Настоящий творец может увидеть чудеса даже в малом. Увидеть и рассказать об этом так, чтобы было интересно и другим, и самому себе. Именно такие сказки сочиняет мальчик с кличкой Бард, живущий со своими друзьями в детском доме, который ребята называют Дом-Верк-Дом.
— Что ты задумал? — В еле слышном шёпоте младшего брата звучали беспокойство и страх. Не ужас или паника, а, скорее, страх-опасение. Наверное, потому, что дело, которое затеял Чопкар, грозило немалыми неприятностями, а именно — получением сотни ударов бамбуковых палок по плечам, спине и пяткам. Потому как норов почтенного храмового стражника был ох как крут. А уж если известие дойдёт до старшего жреца — и вовсе Чопкару грозит что-то совсем страшное, чему и названия-то нет. О чём и поведал отчаянному подростку братишка. И ведь был он совершенно прав — маленький трусишка Гаджи. Но даже возможность самой страшной кары не могло остановить Чопкара. Весело тряхнув курчавой головой и блеснув белозубой улыбкой, он лишь потрепал братишку по голове.
— Пусть догонят сперва. — Поинтересовался. — ты со мной?
Гаджи мелко и быстро помотал головой. Нет уж, он вовсе не желает навлекать на себя гнев тех, кто сильнее его.
Чопкар коротко, почти презрительно хмыкнул и передёрнул плечами. Он вовсе не одобрял трусости брата, которую тот называл разумной осторожностью.
— Смотри: проболтаешься кому… — К носу мальчишки был поднесён крепкий, пусть и небольшой кулак, однозначно показывавший, что если Гаджи не будет держать язык за зубами, то ему не поздоровится не меньше, чем самому Чопкару. Получив торопливый кивок, подтверждающий, что брат понял всё правильно и будет нем, как рыба, Чопкар кивнул и скрылся в черноте ночи.
Даже ночь не приносила полной тишины и покоя. Ну вот какая тишина будет, когда вокруг оглушительно звонко распевают цикады и нередко вскрикивает чем-то разбуженная птица? \какой можно искать покой, когда ты идёшь и не знаешь — слышится тебе сейчас всего лишь шорох листьев на деревьях, или это выползла на ночную охоту королева змей — кобра? А уж если ночь на краткое время оглушена протяжным гневным рыком голодного раджи звериного мира — то и вовсе становится беспокойно; и сердце начинает то сжиматься, то частить. Уже начиная вздрагивать от надвигающейся прохлады, Чопкар то и дело замирал, вслушиваясь в ночь. Ведь то, что ему предстояло сделать, было настоящим кощунством. Но ведь не только он один виноват в том, что должно случиться. Это кривоногий Габру затеял спор, а Чопкар лишь попался на эту удочку. И, выходит — это кривоногий Габру — самый настоящий слуга демонов; и это на Габру на первого обрушится кара разгневанных богов. А Чокпару, может, повезёт и достанется лишь от сторожа. Успокоив себя таким образом, подросток продолжил свой путь, пролегавший аж до другого конца города.
Вот уже впереди показалась громада храма. чернеющая даже в ночной темноте. Внезапно воздух прорезал резкий оглушительный не то рёв, не то вой. Чокпар вздрогнул и замер. И лишь через пару десятков секунд осознал, что это был рёв разбуженного чем-то слона. Паренёк постоял, прислушиваясь и стараясь понять — не потревожил ли кого-нибудь, кто был рядом? Да и вообще… Но вокруг было тихо — если считать тихой ночную жизнь. Чокпар скользнул к ограде храма и прижался к ней. Пара минут — и он был на месте.
Теплота помещения неторопливо и ласково обняла его, прогоняя ночной холод, от которого по коже уже бежали мурашки. Или это было из-за волнения, охватившего Чопкара?
В темноте кто-то вздохнул — тяжело, сонно. Только бы они не проснулись! Иначе не миновать беды.
Подросток постоял немного уже в настоящей тишине и темноте, собирая всю свою решительность в кулак? И впервые подумал — а не отказаться ли от затеи? Чтобы кривоногий Габру смеялся над ним и называл трусишкой? Нет уж. Чопкар помотал головой. Нащупал завёрнутые в пояс предметы и приступил к задуманному. Он не молился об успехе ни демонам ни богам. Ведь демоны, обратись он к ним, забрать его душу; а боги… Эх-х-х…Но, по счастью, никто не проснулся; только порой в темноте слышались тяжёлые вздохи. Чокпар замирал при этом, но после продолжал своё дело.
Утром Храм огласили скорбные вопли. Младший жрец, вошедший ещё до рассвета в помещение, дабы свершить омовение и все надлежащие ритуалы, узрел поистине устрашающую картину. Все пять священных коров и бык, бывшие прежде белее снегов Джомолунгмы и гор Тибета, красовались отныне и до истечения должного срока, ярко-рыжей шерстью, и алыми рогами и мордами.
С первых своих дней Серодымка поняла — как трудна и сурова жизнь. Особенно — если ты так мал, что можешь незаметно проскользнуть мимо Громил. Кто они такие? Громилы они и есть Громилы — громадные и громкие. Чуткие ушки Серодымки всегда страдали, если ей приходилось бывать там, где бывали Громилы. Потому что многие Громилы были еще и очень опасными. Это Серодымка узнала еще в самом своем детстве, когда в компании сестренок и братишек доверчиво прижималась своим тогда еще слабеньким и голеньким дрожащим тельцем к теплому маминому боку. Тогда вернувшийся с охоты отец был покалечен и окровавлен. Оказалось, он попал в ловушку, поставленную Громилами, и еле-еле вырвался оттуда. Совершеннейшим чудом, как повторяла плачущая мама, обрабатывая раны отца. Чуть позже от рук Громил погибла одна из сестренок Серодымки — когда они все уже готовы выбраться из-под родительской опеки и разбежаться по свету каждый в свою сторону. И это все же произошло в скором времени. Ведь не дело жить выросшим детям в родительском гнезде. И тогда перед Серодымкой открылся целый огромный мир — безмерно опасный и безмерно интересный. Она научилась убегать от Громил и посещать их жилища так, что те и не подозревали о своей маленькой незаметной и недолгой соседке. Она научилась различать по запаху опасности и вкусности, научилась прятаться и охотиться аккурат под носом хищников и Громил.
Сейчас Серодымка проснулась в своем теплом, с любовью обустроенном гнездышке от нестерпимого шума. Выскочив из своего укрытия, малышка заметила, что неподалеку очень шумно беспокоится одна из Громил. Эта была почти не опасна, она не расставляла ловушек, не стремилась выследить Серодымку только для того, чтобы убить ее. Эту Громилу Серодымка не очень-то боялась. Эта Громила была меньше, чем две прочие, обитающие неподалеку, шумная и бестолковая. Вот и теперь — она громогласно орала и дергалась, не сходя со своего места.
Внезапно к прочим запахам прибавилось еще три, два из которых исходили как раз от появившихся рядом двух опасных Громил, а третий… Третий тоже был знаком Серодымке, но понять — что именно он означает — понять она никак не могла.
Обе бо’льшие Громилы подошли к меньшей, одна из них наклонилась и что-то сделала около места обитания шумной бестолковой меньшей. Знакомый запах усилился, а меньшая Громила тут же перестала вопить во все горло, устроилась поудобнее и затихла. Глаза ее чуть подернулась пленкой, и Громила, кажется, начала задремывать. Обе же бо’льшие Громилы принялись рассматривать то, что оказалось у них в руках. Белое, круглое… И Серодымка узнала… Из этого круглого белого всегда можно было получить нечто мутно-прозрачное и жидкое (хотя и не такое, как вода), и более густое желтое. И прозрачное жидкое, и густое желтое было безмерно вкусным, а получить их можно очень просто — стоило только посильнее толкнуть белое круглое. Обе Громилы заговорили — не очень громко, но почти весело. Серодымка уже знала — так они были довольны и радостны. Она была очень умной малышкой и понимала многое… Конечно, она понимала не все и не всегда, но очень и очень старалась.
А затем белое вознеслось выше и скрылось из глаз Серодымки. Малышка очень осторожно и аккуратно — чтобы не попасться на глаза Громил — высунулась из укрытия, откуда доселе наблюдала за всем происходящим, и сделала несколько мелких шажков в сторону, откуда с высоты все еще раздавался вкусный запах.
Громилы говорили все громче и громче, тон их голосов становился все более напряженным; малышка Серодымка могла различить слова «испечь», «сварить» и «поджарить».
Пользуясь тем, что спор между Громилами, судя по всему, разгорался, и те были сильно увлечены этим спором, Серодымка пробежала еще немного… И ощутила Запах, от которого похолодела. Если та шумная и беспокойная меньшая Громила была почти не опасна, а обе бо’льшие зачастую просто не замечали и их можно было обмануть, затаившись где-нибудь в темном уголке, то от обладателя Этого Запаха спрятаться не было никакой возможности и никуда. И нес этот Запах только одно — Смерть. Потому что это был Запах Хищника. Ловкого, коварного, бесшумного и очень-очень быстрого.
Серодымка запаниковала, разом теряя голову от охватившего ее безумного страха, засуетилась и изо всех сил кинулась туда, где пахло так вкусно: авось хоть перед смертью ей удастся всласть наесться. Она стремительно взобралась наверх — на большое твердое… деревянное, заметив большую тень Хищника, быстро скользнувшую туда, где только что стояла маленькая Серодымка.
Одна из двух Громил, что до сей поры громко спорили, закричала на тень и Хищник, видимо, испугавшись этого крика, шмыгнул в угол.
Серодымка же лихорадочно дернулась от возгласа, и… Белое с хрустом упало вниз, обнажая свое вкусное сокровище — прозрачное жидкое и желтое, как солнышко, и густое. И тут же шум усилился во много раз. Обе бо’льшие Громилы теперь издавали оглушающие воющие звуки, а подбежавшая к ним меньшая вновь суетилась, топочась вокруг, и тоже истошно орала.
Маленькая Серодымка, перепуганная всем этим гвалтом и неразберихой, и спрятавшаяся в еще более дальний и темный уголок, различала только слова «дед», «бабка» и «яичко». Ведь не зря Серодымка была очень умной мышкой и имела большие — для своего крохотного размера — способности к языкам любых существ, с которыми встречалась — будь то человек, курица или кошка.
Жил на свете бумажный листок. Белый-белый, словно свежевыпавший снег, чистый-чистый, как только выстиранная простыня. Настолько белым, чистым и пустым он был, что была ему его жизнь пуста и скучна. Жил бумажный листок на столе, рядом с пеналом, в котором жили ручки и карандаши, а также ластик. А еще стояла на столе красивая тяжелая чернильница, полная синих чернил. Как мечтал листок, чтобы одна из перьевых ручек набрала в себя чернил и начертила на его белизне какой-нибудь узор! Или братцы-карандаши постарались и оставили листике красивый рисунок! Но и ручки и карандаши маялись без дела и скучали, совсем обленившись. Сколько не просил их листок, они лишь отвечали, что не могут работать без твердой руки. А твердая рука все не появлялась и не появлялась.
А рядом со столом висела полка, где расположились книги. Иногда они оказывались на столе, и порой даже раскрытые; и так листок узнал, что книги полны волшебства. В одних были красивые картинки, изображающие диковинных животных, вещей, человека… В других было рассказано про далекие страны и путешествия, разные истории. В третьих же — написаны умные формулы, цифры и расчёты… А еще — книги были родственниками бумажного листка. Как же он завидовал своим родичам-книгам! Ведь в них было столько интересного, столько знаний; их брали с полки те, у кого была твердая рука; с ними общались, и книги делились своими знаниями.
— Глупый ты глупый, — откликнулся однажды на сетования бумажного листка энциклопедический том. На его обложке были изображены круги, квадраты и волнистые линии, а рассказывал он про непонятную, но оттого еще более притягательную «геометрию». — Мы говорим лишь о том, что в нас есть, не в силах изменить ни словечка, ни запятой. Сначала это интересно, но потом наскучивает и вгоняет в тоску и уныние. Особенно если то, о чем мы рассказываем, надоедает, или перестает быть нужным. И тогда нас забывают, и мы стоим на полке подолгу. Ты же бел и чист, и тебе еще предстоит познать радость обновления знанием.
— На тебе что-нибудь нарисуют или напишут, и ты перестанешь быть интересным и нужным. — Влезла в разговор толстая книга с крупным названием «Философия» на обложке. Это была настолько серьезная и суровая книга, что кроме названия и, охватывавшего его узора, на обложке не было нарисовано ничего больше. Правда — буквы и узор были очень красивыми!
— Ты не права. — Мягко опровергла «философию» совсем уж скромная темно-синяя книга с не менее скромными буквами надписи «Библия». — Если на нем напишут что-то важное, то потом будут перечитывать не раз, не два и не десять даже.
Книги спорили, ведь им было скучно, а листок мечтал. Мечтал, что на нем появятся буквы и рисунки. Правда, иногда по ночам ему снились кошмары: будто твердая рука сминает его в комок и выбрасывает неизвестно куда. Ощущения от того, что его сминают, бывало ужасным, болезненным. Хуже были только кошмары о том, что его берут жесткими пальцами и разрывают — пополам, потом еще и еще на много кусочков. И тогда бумажный листок просыпался, всхлипывал и дрожал, словно осенний лист на ветру. Но кошмары снились редко, чаще — что рука берет ручку или карандаш и начинает водить по листку; и тогда на поверхности возникают необычные узоры, схемы, буквы. Бумажный листок не знал — каково это — ощущать на себе прикосновение пера или карандаша, но ему казалось, что это очень приятно.
Этот вечер не отличался ничем от многих других: листок уговаривал ручки и карандаши изобразить на нем что-нибудь, те отказывались; одну книгу из книг сняли с полки и унесли. Надо сказать, что на вопросы — «а что там вне комнаты?» книги никогда не отвечали прямо. Иногда только говорили: «Люди», и ничего больше. Но книги всегда возвращались, поэтому никого не пугало, что их уносили. А однажды старый «Словарь иностранных слов», у которого были мятые страницы, и даже пара порванных листов и рассыпающаяся обложка, вернулся заклеенный и с новым твердым корешком. На вопрос: «Что произошло?» он ответил обычным коротким словом: «Люди» и больше ничего не говорил. Хотя в тот день это короткое слово прозвучало не только с гордостью, но и с благодарностью.
Итак, сегодня унесли книгу с названием «Биография Тамерлана», а листок так и не уговорил никого из пишуще-рисующей братии поработать с ним. Наступил вечер, за ним подкралась ночь. Комната уснула. Никто не заметил, как в приоткрытую дверь проскользнула неслышная тень. Сначала она вспрыгнула на подоконник и надолго застыла. А затем одним размашистым рывком переместилась на стол, толкнув при этом почтенную чернильницу. Та приглушенно булькнула, звякнула и с глухим стуком повалилась набок. Колпачок откинулся, и часть содержимого чернильницы — прекрасные синие чернила — выплеснулась на чистый белоснежный лист бумаги. Так что пробуждение всех, кто обитал на столе и рядом, было довольно шумным, а для листка бумаги оказалось еще и весьма неприятным. Он так мечтал, чтобы на нем что-нибудь изобразили! А теперь его репутация вместе с чистотой и белизной были подмочены и запятнаны.
— Что же это? Как же это? Что же мне теперь делать? Как теперь жить? — Потеряно вопрошал бумажный листок. Но все молчали, отворачиваясь или делая вид, что ничего не слышат и не знают. Даже дружок-ластик только молча вздыхал. Бумажный листок понял, что его жизнь кончилась, толком и не начавшись. Никогда не нарисуют на нем красивую картинку, не напишут умных формул, увлекательного рассказа о далеких странах, даже важного и нужного письма, и то ему не достанется, даже коротенькой записки в несколько слов. Листок готов был разрыдаться самыми горькими слезами. Да он бы и расплакался, если бы умел. Но он был всего-навсего листком бумаги.
За окном посветлело. Это означало, что наступило утро и, возможно, в комнате произойдут какие-то изменения. Как же бумажный листок не хотел этого утра! Он даже закрыл глаза, чтобы не видеть восходящего солнца. Но что солнцу до желаний и страхов какого-то листа бумаги, о котором даже не знает? Могучее светило, которое для вселенной было крохотной крупинкой, а для нескольких небесных тел — самым великим — поднялось над землей, озаряя ее и согревая. И ни задернутая с одной стороны занавеска ни затянувшие небосвод тучи, принесшие стук дождя по стеклу, не могли отменить того факта, что наступил день.
Отворилась дверь, и на пороге появился силуэт. Человек. Он всегда возникал в дверях вот так, неожиданно; и все-таки всегда все успевали затихнуть, даже если до этого между обитателями стола и полки шла бурная дискуссия. Теперь же в комнате стояла почти мертвая тишина. Никто не смел даже кинуть взгляд на несчастный листок. А тот лежал ни жив ни мертв, думая: «Вот теперь все будет так, как в кошмарах снилось — или выбросят или порвут.» Человек подошел к столу. Если бы листок мог — он бы побелел от страха еще больше даже под большим чернильным пятном. Твердая рука легла на листок. Как же он мечтал об этом прежде! И в каком ужасе был теперь. Рука поднялась, держа листок. И он завис в воздухе, мысленно крепко зажмурившись и замерев в ожидании скорого и жуткого решения своей судьбы.
Подержав листок немного, его вынесли из комнаты. Листок на время даже забыл свой страх, пребывая в безмерном удивлении: ведь он не книга, ничего интересного в нем не было! Некоторое время листок почти болтался в воздухе, а рука крепко держала его за бок, не позволяя упасть. Потом он ощутил другое прикосновение — тоже рука, но меньше и легче.
А затем начало происходить что-то совсем невообразимое. Что такое ветер, листок знал. Знал и опасался, ведь порой тот врывался в комнату и заставлял дрожать страницы книг, да и сам листок; и только то, что его удерживала за краешек тяжелая чернильница, не давало сорваться со стола. А теперь ветер был вокруг. И он не казался уже таким страшным. Да и рука держала крепко. Точнее — две руки. Они держали и делали с листком что-то, чего он поначалу не понимал. Было немного больно, но его не мяли и не рвали… Складывали. Только спустя несколько секунд листок понял — что с ним делали. Складывали из него… что-то. Аккуратно и старательно, чтобы не порвать даже случайно. Листок затаил дыхание. Но теперь уже не только и не столько от страха, а больше — в жутковатом, но сладком ожидании и предчувствии чего-то необычного. Того, может быть, чего он неосознанно ждал и жаждал всю свою недолгую жизнь.
Вот одна рука отстранилась, и бумажный листок осознал, что он уже больше не листок, а что-то иное. В этом чем-то осталась основа — «душа» листка с его мечтами, с тем, что было бумагой; но вот форма… Теперь оно не ждало надписей и рисунков, а рвалось куда-то вперед.
Рука опустилась, и бывший бумажный листок оказался в воде. Но это не напугало его, а наоборот. Вода подхватила бумажный кораблик и повлекла за собой; вперед к неведомому, к приключениям и неведомым странам, о которых рассказывалось в книгах, оставшихся в комнате. И от этого захватывало дух; бумажная душа кораблика пела от восторга.
Медленно и торжественно, словно идущий вниз по немыслимо высокой лестнице распорядитель какого-то обряда, спускается на землю Господин Ночь. Густо-синий плащ темноты тянется за ним, будто стекая своими многочисленными складками по ступенькам это самой огромной лестницы. И с каждым шагом Господина Ночи загораются в вышине яркие звезды. И слышится в наступающей тишине тонкий и чистый звон. Так, словно по подмерзшему льду перестукивают конские подковы.
Господин Ночь воздевает руки к небесам и, повинуясь его жесту, мчатся к земле сотни, тысячи, миллионы невидимых всадников на огромных, но невесомых тонконогих конях. Всадников, за плечами которых так же развеваются густо-синие плащи, осыпанные звездной пылью.
Еще один взмах руки, и снова незримые кони взмывают ввысь. Но теперь они летят почти над самой землей. А пригнувшиеся к развевающимся, пахнущим морозным ветром, конским гривам, всадники словно выискивают кого-то пронзительными взглядами своих темных и, одновременно, сияющих глаз. И никто и ничто не укрывается от этих проницательных взглядов.
Всадники пролетают над землей и проникают всюду. Мчатся они над ледяными полянами, над иссушенными пустынями, над огромными многомиллионными городами и крохотными — всего в несколько дворов — селами. Проникают они и в крохотные подвалы, где обитают те, кто не может найти другого укрытия в темноте; и в роскошные хорошо охраняемые апартаменты; и в, продуваемые холодными снежными ветрами, пещеры; и в, заносимые песчаными бурями, хижины. И везде, где бы они не увидали человека — будь то седой, беспокойно бормочущий старик или младенец, глубоко ушедший в свой младенческий сон; болезненная старуха или крепкая молодая женщин; и многие, многие тысячи иных людей — везде незримые всадники подлетают к спящим, раскрывают над ними свои плащи, с которых сыплется звездная пыль. На каких-то людей сыплется сине-серебристая или сине-золотистая пыль. Это — хорошие, добрые сны, которые дарят радость, спокойствие, и даже порой исцеляют. На других же — пыль серо-желтая или бурая с темно-красными вкраплениями. Такие сны — пугающие, дурные, беспокойные. После таких снов люди иногда задумываются о том — почему снится такое? А если понимают, то, бывает, что-нибудь меняют в жизни.
Лишь когда высокий купол небес окрашивается золотисто-розовым — сначала алеющим, а затем вновь светлеющим лучом солнца, и очередной взмах Господина Ночи дает сигнал, ощущаемый лишь всадниками — невесомые кони взлетают в светлеющий небосвод. Но все же — не все. Ведь некоторые люди всю ночь мучаются бессонницей и засыпают только под утро, или просто любят поспать подольше. И только лишь когда дневное светило взбирается в самую высокую точку зенита, исчезают и прочие.
И только некоторые из них возвращаются в самый разгар дня; те, кто прилетают к заболевшим людям и маленьким детям, которым надо спать и днем.
Комната была полутёмной из-за подкрадывающихся сумерек, без включённого электрического света, оклеенной серо-голубыми обоями, и казалась сейчас очень тихой и скучной. Мальчик сидел на подоконнике, и смотрел в звёздное небо. Он не любовался проплывавшими в небе облаками, открывающимся из окна видом, не был заворожён поблёскивающими в вышине огоньками звёзд, не слушал тихий шелест листьев и вечернее попискивание птиц в кустарнике неподалёку от окна; даже доносящиеся со двора крики ребят и звонкий собачий лай не вызывали в мальчишке интереса. Он прислушивался к себе, к своей душе, и пытался понять — что же с ним происходит? Прежде мальчик очень любил сочинять сказки и рассказывать их другим ребятам, а, порою, и взрослым, любил рисовать картинки к своим сказкам. Но вот совсем недавно он перестал сочинять. Перестал фантазировать. Ему было грустно, а отчего — он и сам не понимал. И сейчас сидел и думал — что же с ним случилось?
От размышлений мальчика отвлёк тихий и мягкий стук в оконное стекло. Мальчик перевёл взгляд в ту сторону, откуда слышался звук, и увидел большую… нет, огромную темно-синюю с золотисто-зелёными краями крыльев, от которых будто отлетали огненные искры, бабочку. Пожалуй, впервые за несколько последних дней мальчик удивился. Он встал обеими ногами на подоконник и, дотянувшись до ручки, открыл форточку. Бабочка влетела в комнату, осыпая подоконник и пол искрами. Одна из искр попала на руку мальчика.
— Ой! — вскрикнул он, невольно отдёргивая руку. И тут же понял, что сделал это напрасно: искра вовсе не была горячей и не жглась; хотя мальчик и ощутил, как по его коже бегут покалывающие и щекочущие мурашки. Мальчик поёжился и засмеялся: — Что ты за чудо такое? — Спросил он бабочку, не надеясь, впрочем, на ответ. Ведь животные разговаривают только в сказках. И это очень… Нет — очень-очень-очень жаль. Вот если бы звери и птицы говорили бы по-настоящему — он узнал бы — ругаются ли белоснежный с черными пятнами соседский далматинец с невзрачной бродяжкой-дворняжкой, или обсуждают новости своего собачьего мира — собаку, лишь на днях въехавшую в дом; о чем чирикают воробьи на соседнем с домом кусте; что говорит голубь, ухаживая за подругой; и на что жалуется или чего просит бабушкин кот?
— Ты прав, я — чудо. — Неожиданно ответила бабочка звонким и мелодичным голосом. — То чудо, в которое ты захотел поверить и поверил.
— Я? Захотел? — В голосе мальчика послышались недоверие и сомнение. — Я уже давно ничего не хочу. — Он грустно вздохнул. — И у меня ничего не получается. Прежде я рассказывал ребятам сказки и рисовал; а сейчас — и слова не складываются, и образов нет. — Он снова сел на подоконник, а затем и вовсе спрыгнул на пол. Оглянулся по сторонам.
— Но ведь ты сейчас захотел, верно? — Уточнила бабочка. — Вот и получилось.
— Но ведь я и прежде хотел. — Возразил мальчик. Теперь он отчего-то вовсе не удивлялся не только размерам бабочки, но и то, что она говорила. Это показалось ему… совершенно естественным. Так, как будто он разговаривал с бабочками по пять раз на дню.
— Очень хотел? — Полюбопытствовала необычная гостья.
Мальчик помолчал, как следует подумав, а затем помотал головой: — Нет, не очень. — Вынужден был признать он. Огорчённо вздохнул. Ему, и правда, нравилось рассказывать сказки, но вот так, чтобы ОЧЕНЬ — нет. Или да, но он просто не замечал, не понимал этого?
— А чего ты очень хочешь сейчас? — Крылья бабочки теперь переливались всеми цветами радуги, и казалось, что в комнате — прежде унылой и серо-скучной — кто-то включил цветомузыку.
— Я… Я хочу… — Мальчик снова задумался. Было довольно необычно — мысленно перебирать свои возможные желания и невозможные мечты — будто стеклянные цветные шарики и яркие камушки в коробке. И отчего-то знал, был уверен, что если сейчас чего-нибудь пожелает, то исполнится самая безумная, самая отчаянная и заветная мечта его сердца; вспыхнет искрой, загорится маленьким, но ярким согревающим пламенем — как свеча, и — исполнится! Вот только… Сейчас все «шарики» и «камушки» потускнели, утратили яркость. И, значит, их надо как-то зажечь.
— Я хочу… — Мальчик замолчал, будто испугавшись своих мыслей, а потом сказал быстро, словно боясь не успеть, опоздать: — Я очень хочу снова научиться сочинять, выдумывать и радоваться, радуя других своими сказками.
Бабочка рассмеялась, и вихрь разноцветных искр закружился по комнате. Мальчик протянул руку, и несколько искр сели на его ладонь, вновь заставив поёжиться от мягкой тёплой щекотки.
— Для того чтобы радовать других, надо знать — что может этих других радовать. — Бабочка вспорхнула и затанцевала среди этого вихря. — Хочешь ли ты знать — научиться узнавать это?
Да! — Воскликнул мальчик.
— Хочешь ли ты научиться летать? — Спросила бабочка, снуя огромным радужным цветком среди искр.
— Да! — Воскликнул мальчик и даже не удивился тому — как легко ему было сейчас поверить в исполнение самой несбыточной мечты.
— Хочешь ли ты сейчас попасть в сказку? — Бабочка закружилась вокруг мальчика.
— Да! — Радостно воскликнул он, и рассмеялся.
Тут же со звоном распахнулось окно, открывая свободу к новым просторам.
— Лети! — Воскликнула бабочка, вылетая в распахнутое окно. — Раскинь руки в стороны и лети!
Яркий вихрь радужных искр подхватил мальчика, поднимая в воздух, а затем ставя на подоконник.
Мальчик твёрдо встал на подоконник, шагнул к раскрытому окну и… Остановился. Открывшаяся его взгляду картина — огни фонарей и автомобильных фар далеко внизу, свет в окнах и далёкое мерцание звёзд высоко в тёмном небе — притягивала и, одновременно, пугала.
Наверное, бабочка увидела и поняла чувства мальчика. Она подлетела к нему.
— Тот, кто всем сердцем стремится к исполнению своей мечты, не должен бояться сделать к ней шаг, преодолеть себя. Многие люди так и не достигают своей мечты потому, что боятся. Боятся изменить себя, изменить что-то вокруг. Потому что привыкли. Не бойся менять и меняться.
— Но… Там высоко. — Мальчик покосился вниз и ухватился рукой за оконную раму, ощутив, как по сердцу тонкой холодной струйкой, похожей на небольшую, но очень ядовитую змею, скользнул страх. Искры вокруг заметались и начали тускнеть.
— Не бойся! Только ничего не бойся! — Воскликнула бабочка. Она снова затанцевала по комнате. — Страх — самый опасный враг мечты, он убивает её. Не давай страху убить мечту. Не бойся!
— Я не хочу, чтобы мечты умирали! — Крикнул мальчик с отчаянной решимостью. — Я хочу, чтобы они исполнялись!
Искры снова засияли, как лампочки на новогодней гирлянде, их хоровод снова подхватил мальчика.
— Лети! — Воскликнула бабочка.
Мальчик раскинул руку в стороны, зажмурился, подпрыгнул, делая шаг вперёд, и…
— Открой глаза, маленький мечтатель! — Услышал он рядом радостный переливчатый смех.
Открывать глаза было страшновато, но безумно интересно. И он решился. И не пожалел.
Навстречу ему проносились огромные рыбы, бабочки, цветы, кошки, дельфины, орлы — это мчались куда-то мириады сверкающих искр, принимающих то и дело те или иные формы. Они то взмывали ввысь, то будто ныряли, то кружились падающими листьями, или вращались вокруг мальчика; а искристый вихрь нёс его все дальше и дальше. И теперь, когда мальчику уже не было страшно, он начал внимательно оглядываться по сторонам. И начал замечать, что то от одной, то от другой фигуры отделялись россыпи искр и, отлетая, вспыхивали ярко-ярко, а затем пропадали. А на их месте уже загорались другие искры.
— Что это? Почему они исчезают? — Обратился мальчик к своей крылатой спутнице. Он был в восторге от всего, что видел. В том восторге, что бурлит, подобно газировке, заставляет смеяться до слез и плакать, в том, что окрыляет и поднимает ввысь.
Та засмеялась и засияла, переливаясь всеми цветами радуги.
— Это — искры желаний и мечтаний. Когда кто-то очень-очень чего-то захочет — в небесах вспыхивают искра его мечты; а когда он становится готовым к тому, чтобы желание исполнилось, искра желания отрывается от своей семьи и летит к тому, кто готов её принять. Вот смотри: видишь — вон та сияющая огненно-рыжая искра? Она сейчас полетит к маленькой девочке, которая очень-очень хочет собаку. А вон ту — светло-зелёную — призвал к жизни юноша, желающий учиться в музыкальной школе. А та — снежно-белая — принадлежит девушке, которая сильно болеет, но очень хочет поправиться.
— А откуда ты это знаешь? — Удивился мальчик.
Бабочка запереливалась, её крылья стали жемчужно-голубыми.
— Открой свою душу, прислушайся к своему сердцу — и ты тоже узнаешь.
— Но… Как это сделать? Ведь мои желания — это не их… Не тех, кто тоже о чем-то мечтает. А если прислушиваться к себе, тогда я смогу лишь узнать о своих самых искренних желаниях, но могу перепутать их с чужими. И тогда — не узнаю мечту другого человека, а… заменю её своей. — Мальчик растеряно посмотрел на свою попутчицу, а потом твёрдо покачал головой. — А так делать нельзя.
— Это верно. — Согласно помахала теперь уже ярко-алыми крыльями бабочка. — Хорошо, что ты понимаешь это. Но когда ты не только слушаешь сердце, но открываешь душу навстречу Миру — Мир говорит с тобой, ты слышишь его и понимаешь. И тогда ты не совершишь ошибку.
Мимо них пронеслось что-то большое и пушистое, словно облако. Мальчик оглянулся и увидел, что это — большой рыжий кот… с крыльями. В лапках у него был небольшой детский сачок для бабочек — ярко-жёлтый, и с этим сачком кот гнался за яркой искрой, растерянно мечущейся по небу, как перепуганная мышка, удирающая от погони.
— Что… Что это? Удивился мальчик и тут же вскрикнул испуганно и возмущённо. — Ой, смотри, он сейчас её поймает!
И в самом деле — взмах пушистых лап — и вот уже в сачке забилась, как птичка в клетке, зелёная искорка.
Отчего-то крылатая спутница не разделяла беспокойства мальчика. Наоборот — радостно рассмеялась. А затем, увидев недоумение на его лице, поспешила объяснить: — Дело в том, что в мире столько существ, и многие мечтают об одном и том же, что новорождённые искры нередко теряются и не могут сразу найти дорогу к тем, кому предназначены. Ловцы искр помогают им — ловят и отправляют по адресу.
В голове мальчика зароился яркий и торопливый хоровод самых разных мыслей. — Но ведь это же был кот, а не человек! — Воскликнул он.
— Конечно. — Чуть удивлённо подтвердила малиновая сейчас бабочка. — А ты думал — мечты могут быть только у людей? Вовсе нет. К примеру, этот ловец искр отловил и понёс исполняться мечту одного бродячего щенка, которому очень-очень хочется найти дом и хозяина. И этот ловец искр знает — кому именно и куда именно нести исполнение желания; несмотря на то, что это — мечта многих животных, которых называют домашними, но у кого нет дома.
— И… Значит… Это летающий кот… Открыл миру свою душу и вслушивается в своё сердце? — В голосе мальчика отчётливо послышались недоверчивые нотки.
Бабочка весело рассмеялась и согласно замерцала изумрудными крыльями.
— А ты… Тоже..? — Недоверчивости в голосе мальчика прибавилось; ведь трудно поверить, что у бабочки — пусть и такой большой — есть сердце и душа. Но все же он не стал продолжать, потому что это могло обидеть крылатую спутницу. А этого мальчику очень не хотелось.
Но та сама догадалась; рассмеялась, ничуть не обидевшись. — Тоже. У каждого в Мире есть душа и сердце, кто хочет дарить другим радость.
— А я… — Дыхание мальчика прервалось от волнения. — Я смогу?
— Конечно, сможешь. — Смеясь, бабочка замахала крыльями — каким-то особенным образом, осыпая маленького мечтателя снопами переливающихся искр. Его внезапно охватило чувство весёлой лёгкости и восторга, а ещё закружилась голова. Но страшно вовсе не было.
Вихрь снова завертел и понёс мальчика куда-то дальше, выше…
… И вот уже скоро мальчик снова стоял в своей комнате. Но теперь вся комната, казалось, стала совсем иной, словно вся осветилась улыбкой своего маленького хозяина, вновь готового дарить другим большие и малые, но очень нужные чудеса.
Солнце уже давно закатилось за горизонт, и теперь на небе сияли крупные звезды. Они были похожи не на искры даже, а на большие светящиеся бусины, которыми расшит темно-синий плащ неба. Они вспыхивали одна за одной, будто повинуясь какому-то неведомому волшебству, которое летело по ветру вместе с музыкой, звучавшей из темноты. Эта музыка, казалось, взлетала в самые высокие небеса, рассеиваясь там звездами, падала далеко-далеко вниз, рассыпаясь сверкающей росой по травинкам и лепесткам цветов, листьям деревьев, еловым и сосновым иголкам, полным терпким хвойным ароматом. Музыка застывала, и разбивалась тысячами ледяных осколков о скалу, возвышающуюся посреди густого леса. И ветер, и скала, и лес, и небо со всеми миллионами звезд, казалось, подхватывали музыку, и вплетали в нее свое звучание. Музыка была схожа с воздухом, который пило все живое и неживое в мире: вот смолкни она — и все сразу погибнет, перестанет существовать.
Волны звуков вздымались к подножию скалы, поднимались выше и выше — к основанию стоящей на скале башни. И, одновременно, вырывались из небольшого башенного узкого окошка. Точнее — с небольшого балкона, охватывающего окно. На балконе стоял худощавый высокий человек. Глаза его были закрыты, голова слегка склонена. Тонкие пальцы правой руки крепко сжимали светлый, почти сияющий в ночной темноте смычок. Из-под него и лились чудесные звуки, охватывающие все вокруг. Музыка — как живительная вода; музыка — как свежий ветер; музыка — будто освещающее и согревающее пламя; музыка — как дыхание самой природы. Музыканту казалось, что он сгорает, плывет, взмывает ввысь, растворяется в этих звуках. Он раскинул руки и, не открывая глаз, шагнул низкому ограждению балкона, ожидая, что будет подхвачен и увлечен дивными звуками.
Однако ветер легко, но сильно надавил на грудь скрипача, почти вталкивая его в раскрытую дверь — в комнату. Скрипач растерянно и недоуменно раскрыл глаза. Тонкие сильные пальцы крепко сжимали гриф замолчавшей скрипки и смычок, словно удерживая от горячих и страстных объятий двух влюбленных. Тихо покачивалась от легкого дуновения ветерка оконная занавеска.
А за окном — в алеющем небе — медленно и торжественно поднималось солнце. Наступало утро. Ночное чудо закончилось. Но музыкант знал, что как только солнце пройдет дневной путь и вновь скроется за горизонтом — снова вернется то, что наполняет его — ночного скрипача — жизнь красками. Вернется ночь и вернется музыка.
Скрипач аккуратно уложил скрипку и смычок на черный бархат футляра, загасил свечи и снова вышел на балкон — встречать рассвет.
Беспокойство зарождалось где-то в глубине всего существа Марси и поначалу казалось, что от него можно отвлечься. Но теперь оно навалилось всей своей тяжестью, окутало Марси плотным коконом, перерастая во всё более сильное чувство. И вот теперь уже даже хотелось кричать и плакать. Но Марси боялась. Она знала — за то, что она посмеет шуметь, её ждёт страшная кара. Изгнание из Храма. Ведь даже боги не любят, когда их беспокоят в неурочное время. И ей не оставалось ничего другого, как только тихонько постанывать.
Неподалёку прозвучали еле слышные шаги, и перед Марси возник Пьер. Правда, все его звали Мимако, но при знакомстве он назвал настолько длинное имя, что, сжалившись над запутавшейся Марси, позволил называть его просто Пьером.
— Ну и долго ты будешь так себя мучить? Ведь ещё немного, и ты убьёшь себя. — Проговорил Пьер не особо-то внятно, растягивая слова, так что Марси с большим трудом понимала его.
— Но что же мне делать? — Она не могла не признать его правоту, потому что уже чувствовала охватывающую её слабость.
— Ну, если не остаётся ничего иного, придётся идти к Хранилищу.
— Как — к Хранилищу?! Вот теперь, ночью? Без позволения богов? Пока они спят… — ужаснулась Марси.
Пьер хмыкнул. — Нет, ну ты можешь помереть из-за своей глупейшей покорности, но я думаю, что никому от этого лучше не станет.
Марси вновь не могла не согласиться, с тем, что смерть — это не лучший выход из ситуации и, какое-то поборовшись со своей совестью, сказала, что готова даже на кощунство — преступить закон, данный богами, ради своей жизни.
Пьер одобрительно фыркнул. Благо — идти было недолго, и вот они уже были у Хранилища. Оно возвышалось неприступной громадой, и Марси даже засомневалась в успехе их мероприятия. Пьер хмыкнул теперь уже снисходительно и исчез во тьме. Что-то щёлкнуло, и Хранилище распахнулось, являя восторженной Марси все свои сокровища.
— Ну вот, здесь ты найдёшь то, что спасёт тебя от смерти. — Довольно проворчал вновь появившийся Пьер. Впрочем, зная его характер, можно было не сомневаться, что себя облагодетельствовать он не забудет.
Через некоторое время Марси и Пьер были настолько заняты содержимым Хранилища, что лишь через пару минут осознали, что помещение залито светом, а над ними грохочет гневный голос одного из пробудившихся богов.
Зов природы поднял мистера Стива с кровати и повлёк прочь из комнаты. Проходя мимо кухни, он увидел тусклый свет, проникающий сквозь полуприкрытую дверь. Нежели воры? Мистер Стив взял стоящую в коридоре бейсбольную биту сына и резко включил свет в кухне. Картина распахнутой настежь дверцы холодильника и уплетающих из него продукты жирного кота и недавно приобретённого щенка, вырвало из груди мистера Стива вопль возмущения.
I
— Смотри, Олежек — цветочек.
Он протягивает руку и прикасается одним пальцем — осторожно и неуверенно еще — к чему-то мягкому, щекочущему палец. Смеется — звонко и заливисто — от всего сердца, чистого, полного радостного восторга: узнал новое. И повторяет — как может: — Титотик.
Теперь смеется уже мама — радостная и гордая. Повторяет: — Правильно, цветочек. Одуванчик. И это одуванчик. — Показывает на другое: круглое мягкое и белое.
Он еще не знает ни белого, ни желтого, ни круглого. Для него это просто другое. Это он понимает. То, другое, неожиданно ломается, когда он нажимает пальцем посильней. Он морщится, сопит, готовый заплакать. Но мама смеется, целует его в нос.
— Ах ты, Олежек, одуванчик мой дорогой.
И правда, он похож на одуванчик: рыжеволосый, короткие волосики чуть встрепаны, как одуванчиковые лепестки.
Мама срывает еще один белый одуванчик и дует на его головку-шарик.
А Олежка снова смеется — щекотно ему от пушинок и радостно от самого этого одуванчика, от солнечного дня, от маминых рук.
II
Стебелек за стебельком, головка к головке. Главное, чтобы ножки не ломались, иначе венок получится кривым, а то и вовсе развалится. И ничего, что руки потом будут в коричневых пятнах, которые очень сложно оттереть. Зато сейчас из-под его пальцев выходит так похожее на солнышко украшение, которое порадует такую же солнечную девочку.
— Эй ты, одуванчик…
Он не успевает среагировать, и Ромка — большой мальчишка из пятого класса — вырывает из его рук почти готовый венок. Кидает на землю и намеренно сильно вдавливает ботинком. Золотистые пушистые головки сминаются, покрываются грязью; слышится сочный хруст стебельков.
— Девчонка. — С презрительной насмешкой припечатывает Ромка и удирает, оставляя его в рассерженно-обиженной злости.
На глазах вскипают слезы. Вокруг еще много цветов, но именно эти — погибшие из-за вредителя-Ромки — были результатом его труда.
III
Все надо делать аккуратно. Сорвать так, чтобы ни малейшее движение воздуха не тронуло идеальный пушистый шарик; так же аккуратно — чтобы не напортачить уже самому — опрыскать лаком для волос, выпрошенным у мамы; дать немного просохнуть, держа цветок в руке; воткнуть в полую ножку толстую проволоку с крючком на конце; и, наконец, подвесить цветок на веревку за этот самый крючок и еще раз опрыскать лаком. И оставить на ночь как следует просохнуть.
Ему нравится составлять букеты в определенном стиле — японской икебаны. А сегодня это особенно приятно — ведь эту композицию, которая получила название «Снежная легкость», состоящую из особым образом обработанных одуванчиков и ромашек, он подарит самой чудесной девочке на свете. И, может быть, она улыбнется ему.
— Ой! — Ее глаза — такие большие и глубокие, словно он окунулся в далекое ночное небо — широко распаиваются от изумления.
Она аккуратно берет у него из руки букет «замороженных» цветов и, несмотря на то, что кто-то рядом хихикает, быстро целует его в щеку: — Спасибо, Одуванчик. — И смеется.
И он тоже. Ему вовсе не обидно, что она назвала его так.
IV
— Ну ты, парень, и балбес. — Стоящий рядом мужик «шкаф семь-на восемь» с огромным букетом одуряюще пахнущей сирени ухмыляется. — Глянь: чего другие тащат. А ты? Отходит тебя твоя этим веником по морде — учихаешься. Да и вообще… запачкаешь же.
Он с улыбкой качает головой: — Не запачкаю. И не отходит. Мы оба их любим.
Мужики, стоящие неподалеку, поглядывают на него насмешливо, кто-то даже с жалостью. У каждого в руках цветы: роскошные розы, хризантемы, ветки сирени. И только у него скромный и, правда, немного пачкающий руки белым соком, оставляющим на коже коричневые следы, букет золотисто-желтых по-цыплячьи пушистых цветов. Все мужики нервничают: то поглядывая на часы, то — на запертую дверь трехэтажного серо-зеленого здания.
Он первый замечает женщину со свертком необычной формы в руках, выходящую из здания. Точнее — на руках. И бросается к ней. Аккуратно отгибает угол свертка, держа букет другой рукой.
— Она… она похожа…
— На тебя. — Супруга улыбается. — Такой же одуванчик.
Они оба смеются, глядя на крохотный комочек с редким рыжеватым пушком.
Он протягивает букет, аккуратно забирая у нее сверток.
Женщина с улыбкой ерошит рыжевато-золотистую шевелюру, затем с нежностью касается губами его виска: — Одуванчики вы мои дорогие.
V
Грохот, раздавшийся совсем неподалеку, закладывает уши. Взметнулась вверх поднятая взрывом земля. Выругался сидящий рядом в окопе солдат.
— Эк, чтоб их… Шмаляют почем зря, а мы тут сиди, башку не высунь.
Сосед — почти ровесник, лет на пять всего старше. Смотрит почти в упор, уголок губ странно дергается. Контуженный что ли?
— Вот не ожидал тебя снова когда-то встретить. Тем более — тут. Ну, здравствуй, Одуванчик. — И улыбается — кривовато и чуть неуверенно-напряженно.
Память неожиданно подбрасывает картинку: пушистые золотистые цветочные головки — смятые, размазанные и перепачканные в грязи.
— Ромка?! — в этом возгласе соединяются величайшее удивление и радость от встречи. Давешней детской обиды, разницы в возрасте — ничего этого нет и в помине. Теперь их объединяют общие воспоминания, двор, то, что сейчас они вместе здесь — в этом страшном месте, где каждый миг может быть последним. Они говорят о тех годах, когда судьба в лице родителей увела Ромку со двора и увезла в другой город. О том — что было в их жизни.
— А откуда ты мое прозвище-то помнишь? — он меняет тему, видя, как меняется лицо Ромки, когда разговор доходит до семей — каменеет, под челюстью начинают «играть» желваки, а сам Ромка резко замолкает. Но после заданного вопроса о прозвище по губам бывшего «недруга» скользит улыбка — немного виноватая, ностальгическая.
— Да вот… помню. И то, что тогда сотворил, тоже помню, представляешь? — чуть удивленно.
Олег присвистывает: — Ну и память.
Ромка хмыкает и продолжает: — Понимаю — столько лет прошло, но… Ты уж прости меня, Олег.
Он смеется и машет рукой. — Вот сейчас этих гадов отобьем и пойдем мировую пить. Не зевай только.
И они снова всматриваются в расстилающееся впереди поле, где среди травянистой зелени и цветов все увеличиваются пятна вывороченной земли и выжженной травы. Это горящее пространство все приближается. А затем слышится рокот моторов.
— Танки. Все, приехали. Теперь держись, Одуванчик. — Ромка криво усмехается, сплевывает и приникает к пулемету.
— Ты тоже. И помни — нам еще вечером пить.
Они перекидываются шутками, прекрасно понимая, что эти шутки могут быть последними в их жизни.
«Стрекотание» пулемета перемежается с уханьем взрывов, криками и проклятиями в адрес врага. Земля все больше покрывается воронками, горит трава, дым стелется по земле, заставляя горло судорожно сжиматься, а глаза — слезиться.
Очередной взрыв — безумно громкий, а затем наступает пустая и звенящая тишина… И только на краю ямы, которая только что была окопом, колышется пушистая желтая головка на преломленном хрупком стебельке. Одуванчик.
VI
Он отрывается от толстой тетради, заслышав топот маленьких ног, приближающийся к комнате. Снимает очки в тяжелой оправе, трет переносицу и утомленные глаза. И без того покривленный рот трогает улыбка, заставляющая угол губ дергаться. Но во взгляде, обращенном на вошедшего в комнату маленького человечка, столько теплоты и радости, что даже превращенная в гримасу, улыбка не пугает.
— Паапааа, а что ты пииишешь? — Забавно растягивая гласные, мальчуган забирается к седовласому изуродованному человеку, пытается притянуть к себе тетрадь в плотной темно-бордовой обложке.
Мужчина перехватывает крохотную лапку сына, а другой рукой отодвигает тетрадь подальше: — Это я пишу тебе, когда ты станешь постарше, и другим детишкам, когда они будут взрослыми. Это то, что я помню.
— Сказка, да? — Мальчик не оставляет попыток ухватить тетрадь, но уже не всерьез — сейчас он нашел себе другое развлечение: успеть убрать руку от тетради раньше, чем ладошка окажется в руке отца.
Тот обхватывает сынишку поперек тела и усаживает к себе лицом. Хмурится, отчего лицо становится почти страшным.
Но мальчик только смеется. Теребит густую шевелюру, перебирая тонкими пальчиками серебристые пряди.
— Не будь букой-злюкой. Ты хорооооший. Бееееленький. Пушиииистый. — Мальчуган замолкает задумчиво, подражая отцу, хмурится. А потом выдает. — Как одуванчик.
Олег смотрит на него чуть удивленно: — Это тебе мама сказала?
— Неееа, бааабушка. — Мальчуган мотает головой. — Она сказала, что ты сейчас — белый одуванчик, а был жееооолтенький.
Олег смеется. А затем осекается, чувствуя, острая боль рвет грудную клетку. Давится кашлем, чтобы не напугать сынишку.
VII
Те, кто приходит на небольшое кладбище к другим могилам, неодобрительно косятся на небольшой холмик, окруженный простой, но крепкой невысокой оградой. Он стоит на отшибе и кажется навсегда заброшенным. Несмотря на то, что на участке чисто и аккуратно — ограда подкрашена, небольшой крест стоит ровно. Две даты на кресте говорят о том, что тот, кто под ним лежит, ненамного отошел от возраста Христа. И все же на этой могиле нет почти обязательных в таких местах пышных венков и траурных лент, а также охапок искусственных и живых цветов. Только лишь крупные золотистые головки солнечных цветов поздней весной и ранним летом окаймляют клумбу; а в июле кажется, что крест парит в белоснежном облаке, потому как его окружают пушистые шарики. Одуванчики. Надпись над датами жизни весьма лаконична:
«Олег Дмитриевич Уванов. Одуванчик».
Жила на свете маленькая звездочка. То есть, конечно, это только говорится так, что на свете. Ведь при дневном свете звезд не видно. Тем более, таких, какой была эта звездочка. Ведь свет солнца куда сильнее и ярче прочих светил.
Итак — высоко-высоко в далеких небесах жила маленькая звездочка. Всю свою жизнь она мечтала о том, как ее свет, пронзая черноту космоса, будет отмечать ее путь по небесам и станет заметен всем астрономам, и те внесут ее в реестр самых ярких звезд. Или, противясь черным тучам грозы и шторма, поведет ее свет большие корабли в бушующем море, помогая добраться до гостеприимного берега. Или будет дарить влюбленным свое таинственное очарование и создавать романтическую атмосферу.
Но, увы, звездочка была так мала, что терялась среди сияния и мерцания света больших звезд. И, когда они дружной семьей высыпали на темном бархате ночного неба, маленькая звездочка просто пропадала среди них. И от огорчения и грусти она начала тускнеть.
Так продолжалось много-много дней и месяцев, и звездочка совсем уже отчаялась, а от отчаяния почти погасла.
Однажды темной осенней ночью небо окутали огромные черные тучи. Они скрыли все звезды и луну, делая и без того темную ночь и вовсе непроглядной. И в этой непроглядной ночной темноте в густом лесу заблудилась маленькая девочка. Она гуляла поздно вечером и заплутала среди высоких деревьев, потеряв тропинку. И теперь горько плакала, дрожа от холода и страха. Ведь, кто знает — какие дикие звери водятся в лесу и могут напасть? И как скоро дома заметят, что девочка пропала, а затем — как долго будут ее искать? Потому и текли по щекам девочки горючие слезы, потому и сжимал маленькое сердце колючий холодный ужас отчаяния.
Высоко-высоко в темном тебе маленькая звездочка услышала далекий плач. Она хотела посмотреть — что там случилось? Но черные тучи продолжали плотно скрывать землю. И более крупные звезды не моги, да и не хотели спускаться. И тогда маленькая звездочка протиснулась между тучами и стремительно понеслась вниз — все скорее и скорее. Сильный ветер сбивал ее с пути, но звездочка продолжала лететь. Космическое пространство кружило и путало ее, но звездочка не позволяла себе поддаться обману. В какой-то миг ей показалось, что она не летит, а падает, и вот-вот ударится об землю и разобьется на сотню или тысячу крохотных искорок, которые тут же погаснут. Но звездочка все еще слышала плач внизу, и, преодолев свой страх, продолжала лететь. «А вдруг я не долечу, не смогу найти того, кому нужна помощь, не смогу осветить дорогу» — одолевали сомнения маленькую звездочку. Но она гнала их прочь.
Наконец, она достигла верхушек деревьев — острых, как пик, и, ныряя между ветвями, полетела еще ниже, освещая дорогу своим неярким светом и разыскивая того, кто же тут плачет.
Темный лес тревожно и грозно гудел, шумел и шуршал, заглушая прочие звуки; и все же звездочка продолжала свой путь. И, чем больше становилась звездочка уверенной в том, что справится, тем ярче она светила. Перепрыгивая с ветки на ветку, словно крошечная светящаяся птичка, звездочка, наконец, нашла плачущую девочку. И вот, подлетев к девочке, звездочка начала кружиться над ее головой, предлагая следовать за собой. И девочка пошла за ней. Звездочка чуть отлетала вперед, затем возвращалась, освещая дорогу. Затем и вовсе опустилась в протянутую к ней ладошку. Девочка к тому времени вовсе перестала плакать и лишь слегка шмыгала носом, топая вперед по дороге, которая вела к ее дому. Звездочка в ладошке девочки приятно грела, не давая больше замерзнуть, и разгоралась все больше и ярче. Свет ее не ослеплял, а тепло не обжигало; и вообще звездочка была похожа на пушистого цыпленка, который вдруг озарился изнутри мягким теплым светом.
Наконец лес кончился, и девочка увидела впереди дорогу, ведущую к ее городку, впереди светились окна домов. Обрадованная девочка побежала к дому. А маленькая звездочка, словно бабочка с цветка, вспорхнула с ее ладошки и полетела обратно в небо. И чем выше она поднималась, тем ярче разгоралась, становилась все крупнее.
И вот с тех самых пор сияет в небесной вышине большая яркая звезда. Она частенько глядит на землю, ища тех, кому нужны тепло и поддержка, а найдя, спускается вниз и помогает заблудившимся, отчаявшимся, замерзающим и одиноким. Оттого и зовут эту звезду — Звездой Надежды и Помощи.
А сама Звезда, бывшая когда-то маленькой слабой и неяркой звездочкой, невидной за прочими светилами, нередко вспоминает маленькую девочку, благодаря которой обрела уверенность в себе. И прилетает на землю, чтобы посветить в окошко и нашептать сказку уже детям бывшей маленькой девочки. Просто так, даже если ее не просят.
Соловей жил в ветвях большого куста, растущего на берегу пруда. Соловей был невзрачен на вид — маленькая птичка с серо-зеленоватым оперением, которое так хорошо скрывает среди густой листвы от разного рода хищников — кошек, крупных хищных птиц и мальчишек, частенько желающих запустить камнем в безобидную пичугу просто так — озорства ради. Но днем, как уже было сказано, прятал родной куст, а ночью все мальчишки спали, кошки предпочитали охотиться на мышей поближе к человеческому жилью, а сов и других ночных хищников здесь не водилось.
Когда на землю опускалась ночь, соловей начинал свой концерт. Его переливчатая трель была похожа на тонкое хрупкое кружево, которое оставляет мороз на оконных стеклах, но было живым и теплым.
Соловей пел звонко и громко, и ему подпевали лягушки из пруда, кузнечики в траве, сам куст, где жил маленький певец, шелестел листвой. И соловей был рад этому; ведь он знал, что все живое поет по- своему от всей души; и был благодарен и лягушкам, и кузнечику и кусту за их поддержку. Соловей знал, что своим пением они дарят немного иную, но тоже красивую нотку его пению
В гнезде на кусте соловей жил не один, а с женой. А еще — сначала в гнезде лежали пять крохотных зеленовато-коричневых яичка, а после из них вывелись птенцы. Весь день малыши пищали, требуя еды, и мать с отцом целый день носили им всяких мошек, букашек и жучков. Трудно приходилось соловью. Ведь нелегко весь день искать пропитание птенцам, а ночью — петь. Очень уставал бедный соловей, но все же не бросал своих ночных концертов. Ведь его пение дарило ночи красоту, а обитателям окрестностей — радость.
Однажды, уже под вечер, когда солнце уже начинало клониться к горизонту, соловей в поисках пищу для своих детей улетел довольно далеко от родного куста. Порхая низко над землей, он увидел копошащихся в траве насекомых. Слетел соловей на землю… и тут же попался в силок. Люди, поймавшие крылатого певца, посадили его в клетку и отвезли в дом, где жил один мальчик. Мальчик был очень болен и не мог ходить. Каждую ночь он слушал соловья, доносившееся от пруда, и горько плакал от того, что не может прийти на берег пруда и послушать соловья поближе. И тогда отец мальчика решил поймать соловья и принести сыну. Он надеялся, что тогда мальчик перестанет плакать и поправится.
Клетку с птицей поставили на подоконник в комнате мальчика, насыпали в кормушку самый лучший корм, налили в поилку чистой воды. Но соловей тосковал по свободе, по свежему ветру, по солнечным лучам, плеску воды пруда, по своему кусту и гнезду, жене и детям. Даже по звонким и громким лягушкам и кузнечикам — и то скучал, ведь они были его друзьями. И потому не притрагивался соловей ни к корму, ни к воде. Сидел в углу клетки и, нахохлившись, молчал. С грустью смотрел на все это заболевший мальчик, а потом сказал родителям:
— Отпустите соловья на волю, обратно, где он жил. Я не хочу, чтобы он умер в клетке.
Родители уже и сами видели, что не радость они принесли в дом, а надвигающуюся беду. Взяли они клетку с соловьем и отвезли обратно на то же место, где поймали. Открыли дверцу клетки, а сами отошли в сторонку. Хотели они убедиться, что будет с птицей все в порядке — что не съест ослабевшего соловья ни кошка, ни ворона, никакой другой хищник.
Соловей же почувствовал, как легонько касается его перьев ветерок, услышал, как поют знакомые дневные птицы и тихо плещет в свои берега пруд, как шелестит листва родных кустов. Сначала он просто приподнял голову, потом — крылья, а затем выпорхнул из клетки. Потом же и вовсе взлетел на нижнюю ветку ближайшего куста. Огляделся по сторонам, принялся склевывать с листьев и коры каких-то букашек, а, набравшись сил, и вовсе полетел к родному гнезду.
И в ту же ночь заболевший мальчик вновь услышал далекую, но очень звонкую песню соловья, которому подпевали лягушки и кузнечики.
А через какое-то время мальчик поправился, и родители привезли его на берег того пруда. И соловей, увидев того, кому был обязан своим освобождением, подлетел к мальчику, сел ему на плечо, вовсе не боясь, и запел. Несмотря на то, что вовсе не вечер и не ночь стояли на земле, а яркий солнечный день. Но только песней мог отблагодарить соловей своего освободителя. И маленький крылатый певец старался изо всех сил, и трель его летела к небу, будто подброшенный вверх бубенец, словно водяные брызги, в которых вспыхивают все оттенки радуги. И все лето после этого пел по ночам соловей, а мальчик стоял каждую ночь у окна и слушал.
Осенью же улетела семья соловьев в теплые края, смолкли трели, опустело гнездо. Облетел куст, замолчали кузнечики и лягушки. Но мальчик знал, что как только придет тепло, станет греть солнце — вновь зазеленеет куст, вернутся в свой дом птицы. И снова зазвучат над прудом соловьиные трели.
На окруженном со всех сторон лесом крутом холме, возвышающимся над городком, лежащим у его подножья, стоял замок. Старый, покрытый мхом и оплетенный старым вьюном, он казался древним заброшенным стариком. Не жил в замке ни король, ни печальный принц, ни злая королева, ни заточенная принцесса.
Во всех комнатах — и больших и малых, и в чуланах, и в кладовках; и в подвалах и в высоких башнях, и даже на чердаке — везде и всюду, тикали часы. Они были очень разные. И большие — напольные, и поменьше, висящие на стенах. У каждых часов был свой бой и свой характер.
Одни в своем круглом корпусе коричневого лакированного дерева, с длинными "усами"-стрелками и басовитым хриплым боем были похожи на магистра ратуши.
Другие строгие и чопорные — в длинном квадратном черном футляре, с сухим, словно кашляющим боем, походили на пастора.
Были тут и кокетливые, словно барышня-модница, часы с узорами на корпусе, с маятником, похожим на большую ракушку. А вершину часов венчал домик, откуда выскакивала каждый час кукушка.
И часы в форме кошки. Когда они тикали, то глаза кошки поворачивались то влево, то вправо. А вместо боя каждые полчаса часы-кошка мяукали.
На чердаке жили часы, похожие на маленького серого домовичка. Они тикали совсем тихо и вместо того, чтобы звонить, только тихо шипели.
Были в замке и часы-непоседы. То в большой светлой башне, то в кухне, то в зале, то в разных комнатах попадались одни и те же часы с большой широкополой ярко-синей шляпой на "макушке", переливистым, словно детский смех, звоном и характером непоседливого мальчишки-сорванца. В том, что это точно одни и те же часы, можно было убедиться по небольшому, но видному сколу на шляпе и синему, будто чернильное, пятну возле цифры 3.
На главной башне замка, под "козырьком" громко и четко, словно выговаривая команды, висели старые часы-"солдат-ветеран" — с потрескавшимся стеклом и корпусом, с чуть уже поржавевшими стрелками, словно двумя крохотными шпагами. "солдат-ветеран" звонил отрывисто каждые четверть часа, будто докладывал: "Все спокойно".
Кроме часов в замке обитали большие серые крысы, шныряющие из одного угла в другой и боящиеся трех местных кошек — дымчато-серую, черную, как ночь в подвале, и большую пушистую рыжую. У крыс с кошками велась извечная война. Кошки проводили еженощные рейды по отлову врага, но того было больше. Поэтому война велась с переменным успехом. По углам замка под потолком плели кружева большие белые мохнатые пауки с черными полосами на головах и красными узорами на спинах. Это были самые тихие, самые незаметные обитатели.
А еще на чердаке замка, вместе с часами-"домовичком" жил ветерок. Он был озорной весельчак и очень любил петь и играть в прятки. Пауки сердились, когда он качал их паутину, крысы — когда он приносил их запах кошкам. И только кошки были рады играть с ветерком в салочки и догонялки клубками пыли, занавесками и просто каким-нибудь мусором.
И жил в замке один-единственный человек. Своей семенящей походкой и длинным носом он был похож на крыс, густыми длинными волосами, где седина мешалась с чернотой — на кошек, а неслышностью движений и длинными тонкими пальцами — на пауков. Каждое утро, когда солнце поднималось из-за горизонта, и каждый вечер, когда наступала темнота, он сновал по лестницам замка, заглядывал в каждую комнату, что-то тихо бормотал и напевал себе под нос. Он разговаривал с часами, смазывал их, подтягивал гирьки, смазывал, если они начинали хрипеть или отставать.
— Доброе утро, господин пастор. — Говорил он длинным черным часам. — Хорошее сегодня утро, а Вы все ворчите.
— Славного денечка, красавица. — И вытирал пыль на стекле часов-"кокетки".
— Снова ты удрал, озорник ты эдакий. — Ворчал часовщик и уносил часы с синей шляпой из кухни или с чердака в комнату.
Выйдя из замка, часовщик приставлял к стене лесенку, и насвистывая какой-то старинный марш, лез смазывать "ветерана". — Что, дружище, старость — не радость? Опять скрипим да хрипим? — сочувственно говорил он часам.
— Вечера доброго, магистр. Время уж позднее, чего Вы разворчались-то? — обращался часовщик к пузатым часам, подправляя гирьку.
— Эх, тебя бы в помощь на войну с крысами. — Смешливо вздыхал, смахивая паутину с кошачьего носа на часах.
На стене большого зала висели совсем уж необычные часы. В то время, когда другие били и звонили, эти играли мелодичную песенку, а из дверец выходили и кружились в танце различные деревянные фигурки. Были тут и кавалеры в шляпах с перьями, и дамы в пышных платьях, и дети с разными играми и игрушками, и собаки и кошки, поднявшиеся на задние лапы. Иногда фигурки менялись местами, появлялись новые. За этими часами человек наблюдал чаще всего, следил, чтобы ни одна пылинка не попала в сложный механизм, подкручивал пружинки и чистил фигурки крохотной щеточкой.
Днем часовщик пропадал в маленькой комнатке, где чистил детали старых часов, собирал новые, вырезал из дерева фигурки и части украшений. И всегда и все делал сам. Он не торговал с людьми из городка у подножья холма, не ходил в лес ни на охоту, ни за ягодами-грибами, ни за дровами. Но каждое утро и каждый вечер из печной трубы поднимался дымок, своим ароматом говорящий, что в замке что-то готовят; а каждый вечер в окнах замка был виден свет множества свечей.
Как часовщик не ходил в город, так и никто из горожан не поднимался на холм и не заходил в замок. Даже любопытные по своей природе дети, даже самые отчаянные и любознательные храбрецы, даже бродяги и преступники, которым негде было спрятаться и укрыться. И было это не потому, что люди боялись, не потому, что был на это какой-то запрет. Люди вели себя так, словно над ними и не возвышается каменная громада старого замка, а часовщик — словно он и не знал о существовании городка. И только порой — когда в городке кто-то умирал — все часы в замке звонили ровно в полночь все разом, а наутро где-нибудь в комнате, кухне, зале — появлялся новый тикающий обитатель. А тогда, когда часовщик с огорченным вздохом снимал со стены совсем уж поломанные и не подлежащие починке часы — в городке останавливалось чье-то сердце.