов белой общины Кении.
- "Я поговорю с Маклорином", - подумал Де Ланси. Посмотрим, сможет ли он достать мне приглашение. Может, это даст мне минутку покоя.
Он светился самодовольным удовлетворением от своей удачи, и это было еще не все.
Всего через несколько дней после разговора с Маклорином Де Ланси вернулся в "Мутайгу", когда в баре к нему подошел австрийский бизнесмен по имени Иннерхофер, который сказал, что приехал в город, чтобы купить кенийский табак для экспорта на родину. Он назвал некоторых общих знакомых, сказал, что они высоко отзывались о де Ланси, и спросил его, не может ли он оказать небольшую услугу "некоторым моим друзьям дома". Это было немногим больше, чем нянчиться с детьми, но он будет хорошо вознагражден за свое время, и если все пойдет хорошо, за ним последуют другие, не менее легкие, но оплачиваемые работы.
Де Ланси был рад услужить, и именно поэтому он стоял в зоне прилета аэродрома Найроби в своей специальной полицейской форме, держа в руках кусок белого картона, на котором черными заглавными буквами было написано имя "ПИТЕРС".
Из таможенного поста вышел мужчина в легком сером костюме и черной фетровой шляпе с короткими полями. Он был выше Де Ланси, с усами и, хотя и не таким явно избыточным весом, все же очень крепкого телосложения. Он снял шляпу, чтобы вытереть вспотевший лоб, и обнажил копну ярко-рыжих волос, слегка посоленных сединой.
Мужчина заметил вывеску Де Ланси, снова надел шляпу и направился к нему сильным, решительным шагом.
- ‘Де Ланси? он спросил.
- Это я, - сказал Де Ланси, пытаясь говорить так же уверенно, но безуспешно. С диким инстинктом хулигана к власти и слабости он сразу понял, что Шульц не тот человек, с которым можно шутить.
- Я все приготовил на завтра, - сказал он. - Надеюсь, это будет к вашему удовлетворению.
Питерс безмолвно хмыкнул, что означало, что он слышал, что сказал Де Ланси, но ждал, чтобы его убедили.
- Отвези меня в мой отель.
- ‘Совершенно верно, мистер ... ’ сказал Де Ланси. ‘Пожалуйста ... следуйте за мной.
***
Через двадцать четыре часа после своего первого визита в особняк Кортни в Каире Джошуа вернулся снова. На этот раз Шафран предложила им взять свои напитки и прогуляться по саду к берегу Нила. Стояла жаркая тихая ночь, и полная луна отражалась в сонных водах великой реки. Мимо проплыл прогулочный катер.
- Мы должны отправиться в круиз на ужин перед отъездом, - сказала Шафран, беря Герхарда под руку.
На борту парохода пары ужинали под навесом, освещенным струнами сияющего света, в то время как джаз-оркестр играл старую песню Коула Портера.
- ‘Ааа ... Все идет своим чередом, - вздохнула Шафран, тихо подпевая музыке и вспоминая все те времена, когда она танцевала под эту мелодию на балах дебютанток до войны, а позже в ночных клубах в подвалах Лондона, когда над головой летали бомбардировщики.
- Тебе удалось поговорить с матерью, Герхард? - спросил Джошуа, которому не терпелось поскорее вернуться к своим делам.
- ’Да, собственно говоря, я так и сделал.
- И...?
- Она рассказала мне, что мой брат посетил Португалию в 1942 году. Был либо март, либо апрель. Она не могла вспомнить точный месяц, но помнила, что Конрад был доволен собой за то, что провел несколько дней в Лиссабоне, где погода была солнечной и теплой, в то время как ей все еще было холодно дома. Конечно, на Русском фронте было еще холоднее. Конрад придал этому большое значение.
- Он сказал ей, что делает в Лиссабоне?
- Не совсем ... Будучи Конрадом, он не удержался и сказал моей матери, что отправился по личному приказу Гиммлера. Это был своего рода официальный визит от имени рейха. Но Конрад не сказал точно, какова была цель. Он сказал, что все это совершенно секретно ...
- Что заставило бы его чувствовать себя еще более превосходящим, - заметил Джошуа.
- ‘Да.
- Это полезная информация. В Лиссабоне уже более ста лет существует процветающая еврейская община. И многие из нас бежали туда во время войны. Конечно, Португалия была нейтральной, так что рейх тоже присутствовал там, как вы, я уверен, знаете.
- ‘Конечно, знаю, - сказала Шафран. - Они меня допрашивали.
Оба мужчины вопросительно посмотрели на нее.
- Так я попала в оккупированную Европу. У меня были рекомендации от сочувствующих нацистам в Южной Африке, которые рекомендовали меня своим коллегам в Голландии и Бельгии. Я взяла эти рекомендации в консульство рейха в Лиссабоне, и они дали мне разрешение на поездку, которое мне нужно было получить оттуда в Нидерланды.
- Подождите, - Джошуа поднял руку. - Расскажите мне об этом. Расскажите мне, как вы собрали эту цепочку – я полагаю, вы, должно быть, приплыли в Южную Африку из Англии.
- Совершенно верно.
- ‘Тогда что?
Шафран рассказала всю историю о том, как она стала Марлиз Марэ, фашистской дочерью озлобленного отца, который обвинил в крахе своего бизнеса еврейских банкиров. Она рассказала, как Марлиз пробралась в "Оссева Брандваг", организацию, которая была фашистским сердцем африканской политики. Она описала ту ночь, когда ее чуть не разоблачили еще до того, как она уехала из Южной Африки в Европу. Приземлившись в Лиссабоне, она поговорила с заместителем генерального консула Германии.
- Он, конечно, не был консульским служащим, - сказала Шафран. - Я сразу понял, что он какой-то офицер секретной разведки.
- Какое счастье, что он не смог увидеть то же самое в тебе, - заметил Джошуа.
- Я скажу ... Во всяком случае, после этого я поехала поездом из Лиссабона в Гент и записалась партийным работником в ужасную группу бельгийских чернорубашечников под названием VNV. А теперь скажи мне, зачем тебе все это понадобилось?
- Ну, из того, что я знаю о двух ваших семейных историях, ваши отцы были большими врагами, я прав?
- Совершенно верно.
- Они познакомились в Кении, перед Первой войной.
- Правильно.
- А Герхард, твой отец погиб во время экспедиции в Африку?
- ‘Это тоже верно,’ согласился он.
- Итак, у нас есть связь между семьей фон Меербах и Африкой ... А также сильная связь, на протяжении двух поколений, между вашими двумя семьями.
- О ... - сказала Шафран. – Конечно, я понимаю, к чему ты клонишь.
Джошуа улыбнулся. – Тогда, пожалуйста, как говорят американцы, “соедините точки”.
- Ну, если я могла отправиться из Африки в Европу через Лиссабон, почему Конрад не мог проделать то же самое путешествие в противоположном направлении?
- Именно об этом я и спрашивал себя.
- И это имеет еще больший смысл, потому что некоторые из людей Оссевы Брандвага, которых я знала во время войны, сейчас занимают высокие посты в правительстве Южной Африки, поэтому они могут захотеть помочь такому человеку, как Конрад. Я имею в виду, не официально ... Но они, конечно, закроют на это глаза.
- Да, но есть еще один элемент, который вы должны учитывать. Это правда, что у старых нацистов есть друзья в правительстве Южной Африки. Но они есть и в Аргентине, и в Бразилии, и в Чили. И конечно, если бы Конрад был в Португалии, он, вероятно, мог бы остаться там. В конце концов, режим Салазара - это правая диктатура. Так зачем же ехать в Африку?
- Потому что там было что-то для него? - предположил Герхард.
- Например...?
- Мы, - сказала Шафран. - Причина, по которой Конрад фон Меербах отправился бы в Африку, была бы в том, что мы там, и мой отец тоже.
- И я могу сказать вам совершенно точно, - сказал Герхард, - что он хочет убить нас всех.
- В таком случае, - сказал Джошуа, - я немедленно подключу к работе своих людей в Лиссабоне. Даже если Конрад еще ничего не предпринял, можно поспорить, что у него что-то на уме. Мы должны найти его и взять. От этого зависит ваша жизнь.
***
Если и был на свете человек, которого Леон Кортни не хотел бы видеть у своей входной двери, так это Квентин Де Ланси. Дело было не только в том, что этот человек был отвратителен, а его политические взгляды отталкивали; он также слишком болезненно напоминал Леону о худшем дне в его жизни.
Четверть века назад Де Ланси высказал ряд плохо информированных, предвзятых замечаний о коренном населении Кении, которое он назвал "ленивыми дикарями" на званом обеде, на котором они оба присутствовали. Разъяренный Леон вызвал его на пари, чтобы продемонстрировать, как он ошибался. Он сказал Де Ланси, что заплатит ему пять тысяч фунтов, если любые три белых претендента, которых он выберет, пойдут один за другим, смогут обогнать одного масаи. Если Де Ланси проиграет, ему придется пробежать один круг трассы совершенно голым.
Гонка проходила вокруг старого поля для поло в загородном клубе Ванджохи. Масаи победили. Но Де Ланси так и не пришлось платить неустойку, потому что к тому времени первая жена Леона Ева уже была в предсмертных судорогах, пораженная эклампсией и истекая кровью на обеденном столе в павильоне клуба.
И вот теперь Де Ланси следовал за одним из сотрудников Поместья в кабинет Леона, его чрезвычайно тучное тело было облачено в шорты цвета хаки, рубашку в тон и фуражку с козырьком, в правой руке он держал планшет. Рядом с ним шел еще один крупный мужчина в костюме и галстуке, его голова была покрыта серой шляпой с короткими полями, глаза были скрыты за темными очками в металлической оправе.
- ‘Мистер Кортни? - спросил Де Ланси, заглядывая в свой блокнот, как будто ему нужно было напомнить, с кем он разговаривает.
- Ты прекрасно знаешь, что это так, - ответил Леон. - ’Что ты делаешь на моей территории, разодетый, как Билли Бантер на прогулке бойскаутов?
Вспышка гнева промелькнула на лице Де Ланси. Двое констеблей позади него изо всех сил старались подавить улыбки. Де Ланси не столько видел, сколько чувствовал веселье своих людей. Он повернул голову, чтобы посмотреть на них, и рявкнул:- Подождите у машин!
Когда они ушли, к нему несколько вернулось чувство собственного достоинства, Де Ланси представил мужчину в костюме, который снимал солнцезащитные очки и засовывал их в нагрудный карман пиджака. Из бокового кармана он извлек маленькую записную книжку в кожаном переплете и карандаш.
- ‘Это мистер Питерс из агентства Рейтер, - сказал Де Ланси. - Он пишет статью для "глобал синдикейшн" о нашем ответе на восстание туземцев. Естественно, губернатор стремится показать всему миру, что мы все держим под контролем.
- ‘Добрый день, мистер Кортни,’ сказал Питерс. - Спасибо, что позволили нам войти в вашу собственность.
- ‘И вам доброго дня, мистер Питерс,’ ответил Леон.
Что-то в этом человеке беспокоило его. Эти свиные глазки-бусинки напомнили ему о ком-то, но прежде чем он успел понять, о ком, Де Ланси объявил: - "Я здесь в своей роли офицера Специальной полиции".
Ненависть Леона к Де Ланси вытеснила все остальные мысли из его головы.
- ‘А теперь? - спросил он. - Ну, в ваших услугах я не нуждаюсь. Если бы какой-нибудь мужчина, женщина или ребенок, живущий в моем поместье, поступил неправильно, я бы уже знал об этом и сам бы с этим разобрался. Он не пытался скрыть своего презрения, когда добавил: - "И не хлыстом".
- Это не цель моего визита, - добавил Де Ланси, и взгляд, который он бросил на Леона, ясно дал понять, что ненависть была взаимной. Он откашлялся и начал явно подготовленную речь. -Как вам известно, среди населения кикуйю нарастают волнения, спровоцированные и поощряемые так называемыми террористами Мау—мау ...
‘Конечно, я чертовски хорошо знаю, - перебил его Леон. ‘И что из этого?
-Как вам, без сомнения, известно, - продолжал Де Ланси, - эти беспорядки больше не ограничиваются церемониями принесения присяги и действиями, предпринимаемыми Мау-мау для укрепления своей власти в своем собственном племени. Мы должны быть готовы к тому, что Мау-Мау обратят свое внимание на европейское население. У нас есть основания полагать, что клятвопреступники обязаны поклясться, что они будут убивать белых людей. Судьба бедной семьи Раддок - это трагедия, которую мы не хотим обрушить на вас или ваших иждивенцев. По этой причине ...
- Ни у кого из моих людей нет таких намерений, - сказал Леон.
-По этой причине, - повторил Де Ланси, - я уполномочен проводить инспекции объектов, принадлежащих европейцам, чтобы убедиться, что были приняты надлежащие меры предосторожности для обеспечения их безопасности и безопасности их владельцев.
- Вы хотите сказать, что хотите осмотреть этот дом? - спросил Леон.
- Да, как и любую другую собственность белых в вашем поместье и на территории самого поместья.
- Вам известно, что площадь Лусимы превышает сто восемьдесят квадратных миль?
- Да, только поместье Деламер больше. И лорд Деламер был очень сговорчив.
Леону было трудно поверить, что такой великий человек, как Томас Чолмонделей, четвертый барон Деламер и владелец ранчо Сойсамбу, позволил бы кому-то вроде Де Ланси совать нос в его дела. Но у него не было времени спорить с Де Ланси. Он хотел, чтобы все это дело было сделано и забыто как можно быстрее.
- ‘Хорошо, - сказал Леон. - Это то, что я позволю. Вы можете осмотреть внешний вид этого дома и его хозяйственные постройки. Вы также можете осмотреть первый этаж в сопровождении одного из моих людей. Вы не можете осмотреть дом моей дочери, так как в настоящее время ее нет в стране, и я никого не впущу в ее дом без ее согласия. И я ни в коем случае не позволю вам “осматривать” мою землю.
- Простите, мистер Кортни, но я вынужден настаивать.
- Вы можете настаивать на чем угодно, но детальное стратегическое обследование поместья Лусимы займет дни, даже недели, и потребует воздушной разведки. В вашем распоряжении есть какой-нибудь самолет?
- ‘Нет,’ проворчал Де Ланси.
- Очень хорошо, тогда вот что я готов предложить. Вы можете посмотреть на мои карты недвижимости, которые показывают топографию района, а также все важные особенности, включая различные дороги, взлетно-посадочные полосы и так далее, которые я ввел. Изучая их, вы можете прийти к выводу, как и я, что для защиты границ моей земли потребуется значительная армия, в результате чего такие оборонительные меры, которые я рассматривал, сосредоточены на этом доме. Охотничье хозяйство в поместье означает, что у меня есть несколько ружей. Я уверен, что вы можете найти подробности в моих лицензиях, которые будут храниться в Доме правительства. Доволен?
- На данный момент, - ответил Де Ланси. - Конечно, у меня вполне может быть ряд рекомендаций по улучшению вашей безопасности.
- Изложите их в письменном виде, я прочту их на досуге.
Леон вздохнул. Де Ланси мог быть и незваным, и неприятным, но он все еще был гостем. Не в его интересах отталкивать кого-то, кто обладает властью, особенно в эти лихорадочные времена, какими бы отвратительными они ни были. И было почти время обеда.
- Если вы приехали из Найроби, я уверен, вам не помешает перекусить, - сказал он. - Вчера на ужин у нас была жареная курица, осмелюсь сказать, что у повара осталось достаточно, чтобы сделать вам сэндвич.
Де Ланси оказался в безвыходном положении. Мысль о свежеприготовленном сэндвиче с курицей была заманчивой. Но, приняв его, он признал бы гостеприимство Леона, что ему очень не нравилось. Однако жадность превзошла опасения Де Ланси.
- ‘Это было бы неплохо, - сказал он. - И чашечку кофе, пожалуйста.
Питерс стоял в стороне, прислушиваясь ко всему разговору, время от времени делая пометки. Время от времени он поглядывал в открытое окно, через которое дул легкий ветерок. Вида было достаточно, чтобы привлечь внимание любого репортера - очаровательный английский загородный сад на переднем плане, расположенный на великолепном фоне холмов Африки. Теперь Леон повернулся к нему и спросил: - "А вам сэндвич, мистер Питерс?’
Прежде чем Питерс успел ответить, ветер донес безошибочно узнаваемый звук детского смеха.
- Мои внуки. Леон улыбнулся, подумав о детях.
- Очаровательно, - сказал Питерс, а затем добавил: - Я не думаю, что буду есть этот сэндвич, спасибо. Но вы упомянули, что мы могли бы осмотреть внешний вид вашего дома. Вы не возражаете, если я немного прогуляюсь по дому, разомну ноги?
- ‘Конечно, - сказал Леон.
- Спасибо, - Питерс снова надел темные очки. - Я сам найду выход.
Когда фон Меербах выходил из дома, белая женщина средних лет, одетая в неформальную одежду, несла неглубокую деревянную корзину, в которой лежал букет свежесрезанных роз. Он понял, что это хозяйка дома, Гарриет Кортни.
Он слегка приподнял шляпу и сказал: - "Добрый день, мэм".
- О да, конечно, - сказала она, одарив его рассеянной улыбкой женщины, чьи мысли заняты другими вещами. В качестве объяснения она добавила: - "Извините, мне просто нужно опустить их в воду", - и поспешила мимо него в дом.
Фон Меербах вышел на солнце, чувствуя себя лучше, чем за последние месяцы. Он знал, потому что все его детство ему говорили это, что он унаследовал голубые глаза своего отца, а также его рыжевато-светлые волосы. Если бы он позволил Кортни увидеть и то, и другое, связь была бы слишком очевидной. Одних глаз было недостаточно, чтобы установить немедленную связь, во всяком случае, пока. Хотя мысль о дискомфорте Кортни, когда он, наконец, выяснил свою истинную личность, вызвала довольную улыбку на лице фон Меербаха. Теперь все, что ему нужно было сделать, - это выследить этих детей.
Он повернул направо от входной двери, направляясь к той стороне дома, на которую выходили окна кабинета. Земля уходила от здания под уклон, и рядом с домом была построена приподнятая терраса, на которой были разбросаны различные металлические столы и стулья. Однако все они были пусты.
Под террасой лежала безукоризненно подстриженная, свободная от сорняков лужайка. Фон Меербах спустился с холма и ступил на траву. Завернув за угол террасы, он увидел нечто, что заставило его замереть на месте.
Двое маленьких детей, мальчик и девочка, играли на траве неподалеку, под присмотром молодой туземки в аккуратном бледно-голубом хлопчатобумажном платье. Мальчик, которому, по оценкам фон Меербаха, было лет пять или шесть, деловито крутил педали красной машины, издавая на ходу звуки "врум-врум". Маленькая девочка, которая казалась немного моложе, собрала вокруг себя коллекцию кукол и мягких игрушек и была занята тем, что подавала им чай.
Фон Меербах знал, что Шафран была единственным ребенком Леона Кортни. Следовательно, это должны быть ее дети, живущие с бабушкой и дедушкой, пока их мать и отец были в отъезде. Наткнуться на них вот так, даже не попытавшись, было поразительной удачей, как старатель, заглянувший в горный ручей и обнаруживший среди гальки самородок чистого золота. Фон Меербах с трудом сдержался, чтобы не закричать и не помахать шляпой в воздухе.
На мальчике была белая фуражка с козырьком, как у маленького морского офицера. На девочке было розовое платье с короткими пышными рукавами. У него были темные волосы и карие глаза. Она была блондинкой с голубыми глазами. Они действительно были очаровательны.
Няня тоже была хорошенькой, как и ее подопечные. Фон Меербах представил, как сильно ударит ее по лицу, три или четыре раза, превратив ее тонкие черты в бесформенное месиво. Он увидел, как одной рукой схватил мальчика за горло, а другой точно так же схватил девочку. Он крепко сжимал пальцы, выдавливая из них жизнь. Фон Меербах вздрогнул и тихо вздохнул. Образ в его сознании был настолько восхитителен, что почти сексуально возбуждал.
В тот вечер, когда они с Франческой обсуждали, что ему следует делать, они решительно отвергли идею убийства детей. Но, о, это было заманчиво. Больше никого не было видно. Он мог это сделать, и будь прокляты последствия. Боль, которую он причинит своему брату и шлюхе Кортни, того стоит. Затем он вздохнул, созерцая петлю палача и, что было еще более тревожным, свою унизительную беспомощность, когда его вели к виселице.
- "Нет, я не готов к этому", - подумал он.
- Доброе утро, - вежливо поздоровался фон Меербах с няней.
Она улыбнулась ему и ответила: - "Доброе утро, бвана", естественно предполагая, что он, должно быть, друг Кортни". Уважение было укоренившимся, и белый человек был вне подозрений.
Фон Меербах снял шляпу и положил ее на землю, намеренно показывая цвет волос, которые он скрывал от Леона Кортни. Он обратил свое внимание на мальчика и сказал: - "Это очень хорошая машина".
Мальчик гордо улыбнулся. ‘Это Хамбер,’ сказал он. - Я получил его на день рождения.
- Я знаю, как заставить машины ехать очень быстро. Это моя работа. Я знаю все о двигателях. Я могу заставить любую машину лететь со скоростью ракеты.
- Ого! - воскликнул мальчик, широко раскрыв глаза.
- ‘Как тебя зовут?
- Меня зовут Александр Кортни Меербах ... Но все зовут меня Зандер.
- ‘А как зовут вашу сестру?
- Ну, мы зовем ее Кика, но на самом деле она Николя Кортни Меербах.
- Понимаю. Ну, Зандер, у меня к тебе вопрос ...
Фон Меербах полез в карман пиджака, достал бумажник и достал банкноту, выпущенную Валютным советом Восточной Африки. На одной стороне была фотография короля Георга VI. На другой был великолепный лев.
- Ты знаешь, что это такое? он спросил.
Зандер кивнул. - Это банкнота в один шиллинг.
- А тебе бы понравилось?
Глаза мальчика загорелись. - О да, пожалуйста! - воскликнул он.
К этому времени Кика уже поднялась со своего чаепития и подошла посмотреть, что происходит.
- ‘Очень хорошо,’ сказал фон Меербах. - Я отдам одну из этих бумажек тебе, Зандер, а другую Кике ... - Девочка просияла от восторга. - И все, что вам нужно сделать, это передать сообщение. Ты можешь это сделать?
- Думаю, да. - лицо Зандера сморщилось, когда его осенила тревожная мысль. - Это трудное послание?
- Нет, Зандер, не волнуйся. Все, что вам нужно сделать, это дождаться, пока ваши мама и папа вернутся домой, и сказать им: - “Дядя Конни передает вам привет”.
- ‘Нет, я так не думаю.
- Тогда повторяй за мной: - “Дядя Конни шлет тебе привет”.
Зандер повторил слова.
- ‘Хороший мальчик,’ усмехнулся фон Меербах, похлопав Зандера по спине. - А теперь я передам эти две бумажки вашей милой няне ...
- ‘Ее зовут Лойян,’ - услужливо подсказал Зандер.
- ’Очень хорошо, тогда я уверена, что Лойян напомнит тебе передать это сообщение маме и папе.
- Я сделаю это, бвана, обещаю, - сказала Лойян.
- Тогда я добавлю вам еще одну бумажку, моя дорогая, - сказал фон Меербах. - О, и, возможно, вы не забудете сказать несколько слов и своей госпоже. Скажи ей, что мне очень нравится мой новый дом, который так близок к ее семье. Уверен, ей будет приятно это услышать.
- Конечно, бвана. Вы близки с ее семьей. Это, должно быть, очень мило с твоей стороны.
- ‘О да ... очень.
Он отдал ей деньги, снова надел шляпу и сказал: - "До свидания, дети, мне пора. До свидания, Лойян.
- ‘До свидания, бвана Конни,’ ответила она.
Уходя, фон Меербах услышал, как голос Кики объявил: - "Он был хорошим человеком".
- Дядя Конни может заставить машины двигаться так же быстро, как ракеты! - сказал Зандер.
Затем Кика спросила: - "Лойян, почему у него оранжевые волосы?’
Фон Меербах улыбнулся про себя, завершая прогулку по дому. Учитывая все обстоятельства, лучше и быть не могло.
На следующий день он вернулся домой. Когда он рассказал Франческе о том, что сделал, выражение ее лица только подтвердило его мнение. Фон Меербах никогда не видел, чтобы она так радостно улыбалась.
- О, ты гениальный, гениальный человек, - промурлыкала она. - Твой план сработал идеально.
Фон Меербах с немалым удовлетворением отметил, что жена похвалила его за идею, возникшую у нее.
И теперь она добавила: - "Все будет так, как ты предсказывал. Сознание того, что ты был там, достаточно близко, чтобы коснуться ее детей, в том самом месте, где она чувствует себя в наибольшей безопасности, сведет Шафран с ума. Этот червяк съест ее, и Герхард будет в ярости!
Но тут ее осенила мысль, и в ее голосе прозвучала нотка беспокойства.
- Но как ты узнаешь, что они придут? Что, если они застигнут тебя врасплох?
Фон Меербах самодовольно улыбнулся. - А-а ... Я уже думал об этом.
- Конечно, ты это сделал, мой дорогой. Так каково же твое решение?
- У меня есть шпион во вражеском лагере. Как только мой брат и ваша старая подруга прибудут в эту страну, я узнаю об этом. А потом мы приготовимся поприветствовать их соответствующим образом, когда они постучат в нашу дверь.
Франческа радостно захлопала в ладоши. Они открыли бутылку шампанского. Впервые за много лет они занимались любовью без каких-либо игр или боли. И когда она выключила свет, Франческа прошептала - ‘Теперь пусть они потеряют сон".
***
Шафран и Герхард приземлились в Найроби на следующий день после того, как фон Меербах покинул город. Они прошли паспортный контроль и таможню, а затем направились в район аэропорта, который занимался частной авиацией. В начале года они раскатали ровный участок земли рядом с Креста-Лодж, пока он не стал достаточно твердым, чтобы образовать взлетно-посадочную полосу. Герхард купил маленький винтовой самолет "Пайпер Три-Пейсер", чтобы снова получить удовольствие от полетов и легко пересечь обширное поместье Лусима и Кению в целом. В начале их путешествия он доставил Шафран на аэродром Найроби на "Три-Пейсере", и он ждал их, заправленный и обслуживаемый, когда они вернулись.
Полчаса спустя они летели над фермерскими угодьями кикуйю в южной части поместья Лусима. Они уступили место открытой саванне охотничьего заповедника, где масаи пасли свой скот, а у Кортни было два дома. Дом, в котором выросла Шафран, а Леон и Гарриет все еще жили, находился в паре миль от заповедника. Большую часть своей жизни Шафран просто думала о нем как о доме, но теперь семья называла его "Поместьем", чтобы отличить его от лоджа. Увидев его вдалеке, она почувствовала комок в горле.
Леон оборудовал собственную взлетно-посадочную полосу, чтобы Герхард мог приземлиться, и пригрозил купить себе самолет для этого.
- "Я научился летать, когда ты был блеском в глазах своего отца", - сказал он Герхарду. - Осмелюсь сказать, что с тех пор ящики стали более сложными, но основные принципы должны быть такими же.
Не было никаких признаков того, что Леон действовал под влиянием импульса, пока их не было. Единственным признаком жизни был поджидавший их фургон. Герхард благополучно приземлился и подрулил к большому открытому навесу от солнца и дождя, служившему ангаром. Их багаж перенесли в похожую на пещеру заднюю часть универсала, американского "Форда Кантри Сквайр", с деревянными панелями по бокам. Они направились к дому, где их ждали дети.
Он был построен в начале двадцатых годов, когда Шафран была еще маленькой девочкой. Ее родители хотели иметь собственность, которая была бы британской по своей планировке, но отражала землю, на которой она была установлена. Стены были облицованы небольшими неровными блоками местного камня, вделанными в цемент, как кремни, и перекрещенными прочными деревянными балками, вырезанными из деревьев, которые росли в поместье. Крыша была соломенной, как у туземной хижины, хотя и в большем масштабе.
Гравийная дорожка, ведущая к дому, выходила во двор, окруженный цветущим кустарником. За ним виднелся фасад дома - два остроконечных конца по обе стороны слегка углубленного центрального блока. Веранда, огибавшая дом с трех сторон, углублялась в нишу, создавая укрытие для входной двери и балкон для главной спальни наверху. Это был большой дом, даже по меркам колониальной Кении. В доме было шесть спален, у каждой из которых были собственные ванные комнаты, несколько просторных гостиных внизу и кухонный блок в задней части, который выходил во двор, где торговцы делали свои поставки. Садовая комната слева от дома вела на террасу с захватывающим видом на холмы, окружавшие поместье, и каменные ступени, ведущие на широкую плоскую лужайку, на которой можно было играть в крокет, бадминтон и даже теннис.
Эти детали ничего не значили для Шафран, потому что то, что она увидела, когда машина остановилась, было зданием, построенным из воспоминаний. Она вспомнила радость своей жизни с матерью; ужасную боль от потери; годы, проведенные ею и ее отцом, когда они вдвоем бродили по дому, предназначенному для суеты большой энергичной семьи; и радость, которая вернулась в это место, когда Гарриет вернула любовь в жизнь Леона.
Смахнув слезу, она сжала руку Герхарда и сказала: - ‘Хорошо быть здесь".
Они вышли из машины, и как только они это сделали, маленькая темная человеческая ракета взорвалась, пропищав: "Мама! Папа! Мамочка! " - во всю глотку, прежде чем броситься к ногам Шафран.
- ‘Зандер!
Шафран рассмеялась, когда его руки обвились вокруг ее бедер. Она наклонилась, чтобы поцеловать сына, и как только она это сделала, он отпустил ее, повернулся к Герхарду и более спокойным, немного мужественным тоном сказал: - "Привет, папа".
- Привет, Александр, - серьезно сказал Герхард. - ’Ты хорошо себя вел, пока нас не было?
- О да, папа ... Почти все время.
Герхард изо всех сил старался не рассмеяться. Его сын был так радостен, так полон решимости получать как можно больше удовольствия каждую минуту дня, что было невозможно сердиться на него.
- ‘Понятно,’ сказал он. - Знаешь, мне кажется, что ты на самом деле был очень ... очень ... непослушным!
Герхард наклонился, схватил Зандера под мышки и поднял его высоко в воздух, взвизгивая и смеясь от возбуждения. Он опустил мальчика, пока они не оказались лицом к лицу, и сказал: - "И если ты будешь непослушным, тогда у меня не будет другого выбора, кроме как наказать тебя ... ’
- ‘Нет!’ закричал Зандер, извиваясь в руках Герхарда.
"... самым ужасным, ужасным, ужасным наказанием ... ’
- Нет, пожалуйста, пожалуйста!
‘ ... известное человечеству ужасное, невыносимое мучение ... ’
Зандер извивался, как рыба в сети.
- ...щекотки!
Герхард поскреб пальцами по телу Зандера, под мышками и вниз по грудной клетке, вызывая приступы беспомощного, истерического смеха, который продолжался до тех пор, пока его не опустили на землю, где он лежал несколько секунд, восстанавливая дыхание.
- У нас на руках будет один очень перевозбужденный мальчик, - сказала Шафран. - И угадай, кто останется присматривать за ним ...
Герхарда спасло от необходимости отвечать ей появление на сцене еще одного персонажа с золотистыми волосами , решительным шагом пробиравшегося по гравию и кричавшего: - "Папа, папа, подними и меня тоже! Подними меня, подними меня!
Герхард взглянул на Шафран, которая покачала головой в знак покорности и сказала: - Ну, тогда ладно.
- ‘Иди сюда, либхен, - сказал Герхард, протягивая руки к дочери.
Он взял Кику на руки, и она радостно засияла, когда он осторожно поднял ее вверх и вниз, а затем, в третий раз, удивил ее, подбросив в воздух и поймав.
- Еще, еще! - закричала она.
- Еще раз ... - сказал Герхард, снова бросая ее. - И один на удачу.
Кика все еще счастливо хихикала, когда он поставил ее на землю и позволил ей бежать к Шафран.
Герхард обнаружил, что дышит довольно тяжело от напряжения. Ему было чуть за сорок, но страдания, которые он перенес в последние месяцы войны, все еще заставляли его чувствовать себя стариком. Он посмотрел на свою семью, на пейзаж вокруг них и небо над ними и подумал: - Черт возьми, как хорошо быть живым!
Леон и Гарриет собирались присоединиться к ним.
- ‘Привет, мои дорогие,’ сказала Гарриет, обнимая Шафран и обмениваясь поцелуями. - Мы подумали, что должны дать тебе немного времени побыть с детьми, прежде чем мы ворвемся.
- ‘С возвращением, Герхард,’ сказал Леон, пожимая ему руку. - Рад тебя видеть.
- Спасибо, Леон, как чудесно снова оказаться дома.
- В свое время вы должны рассказать мне о своей поездке. Но, осмелюсь сказать, вам не помешало бы выпить.
- Прохладное пиво было бы очень кстати.
- Тогда оно будет у тебя. Позвольте мне поздороваться с моей маленькой девочкой.
Леон обнял Шафран с самым неанглийским проявлением любви, на что она ответила тем же. Они поговорили несколько минут, в то время как Герхард и Гарриет приветствовали друг друга менее бурно, но с теплотой.
- Ладно, - сказал Леон, - нам пора. Я обещал Герхарду пиво, а как насчет крепкого джи-энд-ти для тебя, Саффи?
- Я бы сказала, что да, - ответила она.
- Что ж, пойдем и заберем их.
Холл и лестница Поместья были одновременно праздником жизни Кортни в Кении и данью уважения личности Гарриет, в которой здравый смысл и эмоциональная чувствительность были почти идеально сбалансированы.
Когда Гарриет впервые приехала в дом в качестве второй жены Леона, присутствие ее предшественницы Евы было повсюду, начиная от потертых и выцветших занавесок и чехлов на сиденьях в комнатах, нетронутых со времени ее смерти десять лет назад, до большого портрета Евы, который висел над камином в кабинете Леона. Некоторые женщины, возможно, испугались бы что-то изменить. Другие настояли бы на том, чтобы стереть все следы существования Евы. Гарриет выбрала достойный компромисс.
Она заново отделала дом, вернув в него цвет, свет и жизнь. Но пока она этим занималась, она поддерживала связь с матерью Леона, его двоюродными братьями в Южной Африке и Великобритании, а также с его друзьями в Кении. Гарриет получила галерею фотографий, рисунков и картин со всех этапов жизни Леона, включая его первый брак и детство Шафран. Она добавила свои собственные изображения времени, которое провела с ним, включая их свадьбу и медовый месяц. Она взяла портрет Евы из кабинета Леона, но поручила художнику, написавшему его, сделать уменьшенную копию, которую поместила среди других изображений, в таком положении, которое не скрывало Еву и не придавало ей чрезмерного значения.
Шафран нравилась Гарриет с первого дня их знакомства. Ей было тринадцать, и она собиралась начать свой первый семестр в школе для девочек Роудин в Йоханнесбурге, когда Леон отвел ее в магазин одежды, чтобы купить школьную форму. Гарриет была продавщицей, которая их обслуживала. Шафран сразу заметила, что ее отец стал более счастливым и легким духом в компании Гарриет, но потребовалось еще несколько лет и случайная встреча в Лондоне, чтобы они стали любовниками, а затем мужем и женой.
Шафран была в восторге от этого брака, но в глубине души она всегда беспокоилась о том, что произойдет, когда Гарриет станет хозяйкой поместья Лусимы. Она хотела, чтобы ее отец и его новая жена были счастливы, но ей была невыносима мысль о том, что ее мать будет забыта. В тот момент, когда она увидела, как Гарриет повесила эти фотографии, она поняла, что настоящее примирилось с прошлым, и она любила Гарриет за это.
- У меня есть особое угощение для детей, - объявила Гарриет, когда они вошли в дом. - Сегодня вы можете пообедать со взрослыми.
Под пронзительные крики "Ура!" Зандера и Кику усадили на один конец стола под бдительным присмотром их няни Лойян, которая была одной из бесчисленных внучек Маниоро. Повар Мпиши, который работал в доме с тех пор, как Шафран себя помнила, превзошел самого себя, и трапеза закончилась чашками божественного кофе, приготовленного из бобов, выращенных в поместье Лусима.
Для Герхарда этот кофе был едва ли не величайшим из всех многочисленных чудес, которые мог предложить этот частный рай. Он шесть лет пил эрзац-кофе, приготовленный из цикория и коричневого крема для обуви, которым немцы в военное время были вынуждены довольствоваться.
- Ах, какой прекрасный конец вкусной трапезы, - вздохнул он. - Спасибо, Леон, за гостеприимство. Спасибо тебе, Гарриет, за то, что ты управляешь своим прекрасным домом с такой замечательной эффективностью.
- В устах немца я воспринимаю это как комплимент, - сказала она.
- ‘Ах, но это правда. Мпиши -отличный шеф-повар. Все ваши сотрудники усердно работают. Но без тебя этого бы не случилось. Я уверен, что вы выбрали еду для нашей трапезы, так как вы поставили эти прекрасные цветы в ту самую вазу на столе перед нами. Так что, видите ли, из эффективности рождаются красота и любовь ... и все из-за вас.
- ‘Это очень мило с твоей стороны, дорогой, - сказала Гарриет.
- Он никогда не благодарит меня так, - сказала Шафран с улыбкой.
- ‘Я благодарю тебя в других отношениях, - ответил Герхард.
- Честное слово, дорогой, правда! Pas devant les enfants ...
Леон с удовольствием наблюдал, как его дочь и зять флиртуют. Это показало ему, что они по-прежнему заинтересованы друг в друге как любовники, так и супруги. И это, как дважды учил его собственный опыт, было одним из самых важных ключей к счастливому браку. На самом деле симпатия друг к другу тоже помогает, конечно, что эти двое явно делают.
Леон предложил вознаградить своего зятя за его доброту к Гарриет небольшой экспедицией после обеда.
- Знаешь, Герхард, на днях мне пришло в голову, что за все годы, что ты живешь в Лусиме, я ни разу не показывал тебе свою оружейную комнату, - сказал Леон.
- О, это редкая честь, дорогой, - сказала Шафран. - Оружейную комнату показывают только самым дорогим гостям отца. Я не уверен, что мне когда-либо разрешали туда спускаться.
- ‘Только для джентльменов, моя дорогая,’ сказал Леон. - Даже такая меткая женщина, как ты, не может туда ступить. Должно же быть место, где парень может выпить бренди и выкурить сигару, не опасаясь, что ворвутся дамы.
- ‘Познакомься с моим отцом, Герхард, - сказала Шафран. - Все еще не совсем смирился с тем, что женщины имеют право голоса или право носить брюки. Разве не так, папа?
Пока Леон хмыкал, Гарриет играла роль дипломата.
- Честно говоря, Шафран, мне бы не хотелось, чтобы мужчина, включая твоего отца, входил в мою гардеробную. Я чувствовала бы себя фокусником, показывающим зрителям, как исполняются его трюки.
- ‘Я был бы рад увидеть вашу оружейную комнату, Леон,’ - сказал Герхард.
- Слава Богу, что так. Налей себе выпить по дороге.
Оставив женщин присматривать за Зандером и Кикой, Леон повел Герхарда по коридору к двери под лестницей, которая вела на каменные ступени, ведущие в подвал. Стены были из неоштукатуренного кирпича, покрытого грязной белой краской, которая была усеяна отметинами, царапинами и оспинами различного рода. По всей длине дома тянулся коридор с несколькими открытыми складскими отсеками и запертыми комнатами по обе стороны. Еще несколько ступенек вели к деревянному люку, который можно было открыть, чтобы обеспечить доступ к внешней стороне дома.
- Это винный погреб, - сказал Леон, указывая на последнюю дверь, которая выходила в коридор в дальнем конце подвала. -Если хотите, загляните и туда, как только мы осмотрим оружие. За эти годы собрал несколько довольно приличных вин.
- ‘Мне бы очень этого хотелось, - ответил Герхард.
Леон открыл дверь справа от коридора и провел Герхарда в оружейную. Внезапно неряшливая практичность остальной части подвала уступила место декору, достойному джентльменского клуба. Оружие хранилось в застекленных шкафах, стоявших у обшитых деревянными панелями стен. Под ногами лежали турецкие ковры, кожаный честерфилдский диван и большой стол красного дерева, на котором можно было разложить оружие для осмотра.
Под оружейными шкафами находились ящики для боеприпасов, запасных частей и других принадлежностей. На крючках на стене висели патронташи. А потом появились пистолеты.
- У тебя целый арсенал, - сказал Герхард, пробегая глазами по аккуратно сложенному оружию.
- ‘Полагаю, это накапливалось годами, - сказал Леон, осторожно вертя в руке бокал с бренди. - В юности я возглавлял охотничьи отряды. Так я познакомился с твоим отцом.
- А Ева? - спросил Герхард.
- Да ... - Леон испустил вздох, который, казалось, выражал и его удивление своей удачей, и глубокую печаль от потери. - "Я до сих пор помню, как впервые увидел ее, могу представить себе эту сцену, как будто это произошло вчера. Боже мой, что за женщина ... Словами не описать, как она была прекрасна.
- Я понимаю ... Я чувствовал то же самое, когда впервые увидел Шафран.
- Имей в виду, я каждый день благодарю свою счастливую звезду за то, что она подарила мне Гарриет. Леон изучил свой бренди в бокале и сказал: - "Знаешь, я был конченым человеком. Я справлялся каждый день – должен был, ради Саффи, – но внутри я был мертв. Потом Хэтти вернула меня к жизни, сделала из меня нового человека. Одному Богу известно, чем я заслужил такую удачу.
- Я уверен, что она чувствует то же самое по отношению к тебе. Подумай обо всем, что ты ей дал, о твоей жизни здесь. Кто бы не почувствовал себя благословленным этим?
- Наверное. Но знаешь, Герхард, за все то время, что мы с Гарриет были вместе, я ни на секунду не задумывался о том, что мои деньги или моя земля имеют хоть малейшее отношение к тому, почему она хотела быть со мной. И я уверен, что мне не нужно говорить тебе, с твоим прошлым, какая это редкая и удивительная вещь.
- Совершенно верно, - согласился Герхард, думая о девушках, которых он знал в прошлом, для которых имя фон Меербах, с его богатством и престижем, было таким мощным афродизиаком. - Но насчет оружия, - сказал он, меняя тему. - Расскажи мне об этом ...
Он указал на ружье, которое казалось старше остальных. Это был потрясающий образец оружейного искусства - двуствольное ружье с прикладом орехового дерева. Леон улыбнулся, как будто столкнулся со старым другом.
- А, это возвращает нас к теме красивых женщин. Он открыл стеклянную дверь и снял винтовку с крепления. - Это "Холланд энд Холланд Ройал" 470-го калибра, Нитро-экспресс, пятидесяти лет от роду, но все еще такое же хорошее охотничье ружье, как и любое другое на планете. Он наклонил винтовку, чтобы показать Герхарду золотую овальную инкрустацию на конце приклада. - Видишь эти инициалы" ПО"? Они означают - Патрик О'Хирна. Он занимался выращиванием кофе в горах Нгонг. Он был убит львом, бедный нищий, оставив очень красивую, очень одинокую вдову по имени Верити. Я познакомился с ней, когда был глупым, своевольным, похотливым молодым субалтерном девятнадцати лет, и, благослови ее Господь, она дала мне столь необходимое образование в искусстве ублажать женщину. Они, конечно, выгнали ее из города ...
- Кто это сделал?
- Обычная банда лицемеров и хулиганов. Была одна особенно неприятная работа, майор по имени Снелл. У него была жена, которую он заслуживал, изможденная старая мегера, и я всегда считал, что он завидовал мне за то, что я преуспел с Верити там, где он этого не сделал. Он отомстил мне, отдав под трибунал за дезертирство. Могу добавить, что это совершенно сфабрикованное обвинение. Как бы то ни было, я был в своей комнате, чертовски жалея себя, когда это ружье появилось, как гром среди ясного неба, в очень хорошем, но сильно использованном футляре. Внутри была записка от Верити, свидетельствующая о получении от меня 25 фунтов за покупку ружья. Конечно, я никогда не платил ей ни пенни, я никогда в жизни не видел эту чертову штуку до того дня. Это был ее прощальный подарок.
Леон поднял ружье и вскинул его на правое плечо с раскованной, непринужденной грацией, которая делала его похожим на мужчину вдвое моложе его.
- Бах! - сказал он, целясь в воображаемую мишень. - Можно сказать, этот 470-й калибр сделал мне состояние, - сказал он, опуская ружье. - Без него я бы никогда не начал свой охотничий бизнес.
- Ты скучаешь по нему?
- Я скучаю по молодости. Боже, каково это - быть подтянутым, сильным, с таким количеством энергии. Я скучаю по невинности всего этого. В те дни Африка была еще более дикой. Человек чувствовал себя свободным, как птица. Я думаю, что именно война – я имею в виду первое шоу – все изменила для меня. Я видел довольно ожесточенные бои, преследовавшие фон Леттов-Форбека и его войска по всей Восточной Африке. Ты же знаешь, что такое война, ты не можешь не видеть, как живот полон смерти. А потом Кения, казалось, привлекала всех бездельников, авантюристов и жуликов, которых мог предложить Блайти. Мне повезло, что у меня достаточно земли, чтобы никто из них не приближался ко мне.
- Лусима - это собственный, личный мир. Мне это нравится, - сказал Герхард. - Но я знаю, что ты имеешь в виду, говоря о войне. Я сбил более ста вражеских самолетов. Для меня этого было достаточно. Я не стрелял из оружия со времени моего последнего полета.
- Надеюсь, ты возьмешь его с собой, когда будешь в лесу? Никогда не знаешь, когда поблизости может оказаться опасное животное. Посмотри на бедного Пэдди О'Хирна.
- Да, но мне еще не приходилось им пользоваться. Я бы сделал это, чтобы защитить себя и, конечно же, защитить свою семью. Я просто не умею стрелять из спортивного интереса.
- Ну, это твоя прерогатива, - сказал Леон. - Я придерживаюсь несколько иной точки зрения. Суровость войны заставила меня оценить благородство охоты. Это самая древняя битва из всех, человек против зверя. В этом есть чистота, если вы спросите меня, даже благородство. Имей в виду, я не могу целыми днями бродить по стране в погоне за львом или слоном, как раньше. Меня подстрелили твои приятели из люфтваффе, когда они потопили "Звезду Хартума", - Леон сделал глоток бренди, который подлил немного огня в его живот. - Чертовы Стуки! - прошипел он. - Черт возьми, я чуть не потерял правую ногу. Один самодовольный какой-то даже пролетел мимо нас, когда мы сидели в спасательной шлюпке, просто чтобы хорошенько позлорадствовать.
Герхард гадал, настанет ли когда-нибудь день, когда он сможет признаться, что он и был "самодовольным каким-то", и он пролетел над спасательной шлюпкой не для того, чтобы позлорадствовать, а чтобы увидеть Шафран.
- Для человека, который уже не тот охотник, каким был когда-то, ты неплохо справляешься с оружием, - сказал он.
- Это связано с управлением ста тысячами акров природного заповедника, - ответил Леон. Мои ребята должны быть вооружены, если они в лесу с полудюжиной туристов. Наша стандартная винтовка здесь - Винчестер 70, патронник для патронов Холланд и Холланд Магнум 300 калибра, хотя у меня есть пара двуствольных винтовок H&H.
– И Шафран тоже-я видел, как она стреляла из одной из этих винтовок.
- У этой девчонки всегда был ястребиный глаз, - сказал Леон с гордостью любящего отца. - Он усмехнулся и добавил: - Даже если я не подведу ее в оружейной, а?
- А дробовики?
- Это для охоты на уток на наших озерах. У меня есть полдюжины 12-лунок различных марок.’
- Мне жаль человека, который попытается напасть на тебя здесь, это точно.
- Я искренне надеюсь, что этого никогда не случится. Меня постоянно называют чернокожим любовником, потому что я справедливо отношусь к африканцам на своей земле. Но это вопрос самосохранения. Я держу своих людей довольными, потому что не хочу, чтобы кто-нибудь из них пытался убить меня ночью. Но нельзя быть слишком осторожным. И, как ты говоришь, любого, кто попытается, ждет неприятный сюрприз.
В дверь постучали. Прежде чем Леон успел сказать хоть слово, вошла Гарриет, ее глаза блестели, когда она погрозила пальцем двум мужчинам и сказала: - Вам двоим пора подняться наверх. Зандеру и Кике есть что сказать, и они непреклонны в том, что их отец должен это услышать.
Гарриет провела Леона и Герхарда в садовую комнату, где их ждала Шафран. Зандер и Кика стояли напротив нее, а Лойян рядом с ними. Шафран улыбнулась, увидев вошедшего мужа.
- Очевидно, наши сын и дочь собираются произнести свою первую публичную речь.
- Неужели это так? - ответил Герхард. Он посмотрел на двух детей, которые практически подпрыгивали от сдерживаемого волнения, едва сдерживаемые попытками Лойяна успокоить их. - Ну, в таком случае нам всем лучше послушать, потому что я уверен, что они хотят сказать что-то очень важное.
- Да! - пропищал Зандер.
Взрослые встали в ряд и приняли соответствующие серьезные выражения, когда Лойян сказал: - "А теперь, дети, вспомните свое послание. Вы не получите свои шиллинги, если не сделаете этого.
Кика нервно посмотрела на нее, поэтому Лойян присела на корточки и прошептала на ухо маленькой девочке.
- Пока вас не было ... - начала Кика, прежде чем остановиться и посмотреть на Лойян в поисках помощи.
- ‘Хороший человек ... ’ прошептала Лойян.
- К нам пришел хороший человек ...
Гарриет и Леон переглянулись, словно спрашивая себя, о ком говорит Кика.
- И у него были оранжевые волосы,’ продолжала Кика, ‘как ... как ... как апельсин!
Шафран засмеялась и зааплодировала. Полностью сосредоточившись на детях, она не заметила, как нахмурилось лицо Герхарда, как напряглось его тело. Леон тоже не присоединился к веселью. Выражение его лица застыло в шоке, краска отхлынула от его кожи.
- ‘С тобой все в порядке, папа? - спросила Шафран.
- Ты сказала “оранжевый”, дитя мое? - проворчал Леон, хмуро глядя на Кику.
Она видела, что он сердится на нее, но не знала почему.
- Да, дедушка, - сказала она и посмотрела на мать.
Шафран все еще не понимала, почему ее мужчины так расстроены.
- ‘Иди сюда, - сказала она Кике, которая подбежала и зарылась головой в юбку Шафран.
Зандер не обращал внимания на все подводные течения в комнате. Он просто хотел продолжить рассказ, дав понять, что ему не нужна помощь няни.
- Этот человек сказал, что знает все о машинах и двигателях и может заставить машины двигаться очень, очень быстро, как ракеты.
- Какой замечательный джентльмен.
Гарриет начинала думать, что эту историю придумали дети. Шафран, однако, смотрела на Герхарда. Когда дети говорили об оранжевых волосах, образ был настолько похож на клоуна, что ей и в голову не пришло что-то заподозрить. Но теперь тошнотворное чувство полного ужаса образовалось в ее животе, как холодный мертвый груз.
- И он велел нам передать вам сообщение, - продолжил Зандер. - И сообщение было ...
Он посмотрел на сестру и прошептал: - "Скажи это вместе со мной".
Кика подняла голову, отпустила Шафран и глубоко вздохнула.
Оба ребенка хором ответили: - "Дядя Конни передает вам привет".
Они гордо стояли, пока Лойян хлопала в ладоши. Гарриет присоединилась к ней, как и положено хорошей бабушке. Но Леон грозно смотрел на детей, а Шафран шипела на Герхарда по – немецки: - "Sag nichts!" - Что означало: ‘Ничего не говори".
Теперь это был Зандер, который переводил встревоженный взгляд с одного взрослого на другого.
- Мы что-то не так сказали? - спросил он.
Шафран подошла к нему. - Нет, дорогой, ты все сделал очень хорошо. Просто ... Мы не знали, что дядя Конни собирается навестить тебя.
- Мемсахиб, у бваны Конни тоже было для меня сообщение, - сказала Лойян, теперь и сама заметно нервничая.
- Все в порядке. - Голос Шафран был напряжен. Широко раскрытые глаза Лойян ясно дали понять, что она знает, что все было не в порядке. Шафран сказала себе, что бедная девочка ни в чем не виновата, и сделала все возможное, чтобы ее голос звучал спокойно, когда она добавила: - Давай, ты можешь мне сказать.
- Бвана Конни просил передать тебе, что ему очень нравится его новый дом, он живет рядом с твоей семьей.
- ‘Моя семья? - спросила Шафран. - Он не упоминал Бвану Герхарда?
- Нет, мемсахиб. Мое сообщение было для тебя.
- Спасибо, Лойян. Вы не сделали ничего плохого. Но, пожалуйста, скажите мне, когда это произошло?
- Несколько дней назад, - ответила она. - В тот день, когда полицейский пришел осмотреть дом.
- ‘Квентин чертов де Ланси! - прошипел Леон.
Гарриет открыла рот, собираясь предложить мужу не ругаться при детях, но передумала.
- Что этот человек здесь делал? - спросила Шафран.
-Проводил какую-то дурацкую инспекцию безопасности, чтобы обезопасить нас от Мау-Мау. Как будто мне нужна лекция от этого толстого шута. - Леон помолчал, не желая рассказывать Шафран самое худшее, потом сказал: - С ним был человек, сказал, что его зовут Питерс, какой-то журналист. Леон поморщился от разочарования, злясь на себя, и добавил: - Черт возьми! Я знал, что в нем есть что-то подозрительное. Но этот мерзавец Де Ланси отвлек меня.
- ‘Лойян, - сказал Герхард, - пожалуйста, отведи детей поиграть на улицу. Нам нужно поговорить наедине.
- Теперь мы можем получить наш шиллинг, пожалуйста? - спросил Зандер. - Дядя Конни оставил по бумажке для Лойян, Кики и меня.
- Нет, от дяди Конни ты не получишь ни пенни, - ответил Герхард.
- Но, папа ... - запротестовал Зандер.
- Но ... - перебил его Герхард. - Но вместо этого вы можете получить от меня по пять шиллингов.
- Пять шиллингов ... ’ выдохнул Зандер, пораженный самой мыслью о такой огромной сумме. - Спасибо, папочка! Большое, большое тебе спасибо!
Когда Лойян увела его, Зандер взял сестру за руку и сказал: - ‘Ты слышала это, Кика? Папа сказал, что мы можем получить пять шиллингов вместо одного.
Шафран подождала, пока дети выйдут на улицу, прежде чем повернуться к отцу и прямо спросить его: - "Как, черт возьми, это произошло? Как Конрад фон Меербах, нацистский военный преступник, который, как предполагается, скрывается от правосудия, просто вошел в наше поместье и подошел прямо к моим детям, даже не попрощавшись с вами? Ты сказал мне, что мои дети в безопасности, папа. И вы оставили их на милость СС. Вам это кажется безопасным? Так ли это?
С Леоном его дочь никогда так не разговаривала. Но его единственным ответом было печальное покачивание головой и искренние извинения.
- Мне очень жаль. Я понятия не имел. Я бы, черт возьми, застрелил его, если бы знал, так же, как застрелил его чертова отца.
- Или, может быть, нам следовало пристрелить Вернера, когда у нас была такая возможность, - сказал Герхард.
- Кто такой Вернер? - спросил Леон.
- Головорез низкого уровня, член какой-то нацистской организации, которая помогает старым эсэсовцам. Он шпионил за нами. Шафран взяла его в плен, но мы его отпустили. Я предполагаю, что его начальство предупредило моего брата, что мы охотимся за ним, и Конрад решил продемонстрировать, что он может добраться до нас так же легко, как и мы до него.
- ‘Боже милостивый,’ выдохнул Леон. - ’Ты действительно думаешь, что твой брат может организовать какое-то нападение на нас здесь, в Лусиме?
- Хм ... - Герхард задумался над вопросом. - Я так не думаю. Для начала, где он найдет рабочую силу? В европейском сообществе есть много людей, чьи расовые предрассудки граничат с нацизмом, но в основном они просто пьяницы в барах загородных клубов. Чтобы напасть на Лусиму, ему понадобятся люди посильнее.
Леон пожал плечами. - Я знаю этот тип людей и думаю, что ты прав. Но даже в этом случае нельзя быть слишком осторожным. Я поговорю с Маниоро, пусть он проследит, чтобы Креста все время следил за этим.
- ‘Спасибо, папочка. - Шафран подошла и чмокнула отца в щеку. - Прости, что я рассердилась на тебя.
- Вовсе нет, просто львица, защищающая своих детенышей, совершенно естественно. И я сам напросился, позволив этому человеку войти сюда.
- Ты не должен был знать.
- Это не оправдание. В такие моменты нельзя позволять себе расслабляться.
- Ты прав, - сказала Шафран, выпрямляя спину и расправляя плечи. - Пришло время взять себя в руки и разобраться с этой неразберихой раз и навсегда. Итак ... Конрад сказал, что живет рядом с моей семьей. Ну, у нас есть родственники Кортни и Баллантайн в Великобритании, но я вряд ли думаю, что он и Чесси обосновались там. И даже у него не хватило бы наглости жить в Кении, прямо у нас под носом.
- Если бы он нашел себе здесь уютную квартирку, то давным-давно дал бы о себе знать, - сказал Леон. - По моему опыту, бароны фон Меербах не такие уж застенчивые и замкнутые. И только посмотрите на этого, марширующего сюда, смелого, как чертова медь.
- Согласен,’ кивнул Герхард.
- Значит, остается только Каир и Кейптаун, - продолжила Шафран. - И Египет - это вполне вероятная возможность. Конечно, во время войны там было много людей, которые были бы только рады увидеть танки Роммеля, проводящие парад победы по улицам.
- Я думаю, это Южная Африка, моя дорогая, - сказал Герхард. - В конце концов, вы часто рассказывали мне обо всех политиках-африканерах, которые симпатизировали нацистам. И эти люди изначально были голландцами, двоюродными братьями нам, немцам, верно? Много больших голубоглазых мужчин с рыжими или светлыми волосами, которые хотят сохранить на своем месте низшие расы?
- Совершенно верно.
- Тогда Конрад будет чувствовать себя как дома. Скажи мне, Леон, у тебя случайно нет телекса?
- В моем кабинете вы можете им воспользоваться.
- Спасибо. Я думаю, Джошуа должен знать об этих последних событиях. Он посмотрел на Шафран. - Конрад хочет, чтобы мы его нашли. Очень хорошо, давайте исполним его желание.
Две недели спустя небольшое израильское грузовое судно пришвартовалось в порту Момбаса на побережье Индийского океана в Кении. Джошуа соскользнул на берег и направился в небольшое кафе-ресторан в нескольких кварталах от гавани. В передней части стояло около дюжины столиков в тени грязного белого парусинового навеса. Джошуа сел за один из них и заказал чашку кофе.
Через несколько минут к нему присоединились Шафран и Герхард.
- ‘Мне было очень жаль слышать о маленьком визите фон Меербаха, - сказал Джошуа.
– Он говорил с нашими детьми, Джошуа, с нашими детьми! - воскликнула Шафран, все еще не в силах думать о том, что произошло, не чувствуя прилива горьких эмоций.
- Ну, если тебя это утешит, он действительно помог нашим людям в Португалии. Сосредоточение внимания на возможных связях с Египтом или Южной Африкой дало им что-то для работы. У них было много зацепок, чтобы проверить, много людей, с которыми нужно было поговорить. Правительственные чиновники, консьержи, владельцы кафе, поставщики провизии, домашняя прислуга ... И некоторых из них нужно было убедить, прежде чем они заговорят. Рейх все еще отбрасывает длинную тень, понимаешь?
- ’Но в конце концов у тебя что-то получилось? - спросил Герхард.
- ‘О да. У нас есть все.
- ‘И что?
- И я думаю, нам следует заказать еще кофе. Это займет некоторое время, чтобы рассказать ...
***
Конрад, граф фон Меербах никогда в жизни не был обязан выполнять домашние обязанности. Всегда были слуги, которые застилали ему постель, стирали одежду, готовили еду и содержали в порядке его собственность и имущество. Но в этот весенний день 1942 года в Лиссабоне он решил сделать исключение. Ему не нужны были свидетели предстоящей встречи, поэтому он сам приготовил себе кофе и поставил чашку с молоком и сахаром для своего гостя, как это мог бы сделать простой смертный.
Он посмотрел на часы. До назначенной встречи оставалось три минуты. Этот человек придет вовремя; фон Меербах был уверен в этом, потому что точность была в его натуре, и потому что ни один человек, обладающий хоть каплей интеллекта, не будет пунктуален для встречи со старшим офицером СС. Чтобы скоротать время, фон Меербах взял свою чашку кофе и вышел на балкон съемной квартиры.
Вид на Соломенное море, защищенный водный путь, в который впадала река Тежу, прежде чем достичь моря, захватывал дух. Теплое солнце на его лице было наслаждением после унылого холода Берлина, а кофе на вкус был даже лучше, чем на запах. И все же в сердце фон Меербаха не было ничего, кроме ненависти, а на уме-только жажда мести.
Он услышал резкий стук в дверь и взглянул на часы - как и ожидалось, почти два. Он вернулся в квартиру, поставил чашку на стол и взял пистолет, который ждал там, "Вальтер Полицайпистол Криминал", иначе известный как ППК. При встрече с опасным человеком было разумно принять меры предосторожности.
Фон Меербах открыл дверь, затем отступил назад, направив пистолет на дверной проем, по пояс, когда его гость вошел.
Мужчина, который вошел в квартиру, закрыв за собой дверь, был аккуратно одет в пиджак и галстук. Но одежда была худшего качества, чем сшитый на заказ костюм фон Меербаха. Она была помята, нуждалась в стирке и изношена от чрезмерного использования. Де Ла Рей огляделся с подозрением, и не только из-за направленного на него пистолета. Фон Меербах обладал острым, диким чутьем на сильные и слабые стороны людей, с которыми он сталкивался. Он увидел перед собой человека, кипящего от негодования.
- "Он чувствует себя преданным и покинутым людьми, которым доверял", - подумал фон Меербах. Его оскорбленные чувства делают его уязвимым. Охотьтесь на них.
И все же Де Ла Рей по-прежнему производил впечатление дикости и варварства Африки, в которой он родился и вырос. Теперь его глаза смотрели прямо на фон Меербаха, который был поражен их цветом, бледно - коричневым топазом львиных радужек. Между ними стоял сломанный нос, который был результатом боксерской карьеры, которая прошла весь путь до финала на берлинской Олимпиаде 1936 года. Тело под поношенным костюмом не прибавило ни грамма жира и не утратило своей силы. Несмотря на то, что ему пришлось нелегко, это был настоящий мужчина.
- ‘Манфред де Ла Рей?’ спросил фон Меербах.
- ‘Да.
- Повернись и положи руки на дверь над головой.
Де Ла Рей сделал, как ему было сказано. Его движения были спокойными и размеренными. Он стоял неподвижно, пока фон Меербах обыскивал его. Он знал, что это были формальности такой встречи, как эта, точно так же, как рукопожатие могло бы быть в других обстоятельствах.
Фон Меербах был невозмутим. Его статус и оружие были не единственной защитой. Хотя он уже не был в такой форме, как в юности, и годы работы за письменным столом смягчили его тяжелое, мускулистое тело, он все еще обладал внушительным, даже пугающим физическим присутствием. Эти двое мужчин хорошо подходили друг другу.
- ‘Пожалуйста, проходите, присаживайтесь, - сказал фон Меербах, указывая на два обеденных стула, которые он расставил с небольшим столиком между ними. В комнате стояли кресла. Им, несомненно, будет удобнее. Но комфорт был не тем, что имел в виду фон Меербах. Он опустил пистолет. - ‘Кофе?
- ‘Черный.
- ‘Угощайтесь, - сказал фон Меербах.
Де Ла Рей наполнил свою чашку. Затем он спросил: - "Чего ты хочешь от меня?’
- Ничего ... совсем ничего. Или, во всяком случае, не сейчас. Я пригласил вас сюда, герр Де Ла Рей, потому что считаю, что у нас общие интересы и что, возможно, наступит время, когда неизбежная победа рейха будет одержана, когда мы сочтем взаимовыгодным преследовать эти интересы как ... как бы это сказать? – совместное предприятие.’
- Вы имеете в виду какое-то дело?
- Скажем так, дело, представляющее общий интерес. Я все объясню очень скоро. Но сначала скажите мне, как бы вы описали свои личные обстоятельства в настоящее время?
Де Ла Рей презрительно фыркнул. - Как ты думаешь, какие они? Ваши друзья в абвере отвернулись от меня. Они даже не позволят мне вернуться в рейх ...
- Вряд ли они наши друзья. Но, возможно, они чувствуют, что вы их подвели. Вас послали в Южную Африку, чтобы убить премьер-министра Смэтса. Вы потерпели неудачу.
- Я не виноват, что этот ублюдок Смэтс все еще жив. И вот я здесь, гнию в этом богом забытом месте. Моей страной, Южной Африкой, все еще правят проклятые англичане, и я не видел ни жены, ни сына с тех пор, как больше года назад уехал из Германии в Южную Африку.
- Как их зовут? - спросил фон Меербах, доставая из кармана пиджака авторучку "Монблан" и тонкий блокнот.
- ‘Хайди и Лотар Де Ла Рей.
‘Я наведу справки, даю слово, - сказал фон Меербах. - У вас есть последний адрес, по которому они жили?
Он записал детали, предоставленные Де Ла Реем, хотя знал, что они устарели. Хайди Де Ла Рей в настоящее время находилась в доме и постели своего бывшего босса, оберста СС Зигмунда Болта. Лотара воспитывали так, чтобы он считал Болта своим настоящим отцом. Только случайный разговор с Болтом, во время которого последний хвастался тем, что наставил рога олимпийскому боксеру, заставил фон Меербаха взглянуть на официальные архивы Манфреда Де Ла Рея. Ему пришло в голову, что сердитый, драчливый муж может оказаться полезным оружием против Болта в дарвиновской войне за выживание, которая бушевала между соперничающими офицерами СС. Но чем больше он читал о Де Ла Рее, включая длинные, подробные отчеты Хайди обо всем, что он рассказал ей о себе, тем больше фон Меербах понимал, что его можно использовать в качестве еще более эффективного оружия против гораздо более ценной цели.
- Вы сказали, что у нас общие интересы. В чем дело? - спросил Де Ла Рей.
- Семья Кортни.
По телу Манфреда Де Ла Рея пробежала дрожь, словно его коснулся электрический провод. Он сжал кулаки и наклонился к фон Меербаху.
- Это что, какая-то шутка?
- Напротив, я очень серьезно отношусь к своей ненависти к этой семье.
- ‘Ненависть? Ты не знаешь, что означает это слово, - прорычал Де Ла Рей. - Посмотри на себя, на свое жирное лицо и на свой модный костюм. Держу пари, за всю свою жизнь ты ни разу не испытал ни голода, ни нищеты, ни страданий. Что ж, я видел, как жизнь моего отца была разрушена, и моя тоже. И это сделала та сука Сантен Кортни.
- Вы имеете в виду Сантен Кортни, которая родилась в день Нового, 1900 года, чья главная резиденция - поместье Вельтевреден, недалеко от Кейптауна, Южная Африка, и чье состояние происходит главным образом от алмазного рудника Хани? Ее единственный ребенок, Шаса Кортни, потерял глаз в прошлом году, когда служил летчиком-истребителем в ВВС Южной Африки. - Фон Меербах помолчал секунду, а затем добавил: - Как видите, я очень хорошо знаком с этой женщиной.
- Почему?
- Потому что она двоюродная сестра Леона Кортни, дата рождения 6 августа 1887 года, и его дочери Шафран Кортни. Он является владельцем поместья Лусима в Кении и основным акционером торговой компании Кортни, базирующейся в Каире. Она была личным водителем генерала британской армии в Северной Африке, Греции и на Ближнем Востоке. Ее нынешние передвижения неизвестны, хотя у меня есть основания полагать, что она вернулась в Британию.
Фон Меербах сделал паузу, чтобы насладиться кофе. Де Ла Рей ничего не ответил.
- Итак, почему я так много знаю об этих людях? Они не представляют интереса для рейха, хотя вы можете быть уверены, что, когда мы выиграем эту войну и видение нашего фюрера станет реальностью, британскому империализму не будет места, и вся их собственность будет конфискована".
Де Ла Рей хмыкнул, кивнув на эти слова. Наконец-то он услышал что-то, что его порадовало.
- Но для меня это только начало, - продолжал фон Меербах. - Мне не нужны деньги семьи Кортни. Я очень богат. Но вы ошибались, полагая, что я не страдал. Когда мне было десять, мой отец был убит, застрелен Леоном Кортни. Сообщницей убийцы была любовница моего отца, женщина по имени Ева фон Велльберг, хотя на самом деле она была британской шпионкой – ее настоящее имя было Ева Барри. Она была соблазнена Кортни и является матерью его дочери.
Фон Меербах наклонился вперед и, позволив Де Ла Рею увидеть хладнокровного палача и убийцу, который прятался за безупречным фасадом, добавил: - "Я не успокоюсь, пока не отплачу Леону Кортни за разрушение моей семьи. Я хочу, чтобы он понял смерть, глубоко, медленно и как можно более болезненно, от моих рук, и поверьте мне, Де Ла Рей, я глубоко знаком с искажениями мучительной смерти. И когда он умирает и молит о пощаде того Бога, которому поклоняется, его крики наполняют воздух, я хочу, чтобы Кортни знал, что его дорогая дочь Шафран, зеница его ока, прошла перед ним и так же остро пережила жестокие ужасы своей собственной кончины".
- Именно так я отношусь к Сантен Кортни и ее незаконнорожденному сыну Шасе, - сказал Де Ла Рей сдавленным от накала чувств голосом.
- Совершенно верно ... И поэтому, как я уже говорил, у нас есть общие интересы. Поэтому я здесь сегодня, чтобы выразить вам этот интерес и заверить вас, что наступит время, когда я снова обращусь к вам. То, что мы выиграем эту войну, не вызывает сомнений. Фюрер запланировал летнюю кампанию, которая уничтожит коммунистов и оставит рейх с восточной границей, которая простирается от Ленинграда на севере, мимо Москвы, до нефтяных месторождений Кавказа на юге. Когда Россия будет нейтрализована, а американцы полностью оккупированы в Тихом океане, британцы будут вынуждены просить мира, и мы будем диктовать условия".
- Я мечтаю об этом дне ...
- Это не заставит себя долго ждать, это я могу вам обещать. И когда это произойдет, тогда у меня будет время, чтобы преследовать мои, э-э ... личные интересы, в то время как вы будете свободны вернуться в Южную Африку, которая больше не является частью какой-либо Британской империи. В этот момент я приду к вам и предложу вам возможность работать со мной, чтобы уничтожить Кортни – и не только их. Есть еще один враг, гораздо ближе к моему собственному дому. Он предал нашу семью. Он тоже должен быть наказан.
На лице Манфреда Де Ла Рея появилась улыбка.
- Можете на меня рассчитывать, фон Меербах. Даю вам слово.
- Добрый человек, я был уверен, что вы меня не подведете.
- Вы знаете, что у меня есть технические навыки, необходимые для ведения разведки, шпионажа, похищения и убийства?
- Конечно ... Вы опытный радист, пилот и парашютист, специалист по стрелковому оружию и взрывчатым веществам, отличный стрелок из винтовки или пистолета, смертельно опасны во всех видах рукопашного боя и можете отправлять и расшифровывать сообщения в коде. Я что-нибудь упустил?
- У меня степень магистра права, но не думаю, что она нам понадобится.
Фон Меербах одобрительно хмыкнул. - ‘Тогда мы согласны, - сказал он. - Когда война будет выиграна, я вернусь сюда, и мы начнем собственную частную войну. Извините, я на минутку ...
Он подошел к буфету и вернулся с бутылкой коньяка и двумя стаканами, которые поставил на столик. Он налил щедрую порцию в каждый бокал и передал один Де Ла Рею.
- ‘Пожалуйста, встаньте, - сказал фон Меербах. - Я хочу предложить тост ... за Кортни! Пусть они потеряют все, чем обладают. Пусть они умрут от наших рук и будут раздавлены нашими ногами. И пусть боль, которую они нам причинили, будет вознаграждена в тысячу раз.
- Уничтожение Кортни, - ответил Де Ла Рей.
Они одним глотком осушили бокалы и поставили их на стол.
Фон Меербах щелкнул каблуками, вскинул правую руку и закричал: - ‘Хайль Гитлер!’
- ‘Хайль Гитлер! Де Ла Рей ответил с не меньшим энтузиазмом.
- ‘Спасибо, - сказал фон Меербах, провожая Де Ла Рея до двери. - Это было в высшей степени удовлетворительно.
***
- Я уже слышала это имя, Манфред Де Ла Рей, - сказала Шафран. - Должно быть, это был один из тех случаев, когда я была в Южной Африке, гостила у своих двоюродных братьев. Я не думаю, что он им очень нравился, это точно.
- Что ж, это может быть хорошо для нас, - ответил Джошуа. - Я уверен, что твоя семья в любом случае захочет тебе помочь. Но если им не нравится Де Ла Рей, это может быть глазурью на торте.
- Как так? - спросил Герхард.
- Ну, давай я расскажу тебе, что случилось после войны, когда твой брат приехал в Лиссабон.
***
Прошел год с тех пор, как Конрад фон Меербах поднялся на борт футуристического реактивного самолета, который обеспечил ему побег из умирающего Рейха, и многое изменилось. Теперь его звали Бруно Хейцман, а его жену Франческу звали Магда. Хейцманы вели достаточно комфортное существование благодаря богатству, которое они взяли с собой на своих рейсах из Германии. Они смогли снять очаровательную виллу в приморской деревне Кашкайш, в нескольких километрах к западу от Лиссабона, с экономкой, горничной и разнорабочим-садовником, чтобы присматривать за ними. Это была неплохая жизнь. Если, конечно, человек не привык к власти.
Когда-то фон Меербах мог одним движением пальцев казнить, пытать или отправить на русский фронт человека. Теперь он был просто обычным человеком, и его непривычное бессилие сводило его с ума от разочарования.
Когда он приехал в Лиссабон в 42-м, нацистская империя была в зените. Он относился к португальским министрам правительства с высокомерной снисходительностью. Он вошел в казино Эшторила с золотым значком нацистской партии, приколотым к лацкану смокинга, и все расступились, давая ему пройти. Официантки боролись за его покровительство. Крупье оказали ему уважение, достойное королевской власти.
Никто так не реагировал на Бруно Гейцмана.
Когда он встречался наедине с правительственными чиновниками, которые знали о его истинной личности, унижения, обрушившиеся на него, были еще хуже. Когда рейх был на высоте, португальцы нуждались в нем и боялись его. Теперь, когда он был в руинах, он нуждался в них, чтобы уберечь его от союзных обвинителей, ищущих более известных имен, чтобы выставить напоказ на их проклятом Нюрнбергском процессе. Человек, так привыкший бросать свой вес и злорадствовать над чужим несчастьем, обнаружил, что умоляет людей, которые теперь злорадствовали над ним.
- Мы должны выбраться из этого жалкого захолустья, - бушевал он однажды ночью на Франческу. - Я сойду с ума, если нам придется остаться здесь еще на один день.
- Не все так плохо, - ответила она, пытаясь успокоить его. "Мы ведем хорошую жизнь, и мы должны быть благодарны за то, что вообще живы. Фюрер, Гиммлер, Борман, Гейдрих – все они мертвы. Геринг, Гесс и Шпеер находятся на скамье подсудимых вместе с половиной Высшего командования.
- Это их наблюдательный пункт. У них должно было хватить здравого смысла посмотреть, в какую сторону дует ветер, и соответственно подготовиться.
- Но куда мы пойдем, мой дорогой? В конце концов, куда бы мы ни пошли, нам все равно придется жить так, как мы живем сейчас.
Фон Меербах не ответил. Он знал, что Франческа права, и в свое время накажет ее за это. Но в последующие дни он сосредоточился на этой проблеме. Случилось так, что он сидел в кафе, которое часто посещал, у пристани, когда решение пришло к нему.
Владелец кафе держал подборку иностранных газет. Он знал, что они привлекают многих преуспевающих граждан других европейских стран, которые сменили свои холодные, разоренные войной родины на Португалию, где солнце было теплым, а имущество, слуги и вино были дешевыми. Фон Меербах начал ежедневно пить там кофе с пирожными, чтобы успеть на "Франкфуртер альгемайне цайтунг". Однако совсем недавно он пристрастился к чтению "Таймс".
Ему было приятно узнать, как бедные британцы были окружены строгой экономией и нормированием, в то время как их великая империя рухнула на их глазах. Это был лишь вопрос времени, когда Ганди добьется независимости Индии. Они были предполагаемыми победителями в войне, но едва ли они могли бы пострадать больше, если бы проиграли.
На этот раз внимание "Таймс" переключилось на Южную Африку. Казалось, что существовала реальная перспектива того, что Национальная партия возьмет под контроль национальный парламент на следующих выборах. Это, отметил автор, означало бы победу африканеров среди белого населения над теми, кто считал себя британцами. Потомки буров собирались свергнуть своих англосаксонских хозяев. Кроме того, добавил он, политика апартеида – или разделения черной и белой рас, – которую отстаивали националисты, имела тревожные отголоски расовой программы нацистов. Многие из наиболее видных националистов поддерживали Гитлера во время войны и даже были интернированы как угроза государству. Скоро они, возможно, будут управлять той самой страной, которая когда-то заключила их в тюрьму.
Фон Меербаха поразило, что он знал именно такого африканера - Манфред Де Ла Рей. И из того, что он помнил из досье Де Ла Рея, он имел тесные связи с высокопоставленными фигурами в националистическом движении.
"Этот человек - спортивный герой", - подумал фон Меербах, разливая остатки кофе в чашку. Идиотские избиратели любят такие вещи. И он не дурак. Иначе он не получил бы диплом юриста. Если я поддержу его, чтобы у него были средства купить себе путь к власти, он станет моим созданием. И тогда на земле будет место, где у меня будет настоящая защита. Место, где я действительно смогу снова жить.
Вернувшись домой, он объяснил Франческе свою идею.
- Я напишу Хайди Де Ла Рей, - сказала она. ’Мы обе собирались встретиться.
- ‘Я понятия не имел, что вы общались с этой женщиной, - сказал фон Меербах.
- Ну, конечно. Мы знали друг друга в Берлине.
- Когда она была шлюхой Болта?
- А что оставалось делать Хайди? Ее муж был в другой стране. Ей нужно было заботиться о ребенке. Она нашла человека, который мог бы ей помочь. Когда он больше не мог этого делать, она ушла, пока могла, как и мы. В любом случае, она сейчас здесь, и для нас вполне естественно поддерживать связь, находясь в одной стране.
- Меня интересует не она. А ее муж, - сказал фон Меербах.
- ‘Я знаю, мой дорогой, - ответила Франческа сладким покровительственным голосом, который жены приберегают для терпеливого объяснения очевидного намеренно тупому мужу. - Но если она пригласит его поужинать с нами, он вряд ли откажется.
Фон Меербах сердито выдохнул. Он был достаточно раздражен тем, что женщины, казалось, обладали частной разведывательной сетью, исключительной для их вида. Еще хуже было то, что встреча, скорее всего, состоится, если мужчинам прикажут присутствовать их жены, чем если бы он попытался организовать ее напрямую.
Но даже в этом случае у него будет возможность встретиться с Манфредом Де Ла Реем и напрямую высказать ему свое предложение. Это было самое главное.
В свое время женщины договорились о свидании за ужином на вилле фон Меербахов. Франческа сделала все возможное. Она купила новые серебряные столовые приборы и заказала вазы со свежими цветами, которые осветили приемные своими яркими цветами и наполнили воздух их ароматом. Она наняла поставщика провизии, заказала у портнихи новое платье и отправилась на целый день на косметические процедуры и укладку волос.
- Я не думаю, что Де Ла Рей - из тех мужчин, которым наплевать, как выглядит женщина, - сказал фон Меербах.
- Я делаю все это не для вас, мужчины, - ответила Франческа. - Мне нужно произвести впечатление на Хайди.
Фон Меербах был не из тех, кто ходит вокруг да около. Перед ужином, когда Хайди и Франческа вспоминали старые добрые времена в Берлине, он сразу перешел к делу.
- Я думаю, мы можем помочь друг другу, - сказал он Де Ла Рею. - Мне нужна защита. Возможно, вскоре вы окажетесь в состоянии предоставить ее. Очень хорошо, тогда я дам вам хорошую сумму денег, и все, что вам нужно сделать, это убедиться, что я в безопасности в вашей стране.
Де Ла Рей расхохотался. - Мне не нужны твои деньги, парень! У меня своих полно. Может, я и покинул Южную Африку в спешке, но я не оставил ее бедным.
-Тогда почему ты выглядел таким подавленным, когда мы виделись в последний раз?
Де Ла Рей усмехнулся, и в его кошачьих глазах мелькнуло что-то похожее на огонек.
- Я не был персоной грата среди ваших людей, - сказал он. - ’Как, по-твоему, они отреагировали бы, если бы человек, который их подвел, жил как король под солнцем, в то время как они застряли в Берлине, подвергаясь бомбардировкам в ад и обратно?
Фон Меербаху было противно это признавать, но он имел дело с другим человеком, не тем, с которым впервые встретился десять лет назад. Поношенный костюм Де Ла Рея сменился строгой, но элегантной одеждой, подобающей человеку, который был набожным кальвинистом и к тому же преуспевающим. На нем были серые легкие шерстяные брюки и черная спортивная куртка, скроенная так, чтобы подчеркнуть ширину его плеч и стройность живота и талии. Его простая белая рубашка была сшита из тонкого хлопка и была достаточно расстегнута, чтобы обнажить верхнюю часть загорелой груди и намек на рыжеватые волосы.
Его жена Хайди была не менее впечатляющим образцом. Облегающее шелковое платье с ярким цветочным рисунком подчеркивало высокую фигуру в форме песочных часов, которая, фон Меербах был уверен, выглядела бы так же великолепно и без клочка одежды. И все же, несмотря на всю ее женственность, в этой женщине не было ничего податливого или уязвимого. Ее улыбка обнажала идеальные белые зубы. Но ее глаза были холодны и жестки, как драгоценные камни, которыми хвастался ее мужчина.
- Когда мы вернемся в Африку, Хайди будет жить как королева, - похвастался Де Ла Рей. - Не так ли, майн Шац?
- Значит, у тебя есть наличные. Но одно дело - платить за жену, и совсем другое - платить за власть. А как насчет вашей партии, националистов? - спросил он. - У них есть деньги? Я имею в виду, большие деньги?
Де Ла Рей ответил не сразу. Он серьезно обдумывал этот вопрос.
- ‘Нет,’ сказал он. - Они этого не делают. И через два года им предстоит провести всеобщие выборы.
- Предположим, вы вернулись в Южную Африку с деньгами для этой кампании, деньгами, предоставленными мной. Это сделало бы вас очень популярным человеком в партии, человеком большого влияния.
-Угу ... - Де Ла Рей кивнул в знак согласия.
- В таком случае, - сказал фон Меербах, - полагаю, мы договорились. И теперь, когда мы договорились об этом, нам нужно обсудить еще одну вещь.
- Семья Кортни?
- Да, они, но также и мой брат.
- ’Даже сейчас, после стольких лет, когда так много изменилось, ты не забыл своих обид, а?
- Ты что, забыл свои?
Де Ла Рей улыбнулся. - Нет, дружище, не забыл.
- ’Тогда мы понимаем друг друга и в этом вопросе.
***
Джошуа Соломонс закончил свой рассказ. Их кофейные чашки были пусты. В пепельнице, стоявшей на столе перед креслом Джошуа, лежала горсть окурков.
- Вы уверены, что Конрад уехал в Южную Африку? - спросила Шафран.
- ‘Да,’ ответил Джошуа. - И мы уверены, что он все еще там ... ’ Он смущенно поморщился. - За исключением тех случаев, когда он в Кении ... В любом случае, мы его еще не нашли.
- Я думал, вы знаете, что он живет под именем Гейцмана, - сказал Герхард.
- ‘В Португалии - да. Но мы проверили очень многих людей по фамилии Гейцман в Южной Африке, и ни один из них не подходит под описание Конрада и Франчески фон Меербах. Я был бы здесь намного раньше, если бы они это сделали. Мы должны предположить, что у них появились новые личности.
Герхард кивнул. - В этом был бы смысл. Когда я туда приехал, в Заксенхаузене было специальное подразделение. Эсэсовцы собирали евреев с особыми навыками – художников, граверов, даже криминальных фальшивомонетчиков – для изготовления фальшивых банкнот и документов. Эти ребята были великолепны. У них получались идеальные паспорта. У Конрада может быть сколько угодно фальшивых удостоверений личности.
- Может быть, пришло время использовать мои связи в Южной Африке, - сказала Шафран. - Давай нанесем визит моим кузенам. Я знаю, что Сантэн умирает от желания познакомиться с тобой, дорогой. А Шаса был летчиком-истребителем, так что вам двоим было бы о чем поговорить.
- Будь осторожен в Южной Африке, - сказал Джошуа. - У твоего врага там есть друзья в высших кругах. Так что будьте осторожны.
- ‘Замечание принято.
- Кстати, о личностях, помнишь, ты говорила мне о том удостоверении личности, которое ты использовала, чтобы попасть в оккупированную Европу?
- ‘Марлиз Марэ?
- Та самая. У вас сохранились какие-нибудь ее бумаги?
- Думаю, да. Никто в SOE не просил меня вернуть паспорт, потому что он с самого начала не принадлежал им. Шаса достал его для меня. И, конечно, он был у меня с собой, когда я выбралась из Бельгии. Наверное, он где-нибудь в багаже. Хочешь, я его откопаю?
- ‘Да, пожалуйста.
- ‘Что у тебя на уме? - спросил Герхард. - Я имею в виду, для моего брата.
- Ну, мои боссы пришли к тому же выводу, что и вы с моим отцом. Они хотят, чтобы Конрад фон Меербах был обнаружен, схвачен и доставлен в Израиль для суда за его преступления против нашего народа. Вы хотите принять участие в этой операции?
- ‘Да, - сказала Шафран.
- Я так и предполагал. Вот почему я хочу знать о Марлиз Марэ столько же, сколько и ты. Когда придет время, вам придется подойти к этому как к операции SOE, с полной безопасностью и фальшивыми личностями. Я так понимаю, для этой женщины из Марэ была создана полная легенда – свидетельство о рождении, школьные записи и так далее.
- ‘Да.
- Тогда зачем создавать еще одну? Марлиз Марэ однажды принесла тебе удачу. Будем надеяться, что она принесет нам всем удачу.
***
Звук двух двигателей "Роллс-ройса Мерлина" эхом разносился по холмам поместья Лусима, одновременно сладкозвучный и мощный, как мурлыканье бога-льва.
- Вот, - сказал Герхард, указывая пальцем на точку в ясном послеполуденном небе. - Это Москит твоего кузена Шасы.
Шафран подняла бинокль. - ‘Поняла,’ - сказала она. - Надеюсь, посадочная полоса достаточно длинная.
- Так и должно быть. Я специально удлинил ее.
Шафран нужно было поговорить с Шасой и его матерью Сантэн об охоте на Конрада фон Меербаха. Шаса был членом парламента Южной Африки. У Сантэн были безграничные финансовые ресурсы. Их помощь была бы неоценима.
Десять лет назад Шаса работал с Шафран, чтобы использовать Южную Африку в качестве маршрута в оккупированную Европу, и ему очень нравилась дружба, которую она установила с его женой Тарой. Шафран не сомневалась, что он снова захочет помочь ей, как и Сантен, которая тоже не проявила к ней ничего, кроме доброты.
Ее первым побуждением было посетить Вельтевреден, прекрасное поместье на окраине Кейптауна, которое Сантэн купила и перестроила, прежде чем передать его Шасе и Таре. Однако Джошуа был непреклонен в том, что она не может отправиться в Южную Африку, пока они не начнут миссию по захвату фон Меербаха.
- А потом ты станешь Марлиз Долл, урожденной Марэ, а Герхард станет твоим мужем Германом Долл, - сказал Джошуа. - Документы готовятся. Ваша история будет состоять в том, что вы познакомились в Бельгии во время войны, когда ваш муж был частью немецкой оккупации. Если вы вернетесь раньше, под своей собственной личностью, как вы сможете вернуться как кто-то другой?’
Шафран приняла эту логику. Поскольку она не могла поехать к своим двоюродным братьям, она пригласила их остановиться в "Креста Лодж".
Это было нелегко. Шаса совмещал свою роль депутата парламента со своей деловой карьерой. Сантен была владелицей горнодобывающей и финансовой корпорации Кортни, но Шаса управлял компанией. Он принимал все ключевые инвестиционные решения, хотя и не без того, чтобы сначала пропустить их мимо ушей своей матери, потому что не было никого, чье суждение и деловую хватку он уважал больше.
- Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем снова увидеть тебя, Саффи, - сказал Шаса, когда она позвонила в его офис в Кейптауне, в паре минут ходьбы от здания парламента. - Но мне нужно подумать о такой мелочи, как новая золотая жила. Это обойдется всего в десять миллионов фунтов, ничего серьезного. Но все же мне нужно уделить ей пару минут своего времени.
Шафран рассмеялась. У них с Шасой была дразнящая, шутливая манера разговаривать, которая больше походила на брата и сестру, чем на двух дальних кузенов. Оба были единственными детьми своих родителей, и он был на два года старше ее, так что они были достаточно близки по рождению, чтобы быть братьями и сестрами. У них были похожие черты лица - темные волосы, голубые глаза и высокое, атлетическое телосложение. Прежде всего, у них была общая идентичность, которая проистекала из их общего наследия Кортни. Они были страстны в своем энтузиазме, сильны в своем голоде, но способны на холодную, расчетливую безжалостность в преследовании своих целей или защите своих близких.
- Тебе лучше уделить мне больше времени, Шаса, дорогой, - ответила Шафран. - И я уверена, что ты будешь рад познакомиться с Герхардом. Он может показать тебе, как выглядит настоящий пилот.
Когда линия замолчала, Шафран подумала, не зашла ли она слишком далеко. Шаса был вынужден покинуть Королевские военно-воздушные силы Южной Африки в начале войны, потеряв глаз во время Абиссинской кампании. Чувство бесполезности, когда он больше не мог сражаться за свою страну, почти сломило его. Возможно, эти душевные шрамы так и не зажили до конца.
Но Шаса рассмеялся и сказал: - "Только тебе это сойдет с рук! Но у меня будет своя спина. Я покажу этому твоему гунну, как выглядит настоящий боевой самолет. Мы с матерью прилетим к тебе в моем "Моззи". Она совершенно особенная, могу тебе сказать. Я сам восстановил ее.
- Что, мать или Москит?
- О, ты действительно пожалеешь об этом замечании, когда матушка услышит об этом.
- Меня учили выдерживать пытки в гестапо, я справлюсь.
- У гестапо нет ничего на мою мать, когда она выходит на тропу войны.
- Хм ... Возможно, ты прав. Я всегда буду держать при себе телохранителя из воинов масаи.
- Тебе понадобится нечто большее, потому что ... Послушай, у меня есть дела. Но я попрошу своего механика Дики связаться с моей личной помощницей Джанет, которая руководит здесь всем шоу. Она свяжется с вами, сообщит дату, когда мы с матерью сможем приехать, чтобы повидаться с вами, и технические характеристики посадочной полосы, которая нам понадобится. И, серьезно, я действительно с нетерпением жду встречи с тобой снова, Саффи. Прошло слишком много времени.
Шафран положила трубку и набросала пару заметок для Герхарда. Он, вероятно, знал, что нужно предпринять, чтобы сделать их маленькую частную взлетно-посадочную полосу пригодной для двухмоторного истребителя-бомбардировщика Королевских ВВС, и никто из людей Шасы не должен был ему говорить.
Когда она убирала блокнот в сумочку, ей пришло в голову - Шаса ни словом не обмолвился о Таре. Интересно, почему.
"Москит" остановился, двигатели заглохли, пропеллеры замерли. Купол скользнул в сторону, и появился Шаса в летном костюме. Он спрыгнул на землю, затем повернулся, чтобы помочь матери выйти. Шафран и Герхард прошли по твердой, как камень, поверхности укатанной, уплотненной полосы земли, чтобы поприветствовать их.
- Шаса выглядит таким же пиратом, как и всегда, - сказала Шафран, когда ее кузен, который носил черную повязку на отсутствующем глазу, подошел к ним.
Сантен встряхнула волосами, которые были заколоты в шлеме для полета. Как и ее сын, она была одета в летный костюм цвета хаки. Но ее одежда, похоже, была скроена парижским кутюрье, потому что она обтягивала каждый изгиб ее стройного тела, а на левой груди сверкала бриллиантовая брошь.
- Майн Готт, она великолепна, - сказал Герхард. - Неужели ей действительно больше пятидесяти?
- Я же сказал, она родилась в первый день двадцатого века. Вот почему родители назвали ее Сантэн.
- Я знаю, что так и было. Я просто не могу в это поверить.
- ‘Осторожнее, мистер! - предупредила его Шафран. - Я не возражаю, если вы говорите лестные вещи о членах моей семьи. Но не заходите слишком далеко.
Герхард рассмеялся. - Тебе не о чем беспокоиться. Да, она великолепна. Но никто не может быть таким великолепным, как ты.
- Так-то лучше! Пойдем, поздороваемся.
Знакомство прошло в шквале рукопожатий и поцелуев. Шафран и Герхард прибыли на взлетно-посадочную полосу в "лендровере", за ними следовала еще одна такая же машина, за рулем которой сидел их старший слуга Ваджид, чтобы забрать багаж гостей. Пока Шафран и Сантэн хвалили друг друга за способность пережить роды и провести время, не повредив своей красоте, Шаса показал Герхарду и Ваджиду, как открыть трюм, который теперь заменил бомбоотсек, который изначально был установлен в "Моските".
- ‘Это прекрасный самолет,’ - сказал Герхард, окидывая взглядом гладкие линии фюзеляжа. - Я никогда не видел его в действии, хотя, конечно, мы все слышали о "Моските". Сам Геринг говорил, что он желто-зеленый от зависти к англичанам за то, что у них есть такой самолет.
- У вас, ребята, не было ничего, что могло бы его поймать. До тех пор, пока вы не поднимете в воздух реактивные истребители.
Герхард пожал плечами. - Я в этом не уверен. Я думаю, что "Фокке-Вульф" был таким же быстрым, как и некоторые более поздние модели 109. Все зависело от высоты, загрузки топлива – ну, вы знаете, что-то в этом роде. Самолеты Вилли Мессершмитта, конечно, были намного быстрее, но менее маневренными. Они действительно могли двигаться очень быстро, но если они промахивались мимо своей цели, у них было чертовски много времени, чтобы развернуться и вернуться снова!
- Вы сказали “Вилли Мессершмитт”. Вы его знали?
- О да, на самом деле он позволил мне полетать на раннем прототипе 109.
Не часто Шаса Кортни испытывал подлинный благоговейный трепет. Но теперь он чувствовал себя так, как чувствовал бы себя художник эпохи Возрождения, если бы коллега-художник рассказал, что видел Сикстинскую капеллу, когда Микеланджело работал над ней.
- Нет, правда? - выдохнул он.
- ‘Абсолютно,’ ответил Герхард. - Видите ли, моя семья производила авиационные двигатели, а его завод в Аугсбурге находился недалеко от нашего моторного завода, примерно в двух часах езды. Меньше по воздуху.
- Ты должен рассказать мне об этом за стаканчиком-другим. Адский самолет, 109-й. Даже будучи врагом, этого нельзя отрицать.
- Мы чувствовали то же самое по поводу "Спитфайра".
- Я не думаю, что нам нужно беспокоиться о том, как мужчины ладят друг с другом, - сказала Сантэн, когда они с Шафран наблюдали, как два бывших пилота истребителей отправились на детальный осмотр "Москита". - И подумать только, они пытались бы убить друг друга, если бы встретились на войне.
Слово ever произносилось как evair. Ее " thes "вышло как "ze". Даже сейчас, спустя тридцать пять лет после того, как она покинула дом своего детства на севере Франции, Сантен все еще говорила с французским акцентом.
- Герхард говорит, что пилоты истребителей относятся к своим врагам иначе, чем солдаты, - ответила Шафран. - У него есть история о собачьей драке, которую он однажды устроил с американцем. Они изо всех сил старались сбить друг друга, но у обоих кончились патроны. У Герхарда заканчивалось топливо, поэтому он повернулся, чтобы вернуться на базу, и вдруг увидел американский самолет, я думаю, это был "Мустанг", летящий рядом с ним. Американец посмотрел на него с усмешкой, помахал рукой и улетел.
– Они любят сам полет больше всего на свете, может быть, даже больше, чем нас. Майкл, отец Шасы, был таким же. Сантен познакомилась с Майклом во Франции, когда он служил там в Королевском летном корпусе во время Первой мировой войны. Майкл был летчиком-истребителем. Сантен похлопала Шафран по руке. - Знаешь, тебе повезло, что ты была разлучена со своим мужчиной на протяжении всей войны. Ты не знала, что он делал. Я часто наблюдала, как Майкл улетал на свои задания. Каждое утро я выезжала на лошади, чтобы помахать ему рукой. Он сказал, что я его счастливый талисман.
- Однажды меня там не было, и в тот день он умер. Сбит немцами. Я никогда не говорила об этом Шасе, но когда я услышала, что Шаса был ранен и больше никогда не сможет летать в бою, я поблагодарила Бога за то, что он избавил его от зла. Это означало, что мне не придется ходить на его могилу, чтобы навестить его. Глаз - небольшая цена за это.
Шафран понимающе кивнула. - В тот день, когда я нашла Герхарда в отеле, в одном из самых сумасшедших мест, на берегу прекрасного озера в Тироле, он был таким худым, что я чуть не плакала при одной мысли об этом. Кожа туго натянулась на скелете, покрытом красными язвами. У него был тиф. Врачи сказали мне, что он вот-вот умрет, и я должна смириться с неизбежным. Но я не стала. Я знала, что он будет жить, я не позволила ему умереть.
- Посмотрите на них, как на двух школьников, - сказала Сантен, когда двое мужчин вышли из-за "Москита".
Шаса описывал воздушный бой, в котором он участвовал, используя свои руки, чтобы продемонстрировать относительное положение своего истребителя "Харрикейн" и самолета противника, в то время как Герхард наблюдал за ним в полной концентрации.
- Они понятия не имеют, каково нам, не так ли? - спросила Шафран.
- ‘Нет, моя дорогая, понятия не имею, - ответила Сантен. - Но, возможно, это и к лучшему, потому что, если бы они это знали, ни один человек не осмелился бы рисковать своей шеей, чтобы что-то сделать. И где бы мы тогда оказались?
***
Ханнес де Кох был механиком в Вельтевредене, нанятым присматривать за семейными автомобилями, а также за всеми грузовиками и механизмами. Всякий раз, когда какая-либо из машин нуждалась в работе, которая требовала либо большего мастерства, либо лучшего оборудования, чем он имел в своем распоряжении, он брал их в гараж Шульца. Это было лучшее место в городе для качественного ремонта и обслуживания, особенно для модных, не требующих денег моторов, на которых любили ездить Кортни. Сам Шульц, по мнению де Коха, тоже был здравомыслящим человеком.
Они разговорились однажды, когда де Кох привел последнюю игрушку Шасы Кортни, спортивный кабриолет "Бристоль 402", для настройки. Это была элегантная, мощная на вид машина, и Шульц подошел, чтобы рассмотреть ее поближе.
- Я такую раньше не видел, - заметил Шульц.
- Это потому, что она единственная в Южной Африке. Босс отправил ее из Англии. Компания, которая ее производит, раньше производила самолеты. Босс был пилотом, верно? Не смог устоять.
- Итак, каков он, этот парень Кортни? Я слышал, он разбогател.
– О, да ... У мамы есть чертов алмазный рудник, хотя ты и не догадываешься об этом по тому, сколько он мне платит.
- ‘Туго с деньгами, да? Ну, вот так богатые остаются богатыми, никогда не тратят ни пенни, если им это не нужно.
- Это правда, все в порядке. Но дело не только в этом, дело в самом человеке.
- Неужели это так? - сказал Шульц. - Но, послушай, моим ребятам потребуется некоторое время, чтобы понять, что нужно делать с этой машиной, учитывая, что она такая необычная. Почему бы мне не попросить свою девушку приготовить нам кофе? Мы можем посидеть в моем кабинете и спокойно поговорить.
- Вы уверены? - спросил де Кох, ошеломленный гостеприимством Шульца.
- ‘Ja, конечно. Черт возьми, чувак, ты важный клиент. Ты принес мне все эти дела с Кортни. Чашка кофе - это самое меньшее, что я могу сделать.
Итак, они поговорили, и де Кох рассказал Шульцу о своем боссе.
- Послушай, ты же знаешь, какие эти английские ублюдки, особенно богатые. Настоящие сливы во рту, которые думают, что все африканеры -граждане второго сорта. Но с Кортни все было в порядке, он был неплохим человеком для работы.
- ‘Был? - спросил Шульц.
- Да, “был”, потому что сейчас он, черт возьми, совсем не такой, могу тебе сказать. Его семью выгнали из правительства, а его жена трахается с чернокожим мужчиной.
- Ха! - Шульц разразился громким хохотом. Придя в себя, он спросил: - "Ты уверен, что не шутишь?"
- Черт возьми, нет. Я слышал это от одной из горничных, когда трахал ее!
- Так кто же трахает хозяйку, один из работников фермы?
- Нет, парень, чертов коммунист! Один из этих черных борцов за права!
Шульц снова захохотал. - Это самая смешная вещь, которую я слышал за последние годы! Боже милостивый, неудивительно, что Кортни болеет как свинья. Давай-ка я добавлю тебе в кофе немного шнапса.
Они еще немного поговорили, в основном обмениваясь историями о машинах, а потом Шульц сказал: - "Послушай, ты можешь сделать мне одолжение?"
- Конечно, - ответил де Кох. - ‘Чего ты хочешь?
- Ну, один мой знакомый много лет назад, еще до войны, немец Герхард, женился на девушке из Кортни, такой же богатой, как и ее кузены. Он улыбнулся при этом воспоминании. - Старый добрый Герди, он всегда был везучим ублюдком. Как же звали эту женщину? Розмари? Джинджер? Какая-то пряность ...
Де Кох на мгновение задумался, его разум был пуст, а затем он внезапно понял связь и сказал: - "Шафран!"
- ‘Ja, это та самая.
- Черт возьми, парень, она просто прелесть. Приехала сюда во время войны, когда я только начал работать в Вельтевредене. Он издал низкий одобрительный свист. - Все бы отдал, чтобы прокатиться на этой маленькой красавице.
- Вот что я тебе скажу, - сказал Шульц. - Если она когда-нибудь снова приедет навестить своих кузенов, скажи мне, хорошо? Если мой приятель Герди в городе, я хотел бы навестить его. Ну, знаешь, выпить и поговорить о старых временах. - Он ухмыльнулся. - Может, мне тоже стоит хорошенько взглянуть на его жену, а? Посмотреть, так ли она привлекательна, как ты утверждаешь.
Де Кох рассмеялся. - ‘О, с ней все в порядке!
- Значит, ты мне поможешь?
- Конечно, никаких проблем, я могу это сделать.
- Хороший человек. И вот что я тебе скажу, - добавил Шульц. - Если мой приятель и его жена приедут погостить к вашему боссу, дай мне знать ... И в следующий раз, когда ты привезешь машину, я положу тебе в задний карман сто фунтов. Как это звучит?
Это было больше, чем де Кох зарабатывал за месяц. Он пожал руку Шульцу и молил Бога, чтобы семья Кортни встретилась в Кейптауне. Но из всех неудач именно он отвез Шасу Кортни и его мать Сантэн на аэродром, где он держал своего любимого "Москита". Подслушав разговор своих пассажиров по дороге, он понял, что они едут в Кению навестить Шафран.
Де Кох раздумывал, стоит ли говорить об этом Шульцу. Но какой в этом смысл? Мужчина хотел выпить со своим старым приятелем. Ему было бесполезно, если его пара находилась в пяти тысячах километров к северу.
Когда они уже подъезжали к аэродрому, Сантен сказала: - "Знаешь, пока мы там, мы должны договориться, чтобы они приехали к нам".
Отлично, подумал де Кох. Я скажу Шульцу, чтобы он ожидал скорого визита. Может быть, он даст мне десятку, просто чтобы я был милым.
Де Кох заскочил в гараж, чтобы сообщить новость Шульцу, который, казалось, действительно очень заинтересовался.
- Не мог бы ты одолжить мне немного денег? - спросил он. - ‘Может, десять фунтов?
Шульц просиял. - Вот что я тебе скажу: пусть будет двадцать. И обязательно дай мне знать, как только они прибудут.
***
Шафран много думала о визите Шасы и Сантэн и о том, как лучше подготовить их к его истинной цели. Ее гости остановились в "Креста Лодж" на три ночи. Но, приехав однажды поздно вечером, они уедут рано утром третьего дня, а это означало, что у них будет всего два полных дня, чтобы поиграть.
Первый день начался еще до рассвета, когда они молча подошли к укрытию, чтобы посмотреть, как дичь спускается к водопою. Небольшое стадо буйволов, не более двадцати, стояло в воде, как купальщики в муниципальном бассейне. Когда солнце поднялось над деревьями, появилась вереница слонов, освещенных утренним светом.
Ведомые могучим самцом, с матерями и их детенышами, следовавшими за ним по пятам, они останавливались у кромки воды, всасывали воду в свои хоботы и отправляли ее в рот, чтобы напиться, или распыляли ее на свои пыльные серые шкуры. Рядом с ними, скрестив ноги, стоял жираф, так что их шеи были достаточно низко, чтобы пить.
Пара черных носорогов прогуливалась по высокой траве с тяжеловесными, затуманенными глазами, их странно свиные уши постоянно дергались из стороны в сторону. Молодой буйвол, сбитый с пути любопытством, направился к ним, чтобы быть встреченным ударом рога, когда один из носорогов отреагировал с типичной вспыльчивостью. Когда буйвол поспешно отступил, два носорога нашли тихое место и встали по колено в воде, чтобы утолить жажду.
- Смотри, вон там! - прошептал Шаса. - ‘Леопард. Под акацией.
Конечно же, леопард ждал в тенистой траве, наблюдая, как голодный посетитель за прилавком с деликатесами, у которого нет цены на еду. Шаса тихо хихикнул.
- ’Он не двинется, не думает о шансах»..
Только когда буйволы и слоны двинулись дальше, леопард спустился к воде, чтобы поплескаться. Они смотрели друг на друга с молчаливыми, понимающими улыбками, признавая, что магия африканской дикой природы не потускнела, а углубилась с годами, которые они провели среди нее.
Дети присоединились к компании за завтраком. Зандер видел прибытие "Москита" Шасы из окна игровой комнаты, был поражен такой великолепной машиной и не мог скрыть своего восхищения Шасой, когда он осаждал его вопросами о его самолете и его пиратской повязке на глазу и умолял его прокатиться на чудо-машине.
- Я был бы рад подвезти тебя, дорогой мальчик, - сказал Шаса Зандеру, - но, боюсь, у твоих родителей на меня другие планы.
Вскоре взрослые отправились к подножию горы Лонсоне, а затем отправились на вершину, чтобы встретиться с Маниоро. Вступая в старость, вождь масаи проводил все больше времени там, где жила его мать, словно готовясь к тому дню, когда их души, разлученные при жизни, воссоединятся после смерти. Любовь Маниоро к Шафран, а также достоинство, которое он проявлял как вождь своего племени, не ослабевали, и Шафран видела, что Шаса и Сантэн ушли от Лонсоне, понимая, почему это было важное, волшебное место для нее.
Они вернулись в Кресту, освежились и были доставлены Герхардом в поместье Лусима на обед с Леоном и Гарриет.
Ужин был праздничным, потому что Сантен и Леон были кузенами, а также старыми друзьями, и Гарриет, как всегда, сделала так, чтобы мероприятие, спланированное с военной точностью, казалось легким. Мпиши превзошел самого себя, и его вызвали из кухни, чтобы принять поздравления обедающих. Было около трех часов дня, когда они наконец встали из-за стола. Шафран, Герхард, Сантэн и Шаса были в пути уже более девяти часов; двое южноафриканских членов отряда приходили в себя после полутора дней, проведенных в воздухе, и Леон подал к ужину несколько превосходных вин. На террасе, затененной большим зонтом, было установлено несколько шезлонгов, и вскоре четверо довольных гостей дремали весь день. Герхард отправил их обратно в Кресту как раз вовремя, чтобы Шаса успел взять его на короткую прогулку на "Моските", пообещав, что на следующий день он разрешит Герхарду сесть в кресло пилота.
После легкого ужина, за которым последовало несколько партий в бридж, они отправились спать. Когда она лежала рядом с Герхардом, собираясь заснуть, Шафран пробормотала: - "Я думаю, все прошло хорошо, не так ли?"
- ‘Угу, -согласился Герхард.
- А теперь, если завтра в Найроби все пойдет по плану, мы должны приступить к делу завтра за ужином.
- Хм, - буркнул Герхард.
Шафран восприняла это как "да", перевернулась и через несколько секунд заснула.
На следующее утро погода была идеальной - безоблачное небо с теплым солнцем. Во время полета с аэродрома Креста в Найроби Герхард выбрал живописный маршрут, пролетев параллельно западному откосу Рифтовой долины, а затем уникальному двойному кратеру, одному кольцу внутри другого, горы Сусва. Они приземлились на аэродроме Найроби, где их ждала машина с водителем, как и планировала Шафран. Ее намерение состояло в том, чтобы показать своим гостям бедность народа кикуйю, живущего в городе, и работу, проводимую для улучшения жизни скромных людей двумя молодыми кенийцами благородного происхождения.
- ‘Разыграйте свои карты правильно, и я не удивлюсь, если кузина Сантен сделает пожертвование на месте", - сказала Шафран Бенджамину и Вангари, когда организовывала визит. - Она может себе это позволить.
Ей было чуть за тридцать, но поездка в клинику заставила Шафран почувствовать себя древней. Она помнила те дни, в двадцатые годы, когда Найроби был не больше провинциального английского рыночного городка, и чувствовала себя так же. Улицы носили британские названия, муниципальные здания были построены так, как будто они находились в Эссексе, а не в Восточной Африке, и единственные черные лица на улицах принадлежали слугам белого населения.
За последние четверть века все больше и больше чернокожих кенийцев были вынуждены покинуть свои земли или не смогли найти работу в постоянно сокращающихся районах страны, которые все еще были закреплены за коренным населением. Они переехали в город в поисках работы и основали ряд трущоб к востоку от колониального Найроби.
Дороги были немощеными, не было нормальных канализационных стоков, не говоря уже о канализации, и люди жили в городском эквиваленте хижин, которые они оставили позади. Грязь и солома были заменены, казалось бы, случайными комбинациями деревянных досок, гофрированного железа, стальных труб для лесов и брезентового покрытия. Женщины ходили по улицам, неся на головах свои пожитки или товары, которые они надеялись продать на рынке.
Клиника находилась рядом с Бирманским рынком, местом, которое большинство белых людей считали логовом воров, управляемым гангстерами и террористами. Когда Шафран проезжала мимо рынка, она увидела, что владельцы прилавков стоят на страже огромных окороков говядины, козлятины и мяса дикой дичи, которые свисали с деревянных рам их прилавков. Маленькие дети играли на пыльных, грязных дорожках, которые тянулись между домами и рыночными прилавками. Торговцы и их клиенты торговались из-за груды фруктов и овощей, только что привезенных с ферм кикуйю, или рулонов хлопка с ярким рисунком, или нитей сверкающих бусин.
Водитель остановился у одного из немногих солидных зданий в этом районе, бунгало, окруженного верандой. В те дни, когда это была открытая местность, какой-то поселенец построил здесь свой фермерский дом. Бенджамин и Вангари купили его с помощью Шафран. Она также согласилась внести около половины ежемесячных текущих расходов клиники и убедила Герхарда и Леона выделить дополнительные средства.
Фермерский дом был переоборудован в зал ожидания, медицинский диспансер и консультационные комнаты для Бенджамина и Вангари в передней части здания. Одна из бывших спален была превращена в палату для пациентов на три койки; другая служила кабинетом, в котором проводилась операция. Несколько комнат в задней части дома превратились в тесную, но чистую и удобную квартиру, в которой они жили.
Сразу стало очевидно, что услуги, которые предоставляли Бенджамин и Вангари, были крайне необходимы. Очередь людей тянулась вдоль веранды, пока Шафран вела остальных в здание, и зал ожидания был переполнен. Бенджамин просунул голову в дверь своего кабинета, чтобы вызвать следующего пациента, увидел Шафран, сказал: - "Привет, через минуту", - и снова исчез, когда его следующий пациент вошел, чтобы увидеть его.
Шафран приветственно помахала рукой индийскому фармацевту, его жене и дочери, которые управляли аптекой, где выдавались лекарства, прописанные Бенджамином и оплаченные в основном семьей Кортни. Она постучала в дверь кабинета Вангари.
Вангари вышла, закрыв за собой дверь. Ее подпоясанное льняное платье цвета хаки было свежевыстиранным, тщательно выглаженным и явно было дорогой покупкой. Но Шафран увидела, что цвет выцвел, и некоторые пуговицы, которые тянулись от выреза до подола юбки, были несоответствующими - замена оригиналов, потерянных по пути. В былые дни отец давно купил бы ей новое платье. Но в последний раз, когда они разговаривали, Вангари ясно дала понять, что с его неприятием ее брака с масаи, столь же сильным, как и всегда, у нее нет никаких шансов на какую-либо помощь от него. Поэтому она была вынуждена что-то делать и справляться. Ее волосы тоже больше не были выпрямлены и уложены в лучших салонах Найроби, а просто собраны в яркий хлопчатобумажный шарф. Но, как Вангари сказала Шафран: - "Меня нисколько не волнуют деньги. Я скучаю по своему папе.
Женщины обменялись поцелуями. - Рад снова видеть тебя, Вангари, - сказал Герхард, и Шафран представила Сантэн и Шасу.
- Бенджамин с пациентом, - добавила она. - Он сказал, что выйдет через минуту. Почему бы вам не рассказать нам о своей юридической работе, пока мы ждем?
- ‘Конечно, - ответила Вангари. - Пойдем в мой кабинет, там немного тише. Когда они последовали за ней, она добавила: - "Я хотела бы предложить вам всем по чашечке кофе, но, боюсь, у нас нет такого рода вещей. Каждый пенни, который у нас есть, идет на необходимые товары. У меня даже стульев на всех не хватит. Но я с удовольствием принесу воды, если кто-нибудь захочет.
- ‘Пожалуйста, не беспокойтесь, - сказала Сантен. - Я вижу, что вы и так достаточно заняты. Скажите, что нужно от вас вашим клиентам?
- Ну, раньше все сводилось в основном к разрешению споров. Например, соседи, воюющие за границу, приходили сюда, и я пыталась помочь им заключить соглашение. Или, если бы люди пришли с юридическими проблемами, я бы объяснила их права и, если потребуется, связала бы их с практикой адвокатов, которые могли бы подать в суд, потому что я еще не квалифицирована, чтобы представлять их в суде самой. Но в последнее время ... Ну, сейчас все совсем по-другому ...
- Как так? - спросила Сантен.
- Это восстание ... Люди, которые приходят ко мне, попадают под перекрестный огонь между Мау-Мау и правительством. Террористы не остановятся ни перед чем, чтобы держать обычных мужчин и женщин кикуйю под своим контролем. И власти отбросили все принципы британского правосудия. Хабеас корпус, право на справедливое судебное разбирательство, свобода от жестокости полиции – абсолютно все было отброшено в их решимости запереть любого, кого они подозревают в малейшем контакте с Мау-Мау.
- Простите, но это просто абсурд! - возразил Шаса, и Шафран была удивлена, даже шокирована гневом в его голосе. - Это всего лишь пропаганда, распространяемая коммунистическими агитаторами.
- ‘Шаса!’ воскликнула Шафран. - В самом деле!
- ‘Нет, я понимаю. Никому не нравится слышать правду о своем народе, - ответила Вангари.
Шаса проигнорировал ее. Он направил свой огонь в другое место.
- И ты в этом замешана, Шафран? Тратить с трудом заработанные деньги Кортни?
- И деньги фон Меербаха, - заметил Герхард с наигранной любезностью. - Тоже стоит каждого пенни.
Прежде чем Шаса успел ответить, в кабинет вошел Бенджамин. Шафран увидела, как Вангари бросила на него быстрый взгляд, на что Бенджамин откашлялся, чтобы привлечь всеобщее внимание, и сказал: - Но у меня всего несколько свободных минут. Может быть, я мог бы устроить всем экскурсию по нашим медицинским учреждениям?
- ‘Отличная идея! Шафран была благодарна за то, что ее прервали. - Мне так жаль, - прошептала она Вангари, когда они вышли в приемную. - Но это правда ... Неужели все так плохо?
- Да, но вы должны сами убедиться. Приходите в другой раз, и я докажу вам это.
Они только что вошли в палату для пациентов. Бенджамин разговаривал с каждым из пациентов на суахили, поскольку, будучи масаи, он далеко не свободно говорил на диалектах кикуйю. Шафран, Сантэн и Шаса понимали каждое слово, и даже Герхард к этому времени узнал достаточно, чтобы понять суть того, что говорил Бенджамин.
По правде говоря, вовсе не обязательно было знать, что миссис Кипроно выздоравливает после тяжелого приступа дизентерии, или что у мистера Черуйота больное сердце, или что Бенджамин устроил так, чтобы маленькой Мэри Джермутай удалили миндалины в Местной Гражданской больнице, чтобы понять, что Бенджамин родился, чтобы стать врачом. Он помнил имена всех, не проверяя их записи, был совершенно искренен в своей заботе о них, но также был довольно тверд в своих инструкциях.
- Принимай таблетки, как положено, - сказал он мистеру Черуйоту. - Или в следующий раз, когда у тебя случится сердечный приступ, он будет последним.
Скептицизм на морщинистом старом лице Черуйота говорил о том, что он не совсем убежден, и Бенджамин знал это.
- Я уверен, что немцы верят своим врачам, - сказал он Герхарду, когда они вышли из комнаты. - Но многие мои пациенты, особенно старые, все еще цепляются за старые суеверия. Он скорее пойдет к знахарю, чтобы избавиться от демона в груди, чем примет лекарство белого человека.
- Ну, этому человеку нужен обед, - сказал Шаса, давая понять, что его интерес к клинике подошел к концу.
- Дорогой, не мог бы ты отвести всех в машину? - сказала Шафран Герхарду. Затем она вернулась к Бенджамину и Вангари.
- ‘Что все это значит? - спросил Бенджамин.
- ‘Бог его знает,’ сказала Шафран. - Но не волнуйся, моя вера в тебя сильна, как никогда, и я знаю, что Герхард чувствует то же самое. А теперь, Вангари, я некоторое время буду немного занята. Нужно заняться семейным делом. Но когда это будет сделано, я вернусь, и ты расскажешь мне правду о том, что происходит на самом деле. И я клянусь, что поверю тебе.
Они отправились в центр Найроби на ланч, и только когда Шафран и Сантэн вышли из-за стола, чтобы попудрить носы в уединении дамской комнаты, Шафран смогла спросить: - "Почему Шаса был таким в клинике?"
- Что, например? - ответила Сантен.
- Ты знаешь, что я имею в виду. Он был откровенно груб со мной, и с Вангари тоже. Я никогда не знала его таким.
Сантен вздохнула. - У Тары точно такая же клиника в городке неподалеку от Кейптауна.
- Я знаю. Это одна из причин, по которой я подумала, что вам будет интересно увидеть здесь нечто подобное.
- Ты не понимаешь, моя дорогая. Брак Шасы разваливается. Тара стала коммунистической революционеркой.
- Конечно, нет! Я имею в виду, я знаю, что она немного левая, но она не поднимает оружие против капиталистического государства.
- Боюсь, именно это она и делает. У полиции есть досье на нее, в котором содержится достаточно обвинений, чтобы посадить в тюрьму любого, у кого меньше связей. Она очень близка к самому радикальному крылу движения за свободу чернокожих в Южной Африке. Сантен многозначительно посмотрела на Шафран и повторила слова: - ‘Очень близка".
- О ... - сказала Шафран. - Ты имеешь в виду...?
- Да. Я верю в это. У меня есть своя разведывательная сеть. Женщина в моем положении, с таким количеством местных работников, должна знать, что думают и делают черные лидеры. Я не обсуждала деятельность Тары с Шасой. Возможно, он и сам не все осознает. Но у него должны быть свои подозрения.
- Теперь все имеет смысл. О, черт! Сегодняшняя прогулка была худшим, что я могла придумать.
- Ты не должна была знать, моя дорогая. У тебя были добрые намерения.
- Надеюсь, он не думает, что я тоже коммунистка. Или что я изменяю своему мужу.
- Я уверена, что нет. Ты либеральна в своих взглядах, но ты не коммунист. Ты слишком похожа на Кортни для этого! А вы с Герхардом либо величайшие актеры в мире, либо счастливы в браке, как и любая другая пара.
- Последнее, слава Богу. Но я полагаю, с точки зрения Шасы, это только ухудшает ситуацию. Я имею в виду, мы напоминаем ему о том, чего у него нет.
- Да, дорогая, осмелюсь сказать, что ты понимаешь. Но вряд ли это твоя вина. А теперь давайте вернемся к мужчинам, пока они не подумали, что мы сбежали.
- ‘А, вот и ты, моя дорогая! - воскликнул Герхард, когда Шафран и Сантен вернулись к своему столику. - Мы уже начали задаваться вопросом, что с тобой случилось.
- Мы решили, что дадим вам поговорить по-мужски, - сказала Сантен.
- О самолетах, - добавила Шафран.
- Как ты догадалась? - спросил Шаса.
Он рассмеялся, и это было такое естественное выражение веселья, и так похоже на мальчика, которого она впервые встретила почти двадцать лет назад, что Шафран почти поверила, что все снова в порядке.
- Знаешь, Шафран, мне хочется возненавидеть твоего мужа, - сказал Шаса в тот вечер перед ужином в "Креста Лодж". - Я имею в виду, он кажется довольно милым парнем. Он такой же хороший немец, как и они. Но я ненавижу прохвоста, и знаешь почему?
- ‘Нет, - ответила Шафран, не уверенная после событий этого дня, был ли Шаса серьезен или нет. Он все еще не называл ее "Саффи". Поэтому она нервничала, спрашивая его: - "Почему?’
- Потому что он слишком хороший пилот.
- "Слава Богу, не о чем беспокоиться", - подумала Шафран, изо всех сил стараясь рассмеяться.
- Позволь мне сказать тебе, - продолжал Шаса, - "Москит" известен своей хитростью в полете. Он похож на породистую скаковую лошадь - несется как ветер, но чертовски темпераментен. Он особенно опасен, если вы не привыкли к двухмоторным самолетам. Они не такие, как одномоторные, видите ли, совсем другой котел с рыбой.
- Герхард всю жизнь летал на самолетах с одним двигателем. Насколько я знаю, он даже не умеет считать до двух. Это заставило меня немного нервничать, позволив ему сесть в кресло пилота. Не был уверен, что не рискую своим самолетом и своей шеей, которые я высоко ценю. Я дал ему несколько советов, как опытный пилот "Москита" новичку.
- ‘Весьма признателен, старина,’ перебил его Герхард.
- Мы направляемся вниз по взлетно-посадочной полосе. Герхард взлетает, и, поверьте мне, это было так, как будто он всю свою жизнь летал на "Моззи". Через пять минут он поворачивается ко мне и говорит: - “Вы не возражаете, если я посмотрю, как она маневрирует?” - “Будь моим гостем, - говорю я. В следующее мгновение он швыряет мой бедный ящик по небу, как будто у него на хвосте Красные ВВС. Я имею в виду бочкообразные броски, повороты Иммельмана, раскол, откат, высокие и низкие йо-йо ... Для вас, леди, это может звучать как тарабарщина, но, Шафран, твой муж - лучший чертов пилот, которого я когда-либо встречал. Теперь я чувствую себя так же, как в тот день, когда ты впервые приехала в Вельтевреден и набросилась на меня.
- ‘Понятия не имею, о чем вы говорите, - сказал Герхард.
- ‘Это выражение для поло,’ - сказала Шафран. - Это значит броситься на своего противника и заставить его не отворачиваться, прежде чем ты это сделаешь. Играть в курицу.
- ‘Мне было почти шестнадцать, - продолжал Шаса. - Три года спустя я играл в поло за сборную Южной Африки на Олимпийских играх в Берлине. И один раз в жизни я залез в глотку, чтобы забить гол, который выиграл турнир. Но чтобы тринадцатилетняя девочка сделала это со мной ...
- И ты отстранился, - сказала Шафран, которая была только рада вспоминать это двадцать лет спустя.
- Я сделал это, потому что не хотел тебя убивать, - сказал Шаса, не желая ни в чем уступать. - Я был хорошо воспитанным мальчиком. Я знал, что убивать гостей - дурной тон, особенно если они моложе и женского пола.
- Дело в том, что я был зол на тебя за то, что ты так со мной поступила, Саффи, но, черт возьми, я восхищался твоим мужеством и с тех пор уважаю тебя. Теперь твой мужчина дал мне понять, что все, что я могу сделать в самолете, он может сделать лучше. Мне это не нравится. Я не из тех людей, которые ценят, когда их бьют в чем бы то ни было. Но даже в этом случае я не могу этого отрицать, Герхард. Ты чертовски хороший пилот. Шаса поднял бокал. - ‘Я приветствую тебя.
- "О, молодец, мой дорогой", - подумала Шафран. Это ты вернул Шасу на сторону.
В дверь постучали, и вошел Ваджид.
- ‘Повар готов подавать, мемсахиб, - сказал он.
- ‘Спасибо, Ваджид,’ ответила Шафран. Она взяла кузена под руку. - Не будете ли вы так любезны провести меня внутрь?
Шаса улыбнулся. - С превеликим удовольствием.
Герхард взял Сантен под руку, и они пошли есть.
Две пары некоторое время болтали о своих домах, в беззаботном соревновании, чтобы определить, какая ветвь семьи Кортни имела наиболее желательное место жительства. В конце концов было решено, что дом в Вельтевредене сделает поместье Лусимы похожим на скромный коттедж, а Кресту - на простую лачугу. Более того, кенийские Кортни не могли соперничать с картинами старых мастеров и достойной музея антикварной мебелью, которой Сантэн украсила свой дом.
С другой стороны, южноафриканские Кортни не могли сравниться по размерам, красоте и плодородию с землей Лусимы. Поля, виноградники и пастбища Вельтевредена содержались в прекрасном состоянии, но они могли поместиться в Лусиме несколько сотен раз. Поэтому, к всеобщему удовлетворению, была объявлена ничья.
Убирали последние тарелки. Они уселись за стаканы коньяка и кофе с собственной плантации Лусимы. Джентльмены закурили сигары, свернутые из табака.
- Думаю, пришло время рассказать вам, почему я пригласила вас обоих сюда, - сказала Шафран.
- Я уже начала задаваться вопросом, когда ты дойдешь до этого, - заметила Сантен.
- А я-то думал, что это для удовольствия нашей компании, - сказал Шаса, к которому, по-видимому, вернулось хорошее настроение.
- Это связано с моим братом, Конрадом фон Меербахом, - сказал Герхард.
Вместе они рассказали всю историю, начиная со смерти графа Отто от рук Леона Кортни и кончая встречей Конрада с их детьми.
- Боже мой, - выдохнула Сантэн, когда Шафран описала, как "дядя Конни" использовал детей, чтобы отправить сообщение их родителям.
- И мы та семья, о которой он говорил? - спросил Шаса.
- Да, мы так думаем, - ответила Шафран.
- ’У этого человека есть наглость, не так ли?
- Ну, мы планируем заставить его заплатить за это.
Шафран собиралась рассказать об их встречах с Джошуа Соломонсом и усилиях израильтян от их имени, но потом на ум пришло воспоминание о ее днях в SOE. Когда планировалась операция по отправке агентов в оккупированную Европу, об этом абсолютно никому не говорили, за исключением людей, непосредственно участвовавших в ней, и старших офицеров, которые санкционировали ее. Джошуа работал в такой же секретной организации.
Да, но я могу доверять своей собственной семье. А потом голос в ее голове настаивал - абсолютно никто.
- Мы немного порыскали и выяснили, как Конрад передвигался после войны. - Шафран посмотрела на мужа, надеясь, что он заметит, что она делает, и продолжила: - Мама Герхарда была невероятно полезна. Она смогла рассказать нам, что Конрад уехал в Лиссабон в 42-м. Короче говоря, мы связали его с южноафриканцем Манфредом Де Ла Реем. Кажется, они впервые встретились в Лиссабоне во время первого визита Конрада, а затем снова, когда Конрад сбежал туда после войны.
При упоминании имени Де Ла Рея Сантэн и Шаса заметно напряглись.
- Я помню по старым временам, что он был кем-то, с кем ты не ладила, - добавила Шафран.
- Это одна из возможных интерпретаций, - ответила Сантен, но в том, как она произнесла эти слова, было что-то, что, как показалось Шафран, намекало на совершенно другую историю, такую же сложную, как та, которую они с Герхардом только что рассказали, о которой она ничего не знала.
У Шафран было тревожное чувство, что визит, в который она вложила столько мыслей и усилий, не удался, как она ожидала. Когда она описала появление Конрада в Поместье, Сантен была потрясена видением этого монстра, играющего с Зандером и Кикой, но Шаса попытался преуменьшить это.
- Я бы не стал слишком беспокоиться об этом, старушка, - сказал он. - В конце концов, дети не пострадали. На самом деле я рассматриваю это как признак слабости.
Шафран проглотила слова - " Ну, черт возьми, не так!", Но вместо этого взяла себя в руки и спокойно спросила: - "Как так?’
- Ну, это жест, отвлекающий маневр, не так ли? Он, должно быть, знал, что если бы он коснулся хоть волоска на головах этих детей, он бы никогда не оставил Лусиму живым. Все, что он мог сделать, - это попытаться проникнуть тебе под кожу, что он, по-видимому, сделал довольно успешно.
Шафран снова пришлось сделать вдох и сосчитать до десяти, и она увидела, как сжалась челюсть Герхарда. Они посмотрели друг на друга, как бы говоря: "успокойся".
- Дело в том, - сказала Шафран, пытаясь вернуть разговор в нужное русло, - что нам бы не помешала твоя помощь. Я уверена, что мне не нужно объяснять вам, почему выслеживание нацистского военного преступника само по себе хорошо. И этот конкретный нацист представляет опасность для нас, вашей семьи. Кроме того, он союзник того, кто, я думаю, является вашим врагом. Мне просто показалось, что нам имеет смысл работать над этим вместе.
Когда она представляла, как пройдут эти дни с ее кузенами, это был момент, когда Шафран увидела, как Сантен и Шаса реагируют, как они всегда делали в прошлом, с немедленным, беспрекословным желанием помочь ей. Вместо этого ее слова были встречены с безразличием. Сантэн не ободряла его ни словами, ни выражением лица. Вместо этого она сосредоточилась на Шасе, который задумчиво затянулся сигарой и, глядя в потолок, выпустил длинную струю дыма.
- ‘Я хотел бы помочь,’ наконец сказал он.
Но ... подумала Шафран, внезапно обрадовавшись, что не рассказала ему всего.
- Но в наши дни все немного сложнее. Вы, конечно, правы, мы с Де Ла Реем искренне ненавидели друг друга с того самого дня, как впервые встретились. Вы также правы, описывая Де Ла Рея как человека большого влияния. Он старший министр и самый молодой член кабинета Национального правительства. Это делает его человеком будущего в южноафриканской политике, особенно если, как и я, вы думаете, что националисты у власти надолго. Это партия африканеров. Африканеры составляют большинство белого населения, а у чернокожих нет голосов.
- Пока, - сказала Шафран.
- Ты говоришь, как человек, которого я знаю. Поверь мне, у них не будет права голоса при нашей жизни.
- Вот то же самое здесь говорят о черных в Кении. Я думаю, они ошибаются.
- ‘Да, может быть. Британцы не так целеустремленны, как африканеры. В конце концов, в Лондоне слишком много людей, которые считают Империю злом. Они будут поддерживать чернокожих в Африке, даже против своего собственного народа. Они даже учат черных восстать против своих белых хозяев. Кеньятта, здесь, в Кении ... Джулиус Ньерере в Танганьике ... Черт, Ганди в Индии ... Люди, стремящиеся уничтожить Британскую империю, и все они получили образование в Великобритании. Посмотри на того молодого человека, которого мы сегодня встретили, Бенджамин. Учась в Лондоне, он вбил себе в голову множество идей. Осмелюсь сказать, ему тоже не терпится покончить с империей.
- Он не может, ты прав. Но, с другой стороны, не могли этого сделать и Бенджамин Франклин, Томас Джефферсон и Джордж Вашингтон. Они боролись за право управлять собой. Черные африканцы будут делать то же самое, если мы не примем неизбежное и не найдем мирный способ дать им ту же свободу, которую мы считаем само собой разумеющейся".
- ‘Ну, ты можешь так думать, Шафран, но я могу заверить тебя, что национальное правительство этого не делает. И именно они определяют будущее Южной Африки".
Шафран почувствовала болезненное разочарование. Ей не нужно было больше слышать ни слова от Шасы. Было очевидно, что он откажется помочь ей. Она сказала себе, что должна была предвидеть это.
То, как Шаса вел себя в клинике, то, что Сантэн говорила о нем и Таре ... Почему я не понимала, как сильно он изменился?
Мысль о том, что Шаса может не поддержать свою семью, что он поставит политику выше крови, была горьким, удручающим ударом.
- ‘Извините за вторжение, - сказал Герхард. - За последние несколько лет я немного разбираюсь в африканской политике, но, конечно, знаю меньше, чем вы все трое. Но я не могу не заметить кое-что, Шаса. Я прав, думая, что вы член парламента от оппозиционной партии?
- Объединенная партия, это верно.
- Национальная партия - ваш противник. Но простите меня, вы говорите не как человек, который выступает против правительства своей страны. Вы говорите так, как будто согласны с националистами.
- Ну, я бы не стал заходить так далеко, - сказал Шаса тоном политика. - Я не одобряю то, как они держат черное население в нищете. Как бизнесмен, я, конечно, хочу контролировать заработную плату рабочих, но разве не Генри Форд сказал, что хочет, чтобы его рабочие могли позволить себе автомобили, которые они делают? Нет смысла держать миллионы людей слишком бедными, чтобы покупать продукты, которые бизнес должен продавать".
- Но вы согласны с националистами в том, чтобы лишить чернокожих права голоса?
- Да ... Да. И будь я проклят, если должен извиняться за это.
- Нет, конечно, нет. Каждый человек должен иметь право на свое мнение. Но я хочу сказать, что чувствую, что ты больше не считаешь Манфреда Де Ла Рея врагом. Может быть, теперь он наш союзник.
Шаса еще несколько секунд смотрел на свою сигару, затем сухо улыбнулся и сказал: - "Ты хитрый ублюдок, не так ли? Я имею в виду, что ты представляешь себя хорошим братом, совсем не похожим на другого. Но ты крепок, как старые сапоги. Я полагаю, ты должен быть таким, чтобы пережить то, через что тебе пришлось пройти. Кстати, я говорю это как комплимент ... искренне.
- ‘Я принимаю это как должное, - ответил Герхард.
Шафран пришло в голову, что Герхард незаметно отодвинул ее в сторону.
Он берет на себя ответственность за переговоры, подумала она.
Это было не то обращение, к которому она привыкла. Она должна была прийти в ярость. И все же, к своему удивлению, она была заинтригована и немного привлечена неожиданной напористостью мужа.
Она взглянула через стол на Сантен и увидела, что та тоже очарована этой новой стороной характера Герхарда. Он сообщил Шасе, что в комнате находятся два альфа-самца. Шаса признал его равным. Как разрешится спор между ними?
- Теперь, - сказал Герхард, - я чувствую, что на мне лежит ответственность, поскольку речь идет о моем брате. И я, как и ты, Шаса, оказался ответственным за большой семейный бизнес. Так что давайте будем откровенны. Я не думаю, что вы окажете нам ту помощь, о которой мы просим. Правильно?
- Правильно.
- Но в равной степени я знаю, что вы с Шафран близки и что вы никогда не захотите причинить ей боль или отказаться от ее интересов в пользу кого-то, кто не член семьи.
- Тоже верно.
Двое мужчин сосредоточили свое внимание друг на друге. Но Шафран случайно посмотрела на Сантен, когда Герхард произнес слова "не член семьи", и Шаса ответил утвердительно. Она увидела, как Сантен слегка, непроизвольно покачала головой, так едва заметно, что, возможно, сама этого не заметила.
Но она покачала головой. Она не согласилась. Значит ли это, что она ... Нет, это невозможно! Является ли Манфред Де Ла Рей частью этой семьи?
- Хорошо, тогда у меня есть предложение или, возможно, просьба, - сказал Герхард. - Мы ничего от вас не потребуем. Вам не нужно и пальцем шевелить, чтобы помочь нам поймать моего брата. Все, что я прошу взамен, - это чтобы вы и пальцем не пошевелили, чтобы остановить нас. По-твоему, это справедливо?
Шаса заставил их подождать, прежде чем ответил: - "Да, я верю, что смогу жить с этим. И поскольку, как вы сказали, я очень люблю Шафран, а также потому, что мне нравится форма вашего кливера и я предпочел бы видеть вас другом, а не врагом, я окажу вам обоим одну небольшую, но, возможно, значительную услугу.
- Могу я спросить, что?
- Можешь, Герхард, но я не могу тебе сказать. Скажем так, я все еще достаточно англичанин, чтобы верить в честную игру.
- Это часть вашего национального характера, которой мы, немцы, всегда восхищались.
Обе женщины переглянулись, испытывая облегчение от того, что их мужчины нашли способ не драться, не теряя лица.
- ‘В таком случае, - сказал Шаса, - почему бы тебе не открыть еще одну бутылку, и мы выпьем за нашу семью и честную игру.
Манфред Де Ла Рей проехал на своем скромном личном автомобиле через торговый вход в поместье Вельтевреден и подъехал к дому, где его встретил Шаса.
- ‘Это место принадлежит нам, - сказал Шаса. - Дети спят в постели, а моя жена уехала на одно из своих чертовых политических собраний.
- ‘Я знаю,’ сказал Де Ла Рей. - Я могу сообщить тебе адрес дома, куда она уехала, и имена других людей, с которыми она встречается.
Шаса невесело усмехнулся и сказал: - "Однажды она зайдет слишком далеко. Я это знаю.
- ’И тебе придется иметь с этим дело, если ты хочешь быть частью нашего правительства.
- Это я тоже знаю. Но это не все, с чем мне или тебе, если уж на то пошло, приходится иметь дело. Выпьешь?
- Вода меня вполне устраивает.
- Я принесу тебе стакан. Извини, я налью себе немного виски.
- Как тебе будет угодно, это твой дом. Почему ты пригласил меня сюда?
- Потому что нам нужно договориться. . . а также другое наше соглашение.
Де Ла Рей уставился на Шасу своими жуткими кошачьими глазами. - Продолжай ...
- Ты знаешь человека по имени Конрад фон Меербах. Вы встречались с ним в Лиссабоне во время войны, когда он был старшим офицером СС, а затем снова в Лиссабоне, когда он был в изгнании, живя под вымышленным именем. Ты помог ему приехать сюда, в Южную Африку.
Глаза Де Ла Рея сузились, отчего он стал еще больше похож на леопарда, готового к прыжку.
- ‘Не волнуйся,’ заверил его Шаса. - Я не собираюсь использовать эту информацию против тебя. Не то чтобы это было против тебя в вашей партии. Она пронизана симпатиями к нацистам сверху донизу.
- Чувак, ты что, притащил меня сюда ради лекции о нацизме?
- Нет, я здесь, чтобы сообщить тебе, что за вашим человеком фон Меербахом охотятся люди.
- Я знаю ... И среди этих людей есть некая Шафран Меербах, урожденная Шафран Кортни, которая, я полагаю, является членом семьи.
- Тогда ты поймешь, что это ставит нас в щекотливое положение теперь, когда мы хороним топор войны и становимся политическими союзниками. Мы можем оказаться по разные стороны в чьей-то личной битве. Это может плохо сказаться на наших будущих отношениях – и на наших амбициях. Мы оба молодые люди, моложе тех, кто в настоящее время возглавляет эту страну. Будущее принадлежит нам, и мы можем его взять.
- Так зачем же рисковать сейчас, а? Ты это хочешь сказать?
- Все в одном. Я сказал своей кузине и ее мужу, что не буду ни помогать им, ни мешать в их поисках Конрада фон Меербаха, или как он там себя называет в наши дни. Я могу сказать тебе, что в данный момент они не знают ни его имени, ни его местонахождения.
- Он будет рад это услышать.
- Если ты ему скажешь. Но я бы предпочел, чтобы ты этого не делал. На мой взгляд, мы оба должны сделать шаг назад, чтобы ни у кого из нас ничего не было поставлено на карту в этой борьбе. Я дам тебе слово, что не сделаю ничего, чтобы помочь моей кузине и ее мужу, если ты дашь мне слово, что не поможешь фон Меербаху. Более того, ни один из нас не вмешается, когда все закончится, независимо от результата.
- ’Что именно ты имеешь в виду?
- Ну, предположим, фон Меербах будет убит, и предположим, что моего кузину арестуют за его убийство. Я мог бы добавить, что это не невозможно. Ты, вероятно, знаешь, что она убивала и раньше.
Де Ла Рей кивнул.
- В этих обстоятельствах, - продолжал Шаса, - я не сделаю ничего, чтобы каким-либо образом повлиять на ход правосудия или общественное мнение. Я могу навестить ее наедине в тюрьме, но это все. Точно так же предположим, что фон Меербах схвачен и увезен для суда в другую страну. Ни ты, ни правительство этой страны не выразите ему поддержки и не предпримете никаких попыток задержать людей, которые его похитили.
- Значит, мы низведены до роли зрителей?
- Заинтересованные зрители, как бы я выразился, но да, мы будем наблюдать, не вмешиваясь. Таким образом, как бы это ни обернулось, и кто бы ни победил или потерпел поражение, ни один из нас ничего не выиграет или не потеряет.
- Таким образом, наше политическое соглашение не нарушено.
- Вот именно.
Взгляд Де Ла Рея утратил убийственную напряженность. Его тело расслабилось.
- Да, - сказал он, - это соглашение я могу принять. Он протянул руку. - Даю тебе слово, что это так.
- Я даю тебе свое, - сказал Шаса, пожимая протянутую руку.
- ‘А теперь,’ - сказал Манфред Де Ла Рей, - давай начнем состязание.
***
В своей роли бизнесмена Мишеля Шульца фон Меербах не отказывал клиентам, которых подозревал в том, что они евреи. Это только вызовет подозрения. Но он взял за правило не иметь с ними дела лично. Когда он услышал, что доктор Джонатан Голдсмит привез купе Jaguar XK120 для настройки и попросил поговорить с ним лично об улучшениях, которые могут быть внесены в характеристики автомобиля, фон Меербах был осторожен. ‘Голдсмит’ - английское слово. Но это вполне может быть англицизация еврейской фамилии "Гольдшмидт".
- Где он? - спросил он механика, доставившего сообщение.
Механик подвел фон Меербаха к окну, из которого его кабинет на верхнем этаже выходил на цех его мастерской. Он указал и сказал: - "Вот этот".
Фон Меербах увидел высокого блондина лет тридцати с небольшим, во фланелевых брюках и твидовом пиджаке, с шелковым галстуком на шее, заправленным в бледно-голубую рубашку. Он стоял рядом с длинным, низким спортивным автомобилем с открытым верхом, выкрашенным в британский гоночный зеленый цвет. Он не был похож ни на одного еврея, которого фон Меербах когда-либо встречал. Но выглядел он в точности как английский джентльмен.
- ‘Очень хорошо,’ сказал он. - Скажи ему, что я спущусь через две минуты.
Фон Меербах был отчасти прав в своей оценке. У Джонатана Голдсмита был британский паспорт. Он говорил на королевском английском в манере, которую приобрел в Регби, одной из самых известных государственных школ-интернатов страны, где была изобретена игра в регби, столь любимая африканерами Южной Африки. Он изучал медицину в Кембриджском университете, прежде чем получить квалификацию врача в больнице Бартса, и пришел работать хирургом в больницу Грута Шуура в Кейптауне, потому что, как он беспечно выразился, "я думал, что буду работать лучше, когда немного солнечного света на моей коже и немного приличной пищи внутри меня".
СС, как институт, рассматривала британцев как равных по расовому признаку, даже если они приняли прискорбное решение стать врагами рейха. Фюрер очень восхищался тем, как Британская империя была завоевана и сохранена, несмотря на то, что ее хозяева превосходили числом меньшие расы, которыми они правили. Поэтому фон Меербах удовлетворился тем, что представился доктору Голдсмиту и приятно побеседовал с ним о различных усовершенствованиях, которые можно было бы внести в двигатель, подвеску и тормоза "Ягуара", чтобы улучшить его и без того впечатляющие возможности.
Чего фон Меербах не знал, так это того, что его опасения оправдались. Доктор Голдсмит действительно родился Джонатаном Гольдшмидтом в Вене. Его семья, как и многие австрийские евреи высшего класса, на протяжении веков вступала в браки со своими христианскими эквивалентами, что объясняло цвет кожи Джонатана. Его отец, который был психиатром, увидел, в какую сторону дует ветер, и в 1932 году перевез свою семью из Вены в Лондон, быстро основав успешную практику в северном пригороде Лондона Хэмпстеде. Семья сделала свою семью и имена более английскими. Дети были отправлены в хорошие школы и полностью ассимилировались с культурой своей новой земли.
Джонатан учился в университете, когда началась война. В 1943 году он получил квалификацию врача и поступил в Медицинский корпус Королевской армии, с отличием служа на итальянском фронте. Он стал гордым, патриотичным британцем и намеревался вернуться домой в свое время, чтобы работать в недавно созданной Национальной службе здравоохранения. И все же он в равной степени гордился своим еврейским наследием и играл активную роль в еврейской общине в Кейптауне.
Он был одним из немногих доверенных лиц, которых вызвали на закрытую встречу и сообщили, что у израильского правительства есть основания полагать, что бывший высокопоставленный офицер СС по имени Конрад фон Меербах, принимавший активное участие в создании лагерей смерти рейха, живет под вымышленным именем в Южной Африке. Им также сообщили, что фон Меербах, возможно, решил поселиться в Кейпе, чтобы быть под крылом видного политика Национальной партии, с которым, как было известно, у него были связи. Было представлено подробное описание фон Меербаха, а также краткое краткое изложение его жизни и личных характеристик.
Человек, которого они искали, отличался мощным телосложением с толстой шеей, возможно, уже начинавшим полнеть, и рыжими волосами, которые скоро поседеют. Он был человеком, привыкшим к власти, бандитом, который наслаждался способностью запугивать и унижать.
Как квалифицированный врач, который также был сыном выдающегося психиатра, Джонатан Голдсмит увидел эти черты в Мишеле Шульце. И когда Шульц дал экспертный, хотя и хвастливый отчет о том, как его компания могла бы работать над "Ягуаром", Голдсмит заметил, что он говорит с мюнхенским акцентом высшего класса, и вспомнил, что брифинг о фон Меербахе включал информацию о том, что его семья владеет компанией, специализирующейся на производстве двигателей.
Придя к выводу, что он, возможно, имеет дело с человеком, который помог Третьему рейху убить шесть миллионов его единоверцев, Джонатан Голдсмит с трудом сдержал улыбку и завершил свое дело. Он собрался с духом, согласился на работу и стоимость, предложенные "Мишелем Шульцем", и сдал свою машину.
Мистер Шульц любезно вызвал такси. Когда он прибыл, Голдсмит попрощался с Шульцем и велел водителю отвезти его в больницу Грута Шуура. Минуту спустя, когда они уже отъезжали, Голдсмит сообщил таксисту, что хочет, чтобы его отвезли в офис судоходной компании "Кармел" в порту Кейптауна. Там он встретился с владельцем компании Мэнни Ишмаэлем, который пригласил его на встречу, на которой обсуждалась охота на фон Меербаха.
- Кажется, я нашел его, - сказал он.
Ишмаэлю было семьдесят три года. Он все еще был остер, как гвоздь, но опыт научил его не спешить с поспешными выводами.
- Ты входишь в гараж и встречаешь толстого гоя с рыжими волосами и немецким акцентом ... И это делает его фон Меербахом? Он устало вздохнул. - Нам всем должно так повезти.
Голдсмит изложил свои рассуждения более подробно. Ишмаэль немного уступил.
- Возможно, вы правы. Мой отец был пекарем из Слуцка, Белоруссия. Я не знаю мюнхенскому акцент. Если вы скажете мне, что у этого человека он был, почему я должен спорить? Я позвоню своему связному в Преторию. Пусть он сам решает.
Контакт Мэнни Ишмаэля номинально был первым секретарем израильского посольства. Как и Джошуа Соломонс, он был сотрудником Центрального института координации. Еврейское слово, обозначающее "Институт", - это "Моссад", название, под которым эта организация стала известна. Когда информация была передана в штаб-квартиру института в Тель-Авиве, его директор Реувен Шилоах решил, что эту зацепку стоит проследить.
Джошуа Соломонс подумывал о том, чтобы послать команду в Кейптаун, чтобы сфотографировать Мишеля Шульца, чтобы можно было окончательно опознать его. Но он понял, что есть более простое решение. Он связался с Джонатаном Голдсмитом и попросил его выполнить простую задачу.
- Тебе это может показаться отвратительным. Но если это поможет добиться справедливости для мертвых ...
- ‘Не беспокойтесь,’ ответил Голдсмит. - Я два года практиковался в полевой хирургии. Меня от этого тошнит.
Через несколько дней Голдсмит отправился за своей машиной. Мишель Шульц предложил сопровождать своего клиента, пока тот прокатится на "Ягуаре", просто чтобы проверить, все ли в порядке. Когда они вернулись в "Шульц Инжиниринг", Голдсмит поблагодарил Шульца за такую прекрасную работу, искренне похвалив его за улучшение характеристик "Ягуара". Он открыл свой медицинский портфель, достал фотоаппарат Leica IIIf и сделал пару снимков автомобиля, который также был вычищен и отполирован до ослепительного блеска. Он передал камеру одному из механиков и пригласил Шульца присоединиться к нему рядом с машиной.
Шульц колебался. - Мне не нравится, когда меня фотографируют, - сказал он. - Камера мне не друг.
- ‘О, не стесняйся, старина! - сказал Голдсмит с сердечностью школьника. - Вот что я тебе скажу, давай сделаем это командное фото, чтобы все парни, которые работали над ней, попали в кадр, а?
Механик, державший камеру, подумал, что это великолепная идея. Он помахал трем своим коллегам, и они поспешили к нему с таким рвением, что Шульц едва ли мог отказать им в любезности.
Он стоял рядом с Голдсмитом, по обе стороны от него стояли его сотрудники, блистательные в своих костюмах для котельных "Шульц Инжиниринг". Когда человек, державший камеру, собирался снимать, Шульц отвернулся от объектива, а затем снова повернулся, услышав щелчок. Механики издали неровный возглас, ухмыльнулись друг другу, и группа у машины распалась.
- Я сделал три кадра, - сказал человек с камерой, возвращая ее Голдсмиту. - Просто на всякий случай.
Шульц уже возвращался в свой кабинет. Он не слышал слов фотографа, как не слышал щелчка фотоаппарата, потому что шум, производимый его людьми, заглушал его.
Голдсмит отнес пленку "Кодахрома" Мэнни Ишмаэлю. Он отправил ее курьером в Преторию. Там она была помещена в дипломатическую сумку в Тель-Авив.
Прежде чем покинуть кабинет Ишмаэля, Голдсмит сказал: - "Совет для ваших людей. Если мистер Шульц действительно Конрад фон Меербах, он водит исключительно быструю машину. Если он попытается сбежать, им придется изрядно потрудиться, чтобы поймать его. Но благодаря усилиям самого Шульца мой "ягуар" - один из немногих драндулетов в Кейптауне, достаточно мощный, чтобы не отставать от него. Если вы думаете, что это может пригодиться, пожалуйста, не стесняйтесь спрашивать.
Ишмаэль схватил его за руку и сказал: - ‘Шейнем данк, Джонатан. Я позабочусь о том, чтобы, что бы ни случилось, ты получил его обратно как новенького.
Через четыре дня после того, как были сделаны снимки, у Джошуа Соломонса на столе лежали три цветные прозрачные пленки. Он взял их в комнату для брифингов, оборудованную проектором и экраном. На первом снимке большинство мужчин смотрели прямо в объектив. Только лицо Шульца было слишком размытым, чтобы опознать его.
Джошуа тихо выругался. Но ему пришло в голову, что человек, который не хочет, чтобы его опознали, может повернуть голову, когда узнает, что его фотографируют.
Но вы не знали об этом, не так ли? - подумал Джошуа, когда на экране вспыхнули второй и третий кадры. Они были менее формальными. Некоторые из мужчин смеялись. Другие повернулись друг к другу. Их лица были менее ясными. Но Шульц, полагая, что угроза миновала, расслабился. Он повернул голову так, чтобы смотреть прямо в камеру.
- Это он! - воскликнул Джошуа.
Он сделал снимки с прозрачных пленок и отнес их Реувену Шилоаху с другими историческими фотографиями Конрада фон Меербаха для сравнения. Шилоах согласился, что сходство было очевидным.
- Но нам нужно знать наверняка. Спроси у брата.
Джошуа и Герхард встретились в одном и том же кафе в Момбасе. Они проговорили почти час, но главное дело заняло не более нескольких секунд. Джошуа открыл конверт из коричневой бумаги, извлек два изображения и протянул их.
Герхард поморщился. Он откинулся назад и посмотрел на небо, оправившись от шока от увиденного. Он подтолкнул отпечатки через стол лицом вниз. Он снова отвернулся, борясь с бурей эмоций.
Джошуа видел, как другие мужчины и женщины реагировали подобным образом - выжившие в концлагере, которые снова смотрели на лица своих мучителей.
- Мой отец рассказал мне, что сделал с тобой твой брат, - сказал он. - Прости, что заставил тебя еще раз взглянуть на него.
Постепенно Герхард расслабился. Он выпил кофе, наблюдая, как мир проходит мимо кафе.
Наконец он сказал: - "Все в порядке. Ты должен был показать мне. А теперь расскажи мне, как мы его достанем.
- У меня ваши бумаги,’ сказал Джошуа. - Марлиз вышла замуж за Германа Долла, архитектора-чертежника, который приехал в Бельгию, чтобы работать над защитой Атлантического вала.
- Значит, не тот человек, который мог бы заинтересовать союзников.
- Нет, просто парень в офисе рисует планы огневых точек. После войны он вернулся домой во Фридрихсхафен. Вы заметили, что я даю вам работу и дом, о которых вы можете говорить убедительно, если потребуется.
- Да ... Спасибо.
- Марлиз сейчас живет с тобой в Германии. Вы копили деньги в течение многих лет. Теперь вы, наконец, можете позволить себе посетить ее родину, Южную Африку. Конечно, маловероятно, что вам когда-либо придется отвечать на какие-либо вопросы. У вас нет причин останавливаться иммиграционными чиновниками, поскольку ваша жена имеет двойное гражданство и ваша виза в порядке. Южная Африка - это не та страна, в которой граждан произвольно останавливают и заставляют отвечать за себя ...
- Если только они не черные.
Джошуа кивнул головой, признавая это, затем продолжил: - "Единственные обстоятельства, при которых это может стать проблемой, возникнут из-за того, что что-то пойдет не так. Если операция провалится, или ваш брат пострадает или даже умрет, полиция может проявить интерес. Если они это сделают, говорите как можно меньше. В идеале вообще ничего не говорить. Если вы вынуждены говорить, придерживайтесь истории невинного немецкого туриста, попавшего в нечто, о чем он ничего не знает.
- Вы уже решили, как будет проходить операция? - спросил Герхард.
- ‘Да.
- Ты можешь рассказать мне об этом?
- Пока нет. На этом этапе, чем меньше вы знаете, тем лучше. Но вас проинформируют, когда вы прибудете в Южную Африку.
- И как бы вы оценили наши шансы на успех?
Джошуа криво улыбнулся. - Не волнуйся. Герхард. Мы не потерпим неудачу. Мы поймаем твоего брата, отвезем его обратно в Израиль и заставим заплатить за свои преступления.
- Похоже, герр Долл собирается провести очень увлекательный отпуск в Южной Африке.
- Я уверен, что так и будет.
***
Конрад фон Меербах не требовал многого от Манфреда Де Ла Рея. Никому из них не было никакого смысла привлекать внимание к их отношениям. Тем не менее он считал само собой разумеющимся, что, если он свяжется с офисом Де Ла Рея, ему перезвонят.
Фон Меербах обнаружил, что чувствует себя нехарактерно нервным и неуверенным. Встреча с юными племянницей и племянником заставила его почувствовать себя лучше, чем когда-либо после краха рейха. Известие о том, что Шаса и Сантен Кортни улетели в Кению, наполнило его почти приятным напряжением. Его план сработал. Он спровоцировал реакцию. Теперь оставалось только сообщить Де Коху, что Герхард и Шафран прибыли в Кейптаун. Все сотрудники фон Меербаха в гараже были хорошими людьми, чье мастерство механика соответствовало их здравым взглядам на расовые вопросы и их физической выносливости. Поэтому он был уверен, что, когда придет время, у него будут не только новости о присутствии его врагов, но и достаточно людей, чтобы следить за ними, охранять свой собственный дом и, наконец, одолеть их.
Независимо от того, придут ли Герхард и Шафран к нему домой по собственной воле, или он найдет способ похитить их, пока они будут в Кейптауне, они окажутся в одном и том же месте - в подвале фон Меербаха. Он был скрыт от посторонних глаз, звуконепроницаем и оснащен всем необходимым, чтобы помочь ему закончить работу. И, о, как он наслаждался мыслью о страданиях, которые он причинит, прежде чем окончательно покончит с Герхардом и Шафран, заберет их тела в свою лодку, а затем выйдет в море, чтобы скормить их большим белым акулам, которые патрулировали воды вокруг мыса.
Но шли дни и недели, а они все не появлялись. Фон Меербах был уверен, что они что-то замышляют. Но что? Он мог рисковать множеством догадок. Герхард проявил склонность любить евреев, когда помог Соломонсам уехать в Швейцарию. Вполне возможно, даже вероятно, что он поддерживал связь с этой семьей. Исидор Соломонс, по мнению фон Меербаха, был из тех евреев, которые вовлекали себя в бесконечные усилия своей расы подчинить мир их воле, замышляя низвергнуть великие христианские нации и наживаясь на чужих несчастьях. Он наверняка будет в контакте с другими высокопоставленными евреями, желающими выследить человека, который, как и фон Меербах, понимал их истинные намерения и тем самым угрожал успеху их злых планов.
Фон Меербах хотел обсудить этот вопрос с Де Ла Реем. Он всегда был здравомыслящим в еврейском вопросе и вместе со своими политическими союзниками применял те же принципы к покорению негритянской расы в Южной Африке. И все же, когда фон Меербах позвонил в офис Де Ла Рея и оставил сообщение своей секретарше, ответа не последовало.
Фон Меербах оставил еще одно сообщение, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал небрежно - это был незначительный вопрос, который легко мог ускользнуть из головы министра правительства со многими другими более важными проблемами, о которых нужно беспокоиться. Однако в душе фон Меербах все больше тревожился. Будучи сам в положении Де Ла Рея, в качестве руководителя компании и старшего офицера СС, он привык разрывать связи с подчиненными, которые изжили себя. Он оказался в центре внимания и, как любой другой верный слуга, потерявший расположение своего хозяина, задавал одни и те же вопросы снова и снова.
Почему это происходит? Что пошло не так? Что я могу с этим поделать?
Его отчаяние стало настолько очевидным, что Франческа предложила позвонить Хайди Де Ла Рей, чтобы узнать, может ли она пролить свет на изменение поведения своего мужа.
Когда обе женщины заговорили, Хайди настаивала - "Честно говоря, дорогая, Манфред не сказал мне ни слова о Конраде. Я уверена, что беспокоиться не о чем.
Франческа пыталась убедить мужа поверить словам Хайди, но он отказался.
- Неужели ты настолько глуп, что не видишь, что она тебе врет? Де Ла Рей обожает эту женщину. Она точно знает, что он обо всем думает.
У фон Меербаха была последняя возможность выяснить, что стоит за его внезапным понижением в статусе не-человека. На той неделе Национальная партия устраивала ужин по сбору средств - чисто мужское мероприятие для видных представителей местного делового сообщества. Фон Меербах презирал тех людей, которые посещали эти мероприятия в качестве выскочек - лавочников и фабрикантов, придавая себе важный вид. Но он купил столик для себя и нескольких своих сотрудников, стиснул зубы и отправился собирать последние политические сплетни в надежде услышать что-нибудь полезное.
После трех часов плохой еды, еще худшего вина и бесконечных разговоров о неполноценности чернокожих фон Меербах так ничему и не научился. Он уже собирался уходить, когда к нему подошел владелец гаража по имени Пит Кронье, с которым у "Шульц Инжиниринг" было довольно много дел. Кронье бочком подобрался поближе и, источая зловонную смесь сигарного дыма и едких паров мампура, местного персикового бренди, украдкой спросил: - ‘Эй, Шульц, ты слышал последние новости из парламента, а?’
- Что же это за новости? - спросил фон Меербах, гадая, как долго ему придется терпеть общество Кронье.
- Один из главных людей в Объединенной партии переходит на нашу сторону. Все уже согласовано, они только и ждут, чтобы объявить об этом.
- Откуда ты это знаешь?
- Допустим, мне рассказала маленькая птичка. Птичка, которая сидела на ветке у стола, когда сделка была заключена.
- ’А кто этот главный?
Кронье огляделся, чтобы убедиться, что его никто не подслушивает, понизил голос и сказал: - "Кортни ... знаешь, парень с повязкой на глазу делает его похожим на пирата вердума".
Внезапно фон Меербаху не пришлось изображать интерес.
- Вы уверены? он спросил. - Кортни - пасынок Блейна Малкомесса, заместителя лидера "Объединенной партии". В следующий раз, когда они встретятся за воскресным обедом, это не пройдет гладко.
- Может, и нет, но он все равно присоединится к нам. Я могу сказать вам, кто был посредником в этой сделке – Манфред Де Ла Рей.
Теперь все обрело смысл. Но фон Меербах ничего не выдал Кронье.
- ‘Это хорошая история, Пит,’ - сказал он, добродушно хлопнув его по спине. - Кто знает, может быть, это даже наполовину правда.
На следующий день фон Меербах не потрудился позвонить в офис Де Ла Рея. Он сам отправился туда в то время, когда Манфред, вероятно, должен был присутствовать, ворвался мимо секретаря и пинком распахнул дверь. Не обращая внимания на шокированные лица государственных служащих, собравшихся, чтобы получить инструкции своего министра, фон Меербах ткнул пальцем в Де Ла Рея и прорычал: - "Я знаю, почему вы избегали меня. И клянусь Богом, к закату я разнесу это по всему Кейптауну, если ты не скажешь мне, как мужчина мужчине, что, черт возьми, ты задумал.
Де Ла Рей посмотрел на него так пристально, что фон Меербах порадовался, что ему никогда не приходилось сталкиваться с ним на боксерском ринге. Не сводя немигающего взгляда с этого незваного гостя, вторгшегося в его личное пространство, он сказал: - "Пожалуйста, все покиньте комнату. Это займет всего две минуты.
Когда кабинет был очищен, Де Ла Рей спросил: - 'Что это означает?'
- Ты заключил сделку с Кортни. Я это знаю.
На лице Де Ла Рея не отразилось никаких признаков реакции.
- Ты передал меня ему и его семье? - спросил фон Меербах. - Это тот маленький подсластитель, который заставил его сказать "да"?
- У меня нет комментариев по поводу диких, необоснованных обвинений, выдвинутых незваным гостем в моем кабинете, - ответил Де Ла Рей. - Посмотри на себя, парень. Неужели у тебя нет ни гордости, ни достоинства?
- Ты не знаешь, каково это - быть беглецом. - Фон Меербах не смог скрыть в своем голосе жалобной нотки жалости к себе.
- Напротив, я точно знаю, каково это. Но я никому тебя не передавал. Никто не просил меня помочь им найти тебя. Я никому не говорил, что ты находишься в Южной Африке, какое имя ты используешь и где живешь. Я не сделал ничего, абсолютно ничего, чтобы угрожать твоей безопасности.
Фон Меербах почувствовал легкое облегчение, но ему нужно было подтверждение.
- Значит, за мной никто не придет?
- Откуда мне знать? Но я могу сказать тебе вот что - в этой стране пятнадцать миллионов человек, и они разбросаны более чем на миллион квадратных километров. Это очень большой стог сена, а ты - одна маленькая иголка. Нет никаких оснований полагать, что кто-нибудь когда-нибудь найдет тебя.
Фон Меербах хотел что-то сказать, но Де Лей Рей поднял руку.
- Довольно. Покинь этот кабинет. У меня много работы. И я не желаю больше с тобой разговаривать.
***
Шафран пробежала последние двадцать пять ярдов до дальнего конца своего тренировочного круга. Ладно ... еще десять кругов, сказала она себе. Ударь их сильно. Никакого расслабления.
Она выпрямилась, затем опустилась на корточки, положив руки на землю перед собой. Она вытянула ноги за спину, снова вернула их в положение на корточках и подпрыгнула в воздух. Один круг закончился, осталось девять.
Она тяжело дышала. Это была ее третья ротация. Она повернула направо, пробежала еще пятьдесят ярдов и снова повернула направо. Перед ней был грубый туннель, образованный канавой, покрытой рядом бетонных плит. Она нырнула в канаву, не обращая внимания на царапанье локтей и коленей о твердую, каменистую землю, ругаясь себе под нос, когда ударилась головой о бетон.
Шафран вынырнула из канавы и пробежала еще двадцать пять ярдов, пробежала трусцой двадцать пять, затем пробежала еще двадцать пять до сетки, подвешенной к деревянной раме высотой восемь футов. Она поднялась по сетке, перекатилась через нее, упала на землю и снова побежала к стрельбищу.
Ее пистолет "Беретта-418", оружие, которое помогало ей во время войны, лежал на табурете, полностью заряженный, а Ваджид ждал, готовый перезарядить его, как только Шафран опустошит магазин на восемь патронов. Пистолет был не самым мощным из имеющихся, но он был маленьким, легким и легко помещался в холщовую сумку, которую Шафран носила в военное время, гражданскую сумочку или даже карман. Он был известен как итальянский "карманный пистолет". У него были неподвижные железные прицелы - задняя насечка и передний клинок.
Джошуа уточнил, что она и Герхард будут участвовать в миссии только в качестве советников и наблюдателей. И все же она не собиралась рисковать. Она была полна решимости привести себя в боевую форму к тому времени, когда раздался звонок о том, что корабль с израильтянами направляется в Кейптаун.
Если бы ей пришлось пустить в ход пистолет, она ожидала, что он будет оборонительным и с близкого расстояния. Полигон был создан как грубая копия дома убийств, который был создан для стажеров SOE рядом с их базой в Арисейге на западном побережье Шотландии. Неделей ранее Шафран купила дюжину портновских манекенов: мягкие, обтянутые тканью мужские торсы на деревянных подставках. В центре их груди, над воображаемыми сердцами, были нарисованы красные круги. Шесть манекенов были установлены на деревянных столбах, которые были вбиты в землю достаточно глубоко, чтобы оставаться в вертикальном положении, несмотря на попадание пули, в линию поперек полигона, на расстоянии от десяти до двадцати ярдов от ее огневой позиции, и пронумерованы слева направо.
Упражнение всегда было одно и то же. Шафран подняла пистолет, все еще задыхаясь, пульс учащался, мышцы протестовали. Она стояла спиной к плите. Как только она заняла позицию, Ваджид крикнул: - ‘Поворот!’
Она резко обернулась, и тут же Ваджид быстро выкрикнул четыре цифры подряд, не давая ей времени передохнуть. На этот раз его последовательность звучала так: - ‘Четыре! Один! Шесть! Три!
Шафран стреляла так, как ее учили в Арисейге. Она не прицеливалась обычным способом. Учебная доктрина SOE считала это слишком медленным и неэффективным в ближнем бою. Она просто смотрела на мишень, позволяла руке следовать за глазом и стреляла инстинктивно. Она быстро выпустила два выстрела подряд: техника двойного нажатия, которая была еще одним нововведением SOE. Она посмотрела на следующую мишень и сделала то же самое.
Ее группировки не были идеальными. Едва половина ее патронов попала в красный круг. Но все они где-то попадали в манекены, и если бы все пошло наперекосяк, человек с двумя пулями в нем представлял бы значительно меньшую угрозу. Не то чтобы Шафран была довольна.
- Бесполезно! - выдохнула она, поворачиваясь, чтобы побежать обратно по кругу, чтобы сделать следующий набор упражнений, в то время как Ваджид наблюдал за ней и покачал головой, озадаченный странным поведением своей хозяйки.
Когда она завершила свой пятый и последний поворот, Шафран побежала к финишной черте и рухнула на землю, ее грудь вздымалась, пока она не пришла в себя достаточно, чтобы встать на ноги, вытереть пот с лица и принять бутылку с водой, которую ей вручил Ваджид. Он предпочел бы приготовить кувшин свежего апельсинового сока или лимонада, должным образом охлажденного и поданного в матовых стаканах. Но мемсахиб настояла - простая вода, подаваемая в ее старой военной столовой.
Герхард, наблюдавший сбоку, подошел и сказал - ‘Молодец. Это было очень впечатляюще.
Шафран покачала головой. - Не совсем. Я смогу сделать десять кругов. И моя стрельба была полной ерундой.
- Не может быть, чтобы все было так уж плохо. Эти манекены были разорваны на куски. Тебе лучше поставить следующие шесть. В любом случае, я не мог сделать ни одного круга. Пять, по-моему, звучит неплохо.
- ’Я и не жду от тебя ничего подобного.
Шафран выдавила из себя усталую улыбку. Она видела, что Герхарду было трудно видеть, как она это делает, когда его здоровье, хотя и достаточно хорошее для повседневной жизни, не выдерживало напряжения интенсивных тренировок. Его врачи никогда бы этого не допустили.
- Ты жив, - сказала она, беря его за руку. - Это само по себе чудо. Все остальное меня не волнует.
Он поцеловал Шафран, прошептал ей на ухо: - "Я люблю тебя", а затем сказал: - "Я тут подумал, может, мне стоит немного пострелять, на всякий случай".
- Это самая разумная вещь, которую я слышала от тебя за целую вечность, - ответила она. - ‘Ваджид, пожалуйста, перезаряди пистолет для Бваны Меербах.
- Да, мемсахиб. - Он сделал, как ему было велено, передал заряженный пистолет Герхарду и спросил: - Бвана будет стрелять, как мемсахиб?
Герхард на мгновение задумался и сказал: - "Да, почему бы и нет?"
Он занял позицию спиной к оборванным мишеням.
- ‘Повернись! - крикнул Ваджид. ‘Два... Три! ... Шесть! ... Один!
Герхард сделал серию двойных ударов быстрее, чем это удалось Шафран. Семь его выстрелов попали в красные круги. Восьмой промахнулся на волосок.
Шафран с трудом могла поверить в то, чему стала свидетелем.
- ‘Господи ... Я понятия не имела. Ты ... Ты на самом деле лучше меня.
- Да, но ты запыхалась, так что твоя рука должна была дрожать. Это несправедливое сравнение.
- Но все равно ... Для человека, который не хочет иметь ничего общего с оружием, ты чертовски меткий стрелок.
Герхард положил руки на плечи Шафран и посмотрел ей в глаза.
- Моя дорогая, я был одним из самых результативных асов войны. Я не стоял на расстоянии выстрела. Мне приходилось стрелять с самолета, летящего со скоростью пятьсот километров в час, иногда больше, во время разворота, набора высоты, переката или пикирования. И мои цели делали то же самое. Да, у меня было три тяжелых пулемета, а не один пистолет или винтовка, но даже так ...
Шафран ничего не ответила.
Герхард нахмурился. - ‘В чем дело?
- Это был не только первый раз, когда я увидела, как ты стреляешь из пистолета, но и первый раз, когда я услышала, как ты говоришь о своей военной службе с чем-то близким к гордости. - Она улыбнулась, послала воздушный поцелуй, и добавила: - Не говоря уже о небольшом высокомерии.
- Для тебя это проблема?
Шафран покачала головой. - Вовсе нет ... На самом деле мне это нравится. Мне полезно напомнить, что я не единственный воин в семье.
Герхард тихо рассмеялся. - Да, - сказал он, - мне это тоже идет на пользу.
Они поехали обратно в лодж. Шафран долго принимала душ, чтобы смыть пот, грязь и стойкий запах кордита. Она переоделась и спустилась вниз, где ее ждал Герхард. В руках он держал телекс.
- Один из слуг твоего отца привез это из Поместья. Он зачитал: “Я ожидаю прибытия в Кейптаун в течение следующих трех дней. С нетерпением ждем нашего сафари! Пришлите свое расчетное время прибытия, и я заберу вас в аэропорту: J”.’
- Завтра утром первым делом разберемся с билетами.
- ‘Я сделаю это,’ - сказал Герхард. - Я полечу в Найроби, как только взойдет солнце, и буду у турагентов, когда они откроются. Он улыбнулся. - Ты можешь провести еще одну тренировку.
- ‘Я сделаю две,’ сказала Шафран. - И еще две послезавтра.
- На следующий день мы вылетаем в Кейптаун. А потом мы возьмем моего брата.
***
Кунгу Кабая зашел в гараж таксомоторной компании "Могучий лев" в Найроби, осмотрел ряды салунов "Форд Консул" и вызвал владельца компании Джавиндера Сингха.
- Что лучше? - спросил он, кивая на собранные машины.
Сингх платил значительную часть своего дохода Кабайе, чтобы обеспечить его защиту от других главарей банд, которые, в свою очередь, вымогали деньги у других фирм такси.
- Вон тот, сахиб, - сказал он, указывая на машину, кузов которой был несколько менее помят и краска немного свежее, чем у остальных. - Она настоящая красавица. Один из моих водителей будет рад отвезти вас туда, куда вы пожелаете.
Но Кабая не был заинтересован в поездке на такси.
- ‘Дай мне ключи,’ сказал он.
Сингх бросился обратно в свой кабинет, чтобы схватить ключи с крючка.
- ‘Отдай их ему, - сказал Кабайя, указывая на Уилсона Гитири, который забрался в машину и завел двигатель.
Прежде чем сесть в машину, Кабайя посмотрел на часы. Было пять минут двенадцатого утра. Он сказал Сингху: - "В полдень вы позвоните в полицию и сообщите, что эта машина украдена. Не раньше. Не позже. В полдень. Ты понимаешь?
Сингх нервно кивнул. - ‘О да, сахиб. Я все прекрасно понимаю. Я позвоню в полицию ровно в двенадцать часов.
- ‘Это хорошо,’ сказал Кабайя. Затем он добавил: - "Ты знаешь, что произойдет, если ты этого не сделаешь".
Он скользнул в такси.
Когда Гитири отъезжал, он спросил своего босса: - "Хочешь, я позову кого-нибудь из остальных?"
- ‘Нет,’ сказал Кабайя. - Они будут только мешать. Я сам с этим справлюсь.
- Что вы имеете в виду, говоря, что наш розничный оборот сократился на тридцать процентов? Шеф Ндири бушевал, в то время как его бухгалтер дрожал от ярости своего босса. - Люди должны есть. Как они могут не покупать еду? Скажи мне это, а? Как ... они ... могут ... не ... покупать еду?
- Потому что у них нет денег, сэр, - ответил бухгалтер, нервно моргая за толстыми стеклами очков. - Террористы совершают налеты на фермы, на которых работают. Они заставляют работников предприятий выходить на забастовку. За последние месяцы у нас было шесть остановок на наших собственных предприятиях – оптовом продовольственном магазине в Ньери, овощеконсервном заводе в Накуру, ...
- Но я же сказал рабочим консервного завода, чтобы они возвращались к работе! Я их вождь. Как они посмели ослушаться меня?
- Они любят вас, сэр, и уважают вас ... Но еще больше они боятся Мау-Мау. И это еще не все. Тысячи наших людей были помещены в британские лагеря для интернированных. Это означает, что они не работают, поэтому у их семей нет денег и ...
- Довольно! Я договорюсь о встрече с губернатором Бэрингом. Мы поговорим как мужчина с мужчиной, и я скажу ему, что нужно сделать больше, чтобы покончить с этой чепухой. Эти Мау-мау ничем не лучше крыс, которые едят урожай фермера, и их тоже нужно истребить, как крыс.
- Это очень мудро, сэр. Конечно, губернатор выслушает человека вашего преосвященства, потому что он доверяет вам больше всех наших людей.
Лесть бухгалтера сослужила свою службу. Шеф Ндири объявил их встречу завершенной без дальнейших выговоров. Он вернулся к своему столу и рухнул в кресло.
Ндири тем временем благодарил свою счастливую звезду за значительное состояние, которое он припрятал в Швейцарии, где ни Мау-Мау, ни англичане, ни кто-либо другой, кроме него, не мог прикоснуться к нему. Он посмотрел на золотые часы Audemars Piguet, которые купил себе во время последнего визита к своим банкирам. Настало время обеда, который он, по своему обычаю, должен был съесть дома. Немного придя в себя при мысли о превосходном обеде, который вскоре будет ему подан, он покинул офисное здание в Найроби и устроился в задней части своего великолепного седана "Хадсон Коммодор Супер Шесть".
Этот автомобиль олицетворял все, к чему стремился шеф Ндири. Он привез его из Соединенных Штатов, и ему все в нем нравилось. Нос капота возвышался над блестящим хромом переднего бампера и радиатора, высокий и заостренный, как нос огромного океанского лайнера. Колесные арки с обеих сторон были великолепно широкими и мускулистыми. Кузов автомобиля, выкрашенный в насыщенный шоколадно-коричневый цвет, был великолепно американским по своей длине, ширине и резкому утверждению власти и мощи. Покрышки с белыми стенами были доказательством богатства Ндири, потому что в стране дорог с красной землей их можно было содержать в чистоте только с помощью постоянного труда его гаражных рабочих.
Ндири с довольным вздохом опустился на кремовое кожаное сиденье заднего пассажира.
- Поезжай, - скомандовал он шоферу, закуривая одну из сигар, изготовленных специально для него из лучшего родезийского табака. На другом переднем сиденье сидел телохранитель. Его звали Мату, и он был бывшим солдатом, крепким и хорошо обученным, дважды награжденным за доблесть во время войны. Он был вооружен револьвером "кольт". Какое бы зло ни замышлял Мау-Мау, Мату мог с ним справиться.
Ндири пыхтел, глядя на проплывающий мимо мир, пока Хадсон мчался по дороге Лимуру, на западной окраине города. Дома его ждал великолепный обед. Его поля были плодородны. Его скот был жирным. Будь проклят Мау-Мау, его жизнь была так хороша, как только могла быть.
На дороге было мало машин. Но в этот момент мимо промчалась машина. Она была меньше, чем Хадсон, но подняла густое облако пыли, когда его водитель обогнал снаружи слепой поворот, не обращая внимания на риск встречного движения.
- ‘Чертов дурак! - рявкнул Ндири.
- Это такси, - ответил Мату, наклоняя голову, чтобы поговорить через плечо. - Они ездят как сумасшедшие.
В Найроби не было другой машины, похожей на "Хадсон" шефа Ндири, но Кабайя хотел убедиться, что шеф был на борту.
- ‘Ну что? - спросил Гитири, когда такси умчалось по дороге.
- Он был там, сидел сзади, как большая жирная свинья, и попыхивал сигарой.
Гитири рассмеялся. - Теперь ты зарежешь свинью!
Кабайя ничего не ответил. Он сосредоточился на дороге впереди.
- ‘Вот,’ сказал он. - Ты видишь это?
Примерно в двухстах ярдах отсюда был поворот налево, в том месте, где дорога Лимуру изгибалась вверх по склону вправо.
- ‘Я вижу,’ сказал Гитири. - Я знаю, что делать.
Он подождал несколько секунд, затем перешел на правую сторону дороги, прежде чем резко повернуть руль влево. В то же время он нажал на тормоза. "Форд Консул" вильнул и затормозил, пока не остановился поперек дороги в том месте, где она разветвлялась, блокируя как главную дорогу, так и поворот.
Кабайя сунул руку в карман и достал 9-миллиметровый револьвер "Люгер" того типа, который использовался в вермахте. Он был извлечен из тела мертвого немецкого солдата фермером, который, как и многие эмигранты в Кении, был бывшим солдатом. Теперь Кабайя забрал его у него.
Ранее этим утром, перед тем как отправиться в гараж такси, он взял пистолет, почистил и смазал его части, снова собрал и зарядил. Он отодвинул механизм взвода, чтобы вставить патрон в патронник.
- ‘Пошли,’ сказал он.
- Почему мы замедляемся? - спросил вождь Ндири.
- Тот сумасшедший в такси, сэр, - сказал Мату. - Ты видишь...?
Ндири вгляделся в ветровое стекло. Таксист, очевидно, потерял контроль над своей машиной. Теперь он и его пассажир стояли посреди дороги, глядя на переднее колесо. Пассажир показал на свои часы, а затем ткнул их в лицо водителю. Ндири не видел шины. В этом не было необходимости. Шина лопнула. Пассажир был недоволен задержкой.
Как, впрочем, и Ндири. Он мысленно отметил имя - Могучий Лев, написанное на боку кабины.
Пассажир такси заметил прибытие "Хадсона". Он отвернулся от такси, оставив водителя сидеть на корточках у поврежденного колеса, и пошел к Хадсону, подняв руки по обе стороны и пожимая плечами, как бы говоря: - "Мне жаль, но это не моя вина".
- Я разберусь с этим, сэр, - сказал Мату, выходя из машины.
Ндири расслабился, когда шофер выключил двигатель. Это было неприятно, но не более того. Мату скоро все уладит. Он затянулся сигарой, а Мату направился к такси.
Пассажир продолжал идти к Мату. Он опустил руки. Он сунул руку под куртку. Он вытащил пистолет, и, прежде чем Мату успел среагировать, пассажир выстрелил.
Мату упал на землю. Он не пошевелился.
Ндири поперхнулся табачным дымом. Его защитник был мертв.
- Убирайся отсюда! - крикнул он шоферу. - Шевелись! Шевелись!
Кунгу Кабая даже не взглянул на человека, в которого стрелял. Когда двигатель "Хадсона" закашлялся и снова ожил, он продолжал идти ровным шагом, пока не оказался не более чем в десяти футах от машины, затем он остановился достаточно надолго, чтобы всадить две пули в ближайшую шину. Он увидел, как водитель отпустил руль и уставился на него такими широко раскрытыми глазами, что стали видны белки. Кабайя проигнорировал его.
Он открыл заднюю пассажирскую дверь. Ндири растянулся на заднем сиденье, его пальцы лихорадочно царапали ручку противоположной двери.
- ‘Вождь Ндири,’ сказал Кабайя. - Посмотри на меня.
Его голос был таким повелительным, что Ндири, молясь, чтобы появилась надежда на милосердие, сел.
Кабайя выстрелил в Ндири четыре раза, быстрым огнем в упор, пробив дыру размером с кулак в его груди и убив его мгновенно. Его тело откинулось на спинку сиденья, кровь густым алым пятном растеклась по его любимой кремовой обивке.
Кабайя повернулся к шоферу и сказал: - "У тебя жена и трое детей".
Шофер кивнул.
- Подумай о них сейчас ... Ты ничего не видел. Ты не можешь вспомнить, что произошло. Вот, это поможет тебе с полицией.
Кабайя хлестнул шофера пистолетом по лицу, затем ударил еще раз, сильнее. Шофер откинулся на спинку сиденья, почти без сознания, обхватив голову руками. Между его пальцами сочилась кровь.
Кабайя ушел. Проходя мимо тела Мату, он остановился, оглянулся на машину и увидел, что шофер все еще сгорбился, не обращая внимания ни на что, кроме собственной боли.
- ‘Вставай, - сказал он.
Мату поднялся на ноги, не тронутый. Он отряхнулся и пошел с Кабайей к такси. Гитири уже сидел за рулем с включенным двигателем. Через несколько секунд они снова были в движении.
- ‘Ты хорошо поработал,’ - сказал Кабайя Мату. - Вся твоя информация была точной. Ты сделал то, что тебе было приказано сегодня. К счастью, я плохо стреляю с близкого расстояния. - Он улыбнулся.
- ‘Я дал клятву,’ ответил Мату. - А что еще я мог сделать?
Вангари услышала новость об убийстве своего отца по радио. Осознание того, что он мертв, было достаточно плохо. Но тот факт, что он ушел до того, как у них появилась возможность помириться, еще больше углубил рану. Вангари позвонила своей семье домой из клиники, но ей сказали, что мать не будет с ней разговаривать. У них с Бенджамином не было машины, но она села на автобус до пригорода, где жила ее семья, и прошла милю пешком от ближайшей остановки до их дома.
У ворот ее прогнали. Одна из сотрудниц, которую Вангари знала с детства и которая сама была в слезах, как из-за того, что ее хозяин умер, так и из-за того, что она не могла видеть боль на лице Вангари, сообщила ей: - "Ваша мать приказала, чтобы вас не впускали ... Простите меня, мисс Вангари, мне очень, очень жаль. Но я также должна сказать вам, что вы не будете желанным гостем на похоронах.
Сочетание горя и унижения ошеломило Вангари. Агония сменилась чем-то вроде полубессознательного оцепенения. Когда она, наконец, вернулась в клинику, она едва осознавала, как она туда попала. В отчаянии она позвонила в поместье в Лусиме.
- ‘Бедняжка,’ сказала Гарриет Кортни. - Примите мои глубочайшие соболезнования. И, пожалуйста, не принимайте близко к сердцу поведение вашей матери. Я уверена, что она в шоке. Она не знает, что делает. Она вернется к тебе со временем, я знаю, что вернется.
- Может быть, - сказала Вангари, хотя ни на мгновение не поверила в это. Ее мать была не из тех женщин, которые могут изменить свое мнение о чем-либо. Затем она сказала: "Не могли бы вы передать сообщение Шафран, пожалуйста? Мне бы очень хотелось ее увидеть.
- Я знаю, что она чувствовала бы то же самое. Она будет опустошена, когда услышит об этом. Но, боюсь, ее здесь нет. Они с Герхардом уехали сегодня утром. Они на пути в Южную Африку.
***
- Боже на Небесах! Теперь я знаю, что чувствовал фюрер в те последние дни в бункере! - кричал Конрад фон Меербах, снова и снова расхаживая по гостиной, не обращая внимания на панорамный вид на Индийский океан, открывавшийся за стеклянной стеной сбоку от него. - Мои враги повсюду! Мои друзья покинули меня – друзья, которым я доверял и которых вознаграждал, но они отплатили мне только презрением!
Он был в таком состоянии с тех пор, как вернулся со встречи с Манфредом Де Ла Реем пять дней назад. На следующий день он объявил, что не пойдет на работу. Франческе пришлось позвонить его секретарше и объяснить, что ее муж слег с тяжелым случаем пищевого отравления, в то время как Конрад выл на своих врагов, реальных и воображаемых.
Вместе с разглагольствованиями пришли дикие планы сделать их собственность еще более неприступной. Конрад решил заменить их забор прочными стенами высотой в три метра, увенчанными колючей проволокой. Он планировал установить невидимые растяжки, образованные лучами инфракрасного света, которые включат сигнализацию, если злоумышленники проникнут в их собственность. Он мечтал о стаях собак-убийц, которые бы вынюхивали и терзали любого, кто осмеливался приблизиться к ним.
Франческа не предполагала, что в любой из этих идей могут быть недостатки. Конрад плохо переносил критику. Она мягко напомнила ему, что сказал Де Ла Рей. Было мало шансов, что их найдут. Они сделали все, что могли, чтобы защитить себя, не привлекая внимания. Самое лучшее, что можно было сделать, - это продолжать жить как можно более нормальной жизнью.
Конрад кричал на Франческу за то, что она вступила в ряды предателей. Она предложила сыграть в "нашу маленькую игру", зная, что поплатится за то, что вызвала его неудовольствие, но надеясь, что это поможет ему выпустить пар. И все же, хотя Франческа терпела наказания хуже, чем те, которые он когда-либо ей наносил, Конрад проснулся на следующее утро в таком же дурном настроении, как и всегда.
И вот он снова здесь, беспокойный и обиженный, расхаживает и кричит, в то время как она вся в синяках и побоях, едва способная двигаться из-за всех своих болей и мучений.
Франческа рассмеялась. Она пересекла гостиную и встала на пути мужа.
- Хватит! - закричала она. - Мне это надоело! Ты совсем не похож на фюрера! Он был более великим человеком, чем ты когда-либо мог быть! И он действительно был окружен врагами. Красная Армия была в Берлине. Единственным безопасным местом был бункер. Но где же твои враги? Покажи мне! Она провела рукой по окнам. - Ты видишь каких-нибудь врагов?
Фон Меербах остановился как вкопанный, когда Франческа начала кричать на него. Он сделал три шага в ее сторону. Она не дрогнула. Он столько раз бил ее по лицу, что она перестала бояться.
Но на этот раз он не дал ей пощечину.
Он сжал правый кулак и со всей силы ударил ее, ударив по лицу.
У нее было такое чувство, будто в голове взорвалась бомба. Ее глаза видели мерцающие точки и вспышки света. В ушах у нее звенело. Было так много боли во многих местах, когда она упала на пол, едва в сознании, головокружение, тошнота, неспособность двигаться или говорить.
Франческа понятия не имела, сколько времени ей потребовалось, чтобы приподняться на локтях и оглядеться. Ее рот был полон крови. Она выплюнула его и увидела лежащий там зуб, белую вспышку среди багрового месива на холодном мраморном полу.
Она провела языком по губам, чувствуя припухлость и вкус крови от поверхностного пореза, затем ощупала внутреннюю часть рта. Еще один ее зуб был выбит. Она поднесла руку к подбородку и мягко сжала его. Боли, вызванной малейшим прикосновением, было достаточно, чтобы понять, что кость сломана.
Конрад смотрел на нее сверху вниз. Она могла сказать, что он знал, что зашел слишком далеко. То, что он сделал, никогда нельзя было исправить, не говоря уже о том, чтобы простить.
- ‘Ты трус,’ пробормотала она. - Ты вонючий, гнилой, трусливый трус.
Он шагнул ближе к ней, достаточно близко, чтобы пнуть ее беззащитное тело.
- ‘Тогда продолжай,’ сказала Франческа. - ’Я не могу тебя остановить.
Конрад уставился на нее. Он отвернулся и зашагал к окнам, повернувшись к ней спиной.
- "Теперь он смотрит на вид", - подумала она. Если это остановит его от необходимости смотреть на меня.
Она поползла в ближайшую ванную. Она заперла дверь. Со временем она соберется с силами, чтобы встать достаточно прямо, чтобы посмотреть в зеркало и увидеть, что он с ней сделал.
А до тех пор она будет лежать на холодном, неумолимом мраморе и гадать, что же случилось с ее жизнью, что привело ее к такой несчастной судьбе.
***
С того момента, как они подошли к стойке регистрации на аэродроме Найроби, Шафран и Герхард стали Марлиз и Германом. Они говорили друг с другом по-немецки и продолжали делать это в зале вылета, во время полета через Йоханнесбург в Кейптаун и через таможенный и иммиграционный процесс. Даже когда они впервые увидели Джошуа, они остались в образе. Только когда они сели в его машину, везущую их в город, они вернулись к своим истинным личностям и снова заговорили по-английски.
- ‘У меня для тебя приятный сюрприз, Герхард, - сказал Джошуа. - Я знаю, как тебе нравится скорость, ведь ты пилот. А на днях мой отец рассказывал мне, что у тебя все еще есть спортивный "Мерседес", на котором ты ездил в молодости.
- Он по-прежнему ездит на нем так же быстро, - сказала Шафран.
- ’Тогда вы оцените машину, которую я купил для вас сегодня вечером.
Джошуа отвез их в скромный отель, где для мистера и миссис Долл был забронирован номер на ночь. Они зарегистрировались, отнесли свой багаж в номер, а затем вышли на улицу, чтобы встретиться с Джошуа. Он отвез их в одно из многочисленных владений Мэнни Ишмаэля, которое израильтяне использовали в качестве своей базы и убежища.
Герхард заметил "ягуар", как только они подъехали к конспиративной квартире.
- Это тот самый? - спросил он, когда они ступили на тротуар.
Джошуа усмехнулся. - Он твой на эту ночь.
Герхард провел руками по кузову, осматривая машину сверху донизу. Если бы Шафран не привыкла к страсти своего мужчины к машинам, которые работают быстро, она могла бы ревновать.
- ‘Меня не интересуют автомобили, - сказал Джошуа. – Но владелец этой машины просил меня сообщить вам, что она ... Судя по всему, его машина женского пола ...
- ‘Конечно,’- пробормотал Герхард.
-Это "Ягуар XK120" 1950 года выпуска, с кузовом ручной работы и ... позвольте мне уточнить ... двигателем XK объемом 3,4 литра с двойным верхним кулачком, первоначально развивавшим 160 лошадиных сил, но впоследствии модифицированным – по иронии судьбы гаражом вашего брата – до более чем 200 лошадиных сил.
- ‘Технические характеристики гонок,’ - кивнул Герхард.
- Если ты так говоришь. Вам также предлагается понаблюдать за хромированными проволочными колесами и радиальными шинами Pirelli Cinturato. Очевидно, и то, и другое-последние новшества.
- Так и есть. Я хотел бы встретиться с человеком, который одолжил вам это. Я думаю, мы бы поладили.
- Если вы вернете его машину в целости и сохранности, я уверен, что вы это сделаете. Но он также попросил меня сказать, что если ты разобьешь его, тебе придется купить ему новый.
Герхард рассмеялся. - Я бы потребовал того же, если бы это была моя машина.
- ’Если это так быстро, разве вы, ребята, не хотите этого? - спросила Шафран у Джошуа.
- Очень, но нас шестеро, а в этой машине всего два места. Но не волнуйтесь, наши собственные машины, конечно, не медленные. В любом случае, если все пойдет хорошо, нам не придется никуда ехать.
- А почему бы и нет?
Джошуа улыбнулся. - Войди внутрь, и все откроется.
"Как в старые добрые времена", - подумала Шафран, присоединяясь к семерым мужчинам, собравшимся вокруг обеденного стола. На столе была разложена карта, отмеченная множеством стрелок и крестиков, чтобы показать основные точки и линии движения.
Джошуа стоял во главе стола. - ‘Слушайте,’ сказал он. - Начнем с нынешнего местонахождения Конрада фон Меербаха.
- На этой карте изображен город Кейптаун и полуостров мыс Доброй Надежды к югу от города. Как вы можете видеть, он тянется, как длинный тонкий крюк, примерно на пятьдесят километров от города до самой южной точки на самом мысе Доброй Надежды. К западу от полуострова лежат воды Атлантического океана, а к востоку - залив Фальш, который является частью Индийского океана.’
Джошуа нашел бамбуковую палку, которая использовалась для поддержки растения в саду безопасного дома. Он использовал ее как указку.
- Здесь, - сказал он, ткнув пальцем в крестик, отмеченный на карте, примерно в четверти пути вверх по восточной стороне полуострова, - находится собственность, где Конрад и Франческа фон Меербах жили последние шесть или семь лет.
- Как видите, она расположена на побережье, к югу от города Саймона. Недвижимость занимает небольшой участок земли между прибрежной дорогой и морским побережьем, и поблизости нет других объектов недвижимости. Это обеспечивает фон Меербаху конфиденциальность, но это также означает, что мы можем работать, не опасаясь, что нас подслушают. Стоит отметить, что прибрежная дорога проходит с севера на юг на протяжении нескольких километров в обоих направлениях без каких-либо поворотов. Движение на этом участке дороги не очень интенсивное и практически отсутствует в ночное время. Опять же, нас вряд ли потревожат.
- Дом находится примерно в двадцати метрах над уровнем моря, с отвесной скалой, обращенной к воде. Ступеньки ведут вниз к пристани, где фон Меербах держит быстроходную моторную лодку. Ясно, что эта лодка предназначена для спасения в случае чрезвычайной ситуации. Поэтому нашим первым шагом будет обезопасить лодку, отрезав путь к отступлению.
Шафран знала, что все израильтяне в комнате, должно быть, слышали этот рассказ раньше, несколько раз. Она также знала, что Джошуа будет повторять это еще раз, даже если ее и Герхарда там не будет. Инструктаж должен был настолько глубоко укорениться в сознании персонала миссии, чтобы каждая деталь была запечатлена в их мозгу.
Джошуа продолжал: - Несколько наших друзей из посольства приехали из Претории, чтобы присмотреть за домом в течение последних трех дней. Фон Меербахи не покинули этого места. Он не пошел на работу. Она не ходила за покупками и не навещала друзей. Нет никаких оснований полагать, что они знают, что мы здесь. Но что-то явно не так.
- Но пусть они об этом беспокоятся. Мы сосредоточимся на нашей миссии. Наш корабль-носитель занимает позицию в шести километрах от берега, за пределами трехмильной границы южноафриканских вод. Завтра в 02.30 утра будет спущен на воду корабельный катер с одним членом экипажа и двумя нашими агентами на борту. Примерно в километре от берега наши люди сойдут с катера и поплывут к берегу, используя небольшую складную байдарку.
- Луна сегодня почти ясная. Прогноз погоды хороший. В этом районе есть только один причал. Наши ребята уверены, что смогут добраться до причала незадолго до 03.00 и обезопасить лодку фон Меербаха. Когда они доберутся до дома, они пошлют нам радиосигнал. Единственный путь от дома к пристани - вниз по каменным ступеням. Если фон Меербахи попытаются добраться до лодки, они будут полностью беззащитны на этих ступенях. Однако я приказал людям не стрелять на поражение. Нам нужен фон Меербах живым.
- Теперь перейдем к штурму с суши ...
Другие мужчины и раньше обращали на это внимание, но теперь их концентрация заметно возросла.
- Мы будем работать как две команды из трех человек, с Герхардом и Шафран в качестве проводников, наблюдателей и дублеров. Напомню вам, джентльмены, что Шафран Кортни Меербах имеет более чем четырехлетний опыт военных операций коммандос и шпионажа. Все, что мы можем сделать, она тоже может сделать.
- ‘Все в порядке, мэм, - сказал один из людей Джошуа. - У нас женщины служат в Силах обороны со дня образования государства Израиль. А эти женщины ... ай-яй-яй!
Шафран присоединилась к смеху. Джошуа продолжал:
- Мы подойдем к объекту с севера и юга. Две машины, по три человека в каждой, отрежут фон Меербаху путь к отступлению в обоих направлениях. Я приду с севера. Хаим, – Джошуа взглянул на мужчину, стоявшего справа от него, – ты приведешь своих мальчиков с юга. Герхард и Шафран, следуют за мной. Мы расположимся в нескольких сотнях метров от нашей цели и будем ждать сигнала о том, что мальчики в байдарке благополучно прибыли, прежде чем двинемся в путь.
- Предположим, мы доберемся до дома без происшествий ...
Джошуа потянулся за картонной трубкой, из которой извлек свернутый лист сине-серой бумаги. Он разложил его на карте и прижал углы кофейными чашками.
-Это копия генерального плана участка, представленного органам планирования Мишелем Шульцем, он же Конрад фон Меербах. Обратите внимание, здесь есть один вход с дороги на территорию ... - Он постучал в ворота. - Забор и ворота построены из стальных опор, удерживающих стальную проволочную сетку, увенчанную колючей проволокой. Ворота запираются на тяжелую цепь, удерживаемую висячим замком с кодовым замком. Мы перережем цепь и войдем через ворота.
- Есть три входа в дом и выхода из него. Парадная дверь, здесь, задняя дверь, которая открывается в гараж, здесь, и через раздвижные окна, которые образуют стену гостиной, здесь. Мы молчим, насколько это возможно, пока не доберемся до дома. Я возьму входную дверь со своей командой. Хаим, ты и твои люди пойдете сзади. Шафран и Герхард, вы остаетесь на дороге. Мы вскроем замки, если сможем. Но если двери заперты на засов, нам придется пробивать себе дорогу таранами.
- В доме может быть поднята тревога? - спросил Герхард.
- ‘Насколько нам известно, нет. На планах нет ни намека на сигнализацию, ни коробки снаружи дома.
- Хм ... - пробормотал Герхард. - Мой брат повсюду видит врагов. Он захочет знать, попадет ли кто-нибудь в его дом, и у него будет план, когда это произойдет.
- Включая другой выход, - сказала Шафран. - Меня беспокоят эти ворота. Это просто ... я не знаю ... слишком очевидно.
- ‘Возможно, - согласился Джошуа. - Но он не мог спланировать то, что мы собираемся бросить в него. Вы - единственные люди за пределами Израиля, которые знают, что это подразделение вообще существует.
- И мы никому не говорили, - сказала Шафран.
- Тогда у нас будет элемент неожиданности. Но мы должны действовать быстро, - Джошуа вернулся к плану подрядчиков. - Главная спальня на втором этаже. Мы сойдемся здесь так быстро, как только сможем. В идеале я хочу взять их в спальне. В противном случае мы выгоним их и отвезем к морю, где ребята на лодке их задержат.
- В любом случае мы добудем фон Меербахов морем. Мы используем их лодку, чтобы доставить их и нас на корабль-носитель. Как только мы отчалим от берега, мы выпустим единственную красную вспышку, чтобы показать, что мы уже в пути.
- ’И что мы с Герхардом делаем в таких обстоятельствах?
- Когда увидишь вспышку, возвращайся в безопасное место и отдохни. Утром вы получите телеграмму с сообщением, что пожилая мать Германа умерла. Поэтому у вас не будет другого выбора, кроме как сократить свой отпуск и вернуться домой. Положите ключи от “Ягуара” в конверт, адресованный "мистеру Ишмаэлю", и отдайте его консьержу. Потом возьмите такси до аэропорта и улетайте.
- ‘Звучит неплохо, - сказала Шафран. - Но каковы ваши планы на случай непредвиденных обстоятельств, если вы не захватите цели?
Джошуа улыбнулся. - ’Я как раз к этому и шел.
Он свернул план обратно и вернул его в трубку, чтобы карта снова была видна.
- ‘Первый сценарий,’ - сказал Джошуа. - Мы входим в дом, фон Меербахи там, но они сражаются до конца или уходят по пути Адольфа и Евы. В этом случае, если они умрут, мы сделаем фотографии, устанавливающие их личности и смерть, а затем уйдем точно так же, как и раньше. На этот раз, однако, мы выпустим две ракеты в быстрой последовательности. Мы возвращаемся на корабль, а вы двое едете в отель. Все идет по-прежнему.
- Но есть и другая возможность ... - Джошуа посмотрел на лица, наблюдавшие за ним. - А что, если по какой-то случайности фон Меербахи попытаются сбежать по суше, а не по морю? Либо они каким-то образом узнают, что мы приближаемся, до того, как мы прибудем, либо им удастся ускользнуть от нас после того, как мы войдем в их собственность. Конрад фон Меербах - богатый человек. Возможно, он внес изменения в свою собственность, которые не фигурируют в официальных планах. Он, конечно, может себе это позволить.
- Предположим, он каким-то образом узнает о нашем приближении до нашего прибытия. Наши машины будут поддерживать радиосвязь друг с другом и с командой катера. Если нам повезет, лодочники уже будут на месте, когда фон Меербахи вырвутся наружу. Они услышат шум отъезжающей машины и предупредят нас. Но их может там и не быть, поэтому с того момента, как мы выедем на прибрежную дорогу, мы должны быть настороже к любому движению на дороге. Их должно быть очень мало. Фон Меербах ездит на черном "Мерседесе", характеристики которого были значительно улучшены. Мы не хотим ввязываться с ним в погоню. Поэтому мы будем использовать наши транспортные средства, чтобы перекрыть дорогу, если это возможно. Если нет, Герхард, мы будем рассчитывать на тебя.
- Не волнуйся. В тот день, когда мой брат будет ездить быстрее меня, я сдам права.
- Зачем вообще беспокоиться о "Мерседесе" Конрада? - спросила Шафран. - А ты не можешь просто отключить его, чтобы он никуда не мог уйти?
- Я думал об этом, - ответил Джошуа. - Но машина в гараже, за запертой дверью. Единственный способ пройти через этот замок снаружи здания - это выстрелить в него.
- И это разбудило бы Конрада ...
- Вот именно. Но точно так же запертая дверь затрудняет Конраду побег. Даже если у него есть ключ, потребуется несколько секунд, чтобы отпереть его, прежде чем он сможет сесть в машину и тронуться в путь.
Шафран кивнула. - Все это имеет смысл.
- ‘Спасибо, мэм,’ - сказал Джошуа, услышав смешок от пары своих людей. - Но все же это риск. Бог знает как, но фон Меербах и его жена могут просто добраться до машины, открыть дверцу и выйти, и в этом случае, Герхард, ты должен поймать его быстро, потому что чем дольше он будет держаться от нас подальше, тем больше у него будет выбора. Давай я покажу тебе на карте.
Снова взяв указку, он сказал: - "Выходя из своего дома, у фон Меербаха есть только два варианта – направо или налево. Если он пойдет направо, это приведет его на север, в город, через прибрежные города Саймонс-Таун и Фиш-Хук, здесь, и виноградники Констанции, здесь. Если он повернет налево, это живописный маршрут. Посмотрите, как дорога идет на юг вдоль побережья к ... э-э ... - Джошуа вгляделся в название на карте, а затем сказал: - Залив Смитсвинкель, а затем поворачивает обратно, вот здесь.
Они последовали указаниям Джошуа, когда дорога резко повернула направо и продолжилась через оконечность полуострова, следуя границе природного заповедника мыса Доброй Надежды и дальше по Атлантическому побережью в сторону Кейптауна.
- Но помните, - заключил Джошуа, - не имеет значения, каким путем пойдет фон Меербах. Чем скорее мы его поймаем, тем лучше. Мы не можем позволить ему добраться до города. Если он это сделает, мы проиграем.
- ‘Сообщение принято и понято, - сказал Герхард.
- Хорошо ... Хорошо, все, убедитесь, что вы хорошо поели и отдохнули в течение оставшейся части дня. Сегодня ты не будешь ни спать, ни есть, это уж точно.
Когда все разошлись в разные стороны, Шафран похлопала Джошуа по руке.
- Можно тебя на пару слов?
- Конечно ... Какие-то проблемы?
Она пожала плечами: -ь"Нет ... пока нет. Твой план в порядке. Вы все продумали и учли все возможные непредвиденные обстоятельства. Но за те годы, о которых вы говорили, я поняла одну вещь - всегда происходят вещи, которые никто и представить себе не мог.
- Он нахмурился. - Ты хочешь сказать, что мы должны придумать что-нибудь получше?
- ‘Нет. Я говорю, что не имеет значения, о чем вы думаете, все всегда пойдет не так. Это нормально ... И это не обязательно конец света.
Джошуа задумчиво кивнул. - Благодарю вас. Вы сказали мне, что вся операция, скорее всего, взорвется у меня перед носом, и все же я почему-то нахожу это странно обнадеживающим.
- Хорошо. А теперь давай немного отдохнем.
Герхард и Шафран устали после перелета. Каждый из них получил около трех часов глубокого сна, достаточно, чтобы бодрствовать всю ночь. Джошуа разбудил их вскоре после семи вечера. Он казался напряженным.
- Что-нибудь случилось? - спросила Шафран.
- Я дам вам знать через час, - ответил он.
Шафран принесла небольшой рюкзак, в котором было все, что ей понадобится для ночной миссии. Она сняла одежду, которую носила как туристическая кукла Марлиз, и надела одежду, более подходящую для тайной операции в южноафриканскую зимнюю ночь: легкий жилет из мериноса, под ним - облегающий черный джемпер с воротником поло. Ее брюки, тоже черные, были сшиты для мужчины. У них были длинные штанины, так что ее лодыжки не были голыми, и карманы, в которых она могла хранить предметы первой необходимости, а не бесполезные, размером с почтовую марку, оправдания для карманов, которые считались достаточными для нужд женщин.
Ее волосы были заколоты сзади и удерживались на месте черным шелковым шарфом. Ее "Беретта" аккуратно поместилась в один из карманов брюк. Ее черные лайковые перчатки были настолько тонкими, что не мешали пальцу на спусковом крючке. Герхард был одет точно так же, с добавлением черной шерстяной куртки-бомбера поверх джемпера.
- Я старею, - ухмыльнулся он, когда они собирались в дорогу. - Я чувствую холод сильнее, чем раньше.
Хаим тихо присвистнул, когда Шафран и Герхард присоединились к остальным за легким ужином.
- Ну почему наши девушки из Сил обороны не выглядят так хорошо? - вздохнул он.
Шафран улыбнулась, принимая комплимент. Но ее глаза внимательно смотрели на мужчин, с которыми она собиралась пойти на работу. Все они были явно в отличной физической форме, ни на одном из них не было ни клочка лишней плоти. Они были взвинчены, что было вполне естественно перед началом операции, но ей было приятно видеть, что нервы были положительными, что повышает компетентность хорошо обученных оперативников, а не страх, который вызывает панику и потерю дисциплины.
Но, о, они все просто мальчики, подумала Шафран, потому что люди Джошуа выглядели, если уж на то пошло, даже моложе его. Но потом она напомнила себе, что ей едва исполнилось двадцать, когда она впервые увидела военные действия. Они все достаточно взрослые, чтобы сражаться в войне против арабов, сказала она себе. Их командиры считают, что они достаточно компетентны для выполнения этой работы. Так что пусть они это сделают.
Сам Джошуа делал все возможное, чтобы излучать атмосферу уверенности и контроля, но Шафран чувствовала скрытое беспокойство и тревогу. Что-то не шло по плану. Но что?
Зазвонил телефон в доме, прикрепленный к стене прихожей. Он бросился к телефону. К тому времени, когда он вернулся в главную комнату, не более чем через две минуты, Джошуа изменился.
- ‘Нам разрешили идти,’ сказал он. - Это были ребята, которые следили за поместьем фон Меербахов. Незадолго до пяти часов вечера граф и его жена вышли из дома и поехали на север по Саймонс-Таун-роуд в Кейптаун. Вот почему я так нервничал. Я думал, они сбежали, а мы их упустили. Но они вернулись на место. И мы их достанем.
***
Фон Меербах сначала отказался позволить Франческе пройти какое-либо лечение от сломанной челюсти. Конечно, он скажет, что это был несчастный случай, и она поддержит его. Но для того, чтобы вызвать полицию, потребуется всего один добрый доктор, и одному Богу известно, что может произойти после этого, особенно теперь, когда Де Ла Рей не прикрывал его спину. В конце концов, однако, опухоль, кровотечение и боль стали настолько сильными, что альтернативы не было. Конрад позвонил своему коллеге по Национальной партии, который вел собственную стоматологическую практику, и пообещал ему новую машину, если он будет лечить Франческу в нерабочее время и в полной тайне.
- Она упала и ударилась головой, когда выходила из нашей лодки, - объяснил Конрад.
Это была явная ложь, и оба мужчины знали это, но это дало дантисту повод больше не задавать вопросов. Он сделал рентген ее челюсти и заявил, что у нее был единственный, чистый перелом.
- ‘Она должна зажить сама, - сказал дантист. - Я закрою челюсть проволокой, чтобы кость не пострадала, и дам вам рецепт на жидкий кодеин, чтобы унять острую боль, но вы не должны принимать его больше трех дней. После этого вы можете обойтись парацетамолом, принимаемым либо в жидкой форме, либо ... э-э ... по заднему проходу.
- Боюсь, что вы не сможете есть твердую пищу по крайней мере в течение месяца, миссис Шульц. Я бы сказал, что жидкая диета будет очень полезна для вашей фигуры, но вы и так выглядите восхитительно. Хорошая новость для вас, мистер Шульц, заключается в том, что вы можете рассчитывать на период тишины и покоя. Жена, которая не может говорить, - это женщина мечты каждого мужчины, а-ха-ха-ха!
Франческа вернулась домой, приняла дозу кодеина и легла в постель. Но сон не приходил. Несмотря на болеутоляющее, ее челюсть болела, если она лежала в любом положении, кроме как на спине. Невозможность открыть рот была не просто дискомфортом; это заставляло ее нервничать, даже паниковать. Дантист посоветовал ей всегда держать под рукой пару маленьких острых ножниц на случай, если у нее заложит нос и ей придется открыть рот, чтобы дышать. И были другие синяки по всему ее телу, постоянно напоминающие ей о жестокости Конрада.
Конрад поднялся в постель около полуночи и развлекался, рассказывая Франческе, какая она холодная, непривлекательная, глупая сука, упиваясь тем, что не может ответить. Затем он крепко уснул, оставив Франческу смотреть в потолок.
Она начала слышать шум. В море был корабль. Она посмотрела на прикроватные часы, которые показывали половину третьего. Через двадцать минут у причала раздался грохот. Когда она, наконец, засыпала, раздался стук в ворота.
Было три часа.
Франческа потрясла Конрада за плечо и попыталась выразить свою тревогу.
- Заткнись, женщина, или я сломаю тебе нос, - прорычал он. Он перевернулся.
А потом начался настоящий ад.
Входная дверь не была заперта на засов. Джошуа без труда взломал замок. Он вышел в коридор. Внезапно его голова наполнилась пронзительным звоном будильника, достаточно громким, чтобы разбудить мертвых, не говоря уже о двух людях, спящих наверху.
- Шевелись! Двигайтесь! - крикнул он своим людям, когда они вбежали в гостиную. Хаим и его команда прибыли одновременно, выйдя из кухни.
- Охраняйте первый этаж! - крикнул Джошуа, перекрывая шум тревоги. - Мы идем наверх!
Джошуа не мог терять ни секунды. Он взбежал по ступенькам, перепрыгивая через две. Он добрался до верха, огляделся, чтобы сориентироваться и соотнести то, что он мог разглядеть в почти полной темноте, с тем, что он видел на планах.
Дверь в спальню находилась в конце коридора, раскинувшегося по всей ширине дома, полностью пользуясь видом на море. Джошуа побежал по коридору. Он остановился в дверях, достаточно долго, чтобы двое его людей догнали его. Он пинком распахнул дверь и ворвался внутрь.
Комната была пуста, но кровать была застелена. Джошуа просунул руку под одеяло и почувствовал остаточное тепло. Кто-то спал там всего несколько минут, возможно, даже секунд назад.
Но куда они делись?
- Проверьте шкафы! - приказал Джошуа своим людям.
Он пошел посмотреть в ванную комнату.
Там никого не было. Шкафы были чисты.
- Проверьте другие комнаты, - сказал Джошуа, выводя своих людей в коридор.
Там были еще две спальни и большая ванная комната. Джошуа занял ближайшую спальню и направил одного из своих людей в каждую из двух других комнат.
- ‘Чисто!’ крикнул он.
- Чисто! ... Чисто! - раздались голоса других мужчин.
Джошуа повел своих людей вниз. Хаим стоял посреди гостиной.
- Есть какие-нибудь следы? - спросил он своего босса.
- ‘Они были здесь,’ сказал Джошуа. - Постель была теплой. Но их не было наверху, когда мы туда добрались. Черт возьми! Этот ублюдок растворился в воздухе!
Джошуа в отчаянии ударил кулаком по ладони. Где - то рядом с ревом включился двигатель, отпустили тормоз, и "Мерседес" Конрада фон Меербаха с ревом унесся в ночь.
***
Герхард был прав насчет своего брата. Та же потайная лестница, что вела вниз из гостиной в подвал, вела наверх, в спальню. Точно так же, как дверь из гостиной была скрыта за книжным шкафом, дверь из спальни находилась за одним из шкафов.
У Конрада было время, чтобы пройти через это, таща Франческу за собой, закрывая на ходу двери шкафа и лестницы. Он обхватил одной рукой стройную фигуру Франчески и понес ее вниз по лестнице в свою темницу.
Франческа била кулаками и ногами, но ее удары отскакивали от мужа или ударялись о грубые бетонные стены, добавляя ей травм.
- Послушай меня, - прошипел Конрад, когда они достигли дна. - У тебя есть выбор. Либо ты пойдешь со мной, без суеты, без жалоб. Или я оставлю тебя здесь, и ты умрешь с голоду, потому что никто никогда не узнает о существовании этого места, и они никогда не найдут тебя.
Франческа испытывала искушение. Смерть казалась предпочтительнее еще одной минуты с Конрадом. Но не умирать с голоду в одиночестве в этой бетонной темнице.
- ‘Одевайся,’ сказал Конрад.
Он все продумал. Много лет назад, предвидя, что однажды им, возможно, придется вылезать ночью прямо из своих постелей, он велел Франческе выложить два комплекта одежды в пластиковые пакеты на молнии - пару мокасин, брюки и пуловер для каждого из них. Там же лежали две сумки для побега. Одна из них была маленькой, легкой сумкой с умывальными принадлежностями и нижним бельем. Во втором был портфель, тяжелый, с золотыми монетами, спрятанными в его основании, в котором также находились еще два комплекта паспортов, сумка с необработанными бриллиантами, пять тысяч долларов наличными и облигации на предъявителя на сумму еще в полмиллиона долларов. Они могли попасть в любую точку мира и прожить в комфорте всю оставшуюся жизнь.
Конрад заставил их попрактиковаться в быстрой смене. Они могли бы сделать это за считанные секунды. Франческа оделась, поморщившись, когда натянула свитер на избитое лицо. Она взяла легкую сумку. Конрад вцепился в мешок с деньгами. Он достал заряженный мощный пистолет "Браунинг" и еще четыре обоймы на 13 патронов. Эти дополнительные пули позволяли Hi-Power продолжать стрелять после того, как противник, владеющий почти любым другим пистолетом, остановился бы, чтобы перезарядить его. И ничто так не нравилось Конраду в драке, как несправедливое преимущество.
Он побежал в конец подвала, мимо шкафов с памятными вещами и инструментами, способность которых причинять боль Франческе доставляла ему столько удовольствия. "И ей", - подумал Конрад, оставляя их позади. Она тоже этого хотела.
Он потянулся к потолку и потянул вниз выдвижную металлическую лестницу.
- Лезь! - приказал он Франческе, указывая пистолетом на лестницу.
Это тоже было отрепетировано бесчисленное количество раз. Франческа бросила сумку и поднялась по лестнице. Наверху был люк. Она открыла его.
Конрад послал ее первой, потому что, если бы кто-то был там, когда открылся люк, Франческа была бы той, кого застрелили.
Люк представлял собой простой кусок дерева, который вставлялся в аварийное отверстие. Дверь на петлях было бы гораздо легче сдвинуть. Но так же было бы легче упасть обратно, и Конрад не хотел, чтобы это искушение встало на пути Франчески.
Он был рад своей предусмотрительности, когда передавал ей две сумки, потому что она закрыла бы его, если бы могла это сделать. Он взбежал по лестнице, неся сумку с деньгами, и побежал к машине.
Не обращая внимания на ее дискомфорт, Конрад толкнул Франческу на пассажирское сиденье и захлопнул дверцу. Он подбежал к другой стороне машины, сел и достал связку ключей, которую держал прикрепленной к магниту сбоку от места для ног водителя. Он повернул ключ зажигания. Двигатель, как всегда, завелся с первого раза. Он отпустил ручной тормоз, включил передачу, выжал педаль газа и направил "мерседес" с ревом прямо на дверь гаража.
Усиленный радиатор врезался в то, что казалось твердым деревом, но на самом деле было просто листом, прикрепленным к сосновой раме. Когда "Мерседес" пролетел сквозь него, как пушечное ядро, лицо фон Меербаха расплылось в торжествующей улыбке. И снова мир вокруг него развалился на части. И снова он сбежал.
- Черт возьми! - пробормотала Шафран, когда шестеро израильтян прошли через ворота к дому. - Джошуа совершил ошибку. Я должен был заметить это с самого начала.
- Как так? - спросил Герхард.
- Он никого не оставил прикрывать ворота.
- Разве мы здесь не для этого?
- Да, но на земле должно быть по крайней мере еще двое, чтобы остановить побег, прежде чем Конрад и Франческа покинут территорию.
- Я думал, они перекрыли все выходы.
- Да, каждый выход, о котором они знают. Но что, если есть и другие?
- Что ж, в таком случае давай что-нибудь с этим сделаем, - сказал Герхард.
Он перевел "ягуар" через дорогу так, чтобы он прикрывал ворота, а пассажирское сиденье было ближе всего к дому.
- Теперь ты можешь стрелять в них, если они попытаются выбраться отсюда, - сказал он Шафран.
- Да, и они наткнутся прямо на меня.
- Тогда я уйду с дороги. Я знаю о маневрах уклонения.
- Будем надеяться.
Шафран смотрела, как Джошуа подошел к входной двери. Она видела, как он открыл ее. А потом они с Герхардом услышали сигнал тревоги.
- ‘О черт! - пробормотала Шафран. - Ну вот, поехали.
Она достала свою "Беретту" и опустила стекло. Прошло десять секунд, но ничего не произошло. Десять секунд превратились в тридцать ... почти в минуту. Ночной холод заставил Шафран слегка вздрогнуть.
— Не хочешь ли ... - начал Герхард, сунув руку в карман пиджака, но тут дверь гаража, казалось, взорвалась. Звук мощного двигателя взревел, как лев в ночи, и фары прорезали темноту.
Шафран почувствовала, как ее желудок напрягся. Это могла быть только машина Конрада, и она ехала прямо на них. Пули из ее малокалиберного револьвера отскакивали от его корпуса, как горошины от слона. Ей придется целиться в фары или шины.
Мерседес был в нескольких секундах от него. Свет бил ей в глаза, почти ослепляя.
Герхард включил двигатель "Ягуара", готовый убраться с дороги.
Внезапно фары перестали светить в глаза Шафран. Они исчезли. Ослепленная, она попыталась понять, что происходит.
Она услышала лязгающий звук. Часть забора исчезла, и два луча белого света, сопровождаемые огромной черной тенью, прошли через ее поле зрения. "Мерседес" промчался через дыру, появившуюся перед ним. Раздался еще больший грохот, когда "Мерседес" проехал через упавшее на землю ограждение.
Лучи повернулись на девяносто градусов, пока не повернулись обратно на дорогу, к "Ягуару". Они начали приближаться, и когда они проезжали мимо, Герхард включил передачу, помчался вперед и сразу же развернул машину, шины визжали и дымились в повороте на восемьдесят градусов.
Он тоже смотрел на дорогу, указывая на юг, в том же направлении, что и "Мерседес".
Герхард повернулся к Шафран, и она увидела хищную ухмылку.
- Хорошо, - сказал он, - давай посмотрим, насколько быстра эта машина.
"Ягуар" помчался по дороге. Каждый раз, когда Герхард переключал передачу, Шафран чувствовала удар в спину, когда включался новый всплеск мощности. Спидометр в мгновение ока переместился с нуля до шестидесяти миль в час и продолжал двигаться, пока не перевалил за сотню. Герхард никогда не казался торопливым; его управление машиной было плавным и контролируемым.
Они догоняли свою добычу. Шафран видела красные огоньки задних фар "Мерседеса" Конрада и луч его фар на дороге впереди. Мерседес резко повернул направо и исчез.
- Это крутой поворот, где дорога поворачивает обратно к Атлантическому побережью, - сказала она. - Тебе нужно быть начеку.
Герхард подождал, пока очередь дойдет почти до них. Он затормозил намного позже, сильнее и на более короткое время, чем это сделала бы Шафран. Затем он снова начал ускоряться, даже когда он так сильно тянул машину за поворот, что они почти согнулись пополам.
"Ягуар" быстро набирал скорость, когда Шафран крикнула - " Притормози!", Чтобы ее было слышно сквозь рев двигателя и шум ветра.
Герхард посмотрел на нее, пожал плечами и сделал, как ему было сказано. И тут он понял.
Дорога впереди была пуста. Нигде не было света.
- ‘Они исчезли, - сказала Шафран.
***
Фон Меербах обдумал все возможные варианты маршрутов, ведущих прочь от его владений. Он знал, где можно найти возможность оторваться от преследователя. И один из них появился после поворота в заливе Смитсвинкель. Левый поворот вел на грунтовую дорогу, которая пересекала заповедник и вела к Кейп-Пойнту. Трасса была длиной более четырех миль, но фон Меербах не собирался спускаться по ней дальше, чем это было необходимо.
Он повернулся так быстро и резко, как только осмелился. "Мерседес" мотало из стороны в сторону, пока шины боролись за сцепление с пыльной, усыпанной галькой поверхностью. Франческа была застигнута врасплох. В машине не было ремней безопасности. Ее с силой швырнуло на плечо мужа, а затем снова отбросило к двери, ударив головой.
Боль от удара о ее сломанную челюсть была мучительной, вспышка агонии в ее голове была хуже, чем все, что она когда-либо знала. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что теперь у боли появился второй источник, потому что ее нос тоже страдал. Когда к старым ранам добавились новые, кровь хлынула ей в рот и потекла по задней стенке горла. Франческа заплакала. Она попыталась принюхаться. И ничего не произошло.
- Прекрати хныкать, - рявкнул Конрад, не замечая панического выражения, промелькнувшего на лице жены.
Он выключил фары. Его мысли были сосредоточены на том, чтобы довести машину до известной ему точки: небольшого поворота, проходящего за кустом, которого было бы более чем достаточно, чтобы спрятать черную машину ночью.
Он подождет, пока его преследователи пройдут мимо, затем прокрадется обратно на главную дорогу и направится в противоположном направлении, мимо своего дома и дальше в город Саймона, Фиш-Хук и город.
Сначала фон Меербах должен был найти куст.
Это было где-то рядом. Он знал, что это так. Он осмотрел местность при дневном свете и мысленно отметил ее местоположение. Но ранним утром, когда до рассвета оставалось почти три часа, он не мог найти эту чертову штуку.
Франческа начала кашлять, звук был приглушен ее закрытым и наполненным кровью ртом, как труба немого. И все же этого было достаточно, чтобы разозлить ее мужа.
- ‘Заткнись! - крикнул фон Меербах. - Разве ты не видишь, что я пытаюсь сосредоточиться!
Она не обратила на это внимания и несколько раз слабо ударила его по руке.
Фон Меербах отмахнулся от нее левой рукой. Он не видел проклятого куста.
Франческа бросилась на мужа, толкнув его так сильно, что он вывернул руль вправо. Машина переехала дорогу и выехала на окружающую землю, прежде чем Конрад затормозил и остановился.
Он схватил Франческу и отшвырнул ее от себя, ударив о дверной косяк. Только тогда, когда он впервые посмотрел на нее и увидел, как она отчаянно хватается за рот, он понял сообщение, которое она отчаянно пыталась передать.
У нее был заложен нос. Ее рот был плотно закрыт. Фон Меербах увидел кровь, черную, как масло, в полутьме, сочащуюся между ее губ. Она не могла дышать. Она задыхалась до смерти.
План фон Меербаха учитывал все непредвиденные обстоятельства. Но он не ожидал, что жена не сможет дышать, если ее челюстные провода не будут перерезаны маникюрными ножницами. Франческе и в голову не пришло схватить пару, лежавшую на прикроватной тумбочке, когда фон Меербах потащил ее к потайной двери в задней части шкафа.
Так что теперь она задыхалась. И никто ничего не мог с этим поделать.
В отчаянии фон Меербах схватил жену за лицо и попытался раздвинуть ее челюсти с помощью грубой силы, но, когда ее конечности дико забились в ответ на мучительную пытку, которую он ей причинял, проводка дантиста оставалась такой же твердой, как и всегда.
Фон Меербах чувствовал себя беспомощным, бессильным. Это его разозлило. И его ярость была направлена на Франческу, потому что это была ее вина. Она разрушала его побег, металась и умирала, когда он хотел спрятать машину и ждать шанса сбежать.
Она схватила его, глядя на него испуганными глазами, издавая слабые, бессловесные мяукающие звуки, зная, что ее жизнь подходит к концу.
До ее смерти оставалась всего минута, самое большее пара, но фон Меербах не мог ждать. Он положил пистолет в карман для карт, прикрепленный к двери рядом с ним, на случай, если ему придется стрелять в своих преследователей.
Он сунул руку внутрь, вытащил пистолет и приставил его ко лбу Франчески. Ее глаза умоляюще расширились. Она попыталась отползти назад, подальше от пистолета.
Фон Меербах выстрелил.
Пуля вошла в середину лба Франчески, пробила затылок и пробила дыру в окне позади нее.
Конрад фон Меербах сыграл свою роль в гибели бесчисленных тысяч невинных людей. Он присутствовал при пытках еще сотен людей, включая его собственного брата. Но он ни дня не провел на передовой. Он никогда не убивал хладнокровно ни одного человека.
Теперь он убил собственную жену.
Фон Меербах открыл дверцу, выпрыгнул из нее, упал на колени на красновато-коричневую землю заповедника, и его вырвало. Он стоял там на коленях, уперев руки в землю, низко опустив голову, когда услышал звук высоко настроенного двигателя спортивного автомобиля.
Он приближался.
Фон Меербах увидел приближающиеся к нему огни и понял, что план, над которым он работал годами и оттачивал бесчисленные часы, разваливался с каждой секундой.
Шафран думала о пустой дороге. Она подумала о том, что мог сделать фон Меербах. Она представила себе карту, которую Джошуа разложил на обеденном столе. Она вспомнила пунктирную линию, идущую вниз от дороги. А затем, примерно через десять секунд после того, как Герхард остановил "Ягуар", она сказала: - Разверни машину.
Герхард выполнил быстрый поворот на три точки.
- ‘Что теперь?’ спросил он.
- Возвращайся. Но медленно. Ищи поворот направо. Скорее всего, на нем не будет опознавательных знаков.
Они нашли поворот.
- ‘Я думаю, он там, внизу, - сказала Шафран. - Ждет, пока мы отойдем достаточно далеко, чтобы он мог снова улизнуть и вернуться тем же путем, каким мы пришли.
- Но Джошуа и его ребята все равно будут там, преграждая ему путь, - сказал Герхард.
- Нет, если он задержится достаточно долго, чтобы позволить им следовать за нами и пройти мимо.
- Ладно, давай попробуем. Все или ничего ... Свет погас?
Шафран кивнула.
Герхард выкатил "Ягуар" на грунтовую дорогу и медленно поехал вперед. Прошла минута, пока они ползли. Герхард начал увеличивать темп, когда его глаза привыкли к отсутствию света, а ночное зрение улучшилось. Но машины Конрада нигде не было видно.
Они услышали один резкий, взрывной треск.
Герхард остановил машину. - ‘Стрельба? - спросил он.
- Да, но не в нас, - ответила Шафран. Она на секунду задумалась и поняла, что есть только одна возможность. - О Господи ... Неужели он убил Чесси?
Герхард подождал еще несколько секунд, но второго выстрела не последовало.
- ‘Свет включен,’ сказала Шафран. - Пойдем отсюда.
Не прошло и пятнадцати секунд, как они увидели машину и фигуру, стоящую на коленях рядом с ней.
Они увидели, как Конрад понял, что они почти настигли его, и прыгнул обратно в машину. Они были не более чем в двадцати ярдах, когда "Мерседес" тронулся с места, и почти на бамперах, прежде чем Конрад смог набрать скорость. А потом они ушли.
Две машины помчались по однополосной дороге. Конрад видел дорогу впереди, и он знал ее достаточно хорошо, чтобы быть уверенным в изгибах и поворотах, когда она пересекала кустарник по направлению к мысу. Герхард мог только реагировать на движение впереди идущей машины, и задача усложнялась пылью, поднятой колесами "Мерседеса", которая ослепляла и душила его и Шафран в их машине с открытым верхом.
- ‘Назад! - крикнула Шафран, перекрывая рев двигателя "Ягуара" и стук шин и подвески по неровной поверхности трассы.
Герхард взглянул на нее, словно спрашивая, почему.
- Все в порядке,’ заверила его Шафран. - Он в ловушке. На этом Африка заканчивается.
Джошуа Соломонс и его люди побежали к своим машинам и выехали на дорогу, ведущую на юг. Их седаны были не так быстры, как настроенные машины, за которыми они гонялись. Они отстали от двух братьев фон Меербах на полминуты, когда началась их собственная погоня, и потеряли еще пятнадцать, когда достигли поворота в заливе Смитсвинкель. Когда они свернули на крутой поворот и посмотрели на длинный прямой участок дороги впереди, "Мерседес" и "Ягуар" исчезли.
Джошуа остановил свои две машины, как это сделали Шафран и Герхард. У него в машине была карманная карта поменьше, и он пытался понять, что произошло, когда услышал выстрел. Он шел из заповедника, к югу от дороги. Там не было ничего, кроме открытой местности, вплоть до мыса Доброй Надежды, а за ним открытое море до Антарктиды. Но кто-то стрелял из пистолета в четверть четвертого утра.
- ’Они где-то в том направлении. - Он посмотрел на карту. Он тоже увидел пунктирную линию, отмечавшую грунтовую дорогу. - Вот, - сказал он, ткнув пальцем в бумагу. - Туда мы и направляемся.
- ‘Я знаю, куда направляется Конрад, - сказала Шафран. - На мысе Пойнт, на вершине утеса, есть заброшенный маяк. Идеальное место для финальной схватки. Любой, кто пытается добраться туда, должен идти по дамбе, в гору. Она не может быть больше шести футов в ширину, самое большее восемь. Они - легкая добыча для тех, кто уже на вершине.
Герхард спросил - Там есть спуск со скалы?
- Восемьсот пятьдесят футов, прямо к морю.
- Если он решит, что проигрывает, Конрад прыгнет. Так как же вы доберетесь до этого маяка?
- Есть автобус под названием "Летучий голландец", который днем доставит вас на часть пути, но ночью вам придется подниматься.
- Восемьсот пятьдесят футов в гору ... Ха!
- Есть ступени, чтобы сделать это немного проще.
Впереди земля поднималась к острому треугольному холму, похожему на миниатюрную альпийскую вершину высотой более тысячи футов.
- А где находится маяк? - спросил Герхард.
- По ту сторону холма, - сказала Шафран. - Смотри, куда идет Конрад ...
Герхард увидел, что "Мерседес" следует по дороге, огибающей подножие холма.
- Под Кейп-Пойнтом есть парковка, где можно сесть на автобус или подняться по ступенькам. Оттуда в гору, - сказала ему Шафран.
- Моему доктору не понравилось бы, если бы я гнался за Конрадом по этим ступенькам, - ответил Герхард. Озорная улыбка появилась на его лице, когда он сказал: - "Держись крепче, когда я тебе скажу. И когда я скажу "прыгай", быстро убирайся и беги со всех ног. Я буду прямо за тобой.
"Ягуар" набрал скорость. Шафран нравилась идея идти в бой бок о бок со своим мужчиной. И она была абсолютно уверена, что он сможет осуществить задуманный план, каким бы он ни был.
"Ягуар" неуклонно догонял "Мерседес". Конрад, должно быть, заметил свет фар в зеркале заднего вида, потому что прибавил скорость. Две машины мчались по ухабистой поверхности трассы, и, когда они обогнули остроконечный холм, цель Конрада стала видна.
Впереди лежал Кейп-Пойнт, черная тень поднималась в темно-фиолетовое небо, а на его вершине - коротенькая башня старого маяка. В поле зрения появилось открытое пространство автостоянки. В дальнем конце его стоял ресторан, обслуживающий туристов, посещающих маяк, заколоченный на ночь. Справа от ресторана были ступеньки у подножия подъема.
Конрад повернул "Мерседес" к лестнице.
В тот момент, когда Герхард заметил изменение курса, он нажал на акселератор и направил "Ягуар" вперед, приблизившись к "Мерседесу" сзади, затем развернулся и поравнялся с ним.
Конрад не замедлил скорости.
Герхард шел быстрее.
Два брата играли в курицу, направляясь к твердой каменной стене, ни один из них не хотел уступать.
Но Герхард был более быстрым водителем в лучшей машине. Он обогнал "Мерседес", проехав мимо его пассажирской стороны. Шафран оглянулась и увидела выбитое окно.
"Ягуар" миновал "Мерседес", и холм был так близко, что полностью заполнил ее поле зрения.
- ‘Держись! - завопил Герхард.
Левой рукой он резко нажал на ручной тормоз, а правой дернул руль по часовой стрелке. Ягуар протестующе завопил, мгновенно развернувшись на девяносто градусов. Шафран мотало из стороны в сторону, но она цеплялась изо всех сил.
Герхард нажал на педаль тормоза, заставив машину экстренно остановиться перед надвигающейся решеткой радиатора "Мерседеса" Конрада.
- ‘Прыгай! - крикнул Герхард, но Шафран уже перемахнула через пассажирскую дверь и вскарабкалась на первую ступеньку.
Герхард ухватился за верхнюю часть ветрового стекла, перепрыгнул через него и забрался на капот машины.
Конрад сделал отчаянную попытку затормозить.
Герхард снова перепрыгнул через нос "Ягуара". Он споткнулся, когда приземлился, сильно ударившись о землю и извиваясь.
"Мерседес" притормозил, но Конрад выехал слишком поздно. С оглушительным, визгливым стуком стали о сталь его машина врезалась в бок "Ягуара", едва не разломив его пополам. Тело Конрада швырнуло на руль, затем он откинулся на спинку сиденья.
- "Беги, как черт", - сказал Герхард, и на этот раз Шафран последовала его приказу, взбежав по ступенькам, не оглядываясь. Может быть, он будет позади нее. Возможно, у него был другой план. Иногда нужно просто верить, что другой человек знает, что делает.
Конрад пережил удар, но ценой пробитого легкого и полудюжины сломанных ребер. Справа, через зияющую дыру в разбитом ветровом стекле, он мог разглядеть темную массу тела своего брата, все еще распростертого на земле. В своем физическом состоянии он не представлял угрозы. Но его жена была смертельно опасна и где-то там. И она была высококвалифицированным оперативником. Конрад решил сосредоточиться на ней.
Его нос был сломан, а из глубокого пореза на лбу текла кровь. И все же грубая сила и сила воли, подпитываемые яростной ненавистью, дали Конраду энергию, чтобы распахнуть дверь и выбраться из машины. Он поднялся на ноги, держа пистолет в правой руке, опираясь левой для поддержки на борт машины, и огляделся в темноте.
Поднимаясь по склону холма, Конрад слышал дыхание женщины и ее шаги по ступенькам, когда она убегала вверх по склону. Затем он увидел, что его брат пошевелился. Внезапно женщина смогла подождать. Когда Конрад поднял пистолет, у него была более близкая и лучшая цель.
Герхард встал на колени, хватая ртом воздух. Он собирался последовать за Шафран вверх по ступенькам. Теперь он лежал в грязи лицом вверх по склону, параллельно разбитому "Мерседесу" слева от него. Он бросил взгляд на машину, увидел, как распахнулась дверца, увидел Конрада с пистолетом в руках, менее чем в десяти метрах от него, и сразу понял, что его заметили.
Втянув в легкие кислород, Герхард оторвал колени от земли, как спринтер, готовящийся к забегу.
Шафран сосредоточилась на том, чтобы увеличить расстояние между ней и пистолетом Конрада. Она считала в уме. Дойдя до десяти, она остановится и оглядится. - Семь ...
Конрад поднял руку, и, когда он повернул голову, чтобы посмотреть на него, Герхард увидел пистолет в руке брата, похожий на смертоносный стартовый пистолет. Он видел, как лицо брата исказилось в адской гримасе. Но это был триумф, а не агония.
Герхард бросился вперед.
Конрад выстрелил. На таком расстоянии он не мог промахнуться. Его первый выстрел попал брату в грудь, развернув его тело и оставив его лежать на земле, не двигаясь. Он был мертв, но Конрад хотел убедиться в этом. Ему хотелось воткнуть голову Герхарда в землю. Он снова прицелился и ...
Шафран услышала звук пистолета. Только один человек мог выстрелить из него. Целью мог быть только один человек. Не думая, не позволяя себе ничего почувствовать, она развернулась, подняла пистолет и нажала на спусковой крючок.
Конрад услышал треск малокалиберного пистолета и в то же мгновение лязг пули, ударившейся о покореженный кузов "Мерседеса". Вибрация от удара была всего в сантиметре от его руки.
Конрад нырнул за открытую дверцу машины, морщась от боли, которую внезапное движение вызвало в его раздробленной грудной клетке, когда еще один снаряд просвистел над головой, разбив стекло там, где он стоял. Он сделал пару болезненных вдохов, успокаиваясь. Необычно большой магазин Браунинга давал ему преимущество. Она уже использовала два патрона. У него все еще были свои, кроме двух.
Однако рано или поздно люди, ворвавшиеся в его дом, выяснят, куда он ушел. Необходимо было разобраться с предателем и его шлюхой как можно быстрее, чтобы он мог уйти до того, как прибудут остальные. Это означало рискнуть, покинуть укрытие машины, чтобы начать наступление.
Он побежал к задней части "Мерседеса", пригнувшись как можно ниже, мучаясь от каждого шага, но не обращая внимания на боль. Шафран выстрелила еще дважды, снова оказавшись на волосок от того, чтобы попасть в него. Но ей пришлось стрелять вниз по склону, при лунном свете, чтобы обеспечить видимость. Его тело будет тенью, движущейся рядом с другим. И она потратила четыре выстрела, чтобы понять, насколько трудной мишенью он был.
Конрад хотел обойти "Мерседес" сзади, а затем броситься в укрытие "Ягуара", который лежал боком к холму, с которого стреляла женщина Кортни. Он спрятался за багажником "Мерседеса" и приготовился к спринту. До него оставалось не более трех-четырех шагов, но он будет на открытом месте. У него не было выбора, он должен был это сделать.
Конрад побежал. Выстрелов не было слышно. Он оставил себя незащищенным, но она не стреляла в него.
Тишина нервировала Конрада едва ли не больше, чем пули, которые едва не попали в него. Во что она играет? Почему она не открыла огонь?
Шафран пронесла свою "Беретту" через шесть лет войны, и она никогда ее не подводила. Она произвела сотни выстрелов на своем тренировочном полигоне в Креста-Лодж. Она сняла его, проверила, смазала маслом и снова собрала перед отъездом в Южную Африку, как делала перед другими потенциально опасными миссиями.
Но теперь, когда она больше всего в этом нуждалась, когда Герхард лежал мертвый на земле, а его убийца был на свободе, ее любимый маленький пистолет заклинило.
Шафран боролась с эмоциями, которые бились в ее голове, как штормовые волны о берег. Она не могла поддаться горю от потери Герхарда. Она не могла позволить своей концентрации отвлекаться на гнев и разочарование от того, что осталась без оружия именно в тот момент, когда она больше всего в нем нуждалась. Все, что имело значение, - это заставить Конрада заплатить за то, что он сделал. Ей просто нужно было подумать. Быстро.
В магазине у нее оставалось четыре патрона, но сейчас они были ей ни к чему. А у Конрада фон Меербаха в руке был пистолет, из которого он ни разу не выстрелил в ее сторону.
Каким-то образом ей придется иметь с ним дело. А это означало подобраться достаточно близко для рукопашного боя. Так же близко, как она была с Вернером. С пистолетом Конрада в пояснице, если понадобится. Вдалеке Шафран слышала шум двигателей приближающихся машин. Израильтяне были уже в пути.
Если она могла их слышать, то и Конрад тоже. Она знала, что он не занимается взятием пленных. Но он мог бы, по крайней мере, остановиться и подумать о том, чтобы взять заложника. В его глазах она все еще могла быть его билетом отсюда. Ладно, тогда отдай ему этот билет ...
Шафран сунула пистолет обратно в карман брюк и поползла вниз по склону, а не по ступенькам, пока не нашла клочок укрытия за небольшим кустом, не более чем в пятнадцати шагах от Конрада.
Она крикнула: - "Мой пистолет заклинило. Я не умею стрелять. Я сдаюсь.
Словно желая доказать свою беспомощность, она швырнула в него бесполезный пистолет.
Конрад тоже не участвовал в захвате заложников. Он выстрелил в том направлении, откуда стреляли.
Шафран отскочила в сторону. Она неуклюже приземлилась, потеряла равновесие и подвернула правую лодыжку. Внезапная боль заставила ее вскрикнуть, сдавленно вскрикнуть.
Конрад точно знал, где находится Шафран. Она прихрамывала, стоя на коленях, не в силах перенести вес на раненую ногу.
Она попыталась отползти, но Конрад последовал за ней. Его удача внезапно изменилась. Его брат умер, и гордость семьи Кортни была в его власти. В течение многих лет он мечтал об этом моменте, представляя оскорбления, которыми он унизит Шафран, прежде чем убить ее. Но теперь, когда этот момент настал, у него не было времени для речей. Его движения были неловкими. Боль от его ран была непрекращающейся. Ему пришлось вытереть кровь, которая стекала по его лбу в глаза. Но его цель была беспощадна.
Он собирался подобраться достаточно близко к жене своего брата, чтобы не промахнуться, а затем всадить в нее достаточно пуль, чтобы убедиться, что она превратилась в месиво.
Шафран увидела неуклюжую тушу, приближающуюся к ней, как раненый медведь. Конрад тяжело и с трудом дышал, но в руке у него было оружие. Она вдруг поняла, что ей страшно, смертельно страшно, как не было с тех пор, как она, семилетняя девочка, смотрела, как умирает ее мать. Тогда она была в ужасе от смерти матери. Теперь именно перспектива собственной кончины заставляла пульс Шафран учащаться, а внутренности сжиматься в конвульсиях.
Конрад поднял пистолет и прицелился в нее. Шафран бросила пыль ему в лицо, но грязь сдуло, когда Конрад вывернулся из нее.
Конрад прицелился в ответ. Кровавая маска на его лице была разорвана злобной улыбкой, когда он приготовился к убийству.
Затем, из ниоткуда, раздался шаркающий звук и внезапный крик, который заставил Конрада повернуться направо. Он выстрелил, но не в сторону Шафран.
Чье-то тело пролетело по воздуху и ударилось о ноги Конрада выше колен.
Конрад рухнул на землю. Шафран мельком увидела лицо Герхарда, когда он вскочил на ноги и упал верхом на тело Конрада, придавив его к земле.
У нее кружилась голова. Она едва позволила себе почувствовать хоть какое-то горе из-за смерти Герхарда, и теперь он был здесь, на мгновение посмотрел ей в глаза, а затем снова обратил свое внимание на брата.
Конрад издевался и унижал Герхарда, когда они были мальчишками. Он сделал все, что было в его силах, чтобы разрушить его взрослую жизнь. Он приказал посадить его в тюрьму и с восторгом наблюдал, как его пытали и унижали в грязи Заксенхаузена. И теперь Герхард выпускал на своего мучителя четыре десятилетия сдерживаемой ярости, нанося ему удары снова и снова.
Наконец буря ярости утихла. Герхард сел, его грудь тяжело вздымалась. Конрад лежал под ним, измученный до покорности. Его глаза распухли, нос разбит, рот превратился в бесформенную массу. Одно из его припухших век чуть приоткрылось. Он повернул голову и сплюнул на землю слюну и кровь.
- Это все, что ты можешь сделать, братишка? - прохрипел он.
Герхард улыбнулся. - ‘Нет, - спокойно ответил он. Он посмотрел на Конрада, прицелился и ударил его в последний раз. - Вот именно.
Но Конрад его не слышал. Он был без сознания.
Герхард перевернул тело Конрада, пока тот не оказался лицом вниз.
- ‘Шафран, с тобой все в порядке?
- Кажется, я сломала лодыжку, но как насчет тебя? Я думала ...
- Да, я тоже ... Давай разберемся с Конрадом, а потом я все объясню.
Герхард помог ей подняться.
- Возьми мой шарф, - сказала Шафран, снимая его с головы и встряхивая волосами. - Шелк очень прочный, идеально подходит для связывания запястий пленника. Твой пояс сгодится для его лодыжек.
Герхард связал Конрада, затем вернулся к Шафран, положил ее правую руку себе на плечо и помог ей спуститься с холма.
- Ну и что? - спросила она, когда они спустились вниз. - ‘Почему ты не умер?
Герхард улыбнулся и потянулся к левому нагрудному карману своей куртки. Теперь, присмотревшись повнимательнее, Шафран увидела рваную дыру в ткани, проходящую прямо по карману. Герхард вытащил металлическую фляжку, которую ему дали в замке Меербах.
– Вознесите благодарственную молитву герру Шинкелю и его ребятам - и лучшей стали фон Меербаха.
Они оба посмотрели на фляжку. Там была длинная вмятина, в точности сравнимая с разрывом ткани.
- Пуля, должно быть, попала в меня под углом и отклонилась от металла, - сказал Герхард.
- Это не отразилось бы от твоих ребер, - тихо сказала Шафран. - Она прошла бы прямо через твою грудь.
- Честно говоря, я так и думал. Удар отправил меня в полет. Потом я понял, что жив, и услышал, как ты зовешь Конрада. Он легонько поцеловал Шафран в щеку. - Извини, что так долго.
- Не нужно извиняться. Твое время было идеальным. Но где Франческа? Она вспомнила звук одиночного выстрела. - О Господи, что он с ней сделал?
Они направились к разбитым машинам. Они нашли Франческу в "Мерседесе".
- ‘Этот мерзкий ублюдок застрелил собственную жену, - сказал Герхард.
Шафран смотрела на ужасные развалины лица Франчески и думала о милой, довольно нервной девушке, которую она встретила во время первой поездки на поезде в школу-интернат. - О, Чесси, прости ... - Она в отчаянии посмотрела на Герхарда. - Ты же знаешь, во всем этом виноваты мы. Ничего этого не случилось бы без нас.
Герхард обнял ее. Он ничего не сказал. Он знал, что чувствовала Шафран. Чесси фон Шендорф была его невестой и подругой Шафран. Шафран должна была быть подружкой невесты на их свадьбе. Он подумал о Франческе, которую любил, и о том, как ее теперь невидящие глаза загорелись радостью при виде его. А потом они с Шафран встретились, и ни один из них не знал о связи другого с Франческой. Они влюбились друг в друга и с немигающей безжалостностью истинной любви поставили свою потребность друг в друге выше своего долга перед ней.
Последствия этого решения проявились за прошедшие годы, и теперь они пришли к своему выводу.
- ‘Это не только наша вина, дорогая, - пробормотал Герхард. - Она предпочла быть с Конрадом. Он был дьяволом, который забрал ее в ад ... Но да, мы начали это, и мы должны жить с этим.
Джошуа Соломонс и его люди прибыли менее чем через две минуты. Джошуа справился с ситуацией со спокойной властностью, которая противоречила его молодости.
- Мы возьмем твоего брата с собой на корабль, как и планировали. Мы предполагали, что он может быть ранен. На борту есть военный врач, он привык иметь дело с тяжелоранеными людьми.
Он посмотрел на Шафран. - ’Он может осмотреть и твою ногу.
- Разве мы не возвращаемся в Кейптаун? - спросила она.
- Нет, это неоправданный риск. Мы поедем вдоль побережья и высадим вас на берег в Момбасе. Не беспокойтесь о здешнем хаосе. У нас есть несколько часов до того, как кто-нибудь прибудет утром, и наши друзья в Кейптауне все уберут.
- Не могли бы ваши друзья позаботиться о том, чтобы тело графини было хорошо обработано и возвращено ее семье в Германию, пожалуйста? - спросил Герхард. - Я могу сообщить им необходимые подробности. Они могут прислать мне счет.
- Конечно. Но твой брат может оплатить похороны своей жены. Мои люди нашли это в машине.
Джошуа протянул Герхарду портфель. На его черной кожаной поверхности виднелись брызги крови - кровь Франчески, понял Герхард.
- Мой отец сказал мне, что твой брат украл очень много из вашей семейной фирмы, - сказал Джошуа. - Я думаю, что мы, возможно, вернули часть этих денег. По моим приблизительным подсчетам, несколько сотен тысяч долларов США.
– Я не хочу этого - это неправильно. Герхард выдавил слабую улыбку. - Ты можешь потратить часть денег, чтобы купить своему другу новый "Ягуар". Я все испортил из-за этого. Что касается остального, то я хотел бы, чтобы оно поступило в любую организацию, которая помогает еврейским жертвам нацистов и их семьям. Я предоставлю вашему правительству выбирать их.
- ’Ты не должен этого делать, Герхард.
- Да, знаю. У моей семьи есть долг чести. Но не могли бы вы сделать для меня кое-что взамен?
- Для меня это будет честью.
- Убедись, что, когда моего брата будут судить, к списку добавится еще одно обвинение. Он убил свою жену и должен заплатить за это.
Герхард и Шафран вернулись домой через неделю. Через несколько дней израильтяне официально объявили о поимке бывшего генерала СС графа Конрада фон Меербаха, которого обвинили в преступлениях против человечности и убийстве его жены. Министр, предоставивший эту информацию парламенту Израиля, Кнессету, сообщил, что обвинение представит подробные документальные доказательства, которые установят выдающуюся роль, которую обвиняемый играл в планировании, строительстве и управлении нацистскими лагерями смерти, а также личное удовольствие, которое он получал от пыток отдельных жертв. Тем не менее, добавил он, обвиняемый получит такой скрупулезный, непредвзятый суд, в котором он отказал своим собственным жертвам, и, конечно же, ему будет позволено выступить в свою защиту.
В том же заявлении выражалась глубокая благодарность правительства за помощь, оказанную братом обвиняемого Герхардом Меербахом, который будет давать свои собственные показания для обвинения. Герр Меербах, сказал министр, рисковал своей жизнью, чтобы помочь еврейской семье бежать из нацистской Германии. Ему должно было быть присвоено официальное звание "Праведника среди народов" и внесено в список почетных гостей недавно открытого в Израиле мемориала Яд ва-шем в память об убитых шести миллионах.
История о злом брате и добром, история столь же древняя, как Каин и Авель, вызвала воображение мировых средств массовой информации. То, что Герхарда хвалили за его человечность, даже когда Конрад томился в тюремной камере, рассматривалось как символ возможности искупления и добра, даже посреди невыразимого зла.
Герхард счел это внимание совершенно незаслуженным и удалился в Лусиму, счастливо спрятавшись в королевстве Кортни, без телефона, который связывал бы Креста-лодж с внешним миром.
Он, Шафран и дети жили в частном раю. Но даже там война вторглась с глубокий грохотом, который эхом разнесся по саванне и по склонам холмов, когда над головой пролетели четырехмоторные бомбардировщики "Линкольн" Королевских ВВС, и отдаленный звук рукотворного грома, когда их бомбы дождем обрушились на позиции Мау-Мау в лесистых холмах Абердарского хребта.
- Ненавижу это! - сказала однажды Шафран Герхарду, когда они стояли бок о бок, он обнимал ее за плечи, она обнимала его за талию, наблюдая, как полдюжины бомбардировщиков пролетают над Лусимой, их силуэты чернеют на фоне солнца, как гротескные хищные птицы. - Только подумай, сколько денег стоят эти рейды. На днях отец рассказывал мне, что правительство в настоящее время тратит десять тысяч фунтов на каждого убитого террориста.
- Почему бы им просто не потратить деньги на кикуйю? - спросил Герхард. - Это был бы более дешевый способ завоевать их расположение, и к тому же более эффективный.
- Вместо этого мы отправляем десятки тысяч кикуйю в лагеря для задержанных. Я имею в виду, действительно, какого черта мы делаем, запирая людей, потому что они принадлежат к определенному племени?
- Ах, да ... Я знаю об этом.
- Вот именно! И это сводит меня с ума. Мы вели войну, чтобы избавить мир от тирании, а теперь посмотрите на нас. А вы видели эту историю в "Стандард" сегодня утром? Судя по всему, Дом правительства собирается объявить о новой инициативе по борьбе с преступностью. Отныне не обязательно иметь надлежащую подписанную, письменную запись признания обвиняемого. Если полицейский даст показания о том, что он признался, этого достаточно. Но дело не только в этом. Мы подвергаем цензуре африканские газеты, запрещаем коренному населению ездить по ночам, наказываем целые деревни за то, что один человек был обвинен в преступлении. Что это тебе напоминает?
Герхарду не нужно было отвечать на этот вопрос.
- Я не могу видеть, как это делает моя страна, от моего имени, - сказала Шафран, и в ее голосе было больше печали, чем гнева. - Я не выношу лагерей. Мысль о том, что мы, возможно, создадим больше Дахау, больше Заксенхаузенов ...
- Это невыразимо. Но что ты собираешься с этим делать?
- ‘Я не знаю.
- Потому что ты знаешь, каков будет ответ, если ты пойдешь в Дом правительства и начнешь спорить с губернатором и его штабом ...
- Кроме “Успокойся, глупая, истеричная женщина”?
- Они скажут, что не они это начали. Они скажут - “Мау – Мау создали чрезвычайную ситуацию, и мы пытаемся с ней справиться”. Если вы хотите провести эффективный протест, вам нужны факты - и союзник в штабе губернатора поможет.’
- Друг при дворе ...
- Вот именно.
- Я думаю, мой папа может кого-то знать ... Он упомянул молодого человека, с которым познакомился на каком-то матче по крикету, куда они с Гарриет ходили. Я разыщу его. А тем временем я пообещала Вангари навестить ее в клинике. Она хочет показать мне доказательства того, чем занимались наши люди в центрах досмотра. Самое время выполнить это обещание.
- Хорошая идея. Обязательно скажи ей, что я думаю о ней и о ее потере. Я знаю, что мы оба писали, но это все еще нужно сказать.
- Разумеется.
- Тебя подвезти в самолете?
Шафран улыбнулась и крепко обняла его. - Подойдет любой предлог, чтобы улететь, не так ли? Но мне очень жаль, дорогой, я думаю, что поеду за рулем. Я могу переночевать в городе, а утром немного пройтись по магазинам. Зандер вырос из половины своей одежды, а Кике нужно платье на день рождения.
- ’Жизнь продолжается, да?
Шафран посмотрела на Герхарда. Время, страдания и африканское солнце прочертили морщины на его коже, но душа, которую она видела, когда смотрела в его глаза, была все такой же после всех этих лет, и одного его вида было достаточно, чтобы ее сердце сжалось от чистой силы ее любви.
- Знаешь, это очень раздражает, то, что ты всегда такой спокойный и рассудительный, - сказала она, ни в малейшей степени не раздражаясь.
- Он ухмыльнулся. - И всегда такой правильный.
- ’От этого только хуже.
***
Женщины обменялись поцелуями, и Шафран сказала: - "Извини, что беспокою тебя, но мне пришлось спуститься сюда ... Мне нужна твоя помощь".
- Неужели? Вангари улыбнулась. - Обычно это мы тебя просим. Но, пожалуйста, скажи мне, что тебе нужно. Если я смогу тебе чем-нибудь помочь, то, конечно, помогу.
- Речь идет о центрах досмотра и лагерях. До нас доходят такие ужасные слухи о том, что происходит в этих местах. Конечно, губернатор и его люди все отрицают. Я подумала, может быть, ты что-то слышала или говорила с кем-то, кто мог бы предоставить какие-то доказательства, так или иначе.
Лицо Вангари вытянулось. - Это не просто слухи, - сказала она. - На самом деле ... - Она замолчала, на секунду задумалась, а затем сказала: - Подожди минутку.
Вангари вернулась в свой кабинет. Прошло несколько минут, и Шафран уже начала подумывать, не стоит ли ей где-нибудь присесть, когда Вангари снова появилась и сказала: - Заходи.
Она показала Шафран на простое деревянное сиденье напротив ее стола. Клиентка, с которой она встречалась, сидела рядом с Шафран на таком же стуле.
- Это миссис ... Отьено, - сказала Вангари, и по небольшой паузе Шафран поняла, что это псевдоним, а не настоящее имя. - Я сказала ей, что тебе можно доверять.
- Здравствуйте, меня зовут Шафран Кортни, - сказала она на суахили. - Пожалуйста, зовите меня Шафран.
Миссис Отьено была молодой женщиной, по оценке Шафран, ей было немного за двадцать, но она сидела, сгорбившись в кресле, как женщина в три раза старше ее. В ней было что-то такое, с чем Шафран сталкивалась лишь однажды, во время своего путешествия по Германии в конце войны. Это было опустошение того, кто потерпел полное поражение, чья душа была раздавлена, а тело подверглось насилию.
- Пожалуйста, скажи Шафран, почему ты здесь, - попросила Вангари.
- Я хочу знать, что случилось с моим мужем, - сказала она.
- Когда вы видели его в последний раз? - спросила Шафран.
- В лагере для проверки.
- Значит, вы были там с ним?
- Да, нас обоих туда отвезли. Полиция сказала, что это потому, что мы дали присягу.
- А вы дали?
– Да, но у нас не было выбора. Они сказали, что убьют нас, если мы этого не сделаем. Мы сказали об этом полиции, но они нам не поверили.
- Понятно ... Вас допрашивали в центре досмотра?
- Да, но не вместе.
- Расскажи Шафран о человеке, который тебя допрашивал, - мягко попросила Вангари.
Миссис Отьено поморщилась. Она обхватила себя руками и свернулась в клубок, как будто в любой момент ожидала, что ее побьют.
- "Боже мой, бедная женщина окаменела", - подумала Шафран.
- Все в порядке. Здесь тебе никто не причинит вреда, - сказала Вангари.
Миссис Отьено посмотрела на Шафран печальными, влажными глазами побитой собаки.
- Это был Нгуо, - сказала она. ‘Палач.
Шафран узнала это слово: - нгуо был термином киюку, обозначающим гиппопотама.
- Он очень толстый? - спросила она.
Миссис Отьено кивнула.
- ’И он такой же смертоносный, как гиппопотам?
Еще один кивок.
Шафран собиралась задать миссис Отьено еще один вопрос, но решила, что будет жестоко заставлять ее переживать свои мучения во второй раз, если она уже сделала это для Вангари. Она спросила Вангари по-английски: - "Что он с ней сделал?’
- Он ударил ее, дал пощечину и ударил кибоко. Его люди несколько раз пинали ее, пока она лежала на земле.
- Это ужасно ... стыдно, - сказала Шафран.
– Нет, это нормально, но Нгуо сделал нечто большее. Он взял крапиву, которая была связана вместе, чтобы образовать жесткие пучки, и засунул их ей в анус и влагалище.’
- О Боже ... - выдохнула Шафран.
- Она может считать, что ей повезло. Другие женщины подвергались таким же пыткам терновыми ветвями.
Шафран недоверчиво покачала головой. - Я думала, что это может быть плохо ... Но это ... Это заставляет меня думать о том, что гестапо сделало с нашими захваченными агентами. Вам удалось узнать что-нибудь о том, что случилось с мистером Отьено, Вангари?
- Немного. Я приставала к властям в течение нескольких месяцев, и я подтвердила, что отчет миссис Отьено об их аресте точен. Их отвезли в центр досмотра. Их допрашивали. Миссис Отьено освободили, когда стало ясно, что она ничего не знает о деятельности Мау-Мау. Что касается мистера Отьено, то он больше не числится заключенным в центре досмотра, но я не смогла найти никаких записей о нем ни в одном из лагерей для задержанных.
- ‘А ты как думаешь?
- Что он умер на допросе. У нас были сообщения об ударах током, выколотых глазах, кастрированных мужчинах ...
- Почему мужчины так поступают? - спросила Шафран, и ее глаза наполнились слезами. - Как они могут это сделать ... сейчас ... когда знают, к чему это приведет?
- ‘Не знаю,’ ответила Вангари. - Возможно, человечество обречено никогда не извлекать уроков из своего прошлого. Возможно, мы всегда будем повторять одни и те же ошибки, одно и то же зло навсегда.
- Нет, мы не можем ... Мы не должны.
Шафран посмотрела на миссис Отьено. Она съежилась в кресле, не обращая внимания на их разговор, погруженная в свой собственный мир горя и отчаяния.
- Знаешь, Герхард был похож на нее, - сказала Шафран Вангари. - Когда я нашла его в конце войны, после того, как он побывал в нацистских лагерях, он лежал в постели, такой больной, такой голодный, что я действительно подумала, что он умер. Со временем его тело начало восстанавливаться, но не разум. Он все время был напуган. Он отпрянул, когда я протянула руку, чтобы прикоснуться к нему. Полагаю, он все еще был в шоке. Это заняло много времени, но в конце концов мы добрались туда.
Шафран посмотрела на миссис Отьено.
- Я знаю, что значит быть побежденной, - сказала она. - Я знаю, что значит страдать. Но вам станет лучше, я обещаю. Я найду вам дом, где вы будете в безопасности. Даю вам слово.
Миссис Отьено не знала, как ей реагировать на эту неожиданную доброту, не в силах поверить, что это может быть правдой.
- ‘Шафран можно доверять,’ - сказала Вангари.
Миссис Отьено разрыдалась. Шафран опустилась на колени рядом с ее креслом, чтобы успокоить ее.
- ‘Этот человек, Нгуу,’ - сказала Шафран Вангари. - У вас есть его настоящее имя?
Вангари просмотрела свои бумаги и сказала: - "Де Ланси ... Квентин Де Ланси. Очевидно, он какой-то вспомогательный полицейский. - Вангари уловила реакцию на лице Шафран, когда она услышала это имя. - Вы его знаете?
- ‘О да,’ сказала Шафран. - Моя семья слишком хорошо знакома с Квентином чертовым Де Ланси.
Вангари встала со стула и направилась к двери. Она жестом пригласила Шафран присоединиться к ней.
- Когда ты возвращаешься домой? - спросила она тихим голосом, не желая, чтобы их услышала миссис Отьено.
- ’Я собиралась вернуться сегодня днем.
- Не могла бы ты остаться в Найроби на ночь?
– Полагаю, да, но почему?
- Я хочу тебя кое с кем познакомить. Он может дать тебе надежду на то, что люди смогут извлечь уроки из своего опыта.
Шафран знала, что лучше не спрашивать, кто этот "кто-то". Если бы Вангари почувствовала, что может назвать его имя, она бы уже сделала это.
- Тогда скажи мне, где я должен быть и когда, и я буду там.
***
‘Добрый вечер, - сказал высокий, худой мужчина в очках, который приветствовал Шафран, когда она позвонила в его дверь. - Входите, пожалуйста. Не хотите ли бокал хереса?
Преподобный Джаспер Плейстер, викарий Англиканской церкви, которому было под шестьдесят, работал капелланом и учителем латыни в школе Принца Уэльского, расположенной менее чем в полумиле отсюда. У него была тонкая прядь нечесаных седых волос вокруг лысины, кожа которой была испещрена пятнами от десятилетий пребывания на африканском солнце. На нем был серый шерстяной кардиган, потертый по подолу, с кожаными заплатами на локтях. Палисадник его скромной виллы в западном пригороде Найроби был небольшим, но ухоженным. Снаружи стояла машина "Остин-7", по меньшей мере пятнадцати лет от роду, потрепанная по краям.
Плейстер вывел Шафран в холл, и она почувствовала запах готовящейся еды, когда он крикнул: - "Агата, дорогая, миссис Кортни Меербах здесь".
Открылась дверь, и появилась полная женщина с улыбающимся лицом, увенчанная серебряным пучком, который постепенно выбивался из-под заколок, удерживающих его на месте.
- Как хорошо, что вы пришли, - сказала она, вытирая руки о фартук, прежде чем поприветствовать Шафран крепким рукопожатием. - Я буду с вами через секунду, просто приготовлю что-нибудь перекусить.
Как и ее муж, Агата Плейстер работала в школе Принца Уэльского, где она была матроной одного из домов. Школа была платным, полностью белым пансионом для мальчиков, с гордостью смоделированным по образцу великих английских государственных школ.
Плэйстеры были преданы своей работе и мальчикам, которых они учили и о которых заботились. Но они были столь же страстны в своей приверженности идеалу африканской независимости. В течение последних двадцати лет супруги были убежденными сторонниками таких политических организаций, как Центральная ассоциация кикуйю и Африканский союз Кении, которые были созданы коренным населением колонии.
В течение многих лет их убеждения рассматривались директором школы и губернаторами как неудачные, но, по сути, безвредные. Они были из тех наивных благодеяний, которых можно было ожидать от викария и его жены. Теперь ставки были выше, и взгляды Плейстеров стали более противоречивыми.
- ‘Джамбо, - весело сказал Плейстер, ведя Шафран в гостиную, где она заметила Вангари и Бенджамина, сидящих бок о бок на диване. - А вот и наш последний гость.
Судя по тому, как говорили Плейстеры, Шафран присоединилась к ним за чаем в загородном доме викария. Тем не менее, африканец средних лет в клетчатой рубашке и кожаной куртке, который поднялся на ноги, чтобы поприветствовать ее, рассматривался большинством белых кенийцев как опасная угроза обществу.
- Мистер Кеньятта, - сказала Шафран, узнав ведущего чернокожего политика колонии.
Она была застигнута врасплох. Она понятия не имела, что Джомо Кеньятта был тем человеком, с которым Вангари хотела ее познакомить, и что он был из тех мужчин, которые носят кожаную куртку, когда не участвуют в общественных мероприятиях, тем более что кто-то назвал бы его "Джамбо".
- Приятно познакомиться, - сказала она, пожимая ему руку.
- ‘С удовольствием,’ ответил Кеньятта. - Я не сторонник захвата земель белыми поселенцами. Но я признаю усилия, которые ваш отец приложил в интересах работников своего поместья. Он проявляет к ним большой почет и уважение. Хотел бы я, чтобы таких, как он, было больше.
- Он будет рад это услышать, - сказала Шафран, садясь на стул, стоявший в конце дивана. Кеньятта сел напротив нее.
- ‘Ваш отец, похоже, истинный христианин, миссис Кортни Меербах, - сказал Плейстер. - Все дети Божьи равны в Его глазах. Как только кто-то признает это, тогда просто неприемлемо, действительно невозможно проводить дискриминацию по признаку расы".
- Боюсь, что религия не играет большой роли в мышлении моего отца, преподобный, - ответила Шафран. - Он бы сказал, что вел себя практично и по-деловому. Его точка зрения проста. Африка обретет свободу, как это сделала Индия. Поэтому в интересах всех, не в последнюю очередь для таких семей, как наша, позволить этому процессу произойти мирным путем. Последнее, чего мы хотим, - это насильственная революция. Слишком многое поставлено на карту.
Капеллан с доброй улыбкой протянул Шафран бокал шерри, который обещал ей. Но его глаза были обескураживающе острыми.
- "Не каждый человек, совершающий Божью работу, осознает, что Господь действует через него", - сказал он.
- Я укажу на это моему папе. Мне любопытно услышать, каким будет его ответ. Но могу я спросить вас, преподобный, почему вы назвали мистера Кеньятту “Джамбо”?
Двое мужчин рассмеялись.
- Я отвечу, Джаспер, - сказал Кеньятта. - Это прозвище я получил в Англии во время войны. Как вы, возможно, знаете, я провел годы с 39-го по 45-й, работая на ферме недалеко от местечка Сторрингтон в Сассексе, в прекрасной части страны. Мои друзья в местном пабе, где я был завсегдатаем, называли меня Джамбо. Однажды я рассказал об этом Джасперу, и он, казалось, был в восторге от этого имени. Я сказал, что он тоже может им пользоваться, так как он тоже мой близкий друг.
- Жаль, что больше людей не знают этой истории, - заметила Шафран. - Возможно, они не были бы так уверены в том, что вы опасный коммунистический революционер, если бы подумали, что вы пьете пинту пива в деревенском пабе в окружении английских друзей, которые дали вам веселое прозвище.
Кеньятта глубоко и печально вздохнул. - Это заблуждение - проклятие моей жизни. Это правда, что я учился в университете в Москве, так же как и в Лондоне. Но учеба в России не делает меня коммунистом, так же как желание свободы и справедливости для моего народа не делает меня революционером. Что может быть более британским, чем идея одного человека, одного голоса? Все, чего я добиваюсь, - это тех же прав для моего народа, которые вы считаете само собой разумеющимися для своего. Но по какой-то причине колониальные власти убеждены, что я стою за тем, что вы, белые, называете Мау-Мау. Уверяю вас, ничто не может быть дальше от истины.
Вангари подалась вперед. - Вот почему я хотела, чтобы ты была здесь сегодня вечером, Шафран. Ваша семья влиятельна в белом сообществе. Если это сработает с теми из нас, кто стремится к мирным переменам, возможно, мы сможем создать что-то новое, что-то лучшее, вместо того, чтобы повторять все старые ошибки".
Прежде чем Шафран успела ответить, раздался стук в парадную дверь.
- Я позабочусь об этом, - сказал Плейстер и вышел из комнаты.
Шафран почувствовала внезапный приступ тревоги. На протяжении всего ее пребывания в Оккупированной Европе стук в дверь был тем звуком, которого она боялась больше всего, потому что это означало бы, что за ней пришло гестапо. В атмосфере страха и подавления, которая царила в Кении, ее первой мыслью было: - "Это полиция приехала, чтобы сорвать нашу встречу".
Она услышала, как Плейстер сказал: - "Мне очень жаль, но вы не можете войти", а затем послышалась короткая потасовка и тяжелые шаги в коридоре. Кеньятта Роуз и Шафран сделали то же самое, собравшись с духом, чтобы заступиться за всех против обвинений в подстрекательстве к мятежу и заговоре, которые, как она была уверена, вот-вот будут брошены на них.
Но люди, ворвавшиеся в комнату вместе с Плэйстером, тащившимся за ними, не были полицейскими.
Они оба были черными и, как догадалась Шафран, кикуйю. Первый был высоким и красивым. Другой воплощал Мау-Мау, как его изображали белые политики и журналисты: покрытый шрамами африканец с пангой в руке. Симпатичный уставился на нее. Шафран хорошо привыкла к тому, что мужчины осматривают ее с головы до ног, чтобы удовлетворить свой сексуальный интерес или решить, можно ли ей доверять. Но никогда в жизни она не сталкивалась с таким жестким и неумолимым взглядом, как этот.
- Что здесь делает эта женщина? - спросил мужчина.
- ‘Она моя гостья, а вы - нет, - сказал Плейстер так решительно, как только мог, хотя в его голосе слышались пронзительные, дрожащие нотки. - Я буду благодарен, если вы уйдете.
Незваный гость проигнорировал его. Вместо этого он обратился к Кеньятте:
- Она уходит, сейчас же. Старик и его жена ждут снаружи, пока мы не закончим.
- Нет, это ты и твоя ручная обезьяна должны уйти, - сказал Кеньятта.
- Не думаю, - мужчина вытащил из кармана пиджака пистолет. Он посмотрел на Бенджамина и Вангари. - Я знаю тебя, - сказал он, нахмурившись, пытаясь вспомнить их, и добавил: - Ты управляешь клиникой. - он посмотрел на Вангари. ’Твой отец-предатель, Ндири, который жиреет на страданиях своего народа.
Ни она, ни Бенджамин не произнесли ни слова, хотя оба смотрели на мужчину немигающими глазами.
- ‘Ты тоже уходи,’ сказал он. - Или ты и твои белые друзья умрете.
Шафран изучала двух вооруженных мужчин, оценивая угрозу, которую они представляли. Они держались уверенно и настороженно, что говорило о том, что они хорошо обучены и закалены в боях - скорее всего, ветераны войны. В угрозе смерти не было никакого бахвальства. Это была констатация факта: - "Я получаю то, что хочу, или люди будут убиты".
Я, вероятно, могла бы справиться с ними, если бы мне пришлось, но будет кровь, заключила Шафран.
Кеньятта повернулся к своим друзьям. ‘Идите,’ сказал он. - Я сам разберусь с этим поджигателем войны.
- Нет, старина. Я расскажу тебе, как обстоят дела, и ты примешь это, или ...
Не было необходимости повторяться. Было очевидно, какая альтернатива предлагалась.
- ‘Идите,’ - повторил Кеньятта.
Плейстеры, Шафран, Бенджамин и Вангари вышли на улицу и встали кучкой на безукоризненно подстриженной лужайке перед домом, как эвакуированные после пожарных учений.
- Наверное, вам лучше уйти, - сказал Плейстер. - Я боюсь за вашу безопасность, если эти хулиганы-убийцы найдут вас здесь, когда уйдут.
- Я так понимаю, это Мау-Мау, - сказала Шафран.
- ‘О да. Парень с пистолетом - один из их самых старших людей.
- Он выглядел как человек, привыкший быть главным. Но как насчет вас и Агаты? С вами все будет в порядке?
- ‘О, мы справимся, дорогая, - сказала Агата. - Мы здесь уже больше сорока лет, Джаспер и я. Мы начинали как миссионеры, далеко в буше. Жизнь тогда была гораздо более дикой и опасной, уверяю вас. Мы можем сами о себе позаботиться.
- ‘Тогда я уйду,’ - сказала Шафран. - Могу я вас подвезти? - спросила она Бенджамина и Вангари.
- ‘Все в порядке, - сказал Бенджамин. - Мы приехали сюда на велосипедах. Мы поедем обратно в клинику.
Шафран поцеловала Вангари на прощание и пожала руки всем остальным. Она села в машину и поехала в клуб "Мутайга", где собиралась провести ночь. Ее разум пытался осмыслить все, что произошло в доме Плейстеров.
Она не заметила черный седан, который выехал на дорогу примерно в пятидесяти ярдах позади нее и следовал за ней всю дорогу до клуба.
Вернувшись на следующий день в Лусиму, Шафран спросила у отца имя чиновника из Дома правительства, с которым он познакомился на матче по крикету в Загородном клубе Ванджохи.
- ‘Стэннард,’ ответил Леон. - Рональд Стэннард ... Он был интересным молодым человеком. Выглядит как совершенно мокрое одеяло, и он сильно подвел себя в глазах толпы Ванджо, будучи грязно больным при виде того, как слугу клуба выпороли за воровство.
- Я его не виню. Это отвратительное наказание.
- Тогда вы прекрасно поладите. В юном Стэннарде есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Он чертовски хороший игрок в крикет и к тому же храбрый. Требуется настоящее мужество, чтобы держать себя в руках, когда быстрый котелок бросает его, но тогда Стэннард стоял на своем, и он сделал это снова, когда мы говорили о политической ситуации. У него гораздо больше здравого смысла, чем у некоторых его хозяев в Доме правительства.
- В таком случае я немедленно напишу ему.
Герхард уехал в Германию по делам, связанным с продажей различных активов семьи Меербах, так что Шафран осталась в Лусиме на неделю или около того. Леон и Гарриет любили, когда у них оставались внуки, и для Шафран это было более общительно, чем болтаться по собственному дому, когда не с кем поговорить.
Она написала письмо Стэннарду и поехала в Накуру, ближайший город любого размера, чтобы быть уверенной, что получит его с дневной почтой в Найроби. Два дня спустя она сидела в кабинете отца, обсуждая последние отчеты "Кортни Трейдинг", каирской компании, основанной ее дедом Райдером Кортни, когда в дом пришли двое посетителей.
Первым был мужчина средних лет в костюме каменного цвета, накрахмаленной белой рубашке, полковом галстуке и стально-седых усах в тон его коротким аккуратным волосам. Он нес черный кожаный портфель с королевским гербом, отчеканенным золотом под ручкой. Рядом с ним стоял невзрачный молодой человек с преждевременно редеющими волосами и молочно-белой кожей, которая горит при первом взгляде на солнце.
- ‘Привет, Хендерсон,’ сказал Леон, пожимая руку пожилому мужчине. Он повернулся к Шафран. - Мы с мистером Хендерсоном познакомились на том самом крикетном матче, где отличился Стэннард, моя дорогая.
- ‘Я был капитаном Стэннарда, - объяснил Хендерсон, в то время как его спутник смущенно кивнул в знак приветствия.
- Должна признаться, я не ожидала увидеть вас так скоро, мистер Стэннард, - сказала Шафран, пожимая ему руку. - Я отправила письмо только на днях.
- ‘Что это за письмо? - спросил Хендерсон.
- Я написала мистеру Стэннарду по поводу обращения с мужчинами и женщинами кикуйю в центрах задержания.
- Я ... э-э ... Ну, я не думаю ... Нет, я уверен, что не получал этого письма, - сказал Стэннард.
- ‘Так почему вы здесь?
Хендерсон проигнорировал Шафран. Он обратился к Леону:
- К сожалению, мы здесь для того, чтобы поговорить с вашей дочерью, миссис Кортни Мирбах. Это чрезвычайно серьезное дело, которое может иметь для нее серьезные последствия.
- В таком случае, Хендерсон, почему бы вам не обратиться к ней со своими замечаниями? Моя дочь - взрослая женщина. Она вполне способна сама о себе позаботиться.
- ‘Это твой дом, Кортни,’ сказал Хендерсон. - Ты имеешь право знать, почему мы здесь. А теперь я должен спросить вас, можем ли мы со Стэннардом где-нибудь спокойно побеседовать с миссис Кортни Меербах?
- Мой кабинет подойдет, - Леон посмотрел на Шафран и тихо добавил: - Я предлагаю тебе сесть за стол. Напомни им, кто здесь главный, а?
- ‘Следуйте за мной, - сказала Шафран.
Ей было ясно, что, учитывая ситуацию в Кении, слова "чрезвычайно серьезное дело" должны были иметь какое-то отношение к Мау-Мау. Но что такого она сделала, что могло иметь серьезные последствия?
Шафран не собиралась ждать, пока они перейдут к делу. Она хотела взять инициативу в свои руки.
- Расскажите мне точно, в чем дело, - попросила она, как только Хендерсон и Стэннард заняли свои места напротив стола. Стэннард достал блокнот и ручку, готовый записать разговор.
- Речь идет о вашей связи с Джомо Кеньяттой, лидером движения "Мау-мау". В частности, мы расследуем вашу встречу с ним в доме двух известных сторонников терроризма, преподобного Джаспера Плейстера и его жены, миссис Агаты Плейстер, в их собственности в Морнингсайде, в прошлую среду вечером. Вы отрицаете, что присутствовали на той встрече?
Шафран увидела, что Станнард слегка напрягся в своем кресле, внезапно проницательный и настороженный, мельком увидевший свое спортивное «я», ожидая, чтобы узнать, как она отреагирует.
- Я не отрицаю, что была на встрече с мистером Кеньяттой в доме Плейстеров, - сказала она. ‘Но я, конечно, не верю, что мистер Кеньятта является лидером Мау-мау или что Плейстеры питают какие-либо симпатии к террористам.
Стэннард едва заметно кивнул. Шафран заметила это, но Хендерсон был слишком занят, чтобы заметить его атаку.
- При всем моем уважении, миссис Кортни Меербах, богатая домохозяйка, даже не имеющая вашей репутации галантности , не может обладать разведданными, доступными Правительственному дому, и не обладает специальными знаниями, необходимыми для такой оценки.
Шафран расхохоталась. Стэннард удивленно оторвался от блокнота. Хендерсон был в ярости.
- Мне очень жаль, но я не вижу во всем этом ничего даже отдаленно забавного. У вас очень серьезные неприятности, мэм, и ...
- Нет, мистер Хендерсон, это у вас неприятности, - перебила Шафран, пока Стэннард записывал свои стенографические записи. - Вы клевещете на меня и выставляете себя полным дураком. Вы должны знать, что у меня есть значительный опыт в разведывательной работе, и я могу заверить вас, что я очень хорошо подготовлена, чтобы обнаружить террориста.
- Я имел в виду специальные знания о ситуации в Кении.
- ‘Вы здесь родились, мистер Хендерсон?
- Нет, но я не понимаю, что ...
- ’Вы говорите на суахили или на кикуйю?
- Довольно много суахили, но ни одного из племенных диалектов.
- Вы когда-нибудь встречались с Джомо Кеньяттой?
- Боже милостивый, нет, зачем мне садиться за стол переговоров с террористом?
- Ну, а я здесь родилась. Я свободно говорю на суахили и немного на кикуйю. - Она пожала плечами. - Масаи - это больше мой язык. Но в любом случае я встречалась с Джомо Кеньяттой. И я могу сказать вам категорически, что он не террорист и не хочет иметь ничего общего с Мау-Мау.
Рональд Стэннард выглядел так, словно ему хотелось вскочить со стула и зааплодировать, но он ясно осознавал серьезность ситуации.
- Тогда почему двое известных оперативников Мау-Мау также присутствовали на этой встрече? - спросил Хендерсон.
Шафран холодно посмотрела на него. - Значит, в ту ночь за Морнингсайдом следили?
Хендерсон ничего не ответил. Шафран мысленно вернулась к прошедшему вечеру. Она прокрутила в голове последовательность событий: прибытие, встреча, вторжение Мау-Мау, они впятером стоят на лужайке, уезжают ...
Черт! она проклинала себя. Как я могла это пропустить? Фары в зеркале заднего вида, когда я ехала в клуб "Мутайга". Должно быть, они следили за мной от самого дома.
- ‘Хорошо,’ сказала Шафран. - Я предполагаю, что вы в курсе того, что произошло. Группа людей встречается в доме, принадлежащем известным либералам. К ним присоединяются два террориста. Поэтому они и террористы находятся на одной стороне. Вы складываете два и два и думаете, что у вас есть четыре. Но вы этого не сделали.
- Почему мы должны сомневаться в наших доказательствах?
- Потому что вы не сумели правильно это проанализировать. Ключевой вопрос – почему Плейстеры покинули свой собственный дом в середине собрания вместе с тремя другими людьми, одним из которых была я?
- Но это же очевидно, - сказал Хендерсон. - Чтобы позволить Кеньятте и его людям вынашивать свои планы в тайне.
- Это очевидно, если вы уже решили, что Кеньятта - террорист. На самом деле двое мужчин прибыли без приглашения. Они словесно оскорбили Кеньятту именно потому, что он выступает против их насильственных методов. Они угрожали нам смертью, если мы не выйдем из дома. И я думаю, что они использовали свое время наедине с мистером Кеньяттой, чтобы вселить в него страх Божий, хотя он не производил на меня впечатления человека, которого легко напугать. Скажите, куда отправились двое других мужчин после того, как покинули Морнингсайд?
- ‘Я не имею права говорить, - ответил Хендерсон.
- Мы не знаем, - добавил Стэннард, получив яростный взгляд от своего босса.
- Вы их потеряли. Что ж, я не удивлена. Люди, которых вы ищете, которых я с радостью опишу, если хотите, поразили меня тем, что они знают свое дело. Я предположила, что это ветераны армии. Это правда?
- Я не имею права говорить.
- Что ж, я свободна, поэтому скажу вот что. Если вы будете упорно относиться к Кеньятте как к лидеру Мау-Мау, вы совершите огромную дилетантскую ошибку. Неправильный человек будет арестован, правильный человек выйдет на свободу. Если вы предпримете какие-либо действия против меня, или Плэйстеров, или Бенджамина и Вангари Ндири, вы будете бороться за проигранное дело. И вы будете сомневаться не только в моих словах, но и в словах квалифицированного врача и обладателя степени магистра права, которые оба являются детьми вождей племен. Ничего хорошего из этого не выйдет.
- Известно, что миссис Ндири отдалилась от своего отца. Ее действия явно направлены на то, чтобы отречься от него и шокировать его.
- Она поссорилась с ним, потому что вышла замуж за мальчика масаи. Ее действия заключаются в том, что она и ее муж управляют благотворительным центром – финансируемым моей семьей, я могла бы добавить, – который предоставляет медицинскую помощь и юридические консультации бедным. Кого это может шокировать?
- "Было бы крайне шокирующим, если бы этот центр был прикрытием для террористической деятельности".
- ‘О, ради бога, не говорите глупостей. Это добрые, порядочные, высокоинтеллектуальные молодые люди, которые хотят помочь тем, кому повезло меньше, чем им самим, – как, несомненно, заметит известный лондонский адвокат, которого я лично найму, если против них будут выдвинуты какие-либо обвинения.
- ‘Нет необходимости угрожать, миссис Кортни Меербах.
- Тогда почему вы пришли сюда с явным намерением угрожать мне? Но если вам нужны угрозы, я сделаю что-нибудь подходящее. Я слышала из первых рук показания женщины, которая подверглась жестокому обращению со стороны своих следователей в одном из ваших центров проверки. Было бы очень легко собрать дополнительные доказательства такого рода, которые были бы настолько шокирующими, что, если бы они были опубликованы в мировой прессе, поведение британского правительства в Кении стало бы предметом всемирного осуждения".
- Как ты смеешь пачкать репутацию нашей страны в грязи!
- Как я смею что? - Шафран уставилась на Хендерсона таким взглядом, которому позавидовал бы сам бригадир Габбинс. - ‘Вы воевали на войне?
- Я служил своей стране в официальном качестве.
Она весело фыркнула. - ‘Другими словами, за столом. Что ж, как вы, возможно, слышали, я рисковала своей шеей ради своей страны и сделала это с радостью, потому что верила в наше дело. Мы боролись против диктатуры, и именно поэтому мое кровавое сердце разрывается, когда я вижу, как мы ведем себя сейчас таким постыдно диктаторским образом. Единственная причина, по которой я еще не обнародовала свои взгляды, заключается в том, что, вопреки вашим обвинениям, я никоим образом не хочу помогать Мау-Мау, но ...
Шафран оставила это слово повисшим, прежде чем добавила: - "Если вы даже подумаете о том, чтобы выдвинуть сфабрикованные обвинения против меня, или моих друзей, или моих хозяев в Морнингсайде, я позабочусь о том, чтобы мир узнал правду о британской кампании против народа кикуйю в Кении. И прежде чем вы предположите, что я предатель, посмотрите в зеркало и спросите себя, кто на самом деле предает свою нацию. Я люблю Британию и ценности, за которые мы выступаем, и мне невыносимо видеть, как эти ценности втоптаны в грязь грязными, отбывающими срок, гоняющимися за бумагами маленькими бюрократами вроде вас.
Стэннард смотрел на Шафран с чем-то, похожим на поклонение, но Хендерсон принял маску ледяного безразличия к ее оскорблениям.
- Я заметил, что вы вычеркнули мистера Кеньятту из списка людей, которых собирались защищать.
- Я бы не осмелилась защищать его, - сказала Шафран. - ‘Он может сам о себе позаботиться.
- Ну, ему это понадобится. Он был арестован сегодня утром и будет содержаться под стражей там, где даже вы не сможете с ним связаться, до суда. Затем ему будет предъявлено обвинение в руководстве Мау-Мау, которая является запрещенной, незаконной группой. И он, уверяю вас, будет признан виновным.
- ‘Как и Ганди, - ответила Шафран. - Неоднократно. И посмотри, что с ним случилось. А теперь я провожу вас?
Вернувшись в кабинет, она увидела, что Стэннард оставил блокнот и ручку на стуле. Умный мальчик, подумала она.
И действительно, он появился через несколько секунд.
- Я думаю, вы ищете вот это, - сказала Шафран, протягивая ему.
- Я просто хотел сказать, миссис Кортни Меербах, что согласен с каждым вашим словом. То, что мы делаем, - это позор, и то, как мы преследуем Кеньятту, совершенно неправильно и глупо. Я уверен, что все это взорвется у нас перед носом.
- Я тоже, - согласилась Шафран. - Послушайте, могу я попросить вас об одолжении?
- Все, что угодно.
- У меня есть имя человека, который пытал женщину, о которой я упоминала в центре досмотра. Я почти уверен, что он мог убить и ее мужа, хотя и не могу этого доказать.
- Как его зовут? - спросил Стэннард, открывая блокнот.
‘Квентин Де Ланси.
Стэннард поморщился. - Я его знаю. Он мерзкий человек.
- Да, но пока в Доме правительства есть люди, готовые закрывать глаза на то, что он делает, ему это сойдет с рук. Но если бы вы могли что-нибудь сделать ...
- ‘Я вполне понимаю,’ сказал Стэннард. - В Доме правительства есть несколько человек, которые разделяют те же взгляды, что и мы с вами. Но мы можем сделать его жизнь немного более несчастной. Ну, знаете, дать ему понять, что некоторые из нас считают, что ему не место в цивилизованном обществе.
- ‘Хороший человек,’ - сказала Шафран. - А теперь вам лучше бежать, пока Хендерсон не сорвался.
- Как прошла ваша встреча? - спросил Леон, когда Шафран вышла из кабинета и присоединилась к нему в садовой комнате.
- Это было довольно забавно, в каком-то странном смысле.
- Неужели? Это не было похоже на светский визит.
- Это не так. Этот дурак Хендерсон хотел доказать, что я общалась с Мау-Мау.
- ‘Никогда не приятно, когда тебя ложно обвиняют, - сказал Леон. - Я говорю из личного опыта.
- Ни в коем случае. Но всегда приятно дать отпор.
Леон Кортни заскочил в клуб "Мутайга", чтобы спокойно выпить с парой старых друзей, только чтобы найти Квентина Де Ланси, прислонившегося к стойке бара и, по своей привычке, позволив мужчинам вокруг него иметь преимущество своего мнения по вопросам дня.
- Конечно, вечеринка в саду губернатора должна состояться, - заявил он.
Друзья Леона еще не прибыли, поэтому он сел за столик позади Де Ланси, чтобы не встречаться с ним взглядом. Невозможно было не слышать, что он говорит, поэтому Леон решил, что будет внимателен. Он думал об этом как о форме сбора разведданных. Де Ланси олицетворял собой тип белого поселенца, которого Леон всегда искренне ненавидел. Поэтому, если кто-то хотел знать, о чем думают эти люди, его мнение было таким же хорошим руководством, как и любое другое.
– Конечно, я терпеть не могу такого рода мероприятия - ничего крепче чая, черствых бутербродов с огурцами, бесконечных скучных разговоров с людьми, которых никогда раньше не встречал, - продолжал Де Ланси, заставив Леона рассмеяться так сильно, что он чуть не выплеснул полный рот виски через всю комнату. Он поставил бы все поместье Лусимы против одного шиллинга, что Де Ланси никогда в жизни не был на вечеринке в саду.
- Конечно, мемсахиб любят все это шоу. Что ж, они это делают, не так ли, милые? Ничто не нравится им больше, чем надеть новое платье и шикарную шляпу и провести день, сплетничая со своими пустоголовыми друзьями. Но дело не в этом ...
- Ну и что, старина? - пропищал другой пьяница, чуть дальше по бару от Де Ланси, старина по имени майор Перси Николсон, который, как говорили, присутствовал на вечеринке по случаю открытия "Мутайги" в канун Нового года, занял место за стойкой и с тех пор сидел на том же самом месте практически каждый вечер.
- Дело в том, майор, что, нравится вам это или нет, долг губернатора - устроить вечеринку в саду, и наш долг, как англичан, присутствовать на ней. Просто потому, что идет война, это не значит, что мы должны начать отменять наши общественные мероприятия. Совсем наоборот. В этом году, как никогда, есть еще одна причина показать, что нас не остановит и не запугает кучка обезьян, переодетых террористами.
- ‘Справедливое замечание,’ пробормотал майор Николсон, кивая головой в знак согласия.
– И если меня пригласят – или, возможно, мне следует сказать, когда ... – Де Ланси понимающе ухмыльнулся, - я обязательно приду.
- "О Господи, надеюсь, что нет",-сказал себе Леон, хотя и вынужден был признать, что сам не был большим любителем чаепития губернатора-переростка. Он как раз обдумывал неприятное открытие, что они с Де Ланси могут поделиться своим мнением, когда прибыли его друзья.
- Почему бы нам не занять столик на веранде, - предложил он. - Здесь становится немного шумно.
Губернаторские "чопорные", как называли английские представители высшего класса официальные пригласительные билеты, прибыли как в поместье Лусима, так и в Креста Лодж.
-Я вижу, что брак с тобой сделал меня почетным англичанином, - заметил Герхард, увидев свое имя на кремовом конверте с королевской печатью Соединенного Королевства.
- ‘Тебе не обязательно приходить, дорогой, - сказала Шафран, доставая приглашение губернатора. - Я уверена, что это будет ужасно скучно. Хм ... Там написано: - “Джентльмены могут носить медали.” - Ничего о дамах, носящих их. И все же моя не подошла бы к платью, которое я собираюсь надеть.
- Учитывая все обстоятельства, я пойду как простой гражданский, - заметил Герхард.
- Наверное, это и к лучшему. - Шафран открыла еще одно письмо, адресованное исключительно ей, посмотрела на него несколько секунд, а затем сказала: - ‘Ну, что у нас здесь...?
Они сидели за завтраком на веранде, откуда открывался вид на водопой. Герхард собирался налить себе еще кофе. Он замолчал и вопросительно посмотрел на Шафран.
- ‘Рональд Стэннард написал мне,’ - сказала она. - В его письме говорится следующее. - “Дорогая миссис Кортни Меербах ... ” Боже, как бы я хотела, чтобы он перестал быть таким официальным и просто называл меня Шафран. Я знаю, он вежлив, но ...
Она вздохнула.
- “Кажется, я упоминал, что здесь есть несколько человек, в основном молодые, которые согласны с вами в том, что необходимо что-то предпринять в отношении того, как ведется кампания против Мау-мау. Но мы также хотим, чтобы Мау-Мау потерпели поражение, и мы, конечно, не хотим делать ничего, что могло бы выглядеть как предательство нашей страны. Так как же сделать одно без другого?"’
- ‘Это очень справедливый вопрос, - сказал Герхард, помешивая молоко в чашке, которую только что наполнил кофе. - И я точно знаю, что должны чувствовать Стэннард и его молодые друзья. Точно так же чувствовал себя и любой порядочный немец. И, моя дорогая, ты тоже должна быть осторожна. Если увидят, что ты идешь на войну против своего собственного сообщества, это не принесет тебе никакой пользы, и это также не поможет вашему делу, независимо от того, насколько оно справедливо. - Он отхлебнул свой напиток и спросил: - Как ты думаешь, чем это закончится?
- Ты имеешь в виду борьбу с Мау-Мау? Конечно, мы победим. Это займет некоторое время, но в конце концов у нас будет слишком много сил, чтобы у них был хоть какой-то шанс победить нас.
- Да, но после этого ... Что будет потом?
- ‘О, это очевидно, не так ли? Кения получит независимость. Так и должно быть. Как только люди ясно дали понять, что не потерпят, чтобы ими управляли, игра окончена. И самое глупое, что в глубине души все это знают. Я имею в виду, как только Индия доказала, что можно покинуть империю, ну, это был только вопрос времени.
- ’А если страна обретет независимость, кто ее возглавит?
- Кеньятта, я думаю, если мы не убьем его первыми.
- И он будет хорошим лидером?
- ‘Кто знает? Но он, безусловно, умен и, по-моему, довольно мудр, а это совсем другое дело. Скажем так, Кения могла бы сделать гораздо хуже.
- ’И он уважает вашу семью, верно?
- Думаю, да.
- Тогда вот тебе мой совет. Сейчас ничего не делай. Пусть история идет своим чередом. И когда родится новая Кения, тогда вы, со всем богатством и статусом вашей семьи, сможете лучше всего послужить этой стране, используя эту привилегию с пользой".
- Если я это сделаю, ты поможешь мне?
- Разумеется.
- Тогда я подумаю об этом, хотя сейчас предупреждаю, что “ничего не делай” никогда не было в моем стиле. Но в любом случае, могу я закончить письмо бедного Стэннарда?
- “Мы, по крайней мере, сделали все возможное, чтобы сделать жизнь Де Ланси как можно более несчастной, хотя, к сожалению, это не поможет спасти людей, с которыми он плохо обращается. Но, на более светлой ноте, я надеюсь, что вы придете на вечеринку в саду губернатора. Есть кое-кто, с кем я очень хотел бы вас познакомить. Я считаю, что он самый интересный и впечатляющий человек на нашей стороне в войне, и я точно знаю, что он жаждет встретиться с вами и пораскинуть мозгами. А до тех пор искренне Ваш, Р. Стэннард”.
- Что ж, это интригует, - сказал Герхард. - Мы, конечно, должны присутствовать на вечеринке.
- Ты не будешь возражать, если я брошу тебя в пользу лучшего кенийского игрока в крикет?
- Вовсе нет. Ты не будешь возражать, если я буду купаться в обожании женщин, которые находят пилотов истребителей дьявольски привлекательными, даже вражеских?
- Тьфу! Они не посмеют приблизиться к тебе. Они все боятся меня разозлить.
- ‘Я знаю, что они чувствуют, - со смехом ответил Герхард.
Шафран швырнула в него булочкой. Герхард поймал ее одной рукой.
- Передай мне масло, - сказал он спокойно, как будто она вежливо протягивала ему булочку. - И мед, пожалуйста.
- Ты действительно самый ужасный, мерзкий гунн, - сказала Шафран, хотя ее тон был скорее приглашением, чем обвинением.
- Иди сюда.
Она обошла стол и села к Герхарду на колени. Он обнял ее за плечи.
- Почему бы нам не поехать в Найроби накануне приема? - сказал он. - Оставим детей здесь с няней.
- Мммм ... - промурлыкала она.
– Давай остановимся в новом "Стэнли", лучшем номере - там будет тише, чем в "Мутайге".
- И более приватно.
- К тому времени, когда мы пойдем на прием, мы будем знать, почему никто другой не смог бы нас соблазнить.
- Беру свои слова обратно, - сказала Шафран, быстро поцеловав Герхарда. - ’Ты очень милый старый гунн, правда.
***
Пруденс Де Ланси была в ярости.
- Ты обещал мне, что мы пойдем на вечеринку в саду губернатора! - крикнула она, повысив голос. Она расхаживала взад и вперед по их тесной кухне, на грани того, чтобы разрыдаться. - Ты сказал, что это абсолютно решенная сделка. Это были твои точные слова, не так ли?
Де Ланси сидел за кухонным столом. Он ожидал, что жена подаст ему ужин. Вместо этого ему пришлось смириться с этой истеричной тирадой. Он ничего не сказал.
- Разве не так? - повторила Пруденс. - Отвечай, черт возьми!
- Да, дорогая, - сказал он, едва сдерживая желание ударить ее, потому что был так измотан двенадцатичасовым днем непрерывных допросов. Теперь он получил третью степень.
- Тогда почему мы не получили приглашения? Скажи мне это. У Мерчисонов есть – я знаю, потому что Белла сказала мне. И Стэнли-Райты. О Боже, теперь мне придется мириться еще с одним проклятым годом, когда эта заносчивая корова Мюриэл будет командовать мной.
- Это всего лишь вечеринка ...
Пруденс подошла к столу, прямо напротив мужа, положила руки на его поверхность и наклонилась вперед.
- Нет, это не “просто вечеринка”. - Теперь ее голос звучал тише, она полностью контролировала себя, и это встревожило Де Ланси гораздо больше, чем крики. - Разве ты не понимаешь? Эта чертова вечеринка - единственный день в моей вонючей, богом забытой жизни, когда я могу забыть, что живу в этом ужасном, богом забытом блохастом уголке Африки и действительно веду себя как цивилизованный человек. Я знаю, ты не понимаешь, почему для меня так важно сделать прическу, надеть красивое платье и вести цивилизованную беседу. Я знаю, ты думаешь, что я просто глупая пустоголовая женщина ...
Де Ланси был потрясен, обнаружив, насколько хорошо его жена понимает, как работает его мозг.
- ...Но дело совсем не в этом. Это я пытаюсь жить как цивилизованный человек в течение одного короткого дня. Только один раз, когда я не трачу каждую минуту каждого часа на размышления о том, как мне вернуться домой. Она раздраженно вздохнула. - Я думала, что Бексхилл-он-Си - скучное провинциальное захолустье. Я думала, что хочу увидеть мир. Какой же я была глупой дурой.
Пруденс сунула руку в духовку и вытащила тарелку, на которой лежал кусок кожистой печени, две вареные картофелины и ложка консервированного горошка.
- Вот твой ужин,’ сказала она. - Я собираюсь прогуляться. Если повезет, я наткнусь на Мау-Мау, и они избавят меня от страданий.
- Будем надеяться, - пробормотал Де Ланси себе под нос.
Вся эта жалкая сцена была типичной для его жены. Эта чертова женщина заботилась только о себе, не думая о нем. И не то чтобы он не пытался.
Когда другие парни в "Мутайге" начали шутить о том, как взволнованы их мемсахиб из-за маленьких кусочков картона, теперь гордо выставленных на каминных полках, Де Ланси понял, что упустил.
Он звонил Маклорину не один, а три раза. При первом же звонке Маклорин сказал ему, что беспокоиться не о чем, все будет улажено. На второй он сказал, что ничего не может поделать: - "Не по моей части, старина". А на третий он захлопнул дверь навсегда.
- ‘Послушай,’ - сказал Маклорин. - С меня довольно этой чепухи. Поэтому я расскажу тебе о положении дел. Тебя нет в списке приглашенных, и это окончательно. Так уж получилось, что мы, старшие ребята, все должны представить имена людей, которые, по нашему мнению, заслуживают приглашения, и твое имя было среди тех, кого я представил. Я внес свою лепту, хотя и получаю за это ничтожную благодарность. Но кто-то счел нужным очернить тебя. Из того, что я могу понять, ты расстроил некоторых ... как бы это сказать? ... влиятельных членов нашего сообщества. Они считают, что ты просто слишком настойчив в своем подходе к допросу черномазых.
- Это из-за этого ублюдка Кортни, не так ли? - рявкнул Де Ланси. - Высокомерное дерьмо. Он уже больше двадцати лет пытается меня прикончить.
- Боюсь, я не смогу это прокомментировать. Теперь этот разговор окончен, и эта тема закрыта. Добрый день, де Ланси.
Маклорин повесил трубку, оставив Де Ланси чувствовать себя совершенно опустошенным. В последние несколько недель ему все чаще казалось, что он сделал что-то, чем кого-то обидел. Но он не знал, кто это мог быть и что он сделал. Двое его коллег, которые, безусловно, дали меньше признаний, чем он, получили повышение по службе, повышение зарплаты и благодарности, в то время как он ничего не получил. Ни с того ни с сего он получал бесконечные бланки из Дома правительства, каждый из которых должен был быть заполнен в трех экземплярах, а затем просьба подробно описать каждую статью расходов, которые его подразделение произвело за последние два года, с полными квитанциями. Как будто этих адских, геркулесовых трудов было недостаточно, чтобы справиться с этим, Де Ланси только что сообщили, что его без малейшего объяснения переведут в другой центр проверки, далеко от дома.
В общем, дела у Квентина Де Ланси шли не очень хорошо. Безутешно сидя за кухонным столом, пытаясь отделить несколько кусочков съедобной печени от чрезмерного количества хрящеватых вен, он искал, кого бы обвинить в своем несчастье. И ответ пришел довольно скоро. Черт возьми, Маклорин почти отдал его самому Де Ланси.
***
По пути из Лондона в замок Меербах, несколькими месяцами ранее, Шафран и Герхард остановились в Париже, чтобы вновь пережить воспоминания о своем первом визите в апреле 1939 года, когда они были молоды и впервые влюбились.
Однажды утром, лежа в постели, Шафран сказала: - "Ты знаешь, как я всегда ненавидела идею быть избалованной маленькой богатой девочкой..."
-Угу, - буркнул Герхард, протирая глаза и чувствуя, как щетина царапает ладони. Он попытался сосредоточиться на часах у кровати, увидел, что уже половина девятого, и тихо застонал. Он и Шафран отпраздновали свое возвращение в Город Света великолепным ужином, запитым шампанским, прекрасным вином и не одним коньяком после завтрака. Различные мероприятия после ужина не давали им обоим спать до самого утра. Герхард чувствовал последствия и подозревал, что он выглядел так же плохо, как и чувствовал себя. Его жена, напротив, выглядела свежей и ясноглазой, как трезвенница после двенадцатичасового сна.
- Ну, - сказала она, - я должна кое в чем признаться. Я собираюсь сделать что’то очень испорченное и потакающее своим желаниям.
- Неужели? - сказал Герхард, потянувшись к телефону у кровати и набирая номер обслуживания номеров. Ему срочно нужен был кофе.
- Да, действительно ... Я договорилась встретиться с месье Диором сегодня днем. Он собирается сшить мне несколько платьев. Ты не возражаешь?
- Deux pots de café, s'il vous plaît, avec du lait chaud et du sucre ... merci,’ сказал Герхард в трубку. Он положил трубку на место и снова посмотрел на Шафран. - С чего бы мне возражать? Если и есть что-то в мире, о чем я знаю, так это хороший дизайн. Диор - гений. Ты заслуживаешь носить его одежду.
Поэтому, пока Герхард совершал экскурсию по своим любимым произведениям парижской архитектуры, Шафран провела день, обмеряя каждый дюйм своего тела, рассматривая одну красивую ткань за другой и, прежде всего, разговаривая с Кристианом Диором об одежде, которую он собирался создать для нее.
- Ах, с удовольствием, мадам Меербах, - вздохнул он, оглядывая ее с ног до головы. - Такие совершенные, длинные ноги, такая тонкая талия, такая восхитительная грудь ... И глаза цвета африканского неба. Какая красота!
Три месяца спустя в аэропорт Найроби прибыла посылка. В ней было три наряда - черное шелковое коктейльное платье, темно-серый шерстяной костюм с юбкой ("На случай, если мне когда-нибудь придется присутствовать на очередном заседании совета директоров", - сказала Шафран Герхарду) и платье, в котором она была на вечеринке в саду губернатора.
Это был, по-видимому, простой, почти девичий дизайн - облегающий бюст и торс, а затем переходящий в юбку со сборкой, которая была достаточно длинной, чтобы прикрыть колени Шафран, в то же время открывая ее маленькие икры и тонкие лодыжки с их самым лучшим преимуществом. Но белая шелковая шифоновая ткань, украшенная большими розовыми акварельными розами, была такой тонкой, что казалась невесомой, а покрой был таким точным, что платье облегало Шафран, как вторая кожа, ни в малейшей степени не стесняя ее.
- Я никогда не видел тебя более красивой, - сказал Герхард, когда Шафран кокетливо надела на затылок маленькую соломенную шляпку. Ее лента была сделана из той же ткани, что и платье, и завязана небольшим бантиком. Перчатки у нее были белые. Туфли были очень бледно-розовые, под цвет роз.
Она посмотрела на своего мужчину в бледно-сером костюме, сшитом на заказ, небесно-голубой рубашке и темно-синем вязаном шелковом галстуке и улыбнулась.
- Ты сам красивый дьявол ... А теперь давай перестанем воображать себя и пойдем на эту чертову вечеринку.
- Поехали, дорогой. Пожелай мне удачи, - сказала Шафран Герхарду, заметив, что Рональд Станнард машет ей через гигантский шатер, установленный на лужайке перед Домом правительства. Она улыбнулась в ответ, и молодой колониальный чиновник воспринял это как сигнал, чтобы направиться к ним.
- Как хорошо, что вы пришли, миссис Кортни Меербах. - Стэннард посмотрел на Герхарда и добавил: - Мистер Меербах.
- ‘Рад тебя видеть, Стэннард,’ - ответил Герхард, пожимая ему руку. - Я оставлю вас обоих.
Шафран послала Герхарду воздушный поцелуй, затем обратила свое внимание на Стэннарда. Он, как всегда, выглядел человеком, не приспособленным к жизни в тропиках. Его льняной костюм был измят, лицо раскраснелось от жары в переполненной палатке, а тонкие влажные пряди волос прилипли к макушке.
- Я так рад, что вы пришли. Я хотел бы познакомить вас с одним парнем. Он знает о Мау-мау больше, чем любой белый человек в Кении.
Стэннард оглядел шатер, заметил свою цель и снова помахал рукой, на этот раз призывая. Мужчина примерно в двадцати ярдах от него ухмыльнулся в знак признательности и начал пробираться сквозь толпу, вежливо улыбаясь, когда он прокладывал путь между одной небольшой группой гостей и другой, игнорируя взгляды, которые он получал, которые варьировались от удивления до неприкрытой враждебности, когда он проходил мимо.
Шафран знала, что это грубо, не говоря уже о том, что недостойно, пялиться, но она не могла отвести глаз от мужчины. Во-первых, он был почти единственным чернокожим во всем шатре, который не был одним из слуг. А во-вторых, он был одним из самых красивых людей, которых она когда-либо видела в своей жизни.
Он был высок, на дюйм или два выше шести футов, по оценке Шафран, одет в полицейскую форму-рубашку цвета хаки, шорты и носки, коричневые ботинки на шнуровке. В этом наряде даже самый красивый белый мужчина выглядел как бойскаут-переросток. И все же на этом африканском образце он казался таким же элегантным, как от лучшего портного Сэвил-Роу, идеально подчеркивающий его широкие плечи, глубокую грудь, худой живот и длинные, мускулистые ноги. Сержантские нашивки на рукавах и длинный ряд медалей на левой груди только усиливали эффект.
"Если бы Микеланджело когда-нибудь видел тебя, - подумала Шафран, - он бы сказал Дэвиду, чтобы он прыгнул, твои услуги больше не требуются".
Лицо этого человека было достойно его тела. Его кожа была насыщенного кофейно-коричневого цвета, а голова была выбрита, подчеркивая элегантность его лба, который был гладким и блестящим, не запятнанным ни малейшей складкой или морщинкой. У него были высокие скулы, которые, казалось, пересекали его лицо в идеальной параллели с четкой линией челюсти. Нос у него был прямой, ноздри слегка раздувались над ртом, нижняя губа которого была полной, в то время как верхняя имела форму широкого, неглубокого лука.
В покое эти губы выглядели чувственными, задумчивыми, почти надутыми, а его темные глаза имели слегка прищуренный, проницательный взгляд. Но когда он улыбнулся, обнажив ряд идеальных белых зубов, его глаза загорелись, сморщившись в обе стороны, и проявилась юношеская, почти дерзкая сторона его характера.
Шафран редко чувствовала себя уязвимой, не говоря уже о беспомощности, но она вдруг очень остро ощутила нежную женственность своего платья, легкомыслие своей маленькой шляпки и очень очевидную энергию и силу мужчины, идущего к ней.
- "Возьми себя в руки, девочка", - сказала она себе, чувствуя, как учащается ее пульс, когда его глаза встретились с ее и начали свой собственный осмотр. Здесь у тебя могут быть серьезные неприятности.
Стэннард знал о крикете гораздо больше, чем о сексе, и, казалось, совершенно не обращал внимания на потрескивание электричества в воздухе.
- Миссис Кортни Меербах, позвольте представить вам сержанта кенийской полиции Маку Макори. Сержант, это Шафран Кортни Меербах.
Они пожали друг другу руки. - Рад познакомиться с вами, мэм. - рукопожатие Макори было уверенным, и в его хороших манерах не было ни намека на подобострастие, ни намека на неравенство. Это был явно человек достоинства и самоуважения. - Мистер Стэннард кое-что рассказал мне о вас, - добавил он. - ’Мне стало любопытно узнать больше.
Шафран издала короткий смешок, который, как она поняла, прозвучал гораздо более нервно, чем она намеревалась.
- Боже мой, Рональд, о чем ты говорил?
- ‘О, хорошо, а ...
Стэннард яростно покраснел, и Шафран пришлось подавить смешок, когда она поймала взгляд Макори и заметила, что он явно забавляется тем, что другой мужчина барахтается.
- Мистер Стэннард был так любезен, что рассказал мне немного о вашей военной работе,’ сказал Макори, спасая ситуацию. - Это звучало очень впечатляюще.
- Не больше, чем ваша, сержант, - сказала Шафран, чувствуя себя теперь более непринужденно. - Я права, думая, что вижу среди ваших наград Медаль за выдающиеся заслуги?
Макори кивнул. - Совершенно верно.
- И бар к нему тоже ...
DCM был второй по величине наградой за доблесть, которую мог получить солдат ниже офицерского звания, только улучшенной Крестом Виктории, и Макори выиграл ее дважды.
- Могу я спросить, как они к вам попали?
Макори скромно пожал плечами. – Я служил в Королевских африканских стрелках во время кампании в Восточной Африке - там я и получил медаль. Мне дали бар на Дальнем Востоке. К тому времени меня перевели к чиндитам. Я служил под началом Уингейта в Абиссинии, и он взял меня с собой.
Макори не вдавался в подробности того, что он на самом деле сделал. Возможно, он был слишком скромен, чтобы хвастаться собой, или просто не хотел переживать болезненные воспоминания. В любом случае, Шафран знала достаточно, чтобы не давить на него дальше.
- Ну, теперь я единственная, кто впечатлен, - сказала она.
Теперь она начала понимать, почему Стэннард хотел представить их друг другу. Чиндиты, или Группы дальнего проникновения, уходили глубоко в тыл японцев, чтобы проводить внезапные атаки и саботировать линии коммуникаций противника. Хотя они были солдатами в форме, а не шпионами, чиндиты не совсем отличались от Руководителя Специальных операций, точно так же, как бригадир Орд Уингейт, их нетрадиционный – иногда противоречивый – командир, был вырезан из того же материала, что и бригадир Губбинс.
- Вы знаете, что видеть сержанта Макори здесь, в Найроби, - редкое удовольствие. Большую часть времени он в сельской местности, - сказал Стэннард, словно читая мысли Шафран. - Я хотел представить вас друг другу, подумал, что вам, возможно, будет интересно поболтать, так сказать, потому что, хотя вы происходите из очень разных ... э-э, слоев общества, у вас схожие ... как бы это сказать? ... профессиональные навыки.’
Шафран не смогла удержаться от легкого поддразнивания.
- Неужели? Я уверена, что не знаю ни малейшего понятия о том, как быть полицейским.
- Ну, нет, осмелюсь сказать, что вы ... не совсем так, - запнулся Стэннард.
Макори плавно шагнул в пролом.
- Мистер Стэннард имеет в виду, миссис Кортни Меербах, что вы стали легендой в этой стране благодаря вашей миссии в оккупированную Европу во время войны, и я ... - Он сделал паузу. - Я должен быть осторожен в своих словах ...
- Я знакома с необходимостью обеспечения безопасности, - заверила его Шафран.
- Тогда я скажу, что тоже работал на вражеской территории, но это ничто по сравнению с тем, что сделали вы.
- ‘Ну - ну, сержант, вы себя недооцениваете. - Стэннард огляделся, чтобы убедиться, что поблизости нет никого из официантов, затем тихим голосом сказал: - "Он абсолютный бич Мау-Мау, миссис Кортни Меербах. Уходит вглубь леса, заходит прямо в их лагерь, как ни крути, ведет себя так, будто он один из них, и возвращается с необычайно полезным разведывательным материалом.
- Должна сказать, вы не очень похожи на злобного террориста, сержант, - сказала Шафран. - Я поражена, что Мау-Мау не бросают и одного взгляда на такого аккуратного парня, как вы, и не говорят: - “Вот тебе и полицейский”.
Макори рассмеялся. - О, поверьте мне, мэм, я выгляжу совсем по-другому, когда работаю под прикрытием. Вы меня не узнаете.
- Он абсолютно серьезен, миссис ... - начал Стэннард.
- О, ради бога, Рональд, зовите меня Шафран.
- Ах, да, вполне ... Ну ... Шафран ... Подвиги Макори действительно замечательны. Он и его люди известны как псевдо, потому что они притворяются Мау-Мау. Некоторые из них действительно были настоящими, но они перешли на нашу сторону.
- Неужели? Что заставляет их переходить на другую сторону?
- Обнаружив, что им солгали, - сказала Макори. - Чтобы завоевать их, нужно время. Многие остаются верными. Но некоторые, часто те, кто раньше был самым фанатичным, понимают, что их ввели в заблуждение. Их дело не является непобедимым. Их бог не на их стороне. И как только это происходит, они испытывают гнев по отношению к тем, кто ввел их в заблуждение. Тогда они великие борцы за наше дело.
- ’И это ты их превращаешь? - спросила Шафран.
- Я должен, иначе они не последовали бы за мной.
- Должна сказать, я очень рада, что Рональд представил нас друг другу, сержант. Теперь я понимаю, почему Уингейт так высоко ценил вас.
- ‘Могу заверить вас, что губернатор чувствует то же самое, - сказал Стэннард. - Одна из этих наград на рубашке сержанта Макори - медаль колониальной полиции за храбрость. И до меня дошли слухи, что губернатор выдвинул его кандидатуру на медаль Джорджа, что даст вам обоим еще один общий знаменатель.
- Пожалуйста, мистер Стэннард, это действительно заходит слишком далеко! - запротестовал Макори.
- Это может быть нескромно, я согласен с тобой, но у тебя чертовски хороший шанс, и никто не заслуживает его больше. В любом случае, я думаю, что оставлю вас вдвоем, - заключил Стэннард, промокая свое блестящее лицо белым носовым платком. - Хендерсон не обрадуется, если меня не увидят.
- Конечно, Рональд, все в порядке, - сказала Шафран. - ’Мы можем сами о себе позаботиться, не так ли, сержант?
- О да, мэм, конечно, можем.
Леди Вирджиния Остерли была молодой, светловолосой, очень красивой и очень, очень расстроенной женой богатого пэра, семья которого требовала, чтобы он произвел на свет наследника, но который не был, по собственному выбору, любовником женщин. Когда бездействие в первую брачную ночь ясно дало понять, что она никогда не получит больше супружеского секса, чем тот минимум, который требуется для рождения ребенка мужского пола, она и ее муж пришли к очень секретному соглашению. Поскольку каждый давал что-то, в чем нуждался другой, и они прекрасно ладили во всех отношениях, кроме секса, они оставались женатыми. Они оба будут закрывать глаза на частную деятельность друг друга, при условии, что они останутся частными.
- "И если кто-то другой может подарить вам мальчика, - добавил лорд Леггет, - я не возражаю, пока он может быть воспитан как мой сын, и ни он, ни кто-либо другой никогда, никогда не узнает, что я не отец".
- ‘Согласна, - ответила Вирджиния, прежде чем отправиться на осторожную, но решительную охоту за любовниками, которые также могли бы стать подходящими родителями для ее ребенка. С этой мыслью она набросилась на Герхарда, как голодная львица на одинокого антилопу гну.
- Вам когда-нибудь говорили, что у вас самые удивительные глаза? - спросила она, с обожанием глядя на него. - По-моему, они серые, как галька, но иногда кажутся голубыми или даже зелеными, в зависимости от освещения. Они совершенно необыкновенные.
- ‘Спасибо,’ ответил Герхард. - Люди говорили это, да ... Я имею в виду, об изменении цвета.
- А это правда, что вы были асом люфтваффе?
- Да, -сказал он, на этот раз немного резко, потому что, как бы он ни шутил о своем прошлом с Шафран, это действительно не было темой, которую он считал подходящей для чаепития.
- ’И что вы восстали против Гитлера и были отправлены в один из этих ужасных лагерей?
Он кивнул. Единственное, что ему нравилось переживать меньше, чем боевые задания на Русском фронте, - это время, проведенное в Заксенхаузене и Дахау.
- Мне очень жаль, - сказала Вирджиния, проявив больше проницательности, чем он ожидал. - Я уверена, что это не те темы, которые вы любите обсуждать. На самом деле я вас не виню. Должно быть, это было совершенно чудовищно.
Герхард немного смягчился. Здесь была молодая женщина, явно отчаянно нуждающаяся в компании настоящего мужчины, хотя вся Кения знала так называемую тайну ее мужа. Она не хотела ничего плохого.
- Совершенно, - сказал он с кривой улыбкой. - На самом деле это так ужасно, что я очень надеюсь, что вы даже не представляете себе того, что я видел ... и пережил.
- О ... - сказала она, ошеломленная тем фактом, что он так явно имел в виду то, что сказал.
- Вот почему это последнее, о чем мы должны говорить.
Толпа позади Вирджинии на мгновение расступилась. По другую сторону шатра Герхард заметил Шафран, увлеченную разговором с мужчиной в полицейской форме – высоким, очень красивым кенийцем, которым, как понял Герхард по позе ее тела и наклону головы, его жена действительно была очень увлечена.
Впервые за всю свою супружескую жизнь Герхард почувствовал внезапный острый приступ ревности. На мгновение ему захотелось подойти к ним и сказать, что он думает об их маленьком представлении. Но он сразу понял, что только выставит себя дураком. И хотя Шафран могла испытывать влечение к другому мужчине, особенно когда он был так явно привлекателен, Герхард верил, что она не будет действовать в соответствии с этим чувством.
- ‘Герхард? - сказала Вирджиния, таща его обратно в его ближайшее окружение. - С вами все в порядке?
Он поднял руки в извиняющемся жесте. - Мне так жаль, я был за много миль отсюда.
- Разве я виновата в том, что вызвала ужасные воспоминания?
- Вовсе нет ... Я полностью виноват.
"И, - решил Герхард, - я имею полное право насладиться собственным небольшим флиртом".
- Пойдемте, - сказал он, беря Вирджинию под руку. - Пойдемте поищем шампанское, чтобы выпить, и торт, чтобы поесть. И давайте говорить только о том, что радостно и приносит удовольствие в нашу жизнь. Например, на вас очень красивое платье.
Вирджиния счастливо улыбнулась и придвинулась чуть ближе к Герхарду. От нее исходил пьянящий восточный аромат, который напомнил ему о девушке по имени Хелен, которую он очень любил, когда был студентом в Баухаусе.
Боже мой, это было почти двадцать лет назад!
Теперь он вспомнил название: - "Шалимар" Герлена – он купил ей флакон на Рождество.
- Ах, эта маленькая штучка, - сказала Вирджиния. - Его сделал для меня в Лондоне Норман Хартнелл. Он такой милый старичок. - Она пристально посмотрела на него своими большими детскими голубыми глазами и добавила: - "Но, честно говоря, Герхард, я уверена, что есть просто куча вещей, о которых гораздо интереснее и гораздо, гораздо интереснее говорить, чем об этом ... ’
Макори подождал минуту или две, чтобы дать Стэннарду уйти, а затем, как будто ведя праздную беседу на вечеринке, сказал: - "Я думаю, у нас есть общие знакомые. Из клиники на Бирманском рынке.
Так же небрежно, как была произнесена фраза, Шафран почувствовала, что за этим вопросом стоит более глубокая цель.
- Вы имеете в виду Бенджамина и Вангари? - спросила она.
Макори кивнул.
Шафран улыбнулась. - Вряд ли они знакомые! Бенджамин - член нашей семьи. Она заметила озадаченное выражение на лице Макори и сказала:- "Его отец, вождь Маниоро, кровный брат моего отца, его самый старый, самый близкий друг. Последние тридцать пять лет они были близки, как два рога у одного и того же буйвола.
- Белый человек ... и масаи?
- А почему бы и нет? Разве не таким должен быть мир – люди дружат, не заботясь о том, из какой расы они происходят?
- Да, так и должно быть, - согласился Макори с грустной улыбкой. - ’Но это случается очень редко.
- Как бы то ни было, мой отец считает Бенджамина своим племянником. Он отправил его в медицинскую школу в Англии.
- Значит, ваш отец - Леон Кортни из Лусимы?
- ‘Да.
- Хм ... - Макори задумчиво кивнул головой. - В Абиссинии в моем отряде были люди, приехавшие из Лусимы. Они хвастались тем, как хорошо жилось при Бване Кортни, как он позволял им зарабатывать много денег и давал им землю для их сыновей, чтобы они могли создать свои собственные семьи. Я помню, как мне хотелось, чтобы другие белые бваны были такими же. Но теперь я думаю, что, хотя у жителей Лусимы есть крыша над головой и еда в животе ...
Шафран закончила фразу. - Мой отец все еще владеет землей, а они - нет.
Макори пожал плечами в знак согласия. При всей его храбрости, при всей его службе короне, он все же должен был быть осторожен, прежде чем высказывать мнение, которое многие белые люди сочли бы крайне дерзким. Шафран, однако, не принадлежала к числу таких людей.
- Это также аргумент Бенджамина, - сказала она. - "Никакое процветание ничего не значит, если люди не являются хозяевами своей собственной земли, своей собственной судьбы".
- ‘И что вы на это скажете?
- Думаю, вы оба правы. Раньше я никогда этого не делала. Честно говоря, я не думала об этом. Я имею в виду, что все люди, которые работали на нас, казались счастливыми, и я знала, что отец действительно заботился о них, поэтому я не видела в этом ничего плохого.
- И что заставило вас передумать?
- Ну, для начала это восстание. Я не могу вынести того, что мы делаем с кикуйю. И, ну, вся идея империи, кажется, принадлежит другой эпохе ... - Шафран остановилась, когда ей в голову пришла мысль. - Бенджамин знает, чем вы занимаетесь? Он знает, что вы работаете на нас против Мау-Мау?
– Да, как и человек, которым мы оба восхищаемся ... - Макори посмотрел прямо на нее. - Возможно, нам следует продолжить этот разговор снаружи, где мы сможем побыть наедине?
В других обстоятельствах Шафран восприняла бы это как пропуск, испытывая сильное искушение сказать "Да", но затем заставила себя отклонить предложение. Но она прекрасно знала, что в приглашении не было никакого сексуального подтекста. Она все еще колебалась. Она не хотела, чтобы Герхард увидел ее с этим высоким, темноволосым, красивым незнакомцем и напрасно беспокоился. Хотя, если подумать, где был Герхард? Шафран оглядела шатер, но вместо того, чтобы заметить своего мужа, ее глаза остановились на Хендерсоне. Он разговаривал со Стэннардом, сердито.
Словно почувствовав ее взгляд, Хендерсон повернулся и посмотрел на Шафран. Это заставило ее принять решение. Она ни в малейшей степени не беспокоилась о том, чтобы расстроить его.
- Хорошая идея, - сказала она со счастливой улыбкой на лице. - Было бы неплохо подышать свежим воздухом.
На лужайках Дома правительства было гораздо меньше народу, чем в шатре. Макори повел Шафран к месту под ветвями дуба Меру, которое было достаточно уединенным, чтобы позволить им поговорить, и в то же время достаточно заметным, чтобы не было никаких злонамеренных сплетен о том, что они исчезли в кустах.
- Полагаю, вы имели в виду Кеньятту? - спросила Шафран. Макори кивнул. - Ну, есть еще одна причина, по которой я думаю, что наше время здесь скоро закончится. Я имею в виду, отвезти его в какой-то выскочивший суд кенгуру, чтобы осудить его как лидера восстания Мау-Мау. Это такой явно отчаянный, глупый поступок, когда он явно не такой.
Макори улыбнулся. - Вы должны возглавить его защиту. Какой суд устоит перед вами?
Шафран рассмеялась. - Извините, я иногда немного увлекаюсь. Но вот чего я не понимаю. Вы явно верите в независимость Кении. Но вы рискуете своей жизнью, служа людям, которые пытаются предотвратить это, и ужасно жестоко обращаетесь со своими людьми, пока они этим занимаются. В этом нет смысла - если вы не растение, я полагаю, внутренний человек Кениаты ... Но вы вряд ли сказали бы мне, если бы были им.
- Я сделаю кое-что получше. Я скажу вам правду.
- Это, конечно, самое первое, что сказал бы лжец, - сказала Шафран тоном, который, как она поняла, был слишком близок к кокетству, потому что, как бы она ни старалась, она не могла не признать, что Маку Макори был мужчиной, который заставлял ее чувствовать себя очень, очень похожей на женщину. И снова она взяла себя в руки и гораздо более деловито добавила: - "Но я дам вам преимущество сомнения. Скажите мне свою правду.
- Все очень просто. Во-первых, я не кикуйю. Я - Кисий. Поэтому я так же отличаюсь от кикуйю, как шотландец от англичанина. Но я также кениец и, самое главное, я полицейский. Я верю в верховенство закона, миссис Кортни Меербах. Я считаю, что люди должны иметь возможность жить в мире, зная, что закон защищает их от насилия, запугивания и принуждения. И да, меня, как и вас, огорчает то, как Британская империя обращается со своими подданными. Но еще большее отвращение мне вызывает то, как эти гангстеры, называющие себя борцами за свободу, обращаются со своими кенийскими братьями и сестрами. И это меня злит, потому что я воевал с англичанами и знаю, какие они. Чем больше на них нападают, тем больше они отказываются быть побежденными. Поэтому чем больше продолжается это восстание, тем дальше мы уходим от того дня, когда Кения сможет свободно управлять собой. Это глупая борьба, потому что она достигает прямо противоположного тому, что намеревается".
- Хорошо сказано ... И правдиво сказано.
- ‘Благодарю вас, мэм.
- Но ведь многие Мау-мау сражались в Бирме, как и вы, не так ли?
- ‘Да.
- Так почему же вы вернулись с войны с такими разными представлениями о них?
- Потому что мне повезло. Когда я был маленьким мальчиком, один из учителей в миссионерской школе ... - Он нежно улыбнулся. - Миссис Паркер ... Она видела, что я делаю эту работу легче, чем другие, и приложила ко мне особые усилия. Она дарила мне книги, ставила пластинки с прекрасной музыкой, показывала картины великих произведений искусства. Она часто говорила: - “Человек никогда не бывает настолько стар или настолько мудр, чтобы перестать учиться.”
- Итак, во время войны я продолжал учиться. Когда мы были в отпуске в Индии, в то время как другие мужчины тратили свои деньги на плохих женщин с отвратительными болезнями, я обратил внимание на маленького человека по имени Ганди, спрашивая себя: - “Как такой слабый старик может победить такую великую империю, не сделав ни единого выстрела?” Ведь такому человеку, несомненно, было чему меня научить.
- Неужели вас совсем не интересовали эти плохие женщины? - спросила Шафран, улыбаясь. - Другие мужчины, должно быть, сочли вас очень странным.
Лицо Макори расплылось в широкой улыбке, и он рассмеялся. - Только не тогда, когда я показывал им фотографии своей жены!
Шафран почувствовала внезапный приступ разочарования, за которым последовало ужасное чувство, что она выставила себя дурой. Почему женатые мужчины не должны носить кольца, когда это делают женщины? Это было так несправедливо.
- Уже немного,’ сказала она. - Возможно, нам следует вернуться в палатку. Мой муж будет гадать, что со мной сталось.
- ‘Подождите! - сказал Макори. - Есть еще кое-что. Это правда, что вы отправились в Европу под прикрытием и несколько месяцев жили среди врагов?
- ‘Да.
- Тогда я действительно хотел бы поговорить с вами об этом.
- Не знаю, что я могу вам сказать. Я имею в виду, что вы сражались с чиндитами. И я ничего не знаю о войне в джунглях и лесах, не говоря уже о Мау-Мау.
– Да, но вы знаете, как маскироваться под кого-то-и подо что-то, чем вы не являетесь. Вы знаете, каково это-быть одному, окруженному врагами. Никто другой в Кении не знает этих вещей, и, возможно, вы знаете то, чего не знаю я ... то, что может сохранить мне жизнь. - Он сделал паузу. - У меня есть сын, Джейкоб. Я хочу, чтобы у него был отец, когда он вырастет.
Шафран улыбнулась. – Конечно, я буду рад помочь всем, чем смогу.
- Тогда начните с патрулирования со мной и моим подразделением. Просто обычная прогулка по лесу.
- А-а ... Я думала, вы просто спрашиваете совета.
Шафран вздохнула и нахмурилась. Ее мгновенная, бездумная реакция на предложение Макори была адреналиновой вспышкой возбуждения. И теперь она боролась с тем, что беспокоило ее с тех пор, как она столкнулась с Конрадом: осознание того, что острые ощущения от погони и опасность для ее жизни взволновали, а также напугали ее. Герхард вышел из войны, не желая больше ни с кем воевать, пока необходимость не вынудила его сделать это. Но Шафран была другой - близость смерти заставляла ее чувствовать себя еще более живой. Она была зависима от этой опасности, она больше не могла отрицать этого. Но теперь под угрозой оказалась не только ее жизнь.
- ‘Не знаю,’ ответила она. - У меня тоже есть сын и дочь. И я не хочу, чтобы они росли без матери, как это пришлось сделать мне.
- Я понимаю, миссис Кортни Меербах. Это будет обычный патруль, как у полицейского на дежурстве. Я позабочусь о том, чтобы вы были в безопасности, и вот что я вам скажу. Даже если мы никогда не увидим ни одного Мау-Мау, даже если никогда не будут стрелять из пушек, вы узнаете о том, что такое война на самом деле, больше, чем все эти люди на этой вечеринке когда-либо узнают".
Шафран знала, что, несмотря на все его добрые намерения, Макори не мог гарантировать, что она будет в полной безопасности. И даже если бы он был женат, она не могла обещать себе, что никогда не поддастся искушению. Она могла только представить, как ее отец назвал бы идею отправиться в патруль на вражескую территорию с этим человеком - "чертовски глупая идея".
Поэтому она посмотрела на Макори и сказала: - ‘Ну, тогда как я могу отказаться?’
Макори и Шафран разошлись в разные стороны. Направляясь через лужайку к шатру, она увидела Герхарда, идущего под руку с блондинкой, в которой при ближайшем рассмотрении она узнала Вирджинию Остерли.
- Боже, эта женщина - угроза, - пробормотала Шафран себе под нос.
Ее светлость высвободилась из объятий Герхарда, чмокнула его в щеку и побежала к дому, вероятно, в поисках дамской комнаты, которая находилась там.
Герхард опустил рукава пиджака, поправил галстук и, когда наконец поднял глаза, увидел, что к нему приближается Шафран. Он широко улыбнулся, но, как ей показалось, немного смущенно, зная, что она, должно быть, видела нежное прощание Вирджинии.
- ‘А, вот и ты! - сказал Герхард, шагнув к ней.
Шафран подождала, пока он немного приблизится, и спросила: - "Ты прекрасно провел время с Джинни Остерли? Она прелестная малышка, не правда ли?
- Очень, - сказал он.
Он не казался даже отдаленно взволнованным. Способность Герхарда сохранять хладнокровие под давлением была одной из его черт, которую Шафран находила самой восхитительной, но иногда и самой бесящей.
- Она ввела тебя в искушение? Не могу сказать, что виню ее. Бедная девочка, должно быть, отчаянно нуждается в надлежащем уходе. Дома она его точно не получит.
Герхард улыбнулся. - Это не похоже на тебя - быть ехидной, дорогая ... Но да, раз уж ты спрашиваешь, я испытал искушение.
‘И?
- И я подумал об этом и понял, что был очень счастлив в браке. Поэтому я вежливо отклонил предложение. Как насчет тебя и того полицейского? Насколько я мог судить, он выглядел высоким, подтянутым, красивым парнем.
- ‘О, да, он очень красив. И очень заманчив.
- ‘И? - Герхард повторил ее предыдущий вопрос.
Шафран слегка дразняще улыбнулась. - Ну, я подумала об этом и поняла, что он был очень счастлив в браке.
Герхард рассмеялся. - ’Ты очень злая женщина, Шафран Кортни.
Она тоже рассмеялась, довольная верой Герхарда в нее, а также его уверенностью в себе. Он противопоставил себя другому мужчине, точно так же, как она полностью поддержала бы себя в любом соревновании с Вирджинией Остерли. Это был хороший знак.
И все же ей не хотелось рассказывать Герхарду о лесном патруле с Макори. Во всяком случае, пока.
***
Леон Кортни скорее терпел, чем наслаждался вечеринкой в саду губернатора. Но светская жизнь на следующий день пришлась ему гораздо больше по душе. Леон сидел на каменных ступенях, которые вели с террасы поместья Лусимы в сад, и пил охлажденную бутылку светлого эля. В сумке-холодильнике рядом с ним лежали еще пять бутылок, потому что это был любимый напиток Маниоро, и сегодня двое мужчин разделят выпивку и поговорят, как они делали почти пятьдесят лет.
Леон поднял бутылку в знак приветствия, увидев Маниоро, идущего к нему по траве, и ухмыльнулся, когда его брат масаи помахал в ответ.
Его улыбка исчезла. Маниоро было нехорошо. Это было очевидно по тому, как он шел. Его походка утратила свою энергию, спина не была прямой, а голова не была высоко поднята, как подобает великому вождю.
Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как они в последний раз проводили время вместе. Маниоро жаловался на боль в животе, которая никак не проходила. Его обычно ненасытный аппетит почти исчез. Он обнаружил, что устает гораздо легче.
Леон объяснил это неизбежными последствиями процесса старения.
Сейчас ему, должно быть, почти восемьдесят. В конце концов, он должен это показать.
Но когда Леон поднялся на ноги, чтобы пожать руку, он увидел, что это было больше, чем просто время, взявшее свое.
Тело Маниоро, казалось, уменьшилось. Он никогда не выглядел таким худым. Мышцы и жир исчезли с его тела, щеки ввалились, рот опустился. Его кожа казалась желтоватой, неестественно бледной и с желтоватым оттенком.
- ‘Я вижу тебя, брат мой, - сказал Леон, беря костлявую руку Маниоро.
- А я тебя, Мбого, - последовал ответ, но в словах не было обычной грохочущей громкости.
Маниоро взял бутылку, которую протянул ему Леон.
Они выпили в дружеском молчании, а затем Леон спросил: - ‘Что с тобой, брат?’
Маниоро пожал плечами, пренебрежительно поморщился, а затем сказал: - Это скоро пройдет.
- Ты обращался к врачу?
Маниоро издал смешок, который перешел в сухой отрывистый кашель.
- Ты знаешь меня лучше, чем это! Я никогда не болею. А если бы это было так, я бы вызвал Макунгу, и он позаботился бы обо мне.
Леон не хотел оскорблять своего друга, но Макунга был всего лишь знахарем, и какая бы болезнь ни охватила Маниоро, трав и заклинаний было недостаточно, чтобы вылечить его. Он должен попытаться оказать ему надлежащую помощь, этого требовала его совесть, но для этого потребуются дипломатия и такт.
И даже мои самые близкие друзья не назвали бы эти два качества моими сильными сторонами.
- Ты сын великой целительницы ... - начал Леон.
- Мы оба сыновья Лусимы, - заметил Маниоро.
– Действительно, и у нас обоих были причины благодарить ее за ее навыки, потому что она исцелила нас обоих. Я знаю, что африканцы обладают древними знаниями, которые мой народ не понимает. Но у европейцев есть современная наука, и это позволяет нам по-другому познавать мир и находить лекарства, которые могут помочь, когда старых способов недостаточно".
- Ты предлагаешь мне поехать в больницу в Найроби? Ты знаешь, что больница для чернокожих мужчин и женщин не похожа на ту, что для вас, белых.
- ‘Я знаю,’ признался Леон. - И я могу только надеяться, что со временем справедливость и законность потребуют равного отношения ко всем. Но сейчас все, что меня волнует, - это ты. Я найду тебе лучших врачей в Кении. Как только они определят, что с тобой не так, я вызову лучших специалистов из Йоханнесбурга или Кейптауна. Для тебя не будет ничего слишком хорошего.
Маниоро отхлебнул немного пива, затем легонько похлопал Леона по спине.
- Ты хороший друг, Мбого. Ты любишь меня и протягиваешь руку, чтобы помочь. Я благодарю тебя за это. Но, может быть, в помощи нет необходимости. Что, если это просто мое время? В конце концов смерть приходит ко всем нам.
Леон почувствовал внезапный, первобытный шок страха, меньше похожий на взрослого человека, столкнувшегося с потерей другого, чем на ребенка, обнаружившего, что их отец скоро уйдет навсегда.
‘Нет! Не говори так! Должно же быть что-то ... - Он огляделся в поисках того, что бы это могло быть. Но только одна возможность приходила ему в голову. - А как насчет Бенджамина? Он врач. Конечно, он может тебе помочь.
Лицо Маниоро напряглось от едва сдерживаемого гнева. – Я же сказал - никогда больше не упоминай при мне это имя. Он больше не мой сын. Я не хочу его видеть. И он не придет ко мне ...
Когда Маниоро произнес эти последние слова, они, казалось, были наполнены болью и отчаянием, которые скрывались за его гневом.
- Мы с отцом были врагами, - сказал Леон. Он умер прежде, чем мы смогли помириться. Но я бы отдал все, что у меня есть – всю эту землю, мой бизнес, каждый пенни в банке, – чтобы снова увидеть его и сказать ему, что даже когда я его ненавидел, я тоже его любил. И я уверен, что старый ублюдок сказал бы то же самое.
Маниоро не ответил. Леон достал из плетеной корзины еще две бутылки пива. Он передал одну своему другу и дал ему выпить почти всю, прежде чем сказал: - "Итак, скажи мне, могучий вождь ... Я знаю, что ты, масаи, владеешь всем скотом в мире. Но сколько голов ты хочешь дать мне, чтобы я отвез на рынок?
Старик ухмыльнулся, и они завели разговор о домашнем скоте, который занимал их обоих до тех пор, пока корзина не опустела.
В ту ночь, лежа рядом с Гарриет, Леон сказал: - "Мы должны что-то сделать, чтобы свести Бенджамина и его отца вместе, пока не стало слишком поздно".
- Ты прав, дорогой, это должно случиться, - ответила его жена. - Но не мы должны это делать. И мы оба знаем, кто.
- Нет, не буду, - сказал Бенджамин. - Я не могу. Он не хочет меня видеть. Он сказал это и имел в виду именно это. Теперь я знаю, что вы хотели как лучше, но у меня есть пациенты, которых нужно лечить ...
- ‘Подожди, - сказала Шафран. - Выслушай меня. Пожалуйста, Бенджи ... Ради старых времен.
Он повернулся, не в силах смотреть ей в глаза, и уставился на медицинские сертификаты в рамках на стенах своего кабинета.
- ‘Пожалуйста, мой дорогой, - сказала Вангари, - послушай, что скажет Шафран.
- Очень хорошо, тогда продолжайте.
- Я буду краткой, - сказала Шафран. - Подумай об этом как врач. Ты знаешь, что кто-то болен. Как ты можешь отказать им в лечении?
- А что, если они откажутся позволить мне лечить их? Я не могу их заставить.
- Хорошо, тогда подумай об этом как сын ... Мой отец сказал твоему, как сильно он сожалеет, что так и не примирился со своим собственным отцом. А теперь посмотри на меня. Я потеряла мать, когда была маленькой девочкой. У меня так и не было возможности попрощаться с ней. Не проходит и дня, чтобы я не думала о ней и не хотела бы увидеть ее снова ... хотя бы раз.
- ‘Я чувствую то же самое,’ сказала Вангари. - Пожалуйста, Бенджамин ... Ты же знаешь, я не помирилась с отцом. Он снится мне все время. Мы снова вместе, как отец и дочь, как в старые добрые времена. Потом я просыпаюсь, а он ушел, и я знаю, что никогда, никогда не смогу сказать ему, что люблю его, или услышать, как он говорит, что любит меня, и это разбивает мне сердце. У тебя есть шанс ... - Она взяла мужа за руку, и в ее глазах стояли слезы. - Я умоляю тебя ... иди к своему отцу.
Бенджамин опустил голову. - Он не хочет меня видеть.
- ‘О, ради всего святого, Бенджамин! - воскликнула Шафран. - Повзрослей. Будь мужчиной. Если Маниоро сойдет в могилу, а ты не попытаешься его увидеть, ты себе этого не простишь. И я тебя тоже не прощу!
- Ну? - спросила Шафран, когда Бенджамина и Вангари провели в гостиную Поместья, где их ждали она, Герхард, Леон и Гарриет. - ‘Что случилось?
Глаза Бенджамина были похожи на два озера печали. Вангари вцепилась в него, как будто он мог упасть. Наконец он заговорил:
- ‘Мой отец видел меня.
- ‘О, слава Богу! - воскликнула Шафран и подошла к Бенджамину, чтобы обнять его.
Он поднял руку. - Подожди, это еще не все ...
Шафран сдержалась.
- ‘Я осмотрел своего отца, - продолжал Бенджамин. - Мне удалось поставить предварительный диагноз. В идеале за этим следовало бы проследить с помощью анализов крови и рентгеновских снимков. Но я могу с достаточной степенью уверенности сказать, что у пациента – моего отца – рак печени. Болезнь, кажется, прогрессирует до такой степени, что лекарство ... - Он покачал головой. - Ах, что я говорю? От рака печени нет лекарства.
- Как долго? .. - спросила Шафран.
- Я не знаю. Это может занять несколько месяцев, а может и дней. Бенджамин посмотрел на Леона. - Можно мне стакан виски, пожалуйста?
- Мой дорогой мальчик, конечно, - сказал Леон. - ’Я должен был оставить его ждать тебя.
Он щедро налил себе, добавил льда и протянул стакан Бенджамину. Бенджамин осушил половину стакана и позволил ему успокоить нервы.
- Мой отец хочет вернуться на гору Лонсоне, чтобы быть ближе к духу моей бабушки. Я пойду с ним.
- О, я так рада, - сказала Шафран, и это была хорошая новость, а не плохая, которая заставила ее плакать.
– Мой отец возьмет с собой в горы только своих жен и детей, но он хотел бы увидеть вас – всех вас-прежде чем уедет ... Вас больше всего, сэр.
- ‘Конечно, - сказал Леон. - Пойдем к нему сейчас?
- Нет, он спит. Но утром ...
- Конечно, мы так и сделаем. И, возможно, мы сможем увидеть его еще не один раз, знаешь ли ... до того, как он отправится в путь.
- Я уверен, что это будет возможно.
Леон считал своим долгом сохранять спокойствие и невозмутимость даже перед лицом плохих новостей. Он поддерживал видимость на протяжении всего ужина. После этого он был внимательным хозяином, когда предложил Бенджамину и Вангари остаться на ночь.
- ‘Гарриет, дорогая, не могла бы ты попросить Табиту приготовить одну из свободных комнат?
- ‘Не нужно, дорогой, - ответила Гарриет. - Табита держит их всех в идеальной готовности, на всякий случай.
- Превосходно. Как насчет тебя, Саффи? Поздновато вам с Герхардом отправляться в Кресту.
- Все в порядке, папа, детям и персоналу сказали, что мы, возможно, не вернемся до завтра.
- Тогда я предлагаю лечь спать. Мы можем собраться за завтраком и составить план на день.
Леон поднялся наверх, умылся, разделся и лег в постель. Он положил голову на грудь Гарриет и позволил ей обнять себя, безудержно рыдая при мысли о потере любимого брата.
***
Специальный констебль Квентин Де Ланси владел фермой недалеко от Ньери, к востоку от Абердаров, холмов, где базировалась основная часть сил Мау-Мау. Но центр досмотра, в который его перевели, находился на нижних склонах на дальней стороне холмов, на западе. Каждый вечер возвращаться домой было далеко, поэтому в течение первых нескольких месяцев чрезвычайной ситуации у него не было другого выбора, кроме как проводить каждую буднюю ночь в помещениях белых офицеров в полицейском участке недалеко от центра.
Его комната была маленькой, плохо проветриваемой и обставленной кроватью, столом и ночным горшком. Это скудное жилье усилило чувство несправедливости Де Ланси. Это доказывало, что после всего, что он сделал, люди, которые управляли Кенией, относились к таким людям, как он, как будто они были не лучше чернокожих. Обида разъедала его душу. Он лежал без сна по ночам, в то время как насекомые жужжали и порхали вокруг крошечной спальни, придумывая способы отомстить тем, кто смотрел на него сверху вниз.
В довершение к убеждению Де Ланси в том, что ему пришлось нелегко, его верному слуге Джосайе Этигири негде было спать, так что впервые за тридцать лет у него не было личного слуги, чтобы позаботиться о его нуждах. Джосайя остался на ферме с женой Де Ланси, Пруденс. Она была в ужасе, живя в сельской местности без мужа, который защищал бы ее от дикарей, которые, как она воображала, прятались за каждым кустом. Вскоре она угрожала покинуть Кению и вернуться в Англию, чтобы остаться со своей престарелой матерью.
Де Ланси решил свои проблемы, реквизировав ферму примерно в миле от лагеря, где они с Пруденс могли бы жить.
- "Это достаточно близко к нашим парням, чтобы быть в безопасности, но достаточно далеко, чтобы я не чувствовал запаха черных",-сказал он своим приятелям-единомышленникам, когда нашел время посетить клуб Мутайга.
Зная, что он станет мишенью для Мау-Мау, Де Ланси приказал соорудить вокруг дома частокол из толстых заостренных бревен высотой в восемь футов. Ворота, сложенные из тех же бревен, на ночь запирались тяжелым деревянным засовом.
- Даже таран не смог бы сдвинуть это с места, моя дорогая, - сказал он Пруденс. - Мы будем в безопасности, уверяю тебя. Но на всякий случай я распорядился, чтобы вооруженные полицейские стояли на страже круглосуточно. Это хорошие, преданные люди. Они знают, с какой стороны их хлеб намазан маслом, попомни мои слова.
Если незваному гостю удастся перелезть через частокол и ускользнуть от охраны, они столкнутся с тремя родезийскими риджбеками Де Ланси - большими бледно-коричневыми охотничьими собаками, получившими суровое, жестокое воспитание, рассчитанное на то, чтобы заставить их ненавидеть и не доверять людям.
Дома Де Ланси всегда держал револьвер под рукой.
- ‘Чисто из предосторожности,’ сказал он. - Нельзя быть слишком осторожным.
Пруденс, однако, увидела в этом тревожный признак того, что Мау-Мау все еще могут проникнуть в дом.
Он в сотый раз повторил свои тщательно продуманные меры предосторожности, рассказывая Пруденс каждую деталь линий обороны.
- Ты в полной безопасности. А Джонсы всего в ста ярдах отсюда. Гарет - крепкий парень. Он прибежит при первом же намеке на неприятности.
Шли месяцы. Де Ланси каждый день возвращался с работы и обнаруживал, что Джосайя уже развел огонь под котлом, чтобы смыть пот и грязь от своих усилий в комнате для допросов. Джосайя собирал свою форму, чтобы отнести в прачечную и смыть кровь своих соплеменников.
Собаки часто лаяли по ночам, но только на других животных. Охранники никогда не сообщали ни о чем подозрительном. Забор никто никогда не перелезал, ворота никогда не ломались.
Однажды вечером Де Ланси и Пруденс читали в своей маленькой гостиной после ужина, когда раздался короткий шквал лая, который затих в считанные секунды.
- ‘Джосайя! - крикнул Де Ланси.
В дверях гостиной появился слуга.
- Да, бвана.
- Попробуй выяснить, почему собаки подняли такой шум.
- Да, бвана.
- И налей мне еще виски, когда закончишь.
- Да, бвана.
Джосайя исчез. Через несколько мгновений в доме погас свет.
- ‘Черт побери!’ воскликнул Де Ланси. - Чертов генератор.
Он пробрался в темноте к двери. Его револьвер лежал на столе рядом со стулом, рядом с пустым стаканом виски.
- ‘Джосайя! - взревел Де Ланси.
- Я здесь, бвана. Но, пожалуйста, бвана, пойдем со мной. Одна из собак заболела.
- ‘О, ради всего святого.
Он прошел по коридору в направлении голоса Джосайи. Только тогда он заметил, что входная дверь открыта, почувствовал запах пота в воздухе и увидел черные призрачные очертания вокруг себя.
Де Ланси открыл рот, чтобы позвать на помощь, но прежде чем он успел издать хоть звук, чья-то рука зажала ему лицо. Его схватили за руки и завели за спину, и внезапно его потащили к двери.
За спиной он услышал зов жены. - Квентин ... Квентин ... Где ты?
Ночной сторож должен был смениться на рассвете. В первом холодном свете нового дня его сменщик прибыл и обнаружил, что ворота открыты. Сжимая винтовку, потому что страх уже распространялся по его телу, как яд, полицейский направился в лагерь.
Охранника нигде не было видно.
Полицейский вошел на территорию и направился к дому.
Входная дверь тоже была открыта.
Полицейский уже подходил к веранде и собирался войти в дом Де Ланси, когда что-то привлекло его внимание. Он подошел к стене здания и увидел три темных холма.
Родезийские риджбеки были насажены на острые, как иглы, бревна, как куски мяса на шашлык.
Полицейский подумал, не побежать ли за помощью, но сказал себе, что если бы кто-то еще был в доме, они бы уже убили его.
Он вошел внутрь, крикнув: - "Алло? Алло? - Но ответа не последовало.
Он заглянул в кабинет и столовую. Обе комнаты были пусты, как и гардероб внизу.
Он вошел в гостиную.
Тело Пруденс Де Ланси лежало голым поперек дивана. Ее горло было так глубоко перерезано панга Мау-Мау, что она была почти обезглавлена, а голова лежала под нелепым углом к телу с огромной зияющей раной, которая, казалось, смеялась над полицейским.
Кровь брызнула на стену за диваном, на мебель и ковер.
Еще больше крови сочилось из мясистого красного месива между ног миссис Де Ланси. Мау-Мау, должно быть, изнасиловал и пытал ее перед смертью.
У полицейского закружилась голова. Он вышел на улицу, и его вырвало.
Он вытер рот и выбежал из склепа, отчаянно крича на ходу о помощи.
***
Шафран подождала пару недель, прежде чем рассказать Герхарду о своем плане отправиться в патруль с сержантом Макори и его группой псевдо-террористов. Но затем пришло письмо, в котором указывалось место, дата и время ее встречи с Макори. До него оставалось всего три дня. У нее не было выбора, кроме как признаться во всем.
Была половина одиннадцатого вечера, и они оба готовились ко сну. Герхард сидел на краю кровати в рубашке и трусах, стягивая носки.
- Вы об этом говорили, когда проводили большую часть вечеринки в саду со своим симпатичным сержантом полиции?’ - спросил он.
- Насколько я помню, ты был не совсем свободным, - огрызнулась Шафран. - Храбро отбиваясь от сексуальной Джинни Остерли.
Она стояла в дверях, ведущих в ванную, в халате и ночной рубашке, ее лицо было покрыто ночным кремом.
- "Мы оба выглядим нелепо", - подумала она. Почему, во имя всего Святого, я решила затеять драку именно сейчас?
- Но я же не назначаю ей встречи, не так ли? - рявкнул в ответ Герхард, стягивая второй носок и бросая его на пол.
– Не знаю, может, и так. Многие скучающие мужья так бы и поступили.
- Так вот за кого ты меня принимаешь?
Шафран ничего не сказала, только посмотрела на Герхарда с жалким, виноватым гневом, когда он снова посмотрел на нее через комнату.
- Ну, а я нет, - сказал он. - И что гораздо важнее, я не собираюсь рисковать своей жизнью, преследуя Мау-Мау. Ради бога, а как же наша семья? Как ты можешь так рисковать?
Герхард был прав, но это только заставило Шафран еще более ожесточенно отстаивать свою позицию.
- Ты, кажется, не возражал против того, что я рисковала, когда мы преследовали твоего чертова брата.
- Тогда все было по-другому, и ты это знаешь. Конрад пришел прямо в наш мир. Он угрожал нам и детям. Мы должны были иметь с ним дело, у нас не было выбора. Но это совсем другое. Мау-мау не представляют для нас здесь никакой угрозы. Наши дети в безопасности. Ради бога, почему ты не можешь быть счастлива с этим?
- Потому что я должна знать, что происходит на самом деле?
- Почему? Зачем тебе это знать? Какая разница тебе, нам, кому бы то ни было, что ты знаешь?
- Я просто должна ... - голос Шафран замер. Она покачала головой, глядя в пол.
Герхард встал с кровати, подошел к ней и положил руки ей на плечи, мягко, не проявляя агрессии. Затем он тихо сказал: - "Посмотри на меня".
Шафран подняла голову. Ее гнев улетучился. Все, что осталось, - это ее несчастье из-за ссоры, которую они только что пережили.
- Мне нужно задать тебе вопрос, и ты должна пообещать честно ответить. Во время войны ты побывала в Нидерландах ... Но были ли и другие миссии, о которых ты никогда не говорила?
Шафран сделала глубокий вдох, выдохнула, затем кивнула и пробормотала, а не сказала - "Да".
- ‘Опасные ... даже смертельно опасные задания?
Она снова кивнула.
- ’Ты была обязаны выполнять эти задания или вызвалась добровольно?
Она пожала плечами. - И то, и другое ... Я имею в виду, иногда мне приказывали отправиться куда-то, что не казалось опасным заданием, но ...
- Ты находила способ сделать его таким?
- Я полагаю.
- ’Потому что после того, как ты оказалась в опасности, жизнь без опасности кажется немного скучной, не так ли?
Глаза Шафран расширились. В ее голосе было больше энергии, когда она сказала: - "Ты хочешь сказать, что тоже это почувствовал? Я всегда думала...
- ‘Что? Что я всегда был вынужденным воином? Что я никогда больше не хотел иметь с этим ничего общего? Ну, в некотором смысле, да. Но я летал на сотни миссий, целых три года на Восточном фронте – и выжил. Я сбил более сотни самолетов и ни разу не потерял ни одного, у меня даже не было ни одного ранения. Ты думаешь, человек может это сделать, если все эти драки, убийства и риск своей жизнью не возбуждают его на каком-то уровне? У меня могла бы быть офисная работа. Я мог бы провести все свое время, путешествуя по рейху, играя героя великой войны. Но когда я возвращался домой в отпуск, то обнаруживал, что слишком много пью, слишком быстро еду...
- Трахаешься со слишком многими женщинами?
Теперь настала очередь Герхарда пожать плечами. - Я ничем этим не горжусь. Но я был зависим, как некоторые из моих друзей были зависимы от наркотиков, которые будили их утром и отправляли спать ночью. Даже сейчас, когда у меня наконец-то появился шанс сразиться с братом ... Ну, ты видела меня - мне это нравилось. Поэтому я хочу сказать, что понимаю твои чувства.
- ‘Спасибо,’ сказала Шафран, обнимая его и крепко прижимая к себе. - Я чувствовала себя такой виноватой, мне было так стыдно за то, какая я... - Затем она улыбнулась и посмотрела ему в глаза. - ’Я и сама была не совсем хорошей девочкой.
Он издал нежный смешок и указательным пальцем соскреб немного крема с ее щеки. Затем он поцеловал ее там и сказал: - "Мы были в разлуке шесть лет, и ты не монахиня. Сейчас все это не имеет значения ... Но, дорогая, мы должны повзрослеть и подумать о наших детях. Мы им нужны.
- Я напишу Макори и скажу, что не могу участвовать в его патрулировании.
Шафран пристально посмотрела на Герхарда, желая увидеть его реакцию, потому что хотела, чтобы он был доволен тем, что она сделала этот выбор для него и для детей, а не для себя.
Он кивнул и хотел что-то сказать, но потом остановился, помолчал и сказал - "Нет ... иди в патруль. Убери наркотик из своего организма. И тогда ты должна пообещать мне ... никогда больше.
- ‘Обещаю,’ сказала Шафран. - Больше никогда.
И она поклялась себе, что не шутила.
- Держись подальше от неприятностей, - сказал Герхард, на полпути между приказом и мольбой.
Прошло три утра после их ссоры, и он лежал в постели, когда первые лучи утреннего света проникли в окна спальни в Креста-Лодж, окрасив ее в оранжевый и золотой цвета.
- Да, - немного раздраженно ответила Шафран, натягивая брюки.
Их спор прошлой ночью закончился достаточно мирно, но память о нем цеплялась за них обоих, и напряжение между ними все еще оставалось неразрешенным. Герхард мог бы сказать, что ей следует отправиться в патруль, но он явно предпочел бы, чтобы эта тема вообще никогда не поднималась.
- И если тебя будут искать неприятности, - добавил он, - пожалуйста, постарайся хоть раз убежать и избежать их.
В его голосе не было ни звука возражения, только искренняя забота о безопасности Шафран.
Она вернулась к кровати и села рядом с ним, смягчая тон, когда сказала: - "Не будет никаких проблем, но если они возникнут, я действительно сделаю все возможное, чтобы держаться подальше от этого. Даже если у меня возникнет искушение.
- Ха! - Герхард печально улыбнулся. - Как будто ты можешь ... - Он потянулся и положил свою руку на ее. - ‘Иди,’ сказал он. - И возвращайся целой и невредимой.
- Обязательно, - ответила Шафран.
Но когда она закрыла за собой дверь, то поняла, что ни один из них не сказал - "Я люблю тебя". На секунду она заколебалась, раздумывая, стоит ли возвращаться к Герхарду. Но потом она подумала: - "Я заглажу свою вину перед ним сегодня вечером", и вместо этого пошла в спальню, которую делили Зандер и Кика.
Дети спали, но Шафран поцеловала их в лбы и прошептала им обоим: - "Мама любит тебя".
Затем она плотно позавтракала, потому что никто не знал, когда она сможет поесть в следующий раз, и наполнила маленькую, потрепанную холщовую сумку, которую она носила с собой всю войну, всем, что ей могло понадобиться. Она выехала из Креста-Лодж на одном из "лендроверов", которые они с Герхардом держали там.
Макори велел ей встретиться с ним в половине девятого. У нее было пять свободных минут, когда она въезжала в ворота полицейского управления в Моло, маленьком городке примерно в пятнадцати милях от самой северной точки поместья Лусима. Город лежал на высоте более 8000 футов, и в воздухе все еще чувствовался резкий холод.
Впереди располагался полицейский участок, одноэтажное Г-образное здание. За ним, на склоне холма, возвышавшегося за станцией, были разбросаны жилые помещения для мужчин - хижины для африканцев, бунгало для их белых офицеров. Люди в форме сновали туда-сюда. Нетренированному глазу они могли бы показаться эффективными, хорошо обученными людьми, занимающимися своими делами. Но у Шафран было шесть лет военной службы, и она знала, что видит.
Что-то пошло не так. Или, как говорили силы, «есть небольшая ошибка».
Она припарковала свой "лендровер" и направилась к главному входу.
Среди униформ одинокий чернокожий мужчина сидел на корточках у входа, курил самокрутку и бросал кости на землю перед собой. Его взлохмаченные волосы и борода были такими же лохматыми и неопрятными. Белки его глаз имели обесцвеченный, желтушный вид, который появился из-за пожизненных болезней и плохого питания. Он задумчиво почесался, затем поднял кости и снова бросил.
Когда Шафран подошла ближе, она увидела, что его одежда была немыта, и от него воняло потом и грязью. Его рваные старые брюки с зияющими дырами на коленях были подвязаны, как у бродяги, узловатой коричневой бечевкой. Она прошла мимо него и уже собиралась толкнуть дверь в полицейский участок, когда услышала знакомый голос: - "Доброе утро, миссис Кортни Меербах. Надеюсь, вы сегодня хорошо себя чувствуете.
Она обернулась и увидела, что африканец встал, протягивая грязную мозолистую руку. Только когда он улыбнулся, она его узнала.
- ‘Сержант Макори! - воскликнула Шафран. - ’Ты одурачил меня.
- ‘Познакомься с Сунгурой, - сказал Макори. - ’Так меня зовут, когда я работаю под прикрытием.
- ‘Сунгура означает "кролик",’ сказала Шафран. - Звучит не совсем правильно для командира.
- Псевдоним дали мне, потому что я самый ловкий бегун в группе. Я не возражаю. Если я иду в лагерь Мау-Мау, я не хочу, чтобы кто-нибудь из них видел во мне угрозу. Что касается их, то мой номер два, Тайга, - наш лидер. Когда-то он возглавлял одну из самых больших банд мятежников у Меру. Никто не знает, что его обратили. Они думают, что он все еще генерал Тайга, знаменитый террорист. А я всего лишь его кролик.
- Ну, это отличная маскировка, - сказала Шафран. - Хотя мне жаль, что твоей бедной жене приходится мириться с тем, что ты такой грязный.
И, слава Богу, нет никакой опасности, что ты мне понравишься!
Макори грустно улыбнулся. - Она никогда не видит меня таким. Когда я работаю под прикрытием, я должен держаться подальше от своей семьи, ради них.
- Я понимаю, я знаю, насколько трудна эта часть работы. Но есть одна вещь, которую я должна знать – как тебе удалось сделать глаза такого цвета?
- Раствор перманганата калия, - сказал Макори и добавил с гордой улыбкой: - У меня есть аттестат о высшем образовании по химии!
- Человек с твоим интеллектом должен был поступить в университет, - сказала Шафран.
- Я хотел, но потом началась война. А потом у меня были жена и ребенок на подходе. Мне нужно было найти нормальную работу. Но однажды, может быть ...
- Когда эта ужасная кровавая заваруха закончится и мы снова сможем вести нормальную жизнь, ты и твоя жена должны прийти на ужин со мной и моим мужем Герхардом. И мы поговорим о том, как мы собираемся получить тебе чертовски хорошую степень. Я серьезно.
- ‘Я знаю, миссис Кортни Меербах,’ - ответил Макори со спокойной настойчивостью. - ’ И я тебя слышу, - он сделал паузу, затем снова переключился в режим полицейского. - А теперь, похоже, я выбрал подходящий день для нашего патрулирования. Когда я объясню тебе, почему, ты, возможно, захочешь вернуться в другой день.
- ‘Сомневаюсь,’ - сказала Шафран.
Она обещала Герхарду, что будет держаться подальше от неприятностей. Но теперь, при одном намеке на их присутствие, она почувствовала, как ее пульс участился, а чувства ожили, как у охотничьей собаки, навострившей уши при звуке первого выстрела.
- ‘Очень хорошо,’ - сказал Макори. - Ты знаешь человека по имени Квентин Де Ланси?
- О да, - ответила Шафран, не потрудившись скрыть отвращение в голосе.
Макори нахмурился, прежде чем он продолжил. - Ну, он исчез, предположительно похищен Мау-мау. Офицер, охранявший ворота его дома, тоже ушел, как и слуга. Его сторожевые собаки были убиты, а его жена ... - Он замолчал, не зная, сколько подробностей рассказать.
- ‘Я все поняла,’ сказала Шафран. - У вас есть какие-нибудь зацепки?
Макори пожал плечами. - Ничего определенного. Расследованием занимается местная полиция, но нам приказано внимательно следить за всем, что указывает на то, что он был доставлен в этот район. Через десять минут мы отправляемся на патрулирование. Могу я спросить – как бы ты описала свою компетентность в качестве водителя?
- Ну, я служила в Западной пустыне шофером генерала Мейтленда Уилсона, если это вообще можно назвать проводником.
- Ты когда-нибудь попадала под огонь?
- Однажды мы столкнулись с итальянским патрулем за линией фронта в Ливии. Они преследовали нас на большой скорости.
- И вы сбежали...?
- Да, но сначала мне пришлось застрелить их водителя. Шафран сунула руку в сумку, вытащила свою "Беретту", тщательно обслуживаемую со времени ее несчастного случая в Южной Африке, и добавила: - Вот этим.
На лице Макори появилась сардоническая улыбка.
- Этого достаточно ... Пожалуйста, следуй за нами в своей машине. Я дам тебе одного из моих лучших людей, чтобы он поехал с тобой, и буду держать тебя в курсе того, что происходит, когда у меня будет такая возможность.
- ‘Благодарю тебя.
- Есть еще кое-что. Я командую этим патрулем. Мои приказы должны выполняться всеми. Поэтому ты тоже должна повиноваться им.
- ‘Я понимаю,’ сказала Шафран. - Ничего другого я и не ожидала.
Когда Макори сказал ей, что посылает к ней одного из своих лучших людей, Шафран ожидала увидеть мужчину. Вместо этого она получила второй шок за день, когда женщина, одетая в толстое пальто поверх ярко набивного хлопчатобумажного платья, подошла к "Лендроверу" и сказала: - "Меня зовут Вамбуи, сержант Макори сказал мне ехать с вами".
- ‘Доброе утро, Вамбуи,’ ответила Шафран. - Меня зовут Шафран. Она похлопала по сиденью рядом с собой. - Пожалуйста, садитесь.
Вамбуи сделала паузу, пока она обдумывала беглость суахили Шафран, ее хорошие манеры и ее готовность позволить Вамбуи сесть рядом с ней и называть ее по имени. Ни один белый человек никогда не проявлял к ней такого уважения, и было ясно, что действия этого человека были автоматическими, как будто они были совершенно нормальными. Поэтому она заслуживает такого же уважения в ответ.
Вамбуи забралась внутрь. Она несла один из прямых, двухсторонних коротких мечей, которые люди кикуйю называли сими.
- Ты сражаешься бок о бок с мужчинами? - спросила Шафран, заводя двигатель.
- ‘О да,’ ответил Вамбуи. - Всегда.
- И все же у вас нет оружия.
- Мужчины этого не допустят. Они были бы оскорблены, если бы женщина была так же хорошо вооружена, как они.
- Мужчины иногда бывают очень глупы.
Вамбуи расхохоталась и хлопнула в ладоши. - Да, они ничем не лучше бабуинов!
Впереди стояли еще два "лендровера", оба в вмятинах и пятнах ржавчины. Они не были похожи на исправные полицейские машины, что было сделано намеренно. Макори сидел за рулем головной машины, а один из псевдонимов вел машину позади него.
- Это генерал Тайга, - сказала Вамбуи, когда Шафран попросила ее опознать второго водителя. - Он заместитель сержанта Макори.
- Но он командир Сунгуры.
- О да, - сказал Вамбуи с еще одной лучезарной улыбкой. - Это тоже верно.
Колонна выехала из полицейского участка и свернула на дорогу, немногим больше грунтовой дороги с надписью "В Керингет". Это был фермерский район, и время от времени на той или иной стороне дороги можно было увидеть знаки, указывающие путь к отдельным домам и носящие имена их владельцев: Барретт, Макьюэн, Джарвис.
Все британцы, подумала Шафран. И до смерти напуганы тем, что их собственные работники приняли клятву Мау-Мау.
- Как ты попала на службу к сержанту Макори? - спросила она Вамбуи. - ‘А чем ты занималась раньше?
- Я была с майором Джимми.
- Он что, еще один мятежник?
- Был. Я была его женщиной. Но сержант Макори убил его.
- Среди повстанцев много женщин?
- Да ... Где бы ни был лагерь, там будет по крайней мере одна женщина.
- Она принадлежит вождю?
- Да, но она может пойти и с другими мужчинами.
Шафран знала, что кикуйю, как и масаи, имеют иное отношение к сексуальной морали, чем европейцы, особенно в том, что касается женщин.
- Но она сама выбирает, с кем пойти? - спросила она.
- ‘О да,’ ответил Вамбуи. - Для мужчины большая честь сопровождать женщину вождя.
- И сержант Макори взял тебя в плен?
- ‘Да. Меня отвезли в лагерь для проверки вместе с теми из людей майора Джимми, которые не были убиты.
Наконец-то у Шафран появилась возможность услышать из первых рук рассказ о жизни в лагерях для интернированных. Макори был прав. У нее никогда не будет лучшего шанса понять, что такое восстание и борьба с ним на самом деле.
- Сержант Макори был с вами в лагере? - спросила она.
- ‘О да.
- Он вообще причинил тебе боль? Я слышал, что многие кикуйю были тяжело ранены в лагерях.
Вамбуи кивнула. - Я тоже слышала такие ужасные истории. Но сержант Макори не причинил нам вреда. Он показал нам, что нам лучше пойти с ним.
- Как он это сделал?
- Он сказал нам: - “Если бы ваши лидеры были действительно могущественны, они не позволили бы мне убить их. Если бы они действительно заботились о тебе, они бы не позволили мне убить твоих братьев и захватить тебя в плен. Но я могуществен, и я буду заботиться о тебе”.
- И ты ему поверила?
- Не сразу. Но я обдумывала то, что он говорил в течение многих дней. И я увидела правду в его словах. Кроме того, он накормил меня и нашел мне новые туфли, потому что у меня их не было. Мое платье было порвано, поэтому он дал мне новое платье. Поэтому я подумала: - “Это могущественный и хороший человек. Я последую за ним".
- Он хороший человек, - согласилась Шафран, учитывая, насколько более эффективной была политика убеждения, времени и терпения Макори, чем агрессия и жестокость, которые были так распространены в других местах. - И к тому же мудрый.
Если бы только я могла сказать то же самое о других.
Они проехали через маленькую деревушку Керингет. К этому времени они уже приближались к опушке леса, который поднимался по окрестным холмам, насколько хватало глаз. Макори свернул с грунтовой дороги на более узкую, изрытую колеями тропу, которая петляла и петляла в гору, пока не достигла небольшой поляны, едва больше теннисного корта.
Первый "лендровер" остановился; две другие машины остановились рядом с ним, и все вышли.
Шафран насчитала девять псевдо-мужчин, включая Тайгу, все они были вооружены винтовками. Макори нес армейский пистолет-пулемет "Стерлинг". Боевой нож в потрепанных кожаных ножнах теперь был заткнут за пояс на веревке вокруг его талии. С ней и Вамбуи было всего с десяток человек - приличная боевая сила в партизанской кампании.
Макори подошел к ней, держа рядом с собой псевдо. Шафран сразу поняла, что он не кикуйю. Его кожа была темнее, чем у них, а волосы не были коротко подстрижены, а торчали вокруг головы в виде жестких завитков.
- Это наш следопыт, Вандо. Он - окиек.
Шафран и Вандо пожали друг другу руки. Она знала, что окиеки были лесным племенем, известным своими навыками охоты и выслеживания. Если Де Ланси действительно провели через этот лес, Вандо найдет его след.
- План таков,’ продолжал Макори. - Если Де Ланси был взят в плен, и если кто-то из мятежников был вовлечен в это, тогда мы знаем общее направление их маршрута между Абердарами и здесь. Поэтому мы будем двигаться в юго-юго-восточном направлении, надеясь пересечь путь похитителей – если есть какой-либо путь, который можно пересечь. Пожалуйста, не поймите меня неправильно, мэм, но исключительно для вашей безопасности я надеюсь, что мы ничего не найдем.
Бывают моменты, когда жена ловит себя на том, что разговаривает с мужем, как мать с ребенком.
- Нет, - сказала Гарриет Леону, - мы не можем все отменить. Слишком поздно. Дориан и Софи прибывают сегодня из Каира, рассчитывая прекрасно отдохнуть с нами, и ты просто не можешь отменить своего собственного брата и невестку. В любом случае, они уже будут в воздухе, так что нет никакой возможности повернуть их назад. Шарпы и Финни придут на ужин, и я попросила их остаться на пару ночей. У нас будет настоящая домашняя вечеринка. Нам обоим будет полезно повидаться с другими людьми и весело провести время.
- Но Маниоро ...
- Я бы не хотела, чтобы ты хандрил и чувствовал себя несчастным из-за него. Никто не получал от жизни большего удовольствия, чем он.
- Ну, это, конечно, правда, - признал Леон с грустной, ласковой улыбкой. - Как могли бы засвидетельствовать его многочисленные жены.
- А эта единственная жена говорит тебе, что лучший способ почтить память твоего самого дорогого друга - это наслаждаться жизнью и быть счастливым.
Леон вздохнул, сдаваясь. - Ты, как всегда, права, любовь моя. Сегодня вечером мы выпьем за Маниоро. На самом деле, несколько тостов. Я скажу Мпиши, чтобы он поставил немного шампанского на лед. Давай сделаем работу как следует, прикончим последнего из "Круга-45".
- Вот это уже больше похоже на правду, - сказала Гарриет.
Шафран шла уже более трех часов, без перерыва поднимаясь и спускаясь, когда Вандо, который был в нескольких ярдах вверх по дороге, внезапно остановился как вкопанный. Колонна немедленно сделала то же самое.
Вандо посмотрел вниз, сделал пару шагов в обе стороны и уставился на землю. Он попросил Макори присоединиться к нему.
Шафран наблюдала, как Вандо и Макори стояли, сгрудившись над чем-то, что привлекло внимание Вандо - следы, предположила она. Вандо присел на корточки, поднял ветку и указал ею на пятно на лесной подстилке. Макори присел на корточки рядом со следопытом, и они оживленно спорили, пока остальные ждали.
Макори вернулся к своей команде и сказал - "Вандо нашел несколько пар следов. Он уверен, что один из них принадлежит белому человеку. Он говорит, что этот человек тяжелый и что он спотыкается и шаркает ногами, как будто очень устал или ранен, хотя нигде нет следов крови.
- ‘Это похоже на Де Ланси,’ - сказала Шафран. - ’Но почему Вандо уверен, что отпечатки были сделаны европейцем?
- Они гораздо более неуклюжи, более очевидны, чем другие. Простите меня, но Вандо говорит, что слон может передвигаться по лесу с большей грацией, чем белый человек.
Когда псевдо хихикнул, Шафран добавила: - Де Ланси действительно большой тупица. Итак, мы идем за ним?
- Да, но если мы найдем лагерь, остальным придется укрыться, а мы с Тайгой пойдем и попытаемся найти Де Ланси.
- Нам обязательно его спасать? Он мерзкий человек. Он пытал сотни людей.
- Это я тоже слышал. Но сейчас это не наше дело. Все, что мы знаем, - это то, что повстанцы совершили преступления убийства и похищения людей. Наша задача - освободить их жертву.
Макори пристально посмотрел на Шафран, в то время как псевдо наблюдали, очарованные, но также смущенные этим разговором между белой женщиной и черным мужчиной, которые относились друг к другу как к равным. Как такое могло случиться? Белые люди не считали черных равными себе. Женщины, конечно, не были равны мужчинам. И все же они были здесь.
- ’Должен ли я напоминать вам об условиях нашего соглашения? - спросил Макори.
- Конечно, нет, - ответила Шафран. - Ты командуешь.
Мужчины кивнули с облегчением, что законный порядок вещей был восстановлен, не заметив, как Вамбуи закатила глаза, глядя на Шафран.
Макори коротко кивнул. - Хорошо. Он повернулся к окиекскому следопыту и, перейдя на суахили, сказал: - "Вандо, показывай дорогу".
Два часа они молча шли по лесу. В тени деревьев, с единственными звуками, исходящими от песен птиц наверху и шороха животных в подлеске, было трудно поверить, что это было место, где шла война и проливалась кровь. Время от времени Вандо останавливался и что-то шептал Макори. Следуя за ним, Шафран узнала, что следы белого человека говорили Вандо о том, что его физическое состояние ухудшается. Если его похитители не прибудут в пункт назначения в ближайшее время, они будут вынуждены остановиться, если хотят сохранить жизнь своему пленнику.
С каждым шагом напряжение росло по мере приближения неизбежного контакта с врагом. Живот Шафран сжался немного сильнее, когда она подумала о том, что произойдет, если люди, за которыми они охотились, обнаружат, что за ними следят.
Все, что им нужно сделать, - это вернуться, устроить засаду, и нам конец.
Она провела рукой по лицу, чтобы вытереть пот с глаз, и криво, измученно улыбнулась, когда ей в голову пришла еще одна мысль. Теперь она была в большей безопасности здесь, с остальными, чем если бы попыталась вернуться к машинам одна. Это означало, что она больше не сможет убегать от неприятностей, даже если захочет.
Лес, казалось, затих, как будто птицы и животные отступили в гнезда, укрытия и норы в ожидании надвигающейся бури. Воздух становился тяжелым, наэлектризованным от предвкушения.
Вандо поднял руку, и Макори повторил этот жест, останавливая колонну. Они еще раз посовещались, и Вандо сошел с тропинки в лес и исчез. Сам Гудини не смог бы проделать более волшебного трюка.
- ‘Вандо видел следы других мужчин в этом районе, - сказал Макори Шафран. - Он считает, что мы, возможно, приближаемся к лагерю, поэтому собирается посмотреть сам.
Макори выставил двух дозорных, затем велел остальным отойти. Псевдо шли уже несколько часов и радовались возможности отдохнуть и получить немного еды и воды внутри себя.
Шафран в изнеможении опустилась на землю. Будучи двадцатитрехлетней стажеркой SOE, она целыми днями и ночами маршировала по замерзшей, залитой дождем местности Западного нагорья и не думала об этом.
Но это было двенадцать лет и два ребенка назад. Я теперь старуха!
Прошел час, прежде чем Вандо появился снова. Он поговорил с Макори, затем Макори собрал вокруг себя свою команду.
Он начал с одного слова: "Кабайя".
Послышался низкий, нежный звук, когда псевдо ахнул.
- Он очень опасен, - сказал Макори Шафран. - Мы вместе служили в Абиссинии. Он был очень хорошим солдатом, сержантом, как и я. Но когда мы вернулись домой, то пошли разными путями. Кабайя выбрал путь зла. Он был гангстером в Найроби, очень злым, убил много людей, но никто никогда не будет свидетелем против него. Теперь он возглавляет повстанцев, а не преступников, но все еще плохой, плохой человек.’
Он перешел на суахили, рассказывая псевдо-мужчинам, что у него на уме. Вандо поведет Макори и Тайгу в лагерь. Они проникнут в него, опознают пленника, понаблюдают за планировкой и подсчитают количество повстанцев, а затем, когда получат ответ, разработают план нападения.
Псевд кивнул. Один из них обменял свою винтовку на "Стерлинг" Макори, которое был слишком особенным оружием для скромного Сунгуры, чтобы нести его в лагерь Мау-Мау.
Шафран на мгновение сосредоточилась на псевдо. Она заметила, что никто из них не спросил, как долго Макори собирается отсутствовать. Они привыкли к этому. Они верили, что их босс войдет и выйдет живым. Когда придет время, они будут готовы.
Она посмотрела туда, где стояли Макори, Тайга и Вандо, но они исчезли.
Теперь ей оставалось только ждать.
Макори и Тайга укрылись за кустом в двадцати ярдах от лагеря. Впереди них стоял часовой. Многие Мау-Мау относились к дежурству часового как к возможности расслабиться и покурить. Это облегчило Макори возможность подкрасться к ним и пустить в ход свой нож. Кабайя, однако, хорошо обучил своих людей, потому что этот был явно настороже и внимателен.
Его будет трудно застать врасплох. Им придется пробираться другим путем.
Макори приложил сложенные ладони ко рту, как человек, подражающий пению птиц. Тайга кивнул. Он сложил руки таким же образом и издал зов козодоя.
Часовой напрягся и посмотрел на деревья. Зов козодоя был сигналом, по которому все Мау-мау давали знать о себе, приближаясь к лагерю.
Тайга снова прокричал.
Часовой сделал такой же ответный звук.
Тайга вышел из-за куста и с дерзкой самоуверенностью направился к часовому.
- Я генерал Тайга,’ сказал он. - Я великий боец из Абердара. Британцы устроили засаду на мой лагерь. Многие из моих людей были убиты, но я сбежал только с одним человеком. Тайга повернул голову и крикнул: - ‘Сунгура, покажись!’
Появился Макори, выглядевший застенчивым, сгорбленным и безобидным.
Тайга повернулся к часовому и сказал: - ‘Это лагерь могущественного генерала Кабайи? Отведи меня к нему, чтобы мы могли поговорить.
Часовой снова нахмурился. - Я не могу этого сделать, сэр. Генерал проводит судебный процесс. Его нельзя беспокоить.
- Чепуха! Как может заключенный быть важнее товарища-генерала?
Часовой выпрямился во весь рост. - Генерал Кабайя захватил в плен Палача Нгуо. Он судит его за убийство и ранение многих наших братьев.
- Можно нам посмотреть этот процесс? - спросил Тайга.
- ‘Да,’ - сказал часовой, опустив глаза. - Все остальные мужчины в нашей компании входят в жюри присяжных. Только мне было отказано в этой чести.
- Вы вызвали неудовольствие генерала Кабайи?
- Я потерял свои ботинки.
Макори посмотрел вниз и увидел, что часовой был босиком.
- Генерал двадцать раз ударил меня кибоко и отправил на месяц в караул.
Тайга кивнул. - Я, генерал Тайга, расскажу вам, как все пойдет, - сказал он. - Ты отведешь меня и моего товарища Сунгуру в лагерь, и мы понаблюдаем за этим испытанием. Когда это будет сделано и справедливость восторжествует над злым Нгуо, я представлюсь генералу Кабайе и обязательно скажу ему, что ... - Он улыбнулся и положил руку на плечо часового. - Прости меня, но если я должен хвалить тебя перед вашим генералом, я должен знать твое имя ...
- ‘Кипчего,’ сказал часовой.
И это было последнее слово, которое он произнес.
Пока все внимание Кипчего было сосредоточено на Тайге, Макори проскользнул за его спину, выхватил нож и зажал одной рукой рот часового, а другой вонзил нож ему в поясницу.
Кипчего упал вперед на землю, и Макори упал вместе с ним. Опыт научил его, что многое может произойти между нанесением смертельного удара и самой смертью. Так было и в данном случае.
Приглушенные стоны вырывались из сдавленного рта Кипчего, когда он извивался спиной и плечами, как лошадь, пытающаяся сбросить седока. Макори вцепился в него, когда Кипчего сделал последнюю отчаянную попытку вырваться, вонзив пальцы в землю и подтягиваясь вперед. Ему удалось сделать два сильных рывка, которые переместили его на половину длины тела, но сила внезапно покинула его. Его спина застыла, а конечности перестали двигаться.
Голова Кипчего упала вперед, когда Макори отпустил его хватку. Он поднялся на ноги и помог Тайге оттащить тело Кипчего в подлесок. Затем они направились в лагерь, который был разбит в классическом стиле Мау-Мау.
Снаружи были два концентрических кольца окопов в форме неглубоких могил, выложенных листьями. Они, как Макори знал по личному опыту, были удивительно теплыми и уютными в холодную ночь. В задней части лагеря, за открытой площадкой, которая использовалась для тренировки войск, открытый навес с деревянным каркасом и соломенной крышей опирался на скальный выступ. Это была штаб-квартира генерала.
Пристройка превратилась в судейскую скамью и скамью подсудимых. Макори увидел высокого, выдающегося кикуйю в боевой форме. Он обращался к толстому, явно напуганному белому человеку, который стоял перед ним. Кунгу Кабайя был судьей и обвинителем в суде над Нгуо, бегемотом, он же Квентин Де Ланси.
Макори увидел еще одного человека, огромного, нависающего над ним, наполовину скрытого в тени позади Кабайи. Он провел быстрый, грубый подсчет и прикинул, что там было двадцать пять, может быть, еще тридцать мятежников, сидящих, скрестив ноги, на открытой площадке перед навесом, пристально наблюдая за происходящим. Двое из них, узнав Тайгу, приветствовали его с уважением, которого заслуживала его репутация, но остальные вокруг них замолчали. Никто не хотел пропустить ни единого слова из процесса. Тайга и Макори заняли свои места сзади и устроились, чтобы посмотреть шоу.
Кабайя перечислил по меньшей мере двадцать конкретных случаев пыток и еще пять случаев смерти. Он говорил страстным, преувеличенным тоном, и возмущенные крики ужаса и выкрики оскорблений со стороны собравшихся Мау-Мау придавали происходящему вид пантомимы. И все же это была не пустая риторика . Каждое новое утверждение сопровождалось именем жертвы и подробными сведениями о точном характере, времени и месте предполагаемого преступления.
Макори всегда относился к историям о жестоком обращении с заключенными с некоторой долей скептицизма, не в последнюю очередь потому, что не хотел верить, что силы, которым он служил, могли вести себя так плохо. Но преступления, которые описывал Кабайя, несли на себе безошибочный отпечаток правды, и Де Ланси тоже это знал.
Сначала он реагировал яростными, громогласными отрицаниями и заверениями в своей невиновности, грозя кулаком Кабайе, проклиная его, осуждая его как лжеца и даже поворачиваясь к наблюдающим за ним Мау-Мау, настаивая на том, что все обвинения против него были просто злыми измышлениями. Но по мере того, как жертвы и их страдания нарастали, у Де Ланси, казалось, иссякли и энергия, и убежденность. Его плечи поникли, голова опустилась, а голос замер.
Первым инстинктом Макори было то, что Де Ланси был избитым человеком, который знал, что его вина теперь не подлежит сомнению, и что единственный вопрос, который нужно решить, - это характер его наказания. Но, присмотревшись повнимательнее, Макори увидел кое-что еще. Чрезвычайно тучный мучитель не сдавался. Все это было лишь прикрытием. На самом деле, он планировал. И в то время как Кабайя продолжал свои обвинения, а его аудитория становилась все более горячей, Де Ланси казался спокойным.
- "Этот человек думает, что сможет избежать наказания", - понял Макори. Но как?
Речь Кабайи подошла к концу.
- Итак, - заключил он, - я прошу присяжных признать Нгуо-Палача виновным по всем пунктам обвинения!
Кабайя стоял лицом к своим кричащим, ликующим, насмешливым людям и ждал, пока шум утихнет. - Он повернулся к Де Ланси и спросил: - У вас есть что сказать в свою защиту?
Квентин Де Ланси с трудом поднялся на ноги. Макори знал, что для белых женщин, таких как Шафран Кортни, которые придавали такое значение своей стройности и физическому здоровью, ожирение было моральным, а также эстетическим оскорблением. Это наводило на мысль о жадности, лени и потворстве своим желаниям. Но мужчины из бедных африканских семей, которые всю свою жизнь прожили в тени недоедания и даже голода, видели в большом обхвате признак богатства и власти. В их мире только самые могущественные вожди могли когда-либо надеяться сравниться с Де Ланси. Как бы они ни ненавидели его за то, что он сделал, они не могли не испытывать к нему восхищения.
- Да, ты, грязный черный бабуин, я должен кое-что сказать, хорошо. - Квентин Де Ланси высоко держал голову и смотрел на Кабайю, бросая ему вызов первым отвести взгляд. - Я сделал все, как ты сказал, и сделал бы это снова, десять раз.
В зале раздался изумленный возглас. Такого наглого неповиновения они не ожидали, и они не знали, как ответить. Шок Макори был так же велик, как и у всех остальных. Преступления Де Ланси были еще хуже, чем предполагала Шафран. Как ему не стыдно? И как он смеет стоять в этом собрании и так разговаривать с черным человеком? Конечно, это было так же безрассудно, как и оскорбительно.
Кабайя был ошеломлен. На этот раз ему пришлось подыскивать слова, прежде чем он смог ответить.
- В таком случае, поскольку вы признали свою вину, мы приступим непосредственно к вынесению приговора ...
- ‘Подождите!’ прогремел Де Ланси. - Даже осужденному, стоящему на виселице, позволено сказать несколько последних слов. Могу я тоже обратиться к народу?
Кабайя всегда был чувствителен к настроению своих солдат. Он знал, что они хотят услышать, что обвиняемый скажет в свое оправдание. Даже для людей, живущих вне закона, право говорить было вопросом элементарной справедливости, которую они все хотели бы для себя. Кабайя обдумал ситуацию и пришел к выводу, что Де Ланси только еще больше осудит себя своими излияниями грубого самооправдания. Он кивнул и сказал ему: - "Говори".
– Очень хорошо, тогда я начну с того, что задам вам вопрос, генерал, - это звание было произнесено с насмешливым сарказмом, – Кабайя. Есть ли что-нибудь, что я сделал, чего вы не делали сами, и чаще, и хуже? Разве ты не убивал? Разве ты калечил? Прошлой ночью, когда вы захватили меня в моем доме, моя жена тоже была там. Ты проявил к ней милосердие? Ты оставил ее в покое? Или ты изнасиловал ее и резал до тех пор, пока она не умерла, как ты и твои друзья-Мау-Мау поступали с невинными белыми женщинами по всей Кении?
- Они это заслужили, - сказал Кабайя, хотя в его тоне было что-то оборонительное. - Они так же, как и их люди, ответственны за порабощение кикуйю и кражу нашей земли.
- Значит, вы признаете свою вину. Это делает нас равными.
Макори увидел, как люди вокруг него одобрительно закивали, увидев, как Де Ланси поймал Кабайю. Ничто так не нравилось кикуйю, как видеть, как один человек ловит другого в ловушку своей логикой, даже если их собственный генерал был на стороне противника.
- Поскольку мы теперь равны, давайте поговорим как мужчины, друг с другом. И давайте посмотрим, сможем ли мы достичь почетного соглашения, которое принесет пользу нам обоим.
Кабайя был заинтригован. Последнее, чего он ожидал от Де Ланси, - это предположения, что белый и черный люди равны или что они могут работать вместе к взаимной выгоде. Но было видно, что он не слишком легко уступает.
- Мы можем поговорить, если хотите, Нгуо. Но знайте ... Я все равно говорю, что вы виновны. Я все еще говорю, что вы будете казнены за свои преступления. Итак, продолжайте. Попытайтесь убедить меня и надейтесь, что вам это удастся. Ибо если вы потерпите неудачу, вы умрете.
- ‘Я принимаю этот вызов,’ - сказал Де Ланси.
Макори присвистнул про себя, удивленный и немного впечатленный вызывающим поведением белого человека.
- Я начну с простого предложения, Кабайя. Мы с тобой знаем, что значит ненавидеть. И более того, мы оба ненавидим одних и тех же мужчин – ублюдков из высшего класса, которые думают, что они лучше всех остальных, черных или белых.
- Вы имеете в виду англичан, которые правят этой страной? - ответил Кабайя.
Макори понял, что Де Ланси преуспел по крайней мере в одном. Он вовлек своего оппонента в диалог, которого не ожидал. Внезапно он стал контролировать происходящее.
Но к чему он клонит? - удивился Макори.
Со своей стороны, Кабайя не заметил, что делал Де Ланси. Он не мог удержаться, чтобы не вступить в спор.
- Эти люди лишили мой народ их земли, их прав, их свободы, их семей, их домов и их жизней. Мы потеряли больше, чем вы можете себе представить. Как ты смеешь сравнивать свое положение с нашим?
- Я не сравниваю то, что мы потеряли, - ответил Де Ланси. - Я сравниваю, как сильно мы ненавидим. И хотя ты можешь не верить в это, среди правителей этой страны есть люди, которых я ненавидел с тех пор, как ты был грязным маленьким негрятенком, отмахиваясь от мух с твоего покрытого соплями носа.
- Почему вы ненавидели этих людей?
- Это кучка высокомерных снобов, которые всегда смотрели на меня свысока. Они думали, что я хуже, обыкновеннее, стою меньше, чем они. О, они были счастливы позволить мне делать их грязную работу. Но в тот момент, когда я сдвинул ногу с места, все было кончено. Они бросили меня, не задумываясь.
Кабайя пожал плечами, явно не впечатленный. - Я верю, что ты ненавидишь этих людей, Нгуо. И я тоже их ненавижу, но и тебя тоже, как и все кикуйю. Ты не принес нам ничего, кроме боли и страданий. Ты не дал мне ни одной причины, по которой я когда-либо соглашусь встать рядом с тобой. И я вижу все причины, чтобы убить тебя, медленно, на глазах у всех моих людей. Да, именно это я и сделаю ... Гитири!
Его зловещий приспешник вышел из тени рядом с навесом, размахивая своей пангой.
- Подожди! Пожалуйста! - дерзкая внешность Де Ланси начала сдавать. - Я могу дать тебе то, что ты хочешь!
Стоя в задней части толпы, Макори слегка покачал головой.
Ты проявил слабость, Де Ланси. Плохой ход.
- ‘Да...?
На лице Кабайи появилась хитрая улыбка. Он наслаждался страхом англичанина при виде Гитири и мыслью о том, что может сделать его панга.
Де Ланси предпринял последнюю попытку перехватить инициативу.
- Ты никогда не выиграешь эту войну, - сказал он. - Британское правительство никогда не позволит выгнать себя из Кении. Они могли бы сделать жизнь вашего народа намного лучше ... Но вместо этого они решили убить вас. Вы должны найти способ покончить с этим, прежде чем они убьют вас всех.
- Мы никогда не сдадимся.
- Я не это имею в виду. Я предлагаю способ заставить губернатора Кении сесть за стол переговоров о мире.
- Мы никогда не будем вести переговоры! Мы никогда не предадим народ кикуйю!
- О, ради бога, парень, перестань принимать позы и напряги мозги. У тебя есть выбор. Продолжайте в том же духе, зная, что они доберутся до вас задолго до того, как вы получите свободу. Или сделать что-то настолько смелое, настолько поразительное, настолько чертовски шокирующее, что это изменит всю игру.
- ‘Как это изменит?
- Отнимая у врага желание продолжать сражаться. Послушай, белые в Кении так же устали от этого, как и ты. Их дети каждую ночь ложатся спать, рыдая. Их мемсахибы наполовину в ужасе. И не имеет значения, чего хотят политики в Вестминстере. Если белые кенийцы скажут: - “С нас хватит. Мы хотим мира прямо сейчас”, - будет невозможно продолжать войну.’
- И как бы я это сделал? Перестань визжать, как жирная свинья, и скажи мне это!
Де Ланси заставил себя улыбнуться. - Хорошо, тогда я расскажу тебе. Но прежде чем я это сделаю, мне нужно знать одну вещь. Я знаю, что у вас здесь есть эти люди и по крайней мере один автомобиль в вашем распоряжении. Но можете ли вы собрать силы минимум из сорока человек, предпочтительно больше, и доставить их на скорости к заданной цели, провести вооруженное нападение, а затем снова вывести их?
- ‘Это все секретные вопросы, - возразил Кабайя.
– О, ради Бога, оглянитесь вокруг - кому я расскажу? Или это твой способ сказать: - “Нет, не знаю”?
Кабайя ощетинился при этом предложении. - Здешние люди - не единственные мои силы в лесу. У нас есть грузовики, а не только этот фургон. Британская армия сама научила меня планировать и выполнять военные миссии.
- Хорошо, потому что у меня есть один на примете. Я знаю, как вы можете нанести удар в самое сердце белого сообщества. Есть группа людей, которых все считают неприкасаемыми, людей, которых вся Кения знает по имени и репутации, даже если они никогда с ними не встречались. Если вы убьете этих людей, то вся Кения будет знать, что ни один белый мужчина, женщина или ребенок не находится в безопасности, потому что вы и другие террористы, подобные вам, можете достать кого угодно и где угодно в любое время. И когда это произойдет, не будет иметь значения, чего хочет британское правительство. Джонни Сеттлер и его жена будут отчаянно пытаться заключить сделку. Так ... ты спасешь мне жизнь?
- С какой стати? Вы много говорили, но не было никаких подробностей, никакого плана нападения. Пока что у меня нет никаких причин оставлять тебя в живых.
Де Ланси кивнул. - Хорошо, тогда вам нужен мой план ... Вот он ...
И именно тогда он произнес слово "Лусима".
Со своего места позади зрителей Макори не мог расслышать каждую деталь того, что предлагал Де Ланси. Но он поймал достаточно, чтобы остудить кровь. Все в Кении, черные или белые, знали три вещи о Бване Кортни и его семье. Они были богаты настолько, что ни один нормальный человек и представить себе не мог. Их поместье было похоже на частное королевство. А к их туземным рабочим относились лучше всех в стране, и им не нужно было бороться за лучшую жизнь. Остальная часть страны, возможно, и горела в огне, но Лусима все еще была мирным раем.
В таком случае смерть Леона Кортни и его семьи может спровоцировать бешеные, панические требования еще большей жестокости и угнетения. Как сказала Макори Шафран, англичане всегда дают отпор. Но даже у них были свои пределы – Индия доказала это, – и точка зрения Де Ланси о том, что белые Кении сыты по горло страхом, была хорошо обоснована. Любой полицейский знал,в какой панике уже пребывали поселенцы. Зверство, подобное тому, которое предлагал Де Ланси, могло просто шокировать их, заставив призвать к прекращению гражданской войны.
И Макори не сомневался, что атака может увенчаться успехом. Это не было идеей, которую Де Ланси состряпал под влиянием момента. Он думал о маршрутах, которые могли бы доставить силы повстанцев в самое сердце Лусимы практически без шансов быть замеченными. Он подумал о вероятной способности людей там защитить себя и о том, что потребуется для их преодоления.
И все же Де Ланси никак не мог предвидеть ни такого момента, ни такой возможности осуществить свои планы.
- "Нет, - подумал Макори, - это всего лишь его мечта отомстить богачам". И все же теперь Кабайя будет тем, кто сделает это реальностью.
Макори прочитал Шафран лекцию о необходимости спасти Де Ланси и положиться на судебную систему, чтобы она пошла своим чередом. Но даже если его люди добьются полной внезапности, шансы на то, что дюжина нападающих одолеет силы, вдвое превосходящие их по численности, были невелики. И предположим, что они выиграют этот бой, Де Ланси вполне может быть убит в перекрестном огне.
Первоначальный план придется отменить. И что теперь?
Макори должен был принять решение, от которого могла зависеть судьба семьи и, возможно, его нации. Потому что в его голове был голос, который сказал: "Пусть это нападение произойдет. Пусть это увенчается успехом. Пусть это вызовет хаос, посадит британцев за стол переговоров и воспользуется тем, что произойдет дальше".
Но это, быстро решил он, был голос дурака. Если Кабайя и другие люди, подобные ему, которые руководили восстанием, когда-нибудь получат хотя бы намек на власть, они никогда не отпустят ее. У них не было ни интереса к демократии, ни заботы о народе. Для них это было просто самое крупное ограбление в их карьере - кража и грабеж целой нации.
Долг Макори как полицейского был ясен, как и его моральный долг перед Шафран Кортни. Он обещал оберегать ее. Она не выказала ему ничего, кроме уважения. Теперь он должен предупредить ее об угрозе, угрожающей ее семье. Если это означало оставить Де Ланси на милость Кабайи, так тому и быть.
Но прежде чем Макори успел сделать предупреждение, достаточно конкретное, чтобы быть полезным, он должен был услышать, каким будет ответ Кабайи.
Командир Мау-Мау не торопился, и когда он заговорил, то обращался не к Де Ланси, а к одному из своих людей, уродливому на вид зверю, который стоял рядом с ним, размахивая большой и страшной пангой.
- Как ты думаешь, брат, нам следует поступить так, как предлагает Нгуо?
- План может сработать ... - сказал зверь.
- ‘Я согласен.
Де Ланси расслабился. Уголки его рта дернулись в зарождающейся ухмылке. Его гамбит окупится.
- Но мы должны нанести удар немедленно, атаковать сегодня ночью, - добавил Кабайя.
Это было лучше, чем Де Ланси смел надеяться.
Макори тем временем обдумывал самый быстрый и безопасный способ для них с Тайгой уйти так же незаметно, как и прибыли.
Он не заметил, как Кабайя бросил взгляд на Гитири, самый простой взгляд, который нес в себе все инструкции, необходимые палачу.
Два быстрых шага, один взмах клинка панги ... И первое, что Макори узнал об этом, был глухой удар, когда голова Де Ланси ударилась о землю, незадолго до того, как остальная часть его горообразного трупа рухнула.
Но даже эта жестокая казнь мало что значила для Макори. Единственными жизнями, которые сейчас имели для него значение, были жизни семьи Кортни.
В тот момент, когда Шафран увидела Макори, Тайгу и Вандо, выходящих из-за деревьев, она поняла, что что-то не так.
- Что случилось? - спросила она Макори. - Вы нашли де Ланси?
Макори кивнул. - Он мертв. Мы должны быстро вернуться к машинам. Я все объясню, когда мы туда доберемся.
Шафран знала, что лучше не задавать лишних вопросов. Макори был главным.
Макори и псевдо привыкли к долгим, тяжелым пробежкам. Они сражались в этих горных лесах почти два года, гоняясь за бандами Мау-Мау часами, даже днями. Шафран соответствовала нормальным стандартам. Она родилась и выросла на высоте, и она подготовила себя к миссии в Южной Африке, но это было гораздо сложнее, чем даже самая сложная сессия на ее самодельном штурмовом курсе. Местность была холмистой, изнуряющей для ног и легких на участках подъема, но не менее сложной на спусках, когда ускоряющиеся конечности могли легко споткнуться, вывернуться или даже сломаться на бесчисленных ямах, корнях деревьев и пятнах влажных скользких листьев под ногами. Всего через десять минут она задыхалась, ее сердце колотилось так, что готово было разорваться, а ноги кричали в знак протеста.
Но Шафран никогда не собиралась останавливаться или просить Макори притормозить. Ее учили терпеть боль. Она знала, что, как бы ни умоляло ее тело сдаться, она найдет в себе силы и выносливость. Кроме того, ее желание продолжать было основано на интуиции, что Макори был испуган. Но что его так напугало, Шафран не знала. И ей было слишком больно, и она так усердно работала, чтобы преодолеть боль, что у нее не было ни умственной, ни физической энергии, чтобы тратить ее на бессмысленные размышления. Она просто бежала.
Вамбуи бежал впереди Шафран, давая ей кого-то, чтобы следовать, и иногда, когда местность позволяла, скользил рядом с ней, чтобы подбодрить. Они были на полпути к поляне, где ждали машины, и две женщины стояли бок о бок, когда Вамбуи сказал: - "Приближается буря".
У Шафран не хватило дыхания ответить, но она кивнула. В мгновенную паузу между возвращением Макори и началом пробежки она увидела, как Вандо смотрит сквозь полог леса, чтобы мельком увидеть небо. Теперь она знала почему.
К тому времени, когда они достигли поляны и Шафран согнулась пополам, положив руки на колени, пытаясь отдышаться, на востоке, в направлении поместья Лусимы, послышались первые слабые раскаты далекого грома.
- "Дорога домой будет мокрой", - подумала Шафран, благодарная за то, что у ее "Лендровера" была закрытая водительская кабина с жестким верхом.
Она почувствовала, как кто-то похлопал ее по спине, и оглянулась, чтобы увидеть Макори. Шафран выдавила из себя усталую улыбку.
- Надеюсь, я тебя не задержала.
- ‘Вовсе нет, - заверил он ее. - Ты хорошо справилась. Но у меня для тебя плохие новости. Перед смертью Де Ланси попытался заключить сделку с Кабайей, человеком, который захватил его в плен. Он рассказал Кабайе, как организовать тайное нападение на дом твоего отца. Каждую деталь.
- ‘О Боже ... ’ выдохнула Шафран.
- Есть новости и похуже. Кабайя планирует напасть сегодня ночью.
Шафран закрыла глаза, стиснула зубы и подавила желание закричать.
Держи себя в руках, женщина. Возьми себя в руки. Ты бывала в более сложных ситуациях, чем эта. Разбирайтесь с текущим вопросом, шаг за шагом.
- Мы должны предупредить их, - сказала она как ни в чем не бывало. - Где ближайшая ферма с телефоном?
- ‘Большинство фермеров здесь не могут себе этого позволить, - ответил Макори. - Подключить линию очень дорого. Но я думаю, что у старого майора Бретта есть телефон. Его мемсахиб заставила поставить его. Она сказала, что так ей спокойнее.
- Как далеко отсюда его дом?
- ‘Примерно в трех милях от опушки леса.
- ‘Тогда чего же мы ждем? - спросила Шафран.
Она бросилась к своему "лендроверу", Вамбуи рядом с ней. Но когда она наклонилась, чтобы вставить ключ в замок зажигания, она на мгновение остановилась, когда ее осенила мысль: майор Бретт ... где я слышала это имя раньше?
Кунгу Кабайя командовал своей бандой Мау-Мау с той же эффективностью и компетентностью, с какой когда-то управлял ротой африканских винтовок своего Короля. Всякий раз, когда он и его люди совершали набеги на белые фермы, они не просто убивали владельцев. Они забирали оружие, боеприпасы, продовольствие и топливо, а также любые транспортные средства, которые понравились Кабайе. Таким образом, он неуклонно повышал качество своего четырехколесного флота, флагманами которого были три грузовика "Бедфорд", все первоначально армейские машины, которые он освободил из полицейского участка, строительной площадки и лесозаготовительной компании.
Каждому из них дали новую краску и номерные знаки, и их держали вместе с бочками дизельного топлива и ящиками запасных частей в охраняемом лагере, прикрытом маскировочной сеткой. Он лежал незамеченным властями, всего в четырехстах ярдах от дороги, которая вела в Моло, а оттуда вниз в Рифтовую долину, в Накуру и дальше в Найроби.
Что еще более важно, дорога огибала северную окраину поместья Лусима. И Де Ланси, которому провели экскурсию по поместью в рамках проверки его безопасности, обнаружил, что через поместье вела частная дорога без опознавательных знаков, ведущая прямо к дому семьи Кортни.
- "В нескольких милях за Моло вы увидите чертовски большой выступ", - сказал он. - По-видимому, это какое-то священное место для масаи. Вы не можете пропустить его, он поднимается прямо, как башня, так высоко, что часто вы не можете увидеть вершину за облаками. Теперь, когда вы приблизитесь к этой горе, обратите внимание на один большой валун, стоящий сам по себе на правой стороне дороги. Это дорога Кортни. Сверни там и направляйся на юг. Сначала вы ничего не увидите. Высокомерные придурки не хотят, чтобы массы знали, что он там есть. Но вы поймаете его примерно в полумиле. С этого момента продолжайте. Он доставит вас в дом. Скорее всего, вы пройдете весь путь и не увидите ни одной живой души.
Нгуо говорил правду, подумал Кабайя, когда валун оказался там, где им сказал Де Ланси. Будем надеяться, что во всем остальном он был прав.
Поездка из леса прошла без происшествий. По дороге были полицейские проверки. Но полицейские были кикуйю. Одного напоминания об их клятвах было достаточно, чтобы они пропустили грузовики без вопросов.
Пока они медленно ехали к нижним склонам горы, выискивая признаки правильной, твердой дороги, Кабайя почувствовал дрожь тревоги. Частная дорога оказалась не там, где говорил Де Ланси.
Кабайя увидел что-то впереди.
- Стой! - скомандовал он водителю.
Он выпрыгнул из кабины и пошел по выжженной земле к углублению, где осела пыль. Он увидел следы шин, которым было не больше суток. Судя по ширине следов и рисунку протектора, они принадлежали машине размером с автомобиль, скорее всего, "Лендроверу" или джипу, так как он ехал по открытой местности.
Кабайя посмотрел на положение солнца, которое садилось на западе, и использовал его, чтобы определить направление следов. Они направлялись на юго-восток, к его собственной цели.
Он сел рядом с водителем и сказал: - "Следуй за ними".
И действительно, следы вели к дороге. Дело было в расстоянии: хитрые, лживые Кортни остановили его почти в два раза дальше от шоссе, чем предлагал Нгуо.
Кабайя посмотрел на горизонт и подумал, когда же разразится буря.
- "Прежде чем мы доберемся до дома", - подумал он. Тем лучше для нас. В темноте и под дождем нас никто не увидит.
Было уже далеко за полдень, и свет быстро угасал, когда Макори повел три "лендровера" по длинной дороге от Керингет-роуд к сердцу фермы Бреттов.
У них не было частокола вокруг их собственности, которая представляла собой бунгало, окруженное верандой. Красиво посаженные цветочные клумбы и ухоженная лужайка, огороженная белым штакетником, создавали эффект сада в английском коттедже. Шафран знала, что на участке будет небольшое поселение для работников фермы с навесами для сельскохозяйственной техники. Но это было где-то спрятано, чтобы не мешать взгляду владельцев.
Подъездная дорожка остановилась примерно в тридцати ярдах от входной двери. Шафран остановила машину и наблюдала, как Макори спрыгнул с открытого водительского сиденья, открыл калитку в заборе и пошел по садовой дорожке к бунгало. Теперь, когда двигатели были выключены, она заметила, что гром становился все громче по мере приближения шторма.
Боже милостивый, он забыл, что он в своем псевдо-костюме!
Шафран знала, как легко, работая под прикрытием, запутать свою личность. Макори думал, как полицейский, ищущий помощи у представителя общественности, с которым он был знаком. Но это было не то, что увидят Бретты.
Она вышла из машины и побежала.
Открылась входная дверь. Краем глаза Шафран заметила, как в дверях, укрывшись за верандой, появился крупный, дородный седовласый мужчина с усами кавалериста эпохи Эдуарда. В руках он держал двуствольное ружье. Его лицо показалось ей знакомым, но сейчас это не было ее приоритетом.
Макори внезапно понял свою ошибку и остановился как вкопанный, подняв руку и крикнув: "Майор Бретт, я..."
Одним быстрым, хорошо отработанным движением Бретт поднял пистолет к плечу и прицелился.
Шафран бросилась в полный рост и ударила Макори чуть выше колена в тот момент, когда Бретт нажал на спусковой крючок. Они рухнули на землю, когда свинцовые пули промелькнули всего в нескольких дюймах над их падающими телами и ударили в переднюю часть одного из полицейских "лендроверов", разбив фару.
Теперь Шафран вспомнила.
- Не стреляйте, майор, это я, Шафран Кортни ... из Пони-клуба "гимхана"!
- ‘Вставай! - приказал Бретт. - Руки вверх. Любое смешное дело, и я снесу твою чертову башку!
Шафран сделала, как ей было сказано. - ‘Пожалуйста, майор, не волнуйтесь, - сказала она, стараясь говорить спокойно.
Бретт был стариком, живущим в общине, которая чувствовала себя под постоянной угрозой. Он, должно быть, напуган, нервничает, близок к панике, как и любой из его соседей, если бы у их дома появились три машины, наполненные вооруженными туземцами. Но Шафран нужно было, чтобы он расслабился, успокоил нервы и начал ясно мыслить. Ее жизнь и ее семья зависели от того, позволит ли Бретт ей воспользоваться этим телефоном.
- Я обещаю вам, что мы не террористы, - сказала она.
Бретт спустился с веранды, все еще держа винтовку наготове, и сделал несколько шагов в ее сторону. Он направил пистолет на Макори, который неподвижно лежал на земле.
- Этот человек - чертов Мау-Мау!
- Я знаю, что он так выглядит, ты совершенно прав, - сказала Шафран. - Но, пожалуйста, поверьте мне, это сержант Макори из кенийской полиции.
- Не похож ни на одного полицейского, которого я когда-либо видел.
- ‘Нет, майор. Он похож на Мау – Мау, потому что шпионил за ними – в их лагере - и у него есть информация, которая ...
- И что это за история с гимханой?
Шафран почувствовала, как ее желудок напрягся. Бретт был все так же смущен и встревожен, как и всегда. Затем дверь позади него приоткрылась на несколько дюймов, пролив луч света на веранду, и дрожащий женский голос позвал: - "Герберт? Герберт? Что там происходит ... мне страшно!
- ‘Возвращайся в дом, Эдвина! - крикнул Бретт, наклонив голову в сторону дома. - Назад в дом, сию секунду! У меня все под контролем!
"Нет", - подумала Шафран.
Она повысила голос ровно настолько, чтобы ее услышала Эдвина Бретт, молясь, чтобы та не послушалась мужа.
- Это было в 1926 году,’ сказала она. - Я заняла второе место в конкуре, уступив Перси Тойнтону, который был почти вдвое старше меня. Я была ужасно сердита, и ты подумал, что это довольно дурной тон, что я такая бедная неудачница.
Бретт немного расслабился, и ствол его пистолета опустился на несколько градусов ниже, когда он попытался понять смысл того, что она только что сказала ему. Шафран прикинула расстояние между ними. До него было не больше десяти-двенадцати ярдов. Она, вероятно, могла бы добраться до него, сбить с ног и забрать пистолет, прежде чем он успеет прицелиться и выстрелить. Но уверенности в этом не было. И она не хотела применять силу против пожилой пары. Независимо от ситуации, это было просто неправильно.
Она продолжала говорить. - В тот год умерла моя мать. Ева Кортни, я уверен, ты ее помнишь.
Входная дверь в маленький домик приоткрылась. Появилась пожилая дама. На ней был домашний халат в цветочек и тапочки, а волосы были забраны в бигуди и прикрыты сеткой.
Бедняжка, она, наверное, собиралась лечь спать пораньше, подумала Шафран.
Эдвина Бретт пристально посмотрела на нее и спросила: - "Ты действительно девушка Кортни?’
- Да, миссис Бретт, и мне отчаянно нужно воспользоваться вашим телефоном. Моя семья в ужасной опасности. Мы должны предупредить их.
Шафран собиралась рассказать майору Бретту, что он уже встречался с Макори раньше. Но он никогда бы не поверил, что он и неряшливая, немытая фигура перед ним когда-либо имели какие-либо отношения. Вместо этого она сказала: - "Сержант Макори - ветеран Королевских африканских винтовок. У него есть DCM, и бар, и полицейская медаль за храбрость.
Наконец она заговорила на языке Бретта.
- ‘Королевские африканские винтовки, говоришь? Ну, это мы скоро увидим. Вставай, мальчик, и никаких глупостей!
Шафран внутренне поморщилась от слов Бретта, когда Макори поднялся на ноги.
- Внимание! - приказал Бретт.
Макори встал в позу с прямой спиной и поднятой головой, которой позавидовал бы гвардеец.
- ‘Вольно ...
Макори заложил руки за спину, расставил ноги, ступни на одной линии с плечами.
- Так вы, говорите, служили в КАРе?
- Да, сэр! - ответил Макори. - ‘Вторая Восточноафриканская бригада, затем прикомандирован к чиндитам, сэр.
- ’И они дали тебе пару медалей?
- Да, сэр.
- Ну, будь я проклят. - Бретт посмотрел на Шафран. - И вы за него поручитесь?
- Да, сэр, - ответила Шафран, отметив, что Бретт, казалось, реагировал лучше, если к нему обращались как к старшему офицеру.
- Я слышал, вы говорили, что ваша семья попала в беду?
- Да, сэр. Мау-мау собираются напасть на дом моего отца в Лусиме. Мы должны предупредить его, сэр.
- Что ж, тогда вам лучше войти.
Шафран и Макори последовали за Бреттом на веранду и через парадную дверь, наблюдая за широко раскрытыми глазами Эдвины, которая явно не могла себе представить, что делает наследница состояния Кортни с негодяем, пробирающимся в ее дом.
- ‘Телефон в холле, - сказал Бретт, оглядываясь на посетителей. - Обычная тренировка. Наберите номер оператора, вас соединят. Он повернулся к жене и, зная, что она почувствует себя лучше, если ей будет чем заняться, сказал: - "Почему бы тебе не поставить чайник, старушка? Осмелюсь сказать, что нашим гостям не помешала бы приличная чашка чая. И пару твоих восхитительных песочных бисквитов, а?
Шафран набрала номер, как было велено. Оператор ответил. Она назвала номер дома своих родителей. Она услышала, как оператор набирает номер, а затем ... тишина.
- ‘Извините, мэм, но я не могу дозвониться, - сказал оператор.
- Пожалуйста, попробуйте еще раз.
- Разумеется. Через несколько секунд он повторил, что не может дозвониться. - Вполне возможно, что линии отключены, мэм. У нас есть сообщения о разрушениях от штормов по всей стране.
Шафран повесила трубку, пробормотала: - "Черт побери!" - и повернулась к Макори.
- Что Де Ланси сказал Кабайе? Как он собирается атаковать?
- С севера. Он сказал, что есть секретная частная дорога, которая ведет через поместье к главному дому. Как далеко это?
- Примерно двадцать две мили от границы поместья до дома.
- Сколько времени займет поездка?
- При дневном свете и в сухих условиях вы могли бы сделать это примерно за сорок минут, меньше, если бы вы поднажали. Но ночью, с наступлением плохой погоды, это может занять больше времени.
- Это даст нам больше времени.
- Будем надеяться, - сказала Шафран. - И, конечно, Кабайе потребуется время, чтобы собрать все свои войска и доставить их туда, где он держит свои грузовики?
- Да, он хвастался, что у него больше людей, чем было видно на той встрече. Они должны откуда-то прийти.
- Ладно. - Шафран кивнула. - Итак, Поместье было единственным местом, о котором упоминал Де Ланси?
Макори покачал головой. - Мне очень жаль, но он также сообщил Кабайе о Креста-Лодж. Он сказал, что вы жили там с мужем и детьми.
- О нет! Герхард, Зандер, Кика! - воскликнула Шафран. - Ради бога, Макори, Креста всего в трех милях от границы поместья. Кабайя мог добраться туда в мгновение ока. Почему ты не сказал мне раньше?
- Какой от этого прок? Мы уже делаем все возможное. И я не верю, что существует непосредственная угроза вашему мужу и детям. Мистер Де Ланси, похоже, не интересовался вашим домом. Он ненавидит твоего отца. Они с Кабайей сосредоточились на доме твоего отца. Но, может быть, вы сейчас позвоните своему мужу? Шторм, возможно, еще не добрался до него.
- Нет смысла. У нас нет телефона. - Шафран сердито и разочарованно вздохнула. - Мы думали, что это романтично. Ну, знаете, жить в нашем собственном маленьком мирке.
- В таком случае мы больше ничего не можем сделать. Первоочередной задачей должно быть добраться до дома твоего отца до Кабайи.
Макори посмотрел на майора Бретта. - У вас есть карта местности, сэр?
- В моем кабинете. Следуйте за мной.
Они медленно прошли в гостиную, за ними последовала Эдвина, неся поднос с четырьмя чашками чая и тарелкой печенья, через столовую и в кабинет, стены которого были увешаны древними, изъеденными молью охотничьими трофеями. Пока Эдвина раздавала чашки и предлагала сахар, майор Бретт перебирал бумаги, сваленные на его бюро.
- Нашел! -торжествующе сказал Бретт, держа в руках потрепанную, сильно помятую дорожную карту.
- ‘Спасибо, сэр,’ сказала Шафран.
Она бросилась обратно в столовую и развернула карту на обеденном столе красного дерева, придерживая один конец чашкой с чаем. Макори одним глотком осушил свой бокал, объявил: "Ах, очень хорошо!" - И поставил свою чашку на другой конец карты.
- Где мы сейчас находимся? - спросила Шафран.
Макори изучил карту, сориентировался и указал.
- Примерно здесь.
- Правильно. - Шафран провела пальцем по области карты. - Поместье Лусима занимает всю эту землю. Она тянется длинным тонким овалом с северо-запада на юго-восток. А дорога, о которой вы говорите, ведет отсюда ... вниз, к Поместью, вот сюда. Территория к югу и востоку от дома - фермерская страна кикуйю. Нам нужно доставлять продукты оттуда на рынок, поэтому единственная правильно проложенная дорога в поместье проходит через фермерский участок к дому.
- Входим с противоположного конца дороги, по которой идет Кабайя.
- Вот именно. Итак, мы здесь, к западу от Лусимы, примерно на полпути вниз ... А это значит, что если мы поедем отсюда по пересеченной местности, то попадем на эту дорогу ...
- Это больше похоже на след, - сказал Макори, вглядываясь в слабую пунктирную линию на карте, на которую указала Шафран.
- Я знаю этот след, - майор Бретт теперь совершенно не сомневался в серьезности ситуации. - Немного ухабисто, но на этих "лендроверах" вы все равно проедете по ней. Потом вы поедете по главной дороге через холмы в Ньоро. Он провел пальцем по маршруту. - Ты видишь?
Шафран кивнула, затем сказала Макори: - Я могу провести нас от Нджоро к главному входу в поместье. Оттуда до дома всего минут десять-двенадцать, весь путь по асфальту.
Внезапно раздался раскат грома, гораздо громче, чем раньше. Шафран подняла глаза на звук.
- ‘Очень скоро пойдет дождь, - сказал Макори.
- Что ж, погода будет одинаковой для всех. Шафран вздохнула. - ’Нам с Кабайей придется чертовски туго. Она посмотрела на Бреттов и сказала:- "Спасибо, майор, миссис Бретт, мы уже едем".
Шафран и Макори пробежали через дом и через веранду к "лендроверам". - - Это правда, что ваш муж был летчиком-истребителем? - спросил Макори.
– Да, мы держим самолет в Лодже.
- Тогда не о чем беспокоиться. Когда он услышит грузовики Кабайи, он может просто забрать ваших детей и улететь. Он будет свободен, как птица.
***
Герхард почти погнался за Шафран, чтобы как следует обнять ее и поцеловать на прощание, и тот факт, что он не сделал это, мучил его весь день. Опыт военного времени научил его, что смерть может настигнуть в любой момент, и он потерял слишком много друзей, не попрощавшись должным образом. Он ненавидел саму мысль о том, что такое может случиться с ним и Шафран. Но у нее было мало времени или сил, чтобы тратить их на размышления с двумя маленькими детьми в доме.
День клонился к вечеру, и Герхард думал о том первом, благословенном глотке своего вечернего напитка. Но у Зандера были другие идеи.
- Пожалуйста, папа, мы можем сегодня полететь на твоем самолете, - попросил он. -Пожалуйста, папа, пожалуйста ... пожалуйста ... пожалуйста!
Чем старше они становились, тем больше детям нравилось кататься на Tri-Pacer. Зандер мечтал стать пилотом и постоянно приставал к Герхарду, чтобы тот научил его летать. Ответ всегда был один и тот же.
- Нет, пока твои ноги не коснутся педалей. А может быть, даже и тогда.
В то время как ее брат дергал отца за рукав с отчаянием, рожденным диким волнением при мысли, что они могут получить желанную поездку, смешанную с ужасным страхом, что им откажут, Кика пошла на более тонкий подход. В возрасте четырех лет она уже начала овладевать искусством обводить своего одурманенного отца вокруг пальца. Она встала у него на пути, когда он шел через игровую комнату, заставляя его стоять неподвижно, затем подняла на него свои самые милые, самые широко раскрытые глаза и сказала: "Пожалуйста, папа, возьми нас полетать. Я обещаю, что мы будем действительно хорошими в течение многих дней, не так ли, Зандер?
Ее брату потребовалась секунда, чтобы понять, а затем он согласился с проникновенной искренностью.
- Мы будем самыми лучшими детьми на свете!
- Хм ...
Герхард задумался, позволяя тишине затянуться, в то время как его дети смотрели на него широко раскрытыми от напряжения глазами. Насколько им было известно, их мать просто уехала на целый день повидаться с друзьями. Герхард не хотел, чтобы они волновались. Так что, если он сможет дать им что-то еще, чтобы занять их умы, тем лучше.
- Тогда ладно, - согласился он. - Вы можете полететь со мной.
Зандер завопил от восторга, в то время как Кика обняла ногу Герхарда.
- Но это будет всего лишь небольшой полет, потому что солнце скоро сядет. И вы должны дать мне торжественное обещание вести себя хорошо в самолете и делать в точности то, что я скажу. Я серьезно. Полеты - это серьезное дело. Поэтому вы должны делать то, что говорит пилот. Вы понимаете?
- Да, папа! - последовали два ответа.
- Ладно, тогда поехали.
***
На плато на вершине горы Лонсоне, в большой соломенной хижине, где жила мама Лусима и практиковала свое искусство исцеления, Маниоро лежал на смертном одре. Присутствовали Насериан, его старшая жена и Бенджамин.
Состояние Маниоро было стабильным в течение последних двух недель, но внезапно, в течение нескольких часов, оно ухудшилось. Он мог справиться только с кусочком еды и несколькими глотками воды. Даже успокаивающие травы, которые собрали его женщины, больше не могли уменьшить его боль.
- Бенджамин, мой мальчик, ты больше ничего не можешь для меня сделать, - сказал Маниоро, и каждое слово давалось ему с трудом.
- Но, отец ...
- Тише ... дай мне сказать ... - Маниоро пришлось сделать паузу и собрать последние остатки энергии, прежде чем он смог продолжить. - Я был неправ, когда сказал, что Мбого, мой брат, не должен приходить сюда. Я должен увидеть его снова, прежде чем умру. Иди к нему сейчас же. Приведи его ко мне.
- Да, отец. - Бенджамин встал, затем остановился, охваченный всепоглощающей интуицией, что он никогда больше не заговорит с отцом. Он опустился на колени у кровати, взял Маниоро за руку и сказал: - "Отец, я ..." - Он замолчал, не в силах подобрать слова, которые могли бы выразить бурю эмоций, переполнявшую его сердце.
Маниоро выдавил слабую, усталую улыбку. - Я понимаю ... - сказал он. - У тебя есть моя любовь и мое благословение. - Он посмотрел Бенджамину в глаза, и этот взгляд словно смел годы конфликта и непонимания, и мир был заключен между ними, наконец и навсегда. - А теперь иди.
Бенджамин остановился у входа, чтобы в последний раз взглянуть на отца. Глаза старика были закрыты, а рот полуоткрыт, что придавало его лицу еще более осунувшееся, опустошенное выражение.
Бенджамин подумал, что Маниоро умер, но заметил, как едва заметно вздымается и опускается его грудь и прерывистый звук дыхания. Он подождал, потом повернулся и вышел из хижины.
Насериан ждала его в темноте.
- ’Я схожу за Мбого. - Бенджамин посмотрел в сторону хижины Маниоро и сказал: - ‘Останься с ним, мама. Теперь уже недолго осталось.
Солнце быстро садилось. Бенджамин нахмурился, вспомнив о тропинке, которая зигзагами петляла по отвесной скале.
- ‘Мне нужен фонарик,’ сказал он.
Насериан улыбнулась. - Ты слишком долго жил в городах белых людей, моя дорогой. Но в твоих жилах течет кровь Лусимы Мудрой. Твои ноги сами найдут дорогу.
Бенджамин кивнул, но вернулся в свою хижину за толстым джемпером, бутылкой с водой и ружьем, все это было необходимо, если он собирался ехать ночью по дикой местности, все еще населенной леопардами и львами.
- "Это необходимо для белого человека", - подумал Бенджамин. Ни один масаи не нуждался бы в этих вещах. Возможно, мама была права. Может быть, мне следует доверять тому, кто я есть на самом деле.
Назериан была права в одном – Бенджамину не нужен был фонарик. Когда сумерки сменились ночью, его глаза привыкли к темноте, и его тело, казалось, помнило все времена, когда он поднимался и спускался с горы, от бегущего маленького мальчика до высокого, сильного, гордого молодого человека. Он шел по тропинке уверенно, как горный лев, не обращая внимания на обрыв, думая только о том, что ждет его на вершине.
***
- ‘Пора домой,’ сказал Герхард. - Вы видите вон там? ..
Он накренил Три-Пейсер, чтобы детям было легче видеть через обширную открытую равнину далекий горизонт. Высокие облака вздымающихся черных кучево-дождевых облаков маршировали в поле зрения, как авангард всепобеждающей армии бога бури. Внезапная вспышка молнии пронеслась по небу.
Гроза все еще была далеко, приближаясь с востока. Должно быть, он уже попал в Поместье. До Креста-Лоджа оставалось всего несколько минут.
- Я хочу, чтобы этот самолет приземлился и был надежно устроен до того, как первая капля дождя упадет на нашу посадочную полосу.
Герхард был благодарен судьбе за то, что он взял детей с собой только для того, чтобы быстро осмотреть окрестности вокруг их дома. Он начал сворачивать на спуск, который должен был привести их обратно к посадочной полосе, и в этот момент что- то привлекло его внимание - движение на земле в паре тысяч футов внизу.
Он посмотрел еще раз. Три грузовика ехали на большой скорости по одной из утоптанных грунтовых дорог, пересекавших заповедник Лусима. Они ехали навстречу шторму.
Первой мыслью Герхарда было, что водители грузовиков, должно быть, сошли с ума. Он посмотрел на свой компас, сделал приблизительный расчет направления ветра и понял, что они направляются к Поместью, и мгновение спустя - что это не грузовики Леона.
Внезапное предчувствие опасности поразило его. Впервые почти за десять лет Герхард снова почувствовал себя боевым пилотом, заметив подозрительное движение и подумав: - "Это враг!
На мгновение он растерялся. Он хотел спуститься и поближе взглянуть на грузовики. Но у него на борту были дети, и надвигался шторм. Им нужно было быть в безопасности дома и укрыться в постели. Он читал Шафран лекцию о том, как обезопасить себя ради семьи. Как он мог не сделать то же самое?
Но давно дремавшие воинские инстинкты Герхарда освещали его нервные окончания сигналами опасности. Он посмотрел на облака и сказал себе: - "Я посмотрю, а потом как можно быстрее направлюсь к полосе. Мы все еще можем добраться туда раньше шторма.
Герхард повернул "Три-Пейсер" к грузовикам и начал спуск на триста футов.
***
На переднем сиденье ведущего грузовика Кабайя увидел самолет справа от себя, летящий в противоположном направлении. Он прищурился. Он был маленьким и одномоторным, как те, которыми пользовалась полиция.
Но почему здесь полицейский самолет?
Ему пришла в голову мысль: возможно, могущественный Бвана Кортни настолько богат, что может позволить себе собственный самолет. Мы должны надеяться, что он нас не увидит.
Надежда рухнула. Самолет развернулся и пошел в неглубокое пикирование. Пилот видел их. Он хотел взглянуть поближе.
"Три-Пейсер" спускался к грузовикам, пока не оказался всего в нескольких сотнях футов над ними. Кабайя смотрел, как она приближается, ненавидя охватившее его чувство бессилия. Его люди были бесполезны для него. Они не могли стрелять по самолету, пока грузовики не остановятся, и все они не спешатся. К тому времени, когда прозвучит первый выстрел, самолет уже улетит за пределы досягаемости.
Все, что он мог сделать, это надеяться, что пилот будет доволен тем, что они доставляют продукты и чистое белье в дом Бваны Кортни. Но кто станет делать это поздно вечером, когда впереди бушует буря?
- "Его не проведешь", - подумал Кабайя, когда самолет приблизился. Некоторое время он летел параллельным курсом к двум грузовикам, практически скользя над высокими баобабами, усеявшими саванну.
Кабайя держал на коленях пистолет "Стен". Его пальцы так и чесались воспользоваться им. Он видел, как пилот смотрит на него, пытаясь решить, представляют ли грузовики угрозу для его хозяина или нет.
Кабайя больше не мог этого выносить. Он опустил стекло, выставил ствол "Стэна" на открытый воздух, прицелился в кабину пилота и разрядил магазин одной длинной очередью.
Кабайя был опытным солдатом, стрелявшим в упор. Он не собирался промахиваться.
Герхард увидел, как из окна со стороны пассажира высунулся ствол пистолета "Стен", и немедленно отреагировал. Когда Кабайя нажал на спусковой крючок, он отбросил "Три-Пейсер" в сторону, как человек, ныряющий в укрытие, так сильно накренившись на такой низкой высоте, что кончик его крыла был всего в футе или двух от земли внизу.
Если он вступит в контакт, самолет будет все равно что мертв, потому что он споткнется и упадет на землю. Но Герхард резко изменил угол поворота, дернувшись в другую сторону и подбросив один кончик крыла обратно в воздух, в то время как другой качнулся вниз к красно-коричневой кенийской земле.
Но когда он нырнул и спикировал, Герхард не смог избежать длинной очереди из пистолета "Стен".
Плексиглас перед ним треснул, когда в него попали три пули, и на тонкой алюминиевой обшивке фюзеляжа появилась линия отверстий.
Эти пули попали в самолет. Но во что они попали?
Когда Герхард отвел "Три-Пейсер" от грузовиков, он крикнул своим детям:
- С вами там все в порядке? Зандер! Кика! Скажите, что с вами все в порядке.
- ‘Со мной все в порядке, папа, - ответил Зандер, но его голос был единственным ответом.
Герхарда охватил ужасный, свинцовый холод страха.
- ‘Кика! Поговори со мной! - умолял он ее. - С тобой все в порядке?
- Мне страшно, - ответил голос маленькой девочки. - Я хочу домой.
Герхард точно знал, что наткнулся на отряд налетчиков. Если эти грузовики были полны, там могло быть тридцать или больше людей Мау-Мау, направляющихся к Поместью. Если бы они смогли организовать внезапную атаку, у Леона и Харриет не было бы ни единого шанса.
Герхард попытался послать по радио предупреждение, но это был бесполезный жест. Шторм, несомненно, вывел из строя коротковолновое радио Леона; если бы передатчик не пострадал, высокая, тонкая антенна не выдержала бы сильного ветра.
Он взглянул на детей, потом на указатель уровня топлива. Он был почти пуст. Вывод напрашивался сам собой: либо шторм сметет "Три-Пейсер" с неба, либо у него кончится бензин. Тем временем Герхарду нужно было подумать о двух усталых, голодных, испуганных детях.
Он не мог рисковать жизнью своих детей. Но он также не мог обречь их бабушку и дедушку на верную смерть.
Это была невозможная дилемма, но у Герхарда не было времени, чтобы придумать разумное решение. Все, что он мог сделать, это следовать своим инстинктам. Он взял курс на восток, в сторону Поместья.
Он сделал свой самый веселый голос и сказал детям: - "Я передумал. Мы собираемся навестить бабушку и дедушку.
Он направил свой самолет на бушующее черное сердце надвигающегося шторма.
Бенджамин видел, как линия грозовых облаков надвигалась на него, когда он спускался к лугам. К тому времени, когда он добрался до машины, их присутствие проявилось в виде черной завесы на ночном небе, закрывающей звезды, время от времени разрываемые ослепительными вспышками молний.
Ливень почти настиг его, когда фары Бенджамина выхватили линии следов протектора шин, пересекающие голую землю слева от него, а затем соединяющиеся с дорогой, по которой он шел - дорогой к Поместью. Он остановил "лендровер" и спросил себя: были ли они там, когда я шел этим путем к горе?
Бенджамин вышел из машины с пистолетом в руке и присел на корточки, чтобы посмотреть на следы. Они были новыми, с четкими, нетронутыми отпечатками в пыли. Он изучил их более внимательно, выделяя различные узоры протекторов и идентифицируя отдельные транспортные средства, поскольку он мог бы вывести информацию о проходящих животных из следов их ног, копыт или лап.
Три больших грузовика, заключил он. Они знают, куда идут, потому что не остановились и не сбавили скорость, когда добрались до трассы. И если они путешествуют ночью, они хотят прибыть без предупреждения.
Внезапно путешествие Бенджамина приобрело новую срочность.
Конвой Шафран и Макори все еще ехал по пересеченной местности, когда разразился шторм. В одно мгновение видимость упала почти до нуля, так как угольные облака блокировали каждый луч солнечного света, а непрекращающийся ливень образовал непроницаемую завесу воды, которую не мог очистить ни один стеклоочиститель.
Шафран и Вамбуи были оглушены стуком дождя по стальной крыше кабины, но, по крайней мере, внутри было сухо. Люди в открытых "лендроверах" промокли до нитки в считанные секунды. Через пару минут Макори и Тайге пришлось остановиться и открыть двери, чтобы выпустить воду, скопившуюся внутри их машин.
В сухую погоду они мчались по твердой, как скала, местности со скоростью почти пятьдесят миль в час, не обращая внимания на риск того, что камень или звериная яма могут искалечить любую врезавшуюся в нее машину. Теперь они ползли сквозь мрак.
Когда они добрались до дороги, положение едва улучшилось. Дождь здесь шел дольше, так что им пришлось обходить поваленные деревья и телеграфные столбы, переходить вброд небольшие ручьи, которые превратились в бушующие потоки, пересекать мосты, которые сами были под водой.
Кабайя приближалась к Поместью с севера. Шафран знала, что шторм, возможно, еще не добрался до него. Он набирал высоту, в то время как она едва двигалась. Она подумала о Герхарде и детях. Несмотря на заверения Макори, какой-то первобытный инстинкт глубоко внутри нее кричал, что они в опасности. Шафран знала, что если бы она не была в патруле с Макори, у нее никогда не было бы шанса спасти свою семью. Но все равно она не могла избавиться от чувства, что сейчас случится что-то плохое, и все это будет ее вина.
Наконец они вышли на асфальтированную дорогу. Хотя они ехали по воде глубиной в несколько дюймов, поднимая огромные брызги с обеих сторон, по крайней мере, проезжая часть под ними была твердой.
Шафран ехала в головной машине, так как знала дорогу к Лусиме. Она сильнее нажала на акселератор и переключилась на более высокую передачу. "Лендровер" постоянно скользил и пробуксовывал по предательски скользкому дорожному покрытию, но она сохранила и даже увеличила скорость, наклонившись вперед над рулем, чтобы вглядеться в темноту.
Если она будет продолжать в том же сумасшедшем темпе, есть очень хороший шанс, что Шафран убьет себя и Вамбуи. Но если она прибудет в дом слишком поздно, все его обитатели и персонал наверняка будут мертвы.
У нее не было выбора.
Герхард летал над Россией в худшую погоду, чем эта, и делал это, когда по нему стреляли вражеские самолеты. Когда ветер швырял Три-Пейсер по небу, как сушеную горошину в жестяном свистке, он был уверен, что доберется до Поместья и успешно приземлится на широкие лужайки, которые окружали собственность.
Но он был не один. Ему нужно было подумать о своих детях. Они были напуганы до смерти. Раздался плач и крики тревоги, когда вокруг них сверкнула молния. Ветер завывал в такелаже самолета и дул сквозь пулевые отверстия в фюзеляже, и самолет швыряло вверх-вниз и из стороны в сторону.
Герхард снова и снова спрашивал себя: почему я лечу навстречу опасности? Почему я просто не пошел домой?
Он понял, что это осталось в его прошлом. Он своими глазами видел, что происходит, когда люди закрывают глаза на зло, возносят благодарственную молитву за то, что сами не стали жертвами, и продолжают делать вид, что ничего не происходит. Германия была виновна в этом, и в результате миллионы людей погибли в лагерях, на фронтах сражений и в городах, превращенных в сгоревшие руины от бомб союзников.
Если Герхард позволит грузовикам ехать дальше, он, возможно, сделает Зандера и Кику сегодня в большей безопасности. Но люди в этих грузовиках – или другие подобные им – прибудут в другую ночь, зная, что они могут безнаказанно напасть. Единственный способ обезопасить своих детей - это противостоять врагу и победить его.
Он посмотрел на спидометр. Герхард завел двигатель "Три-Пейсера" в красную зону. Но он обладал лишь малой долей мощности мощного агрегата "Даймлер-Бенц", который приводил в действие истребитель Герхарда Мессершмитта Bf 109. Летя в штормовой встречный ветер, самолет едва справлялся с семьюдесятью узлами продвижения вперед. Грузовикам на земле будет мешать дождь и его воздействие на поверхность дороги, но земля внизу была выжжена. Дождь впитался бы, как чернила в промокательную бумагу, и тяжелые шины грузовиков прорезали бы грязную грязь и сцепились бы с твердой землей под ними. Если бы водители знали, что делают, они могли бы поддерживать быстрый темп.
- "Мне повезет, если я смогу опередить их на пять минут", - подумал Герхард.
Он летел по своему компасу и мертвому счету, полагаясь на свое знакомство с тем, что обычно было коротким, без происшествий прыжком между Крестой и Поместьем. Но внезапные порывы бокового ветра делали почти невозможным поддержание устойчивого курса, а видимость была близка к нулю.
Он опустил самолет как можно ниже над верхушками деревьев и вгляделся в темноту. Внезапно слева от себя он увидел яркую вспышку. Он повернулся к нему, и мерцание постепенно приняло узнаваемую форму: огни Поместья.
Герхард один раз облетел вокруг дома, чтобы сориентироваться и определить, где он приземлится. Затем он вывел "Три-Пейсер" на ветер, чтобы надвигающийся шторм действовал как воздушный тормоз, замедляя самолет и уменьшая количество места, необходимое для остановки.
Он крикнул: "Держитесь крепче!" - И спустился так низко над деревьями, окружавшими лужайки, что шасси прорвало верхние ветви. Самолет сильно ударился о землю, подпрыгнул, заскользил по мокрой траве и развернулся так резко, что Герхарду пришлось приложить все усилия, чтобы не опрокинуть его.
Дети снова обрели голос и завизжали, когда самолет пронесся над землей, пока не остановился у одной из безукоризненно ухоженных высоких изгородей, которыми так гордился Леон.
Герхард не успел ничего объяснить детям. Он распахнул дверь кабины и спрыгнул на землю. Он наклонился в заднюю часть салона, не обращая внимания на мокрый дождь и пронизывающий ветер, отстегнул ремни безопасности своих детей и вытащил их из самолета, чтобы они стояли рядом с ним.
Он опустился на корточки и крикнул, перекрывая шум бури: "Зандер, забирайся мне на спину!’
Маленький мальчик сделал, как ему было сказано, изо всех сил цепляясь за Герхарда, когда тот подхватил Кику и побежал по скользкой лужайке к дому. Несколько раз Герхард чуть не потерял равновесие, морщась от боли, когда Зандер дергал за волосы, которые держал так же крепко, как поводья своего пони. Они поднялись по ступенькам, ведущим на террасу.
Герхард прошел по брусчатке к дому и постучал в раму французского окна. В тот момент, когда он это сделал, он понял, что его усилия тщетны. Никто внутри не мог услышать его из-за шума ветра и дождя.
Он снова присел в нескольких футах от окна и положил Кику на землю. Зандер сполз с его спины.
Герхард сказал детям: "Не двигайтесь. Зандер, присмотри за своей сестрой. Держи ее крепче и оставайся на месте.
Он осмотрел окна, оценил ущерб, который он собирался нанести обороне здания, и пришел к выводу, что у него нет выбора. Он сильно пнул сапогом линию, где сходились две пары дверей. Дерево поддалось, но замок выдержал. Герхард пнул сильнее, снова и снова. Наконец дверные рамы прогнулись внутрь. Он плечом протолкался сквозь толпу, затем повернулся к своим детям.
- Заходите в дом! Быстрее, быстрее! Следуйте за мной!
Они пробежали через садовую комнату в главный зал. Герхард услышал голос Леона, доносившийся из столовой, за которым последовал смех. У них с Харриет были гости.
Герхард ворвался в столовую, промокший, с дикими глазами, в сопровождении двух перепачканных детей. Не обращая внимания на выражение лиц слуг, на крики тревоги и протесты, он стукнул кулаком по столу красного дерева.
- Послушайте меня! - крикнул он, заставив комнату замолчать. - Леон, скажи своим ребятам, чтобы они пошли в оружейную комнату и принесли все оружие, которое у тебя есть, и все патроны.
Он обвел взглядом сидящих за столом шестерых гостей, гадая, кто из этих мужчин и женщин средних лет в смокингах и шелковых платьях будет готов к драке, которая направлялась в их сторону.
Герхард понизил голос: Не было необходимости превращать тревогу в панику. Того, что он собирался сказать, было достаточно.
- Мау-Мау приближаются. Нельзя терять ни секунды.
Леон Кортни принял командование, потому что это был его дом и его земля. Он сделал это с той контролируемой настойчивостью, которая появилась в начале его трудовой жизни в качестве профессионального солдата и служения в качестве офицера в Первую мировую войну. Ему было шестьдесят пять лет, но он излучал энергию человека на двадцать лет моложе его.
- И сколько их там? - спросил Леон.
‘Три грузовика,’ ответил Герхард. - Я не мог сказать, сколько в них людей. Но один из них выстрелил в меня из автомата.
- Значит, по меньшей мере тридцать человек, возможно, больше сорока, все вооружены. Как скоро они будут здесь?
- ’В зависимости от условий на поверхности и видимости, я бы сказал, где-то от трех до пяти минут.
- Назовем это тремя. Леон позволил себе несколько секунд подумать, затем повернулся к Али Машрафу, одному из двух слуг, которые прислуживали за столом. - Али, иди к Мпиши. Скажи ему, чтобы он немедленно собрал свой персонал на кухне.
Леон сосредоточился на своих гостях. - ’Мы в этом деле заодно, и, леди, в том числе и вы.
- Вы можете на нас рассчитывать, - сказала Гарриет, прежде чем кто-либо из других жен успел хотя бы намекнуть на обратное. Ее слова также сделали невозможным для любого из мужчин отступить. Дориан заговорил первым.
- Я прямо за тобой, старина. Братья по оружию, да?
Леон кивнул Дориану. - ‘Спасибо, Дор,’ тихо сказал он. - Это много значит. Затем он снова перевел взгляд на остальных гостей. - Любой, кто уверен в ваших навыках стрельбы, может присоединиться к нам на баррикадах. Любой, кто этого не делает, может служить грузчиками. Я советую вам снять любые украшения, которые могут привлечь внимание Мау-Мау, а также обувь или одежду, которые мешают вам легко двигаться. Джентльмены, пойдемте со мной.
Леон посмотрел на второго слугу, которого звали Джонсон Кипроп, и добавил: - 'Ты тоже.'
Герхард одним глазом следил за секундной стрелкой своих часов. Леон оценил ситуацию и менее чем за минуту сделал первые распоряжения. Харриет уже организовывала дам с такой же степенью эффективности. Это было не меньше, чем он ожидал, но он почувствовал уверенность, которая приходит от осознания того, что люди, управляющие кризисом, знают, что они делают.
Леон направился в оружейную комнату, за ним последовали трое его гостей, Кипроп и Герхард, который вытирал дождевую воду с лица и волос салфеткой, которую взял со стола. Идя по коридору к лестнице, ведущей в подвалы, Герхард размышлял о людях, которые сегодня вечером станут его товарищами по оружию. Прямо за Леоном шел его младший брат Дориан. Он был меньше и более худощавого телосложения, чем Леон, и был художником в семье, похожим на их мать. Его темперамент был гораздо более беззаботным, чем у Леона, менее обремененным обязанностями, связанными со старшим сыном, и он не служил ни в одной из мировых войн. Но Дориан, тем не менее, был Кортни, и то, как он отреагировал на заявление Леона о том, что Мау-Мау направляются в их сторону, не оставляло у Герхарда никаких сомнений в том, что, когда придет время, он будет стоять на своем и сражаться.
Двое других мужчин были несколько моложе: лет сорока пяти, предположил Герхард. Он узнал их лица и знал их имена, Билла Финни и Томми Шарпа, но ни одному из них не сказал больше, чем мимолетное слово. Но он успокоил себя мыслью, что Леон Кортни не приглашает мужчин на ужин в "Лусиму", если они ему не только не нравятся, но и не вызывают уважения. И это уважение было завоевано нелегко.
- Джентльмены, большинство из вас были на войне, и все вы стреляли в дичь. Мне не нужно объяснять вам, как обращаться с оружием, - сказал Леон, снимая оружие со стеллажей и раздавая его гостям. - Я предлагаю вам сражаться бок о бок со своими мемсахибами. Возьмите одну винтовку и один дробовик на пару. Винтовка сбросит человека с большей дистанции, но вы не можете победить дробовик в ближнем бою.
Пока Леон разбирался с оружием, Герхард подошел к шкафу, где хранились боеприпасы, и начал раздавать патроны 12-го калибра для дробовиков с поясами, в которые их можно было поместить, и трехзарядные обоймы для винтовок.
- Патронов не так много, как хотелось бы, - сказал Леон. - Заказал в "Холланд энд Холланд" пару недель назад, еще не прибыли. Мы просто должны использовать то, что у нас есть.
- ‘Не бойся, - заверил его Финни. - Мы будем считать каждый раунд. Он ухмыльнулся. - Снова стань похожим на Дрифта Рорка.
- ‘Хороший человек, Билл,’ - сказал Леон. - Послушайте, вы с Мюриэл пройдете в столовую слева от входной двери. Томми и Джейн, идите в гостиную направо. Таким образом, любая лобовая атака будет иметь две линии огня. Дориан, я хочу, чтобы вы с Софи были в садовой комнате, прикрывая любое нападение через террасу.
- Я советую вам всем задернуть шторы на всех окнах, чтобы уменьшить риск попадания стекла. Оставьте достаточно, чтобы стрелять и видеть насквозь, как прорезь для стрелы в стене замка.
- ‘Герхард, ты будешь на втором этаже. Ты должен получить приличное поле огня из главной спальни. Но держи свое остроумие при себе. На втором этаже есть боковое окно ванной комнаты. Мы не можем допустить, чтобы кто-то туда проник.
- Я займу позицию в зале, откуда легче всего отдавать приказы, а также усилить любую комнату, которая находится под особым давлением. Кипроп, возьми оставшиеся пистолеты и коробку патронов. Они понадобятся Мпиши и его людям.
- Ты уверен, что это разумно, старина? - спросил Томми Шарп. - Я бы подумал, что чем меньше чернокожих с оружием, тем лучше.
- ‘Думаю, я знаю своих людей, - ответил Леон, пристегивая к поясу свой старый служебный револьвер "Уэбли". - Но мы скоро это выясним.
Леон приберег для себя еще одно оружие – винтовку Holland & Holland 470 Royal Nitro Express, которую ему подарили в 1906 году.
- ‘Последняя охота, а, старый друг? - пробормотал он. - Давай сделаем ее хорошей.
На лице Леона появилась грустная улыбка, когда он взял последнее оружие в арсенале защитников, изготовленный Евой "Уэбли" с рукояткой из слоновой кости. Затем он взял себя в руки, сказал: - "Давайте продолжим", - и повел своих людей на первый этаж так быстро, как только могли.
Билл, Томми и Дориан быстро объяснили план Леона своим женам. Герхард застал своих детей с Гарриет. Леон присоединился к ним, зарядил пистолет Евы и отдал его Гарриет вместе с шестью запасными патронами. В руке она все еще держала вечернюю сумочку. Не раздумывая, она открыла сумку, перевернула ее вверх дном и позволила ее содержимому упасть на пол: ее губная помада, пудреница, носовой платок и зажигалка, которую она держала на случай, если гостю когда-нибудь понадобится прикурить. Затем она высыпала запасные патроны в сумку.
- Хорошо, - сказала она, - ‘я готова. Что мне нужно сделать?
- Присмотри за малышами, - ответил Леон. - Отведи их в винный погреб, запри дверь и забаррикадируй ее, как сможешь. Я молю Бога, чтобы вам никогда не пришлось стрелять из этого пистолета, но если ты это сделаешь, умоляю тебя, держите три патрона в запасе. На мгновение его уверенность поколебалась. - Если Мау-Мау ...
- Все в порядке, мой дорогой. Я понимаю, - сказала Гарриет, положив руку ему на плечо. Она поцеловала его в щеку. - Иди и исполняй свой долг, а я исполню свой.
Харриет обратилась к Зандеру и Кике. - ‘Дети?
- Да, бабушка.
Голос Зандера звучал неуверенно. Он услышал достаточно, чтобы понять, что Мау-мау приближаются и будет драка. Он смотрел на своего отца и деда как на своих величайших героев, поэтому он полагал, что они выиграют битву. И он знал, что он, как мальчик, обязан быть сильным и не плакать. Но даже в этом случае он был очень напуган.
Кика, со своей стороны, стояла с широко раскрытыми глазами и большим пальцем во рту, ничего не понимая из того, что происходит, но чувствуя напряжение и тревогу в воздухе.
- ‘Кика? - спросила Гарриет.
- Скажи “Да, бабушка”, - сказал Зандер, радуясь возможности казаться взрослым.
- Да, бабушка, - очень тихо сказала Кика, ее губы вокруг большого пальца начали дрожать.
- Пойдемте со мной.
Дети ничего не сказали, но посмотрели на Герхарда, ожидая его поддержки. Он присел на корточки, обнял их обоих, поцеловал в макушки и сказал: - "Все в порядке. Все будет хорошо. Делайте, что тебе говорит бабушка.
Зандер и Кика торжественно кивнули и последовали за Харриет в подвал.
Герхард проводил их взглядом. Затем он помчался наверх, раздвинул шторы и выглянул в ночь.
Буря утихала. Скорость, с которой менялась африканская погода, отличалась от медленных, постепенных изменений европейской погоды. В мгновение ока она полностью прекратится.
Потребовалось несколько секунд, чтобы ночное зрение Герхарда начало возвращаться, а затем он увидел их вдалеке: три пары огней.
Он выбежал из спальни на площадку второго этажа и крикнул на первый этаж:
- Я вижу фары, не больше километра ... - поправился он. - ‘В полумиле отсюда. Они уже почти здесь!
***
Когда Кипроп поставил большую коробку с патронами на кухонный стол, затем отцепил пять винтовок, которые он повесил на плечи, и положил их рядом с боеприпасами, Леон оглядел комнату. Его поразило, насколько незнакомым он был с этим. Это было королевство Харриет. С помощью Мпиши и экономки Табиты она управляла домашним хозяйством с безупречной эффективностью и мягко, но твердо дала понять, что справится без вмешательства мужа. Его энергия лучше всего была направлена на фермы, доходы от туризма и зарубежные предприятия, которые оплачивали счета.
Бесстрастным взглядом солдата, оценивающего оборонительную позицию, он рассматривал планировку кухни. Слева от него два комода, нагруженные посудой и сервировочными сосудами, стояли по бокам двери, которая вела в подсобку и кладовую, где, как он знал, не было окон. Справа от него в центре комнаты стояла дровяная плита с низкими деревянными шкафами и полками по обе стороны, увенчанными каменными столешницами. Единственные окна были в конце комнаты, напротив двери: одно над двойной раковиной, а другое в двери, которая вела в небольшой дворик, отделяющий главный дом от отдельных помещений для прислуги.
На мгновение Леон задумался, не следует ли им покинуть дом и занять позицию в блоке для прислуги, который был меньше и более защищен. Но гордость помешала ему сделать этот выбор: будь я проклят, если меня выгонят из собственного дома без боя.
Но присоединится ли персонал к нему в этой борьбе? Они выстроились в ряд на дальней стороне кухонного стола: пятеро мужчин и три женщины в разных состояниях одежды и бодрствования.
- ‘Мау-Мау идут,’ сказал им Леон. - Скоро они будут здесь, и нам придется сражаться с ними. Вы знаете, что, если они победят, они не проявят милосердия к любому чернокожему мужчине или женщине, которые сражались против них. Я даю вам выбор. Теперь вы можете идти. Или вы можете встать рядом со мной, и мы будем сражаться с ними вместе. Что вы на это скажете?
В комнате воцарилась тишина. На мгновение Леону показалось, что он недооценил лояльность своего народа. Возможно, в конце концов, первобытные, атавистические узы племени и расы значили больше, чем узы семьи и домашнего хозяйства. Но Мпиши шагнул вперед.
Повар-суданец служил семье Кортни более тридцати лет. Его эбеновая кожа была испещрена морщинами возраста, а несколько пучков волос на голове были сплошь серебристыми. Он расправил плечи, посмотрел Леону в глаза и сказал: - "Кортни, Бвана, мужчины будут стоять и сражаться".
- И женщины тоже, - твердо добавила Табита.
Леон улыбнулся. - Хорошо. Он раздал винтовки Мпиши, Али Машрафу и трем другим кухонным помощникам. - Дамы, найдите самые острые ножи и самые большие тесаки. Там будет много мяса для разделки. И вскипятите большие кастрюли с маслом и водой. У Мау-Мау была долгая поездка. Им понадобится хорошая горячая ванна, когда они приедут.
Леон услышал голос Герхарда, доносившийся с лестничной площадки. По выражению лиц слуг он понял, что они тоже уловили предупреждение.
- ‘Уже недолго, - сказал Леон. - Наши враги наверняка нападут на заднюю часть дома. Они попытаются войти через эту кухню. Но вы их остановите. Я знаю, что так и будет.
Леон вышел из кухни и быстро обошел остальные три комнаты, которые он выбрал в качестве оборонительных позиций. Он пожелал удачи всем своим мужьям и женам и передал им то же самое, чему его учили, когда он был молодым младшим офицером в Королевских африканских стрелковых войсках, почти пятьдесят лет назад: - "Не стреляйте, пока не увидите белки их глаз".
Мюриэл Финни никогда в жизни не стреляла из пистолета, хотя часто заряжала его для своего мужа, который был отличным стрелком. Они договорились работать на своей обычной основе, чтобы у Билла всегда был заряженный пистолет в его распоряжении. Однако две другие женщины были полны решимости внести свою лепту на передовой.
- Попробуйте стрелять по очереди, - посоветовал им Леон. - Таким образом, если одному из вас придется перезарядить оружие, другой все равно сможет продолжать стрелять.
- Думаю, мне следует погрузить вещи и оставить всю грязную работу Софи, - беспечно заметил Дориан, как будто это была веселая послеобеденная игра, а не вопрос жизни и смерти. - Она выросла, охотясь на уток в Дельте. Ее цель неизмеримо лучше моей.
Софи мило улыбнулась. - Если хочешь служить мне, дорогой, не стесняйся.
Леон сухо усмехнулся. - Если бы вы оба могли принять решение, я был бы вам очень признателен. А пока давайте что-нибудь перекинем через эти французские окна.
У одной стены стоял низкий деревянный шкаф, около шести футов в длину, сделанный из тяжелого черного дерева. Он был слишком тяжелым, чтобы поднять его, поэтому Леон взялся за один конец, а Дориан - за другой. Они начали тащить его по паркетному полу к отверстию, которое сделал Герхард, когда впервые вошел.
Звук дизельных двигателей прогрохотал по лужайке, заставляя двух мужчин удвоить свои усилия.
- Черт возьми, Леон, что ты здесь держишь? Пушечные ядра? Дориан хмыкнул, напрягаясь, чтобы поставить громоздкое животное на место.
- Кажется, осколки посуды, - ответил Леон. Одна из дверей шкафа распахнулась, оттуда выскользнуло большое фарфоровое блюдо и с грохотом упало на пол. - И старые копии "Панча".
- Великолепно! Если нам надоест драться, мы сможем развлечься комиксами.
- ‘Это невозможно,’ сказала Софи. - Они здесь.
Два брата Кортни заняли свои места рядом с Софи, опустившись на колени за шкафом и глядя в сад. Пока мужчины передвигали мебель, Софи открыла коробки с патронами для винтовок и дробовиков, которые принесли из оружейной комнаты. Она поместила их в пределах легкой досягаемости.
Раздались три выстрела, раздавшиеся внутри дома, но над ними.
- ‘Не стреляй, Меербах,’ пробормотал Леон.
Теперь автомобиль был виден всего в тридцати ярдах от них с выключенными фарами. Но не было никаких признаков людей. Они все еще были на борту.
Грузовик подъехал к подножию лестницы. Трое защитников напряглись, ожидая, когда первый Мау-Мау выйдет и бросится на них.
Но никто не спешился. Грузовик продолжал двигаться. Когда звук работающего двигателя поднялся еще выше, Леон закричал: ‘Господи! Они едут прямо по этим чертовым ступенькам!
Он открыл огонь, и двое других последовали за ним. В упор каждый снаряд попадал в грузовик, но он казался таким же непробиваемым, как огромный стальной носорог, когда неумолимо приближался к ним.
Пока Леон, Дориан и Софи лихорадочно перезаряжали оружие, грузовик добрался до верхней ступеньки. Когда все четыре колеса надежно закрепились на террасе, водитель затормозил.
Двигатель был выключен, и в последовавшей за этим ужасной тишине Леон сказал: Подождите, пока они выйдут на открытое место, затем выберите свои цели и ...
Без предупреждения фары грузовика были включены. Два ослепительно белых луча осветили садовую комнату.
- Я ничего не вижу! - крикнул Дориан, убирая левую руку с пистолета и поднося его к глазу. - Я, черт возьми, ничего не вижу!
И вот тогда Мау-Мау вылезли из грузовика и бросились в атаку.
Грузовики, проезжавшие по мокрой колее, оставили колеи, которые так сильно замедляли движение Бенджамина, что ему часто было легче выехать на открытую местность. Он остановился в миле от Поместья, не желая, чтобы тот, кто шел впереди, услышал его приближение. Когда он выключил двигатель, первым звуком, донесшимся до него на легком ветерке, был взрывной треск выстрелов.
Бенджамин был встревожен, но и неуверен. Точно так же, как охотник мог определить породу, количество и даже размер животных, которых он выслеживал, по следу, который они оставляли на земле, так и обученный солдат мог слышать выстрелы и знать, из какого оружия стреляли, даже приблизительно, сколько их могло быть. Но Бенджамин не служил на войне, и, в отличие от своих коллег в Великобритании, молодые кенийцы не обязаны были проходить двухлетнюю национальную службу.
И все же он был масаи. Он мог бесшумно, незаметно передвигаться по стране, особенно по земле, которую знал так хорошо, как эту.
Он решил разведать местность вокруг дома и выяснить, что происходит.
- "Ты же врач", - напомнил себе Бенджамин. Сначала осмотрите пациента. Поставьте свой диагноз. Затем придумайте план лечения.
В своем снайперском гнезде на первом этаже Герхард заметил второй грузовик, совершающий лобовую атаку на дом: вверх по подъездной дорожке к входной двери. Его огни были выключены, так что он мог различить только смутную движущуюся массу на фоне бледно-серого цвета гравия в лунном свете, который теперь мерцал с безоблачного неба.
Когда грузовик был примерно в ста метрах, он выпустил три очереди, целясь в ветровое стекло. Было мало надежды вывести такую большую машину из строя винтовочными выстрелами. Но он мог просто ударить водителя, и стрельба, по крайней мере, предупредит другие пары о приближении врага.
Грузовик проехал еще немного и остановился. Герхард как раз вставлял свежий магазин в его корпус, когда фары грузовика включились, освещая входную дверь и комнаты по обе стороны. Он заметил неясные вспышки движения, которые превратились в очертания вооруженных людей, силуэты которых вырисовывались на фоне огней. Он насчитал их пятнадцать.
Водительская дверь открылась, и на землю упал шестнадцатый мужчина, попытался встать и снова рухнул.
- Попался! - пробормотал себе под нос Герхард.
Это был удачный выстрел. Но им понадобится вся эта удача и даже больше, чтобы выжить. Три по шестнадцать составляли сорок восемь Мау-мау против десяти мужчин и семи женщин в доме.
Когда "Мау-мау" подошли ближе, Герхард увидел, что у некоторых из них были пистолеты "Стен", что давало им огромное преимущество в огневой мощи. В одном магазине "Стен" было тридцать два патрона. Это было больше, чем все винтовки Леона, вместе взятые. И Стэн мог выстрелить из них менее чем за пять секунд.
Мне лучше сделать так, чтобы каждый выстрел был на счету.
С насеста Герхарда, в пятнадцати футах от земли, фары прекрасно освещали его цели. Он тщательно прицелился в самого большого и медлительного человека в группе и выстрелил один раз, попав ему в верхнюю часть груди, ниже правого плеча. Мужчина выронил пистолет и упал на колени с воплем боли, который донес до Герхарда легкий ветерок. Буйство природы уступило место прекрасной ночи. Теперь настала очередь человека сеять хаос.
Несколько Мау-мау направили свои ружья на дом и выстрелили туда, откуда, по их мнению, раздались выстрелы. Герхард заметил, что по крайней мере половина из них выпустила один патрон, а затем была вынуждена отступить, чтобы перезарядить оружие. Если бы у них было только однозарядное оружие, это свело бы на нет некоторые преимущества пулеметов "Стен". Все пули, не причинив вреда, разлетелись по каменным стенам, за исключением одной, которая разбила окно в другой спальне.
Нападавшие сосредоточили огонь на первом этаже. Пара пулеметчиков стреляли длинными, дикими очередями, разбив много стекла, но больше ничего не добившись. Но другие были более точными. Они продвигались быстрыми спринтами, бросались на землю, делали быстрые очереди из полудюжины выстрелов, затем снова двигались.
Они были обученными солдатами. Но так же, как и два британских джентльмена под ним, и ни один из них не сделал ни единого выстрела. Неужели они действительно ждали, пока их цели окажутся всего в паре шагов от них?
И тут Герхард понял.
Свет! Они не видят, чтобы прицелиться!
Он прижал приклад Винчестера к плечу, прицелился, выдохнул и выстрелил в левый фонарь.
Понятно!
Он пропустил второй выстрел, попав в радиатор грузовика, прицелился снова и услышал щелчок пустого магазина.
Когда очередная очередь выстрелов врезалась в каменную кладку и раму вокруг его окна и разбила одно из стекол над его головой, Герхард выплюнул пару глубоких, сквернословящих немецких ругательств, жалея, что у него все еще нет военного самолета и огневой мощи, которая прилагалась к нему.
Ненависть к кровопролитию, которая владела им с конца войны, исчезла. Он боролся за жизнь своих детей, своей семьи и друзей. Если люди должны умереть, чтобы жить, так тому и быть.
Он потянулся за дробовиком.
Одного патрона было достаточно, чтобы погасить второй свет. Но с наступлением темноты битва приобрела новую интенсивность. Полдюжины выстрелов раздалось из дома, обнаружив еще две цели, и заставив остальных броситься на землю и искать укрытие за кустами и каменной кладкой, которые усеивали последний подход к дому.
Нападавшие ответили еще на несколько выстрелов из окон. У Герхарда в ружье все еще был патрон. Но в тот момент, когда он поднялся достаточно высоко, чтобы высунуть оружие из окна и хорошенько прицелиться, его встретил залп огня, который заставил его снова пригнуться.
По крайней мере, на этой стороне дома был достигнута временная тупиковая ситуация. Но это не продлится долго.
В четырехстах ярдах от него, на небольшом холме, увенчанном рощицей огненных деревьев, с которых открывался вид на поместье, Кунгу Кабайя положил бинокль, через который наблюдал за вступительными обменами, и удовлетворенно кивнул головой.
- Все идет так, как я и ожидал, - сказал он.
Рядом с ним Уилсон Гитири с энтузиазмом сказал: - "Ваш план очень хорош. Но смогут ли люди выполнить его вовремя, прежде чем фермеры Бваны Кортни прибежат посмотреть, что происходит?
- ‘Не смогут, - ответил Кабайя. - Они слишком напуганы. Они спрячутся за своими бомами и будут ждать, пока все не закончится.
- Но что, если они это сделают?
- Тогда они не смогут добраться сюда по крайней мере пятнадцать минут. И тогда будет слишком поздно.
- Ты в этом уверен?
- Конечно, - просиял Кабайя. - Оглянись вокруг ...
Кабайя втиснул по шестнадцать человек в каждый из своих грузовиков. Дюжину самых лучших держали в резерве. Их возглавляли Кабайя и Гитири.
- Мы нападем на них, ослабим их, заставим выпустить все боеприпасы. Этого может быть достаточно. Но будем молиться, чтобы это было не так. Потому что тогда мы с тобой приведем этих людей в тот дом. Мы убьем всех, кого найдем. И мы будем купаться в крови белых людей.
Два выстрела из винтовки Леона 470-го калибра выбили фары грузовика, атаковавшего садовую комнату. Но его пятидесятилетняя винтовка была заряжена с казенной части, и не было времени, чтобы вставить два новых патрона. Он вынул револьвер и приготовился к атаке Мау-Мау.
Секундой позже мятежники обрушились на дом, как штормовая волна на скалу. Оглушительный треск выстрелов разбил все стекла во французских окнах и ударил в шкаф.
Софи заняла место в одном конце кабинета. Вместо того, чтобы попытаться высунуть голову над его поверхностью, она метнулась в сторону, выпустила три выстрела из винтовки, а затем вернулась в укрытие, прежде чем кто-либо успел ответить.
"Умная девочка", - подумал Леон, решив сделать то же самое на другом конце шкафа. Он выкатился и был потрясен тем, что увидел. Один из "Мау-мау" упал, но полдюжины были почти на расстоянии вытянутой руки от разбитых французских окон.
Они были достаточно близко, чтобы Леон мог видеть выражения лиц нападавших. Их широко раскрытые глаза и гротескно искаженные черты лица излучали ауру бешеной ненависти, не похожую ни на что, с чем он когда-либо сталкивался.
Сила их отвращения ударила Леона, как электрический разряд, посылая по его телу толчок необузданного ужаса. Он стиснул зубы, дважды выстрелил, и ему показалось, что он увидел, как упал Мау-Мау, затем ему пришлось броситься назад за шкаф, когда очередь пуль из пистолета Стэн прожевала пол там, где он сидел на корточках.
Только Дориан не выстрелил. Леон огляделся. Сначала он не видел никаких признаков своего брата, а затем увидел, что тот лежит лицом вниз на полу, вытянув руки перед собой так, что они оказались под шкафом.
Первой мыслью Леона было, что его брата ранили. Но затем он увидел, что ноги Дориана двигаются, когда он менял положение. Секунду спустя дробовик, который держал Дориан, выстрелил. Мгновение спустя за ним последовал звук, которого Леон не слышал почти сорок лет: крик человека, который был тяжело ранен. Но не один голос порождал эту адскую какофонию.
Снова появились голова и плечи Дориана.
- Попал им в ноги, - ухмыльнулся он, доставая два новых патрона.
Леон выглянул из-за шкафа. На земле лежали двое мужчин. Один из них держался за ногу, которая лежала под нелепым углом к остальной части его правой ноги, удерживаемая кусочком кожи и плоти. Другой в ужасе смотрел на одинокую ногу в сапоге, которая стояла на полу на расстоянии вытянутой руки от остального его тела.
Из ран хлестала кровь.
Третий человек отпрыгивал в сторону, поддерживаемый двумя своими товарищами. Остальные Мау-Мау исчезли. Увечья их товарищей, казалось, обескуражили их больше, чем их смерть.
Леон смотрел им вслед. Он не выстрелил. Он сказал себе, что это потому, что он должен был сохранить каждый раунд, который мог. Но правда заключалась в том, что он не мог этого сделать. Стрелять в раненых и их носильщиков было против правил, по которым он шел на войну.
Софи, однако, никогда не учили этим правилам. Она увидела двух раненых, которых нужно было избавить от страданий, и расправилась с ними с женской безжалостностью. У нее в магазине остался один патрон, и она использовала его против одного из мужчин, который помогал своему раненому товарищу.
- Нет смысла ловить того, кто прыгал. Он уже вышел из боя, - сказала она.
“И она знает, потому что предупреждает его, и ее инстинкты никогда не подводят, потому что самка ее вида более смертоносна, чем самец”, - гордо сказал Дориан. - Милый старина Киплинг знал, о чем говорил.
- ‘Ей лучше перезарядить оружие, - резко сказал Леон. - Они возвращаются.
Он слышал, как завелся двигатель грузовика. Теперь он набирал обороты, и он знал, что будет дальше.
Но, возможно, еще будет время ... подумал он.
Он выскочил из-за шкафа и схватил два пистолета "Стен", которые были у людей, убитых Софи. Один он бросил Дориану, а другой оставил себе. На полу валялся запасной магазин. Должно быть, он выпал из кармана одного из мужчин. Леон поднял его и бросился обратно за шкаф.
Грузовик ехал прямо на них.
- Стреляйте по шинам! - завопил Леон. - Это наша единственная надежда!
Четырнадцатилетним мальчиком-солдатом Мпиши служил в суданских войсках, которые служили в армии генерала Китченера. Он сражался в битве при Омдурмане, где Махди, владыка исламской империи в сердце Африки, потерпел поражение.
Мпиши любил напоминать всем желающим слушать, что это делает его товарищем не кого иного, как Уинстона Черчилля, который также участвовал в битве. Теперь он призвал этот опыт, чтобы собрать свои войска на кухне в Лусиме.
- "Если их больше, чем нас, не позволяйте страху проникнуть в ваши сердца", - заявил он. - В Омдурмане у злого Махди было в пять раз больше людей, чем у Китченер-сахиба, и все же Китченер победил его. В нашей армии всего пятьдесят храбрецов отправились в Рай. Но двадцать тысяч нечестивых врагов были посланы, чтобы присоединиться к Шайтану в пылающем огне наказания. Теперь мы пошлем этих нечестивых Мау-Мау присоединиться к ним в аду".
Персонал дома был вынужден слушать, как Мпиши рассказывал так много о своем звездном часе, что они могли пересказать его наизусть. Они знали, что он преувеличил масштабы армии Махди и ее потери. Но дух, с которым говорил старик, произвел на них глубокое впечатление.
Мпиши без страха столкнулся с приближающимся Мау-Мау. Он, казалось, был уверен, что народ Лусимы одержит верх, и это придало смелости собравшимся поварам, служанкам и тотошкам, как называли слуг-мужчин. Поэтому, когда Мпиши начал выкрикивать свои приказы, они повиновались ему с готовностью.
В быстрой последовательности тотошки зарядили свое оружие, закинули его за плечи и взяли по три запасных обоймы на человека. Пока женщины готовили обжигающие жидкости, мужчины пошли в кладовую и достали все большие мешки с мукой, просом, рисом и картофелем. Два деревянных сервировочных подноса были поставлены над раковинами, затем полдюжины мешков с провизией были положены поверх подносов и сливных труб по обе стороны. Они будут действовать как мешки с песком, чтобы защитить пару тотошек Мпиши, назначенных на эту должность.
Остальные мешки были положены перед кухонным столом, который был перевернут на бок, столешницей к двери. Это, объяснил Мпиши, будет их крепостью в том маловероятном случае, если Мау-Мау когда-нибудь попадут в комнату. Он велел своим людям проверить оружие. Кипроп стоял у двери с приказом стрелять в любого, кто попытается войти. Али Машрафу была оказана честь присоединиться к Мпиши за столом.
Женщины ходили вокруг них, раздавая широкий ассортимент мясницких ножей, разделочных ножей и других лезвий, способных зарезать, разделать или нарезать кубиками мужчину. Мпиши приказал выключить свет, потому что чем ярче свет внутри кухни, тем труднее защитникам будет видеть снаружи, и тем легче нападающим будет видеть внутри.
Теперь оставалось только ждать.
Работники кухни услышали звуки начавшейся драки в передней и боковой частях дома. Мпиши осмотрел их одного за другим, и его сердце наполнилось гордостью от непоколебимых выражений и решительных глаз, которые смотрели на него в ответ. В течение следующих полминуты шум битвы в других частях дома поднялся до оглушительной высоты, в то время как кухня оставалась тихой.
Единственный выстрел разбил окно над раковиной, не попал в двух мужчин, сидевших за ним на корточках, и женщин у плиты, прошел через медную кастрюлю, висевшую над плитой, и вонзился в стену кухни. Через секунду стрельба началась всерьез.
Три женщины бросились на землю, когда звуки бьющегося стекла, выстрелы из пистолета и жужжание летящих пуль слились в оглушительный эффект. Пули срикошетили от тяжелых кастрюль и каменных столешниц и зарылись в стены или деревянную мебель. Когда они поползли к укрытию за перевернутым столом, Мпиши с радостью увидел, что у каждой женщины был свой собственный нож. Они явно не собирались оставаться в стороне от боя.
- ‘Я их вижу!’ - крикнул Кипроп.
Секунду спустя он уже тыкал пистолетом в пустое место, где раньше было дверное окно, и делал первые три выстрела. Двое мужчин у раковины тоже открылись, и один из них издал торжествующий крик, увидев, что его цель упала.
Но у всех одновременно кончились патроны. Пока они возились со своими обоймами и пытались перезарядить их в темноте, Мау-Мау успел броситься вперед, и внезапно окно над раковиной заполнилось призрачными фигурами трех повстанцев, вооруженных пангами. Двое тотошек набросились на них прикладами винтовок, но их оттеснили назад, когда Мау-Мау перелез через мешки. Мпиши и Машраф подняли винтовки, чтобы выстрелить, но бой у окна шел так близко, что они не осмеливались стрелять, опасаясь по ошибке попасть в одного из своих людей.
Табита потянула за рукав молодую горничную, сидевшую на корточках рядом с ней.
- ‘Пойдем!
Она побежала к кухонной плите, за ней последовала девушка. На одной из плит булькал и дымился большой стальной котел с двумя ручками. Табита схватила одну из ручек, затем повернула горшок так, чтобы девочка могла взять другую. Они вместе побежали через кухню к раковинам.
Когда они подошли к тотошкам, Табита крикнула: - ‘Ложись!’
Двое мужчин привыкли подчиняться грозной экономке. Они попадали, как камни.
- Давай! - крикнула Табита.
Она и служанка бросили горшок вверх, в сторону Мау-Мау.
Люди на раковинах были поражены взрывами раскаленной стали и кипящей воды. Они взвыли от боли и попятились назад, спотыкаясь и падая из комнаты, когда тотошки помогали им в пути сильными ударами прикладов винтовок.
Мужчины на кухне взревели от восторга, увидев, как быстро соображает Табита.
- Довольно! - взревел Мпиши, оборвав празднование. - Найдите запасные магазины. Заряжайте свое оружие. Они вернутся, и мы должны быть к этому готовы.
Леон израсходовал почти половину патронов в магазине "Стэна", а Дориан выстрелил еще больше, но они сделали свое дело. Шины были взорваны. Грузовик остановился в нескольких дюймах от дома. Дюжина или около того выживших Мау-Мау, которые не потрудились забраться на заднее сиденье, но цеплялись за борта машины, спрыгнули и побежали к открытым дверям и деревянной баррикаде.
Те, у кого были "Стены", стреляли по ходу, стреляли от бедра, не заботясь о том, во что попадут, но заставляя Леона, Дориана и Софи держать головы опущенными.
Дориан лежал на полу, надеясь повторить свой трюк с дробовиком, но Мау-Мау быстро научились. Они приближались с обеих сторон грузовика, избегая его линии огня. Он крутился вправо и влево, но не мог сделать приличный выстрел.
К тому времени, как Дориан выбрался, враг уже был рядом. Он услышал крик Софи, обернулся и увидел Мау-Мау, идущего на нее.
Боец кикуйю был почти на фут выше Софи, более крепкого телосложения и выбросил свое ружье в пользу длинной, острой панги.
У Дориана не было времени думать или целиться; он выстрелил из дробовика в том направлении, куда смотрел. Двенадцати-зарядный патрон в упор пробил дыру в центре груди Мау-Мау, мгновенно убив его и отбросив его тело к разбитой дверной раме.
- ‘Убирайся, Софи, убирайся! - закричал Дориан.
Софи на мгновение посмотрела на него, затем метнулась к двери в холл, пригибаясь, когда залп выстрелов пронзил воздух вокруг нее. Она добралась до выхода, выскочила в коридор и закричала: - "Помогите! Помогите! Кто-нибудь ... пожалуйста!
Дориан выстрелил второй раз из своего дробовика, не в силах разглядеть какие-либо конкретные цели в хаотичной толпе, надеясь на лучшее. Он хотел дотянуться до своего Стэна, который лежал на полу у его ног, но не было времени.
К нему приближался еще один Мау-Мау. Он тоже не потрудился перезарядить свой пустой пистолет, предпочитая сражаться ножом. У Дориана не было штыка, чтобы отбиться от него. Он схватил дробовик за ствол, не обращая внимания на обжигающий жар, и ткнул прикладом в лицо мужчины.
Мау-Мау уклонился от удара, отбил пистолет левой рукой и продолжал двигаться вперед. На его лице была ужасная ухмылка, когда он набросился на Дориана, как черная пантера на испуганного оленя.
Дориан услышал, как его брат кричит: - "Ты тоже, Дори! Спаси себя! Иди!
Он снова взмахнул пистолетом, ударив Мау-Мау по предплечью, но не замедляя его.
У Дориана не осталось никакой защиты. Его единственной надеждой было бежать. Он повернулся, попытавшись убежать, но наступил ногой на брошенный пистолет. Он скользнул на несколько дюймов по полу. Дориан потерял равновесие. Он упал на колени.
Секундой позже чья-то рука обвилась вокруг шеи Дориана и подняла его вверх. Он почувствовал резкий запах пота Мау-Мау. Он почувствовал, как рука отпустила его шею, а мгновение спустя чья-то рука схватила его за волосы, и его голова откинулась назад.
Горло Дориана было открыто. Он взмахнул руками, но ударил только по воздуху. Он топнул ногами по сапогам Мау-Мау, но это не имело ни малейшего значения.
Он почувствовал, как рука Мау-Мау провела пангой по его верхней части тела. Он почувствовал холодное, обжигающее прикосновение отточенной стали к своей коже. И тут в голове Дориана Кортни мелькнула мысль.
Вот каково это - умереть.
Леон опустошил свой "Стен" двумя очередями, стреляя по стенке шкафа, не глядя. Это был подавляющий огонь, предназначенный для того, чтобы заставить противника укрыться.
Леон отбросил пустой магазин, вставил новый и приготовился к отступлению. Он присел на корточки, держа ружье на плече, готовый стрелять и двигаться.
Краем глаза он увидел, как Софи бежит к двери.
Впереди него Мау-Мау запрыгнул на крышку шкафа. Леон быстро выстрелил и увидел, как человек упал навзничь.
Прежде чем другой нападавший смог занять его место, Леон уже направлялся низким, крабьим движением к двери, но держал голову и пистолет лицом к приближающемуся врагу. Он закричал на Дориана, желая, чтобы тот тоже отступил.
Ответа не последовало. Леон склонил голову набок и увидел своего брата, беспомощного в объятиях Мау-Мау, по крайней мере, на фут выше его. Этот человек собирался перерезать Дориану горло.
Леон прицелился в голову Мау-Мау.
"Стен" был заведомо грубым оружием, печально известным своей неточностью и ненадежностью. Леон пытался сделать хирургически точный выстрел в условиях плохой видимости. Он прицелился так быстро, как только мог, и выстрелил.
Лицо Мау-Мау распалось, как арбуз, по которому ударили кувалдой. Он упал навзничь, отпустив волосы Дориана. Панга с грохотом упала на пол.
Дориан подхватил ее и помчался со всех ног.
Леону потребовалось всего две секунды, чтобы убить нападавшего на Дориана, но это была целая жизнь в перестрелке.
Он был отвлечен от опасности перед ним, и, когда он повернулся к приближающемуся Мау-Мау, его поразил внезапный сокрушительный удар в верхнюю часть левой руки.
Прежде чем боль от раны поразила его, Леон заметил, что в него попали, увидел, как его рука выскользнула из захвата магазина "Стэн", и выстрелил одной рукой в сторону врага.
Он отшатнулся на пару шагов, а затем, когда на него обрушилась вопящая агония раздробленных костей и измельченной плоти, заставил себя сосредоточиться на поставленной задаче.
Так или иначе, он должен был выбраться из садовой комнаты.
Герхард сидел на корточках у окна спальни, ожидая звука выстрелов, который сказал бы ему, что битва в передней части дома снова перешла из тупика в действие. Затем он услышал отчаянный крик Софи о помощи.
Он не хотел покидать свой пост. Но не здесь таилась непосредственная опасность. Угроза исходила с флангов. Вот где он был нужен. Он перекинул винтовку через плечо, подхватил дробовик и побежал к лестнице.
Всю дорогу вниз Герхард слышал стрельбу, доносившуюся из садовой комнаты. Софи смотрела, как он спускается. Он видел, как ее губы произнесли - "Слава Богу", затем она отвернулась, когда дверь в садовую комнату снова открылась, и Дориан, спотыкаясь, вышел в холл.
Герхард был в холле.
- Леон все еще там! - крикнул Дориан.
Герхард не переставал двигаться. Он пинком распахнул дверь в садовую комнату и шагнул в нее.
Леон пытался отбиться по крайней мере от шести наступающих Мау-Мау. Почти все они размахивали пангами; только у одного в руках была винтовка.
Герхард выстрелил в него первым. Это не был выстрел на поражение, но он остановил стрелка, когда тот упал на колени, схватившись за кишки. Герхард выстрелил еще раз, ни в кого не попал и сделал три быстрых шага к Леону. Он схватил "Стен" Леона и выстрелил из него струей брызг слева направо. Затем он закинул здоровую руку Леона себе на плечо и потащил его назад.
Ноги Леона продолжали двигаться, помогая подтолкнуть их к двери.
Герхард выстрелил снова. Но после пары выстрелов магазин опустел.
Герхард выбросил его. Винтовка по-прежнему висела у него на плече. Пойманная в ловушку телом Леона.
Они были всего в трех-четырех футах от двери. Мау-мау были так близко, что Герхард слышал их дыхание, чувствовал запах их тел, почти чувствовал, как лезвия вот-вот вонзятся в его плоть.
- Брось меня! - ахнул Леон, морщась от боли.
Герхард не отпускал его.
Он был почти у двери. Она была закрыта.
Но закрыто или открыто, это не имело значения. В любом случае они были мертвы.
В передней части дома Мау-Мау сделали свой ход. Они продвигались вперед, как настоящие солдаты - группы из одного или двух человек выскакивали из своего укрытия и бежали к следующему укрытию, в то время как другие стреляли в передние комнаты.
Те, кто первыми вышли вперед, открыли огонь, в то время как остальные перескочили на более передовую позицию.
Из окон по обе стороны от входной двери раздалось несколько выстрелов. Но сверху ничего не доносилось. Белый человек, который был там, наверху, покинул свой пост - одной опасностью меньше, о которой стоило беспокоиться.
У Кабайи был небольшой драгоценный запас ручных гранат, захваченных у британских солдат. Он дал три тщательно отобранной троице лобовых атакующих. Теперь они были достаточно близко, чтобы делать точные броски.
Один за другим они выскакивали из-за своего укрытия, бросали и снова прыгали вниз, прежде чем их могли застрелить.
Первая граната попала в веранду, которая служила укрытием для входной двери, разорвав ее вдребезги. Вторая промахнулась мимо двери, ударившись о стену справа от нее. Взрыв уничтожил окно столовой, где находился Билл Финни, раздвинул занавески, служившие защитными экранами, и осыпал его мириадами острых, как иглы, осколков стекла и дерева.
- Мюриэл Финни закричала. Она была в нескольких футах от взрыва, заряжая дробовик своего мужа. Ее бросили на середину комнаты, смертельно раненную, с пистолетом в руке и распахнутым окном, когда Мау-Мау побежали к дому.
Третий гранатометчик метнулся вперед еще на несколько ярдов, прежде чем выпустить свой снаряд, который полетел прямо и точно, прежде чем остановился примерно в трех футах от входной двери.
Дверь была сделана из цельного куска красного дерева толщиной более трех дюймов. С годами она стала тверже, и простой гранаты было недостаточно, чтобы разбить ее. Но петли и механизм замка, которые удерживали его на месте, были более уязвимы. Взрыв сорвал петли с креплений и разбил замок. Дверь откинулась назад, с грохотом упав на каменный пол холла.
Томми и Джейн Шарп все еще стреляли из окна гостиной – один из них стрелял, пока другой перезаряжал. Но они не могли прицелиться в мелькающие черные фигуры, метавшиеся от одной тени к другой в слабом сером лунном свете.
Мау-Мау продолжали двигаться. Они были почти у двери. И как только они доберутся до нее, дом будет в их власти.
В тот момент, когда Герхард вошел в садовую комнату, Софи Кортни побежала на кухню и закричала: - Бвана Кортни в опасности!
Мпиши отреагировал мгновенно.
- ‘Машраф, прими командование здесь! Кипроп, пойдем со мной! А ты ... - Он указал на одну из горничных. - Принеси горячего масла!
Пока горничная окунала маленькую кастрюльку в большой котел с кипящим на плите маслом, двое слуг последовали за Софи в холл. Там стоял Дориан.
Он кивнул на дверь в садовую комнату и сказал: - "Там".
Мпиши не колебался. Он приоткрыл дверь наполовину, потому что что-то мешало ему толкнуть ее дальше. Затем он бросился внутрь, а за ним -Кипроп. Он сделал три выстрела в Мау-Мау в быстрой последовательности, даже не пытаясь выбрать отдельные цели.
- Прикрой нас! - крикнул он Кипропу, взяв Леона за руку и поддерживая его с одной стороны, а Герхард - с другой.
Кипроп опустошил свой магазин. Полдюжины выстрелов, произведенных двумя слугами, заставили Мау-Мау колебаться достаточно долго, чтобы Мпиши и Герхард вынесли Леона из комнаты.
Они стояли в дверях, поворачиваясь в коридор, спиной к врагу, Кипроп за ними, отбиваясь от нападавших своим пистолетом.
Затем раздался выстрел, и тело Леона дернулось, как будто его охватил внезапный спазм.
Теперь они были в холле. Кипроп закрыл дверь. Дориан прислонился правым плечом к стеклянному шкафу, его лицо побелело от боли и напряжения.
Девушка стояла, держа в руках кастрюльку, наполненную маслом.
- ‘Послушай меня, Мэри! - приказал ей Мпиши. - Как только дверь откроется, брось в них!
Мгновение спустя дверь отворилась. Там стоял воин Мау-Мау, размахивая своей пангой. Мэри плеснула маслом ему в лицо, и мужчина отшатнулся назад.
Дориан толкнул шкафчик со всей силой, которая осталась в его жилистом теле, так что он заскрипел по полу и заблокировал дверь.
Мпиши метнулся к другой стороне двери и швырнул дедушкины часы на шкаф, так что они легли по диагонали поперек дверного проема.
Это была лишь временная мера. Мау-Мау скоро пробьют себе дорогу. Но это позволит выиграть несколько драгоценных секунд.
Затем Мпиши услышал, как Герхард зовет его по имени. Он обернулся.
Леон лежал на полу. В основании его спины зияла маленькая аккуратная дырочка. И лужа крови вытекала из-под его тела и растекалась густой алой лужей по полированному деревянному полу.
Как только Харриет Кортни устроила детей в винном погребе, который был спрятан в самом дальнем, прохладном углу подвала, она выключила свет. Она не хотела рисковать тем, что кто-нибудь из Мау-Мау рискнет спуститься вниз и увидит слабый проблеск, намекающий на то, что там кто-то может прятаться.
Она надеялась, хотя и знала, что просит слишком многого, что темнота успокоит двух измученных детей и отправит их спать. Но на это не было никаких шансов. Они слышали выстрелы, крики и вопли, доносившиеся сверху. Маленькие мальчики в Кении рассказывали друг другу леденящие кровь истории о зверствах Мау-мау, и теперь для Зандера эти истории становились правдой. Кика была только на первом курсе в детском саду. Она понятия не имела, кто такие Мау-Мау и что они могут сделать. Но звуки, доносившиеся сверху, пугали ее не меньше, чем брата. Они вдвоем звали свою мать, говорили, что хотят выбраться из этого ужасного места, и спрашивали: - "Почему плохие люди просто не уйдут?"
Гарриет не нашлась, что ответить. Она была напугана не меньше их. Но необходимость присматривать за детьми и держать их в покое занимала ее разум достаточно, чтобы подавить чувство паники.
В дальнем конце подвала, напротив двери, от пола до потолка стояли винные стеллажи. Но на одной из боковых стен было достаточно места, чтобы Гарриет могла сесть на пол, прислонившись спиной к стене, а дети-по обе стороны от нее. Она прижала их к себе, погладила по волосам и велела им вести себя тихо, как маленьким мышкам, которые не хотят, чтобы их нашла кошка.
Постепенно Зандер и Кика успокоились, и по мере того, как они это делали, звуки борьбы стихли, и короткий момент покоя опустился на подвал.
В этот момент Гарриет что-то услышала. Это был стук тяжелых, прибитых гвоздями ботинок по твердой поверхности и несколько шагов. Внезапное свечение из-под двери винного погреба указывало на то, что в подвале был включен свет. Там, внизу, были и другие люди. И они направились в винный погреб.
Майне Мванги Кабайя дал особое задание - провести пятерых мужчин вокруг дальней стороны дома, где не было ни одного грузовика, и посмотреть, сможет ли он найти вход. Де Ланси сказал Кабайе, что на этой стороне здания нет окон первого этажа.
- Но вы могли бы проникнуть в дом через окно наверху. И я знаю, что у Кортни есть подвал. Там может быть какой-нибудь люк для него.
И действительно, Мванги заметил окно ванной комнаты и слив, который спускался из него на землю. Из окна, которое было закрыто, не проникал свет. Из ванной не последовало никакой реакции на их присутствие внизу. Мванги пришел к выводу, что за окном никого нет.
Но не только окно привлекло его внимание в лунном свете. На уровне земли был длинный плоский кусок дерева, вставленный в раму, к которой он был прикреплен здоровенным висячим замком.
Мванги никогда не жил и не работал в здании с подвалом. Если бы не предложение Де Ланси, он бы и не догадался, что смотрит на люк. Но теперь он присмотрелся и увидел две пары петель на ближайшей к дому стороне рамы. Там также был металлический крюк, прикрепленный к дереву, и защелка на стене. Таким образом, дерево поднялось на петлях, а затем было прикреплено к стене.
Но сначала ему нужно было разобраться с замком.
Мванги велел одному из своих людей остаться с ним. Он велел остальным четверым подняться по водосточной трубе, войти в дом через окно ванной и очистить верхний этаж дома.
- Если ты найдешь бвана и мемсахиб, убей их всех, - сказал он. - Тогда спускайся по лестнице и присоединяйся к нашим товарищам в бою.
Затем Мванги обратил свое внимание на люк в подвал. Он разнес висячий замок на куски быстрой очередью из своего "Стэна", хотя звук его выстрела затерялся в шуме, доносившемся из остальной части здания. Он поднял люк, который был сделан из цельного куска дерева и на удивление тяжелым, и приказал своему помощнику, которого звали Рузвельт, закрепить его на стене.
Люк открылся, и показалась крутая кирпичная лестница, спускающаяся в темноту. Мванги это не понравилось. Но он не мог выказать страха перед человеком, которого вел, поэтому напустил на себя суровый вид и направился вниз по лестнице, держа одну руку на пистолете, а другую вытянув перед собой, чтобы указать путь.
Ничего не видя, Мванги все время проводил рукой по кирпичной стене рядом с лестницей. Он ударился обо что-то, торчащее из стены - выключатель.
Мванги включил свет. Он увидел арку у подножия лестницы, выходящую в дом. Она выходила в широкий коридор с каменным полом и отсеками для хранения по обе стороны. Один служил бункером для угля, второй был завален дровами, третий был забит старой мебелью и деревянными чайными сундуками.
Вид такого огромного материального богатства – удобных кроватей и столов, удобных стульев, тонких занавесок и ковров – выброшенных в подземелье под землей, привел Мванги в ярость. Почему у этих людей должно быть так много, когда каждый мужчина и каждая женщина, которых он знал, обходились бесконечно меньшим? А то, что у них есть, они выбрасывают.
Его жажда мести и кровопролития усилилась еще больше. Он вошел в оружейную комнату, сразу понял, что это такое, и пришел в ярость, обнаружив, что она пуста. В конце коридора была еще одна дверь. Она была закрыта.
Мванги спросил себя: если Бвана Кортни хранит столько богатств на виду, то насколько более ценными должны быть вещи, которые он запирает?
Он жестом пригласил Рузвельта следовать за ним и направился к двери винного погреба.
В России Герхард стал свидетелем кровопролития такого масштаба, какого человечество никогда не видело. Он узнал смертельную рану, когда увидел ее. Когда он присел на корточки рядом с Леоном, его лицо было серым и покрытым потом, а дыхание вырывалось мучительными, хриплыми глотками воздуха.
Пуля, попавшая в него, прошла прямо через его туловище выше талии. Герхарду не нужно было смотреть, чтобы понять, что это вызвало большую, более грязную рану. Скорее всего, пуля попала в почку и, несомненно, пробила дыру в его кишечнике. У него не было ни малейшей надежды выжить. Ни здесь, ни сейчас.
Герхард услышал женский крик, доносившийся из столовой. Прежде чем он успел подбежать к ней на помощь, крик оборвался.
Он кричал Кипропу и горничной Мэри, чтобы они проводили Бвану Кортни на кухню, когда за входной дверью что-то взорвалось. Через несколько секунд последовал еще один взрыв.
Из гостиной послышалась стрельба, затем дверь открылась, и Джейн Шарп выбежала, сжимая в руках дробовик и коробку с патронами. В комнате раздались два выстрела, и Джейн на секунду остановилась, повернулась лицом к тому месту, откуда пришла, и закричала: - "Томми!’
Третий взрыв сотряс входную дверь, заставив ее наклониться внутрь, едва держась на петлях.
Томми Шарп выскочил из гостиной с винтовкой в одной руке и захваченным Стэном в другой, преследуемый Мау-Мау с пангой. Герхард вскинул винтовку к плечу и выстрелил один раз, попав Мау-Мау в грудь.
- ‘Спасибо, старина,’ - выдохнул Шарп, пробегая мимо Герхарда к жене.
В дверь колотили мужчины; из комнат в передней части дома выходили еще Мау-мау.
Герхард направился туда, где коридор был самым узким, в нескольких футах перед кухней, у двери в подвал. Перед ним почти преградили путь Дориан Кортни и Томми Шарп. Это навело его на мысль.
- Дориан! Шарп! Мы должны выстроиться в линию здесь, где они могут атаковать только с двумя или тремя людьми одновременно. Мпиши! Принеси что-нибудь из кухни, чтобы укрыть нас. Стулья, коробки, мешки, что угодно!
У подножия лестницы появились еще два Мау-Мау. Другие присоединились к ним, неся панги, а не оружие. Они посмотрели вниз, в тесное, зажатое пространство между ними и тремя белыми мужчинами, и увидели то, что видел Герхард - любой, кто спустится туда, будет застрелен, прежде чем они сделают хоть шаг.
- ‘Не стреляйте,’ - сказал Герхард двум мужчинам рядом с ним. - У них больше людей, но у нас не так много патронов. Приберегите их для Мау-Мау с оружием.
Мпиши и пара женщин снова появились и собрали ветхую кучу хлама в другом конце коридора, чтобы Герхард и остальные присели позади. Наступила пауза в нападении, ни одна из сторон не могла сделать ни одного атакующего движения.
Герхард увидел, как один из Мау-мау заговорил с другим, и тот выскочил через парадную дверь на открытое пространство.
Он передал ему сообщение, подумал Герхард, его грудь вздымалась, когда он переводил дыхание. Боже мой, их там еще больше!
В краткий миг тишины он услышал стрельбу в подвале. Все, о чем Герхард мог думать, было: - Нет ... пожалуйста, Боже ... Только не дети!
- ‘Будьте очень тихими, дети, и встаньте позади меня, - прошептала Гарриет, поднимаясь на ноги.
Она стояла в футе от стены, Зандер цеплялся за одну ее ногу, а Кика - за другую. Она взвела курок револьвера и держала его перед собой обеими руками. В прошлом Леон иногда позволял ей стрелять из него, и она знала, что отдача была слишком сильной, чтобы справиться с ней одной рукой.
Шаги приближались.
- ‘Мне страшно,’ захныкала Кика.
- Тише ... - прошептал ее брат. - Не дай им узнать, что мы здесь.
Внезапно оглушительный залп выстрелов ударил им в уши. Пули прошли сквозь хлипкую дверь и разбили бутылки на стеллажах за ней.
Один удар ногой выбил дверь. В комнату вошли двое мужчин, оба высокие, крепкие кикуйю. У одного из них был пистолет, из которого стреляли в дверь. Другой был вооружен пангой.
Мужчины увидели Харриет и детей и ухмыльнулись, зная, что они наткнулись на большой приз.
Гарриет держала пистолет. Мужчины были так близко, что она не могла промахнуться. И все же она замерла, не в силах нажать на курок, парализованная страхом и фундаментальной неспособностью лишить жизни другого человека, даже когда ее собственная была в опасности.
Мванги знал, что у этой женщины не было сил убивать. Он протянул руку и забрал у нее пистолет.
- Как конфеты от ребенка, да? - сказал он ей по-английски, чтобы она знала, что он так же хорош, как и она.
Рузвельт задал Мванги вопрос на языке кикуйю.
Он ответил, а затем сказал Гарриет: - "Он спрашивает меня, должны ли мы убить вас сейчас или подождать, пока не прибудет наш лидер, генерал Кунгу Кабайя. Я сказал ему, что мы должны подождать, но ты знаешь ... - Он провел горячим кончиком ствола пистолета по нижней стороне подбородка Харриет, заставив ее вздрогнуть. - Я не уверен, что буду ждать. Я хочу убить тебя и их, – он кивнул в сторону детей, – очень сильно.
В этот момент Мванги услышал торопливые шаги в коридоре.
- ‘Кто это?’ спросил он.
Рузвельт повернулся к открытой двери. Прежде чем он успел сказать хоть слово, раздался выстрел, и он отшатнулся назад, ударился о винные полки и упал замертво на пол.
Мванги отреагировал мгновенно. Он схватил Харриет и приставил пистолет к ее голове.
Зандер схватил Кику и повалил ее на землю.
Герхард вошел в комнату с винтовкой на плече, готовый стрелять.
Он увидел Харриет и Мванги позади нее, обхватившего левой рукой ее горло, а правой прижимая пистолет "Стен" к виску.
Харриет прикрывала большую часть тела Мванги. Все, что Герхард мог видеть, это его руку с пистолетом и маленький кусочек его лица, который не был скрыт за головой Гарриет.
Зандер и Кика сидели на полу рядом с ними.
Он уже собирался сказать детям, чтобы они оставались на месте, когда они увидели его и бросились к нему с криками: - "Папа!"
Герхард заметил, как рот Мванги расплылся в улыбке. Ствол его пистолета опустился. Он собирался застрелить детей.
У Герхарда была доля секунды, чтобы прицелиться и поразить крошечную мишень.
Если он будет ждать слишком долго, дети умрут.
Если он промахнется, Гарриет умрет.
Герхард выстрелил. Он сдул улыбку с лица Мванги.
Когда Зандер и Кика с криком схватили его, а Гарриет отступила в сторону, ошеломленная всем, что произошло, Герхард что-то пробормотал себе под нос.
‘Что ты сказал? - спросила Гарриет.
Он улыбнулся резкой, жестокой улыбкой, выражением из другого времени, когда сказал: - "Это было по-немецки. Я говорил ему: - “Я сбил сотню истребителей, ты, тупая свинья. Конечно, я собирался убить тебя”.
Он поднял Зандера и крепко обнял его, в то время как Харриет схватила револьвер, который Рузвельт забрал у нее, и вечернюю сумку с боеприпасами, зацепив спусковой крючок пистолета и ручку сумки вокруг среднего пальца. Она взяла Кику на руки.
Когда они поднялись по лестнице в холл, Герхард повернулся и сказал Гарриет: - "Прикрой ей глаза".
Он прижимал голову сына к груди, чтобы мальчик не видел импровизированного барьера; мужчин в черных смокингах и накрахмаленных белых рубашках, теперь испачканных кровью, потом и грязью битвы; двух женщин в испорченных вечерних платьях; а за ними линию Мау-Мау, наблюдающих и ожидающих приказа атаковать.
Но Гарриет увидела их и испуганно ахнула, когда последовала за Герхардом на кухню.
Он огляделся в поисках хоть какого-нибудь убежища. У раковины Машраф кричал: "Не стрелять!" Одному из тотошек, который потратил впустую пулю, стреляя в одного из Мау-мау, которые появлялись через случайные промежутки времени в окне или дверном проеме, соблазняя защитников тратить боеприпасы. Печь снова стала местом большой активности, поскольку служанки нагревали любую жидкость, которую могли достать, чтобы бросить во врага.
Герхард решил, что кладовая может послужить убежищем, и впустил Гарриет.
Он остановился и попытался предупредить ее. Но было уже слишком поздно. Гарриет видела Леона, лежащего в углу комнаты, и слышала, как он стонал от боли, когда Мэри пыталась остановить поток крови из его живота, используя только кувшин с водой и кучу старых кухонных полотенец. Мпиши пытался заставить Леона выпить немного бренди, чтобы уменьшить боль.
Гарриет поставила Кику на пол и бросилась к мужу, а Герхард отвел детей в другой конец комнаты.
- Что случилось с дедушкой? - спросил Зандер.
- ‘Он поранился,’ - ответил Герхард.
- Это сделал Мау-Мау?
Было уже немного поздно оградить детей от правды, поэтому Герхард сказал: - "Да".
- Мужчины в подвале были Мау-Мау?
- Совершенно верно.
- ’Но ты их застрелил.
Зандер вытянул руку, как пистолет, с двумя пальцами на стволе, и издал звуки стрельбы.
- ‘Довольно,’ сказал ему Герхард. - Ты сядешь здесь. Мне нужно вернуться на улицу.
- Ты собираешься стрелять еще в Мау-Мау?
– Возможно, но не думай об этом. Ты просто присматривай за Кикой, а бабушка Гарриет скоро вернется, чтобы позаботиться о вас обоих. Все в порядке?
- Да, папа.
- ‘Кика?
Большой палец девочки был у нее во рту, и она не могла говорить, поэтому кивнула.
По дороге он сказал Гарриет: - "Мне очень жаль". Он добавил: - "У тебя все еще есть пистолет. Он мне понадобится.
- Возьми, - сказала она. - Я не могла им воспользоваться. И это ... - Она передала Герхарду сумку.
- Спасибо. Он выхватил из сумки запасные патроны и сунул их в карман. - Я позабочусь о том, чтобы у меня было три запасных. И тебе тоже, если понадобится.
Гарриет кивнула головой, поймала взгляд Мпиши и сказала: - "Ты пойдешь с Бваной Меербах. Я позабочусь о Бване Кортни.
- Да, мемсахиб, - сказал Мпиши и поспешил догнать Герхарда.
Из холла внезапно раздался взрыв. Женщина начала кричать.
Джейн Шарп лежала на полу за кухонной дверью, мертвая от пули, вышибшей ей мозги. Софи Кортни отчаянно пыталась восстановить самообладание. Томми Шарп выкрикивал оскорбления вверх по лестнице, опустошая магазин на три патрона и потянувшись за другим.
Герхард протянул руку, чтобы остановить его.
- Побереги патроны. Тебе понадобится каждый из них.
- Грязный дикарь Кукес просто сбежал по лестнице, выстрелил из своего проклятого пистолета и снова убежал. И бедная Джейни ... Моя милая Джейни ...
Шарп двинулся к трупу жены, но Герхард преградил ему путь.
- Ты ничего не можешь для нее сделать. Возвращайся на свое место.
- Так вот до чего все дошло, а? - Шарп усмехнулся. - ‘Англичане подчиняются приказам фрицев?
Герхард не клюнул на приманку. Он постарался, чтобы его голос звучал спокойно, и сказал: - "Пожалуйста, ради всех нас, сосредоточьтесь на враге".
- Он прав, старина, - сказал Дориан Шарпу. - ’Нам нужно разобраться по крайней мере с тридцатью из них.
- Что ж, давайте сделаем это. Давайте разберемся с ними прямо сейчас! - крикнул Шарп, поднимая пистолет в сторону Мау-Мау, которые стояли с угрожающей неподвижностью в десяти шагах от него, в более широкой части зала, ближе к входной двери.
- Нет, - настаивал Герхард, опрокидывая ствол пистолета Шарпа рукой. - Подожди.
- Чего именно, а? Какого великого момента мы ждем?
Из кухни доносились выстрелы и шум боя, когда люди Мпиши отбивали очередное нападение.
- ‘Оставайся здесь,’ - сказал Герхард. Он остановился возле Софи. - С тобой все в порядке?
Она кивнула. - Не волнуйся. Я буду рядом с Дори. И я буду считать каждый выстрел.
Герхард прошел на кухню. Борьба утихла так же быстро, как и началась, волна насилия и смерти, которая вливалась и тут же снова выходила. Два мертвых Мау-Мау и третий, раненый и беспомощный, лежали на полу.
Персонал тоже понес потери. Один из тотошек был мертв, как и экономка Табита, ее шея была перерезана панга Мау-Мау.
- Какова ситуация? - спросил Герхард Мпиши.
Старик пожал плечами. - На этот раз мы отбились от них. И мы будем отбиваться от них в следующий раз. Но теперь у нас меньше патронов, и двое моих друзей мертвы. Если они нападут в третий раз, мы не сможем их удержать.
- ’Сколько у вас боеприпасов?
- У большинства моих ребят остались последние обоймы. Ни у кого нет больше двух. Но мы победим их. Аллах, милосердный, всезнающий, всемогущий, укажет нам путь".
- ‘Хороший человек,’ сказал Герхард, похлопав Мпиши по плечу.
Он подумал о последних днях под Сталинградом. Еда, лекарства, оружие и боеприпасы - все исчезло. Поражение было неизбежно. Но у него был "мессершмитт", чтобы улететь.
- "Если бы я мог добраться до самолета", - подумал он. Может быть, я хотя бы смогу вытащить детей. Но даже если бы это было возможно, как я могу бросить всех остальных?
И он вспомнил, что топлива почти не осталось.
Лучше бы Мпиши был прав. Потому что, если Аллах не придет нам на помощь, никто другой не придет.
Он обернулся на звук Дориана, зовущего его по имени. Герхард вернулся в холл.
- ‘Произошло кое-что, - сказал его шурин. - Взгляни. Их стало больше.
В кладовой Леон открыл глаза, и его бескровное лицо, искаженное мучительной гримасой, выдавило слабый намек на улыбку.
- ‘Хэтти,’ прошептал он. - ‘Любовь моя ...
Леон попытался сказать что-то еще, но из его рта не вырвалось ни звука.
- Да, мой дорогой, - тихо сказала Гарриет, наклоняясь ближе к нему.
Леон сделал три глотка воздуха, а затем выдохнул: - "Дети ... ’
Его глаза закрылись. Гарриет не слышала его дыхания. Его грудь не двигалась. Когда она взяла его запястье в свои пальцы, пульса не было.
Гарриет не позволила себе подобрать слова для того, что только что произошло с ее мужем. Это только принесло бы ей безграничное горе, а на это не было времени. Леон сказал ей свое последнее желание, и она подчинится ему.
Она поднялась на ноги, заставила себя пересечь кладовую и сверхчеловеческим усилием воли заставила себя улыбнуться и сказала: - "Привет, дети, как вы двое поживаете?’
Бенджамин почти завершил полный обход Поместья. Он заметил самолет Герхарда, спрятанный в живой изгороди, и три пустых грузовика. Его поразило, что генералы очень часто не вели своих людей с фронта, а стояли в тылу, наблюдая за происходящим и отдавая соответствующие приказы.
Если бы это было так сейчас, и Бенджамин смог бы найти этого лидера, он все еще мог бы внести решающий вклад в борьбу.
У меня только один пистолет, сказал он себе, но этого достаточно, чтобы убить одного человека.
Затем он увидел группу людей, собравшихся у рощи огненного дерева. Вот – вот его цель!
Бенджамин знал каждый дюйм земли вокруг Поместья. Невдалеке виднелось место, еще один холм на земле, покрытый только кустарником, который был ближе к роще, чем его нынешнее положение, с более четкой линией обзора. Он побежал к нему, убеждая себя, что его не заметят, что любой Мау-Мау поблизости наверняка сосредоточится на битве в доме.
Он добрался до своего наблюдательного пункта, прополз на животе через основание большого кустарника, вынырнув достаточно далеко с другой стороны, чтобы увидеть рощу и прицелиться из винтовки. Когда его голова показалась на открытом месте, Бенджамина внезапно осенило, что оружие замолчало. Неужели он прибыл слишком поздно? Но потом он кое-что понял - если бы Мау-мау победили, они праздновали бы так громко, что я услышал бы их за милю. Нет ... это просто пауза в борьбе. Еще есть время...
Но сначала он должен был найти свою цель.
Это не заняло много времени. Человек, на чьем слове держались все вокруг, был не самым крупным в группе, но он выделялся для Бенджамина, как профессор на обходе палаты, окруженный студентами-медиками. Даже когда некоторые из этих студентов были гигантскими регбистами, профессор всегда был боссом.
- "Да, это он", - подумал Бенджамин, прижимая винтовку к плечу и глядя в прицел. Он вспомнил все те времена, когда ездил на охоту в качестве гостя Кортни. Ему было достаточно трудно убивать животных. Но убить другого человека было неизмеримо хуже. Это противоречило его принципам, его обучению, даже Клятве Гиппократа.
- Сначала не причиняй вреда, - потребовала клятва.
Но Кабайя, несомненно, был тем, кто это делал.
- "Ты просто вырезаешь рак", - сказал себе Бенджамин. Он успокоил дыхание, позволил своему пульсу упасть настолько низко, насколько позволял адреналин в его организме ... и нажал на спусковой крючок.
Кунгу Кабайя наблюдал за последствиями перестрелки, которая происходила, казалось, целую вечность с тех пор, как он приказал грузовикам приблизиться к дому. Однако, взглянув на часы, он увидел, что прошло всего десять минут. За это время регулярные сообщения, которые он получал с линии фронта, сообщали ему, что его люди сократили число белых взрослых с девяти до пяти, а также уничтожили чернокожих слуг.
Что еще более важно, каждое из нападений заставляло защитников дома расходовать боеприпасы. Де Ланси предупредил его, что у Мбого такой же прекрасный арсенал, как у любого человека в Кении. Но даже он не был готов к полномасштабной битве. В любом случае Мбого либо умирал, либо был мертв. Белое стадо потеряло своего быка. Теперь они будут пугать скот.
Кабайя приказал половине людей, стоявших с ним у рощи огненного дерева, обойти дом сзади и усилить атаки на кухню.
Затем человек, стоявший рядом с ним, внезапно упал лицом на землю. Когда он лежал там, крича, Кабайя увидел дыру, пробитую в пояснице. Слева от себя он услышал отзвук ружейного выстрела. Один пистолет, один стрелок. Недостаточно, чтобы изменить ход боя.
Если только следующий выстрел не попадет в меня.
- ‘Бегите!’ крикнул Кабайя. - Ко мне! Шевелись, шевелись, шевелись!
Бенджамин тихо выругался. Еще один человек в самую последнюю секунду оказался на линии его огня и получил пулю, предназначенную главарю, который теперь бежал по роще к дому, окруженный своими людьми и удаляясь от Бенджамина с каждым шагом.
Пора искать новую позицию для стрельбы.
Кабайя привык находиться на волосок от смерти. В ходе бесчисленных перестрелок вокруг него падали люди, но он всегда выходил невредимым, как человек, который может пройти сквозь бушующее пламя, но никогда не обжечься. Этот опыт не встревожил его, но привел в восторг.
Поэтому на лице Кабайи была улыбка, когда он бежал по подъездной дорожке к входной двери. Он представил себе, каково это - владеть таким домом, как этот, с таким количеством земли вокруг. Когда-нибудь у таких людей, как он, будет такая собственность. Но для того, чтобы этот день настал, старый порядок должен был быть разрушен, и на его место должен был прийти новый.
Эта борьба приблизит Кению на один шаг к этому дню.
Пришло время нанести убийственный удар.
Он прошел через парадную дверь в дом, который вот-вот должен был принадлежать ему. Он убьет белых людей внутри и их слуг. Всех их. Каждого мужчину, женщину и ребенка.
Для Бенджамина логика была бесспорной - если роща была лучшим местом для лидера Мау-Мау, чтобы руководить битвой, то это было бы лучшее место для него, чтобы наблюдать за ней. Оттуда он мог решить, куда двигаться дальше. Не было никакого смысла ему самому бросаться в бой. Он просто умрет, ничего не добившись. Но принцип "одна цель, одна винтовка" все еще оставался в силе. Если бы ему удалось еще раз выстрелить в лидера и на этот раз убить его, он все еще мог бы все изменить.
Бенджамин ускорил шаг, направляясь к огненным деревьям. Он был в сотне ярдов от холма, когда услышал шум двигателей, приближающихся к нему на полной мощности.
Он не видел никаких огней. Двигатели становились все громче.
Бенджамин посмотрел в направлении звука, а затем увидел черные силуэты двух автомобилей, судя по виду, "лендроверов".
Они пришли на помощь людям в доме или укрепили Мау-Мау?
Мау-Мау не водят "Лендроверы"!
Силуэты перестали двигаться. Тени затихли.
- ‘Сюда, сюда! - крикнул Бенджамин по-английски.
Мгновение спустя он увидел вспышку, похожую на зажженную спичку, и в то же время услышал выстрел из пистолета и скулящий, жужжащий, трепещущий проход пули, которая, казалось, прошла в усе его черепа.
Бенджамин поднял руку над головой и крикнул: - ‘Не стреляйте! Я врач!
Он услышал женский голос. - ‘Бенджамин?
- ‘Шафран! - отозвался Бенджамин.
Он направился к машинам, и к нему подбежала женская фигура.
- ‘Что происходит? - спросила Шафран, сжимая его плечи, ее голос был напряжен от беспокойства. - Мы не опоздали?
- Я не знаю. Мау-Мау в доме. Стрельба прекратилась. Но я не знаю, почему. Я чуть не убил их предводителя, но ...
- А как насчет моей семьи? Шафран перебила его:
Бенджамин пожал плечами. У него не было для нее ответа.
Прежде чем Шафран успела сказать еще хоть слово, стрельба из дома внезапно возобновилась. Ей пришлось кричать, чтобы ее услышали, когда она сказала Бенджамину: - "Вот так! Мы идем жестко и быстро!
*
У Герхарда остался один патрон в винтовке, плюс пистолет Гарриет и запасные патроны. У него была панга, которую он забрал у мертвого Мау-Мау, но он понятия не имел, как использовать ее в бою. Он посмотрел на клинок, заткнутый за пояс, и напомнил себе, что в детстве его заставляли брать уроки фехтования - думай об этом как о короткой сабле.
Машраф выстрелил в последний раз. Кабайя отдал приказ, и внезапно по лестнице сбежали люди, перепрыгнули через балюстраду и приземлились перед ним. Другие перепрыгивали через обеденный стол и бежали по коридору. Один или двое несли ружья и стреляли, когда они приближались, настолько обезумев от жажды крови, что им было все равно, попадут ли они в своих людей. Остальные размахивали ножами и выкрикивали боевые кличи кикуйю и проклятия.
- ‘Назад на кухню! - крикнул Герхард. Когда Машраф пробегал мимо, Герхард отдал ему винтовку и крикнул: - "Получи один раунд!"
Он продолжал смотреть вперед, в то время как его собственные люди отступали через дверь.
Он присел за баррикадой и выстрелил из пистолета четыре раза, не останавливаясь между выстрелами, в наступающих Мау-Мау. Они были так близко, что он не мог промахнуться. Но только двое мужчин остановились как вкопанные. Пара, которую он ранил, была настолько захвачена адреналиновой яростью битвы, что они проигнорировали удар и продолжали наступать. Мау-мау добрались до баррикады и перелезли через нее. Герхард переложил пистолет в левую руку и вытащил пангу. Он нырнул под режущий клинок, которым размахивал один из Мау-мау, и размахивал своим из стороны в сторону так быстро, как только мог, отчаянно пытаясь удержать нападавших на расстоянии, когда он споткнулся назад.
Внезапно пуля пробила левый рукав куртки Герхарда, и он почувствовал удар, похожий на резкий удар по руке. Он ослабил хватку на пистолете, но чья-то рука схватила его сзади за куртку и сильно потянула.
Дверь кухни захлопнулась, и он услышал, как повернулся ключ.
Его раненая рука сильно кровоточила, но револьвер Уэбли все еще был в его руке. Он был в безопасности. Но ненадолго.
Один взгляд в сторону раковин сказал Герхарду, что у мужчин там тоже закончились патроны, потому что мау-мау вливались в окна, а мужчин и женщин-слуг оттесняли вглубь комнаты. Машраф застрелил одного из них, и это заставило остальных заколебаться, когда он направил на них винтовку, давая Мпиши и остальным время убраться за перевернутый стол, где Машраф присоединился к ним.
Дверь в зал сотрясалась от ударов клинков панги по дереву. Это, по крайней мере, продержалось бы какое-то время, но Герхард услышал крик из коридора.
Пистолет начал стрелять, и ему пришлось нырнуть на пол, когда горячий свинец пробил замок.
Он пополз по полу к двери кладовки. Именно здесь он будет отстаивать свою позицию. Герхард вставил еще три патрона во вращающийся патронник "Уэбли", оставив три в кармане. Он молился, чтобы у него хватило мужества сделать то, что было необходимо для детей, когда придет время.
Рядом с Герхардом Дориан говорил Софи, как сильно он ее любит, и она отвечала ему тем же, каждый хотел, чтобы другой знал, пока не стало слишком поздно. Шарп выкрикивал бессвязные ругательства в дверь, вызывая Мау-Мау прийти и забрать его. В другом конце комнаты Мпиши, Машраф и две горничные спрятались за кухонным столом. Напротив них было восемь Мау-Мау. Трое из них были ранены, но могли размахивать пангой.
Герхард подал знак персоналу присоединиться к нему. Мау-Мау отпустили их. У них тоже кончились боеприпасы. Зачем рисковать своими шеями, когда их товарищи собирались закончить работу за них?
Звук Стэна продолжался и продолжался, становясь все громче и громче, дразня выживших защитников своей непрекращающейся болтовней.
Мау-Мау ворвались в дверь кухни.
Герхард застрелил первых двоих, которые пролезли через дыру в изрешеченной пулями деревянной конструкции. Машраф получил третью. Но затем дверь была полностью распахнута, и, хотя Дориан, Софи и Шарп стреляли в людей в упор, это не имело никакого значения, поскольку один террорист за другим врывался внутрь, подбадриваемый своими товарищами, уже находившимися на кухне.
Выпустив последние три патрона в патронник "Уэбли", Герхард обеспечил прикрытие, в то время как остальные отступили в кладовую. Затем он бросился внутрь, нырнув под лезвие панги и почувствовав, как пуля пролетела мимо него в дверной проем, когда Мау-Мау бросился за ним.
Как только дверь закрылась и ключ повернулся, Мпиши, Машраф и две служанки бросились к ней, неся мешки с провизией, которые они сложили за дверью. Несколько выстрелов прогремели сквозь дерево, чудом не задев всех, кто был внутри. Дориан и Шарп добавили к импровизированному барьеру ящики с пивом, а затем Дориан крикнул: - ‘Хватай одну из полок! Мы можем прижать ее к двери!
Еще больше выстрелов и ударов в дверь. Герхард слышал одобрительные возгласы и возгласы, доносившиеся из кухни. Они звучали как футбольные болельщики, приветствующие команду-победительницу. Дориан и Шарп схватились за один конец отдельно стоящей полки, заполненной провизией, которая стояла у дальней стены. Машраф и Мпиши взяли вторую. Они наклонили ее вперед, и масса провизии рухнула на пол. Но теперь полку можно было поднять, и мужчины побежали с ней, все еще под углом, и прижали ее к двери, в то время как дно упиралось в пол.
Жена Дориана Софи подбежала к Гарриет и детям, которые с побелевшими лицами прижимались к бабушке, чтобы посмотреть, как они себя чувствуют.
- Мы могли бы сесть на нее, джентльмены, - сказал Дориан, усаживаясь на нижнюю полку. - Из-за веса открыть дверь будет почти невозможно.
- ’А что, если они выстрелят в нас через дверь? - спросил Шарп.
Дориан криво улыбнулся. - Какое это имеет значение? Если они войдут в дверь, нам все равно конец.
Шарп понял суть. Когда он, Мпиши и Дориан заполнили оставшуюся часть полки, к ним подошел Герхард, на ходу перезаряжая "Уэбли".
- У кого-нибудь остались патроны?
Мужчины покачали головами.
- По-моему, у Софи остался один, - сказал Дориан.
- Я думаю, будет лучше, если она сохранит его, - сказал Герхард, и Дориан кивнул, понимая, что он имеет в виду.
Герхард посмотрел на мужчин у полки и двух служанок, которые собирали банки, бутылки и банки, чтобы использовать их в качестве ракет.
- Вы все устроили адскую драку, - сказал он. - Для меня было честью служить рядом с вами. Но теперь у меня осталось три пули. Я не собираюсь тратить их на Мау-Мау.
- ‘Я понимаю, старина,’ - сказал Дориан. - Иди к своим детям ... и да благословит тебя Бог.
Герхард подошел к детям, опустился на колени и обнял их обоих.
- Мы умрем, папа? - спросил Зандер.
- Тише, все в порядке, я здесь, - сказал Герхард. - Я не позволю, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое ... Или с тобой, дорогая, - добавил он, целуя Кику.
Теперь все почти закончилось, Герхард знал это. Так или иначе, Мау-Мау проникнут внутрь, даже если для этого им придется сжечь дом вокруг себя. Наступила тишина. Затем раздался дребезжащий звук, как будто консервная банка покатилась по кухонному полу и ударилась о кухонную дверь.
- Граната! - крикнул Шарп, хватая Дориана и отталкивая его в сторону, когда он бросился на пол. Мпиши и Машраф оба были старыми солдатами; они тоже знали муштру. Женщины последовали примеру мужчин и упали на пол, когда Герхард повалил детей и бросил на них свое тело. Дверь и полка взорвались оглушительным градом летящих осколков, которые ударились о стены кладовой.
Две служанки пострадали от взрыва сильнее всех, но, хотя обе были сильно порезаны, ни одна из них не была серьезно ранена. Но они, как и мужчины, были ошеломлены, в ушах звенело, мысли путались.
Затем раздался оглушительный грохот выстрелов. Это продолжалось и продолжалось, и все, что мог сделать Герхард, - это свернуться калачиком вокруг своих детей и надеяться, что он проживет достаточно долго, чтобы выполнить свой долг.
В руке у него был пистолет. Как только первый Мау-Мау войдет в дверь, он сначала убьет своих детей, а затем, если у него будет время, и Гарриет тоже.
Шум прекратился. Кладовая наполнилась дымом и пылью. Скоро ангелы смерти появятся из мрака, и будет слишком поздно. Герхард перекрестился. Он подумал о Шафран. Он хотел, чтобы у них была еще одна минута вместе, чтобы он мог оставить их разногласия позади и сказать ей, как сильно он ее любит. Затем он прошептал: - "Прости меня, моя дорогая", приставил пистолет к голове Кики и сжал палец на спусковом крючке.
"Лендроверы" мчались по подъездной дорожке.
Машины остановились в нескольких ярдах от входной двери, и все вышли. Шафран схватила "Стен" из запаса оружия Макори.
- Вот, возьми это, - сказал он, протягивая ей два магазина, которые были склеены вместе, немного не по центру, открытые с противоположных концов. - Когда один кончится, просто достань его, раскрути и вставь в следующий. Это означает, что вы можете продолжать стрелять без остановки.
- ‘Никогда такого не видела,’ сказала Шафран. Затем, говоря более спокойно, потому что она не хотела смущать Макори перед его собственным народом, она сказала: - Это моя битва, на моей земле. Не возражаете, если я заберу его отсюда?
Он кивнул в знак согласия. Шафран повернулась лицом к псевдо и начала отдавать приказы.
- Ты, возьми двух человек и войди через столовую, это окно слева. Очистите его, а затем пройдите в зал. Она указала на другого мужчину. - Вы пройдете через гостиную, направо, то же самое, возьмите двух мужчин. Остальные, идите со мной. И ты тоже, Бенджамин. Держись рядом со мной и делай в точности то, что я тебе скажу.
Она отдала Вамбуи свою "беретту" и увидела, как ее лицо озарилось, когда ей дали шанс сражаться как мужчине. Затем она крикнула: - "Пошли!’
Времени на разведку не было. Шафран выскочила через парадную дверь в холл ... И там было пусто.
По полу были разбросаны мертвые солдаты Мау-Мау. Трое или четверо из них были ранены и все еще двигались.
Шафран застрелила одного и крикнула: - "Убейте остальных!’
Не было никаких колебаний; ее видимость вежливости была отброшена. Это была война, и не было никаких правил.
Как только Вамбуи и псевдо подчинились приказу, на лестнице появились еще два Мау-Мау. Один из них держал бутылку. Другой размахивал пистолетом. Они думали, что битва окончена, и они победили.
Шафран убила одного из них. Бенджамин застрелил второго. Он никогда прежде не был свидетелем, а тем более свидетелем разрушительной, забрызганной кровью жестокости винтовочной пули, выпущенной в упор в другого человека. Он остановился как вкопанный, испытывая отвращение от того, что сделал.
В голосе Шафран не было ни капли жалости.
- Очнись от этого! Продолжай двигаться!
Бенджамин посмотрел на нее, не в силах сравнить черствого, закаленного бойца рядом с ним с задумчивой, элегантной женщиной, которую он знал всю свою жизнь.
Появился Макори и крикнул: - ‘Двое белых мертвы! Один мужчина, одна женщина!
- Здесь есть еще один, - сказала Шафран, направляясь на кухню, а Бенджамин следовал за ней.
Труп женщины, ужасно изуродованный мириадами лезвий панги, лежал поперек отверстия, где раньше была кухонная дверь. За ней, через дверь. Шафран могла видеть массу Мау-Мау. Они смеялись и кричали, стреляя из винтовок в воздух.
- "Мы опоздали", - сказала она себе.
Затем она заметила группу мужчин, собравшихся вокруг двери в кладовую, которые били по ней прикладами винтовок и стреляли по деревянной обшивке и замку. Все еще не закончилось.
- Там кто-то есть, - крикнула она Макори.
Он кивнул, поднял "Стерлинг" на плечо и направился на кухню с Шафран рядом с ним и Бенджамином, Вамбуи и псевдо позади них. Мау-мау превосходили их числом в пять, даже шесть к одному. Но у них было преимущество внезапности и большого количества боеприпасов.
Может быть, мы успеем вовремя. - "Может быть, все будет хорошо", - подумала Шафран.
А потом на кухне воцарилась тишина. Люди, стоявшие ближе всех к двери, попятились, и граната взорвалась.
По меньшей мере четверо Мау-Мау погибли от собственного взрыва. Но остальные уже бежали к открытой двери, и внезапно Шафран поняла, что это конец игры. Битва все еще может быть проиграна.
Она должна была остановить их, прежде чем они смогут войти в кладовую. Она открыла огонь так, как ее учили в Арисейге, не тщательно прицеливаясь, а глядя на свою цель и позволяя пистолету следовать за ее глазами.
Смотри, взрывайся, убивай.
Смотри, взрывайся, убивай.
Рядом с ней Макори устраивал кровавую бойню с чудовищной скоростью. Вамбуи стреляла, как прирожденный стрелок. Бенджамин забыл о своей клятве и политических принципах, убирая одного человека за другим. Псевдо были схвачены в бою с пистолетами и ножами.
Но хотя жертвы продолжали падать, это, казалось, не имело никакого значения для людей у двери. Шафран увидела два лица, которые она узнала, и поняла, что они принадлежат Кунгу Кабайе и его приятелю, которого он привел на встречу с Джомо Кеньяттой. Их внимание было сосредоточено на убийстве того, кто находился в кладовой.
Шафран почувствовала отчаянную надежду, что ее отец и Гарриет в безопасности, смешанную с ужасом, что все потеряно. Она поменялась магазинами, подняла пистолет и выстрелила в двух мужчин. Гитири упал, схватившись за грудь, высоко подняв одно плечо.
Это привлекло внимание Кабайи. Он увидел ее и прокричал приказ своим оставшимся людям повернуться лицом к новому врагу. Он поднял пистолет в сторону Шафран.
Она выпустила одинокую непрерывную очередь из своего пистолета-пулемета, которая разнесла голову Кунгу Кабайи на куски.
Люди Кабайи увидели, что их предводитель мертв. Они начали бросать оружие и молить о пощаде. Еще несколько из них были застрелены, прежде чем Макори крикнул: - "Хватит!’
Шафран проигнорировала все это. Она вошла в дверь кладовой и увидела смутные очертания людей, едва различимые в пыли и мраке. Ей пришло в голову: а что, если они подумают, что я враг?
- ‘Не стреляйте!’ закричала она. – Это я - Шафран!
И первое, что она услышала, был высокий, пронзительный голос, кричащий: - "Мама!’
Герхарду потребовалась секунда, чтобы понять, что он не спит. Это была Шафран. Она повернулась к нему, и он увидел, как мрачная маска обученного убийцы исчезла, когда она заметила его и побежала в угол, где он сидел на корточках рядом с детьми.
В руке у него был пистолет. Он посмотрел на нее, и боль и облегчение в его глазах сказали ей, что она только что предотвратила.
Они молча обнялись. Двое детей бросились к ней, и она упала на колени с раскрытыми руками и обняла их обоих, когда они бросились в ее объятия.
Герхард осторожно поднял Шафран на ноги.
- Мне нужно кое-что показать маме, - сказал он детям.
- Ты показываешь ей дедушку? - спросил Зандер.
Шафран проследила за взглядом Зандера на скорчившееся тело в дальнем конце кладовой, затем она обернулась и закричала: - ‘Бенджамин! Бенджамин! Пожалуйста, иди сюда!
Бенджамин опустился на колени рядом с телом Леона и пощупал несуществующий пульс, но ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что он смотрит на труп.
Шафран разрыдалась. Ее тело сотрясалось от горя, и между рыданиями она ругала себя, говоря: - "Я должна была прийти раньше ... должна была прийти быстрее ... это была моя вина".
Герхард обнял ее. Он погладил ее по голове, пытаясь успокоить. Гарриет, ее щеки были мокрыми от собственных слез, сказала: - Вот, позволь мне.
Она обняла Шафран и подождала, пока та выплачется, а затем сказала мягко, но твердо: - "Шафран, дорогая, посмотри на меня ... ’
Шафран подняла голову с плеча Гарриет.
- А теперь слушай внимательно, - продолжала Гарриет, глядя Шафран в глаза. - Ты не сделала ничего плохого. Ничего ... Ты спасла нас. Все в этом доме обязаны своей жизнью тебе и храбрецам, которые пришли с тобой. Твой отец так гордится тобой ... Я верю, что сейчас он смотрит на нас сверху вниз, и его душа спокойна, потому что он знает, что вся его работа, вся его жизнь стоили того, потому что она произвел тебя на свет. Он оставил тебе великолепное наследие, и он полностью верит в тебя, чтобы воздать тебе должное. Так что не упрекай себя. Не беспокойся о том, что ты сделала. Думай о будущем и делай то, что правильно. Это все, о чем Леон Кортни попросил бы свою дочь.
В двадцати милях отсюда, на горе Лонсоне, Насериан ахнула, когда Маниоро открыл глаза. Она наклонилась вперед, но муж ее не видел. Его взгляд был сосредоточен на чем-то бесконечно далеком.
- ‘Я вижу тебя, Мбого, брат мой,’ - прошептал он. - Я уже в пути ...
Глаза Маниоро закрылись. Дыхание покинуло его тело в долгом, нежном вздохе. И он больше не дышал.
- Я так горжусь тобой, дорогой, - сказала Шафран, крепче прижимая к себе Герхарда, когда они стояли перед тем, что когда-то было входной дверью в ее семейный дом, но теперь стало входом в отель "Маниоро Хиллз".
Под руководством Герхарда местные строители и ремесленники превратили бывший дом Кортни в центральный центр сдержанного, роскошного курорта. Бар, ресторан, читальный зал и вестибюль занимали первый этаж, с полудюжиной спален наверху. На территории были построены бассейн и два теннисных корта, а также пятнадцать коттеджей, в каждом из которых была спальня, ванная комната и терраса. Коттеджи были выстроены так, чтобы из них открывался вид на захватывающий пейзаж Рифтовой долины, но ни один из них не был виден из других. Абсолютная конфиденциальность была гарантирована.
Герхард настоял на том, чтобы везде, где это возможно, использовались местный камень, дерево и солома, а декоративные мотивы в каждой гостевой комнате и общественном месте отражали традиции народа кикуйю и масаи. Его намерение состояло в том, чтобы дать людям, которые останавливались или обедали в отеле, опыт, который был уникальным, безошибочно кенийским.
- Дух моего отца смотрит на это сверху, я уверен в этом, - сказал Бенджамин, когда они вошли в вестибюль, занимавший старый холл и столовую. - Он так гордится тем, что вы создали от его имени.
- Ты уверен, что он не пьет с моим отцом? - спросила Шафран.
Они оба рассмеялись, но их веселье было горько-сладким и смешанным с меланхолией, потому что прошедшее время притупило, но не стерло боль той ночи, когда умерли два кровных брата.
Кениец в элегантно сшитом сером костюме, чье красивое, умное лицо оттеняли очки в золотой оправе и еще более выделялись намеком на седину в его коротко остриженных волосах, подошел к Шафран сзади.
Он вежливо кашлянул и сказал: - "Извините, мэм".
Она повернулась, и ее лицо расплылось в широкой улыбке.
- Маку! Как я рада тебя видеть! В офисе президента мне не сказали, что ты приедешь.
Маку Макори, гордый обладатель степени магистра государственного управления Лондонской школы экономики и личный секретарь президента Джомо Кеньятты, улыбнулся в ответ.
- Я правая рука нашего лидера. Естественно, я хочу убедиться, что все его приготовления в порядке.
- Надеюсь, ты тоже хотел повидаться со старыми друзьями.
– Конечно, всегда, - сказал Маку, когда они обменялись дружеским поцелуем. Затем он протянул руку, сказал: "Бенджамин!" - И двое мужчин пожали друг другу руки. - Значит, в Национальной больнице решили, что могут отпустить вас на пару дней?
- Ну, мне не хочется оставлять своих пациентов ... Но у меня хорошая команда. Они справятся и без меня.
- "Серьезно, все очень впечатлены работой, которую вы проводите в борьбе с малярией. Вы знаете, что мы надеемся открыть новую медицинскую школу в Университетском колледже Найроби в течение следующих трех лет?
- ‘Да, я слышал.
- Ну, я думаю, что вы должны быть вовлечены с самого начала, и президент согласен. Мы должны поговорить об этом в ближайшее время.
- ‘Замечательная идея,’ - сказала Шафран. - ’Наши отцы так гордились бы тобой, Бенджамин.
- Я думаю, они чувствовали бы то же самое по отношению к тебе, Шафран, - сказал Маку. Он огляделся и вздохнул. - Когда я вспоминаю, когда в последний раз был здесь, в ту ужасную ночь. Этот новый мир – лучший мир. А теперь давайте перейдем к делу. Я хотел бы подтвердить, что все приготовления к завтрашнему визиту президента уже приняты.
- Конечно, - сказала Шафран. - А теперь позвольте мне посмотреть ... Маршрут, по которому автомобиль президента Кеньятты и его сопровождающие проедут через сельскохозяйственные угодья, был проверен, и полиция будет регулярно выставлять своих офицеров вдоль обочин. Вам придется проконсультироваться с ними о точных деталях. Она посмотрела на Герхарда. - Дорогой, рабочие закончили президентскую трибуну?
- Да, последний слой краски был нанесен сегодня утром, и к завтрашнему полудню он высохнет.
- Вы совершенно уверены? - спросил Маку. - Нам бы не хотелось, чтобы на одежде мистера Кеньятты остались пятна краски.
- ‘Совершенно уверен, - заверил его Герхард.
- Ты же знаешь немцев, - добавила Шафран. - ‘Чрезвычайно эффективны.
- Почти так же эффективны, как и я, - сказала Гарриет, выходя из кабинета за стойкой администратора. Она протянула Маку скрепленную стопку бумаг. - Вот имена и адреса всех, кто будет присутствовать на церемонии открытия, а также номер места, которое они займут. План размещения включен на последней странице. Я также могу заверить всех, что бассейн был тщательно протестирован мастером Александром Кортни Меербахом, его сестрой Николя и их друзьями. Теперь они выставили портативный граммофон и очень громко играют пластинки "Битлз". Харриет посмотрела поверх своих очков для чтения в форме полумесяца. - Не волнуйся, Маку. Завтра они не будут так себя вести ... Если хотят жить.
Маку рассмеялся. - ’Я не хотел бы быть ребенком, который ослушался ни одной из вас, леди! Он посмотрел на Шафран. - Все готово к нашей встрече?
- Конечно, - сказала Шафран. – Мистер Соломонс и миссис Ндири ждут нас в читальном зале, хотя, признаюсь, я все еще думаю о нем как о кабинете моего отца.
- ‘Я тоже,’ - тихо сказала Гарриет.
Они вошли в комнату, где пять кресел были расставлены полукругом перед столом, который когда-то принадлежал Леону Кортни. Вангари раскладывала папки с кольцами на каждом стуле. Между стульями стояли маленькие столики. Официант в униформе стоял сбоку у буфета, на котором стояли чайники с чаем и кофе, безалкогольные напитки и большая тарелка со свежей выпечкой.
Исидор Соломонс сидел за столом. Он встал, чтобы поприветствовать всех, и убедился, что у каждого есть все необходимые закуски. Вангари села рядом с Иззи. Официант был отпущен, и начались дела дня.
- Я хотел бы начать с благодарности Вангари Ндири за ее вклад в этот проект, - сказал Иззи. - "Без ее знания кенийского законодательства и ее неустанной работы по поддержанию связей с правительственными ведомствами Кении, включая канцелярию президента, мы бы не были здесь сегодня".
Шафран вызвала бурю восторженных аплодисментов. Бенджамин гордо просиял, и Вангари скромно улыбнулась в ответ на похвалу.
- Каждому из вас вручили копии документов, которые президент Кеньятта подпишет завтра, и которые вы, Шафран, подпишете от имени Фонда Леона Кортни. Могу ли я подтвердить, мистер Макори, что президент ознакомился с документами и доволен окончательным проектом?
- Да, это так, - сказал Маку.
- Тогда я пройдусь по основным пунктам, которые перечислены на титульном листе в начале ваших папок. Во-первых, Шафран Кортни Меербах, будучи единственной наследницей поместья своего отца Леона Кортни, пожертвовала все поместье Лусимы, за исключением ее частного дома Cresta Lodge и примерно двух тысяч акров вокруг него, независимому государству Кения на благо его народа и дикой природы.
- Земля, которую ты сохранила, Шафран, составляет менее двух процентов от общей площади Лусимы. Я должен сказать, что это поистине удивительный акт филантропии, и я надеюсь, – Иззи взглянул на Маку пронзительным взглядом, – что президент отразит это в своей завтрашней речи.
- Можете быть в этом уверены, мистер Соломонс. Президент глубоко тронут этим актом великодушия и примирения. Это подтверждает его высокое мнение о миссис Кортни Меербах и ее семье.
- ‘Это очень любезно с его стороны,’ сказал Иззи. - Так вот, земля дается на определенных условиях. Во-первых, все сельскохозяйственные угодья должны быть переданы кенийским правительством народу кикуйю, который обрабатывал их от имени мистера Кортни. Еще один транш, пока еще необорудованной земли, должен быть выделен для использования следующим поколением. Таким образом, молодые мужчины кикуйю смогут приобрести собственную землю и, таким образом, будут готовы жениться и создать семью, как это принято у них.’
- Могу я сказать, Шафран, как глубоко я тронута этим, - добавила Вангари. - - "Если бы другие европейцы были столь же великодушны, у нас, возможно, никогда не было бы этого ужасного восстания, и оба наших отца могли бы дожить до этого дня".
- ‘Спасибо,’ сказала Шафран. - "Я больше всего на свете хочу помочь сделать эту страну мирной для всех".
Иззи продолжал: - Второе условие заключается в том, что на оставшейся земле должен быть создан заповедник, который занимает чуть более трех четвертей от общего объема пожертвований. Этот заповедник и отель, в котором мы сейчас находимся, будут управляться в течение следующих пятидесяти лет Фондом Леона Кортни.
- Благодаря прибыли от отеля и сафари-праздников, которые будут проводиться в нем, а также значительному пожертвованию, сделанному вами, Шафран, парк будет укомплектован и обслуживаться без каких-либо требований к бюджетам правительства Кении.
- Третье и четвертое условия касаются народа масаи, с которым у Леона Кортни была такая особая связь. Им будет гарантировано бессрочное право жить и пасти скот по всему заповеднику. Кроме того, земля, известная как гора Лонсоне, которая является священной для местных масаев, будет обозначена как охраняемая территория, над которой они имеют полный контроль. Они будут иметь право определять, кто может или не может посещать гору и на каких условиях.
- Это основные пункты документов, содержащихся в ваших папках. Соглашения, которые будут подписаны завтра, охватывают все различные юридические и финансовые вопросы, возникающие в связи с ...
Остаток фразы Иззи потонул в яростном стуке в дверь комнаты. Дверь распахнулась, и из нее вывалилась толпа подростков в плавках и бикини, за ними последовали сыновья Бенджамина и Вангари, восьмилетние близнецы, которые широко раскрыли глаза от восторга, когда им разрешили играть с большими мальчиками и девочками.
- Что все это значит? - спросил Герхард, поднимаясь на ноги и одаривая детей тем, что его дети нахально называли "взглядом папы из люфтваффе", поскольку это выглядело так, как будто он собирался их сбить.
Зандер взял на себя роль представителя своего поколения. В семнадцать лет он уже был выше Шафран и почти мог смотреть отцу в глаза.
- О, привет, папа, привет, мама, - сказал он с легкой самоуверенностью. - Мы все умираем с голоду, и мы слышали, что здесь есть кока-кола, печенье и все такое, так что, знаешь ... - Он сверкнул улыбкой, которая, как он знал, могла принести ему почти все, что он хотел. - Можно нам немного, пожалуйста?
Шафран наблюдала, как ее муж делает все возможное, чтобы оставаться свирепым перед лицом сына, которого он обожал. Затем она бросила взгляд на Кику, которая в свои пятнадцать лет уже слишком походила на подающую надежды Брижит Бардо, чтобы утешить мать.
Как мы вообще сможем держать мальчиков подальше от нее? - спросила себя Шафран, ее сердце разрывалось от гордости за своих прекрасных детей. Она подумала обо всем, через что они с Герхардом прошли, чтобы добраться до этого места, на этот раз, и поняла, что это стоило душевной боли, страданий, кровопролития и потерь, которые они пережили.
Оно того стоило, в тысячу раз больше.