Департамент полиции имел длинный ряд предшественников, которые заложили основы и традиции политического розыска в России. Жестокую эпоху «слова и дела» сменил период «просвещенного абсолютизма», были запрещены пытки и варварские наказания, органы политического розыска несколько раз меняли название: Приказ тайных дел, Преображенский приказ, Тайная канцелярия, Тайная экспедиция. Однако оставались неизменными задачи этих органов, призванных под покровом глубокой тайны обнаруживать и расправляться с врагами царя и государства.

Третье отделение Собственной е.и.в. канцелярии по замыслу его создателей должно было стать «высшей полицией», не имеющей ничего общего с застенками Московского царства. На самом деле в деятельности Третьего отделения, наложившего особый отпечаток на историю XIX в., наблюдалась несомненная преемственная связь с XVII и XVIII вв. Третье отделение прошло длинный путь от апогея могущества до полной несостоятельности, уступив место Департаменту полиции. Несмотря на банкротство, оно оставило своему преемнику ценное наследство: жандармский корпус, архивы и здание на Фонтанке, 16. Таким образом, Департамент полиции начал свою деятельность, опираясь на опыт и знания, накопленные московскими дьяками и петербургскими чиновниками.

Политический розыск — это расследование дел, которые, называясь в разные времена «великими», «тайными», «государевыми», рассматривались как преступления против государства. При монархическом строе, когда государство персонифицируется в монархе, в эту категорию автоматически попадает любое посягательство на его безопасность и достоинство. Политический розыск возник одновременно с государством, однако прошло немало времени, прежде чем законодательство и судебная практика выделили его среди общей массы дел. В России это произошло, когда удельные княжества были объединены в единое царство.

Положив конец междоусобным войнам и анархии, централизованное государство покончило также с вольностями эпохи феодальной раздробленности. Резко расширились обязанности населения перед властями; многие из считавшихся прежде обычными поступков попали под строжайший запрет. Свободное перемещение, являвшееся ранее неотъемлемым правом и феодала (переход на службу к другому великому или удельному князю), и крестьянина (переезд к другому владельцу), теперь приравнивалось к измене. Самое невинное замечание о несправедливых порядках оказывалось тягчайшим преступлением. Москва, а потом Санкт-Петербург требовали от своих подданных безусловной лояльности в поступках, словах и даже пытались контролировать мысли. В соответствии с этим расширились функции политического розыска, который стал инструментом надзора, пресечения и наказания.

При Иване IV (1533–1584 гг.), первым из великих князей принявшем царский титул, преследование политических противников велось с особой жестокостью. Это даже снискало Ивану IV прозвище Грозный. Политический террор был связан с затянувшейся Ливонской войной. Часть знати не видела смысла в борьбе за неплодородные земли Балтийского побережья и предлагала продолжить завоевания на благодатных южных рубежах. Конфликт привел к тому, что в конце 1564 г. Иван Грозный неожиданно покинул Москву и обосновался в Александровской слободе.

Отсюда Иван Грозный послал две грамоты — Боярской думе и горожанам. Царь извещал бояр о своем решении отказаться от престола из-за их измены, а горожанам сообщал, «чтобы они себе никакого сумнения не держали, гневу на них и опалы никоторые нет». Нетрудно было предугадать исход такого маневра. Возбужденные толпы горожан заставили бояр вступить в переговоры с царем.

Иван Грозный согласился принять власть с условием, что кроме («опричь») обычных владений ему будет выделена особая часть — «опричнина», где он установит порядки по своему разумению.

В опричнину вошел ряд уездов и городов, из которых началось изгнание прежних землевладельцев. В их вотчинах и поместьях селились опричники, подобранные по принципу личной преданности царю. Замыслы Ивана Грозного во многом остаются тайной. В исторической литературе опричнина предстает то в виде хорошо продуманного и поэтапно осуществленного плана ликвидации пережитков феодальной раздробленности, то в виде длинной цепи бесцельных и нелепых злодейств, приведших к разорению страны и возрождению порядков удельной эпохи. При всем различии мнений исследователи сходятся в том, что для достижения своих, не вполне выясненных целей Иван Грозный создал опричное войско, занятое борьбой с внутренними врагами.

Опричники поражали современников необычным видом. Они приторачивали к седлам коней собачьи головы и метлы в знак того, что, как псы, вынюхивают измену и метлой выметают ее из царства. Два опричника-иностранца И. Таубе и Э. Крузе сравнивали опричное войско Ивана Грозного с монашеским орденом: «Сам он был игуменом, князь Афанасий Вяземский — келарем, Малюта Скуратов — пономарем; и они вместе с другими распределяли службы монастырской жизни. В колокол звонил он сам вместе с обоими сыновьями и пономарем. Рано утром, в 4 часа, должны все братья быть в церкви; все неявившиеся, за исключением тех, кто не явился вследствие телесной слабости, не щадятся — все равно, высокого ли они или низкого состояния, — и приговариваются к 8 дням епитимий». Но под монашескими одеяниями опричники носили кинжалы, а монастырский режим часто сменялся буйными оргиями. Пиры в Александровской слободе нередко заканчивались убийством знатных бояр.

По словам английского торгового агента и дипломата Джерома Горсея, «эта жестокость породила столь сильную всеобщую ненависть, подавленность, страх и недовольство во всем его (Ивана IV. — Авт.) государстве, что возникало много попыток и замыслов сокрушить этого тирана, но ему удавалось раскрыть их заговоры и измены при помощи отъявленных негодяев, которых он жаловал и всячески поощрял, противопоставляя главной знати». Иван Грозный чувствовал себя в состоянии войны со всеми подданными. Были подготовлены корабли на случай бегства царя из России, а с королевой Елизаветой I велись переговоры о предоставлении царю убежища в Англии. Мнительный царь видел заговорщиков повсюду, но особенно среди ближних бояр.

В качестве руководителей политического сыска в опричнине можно назвать Г.Л. Скуратова-Бельского (Малюту) и В.Г. Грязного. Малюта Скуратов происходил из провинциального дворянства, а его помощник Василий Грязной начал службу у одного из знатных людей «мало что не в охотниках с собаками». Но при опричном дворе оба выдвинулись в число первых людей.

Главным средством политического сыска были доносы. Современник опричных событий немец А. Шлихтинг с удивлением отмечал: «Именно московитам врождено какое-то зложелательство, в силу которого у них вошло в обычаи взаимно обвинять и клеветать друг на друга перед тираном и пылать ненавистью один к другому, так что они убивают себя взаимной клеветой».

Доносы совершенно не проверялись, тем более что опричники сами прибегали к заведомо ложным обвинениям. Так, Малюта Скуратов и Василий Грязной заявили прибывшему в Александровскую слободу двоюродному брату царя Владимиру Старицкому, что его повар сознался в намерении подсыпать яд Ивану Грозному по приказу князя. Владимира Старицкого заставили выпить чашу с отравленным вином. Главу Русской православной церкви митрополита Филиппа, который заступался за невинно осужденных, обвинили в различных пороках, причем свидетелем обвинения выступал бывший ученик митрополита, которому за ложные показания обещали епископский сан. Митрополит был заточен в один из монастырей. Через некоторое время туда прибыл Малюта Скуратов и, выйдя из кельи митрополита, сообщил потрясенным монахам, что Филипп внезапно задохнулся от спертого воздуха. Убийства удельного князя и митрополита сопровождались казнями нескольких сотен представителей знати, каждый из которых в свою очередь сознавался в «измене» и называл имена «сообщников».

Под подозрение попадали целые семьи, роды и, наконец, целые города. Наиболее ярким примером был разгром Новгорода зимой 1570 г. Новгородская летопись утверждает, что некий бродяга Петр подделал грамоту о желании жителей города перейти в подданство к польскому королю. Бродяга спрятал эту грамоту в Софийском соборе и донес о ней Ивану Грозному. Некоторые историки, ссылаясь на архивы, считают, что тайная дипломатия Речи Посполитой намеренно скомпрометировала новгородцев, направив им предложение перейти на польскую сторону. Должностные лица Новгорода поспешили сообщить об этом царю, но лишь разбудили давнее недоверие Ивана Грозного к некогда независимой городской республике.

Так или иначе, но опричное ведомство попалось на чужую удочку. Вместо того чтобы вести войну, опричники в течение трех недель занимались розыском в Новгороде. Замученных горожан волокли из опричного лагеря к реке и спускали под лед. Очевидцы утверждали, что в Новгороде погибло до 60 тыс. человек. В русской историографии назывались различные цифры — от 2–3 тыс. до 10–15 тыс. человек. Во всяком случае, разгром Новгорода был достойным предшественником Варфоломеевской ночи.

Скоро опричники на собственном опыте убедились, как трудно оправдаться от ложных доносов. «Келарь» А.И. Вяземский пользовался таким доверием Ивана Грозного, что царь, опасаясь отравы, только из его рук соглашался принимать лечебные снадобья. Но опричник Г.Д. Ловчиков донес, что Вяземский предупредил новгородцев об опричном походе. Царь тут же распорядился забить палками своего соратника. Такое же подозрение пало на голову одного из инициаторов опричнины, А.Д. Басманова. Его сын Федор, чтобы доказать свою верность, на глазах у царя зарезал отца, но все равно был сослан и погиб. Руководителя опричной думы князя М.Л. Черкасского тайно убили по приказу царя. Василий Грязной попал в опалу. Один лишь Малюта Скуратов, погибший на войне, навсегда остался верным слугой в глазах Ивана Грозного.

В 1572 г. опричнина была упразднена так же неожиданно, как и введена. Под страхом сурового наказания запрещалось употребление самого слова «опричнина». Через три года Иван Грозный вновь реставрировал опричные порядки, но вскоре отказался от них. Опричнина в целом была довольно коротким эпизодом в истории страны, однако печальная память о ней сохранилась надолго. При преемниках Ивана Грозного не существовало ничего похожего на опричное устройство. Для рассмотрения важных дел создавались временные комиссии во главе с боярами. Например, комиссия князя (будущего царя) Василия Шуйского, которая расследовала гибель младшего сына Ивана Грозного, царевича Дмитрия, 15 мая 1591 г. На основе свидетельских показаний комиссия пришла к выводу, что царевич погиб в результате несчастного случая.

Этот вывод вызвал горячие споры и среди современников, и среди потомков. Подозрение пало на самого влиятельного члена Боярской думы — Бориса Годунова. Он был зятем Малюты Скуратова и сделал карьеру еще при опричном дворе. В царствование болезненного и недалекого Федора Иоанновича (1584–1598 гг.) он был подлинным правителем государства. Поскольку у царя Федора Иоанновича не было сыновей, между Борисом Годуновым и троном стоял только царевич Дмитрий. И действительно, после кончины Федора Иоанновича старая династия прервалась, и царем стал Борис Годунов (1598–1605 гг.).

Но Годунову и его ставленникам не удалось прекратить слухи о таинственном деле в Угличе. В конце своего царствования ему пришлось столкнуться с самозванцем, объявившим себя чудесно спасшимся Дмитрием. После смерти Годунова в 1605 г. Лжедмитрий I вступил в Москву. Князь Василий Шуйский объявил, что он дважды покривил душой во время следствия: покрыл убийц, подосланных Годуновым, и утаил, что они убили подставного мальчика, а не царевича. Впрочем, через 11 месяцев Василий Шуйский организовал заговор против Лжедмитрия I и сам вступил на престол. Теперь он объявил, что Лжедмитрий был беглым монахом Гришкой Отрепьевым; что же касается настоящего царевича, то он был убит посланцами Годунова. В царствование Василия Шуйского (1606–1610 гг.) отрок Дмитрий был причислен к лику святых.

Неудачное следствие в Угличе часто вспоминали в Смутное время, когда один за другим появились несколько Лжедмитриев, на русские земли вступили иностранные войска, а в Московском Кремле засели польские наемники. После длительной борьбы народное ополчение изгнало поляков из столицы. Единство государства было восстановлено. Земский собор избрал на царство Михаила Романова (1613–1645 гг.).

Социально-политический кризис начала XVII в. привел к дальнейшему усилению абсолютистских тенденций. Хотя первый царь из династии Романовых был избран на престол Земским собором, именно при них произошло отмирание сословно-представительных учреждений. Постепенно перестали созываться Земские соборы, а к концу XVII в. прекращает свою деятельность Боярская дума.

Важнейшим атрибутом неограниченной монархической власти стал политический розыск. Если в XVI в. существовали лишь зачаточные формы розыска, то в XVII в. окончательно складывается его практика и возникают постоянные органы.

Земский собор 1649 г. принял Уложение, в котором государственные преступления впервые отделялись от уголовных. Круг этих преступлений был очерчен второй главой Уложения. Наиболее серьезными преступлениями считались покушение на жизнь царя и заговор с целью «Московским государством завладеть и государем быть». Как государственные преступники карались те, кто «недругу город сдаст изменою» или «в городы примет из иных государств зарубежных людей для измены же». За массовые выступления против власти, так называемый «скоп и заговор», безоговорочно назначалась смертная казнь. Соборное уложение вводило принцип индивидуальной ответственности, что являлось шагом вперед по сравнению с временами Ивана Грозного. С другой стороны, Уложение унаследовало нормы средневекового права, в частности не проводило разницы между умыслом и деянием.

Оскорбление царя или угрозы в его адрес стояли в ряду тягчайших преступлений. Это было особенно важно для Московского государства после Смутного времени, когда царский титул присваивали самозванцы. К тому же недавние бояре Романовы ревниво относились к новообретенному царскому престижу. Поэтому государственные преступления обозначались термином «слово и дело», что по своему первоначальному смыслу означало дело о словесном оскорблении царя.

Первые документы с употреблением этой печально знаменитой фразы датированы еще 1622 г. и касаются угрозы перерезать горло царю, опрометчиво вырвавшейся у одного казака. Вскоре «слово и дело» приобрело более широкое значение. По понятиям той эпохи все дела, касавшиеся государственных интересов, были «государевыми делами». Уложение 1649 г. предусматривало строгое наказание для тех, кто заявлял «слово и дело» без должных оснований. Вместе с тем не давалось точного определения этого термина.

«Слово и дело» печально известно тем, что с этого выражения начинался любой донос. Следует подчеркнуть огромное значение доносов для политического сыска. Ни законодательство, ни практика той эпохи не знали иного способа, позволявшего получить сведения о государственных преступлениях. Именно поэтому доносы, если так можно выразиться, культивировались государственной властью. Пожалуй, только в этой области Уложение 1649 г. не признавало сословных границ, подчеркивая, что доносы о важнейших государственных преступлениях можно принимать даже от крепостных крестьян и холопов. Ни в каких других случаях доносы от феодально-зависимого населения не принимались.

В политических делах наглядно прослеживалось стремление поставить государственные интересы выше родовых и семейных. Патриархальные порядки Московской Руси строились на безусловном подчинении детей родителям. Жалобы взрослых сыновей и дочерей на мать и отца не рассматривались, а самих челобитчиков отдавали во власть родителей. Однако Уложение 1649 г. делало исключение для доносов о государственных преступлениях. Причем Литовский статут, послуживший образцом для русского Уложения, оговаривал, что доносить может совершеннолетний сын, тогда как составители Уложения пошли дальше, предписав обязанность доноса для детей обоего пола без ограничения возраста.

Разрешалось принимать доносы у «тюремных сидельцев». Но по уголовным делам заключенный мог подать извет, если находился в тюрьме не более полугода. По политическим делам такого ограничения не предусматривалось. Более того, разрешалось принимать доносы у приговоренных к смертной казни. Так, Фрол Разин, выведенный к месту казни вместе со своим братом Степаном Разиным, вождем крестьянской войны 1670–1671 гг., сказал за собой «слово и дело». Казнь была отложена, а на допросе Фрол «поведал о том, что его брат, Степан, запрятал в засмоленный кувшин воровские письма» и закопал его «на острову реки Дону на урочище, на Прорве, под вербою». Эту вербу безуспешно искали шесть лет, после чего Фрол был казнен.

Для подданных Московского государства, или, выражаясь языком того времени, «холопов великого государя», донос был гражданской обязанностью. Недонесение каралось самым строгим образом. В Уложении 1649 г. говорилось, что если кто-нибудь узнает о злом умысле против царя или бунте, «а государю и его государевым боярам и ближним людям и в городах воеводам и приказным людям про то не известит… и его за то казнить смертию без всякой пощады». Наряду с угрозами действовала система поощрения. Дворянин или служилый человек мог получить в награду поместье осужденного. Например, в 1663 г. некий Сенька Пушечников за удачный донос на соседа получил половину его имения. Соседа сослали, но Пушечников не успокоился и послал новый донос. Однако на сей раз обвиненному удалось доказать, что Сенька просто позарился на другую половину поместья.

Вместе с тем ремесло доносчика было опасным. Чтобы доказать правильность своего сообщения, он должен был пройти через тяжкие испытания. Недаром сложилась поговорка: «Доносчику — первый кнут». Для сохранения тайны следствия его тотчас же брали, заключали в тюрьму. Если участников дела требовали в столицу, то обвинителя и обвиняемых везли «в железах», порой скованных одной цепью. Когда расследование заходило в тупик, пребывание под стражей растягивалось на длительный срок.

Чрезвычайно опасно было попасть в разряд ложных доносчиков («затейных изветчиков», по терминологии того времени). «Слово и дело» имело волшебную силу. Стоило прозвучать этим словам, как все замирало. Для многих людей крикнуть «слово и дело» было единственным способом привлечь внимание к своим бедам. Поэтому после взятия под стражу зачастую выяснялось, что «слово и дело» кричали «избывая побои», «без памяти», «хмельным обычаем». В этом случае затейного изветчика нещадно пороли и освобождали из тюрьмы, что вообще-то считалось довольно счастливым исходом. Совсем другой оборот принимали события, когда доносчик настаивал на своем сообщении и называл чьи-то имена. Подозреваемых немедленно арестовывали. Как правило, задерживали и всех свидетелей. Между прочим, если донос подтверждался, свидетели превращались в обвиняемых, так как, зная о государственном преступлении, не сообщили о нем сами.

Всеобщий страх перед «словом и делом» объяснялся тем, что эта формула была очень растяжимой. Под нее можно было подвести любой поступок. В случае нездоровья особы царской крови какого-нибудь постороннего человека могли привлечь к ответственности за ворожбу, как это случилось с некой Дашкой Ломановой, которая обвинялась в том, что сыпала пепел в след государыни, чем якобы вызвала ее болезнь, а также смерть царевича Ивана.

Широкий простор для произвола открывался в делах о «государевой чести». Во всех торжественных случаях следовало упоминать о царе. Но при этом требовалась немалая сноровка, чтобы самые невинные замечания не были восприняты как «неистовые» или «непригожие» речи. Казалось бы, в чем мог провиниться стрелец Ивашка Хлоповский, который поднял чашу за своего сотника со словами: «Здоров бы был Микита Дмитриевич Воробьин да государь»? Тем не менее он был нещадно бит кнутом за то, что упомянул царя после сотника. Через два года нещадно били батогами и бросили в тюрьму стрельца Томилку Белого, неосторожно похваставшегося, что он взял лошадь и ехал на ней, словно великий князь.

Наказывали также за описку в царском титуле. Если же подьячий пропускал один из полусотни географических терминов в полном титуле, то задачей розыска было выяснить, не сделано ли это по наущению какого-нибудь иностранного монарха, претендующего на спорные земли. В 1645 г. специально расследовалось курьезное дело. Сын боярский Назар Глазов подал челобитную, в которой как раз под именем царя были вписаны матерные ругательства. Выяснилось, что он по неграмотности спутал челобитную с черновиком, на котором его младший брат пробовал перо. Подобные эпизоды неоднократно воспроизводились в исторической литературе.

Розыск начинался с того, что обвиняемому зачитывались показания доносчика. Если обвиняемый заявлял, что на него возвели напраслину, то его «брали к пытке». Этот обряд устрашения заключался в том, что обвиняемому показывали инструменты палачей, раздевали его, клали руки в хомуты, а ноги в колодки. Иногда этот психологический прием срабатывал, и в «расспросных речах» появлялись признания. Но в глазах руководителей розыска более достоверными выглядели признания, вырванные под пыткой и записанные в «пыточных речах».

В Московском государстве пытки были менее изощренными, чем в средневековой Европе или на Востоке. Тем не менее российские застенки обогатили мировую практику двумя чисто национальными орудиями пытки: дыбой и кнутом. Дыба представляла собой сооружение из двух вертикально вкопанных столбов с перекладиной наверху. Палачи заводили руки жертвы за спину, связывали их длинной веревкой и тянули через перекладину. Связанные руки выходили из суставов, и человек повисал на дыбе. В таком положении ему наносили удары кнутом. Пыточный кнут предположительно походил на увеличенную в размерах плеть. Судя по свидетельствам очевидцев, палачи были настоящими виртуозами своего дела: «Они могут класть удар к удару ровно, как бы размеряя их циркулем или линейкой. Сила ударов такова, что каждый пробивает кожу, и кровь льется ручьем; кожа отставала кусками вместе с мясом». Бытовало убеждение, что опытный палач может одним ударом кнута убить человека. Если это справедливо, то на дыбе часто били вполсилы, так как обычная норма составляла 10–15 ударов.

Снятых с дыбы (чаще всего в бесчувственном состоянии) отдавали тюремным служителям с наказом тщательно оберегать их здоровье. Помимо дыбы и кнута в запасе у палачей были другие орудия.

Сохранился «Обряд како обвиненный пытается» — наставление по ведению розыска. После дыбы и кнута рекомендовалось использовать следующее: «1-е, тиски, зделанные из желеса в трех полосах с винтами, в которые кладутся злодея персты сверху большие два из рук, а внизу ножные два; и свинчиваются от палача до тех пор, пока или повинится, или не можно будет больше жать перстов и винт не будет действовать. 2-е, наложа на голову веревку и просунув кляп и вертят так, что оной изумленным бывает; потом простригают на голове волосы до тела, и на то место льют холодную воду только что почти по капле, от чего также в изумление приходит». Кроме этого, палач «висячего на дыбе ростянет и зажегши веник с огнем водит по спине, на что употребляется веников три или болше, смотря по обстоятельству пытанаго».

Согласно неписаному обычаю, каждый, кто после трех пыток показал одно и то же, освобождался от дальнейших мучений. От тех, кто менял свои показания во время розыска, палачи не отступали до тех пор, пока их признания не совпадали с доносом вплоть до мельчайших подробностей. Требовалось, чтобы эти признания слово в слово повторялись на трех последних пытках. Если обвиняемый в чем-то сбивался, весь цикл мучений возобновлялся. Не существовало никаких ограничений по возрасту обвиняемых. Так, 80-летний настоятель монастыря Федорит был «пытан накрепко… и клещами ежен по спине и не единожды».

В XVII в. местные власти принимали активное участие в розыске. Вместе с тем за каждым политическим делом бдительно следили из столицы. Круг должностных лиц, допускавшихся к «государевым делам», был ограничен. Например, губные старосты из местных дворян имели широкие полномочия по борьбе с разбоем, но не смели касаться государственных преступлений. Только назначенные царем воеводы могли вести допросы по политическим делам. Выборные должностные лица привлекались лишь в исключительных случаях. Политический розыск считался одной из важнейших обязанностей воевод. Пренебрежение к этой обязанности не прощалось никому.

В 1630 г. псковского воеводу князя Д.М. Пожарского, героя освободительной борьбы против поляков и соперника Михаила Романова при избрании на царский трон, судили за то, что он отмахнулся от доносчика со «словом и делом». По ходу розыска воеводы сообщали в Москву о каждом своем шаге. Обычно воевода, приняв донос и распорядившись взять всех причастных под стражу, запрашивал столицу. Через некоторое время приходил указ, предписывавший, например, «пытать накрепко» всех подозреваемых. Результаты допросов — «расспросные» и «пыточные» речи — посылались в Москву, откуда направлялся следующий указ. Наконец, эта переписка завершалась присланным из Москвы приговором, который воевода приводил в исполнение.

Промежуточное положение между местными властями и центральными органами сыска занимали временные следственные комиссии. Впрочем, их можно считать полномочными представителями центральных органов, направленными непосредственно на место происшествия. Комиссии наподобие той, что была создана для расследования обстоятельств гибели царевича Дмитрия, вошли в практику при любой чрезвычайной ситуации.

Они создавались вплоть до XX в., а в XVII–XVIII вв. такие комиссии являлись частью карательных экспедиций против народных выступлений. Так, окончательная ликвидация казачьего и крестьянского движения Степана Разина была возложена на князя Ю.А. Долгорукова. В его походной ставке близ Арзамаса вели розыск, выносили и приводили в исполнение приговоры. По описанию английского путешественника, «место сие являло зрелище ужасное и напоминало преддверие ада. Вокруг были возведены виселицы, а на каждой висело человек по 40, а то и по 50. В другом месте валялись в крови обезглавленные тела. Тут и там торчали колы с посаженными на них мятежниками, из которых немалое число было живо и на третий день, и еще слышны были их стоны. За три месяца по суду, после расспроса свидетелей, палачи предали смерти одиннадцать тысяч человек».

Следует отметить, что до конца XVII в. в Москве не существовало центрального органа, занимавшегося исключительно государственными преступлениями. Наиболее важные дела рассматривались Боярской думой. В большинстве случаев приговор выносился заочно, хотя иногда преступников допрашивали перед боярами. В исторической литературе отмечалось, что порой розыск велся со скоростью полевого суда. В 1674 г. в Москву доставили одного самозванца, и «указал великий государь вести его с товарищами на земский двор к боярам для расспросу и им пытать их всякими жестокими пытки, а что они, воры, станут сказывать, и их расспросные и пыточные речи указал государь прислать к себе, государю, с боярином Матвеевым, а им, боярам, ждать, покамест от великого государя указ будет; и бояре расспрашивали, пытали и с расспросными речами послали к великому государю боярина Артамона Сергеевича, а сами дожидались указа великого государя на земском дворе; и как приехал боярин Артамон Сергеевич, и бояре, по указу великого государя, велели того вора вершить, четвертовать на Красной площади».

Однако чаще всего занимались государственными преступлениями московские приказы. Приказная система начала складываться с XVI в., а в середине XVII в. насчитывалось до 80 приказов. Во главе этих учреждений стояли бояре или думные дворяне, назначаемые в соответствии с местническими порядками. Но все нити управления находились в руках дьяков из потомственных служащих или из способных выходцев из низших сословий. Каждый приказ наряду со своими основными функциями занимался множеством побочных дел, в число которых попадал и политический розыск. Так, Приказ Казанского дворца занимался розыском на подвластной ему территории Поволжья. Но если среди причастных к делу оказывались стрельцы, то розыск на той же территории вполне мог производить Стрелецкий приказ. Чаще всего имел дело с государственными преступлениями Разрядный приказ, ведавший назначением воевод.

В 1654 г. возник Приказ тайных дел. Современники подчеркивали, что этим учреждением руководил сам царь. Подьячих Приказа тайных дел приставляли к воеводам во время военных действий и вводили в состав русских посольств: «…и те подьячие над послы и воеводы подсматривают и царю, приехав, сказывают». В исторической литературе долгое время господствовало мнение, что Приказ тайных дел занимался в основном государственными преступлениями. Некоторые историки (В.Н. Татищев, А.Л. Шлецер) видели в нем подобие испанской инквизиции, другие (Н.И. Костомаров, И.Д. Беляев) считали его прообразом тайной полиции. Но уже Н.М. Карамзин, С.М. Соловьев, В.О. Ключевский называли этот приказ личной царской канцелярией с элементами надзора над административными органами.

Специальное исследование И.Я. Гурлянда показало, что Приказ тайных дел был создан царем Алексеем Михайловичем перед военным походом и оставлен в Москве, чтобы разбирать челобитные на царское имя. Постепенно обязанности приказа расширились: управление царскими имениями и промышленными заведениями, разведка рудных запасов, придворный обиход, «царская летняя потеха» (соколиная охота) и др. В качестве личной канцелярии царя Приказ тайных дел был одним из важнейших учреждений, а тайный дьяк был «дьяком в государевом имени», что, очевидно, означало право подписывать указы от имени царя. Однако дела о государственных преступлениях не занимали главного места в многообразной деятельности этого органа. Приказ тайных дел не был приспособлен для ведения следствия и «не имел своего застенка, этой непременной принадлежности розыска того времени, особенно по государственным преступлениям». После смерти царя Алексея Михайловича Приказ тайных дел был упразднен, но политический розыск остался неприкосновенным.

Правление Петра Великого (1682–1725 гг.) было эпохой реформ по западному образцу. Однако, изменив российские порядки почти во всех сферах жизни, Петр I не тронул приемов розыска, выработанных во времена его отца и деда. Великий преобразователь ограничился незначительными уточнениями законодательного характера.

Воинский устав 1716 г. и Морской устав 1720 г. ввели различные виды смертной казни в зависимости от тяжести преступления. Артикул 19-й Воинского устава назначил четвертование за измену или «покушение на жизнь монарха, а артикул 137-й предусматривал повешение за бунт против властей. Но все это лишь закрепило уже сложившуюся практику. Характерно, что Воинский устав предназначался не только для военнослужащих. В конце XVIII и даже в начале XIX в. при подготовке приговора произвольно выписывались артикулы, имевшие порой весьма отдаленное отношение к делу. Распространение запрещенных книг могли подвести под артикул о дезертирстве или сдаче неприятелю крепостных стен.

Воинский устав исправил отдельные упущения Земского собора 1649 г. В Уложении не было особой статьи об оскорблении монарха. Поэтому 20-й артикул Воинского устава уточнял: «Кто против его величества особы хулительными словами погрешит, его действо и намерение презирать и непристойным образом о том рассуждать будет, оный имеет живота лишен быть и отсечением головы казнен».

Оставив неприкосновенной практику «слова и дела», Петр I упорядочил применение этой грозной формулы. Указ от 25 января 1715 г. предписывал сообщать самому царю о важнейших делах, которые подразделялись на три пункта: 1) о замысле против царя или измене, 2) об измене, 3) о казнокрадстве. В январе 1718 г. царь уточнил, что будет принимать сообщения только по первым двум пунктам. Что же касается третьего пункта, то он по-прежнему оставался в ведении органов политического сыска. Но уже в декабре 1718 г. царский указ передал дела о казнокрадстве Юстиц-коллегии. Преемникам Петра Великого оставалось только подтверждать, что государственными преступлениями считаются дела «в первых двух пунктах».

Законодательство начала XVIII в. подразумевало под заговором и изменой также неуважение к монарху. Деятельность Петра Великого настолько расходилась со старомосковскими канонами, что широко распространились слухи о незаконном происхождении царя (настоящего наследника престола якобы подменили другим младенцем в Немецкой слободе). Недовольные толки вызвал и второй брак Петра, с «немкой», как тогда говорили, темного происхождения. Органы политического сыска жестоко преследовали распространителей подобных слухов и вообще тех, чье отношение к царю выглядело двусмысленным. Например, в 1720 г. певчий Савельев был замечен за тем, что махал тростью перед портретом царя. Доносчик сообщил о самом факте, не давая никакой оценки или объяснения. Сам Савельев оправдывался, что хотел лишь согнать мух с портрета. Тем не менее он был нещадно бит батогами.

Рационалистическое мировоззрение, укреплявшееся в эпоху преобразований, положило конец расследованию дел, связанных с суевериями и колдовством. Однако в царствование Петра I под подозрение бралось все необычное — не в страхе перед мистикой, а скорее из опасения, что под этим может скрываться антигосударственный заговор.

В 1719 г. в местечке Феминг в недавно занятой Лифляндии в доме супругов Андриса и Анны Ланге произошел следующий странный случай. Внутри пивного чана обнаружились непонятные, неизвестно кем начертанные литеры. Супруги Ланге, ничего не подозревавшие о происхождении литер, начали расспрашивать соседей. Вскоре слухи о странных литерах дошли до властей. Супруги были арестованы и отправлены в Петербург для выяснения, что же означают эти литеры. Однако выяснить ничего не удалось, так как муж и жена скончались в тюрьме после пыток.

Петр I и его преемники считали естественным и необходимым использование доносов. Еще в XVII в. власти требовали от священнослужителей содействия политическому розыску. В период Петровских реформ, когда Православная церковь окончательно стала частью государственного аппарата, обязанность нарушать тайну исповеди была закреплена законодательно. В «Духовном регламенте» 1721 г. говорилось, что если на исповеди кто-либо признается в намерении совершить измену или начать бунт, «то должен духовник не токмо его за прямо исповеданные грехи прощения и разрешения не сподоблять… но и донести вскоре о нем, где надлежит».

Указы Петра Великого неоднократно напоминали об обязательности доносов для всех верноподданных и грозили суровыми карами за невыполнение этого долга. Из сохранившихся дел о государственных преступлениях видно, что на одного основного виновного почти всегда приходилось несколько человек, наказанных за недонесение.

Установилась определенная такса за удачный донос. Крестьянин мог рассчитывать на освобождение от крепостной зависимости. В 1721 г. крепостной Аким Иванов подслушал, как его барин на упреки жены в беспробудном пьянстве оправдывался тем, что сам государь Петр Алексеевич любит прикладываться к чарке. Помещика за такие речи били батогами, а Акима Иванова вместе с семьей отпустили на волю. Доносчика могли вознаграждать имуществом осужденного, хотя этого нелегко было добиться при знаменитой московской волоките. В 1729 г. дьячок Василий Федоров, донесший на соседнего помещика, жаловался: «Дано мне, по прошению моему, до настоящего награждения, корову с телицею, да на прокорм их сена, да гусей и кур индийских по гнезду, и то через много прошения насилу получил в три года».

В большинстве случаев доносчики довольствовались деньгами. Обычно выдавалось от 5 до 30 руб., и только при раскрытии наиболее важных преступлений награда значительно возрастала. Так, в марте 1722 г. на воскресном базаре в Пензе отставной капитан В. Левин крикнул, что царь Петр — антихрист… Посадский человек Ф. Каменщиков донес об этом. В императорском указе от 22 апреля 1722 г. говорилось, что доносчику пожаловано 300 руб., право вести беспошлинную торговлю, а всем командирам и начальникам вменялось в обязанность охранять его от обид. Указ призывал всех верноподданных следовать «сему достойному примеру». Еще большая забота была проявлена по отношению к тобольскому подьячему Тишину. И неудивительно — ведь Тишин оговорил не безвестного капитана, а генерала князя И.А. Долгорукова, который после опалы был сослан в Березов. Донос привел на плаху нескольких опальных вельмож из рода Голицыных и Долгоруковых, а подьячего Тишина перевели из Сибири в Москву и наградили 600 руб., правда, в рассрочку. В официальной бумаге говорилось, что это сделано для пользы самого доносчика, «понеже он к пьянству и мотовству склонен».

В то же время власти сочли необходимым отказаться от приема анонимных писем. В Москве XVII в. такие письма подбрасывались в Кремль или в какую-либо из приказных изб. Нашедший письмо обязан был передать его по назначению. Излишне говорить, что за утайку письменного доноса наказывали, как за недонесение о государственном преступлении. Анонимный донос был очень неудобен, а потому власти каждый раз старались установить автора подметного письма. Глашатаи на площадях призывали авторов явиться для подтверждения своих сообщений. Но, несмотря на обещанное прощение и награды, авторы анонимных писем всегда уклонялись от явки. В 1715 г. принятие анонимных писем было запрещено. Согласно указу Петра Великого, нашедшему письмо надлежало сжечь его на месте в присутствии двух свидетелей.

В царствование Петра I продолжали принимать доносы от осужденных на смертную казнь, несмотря на то что они зачастую объявляли «слово и дело» в надежде продлить свои дни. Ярким примером может служить история Якова Королихина, которого в июне 1723 г. вывели на казнь на Красную площадь. Он объявил за собой «слово и дело». Казнь отложили, но вскоре выяснилось, что Королихин ничего не знает. Когда его снова привели на казнь, он сказал, что «ежели его казнить отсечь голову, то он тое смерть принять готов, и ему сказано его императорского величества указ публичным листом по приговору, что его велено колесовать, и он, Королихин, сказал за собой его императорского величества слово и дело государственное в третьи…». Королихина колесовали только после третьего раза. Подобные случаи были очень распространены. Поэтому высочайший указ от 10 апреля 1730 г. предписал больше не верить доносам людей, приговоренных к смерти.

В новую столицу Санкт-Петербург, возведенную по европейским образцам, перебрался московский застенок со всем его пыточным снаряжением. Как и раньше, палачи имели возможность проверить свое мастерство на любом человеке независимо от пола и возраста. В 1724 г. солдатку Анисью Давыдову, неодобрительно отозвавшуюся о коронационных торжествах, дважды поднимали на дыбу и давали по 25 ударов кнутом. Потом выяснилось, что она на пятом месяце беременности. Но это не предотвратило третьей пытки — на сей раз горящими вениками.

Данью новым веяниям стала врачебная помощь. При Петре Великом впервые были назначены два лекаря — Севалт и Волнерс, которые должны были готовить своих пациентов к следующим пыткам. Более существенные изменения коснулись органов политического розыска. Указы Петра Великого требуют принимать доносы и направлять арестованных в столицу, не занимаясь на местах самостоятельными расследованиями. Впрочем, страх перед «тайными государевыми делами» был настолько велик, что губернаторы и начальники военных гарнизонов предпочитали сваливать эту обязанность друг на друга. Например, в 1712 г. тобольский казак Г. Левшутин на зимовке в Нарыме хотел было принести донос на одного из колодников. Но перепуганный нарымский начальник уговорил его сообщить обо всем более высоким властям в Енисейске. Там тоже не нашлось подходящего случая, так что в итоге Г. Левшутину пришлось идти со своим «словом и делом» из Сибири в Москву.

Центральные учреждения, специально занимавшиеся государственными преступлениями, появились в эпоху Петра Великого. Это были Преображенский приказ и Тайная розыскных дел канцелярия. Административные реформы на рубеже XVII–XVIII вв. проводились методом проб и ошибок… Поэтому Преображенский приказ унаследовал особенности старой приказной системы. Он был создан в 1686 г. и получил свое название по подмосковному селу Преображенскому — резиденции вдовы и сына Алексея Михайловича.

Политический розыск попал в ведение Преображенского приказа с 1696 г. и поначалу занимал незначительное место в общем потоке дел. Например, из 605 дел, сохранившихся за 1696 г., только 5 касались «слова и дела». Но вскоре другие учреждения начали присылать политические дела в Преображенский приказ. Наконец, это было закреплено царским указом от 25 сентября 1702 г., который предписывал посылать в Преображенский приказ всех, кто сказал за собой «слово и дело».

Вместе с тем приказ сохранил свои прежние функции, так что наряду с политическим сыском его подьячие занимались обмундированием гвардии и поддержанием порядка на улицах Москвы.

Во главе Преображенского приказа стоял князь Федор Юрьевич Ромодановский. Он происходил из старинного рода, восходившего к легендарному Рюрику, и по своему воспитанию и возрасту принадлежал к консервативному боярству. Тем не менее Ф.Ю. Ромодановский одним из первых одобрил преобразовательную деятельность Петра. Во время заграничного путешествия царя князь Ф.Ю. Ромодановский остался наместником в Москве. Он представлял царскую особу, носил придуманный Петром титул князя-кесаря и именовался «величеством». Ромодановский был беспощадным руководителем политического сыска. Ему доводилось не только самолично допрашивать подозреваемых, но и принимать участие в публичных казнях. Во время массовой казни стрельцов Ромодановский собственноручно отсек головы четырем стрельцам. Даже Петр порой упрекал князя в излишней жестокости. Царь писал ему из-за границы: «Зверь! Долго ли тебе людей жечь? И сюды раненые от вас приехали». Несмотря на короткие размолвки, Ромодановский был наиболее преданным сподвижником Петра и пользовался его полным доверием.

После смерти князя-кесаря в 1717 г. Преображенский приказ возглавил его сын Юрий, но Петр не мог полностью положиться на его умение и опыт. В конце 1717 г. было создано несколько розыскных канцелярий под руководством гвардейских офицеров — полковника князя П.М. Гагарина, майоров князя С.А. Салтыкова, М.Я. Волкова, И. Дмитриева-Мамонова, Г.Д. Юсупова, капитана Г.И. Кошелева.

Вскоре несколько временных канцелярий вошли в один постоянный орган — Тайную розыскных дел канцелярию. Возникновение этого учреждения было связано со следствием над наследником престола царевичем Алексеем. Царь Петр давно испытывал беспокойство по поводу сына от первого брака. Царевич и его мать, Евдокия Лопухина, заточенная в суздальский монастырь, представляли потенциальную угрозу для новой семьи царя. Но главное — у Петра и его сподвижников не было уверенности, что Алексей продолжит отцовские преобразования. Наследника ждал монашеский клобук, но он бежал за границу. По приказу Петра царевича Алексея искали по всей Европе. Наконец, он был обнаружен на острове близ Неаполя, где его укрывало австрийское правительство.

Выманить «зверя», как выражалось окружение Петра, было поручено Петру Андреевичу Толстому. Жизненный путь этого представителя дворянского рода начался с крупной неудачи. Как родственник царевны Софьи и участник Стрелецкого бунта, приведшего ее к власти, он попал в немилость сразу же после падения регентши. Однако Толстой умилостивил царя тем, что откликнулся на одно из его начинаний. Нуждаясь в европейски образованных помощниках, Петр посылал дворянских недорослей на учебу за границу. По старым московским понятиям, жизнь среди «богопротивных еретиков» считалась незаслуженным наказанием, которого старались избежать под любым предлогом. Пятидесятидвухлетний Толстой добровольно изъявил желание изучать мореходство и провел два года в Италии. Впрочем, применить свои мореходные познания на деле ему не пришлось.

Нехватка владевших иностранными языками людей заставила Петра переместить Толстого на дипломатическое поприще. Его направили на важный и опасный пост русского посла в Стамбуле. Толстому пришлось познакомиться с местными обычаями. Когда Турция вступила в войну с Россией, его на три года бросили в темницу Семибашенного замка. Стойкость и способности Толстого обеспечили ему расположение царя, которое тот выражал в своеобразной форме. Как-то на пиру Петр поцеловал его в голову и добавил: «Голова, голова, кабы ты не была так умна, я давно бы отрубить тебя велел».

Толстой уговорил царевича Алексея вернуться в Россию, заверяя, что гарантирует ему полное прощение. На родине от царевича поспешно добились отречения, а потом отдали в руки Тайной розыскных дел канцелярии.

Историк В.И. Веретенников полагал, что ядром канцелярии стал небольшой штат помощников Толстого, занимавшихся тем же, что и розыскные органы под руководством гвардейских офицеров. Обстоятельства сложились так, что Толстой занялся наиболее важным политическим делом. «Тайная розыскных дел канцелярия, — писал В.И. Веретенников, — явилась в 1718 г., образовалась из канцелярии ведения Толстого, вероятно находившейся в довольно зачаточном состоянии, когда царевичев розыск, попавший в руки Толстого, превратил эту едва оформившуюся канцелярию в самую могучую из розыскных канцелярий “ведения”, сгруппировав в ней столь сильных своим положением асессоров, каковы были Бутурлин, Ушаков, отчасти Г.Г. Скорняков-Писарев».

Дело царевича Алексея приняло широкий размах. Было привлечено несколько десятков человек, сочувствовавших царевичу. Несомненно, настроения, господствовавшие в окружении Алексея, отражали недовольство реформами Петра Великого со стороны широких слоев населения. Ростовский епископ Досифей, попавший под следствие, нашел мужество бросить в лицо церковным иерархам перед своим колесованием: «Только я один в сем деле попался… Посмотрите, и у всех что на сердцах? Извольте пустить уши в народ, что в народе говорят».

Однако Тайная канцелярия добилась очень шатких доказательств измены царевича Алексея. С 19 по 24 июня 1718 г. царевича шесть раз пытали в каземате Петропавловской крепости. Например, 19 июня его пытали дважды: с полудня до часа и с шести до девяти часов вечера. Но записанные Толстым показания имеют сослагательное наклонение. Царевич сознавался в том, что мог бы при благоприятных условиях принять помощь от австрийского императора: «И ежели бы до того дошло и цесарь бы начал то производить в дело, как мне обещал, и вооруженной рукой доставить меня короны Российской, то я бы и тогда, не жалея ничего, доступал наследства…». Недаром Вольтер, занявшись историей Петра Великого, выражал недоумение по поводу дела царевича Алексея: «Если подобному заявлению придавалась какая-нибудь цена, как могло оно считаться существенным доказательством в процессе? Как судить мысль, гипотезу, предположение случая, не имевшего места?».

Тем не менее доказательства, собранные Толстым и его подручными, были сочтены достаточными. Царевич Алексей был приговорен к смертной казни. Ночью он внезапно скончался, по официальной версии — от апоплексического удара, а по слухам — был отравлен, задушен подушкой или даже забит насмерть кнутом в присутствии отца и Толстого.

После завершения следствия канцелярию Толстого должны были упразднить. Но Тайную розыскных дел канцелярию ждала другая судьба. Ей сразу же дали несколько дополнительных поручений, касавшихся «слова и дела». Тайная канцелярия превратилась в постоянно действующий орган. Штаты канцелярии были небольшими. Ею заведовали четыре «министра», которых потом стали называть судьями, а иногда именовали инквизиторами. Формально все четверо были равны, хотя главную роль, бесспорно, играл Толстой. В числе других судей были Г.Г. Скорняков-Писарев, И.И. Бутурлин, А.И. Ушаков. Им помогали секретарь и шесть канцелярских служащих, а также достаточное количество заплечных дел мастеров. Подобно приказам допетровской эпохи, Тайная канцелярия одновременно выполняла функции следственного органа и судебной инстанции.

Параллельно с Тайной канцелярией продолжал свою деятельность Преображенский приказ. Оба учреждения были равноправны, а императорский указ от 28 апреля 1722 г. предписывал местным властям направлять дела о государственных преступлениях либо в Преображенский приказ, либо в Тайную розыскных дел канцелярию. В основном Преображенский приказ принимал дела из Москвы и дальних местностей, а Тайная канцелярия — из новой столицы, Петербурга, и ближайших к нему провинций. Преображенский приказ выполнял гораздо больший объем работы. Так, с 1719 по 1724 г. Преображенский приказ рассмотрел 1363 дела, а Тайная канцелярия — 280 дел.

После смерти Петра Великого Толстой поспешил избавиться от тяжелой обязанности начальника Тайной канцелярии. По указу императрицы Екатерины I (1725–1727 гг.) это учреждение со всеми нерассмотренными делами было передано в ведение главы Преображенского приказа князя Ю.Ф. Ромодановского. Но и сам Преображенский приказ просуществовал только до 1729 г.

Однако самодержавная монархия не могла обойтись без ведомства политического сыска. Упраздненное при малолетнем императоре Петре II (1727–1730 гг.), оно было восстановлено уже при императрице Анне Иоанновне (1730–1740 гг.). Указ от 6 апреля 1731 г. возродил Тайную канцелярию. Ее прежний руководитель Толстой не удержался на плаву среди бурных дворцовых событий. Будучи одним из главных виновников гибели царевича Алексея, Толстой пытался воспрепятствовать воцарению его сына Петра II. Поэтому окружение малолетнего императора распорядилось отправить Толстого в тюрьму Соловецкого монастыря. В камере, куда посадили 82-летнего старика, была такая сырость, что на нем истлела одежда. Там 30 января 1729 г. Толстой скончался.

Возрожденную Тайную канцелярию поручили Александру Ивановичу Ушакову. Он был типичным представителем петровской эпохи, человеком невысокого происхождения, прошедшим путь от солдата Преображенского полка до генерала и готовым взяться за любое поручение. Ушаков заведовал любимым детищем Петра Великого — корабельным строением. По приказу царя он занялся политическим сыском и был самым деятельным помощником Толстого.

Ушаков с необычайной ловкостью приспособился к последующим царствованиям. Как и Толстому, ему грозила опала при Петре II. Но в отличие от своего бывшего начальника Ушаков добился освобождения. Когда члены Верховного тайного совета в 1730 г. попытались ограничить самодержавную власть, Ушаков поставил свою подпись под прошением о восстановлении прерогатив монарха. Это обеспечило ему благосклонность императрицы Анны Иоанновны. После ее смерти в 1740 г. Ушаков сохранил свой пост при императоре-младенце Иоанне Антоновиче (1740–1741 гг.), когда регентом был герцог И. Бирон. И он же вел следствие над Бироном, когда его свергли фельдмаршал Б.К. Миних и вице-канцлер А.И. Остерман. А когда, в свою очередь, свергли Миниха и Остермана, то их опять-таки допрашивал Ушаков. При Иоанне Антоновиче начальник Тайной канцелярии вел дело группы лиц, отказавшихся присягать императору. А после свержения Иоанна Антоновича Елизаветой Петровной (1741–1761 гг.) Ушаков наблюдал за тем, чтобы из всех бумаг было вымарано имя императора-младенца. В глубокой старости Ушаков отошел от дел, уступив свой пост А.И. Шувалову, брату фаворита Елизаветы.

Русские цари и императоры не упускали из своих рук контроль над органами политического сыска. Все важнейшие дела докладывались царю Алексею Михайловичу, а его сын Петр Великий лично принимал участие в допросах. Было установлено, что по понедельникам с четырех часов дня Петр занимался розыскными делами в Тайной канцелярии. Анна Иоанновна писала развернутые резолюции на докладах Ушакова. Она расширила Тайную канцелярию, открыв московскую контору, которая по странному совпадению размещалась на Лубянке. Начальником московской конторы был назначен родственник императрицы С. Салтыков. Он рьяно принялся за дело. За первые четыре года московская контора рассмотрела 1055 дел и арестовала 4046 человек. Императрица Елизавета Петровна, несмотря на свою склонность к лени, постоянно выслушивала доклады Ушакова и Шувалова.

За полтора века через органы политического сыска прошли тысячи людей. Тайная канцелярия с подозрением относилась ко всему необычному. Руководители политического сыска при Петре I и его преемниках добились того, что их ведомство было окружено завесой тайны и страха. Слова, сказанные полушепотом в келье глухого монастыря или в избе на сибирском тракте, могли долететь до Москвы или Петербурга. Часто человеку приходилось держать ответ за неосторожное замечание, брошенное много лет назад. Были доносчики, намеренно вызывавшие собеседника на откровенный разговор, а потом сообщавшие о нем в Тайную канцелярию. Из этой сети не могла ускользнуть никакая мелочь.

Но все это еще не свидетельствует об эффективности политического сыска XVIII в. Поток мелких дел нередко заслонял от органов сыска действительно важные сообщения. Например, в 1707 г., в сентябре, в Преображенский приказ явился иеромонах Никанор и передал предупреждение генерального судьи В.Л. Кочубея об изменнических замыслах украинского гетмана И.С. Мазепы. Преображенский приказ сначала отмахнулся от иеромонаха, отправив его в Монастырский приказ. Но Никанор вернулся обратно к Ф.М. Ромодановскому. Тогда его допросили, заковали в цепи и отправили в ссылку. Кочубей был выдан гетману Мазепе. В июле 1708 г. ему отрубили голову, а в октябре того же года Мазепа выполнил свой долго вынашиваемый план, перейдя на сторону шведского короля Карла XII.

В эпоху дворцовых переворотов органы политического сыска были вовлечены в придворные интриги. Особенно запомнилось современникам дело А.П. Волынского. Всего год занимал он пост кабинет-министра императрицы Анны Иоанновны, но за это время успел нажить ярых врагов среди немецкой партии, верховодившей при дворе. По инициативе фаворита императрицы герцога Бирона Тайная канцелярия занялась кабинет-министром. Изъятые Ушаковым черновики документов свидетельствовали о намерении кабинет-министра ограничить самодержавную власть. Поднятые на дыбу единомышленники Волынского приписали ему замыслы узурпировать трон, хотя, скорее всего, планы кабинет-министра не шли дальше борьбы с герцогом Бироном. Биограф Волынского писал: «23 мая (1740 г.) Волынского подвергли в застенке Тайной канцелярии пытке, но и с дыбы он отрицал намерение провозгласить себя государем. Хотя Волынскому дано было только 8 ударов и пытка его продолжалась полчаса, но Ушаков так постарался прикрутить Артемия Петровича, что правая рука у него была вывихнута из плечевой кости, и с тех пор он уже не мог подписывать своих показаний». Перед казнью Волынскому в присутствии Ушакова отрезали язык, чтобы он ничего не смог крикнуть с эшафота.

Жестокие расправы вызывали глухое недовольство населения Тайной канцелярией и вообще всей системой «слова и дела». При императрице Елизавете Петровне политический сыск велся с меньшим размахом, чем при Анне Иоанновне. 21 февраля 1762 г. Петр III, вступивший на престол после Елизаветы Петровны, опубликовал манифест об уничтожении Тайной канцелярии. В нем подчеркивалось, что Петр Великий учредил Тайную канцелярию в связи с особыми обстоятельствами и неисправными в народе нравами; с тех пор обстоятельства изменились, и надобность в канцелярии отпала. Императорский указ провозглашал: «Тайная розыскных дел канцелярия уничтожается отныне навсегда», а «ненавистное изражение, а именно слово и дело, не долженствует отныне значить ничего».

Высказываются различные предположения о побудительных мотивах Петра III. Некоторые исследователи полагали, считая императора человеком недалеким, что эта мысль пришла ему в голову под влиянием высокообразованного канцлера М.И. Воронцова. Возможно, однако, что Тайная канцелярия вызвала недовольство Петра III (известного своим преклонением перед прусскими порядками) тем, что в 1762 г. вела следствие о немецком шпионаже в русской армии. Так или иначе, но эту меру одобряли и люди, скептически относившиеся к новому императору. Автор известных воспоминаний А.Т. Болотов писал: «Превеликое удовольствие учинено было и сим всем россиянам, и все они благословляли его за сие дело».

Но фактически ведомство политического сыска было не ликвидировано, а видоизменено. Еще до опубликования своего манифеста об уничтожении Тайной канцелярии Петр III выразил пожелание создать Тайную экспедицию при Сенате. Характерно, что Екатерина II (1762–1796 гг.), охотно толковавшая при подготовке дворцового переворота о безумных поступках своего супруга, подтвердила ряд решений Петра III после его низложения и насильственной смерти. В октябре 1762 г. она почти дословно повторила манифест о ликвидации Тайной канцелярии и тут же создала Тайную экспедицию.

В принципе, передача дел о государственных преступлениях одному из подразделений Сената могла бы ввести политический розыск в рамки законности. Но просвещенный абсолютизм Екатерины II не заходил так далеко, чтобы упустить контроль над этой важнейшей отраслью.

Тайная экспедиция почти не зависела от Сената. В нее в полном составе перешли все чиновники упраздненной Тайной канцелярии. Сама экспедиция размещалась в Петропавловской крепости, а ее московская контора — на Лубянке. Возглавил Тайную экспедицию Степан Иванович Шешковский. Ему довелось дышать воздухом застенка буквально с детства. Отец Шешковского, мелкий чиновник, пристроил 11-летнего сына писцом в московскую контору Тайной канцелярии. Потом Шешковский служил в других учреждениях, но в конце концов вернулся в Тайную канцелярию — на сей раз в Петербурге. При Шувалове он был секретарем канцелярии, а в экспедиции дослужился до чина тайного советника. Подобную карьеру, учитывая его недворянское происхождение, можно объяснить только особыми заслугами. Недаром Екатерина II питала огромное доверие к начальнику Тайной экспедиции.

В царствование Екатерины II продолжалась практика создания временных следственных комиссий. Они расследовали особо важные дела, например попытку подпоручика В.Я. Мировича освободить из Шлиссельбургской крепости Иоанна Антоновича. Двадцатичетырехлетний секретный узник, который провел в одиночном заключении 23 года, так и не узнал ни о своем настоящем имени, ни об императорском титуле. Офицеры охраны, действуя в соответствии с тайными инструкциями, убили бывшего императора. Мирович был предан суду и казнен.

Обстоятельства чумного бунта в Москве в 1771 г. расследовал фаворит императрицы граф Г.Г. Орлов. В 1775 г. для расправы с участниками крестьянского движения под предводительством Емельяна Пугачева были созданы две комиссии, подчиненные генералу П.С. Потемкину. Этим комиссиям оказывали помощь специалисты из Тайной экспедиции. Екатерина II писала Потемкину: «В Москву теперь я отправляю Шешковского в Тайную экспедицию, который особливый дар имеет с простыми людьми и всегда весьма удачно разбирал и до точности доводил труднейшие разбирательства». Шешковский допрашивал предводителя крестьянской войны днем и ночью. Вместе со священником он сопровождал Емельяна Пугачева на казнь. Следует отметить, что императрицу особенно интересовал вопрос, почему бунтовщик выдавал себя за ее покойного мужа Петра III.

Во второй половине XVIII в. Россия постепенно расставалась с пережитками средневековья. При Екатерине II «слово и дело», как и было обещано в манифесте Петра III, утратило всякое значение. Первое время доносчики пытались заменить запрещенное выражение словом «секрет». Но за подобные выкрики строго наказывали. Екатерина II торжественно провозгласила отказ от пыток.

Однако сдвиги в общественном сознании происходили с большим трудом. Об отмене пыток сожалело даже высшее духовенство. Так, членов Верховного суда возмутила бесстрастность Мировича — «примечена в нем окаменелость, человечество превосходящая». Обер-прокурор Синода передал мнение церковных иерархов: «Некоторые из духовенства приговаривают злодея пытать». Императрица защищала свое нововведение, хотя ей самой не всегда удавалось выдержать роль просвещенной монархини. Сохранились рассказы о том, как она приказала Шешковскому увезти с маскарада заядлую сплетницу генеральшу М.Д. Кожину. Начальник Тайной экспедиции должен был «слегка телесно наказать» женщину и доставить ее на бал-маскарад «со всею благопристойностью».

У современников не было ни малейших сомнений в том, что Тайная экспедиция продолжала запрещенные пытки. Шешковский хвалился, что может заставить заговорить любого — достаточно только ударить его палкой по подбородку, чтобы затрещали зубы. Передавали за достоверное, что камера для истязаний увешана иконами, а начальник Тайной экспедиции, отличавшийся набожностью, поет акафист Иисусу, чтобы заглушить стоны истязуемых. Как-то князь Г.А. Потемкин, заметив в толпе придворных Шешковского, спросил его, как он в последнее время кнутобойничает?

Но то, что мог позволить себе фаворит императрицы, было недоступно другим. Одно имя начальника Тайной экспедиции вызывало трепет. Когда А.Н. Радищеву при аресте сказали, что его дело поручено Шешковскому, он упал в обморок.

История следствия и процесса над Радищевым показывает, как тщательно Екатерина II контролировала ведомство политического розыска и насколько тесными были ее контакты с Тайной экспедицией. Все преступление Радищева состояло в том, что он написал книгу «Путешествие из Петербурга в Москву», в которой подверг уничтожающей критике царский деспотизм и крепостные порядки. Успело разойтись всего 32 экземпляра, но один из них попал на стол императрицы.

Екатерине II достаточно было прочитать 30 страниц, чтобы сделать заключение: «Тут рассевание заразы французской; отвращение от начальства…» Книга была издана анонимно, поэтому следствие занялось установлением авторства. Круг подозреваемых сужался, причем Екатерина II проявила незаурядные способности сыщика. В одной из глав книги упоминалось, что анонимному автору довелось получить научные знания. Императрица написала: «Кажется, сие знание в Лейпцих получено и доводит до подозрения на господ Радищева и Чалищева, паче же, буде у них заведена типография в дом, как сказывают». В другой главе автор продемонстрировал осведомленность о плутнях торговцев. Екатерина II прокомментировала: «108 страница, знание имеет подробностей купецких обманов, чево у таможни легко приглядеть можно». Действительно, Радищев учился в Лейпцигском университете, заведовал столичной таможней и отпечатал книгу в своей домашней типографии.

Шешковский обращался с арестованным Радищевым, руководствуясь мнением императрицы, которое записал ее секретарь: «Примечания на книгу Радищева посланы к Шешковскому. Сказать изволила, что он бунтовщик хуже Пугачева…» Радищев был морально сломлен. Он проклинал свои убеждения и оправдывался, что его книга не имела целью поднять народ на новую пугачевщину, «что народ наш книг не читает, что она написана слогом, для простого народа не внятным». Радищев писал жалобные письма своему мучителю: «Бог вам воздаст, что не лишаете несчастного плачевного удовольствия изъявлять свои мысли». Шешковский пренебрежительно оценивал все новые и новые признания своего подследственного: «В себе иного не содержит, как он описал гнусность своего сочинения, и кое он сам мерзит». Но возможно, искреннее или притворное раскаяние Радищева способствовало тому, что смертный приговор ему был заменен ссылкой в Сибирь.

Жестокая расправа за опубликование книги объяснялась крутым поворотом внутренней политики царизма, вызванным Французской революцией 1789 г. Вслед за судом над Радищевым последовала бессудная расправа над Н.И. Новиковым. Этот журналист и книгоиздатель давно находился на подозрении за острые сатиры в журналах и распространение сочинений французских просветителей. Вызывала беспокойство и принадлежность Новикова к масонским ложам, хотя эти организации существовали легально. Когда Екатерина II доказывала свое право именоваться «философом на троне», Новиков пользовался некоторой свободой действий. Императрица боролась с ним при помощи литературной полемики, жалуясь, что она, победив турецкую армию, никак не может справиться с отставным поручиком (чин Новикова).

Свержение королевской власти во Франции изменило ситуацию в России. Новикову запретили арендовать типографию и конфисковали его издания. В апреле 1792 г. он был арестован под надуманным предлогом. Следствие над Новиковым вел тот же Шешковский, а Екатерина II столь же внимательно следила за ходом допросов. Ее рукой были составлены вопросные пункты, на которые Новиков должен был отвечать в каземате Шлиссельбургской крепости. Историки, изучавшие дело Новикова, отмечают, что следствие велось исключительно предвзято: «…из бумаг без всякой системы брались лишь отдельные документы, на них ссылались для обвинения в том или другом преступлении, и по поводу их требовались объяснения с Новикова, но самих бумаг ему зачастую не предъявляли».

Между тем Новиков никогда не скрывал своих взглядов. Когда его обвинили в том, что он завлек в масонскую ложу секретаря московской конторы Тайной экспедиции Кочубеева, Новиков объяснил, что того специально приняли в ложу, думая, что он делает это по приказу начальства для наблюдения за масонами. Тайная экспедиция арестовала нескольких единомышленников Новикова, принадлежавших к ордену розенкрейцеров. Некоторые из арестованных, например студент М.И. Невзоров, оказались крепкими орешками даже для Шешковского. Проходивший по тому же делу И.В. Лопухин писал: «Невзоров был болен и не мог отвечать; да и нечего отвечать было, а Шешковский думал, что он упрямится и таит нечто важное. “Знаешь ли, где ты?” — говорит ему Шешковский. Невзоров: “Не знаю”. Ш[ешковский]: “Как не знаешь, ты в Тайной”. Н[евзоров]: “Я не знаю, что такое Тайная, пожалуй, схватят и в лес завезут в какой-нибудь стан… да скажут, что это Тайная, и допрашивать станут”».

Тайная экспедиция не разбиралась в масонских течениях. Единомышленников Новикова обвиняли в пособничестве Французской революции, хотя розенкрейцеры были последовательными противниками народных выступлений. Впрочем, все масоны остались на свободе. Что же касается самого Новикова, то ему так и не смогли предъявить конкретных обвинений. Тем не менее он пробыл в Шлиссельбургской крепости до смерти Екатерины II.

Павел I (1796–1801 гг.) сделал несколько либеральных жестов. Он освободил Новикова и вождя польских повстанцев Тадеуша Костюшко. Однако его недолгое царствование запомнилось современникам как разгул произвола. В самом начале своего правления он пытался возродить обычай письменных доносов. На стене Зимнего дворца повесили ящик, куда каждый желающий мог положить сообщение для императора. Царь открывал его собственным ключом. Но в конце концов Павлу I пришлось отказаться от этой затеи, так как в ящик бросали ругательные письма и памфлеты против самого императора.

В некоторых мемуарах утверждается, что Павел I возродил методы следствия, характерные для времен Анны Иоанновны. Но надо учитывать, что Павел I, подобно своему отцу Петру III, вызвал сильное недовольство дворян. Известны сотни случаев, свидетельствовавших о непредсказуемости и сумасбродстве Павла I, но нет достоверных сведений о применении пыток в его царствование.

Вместе с тем царь сохранил Тайную экспедицию. Ее возглавлял А.С. Макаров, начавший карьеру под покровительством Шешковского и занявший место начальника после его смерти в 1792 г. В Тайной экспедиции содержались узники, оставшиеся от прошлого и даже позапрошлого царствования (один из них находился в заключении еще со времени Елизаветы Петровны). Но какой-либо значительной роли экспедиция уже не играла. Политический розыск находился в руках самого императора и целой череды быстро возвышавшихся и еще быстрее попадавших в немилость царских фаворитов. Ни сам Павел, ни его приближенные не сумели раскрыть заговор, который привел к гибели императора. Более того, военный губернатор столицы П.А. Пален, которому был доверен розыск, на самом деле являлся душой заговора. В ночь с 11 на 12 марта 1801 г. заговорщики убили Павла I в Михайловском замке.

Александр I (1801–1825 гг.) обещал править «по законам и сердцу бабки нашей Екатерины Великой». Через месяц после вступления на престол он повелел навсегда уничтожить Тайную экспедицию. Поскольку этот шаг совпадал с обещанием следовать примеру Екатерины II, создавшей Тайную экспедицию, в царском манифесте подчеркивалось, что великая императрица в свое время уничтожила Тайную канцелярию. Что же касается Тайной экспедиции, то пороки в ее деятельности, как утверждал манифест, проявились именно за последние годы. Упразднение политического розыска и торжественное подтверждение отмены пыток явились первыми шагами на пути либеральных реформ. В начале XIX в. были проведены административные реформы, улучшена система образования. Через некоторое время разрозненным реформам был придан целенаправленный характер. Один из советников царя, М.М. Сперанский, составил «План государственного преобразования», предусматривавший создание выборных законосовещательных органов, разделение властей и т. п.

Однако либеральные настроения в правящих кругах возобладали на короткий период. Самодержавная власть Александра I сохранялась в полном объеме. Вскоре от широко задуманных преобразований не осталось почти ничего. После вторжения и изгнания войск Наполеона в 1812 г. Александр I проводил внутреннюю политику, соответствующую принципам Священного союза. Олицетворением реакционного курса стал генерал А.А. Аракчеев. Но еще в разгар преобразовательной деятельности Александр I убедился, что абсолютизм не может существовать без тайной полиции. В 1805 г. царь, отбывая к русским войскам за границу, говорил, что в сложившихся обстоятельствах необходима «высшая полиция».

В правительственных кругах испробовали различные варианты организации политического сыска. Так, был создан межведомственный Комитет высшей полиции (Комитет 5 сентября 1805 г.), который, впрочем, ничем себя не проявил. 13 января 1807 г. по предложению одного из ближайших друзей царя, Н.Н. Новосильцева, был образован Комитет общей безопасности, который рассматривал дела, ранее входившие в компетенцию Тайной экспедиции. В положении о Комитете общей безопасности подчеркивалось, что «Министерство внутренних дел сообщать будет оному известия, через губернаторов получаемые и открываемые по дирекции почт, о подозрительных переписках».

Министерство внутренних дел, созданное в 1802 г., находилось в непосредственном контакте с Комитетом общей безопасности. Но в 1810 г. было создано Министерство полиции, которому перешли дела о государственных преступлениях. Особенная канцелярия Министерства полиции осуществляла надзор за иностранцами в России и российскими подданными за границей, а также занималась цензурой. Министром полиции был назначен Александр Дмитриевич Балашов. Он хорошо знал полицейское дело, так как занимал до этого должности московского и петербургского обер-полицмейстеров. Правителем Особенной канцелярии стал Я.И. де Санглен, служивший в Адресной конторе, где регистрировались иностранцы.

Министр и правитель канцелярии оказались в сердце интриг против Сперанского. Консерваторы обвиняли инициатора реформ в измене и тайных связях с Наполеоном и поляками. Александр I прекрасно понимал лживость этих обвинений, но был вынужден пожертвовать своим главным советником. По приказу царя Балашов и де Санглен взяли Сперанского под стражу. Статс-секретарь был отправлен в ссылку. Но и участники интриги не дождались благодарности. Балашов, номинально оставаясь на своем посту, был отстранен от управления Министерством полиции. Вместо де Санглена правителем Особенной канцелярии назначили статского советника М.Я. фон Фока. В 1819 г. Министерство полиции было слито с Министерством внутренних дел. Особенная канцелярия также перешла в это ведомство.

Помимо перечисленных учреждений политическим розыском занималась Экспедиция тайной полиции при петербургском генерал-губернаторе. Свою агентуру имел Аракчеев. После восстания Семеновского полка командир гвардейского корпуса князь Васильчиков составил проект устройства полиции, которая «должна быть так учреждена, чтоб и самое существование ее покрыто было непроницаемою тайной». В январе 1821 г. Александр I одобрил этот проект. Начальником секретной полиции при гвардейском корпусе стал некто Грибовский. Впоследствии такая же полиция была учреждена во 2-й армии на Украине.

Таким образом, органы политического сыска в первой четверти XIX в. сохранялись, но они были децентрализованы и действовали параллельно. Возможно, Александр I стремился ослабить влияние тайной полиции, разделив ее на несколько конкурирующих подразделений. Может быть, он считал, что несколько подразделений будут действовать успешнее, чем одно централизованное учреждение. Надо признать, что если замыслы Александра I заключались именно в этом, то они потерпели полное фиаско. Ведь органы политического сыска проглядели подготовку восстания декабристов.

Эта подготовка шла несколько лет. Декабристы принадлежали к дворянскому сословию, зачастую к самым аристократическим фамилиям. Большинство из них были гвардейскими или армейскими офицерами. Из заграничного похода 1813–1814 гг. декабристы вынесли убеждение в необходимости ограничить самодержавную власть. Декабристы создали ряд тайных обществ: «Союз спасения», «Союз благоденствия». Непосредственно перед открытым выступлением действовали «Северное общество» и «Южное общество» декабристов. Два основных программных документа декабристов — «Русскую Правду» П.И. Пестеля и «Конституцию» Н.М. Муравьева — при всем их отличии объединяло требование ввести конституционное правление, отменить сословные привилегии и освободить крепостных крестьян.

Александр I получил некоторые сведения о тайных обществах, но по не выясненным до конца мотивам не придал им значения. Неожиданная смерть царя вдали от столицы и последовавшая за этим путаница в престолонаследии подтолкнули декабристов на выступление 14 декабря 1825 г., которое было подавлено правительственными войсками. Восстание декабристов наложило сильный отпечаток на внутреннюю политику следующих десятилетий. Страх перед подобными выступлениями способствовал ужесточению контроля над общественной жизнью.

Третье отделение Собственной его императорского величества канцелярии было задумано как «высшая полиция» и в отличие от прежних органов политического розыска имело разветвленную местную сеть в виде жандармских подразделений. Странное сочетание гражданского учреждения с военизированной организацией просуществовало под одним названием 55 лет — дольше, чем какой-либо из органов тайной полиции в России. Отдельному корпусу жандармов была суждена еще более протяженная жизнь — 91 год. За этот срок Третье отделение пережило два значительно различавшихся между собой периода.

Николай I (1825–1855 гг.) придавал Третьему отделению особое значение, исходя из своего понимания роли монарха как главы огромного патриархального семейства, нуждающегося в неустанном отеческом попечении. В его представлении чиновники Третьего отделения и жандармские офицеры были доверенными лицами царя, при помощи которых он видел и слышал нужду и жалобы младших членов семейства. Однако тем из российских подданных, для которых постоянный надзор становился невыносимым, Третье отделение представлялось чудовищным символом военно-полицейского государства.

В царствование Александра II (1855–1881 гг.) влияние Третьего отделения постепенно падает. Тайной полиции приходилось на ходу перестраивать свою деятельность в условиях либеральных реформ 60–70-х годов. Новому поколению жандармов пришлось столкнуться с проблемами, которые не возникали в предыдущее царствование, — с широким обсуждением условий освобождения крепостных крестьян, реорганизацией административного аппарата, растущим количеством частных газет и журналов. Судебная реформа 1864 г., провозгласившая независимость суда и судебного следствия, заставила тайную полицию пересмотреть методы и способы своей работы.

Николая I, который пережил военный мятеж в первые же часы своего царствования, не надо было убеждать в необходимости реорганизации политического розыска. Внимание императора привлек двухстраничный проект генерал-лейтенанта Александра Христофоровича Бенкендорфа об устройстве «высшей полиции».

Биография автора этого проекта во многом совпадала с жизненным путем декабристов. Он был потомственным военным, начавшим службу в 15-летнем возрасте и прошедшим наполеоновские войны от сражения при Прейсиш-Эйлау до «битвы народов» под Лейпцигом. Бенкендорф состоял в масонской ложе, где его «братьями» были философ П.Я. Чаадаев, поэт А.С. Грибоедов и будущий декабрист П.И. Пестель. Он поддерживал дружеские отношения со многими декабристами, но никогда не разделял их взглядов. Как большинству выходцев из остзейских немецких семей, Бенкендорфу была уготована успешная карьера. Он доказал, что русские цари недаром видели в остзейских дворянах наиболее верных слуг престола. Бенкендорф был одним из немногих приближенных Александра I, предупреждавших его о существовании тайных обществ.

В 1821 г. он представил царю записку, в которой раскрывал программу и структуру «Союза благоденствия». Эта организация была уже распущена, но Бенкендорф проницательно замечал: «Весьма вероятно, что они желают лишь освободиться от излишнего числа с малым разбором навербованных членов, коим неосторожно открыли все, составить скрытнейшее общество и действовать под завесою безопаснее». На его проницательность указывал и общий вывод записки: «Буйные головы обманулись бы в бессмысленной надежде на всеобщее содействие».

Вместе с другими генералами, присягнувшими Николаю I, военный губернатор Васильевского острова разрушил надежды восставших. Понятно, что мнение Бенкендорфа было ценным для царя.

В своем проекте об устройстве «высшей полиции» Бенкендорф писал: «Для того чтобы полиция была хороша и обнимала все пункты империи, необходимо, чтобы она подчинялась строгой централизации, чтобы ее боялись и уважали и чтобы уважение это было внушено нравственными качествами ее главного начальника». Николай I в свою очередь считал, что автор проекта идеально подходит по своим нравственным качествам для поста начальника политической полиции. Он согласился со всеми предложениями Бенкендорфа, за исключением одного пункта. В проекте говорилось о создании министерства полиции. Император отверг эту мысль, может быть, потому, что А.Д. Балашов и его ведомство оставили о себе плохие воспоминания.

Но главная причина состояла в том, что Николай I желал взять лично на себя управление огромной империей. Во время его царствования упало значение государственных органов. Первым шагом стало расширение Собственной его императорского величества канцелярии. Прообразом этого учреждения в XVII в. был уже упоминавшийся Приказ тайных дел, а в XVIII в. — Кабинет его величества. В начале XIX в. императорская канцелярия уже фактически существовала, но под своим официальным названием она появилась во время Отечественной войны 1812 г. Канцелярией управлял всесильный генерал А.А. Аракчеев. Один из чиновников вспоминал: «Помаленьку начал граф Аракчеев все прибирать к себе, отвечая, однако, всякому, что он никакой отдельной части не имеет и займется одним поселением войск».

Сразу после восшествия на престол Николай I сообщил Аракчееву, что отныне он сам будет управлять канцелярией и увольняет генерала от этой должности. Возросшее значение императорской канцелярии привело к усложнению ее структуры. В 1826 г. она была разделена на три отделения.

Прежняя канцелярия превратилась в Первое отделение. Два других отделения по замыслу Николая I должны были дополнять друг друга. Второе отделение, которое фактически возглавил М.М. Сперанский, занялось кодификацией законов. Третье отделение, главным начальником которого 3 июля 1826 г. был назначен Бенкендорф, призвано было следить за неуклонным выполнением законов.

Третье отделение создавалось не на пустом месте. Его костяк составили чиновники Особенной канцелярии Министерства внутренних дел, перешедшие на новую службу вместе со своим заведующим М.Я. фон Фоком. Он стал правой рукой Бенкендорфа. Третье отделение делилось на 4 экспедиции. В 1842 г. была создана 5-я экспедиция, занимавшаяся театральной цензурой (впоследствии функции этой экспедиции расширились, и она стала называться Газетной частью). Штаты Третьего отделения были сравнительно небольшими и росли очень медленно. В первый год существования Третьего отделения в нем служили 16 чиновников, в последний год — 72 (вместе со сверхштатными и вольнонаемными). А за тридцатилетнее царствование Николая I численность Третьего отделения не превышала 30 человек. Хотя служба в этом учреждении считалась очень ответственной, чиновники получали жалованье ниже, чем в других отделениях. Практически не было продвижения и по служебной лестнице. До 1838 г. Третье отделение размещалось на углу набережной Мойки и Гороховой улицы, а затем переехало в дом 16 у Цепного моста, на углу Пантелеймоновской и Фонтанки.

Создание Третьего отделения означало восстановление принципа централизации. Но реорганизация политического розыска шла дальше простого возвращения к опыту Тайной канцелярии. Коренное отличие Третьего отделения от предшествующих учреждений заключалось в том, что в помощь ему были созданы местные органы политического розыска. Раньше всем этим (в числе прочих дел) занималась местная военная или гражданская администрация. Теперь же наметилась дальнейшая специализация. Задачи политического розыска были возложены на жандармов.

Слово «жандармерия» прижилось в русском языке в качестве синонима тайной политической полиции. Но в первое время оно не имело негативного оттенка. Жандармы были ровесниками Французской революции и наполеоновских войн. Впервые они появились во Франции в 1791 г., а через год это новшество было воспринято в России. В гатчинских войсках Павла, тогда еще наследника престола, была учреждена воинская команда, называвшаяся то жандармским, то кирасирским полком. В 1796 г. эта часть была включена в лейб-гвардии Конный полк.

Название «жандармы» вновь появилось в русской армии во время Заграничного похода. В июле 1815 г., сообщает официальная история Министерства внутренних дел, «главнокомандующий Барклай-де-Толли предписал избрать каждому кавалерийскому полку по одному благонадежному офицеру и по пять рядовых, на коих возложить наблюдение за порядком на бивуаках и кантонир-квартирах, отвод раненых во время сражений на перевязочные пункты, поимку мародеров и т. п.»

С тех пор жандармы существовали постоянно, хотя их организация претерпела изменения. Еще в Заграничном походе отдельные жандармские команды, находившиеся в распоряжении корпусных командиров, были уничтожены. Полицейская служба при войсках была возложена на Борисоглебский драгунский полк, переименованный в жандармский. Другим источником пополнения жандармов стал корпус внутренней стражи, созданный в 1810 г. для обучения рекрутов и содействия гражданским властям при поимке разбойников, подавления неповиновения, сбора недоимок и т. п. Корпус был раздроблен на полицейские драгунские команды, подчинявшиеся губернаторам. В 1817 г. в составе корпуса были сформированы жандармские части, распределенные по столицам, губернским городам, портам. Всего к 1826 г. насчитывалось около 60 жандармских подразделений.

На эти части и подразделения, представлявшие собой уже готовую разветвленную сеть, обратил внимание Бенкендорф. В своем проекте он предлагал подчинить эти силы начальнику «высшей полиции». «К этому начальнику, — писал Бенкендорф, подразумевая самого себя, — стекались бы сведения от всех жандармов, рассеянных во всех городах России и во всех частях войск». Николаю I, военному до мозга костей, импонировал двойной, военно-полицейский характер жандармов. С его точки зрения, «высшая полиция» должна была состоять не из гражданских чиновников, а из офицеров.

Почти одновременно с назначением главным начальником Третьего отделения Бенкендорф был сделан шефом жандармов. Но превращение жандармов в тайную полицию произошло не сразу. На первых порах должность шефа жандармов имела скорее почетное, чем реальное значение. Жандармы оставались в прежнем подчинении, а Бенкендорф играл роль инспектора. В апреле 1827 г. был принят царский указ о создании корпуса жандармов (впоследствии он стал именоваться Отдельным корпусом жандармов). Но только в 1836 г. жандармские команды были окончательно выведены из состава внутренней стражи. Борисоглебский полк был передан Бенкендорфу в 1842 г., а некоторые жандармские команды навсегда остались в гвардии. В течение длительного периода единственным связующим звеном между группой чиновников на Фонтанке и жандармскими частями по всей России был сам Бенкендорф, совмещавший две должности. Но постепенно эта связь становилась все более прочной. Жандармские части превратились в исполнительные органы Третьего отделения. Впрочем, само Третье отделение в известной степени было поглощено жандармерией. Первые управляющие Третьим отделением — М.Я. фон Фок (1826–1831 гг.) и А.Н. Мордвинов (1831–1839 гг.) — были гражданскими чиновниками. В 1839 г. пост управляющего был совмещен с должностью начальника штаба жандармов.

За годы своего существования корпус жандармов пережил несколько реорганизаций. В Петербурге размещалось управление, а с 1835 г. — штаб корпуса. Территория России была разделена на жандармские округа. Вначале их было пять (по 8–11 губерний в каждом), потом были добавлены Варшавский, Сибирский, Кавказский округа. Каждый округ возглавлял жандармский генерал, руководивший при помощи собственной канцелярии, называвшейся окружным дежурством. Впоследствии появились управления округов. Округ делился на несколько отделений, которыми управляли жандармские штаб-офицеры. В дальнейшем структура еще более усложнилась. Штаб-офицеров начали назначать в каждую губернию. Появились управления не только округов, но и отделений. Когда Россия покрылась сетью железных дорог, на главных магистралях были созданы полицейские управления из жандармских офицеров.

В первый год своего существования корпус жандармов состоял из 4278 человек. В 1880 г. в нем служили 6808 человек. Большинство жандармов были рядовыми или унтер-офицерами. Например, в 1827 г. в корпусе состояли 3 генерала, 41 штаб-офицер, 160 обер-офицеров, 3617 нижних чинов, 457 нестроевых.

Николай I и Бенкендорф постарались создать элитарное соединение. В корпус отбирались наиболее развитые и грамотные солдаты из других родов войск. Еще более строгим был отбор офицеров. В жандармы не принимались военные до 25-летнего возраста. Национальных ограничений не существовало. Однако полякам требовалось пройти дополнительную проверку. В жандармы можно было попасть, только имея отличные рекомендации или сильную протекцию. Впоследствии было признано необходимым ввести курс обучения для кандидатов в жандармы. Они сдавали экзамены и проходили испытательный срок. При вступлении в корпус жандармы давали подписку о непринадлежности к тайным обществам.

Следует отметить, что желающих надеть голубой мундир (форма жандармов) всегда было больше, чем вакансий. Например, в 1871 г. прошения о переводе в жандармский корпус подали 142 армейских офицера. Из них был отобран 21 человек, а к занятиям допустили всего шесть. Жандармская служба являлась притягательной по нескольким причинам. Николай I поддерживал мнение о жандармских офицерах как о своих доверенных лицах. Офицеры в голубых мундирах были свободны от армейской рутины. В провинциальных городах они занимали независимое положение, подчиняясь только далекому начальнику округа и еще более далекому шефу жандармов.

Наконец, жандармам выплачивали большое жалованье. Во всяком случае, в воспоминаниях жандармов эта причина поступления в корпус играла едва ли не решающую роль. Например, моряка Э.И. Стогова после 20-летней службы на флоте одолели мрачные мысли: «Во флоте я разочаровался: упадок общего духа, бедность товарищей поразили меня — какая будущность? Я долго думал и решился искать другой службы. Тогда самое большое содержание было, как в новом учреждении, в корпусе жандармов, но без протекции как попасть туда?» Все же Стогов нашел протекцию у родственников А.Х. Бенкендорфа и перешел в его ведомство с флота, отказавшись от назначения капитаном фрегата.

С другой стороны, среди значительной части общества было распространено презрительное отношение к жандармам. Некоторые военные отклоняли предложения о переводе в жандармский корпус. В записках военного юриста И.П. Хитрово рассказывается о том, как его пригласили прочитать курс лекций для кандидатов в жандармы. Слушатели занимались добросовестно, хотя, как отмечал Хитрово, больше всего их интересовали не профессиональные обязанности жандармерии, а денежное жалованье. К концу занятий шеф жандармов предложил перейти в корпус самому лектору, посулив ему в ближайшем будущем должность начальника Петербургского жандармского управления. Хитрово отказался, сославшись на желание остаться военным юристом. На прощание начальник штаба корпуса сказал ему: «Не служба в военно-судебном ведомстве вас вынудила, капитан, отказаться от предложений графа, а несправедливое общественное предубеждение против вообще жандармов».

На тайную полицию возлагались ответственные задачи. Функции Третьего отделения определялись следующим образом: «1) все распоряжения и известия по всем вообще случаям высшей полиции; 2) сведения о числе существующих в государстве разных сект и расколов; 3) известия об открытиях по фальшивым ассигнациям, монетам, штемпелям, документам и прочим, коих розыскание и дальнейшее производство остается в зависимости от министерств финансов и внутренних дел; 4) сведения подробные о всех людях, под надзором полиции состоящих, равно как и все по сему предмету распоряжения; 5) высылка и размещение людей подозрительных и вредных; 6) заведование — наблюдательное и хозяйственное — всех мест заточения, в коих заключаются государственные преступники; 7) все постановления и распоряжения об иностранцах, в России проживающих, в предел государства прибывающих и из оного выезжающих; 8) ведомости о всех без исключения происшествиях; 9) статистические сведения, до полиции относящиеся».

Однако создатели жандармского корпуса считали обязанности жандармов настолько широкими, что их бесполезно было бы втискивать в рамки какой-либо инструкции. Сохранился хрестоматийный рассказ о том, как Бенкендорф после своего назначения попросил у царя инструкцию. Николай I протянул ему платок со словами: «Вот тебе инструкция. Чем больше утрешь слез этим платком, тем лучше». Некоторые современники утверждали, что исторический платок хранился под стеклянным колпаком в архиве Третьего отделения. Как писал английский исследователь П. Сквайер, «достоверность этого рассказа не вполне установлена, тем не менее “легенда о платке” заняла свое место в истории. Частично это произошло потому, что она в целом довольно точно отражает сентиментальные настроения Николая I в это время, а частично потому, что многие критики Третьего отделения были поражены — в свете дальнейшего развития событий — очевидной иронией царских слов, искренних или лицемерных. Эти критики с достаточными основаниями утверждали, что был достигнут прямо противоположный результат».

Между прочим, Бенкендорф, напутствуя вновь принятых офицеров, повторял слова о платке, которым они должны утирать слезы несчастным. О том же говорилось в инструкции шефа жандармов. Бенкендорф напоминал о высоком предназначении жандарма: «В вас всякий увидит чиновника, который через мое посредство может довести глас страждущего человечества до престола царского и беззащитного и безгласного гражданина немедленно поставить под высочайшую защиту государя императора».

В первое время имелись разногласия между новым органом и прежними ведомствами. В 1829 г. Бенкендорф жаловался Николаю I на министра внутренних дел А.А. Закревского: «Все сообщаемые ему жандармерией сведения он посылает губернаторам, сообщая им, от кого они исходят; это тормозит деятельность жандармов и навлекает на них придирки и злобу местных властей». Царь неоднократно подчеркивал, что распоряжения Третьего отделения обязательны для всех государственных учреждений; сотрудничество с Третьим отделением не зависит от желания министров или губернаторов, а является их служебным долгом.

Влияние Третьего отделения усиливалось тем обстоятельством, что его высшие руководители были самыми доверенными сановниками. Начало этой традиции положил Бенкендорф — неразлучный спутник царя. Судя по заметкам шефа жандармов, Николай I вел с ним самые доверительные и откровенные беседы. За свою службу Бенкендорф получил все возможные награды: земли, крепостных, чины, ордена, место в Государственном совете. В 1832 г. ему был дарован титул графа. Николай оказывал ему и нематериальные знаки внимания. Во время тяжелой болезни Бенкендорфа царь проявил трогательную заботу, сидя у изголовья кровати шефа жандармов.

Первый начальник Третьего отделения вошел в историю как резко отрицательный персонаж. Наверное, нельзя полностью доверять Бенкендорфу, когда он в своих записках утверждал, что о его здоровье возносили молитвы одновременно в православных церквах, в мечетях и в синагогах. Вместе с тем Бенкендорф мало напоминал Ушакова и Шешковского. Он был человеком другого века и действовал скорее уговорами, чем угрозами. До нас дошли рассказы об участливом отношении шефа жандармов к попавшим в беду людям. Но было немало случаев, свидетельствовавших о произволе начальника Третьего отделения. Бенкендорф умер 11 сентября 1844 г.

В последние годы его жизни Третьим отделением фактически руководил Леонтий Васильевич Дубельт. Его происхождение, если верить семейным легендам, чем-то напоминало приключенческий роман. Отец будущего начальника штаба жандармов похитил его мать — принцессу испанского королевского дома и привез в Россию. Как и его начальник Бенкендорф, Дубельт начал службу с 15 лет. Он получил рану в Бородинском сражении, участвовал в Заграничном походе, был адъютантом Д.С. Дохтурова и Н.Н. Раевского. Неудивительно, что Дубельт был близок к декабристским кругам. После восстания на Сенатской площади все недоуменно спрашивали, почему не арестован Дубельт. Но за ним числились только разговоры, а не членство в тайном обществе. Поэтому Дубельт беспрепятственно продолжил службу командиром пехотного полка. Но остатки вольнодумства у него, очевидно, сохранились. Он поссорился с непосредственным начальством и демонстративно подал в отставку. Опрометчивость этого шага небогатый подполковник Дубельт осознал сразу. Поиски выгодного места привели его в корпус жандармов.

У человека с либеральным прошлым были сомнения в правильности своего выбора. В январе 1830 г. он писал жене, что просил предупредить Бенкендорфа «не делать обо мне представления, ежели обязанности неблагородные будут лежать на мне, что я не согласен вступить во вверенный ему корпус, ежели мне будут давать поручения, о которых доброму и честному человеку и подумать страшно». Работоспособность Дубельта помогла ему сделать быструю карьеру. Всего через 5 лет он получил генеральский чин и занял должность начальника штаба жандармов. В 1839 г. он стал управляющим Третьим отделением. Даже недоброжелатели не отказывали ему в уме и проницательности. А.И. Герцен, имевший возможность наблюдать Дубельта, писал, что он умнее всего Третьего отделения, да и всех трех отделений императорской канцелярии, вместе взятых. В то же время Дубельт заслужил репутацию двуличного человека. В светском обществе его фамилию превратили в каламбур — «Le General Double» (в переводе с французского — «лукавый генерал»).

Деловые качества Дубельта позволили ему сохранить должность управляющего после смерти Бенкендорфа. В 1844 г. главным начальником Третьего отделения и шефом жандармов был назначен граф Алексей Федорович Орлов. Он происходил из знаменитой семьи Орловых, возвысившихся в царствование Екатерины II. Впрочем, Алексей Федорович был лишь побочным сыном младшего из братьев Орловых, и графского титула ему пришлось добиваться собственным трудом. Он получил титул за участие в подавлении восстания на Сенатской площади. Лейб-гвардии Конный полк под командованием А.Ф. Орлова был первой воинской частью, присягнувшей Николаю I. Интересно, что его брат, М.Ф. Орлов, являлся членом тайных обществ и даже намечался декабристами в качестве главы восстания. Граф А.Ф. Орлов не разделял убеждений брата, но спас его от неминуемой каторги.

Орлов был известен как решительный и беспощадный человек. До прихода в Третье отделение за ним числились и ликвидация холерного бунта в Петербурге, и подавление восстания военных поселян в Новгородской губернии. Вместе с тем этот решительный генерал был умелым дипломатом. Орлов заключал Адрианопольский (1829 г.) и Ункяр-Искелесийский (1833 г.) мирные договоры с Турцией. Он был знаком и с деятельностью Третьего отделения, замещая Бенкендорфа во время его болезни. Но в качестве главного начальника Третьего отделения Орлов не проявил особой энергии, тем более что его постоянно отвлекали важными дипломатическими поручениями. Кроме того, он неохотно принял на себя руководство тайной полицией и переложил основной объем работы на Дубельта.

При всех начальниках и управляющих Третье отделение считало своим долгом представлять царю сведения о настроениях населения. Управляющий Третьим отделением фон Фок в сентябре 1826 г. писал Бенкендорфу, что общество с пониманием отнеслось к системе всеобщего надзора. Но он же привел мнение недовольных. «Отличное занятие для правительства, — говорят они, — соваться во все мелочи! Нельзя чихнуть в доме, сделать жест, сказать слово, чтобы об этом тотчас же не узнал государь… Пусть, однако, берегутся: подобный надзор стеснителен и кончится тем, что произведет смуты».

Тайная полиция руководствовалась заветом Бенкендорфа, который писал, то знание общественного мнения важно для властей так же, как топографическая карта для командующего войсками. Эта карта составлялась на основе рапортов и донесений жандармских офицеров. Вращаясь в губернском обществе, жандармские штаб-офицеры были в курсе всех разговоров среди чиновников. Им сообщали и о том, что происходит в домах горожан. Но в основном личные наблюдения жандармов ограничивались дворянской, чиновничьей и купеческой средой.

В первые годы существования жандармского корпуса агентурная сеть не получила широкого развития. Можно отметить, что фон Фок пользовался услугами осведомителей из бюрократических кругов и светского общества. Эти услуги, по его утверждению, были бескорыстными, хотя осведомители требовали гарантировать им безопасность. Управляющий Третьим отделением сообщал шефу жандармов о сомнениях, терзавших коллежского советника Бландова: «Следует ли все говорить относительно финансов и будет ли он огражден от преследований министра, об управлении которого он может доставить массу самых интересных сведений?»

Дубельт пользовался помощью добровольцев из журналистских кругов. В литературном мире было хорошо известно, что издатели газеты «Северная пчела» Н.И. Греч и Ф.В. Булгарин сотрудничали с Третьим отделением. Греч вызвался написать опровержение нашумевшей книги маркиза де Кюстина, которая была воспринята в официальных сферах как клевета на Россию. Но в одной из статей Греч проговорился, что опровержение готовится по заказу правительства. Дубельт сообщил болтливому журналисту о крайнем недовольстве шефа жандармов.

По словам Булгарина, в 1829 г. он устроил на службу в Третье отделение Н.В. Гоголя. Но это сообщение ничем не подтверждается. Можно только отметить, что в заключительной сцене «Ревизора» правосудие возвестило о себе устами жандарма. По всей видимости, Булгарин не пользовался безоговорочным доверием тайной полиции. По распоряжению Дубельта один из его доносов на конкурента — издателя «Отечественных записок» А.А. Краевского — был подвергнут тщательному разбору. Чиновники Третьего отделения пришли к выводу, что донос построен на недобросовестно подобранных цитатах: «Г-н Булгарин хорошо знает, что нет книги в свете, не исключая и самого Евангелия, из которых нельзя было бы извлечь отдельных фраз и мыслей, которые отдельно должны казаться предосудительными».

Рассказы о тех унижениях, которым Дубельт подвергал Булгарина, звучат не очень правдоподобно. Но вообще-то в XIX в. утвердилось презрительное отношение к доносчикам. В этом смысле общественная мораль значительно изменилась, тогда как государственная власть по-прежнему поощряла доносы. В отношении управляющего Третьим отделением к своим добровольным помощникам как раз проявилась такая раздвоенность. Дубельт оплачивал доносы денежными суммами, кратными трем — «в память тридцати сребреников». Кроме тонких намеков, доносчиков ждали и более неприятные сюрпризы. Сохранился рассказ о том, как один студент сделал донос на запрещенную религиозную секту. По завершении дела Дубельт сказал доносчику: «Вот вам триста рублей, но, согласно воле государя императора, оставьте университет и — милости просим к нам — юнкером в жандармский дивизион».

По другим сведениям, тайная полиция вовсе не спешила пополнять свои ряды доносчиками. В 1847 г. студент Киевского университета A.M. Петров выдал Кирилло-Мефодиевское общество — тайную политическую организацию в Киеве. Орлов решил принять студента в Третье отделение. «Дубельт предлагал вознаградить Петрова деньгами, не желая иметь доносчика в непосредственно вверенной ему канцелярии, но его доводы не были уважены, и Петров был определен. Положение Петрова в среде товарищей действительно оказалось для него невыгодным, так как все его чуждались». В данном случае начальник штаба оказался проницательнее шефа жандармов. Петров продолжил ремесло доносчика, но теперь он уже попытался сообщить царю о непорядках в недрах Третьего отделения. Дубельт сумел оправдаться, а незадачливого доносчика ждала каторга.

Все собранные сведения подытоживались в ежегодных отчетах Третьего отделения, которые представлялись царю. Отчеты были выдержаны в верноподданническом тоне. Но в то же время они содержали довольно острые оценки. В отчете за 1827 г. Бенкендорф указывал на пороки бюрократического аппарата: «Хищения, подлость, превратное толкование законов — вот их ремесло. К несчастью, они-то и правят, а не только отдельные, наиболее крупные из них, но, в сущности, все, так как им известны все тонкости бюрократической системы». Резкие отзывы Третьего отделения не добавляли ничего нового к хорошо известным фактам. Сам Николай I откровенно признавал, что государством управляет не он, самодержавный монарх, а тридцать тысяч столоначальников.

Жандармы сообщали о наиболее вопиющих злоупотреблениях. Так, в отчете за 1829 г. отмечалось, что Адмиралтейство ввело Николая I в заблуждение относительно качества военных судов: «Моряки считают, что корабли построены плохо, без соблюдения правильных размеров, но никто не осмеливается сказать об этом государю».

Третье отделение не упускало из виду и национальные окраины. В 1828 г. Бенкендорф откровенно писал о русской администрации в Царстве Польском: «Власть продолжает там оставаться в руках презренных субъектов, возвысившихся путем лихоимства и ценою несчастья населения. Все государственные чиновники, начиная со служащих канцелярии генерал-губернатора, продают правосудие с аукциона». Отчеты Третьего отделения подводили к выводу, что угнетение местного населения может закончиться взрывом. Но Николай I не счел возможным изменить политику в Польше, фактическим наместником которой был его брат Константин. Впрочем, указывая на опасность нарушения конституции Царства Польского, Третье отделение не представляло, что восстание вспыхнет так быстро. После восстания в Польше в 1830–1831 гг. Бенкендорф признавал, что сам был недоволен офицерами, которые слали из польских губерний тревожные рапорты о подготовке вооруженного выступления.

Еще в самом начале деятельности Третьего отделения Бенкендорф, желая подчеркнуть, что его ведомство берет под наблюдение всех лиц, выделяющихся в том или ином отношении, заявлял: «Так называемые либералы, приверженцы, а также и апостолы русской конституции в большинстве случаев занесены в списки надзора». Кое-кого из числа политически неблагонадежных приглашали для беседы в Третье отделение.

О том, как представляли себе Третье отделение люди той эпохи, один из современников писал: «В первой половине прошлого столетия даже не темные, непросвещенные, а вполне интеллигентные люди твердо верили в то, что в кабинете начальника Третьего отделения имелось кресло с особым техническим приспособлением, на которое обязательно усаживался вызываемый для объяснения. В известный же момент беседа приглашенного с любезным хозяином, шефом жандармов, внезапно прерывалась: кресло, на котором сидел гость, проваливалось под пол, а там провалившийся попадал сразу в объятия дюжих жандармов, учинявших над ним жестокую расправу».

Разумеется, никаких технических приспособлений в здании на Фонтанке не было. К досужим слухам относились разговоры о пытках или о том, что подозреваемым давали гашиш. Даже недоброжелатели отмечали подчеркнутую учтивость жандармов. Но упорные разговоры о пытках доказывали, что в глазах населения Третье отделение имело репутацию не лучшую, чем Тайная канцелярия или Преображенский приказ.

Наибольшую сложность для Третьего отделения представляло выполнение главной задачи, ради которой оно и было создано, — обнаружение тайных обществ наподобие декабристских. В первых отчетах Третье отделение могло указать только на то, что кумиром «партии революционеров и либералов» является Л.С. Пушкин, чьи «революционные стихи» переписывались и расходились по всей России. Как известно, для присмотра за творчеством поэта был приставлен сам шеф жандармов. Впрочем, трудно назвать поэта, писателя или публициста, которого бы обошло вниманием Третье отделение. Жандармы преследовали Герцена и Огарева, а после их отъезда за границу боролись с изданиями Вольной русской типографии. Под надзором находились все направления общественной мысли, включая западников и славянофилов. В 1849 г. славянофил И.С. Аксаков провел несколько дней под арестом в Третьем отделении. Впоследствии Дубельт предложил запретить «даже и представлять к напечатанию» сочинения братьев Аксаковых, А.С. Хомякова, братьев Киреевских и других славянофилов.

Третье отделение пыталось представить царю подлинную картину российской жизни. Конечно, оценивая «настроения умов», тайная полиция стремилась изобразить свою деятельность в выгодном свете. Утверждения, что «жандармерия сделалась врачом моральным… Против жандармерии — одни злоупотребители и знать», являлись если не преднамеренной ложью, то по меньшей мере самообманом. Но в целом сведения Третьего отделения существенно расходились с официальной картиной всеобщего благополучия и процветания. Отчеты тайной полиции не затрагивали основ самодержавия, но указывали на отдельные недостатки административного управления. В этом смысле они могли оказать пользу верховной власти. Другое дело, что Николая I можно было уподобить главнокомандующему, который обходился без той топографической карты, о которой писал шеф жандармов.

Царь умер в феврале 1855 г., осознав перед смертью крушение всей своей внутренней политики. В течение трех десятилетий Николай I превращал Россию в военное государство. Но Крымская война наглядно продемонстрировала, что слаженные парады гвардейских частей лишь прикрывали военную слабость империи.

Ближайшей задачей Александра II после вступления на престол в 1855 г. было завершение неудачной Крымской войны. Русскую делегацию на переговорах в Париже возглавил князь А. Ф. Орлов. Добившись сравнительно легких условий мира, он был назначен председателем Комитета министров и Государственного совета.

На вакантный пост начальника Третьего отделения Александр II, следуя примеру своего отца, назначил человека проверенного и верного — князя Василия Андреевича Долгорукова, который во время восстания декабристов стоял во внутреннем карауле Зимнего дворца вместе с Орловым и вскоре сделался доверенным лицом и спутником молодого Александра. Долгоруков стал военным министром за год до вступления России в Крымскую войну, к которой она не была подготовлена. После заключения перемирия в Париже в феврале 1856 г. Долгорукова понизили в должности, но через два месяца он был поставлен во главе Третьего отделения и Отдельного корпуса жандармов. Князь принял это назначение с радостью. При встрече с родственниками он вполне серьезно сказал им: «Теперь вы обязаны со мной говорить откровенно: ведь я сделался духовником всех верных подданных государя».

А.В. Никитенко писал в своем дневнике, что и Долгоруков, и Орлов принадлежали в государственных кругах к «партии более общей и сильной… враждебной так называемому прогрессу, не желающей ни освобождения крестьян, ни развития науки, ни гласности — словом, никаких улучшений, о которых после смерти Николая так сильно начало хлопотать общественное мнение».

Долгоруков был убежденным консерватором. Одной из первых срочных мер, принятых новым начальником Третьего отделения, было создание ревизионной комиссии, во главе которой Долгоруков поставил генерала А.Л. Потапова. Рекомендации комиссии сводились к следующему. Строгий регламент должен определять роль и действия политической полиции, выявляющей злоумышленников; Третье отделение не должно превышать своих полномочий и «не должно стоять в зависимости ни от какого постороннего ведомства или учреждения». Поскольку во многом деятельность Третьего отделения зависит от осведомителей, оно «будет опираться главнейшим образом на благонамеренную среду населения». Для достижения этого необходимо, чтобы наблюдение было «явное, опирающееся на закон… а не тайное, основанное на слухах и рассказах».

Составленный комиссией доклад никак не отразился на действиях Долгорукова, который не нашел возможным представить новую программу на утверждение в установленном порядке и отложил это до более удобного времени. В тот момент, когда император всячески поощрял общественные реформы и нововведения, Долгоруков предпочел статус-кво. Новый порядок мог отрицательно сказаться на рвении его подчиненных в борьбе со злоумышленниками.

Деятельность Третьего отделения была осложнена тем, что в 1855 г. Александр II значительно ослабил цензуру печатных изданий. Принимая в расчет общественное мнение, нельзя было упускать из виду новых «властителей умов» — частные газеты и журналы, число которых в Москве и Петербурге росло с каждым днем.

В начале 1860 г. 5-й секретариат Третьего отделения начал пристально следить за публикациями в прессе и театральными постановками. Все «свидетельства неблагонадежности» представлялись на рассмотрение чиновникам Третьего отделения, которые в свою очередь пересылали газетные вырезки с «запрещенными» местами главному цензору, высказывая свое недовольство и замечания.

К 1862 г. 5-й секретариат, в котором работали 14 человек, проверял каждый номер из ста отобранных русских печатных изданий (в Третье отделение поступали копии каждой публикации этих изданий), а также наиболее важные иностранные газеты. В инструкции от 9 февраля 1861 г., составленной Долгоруковым, говорилось, что особое внимание надо обратить на полезные замечания и комментарии по общественным вопросам.

Важнейшей темой, волновавшей в то время прессу и общество, были подготовка и проведение крестьянской реформы. Регулярно в начале апреля Долгоруков посылал императору годовой отчет. Так, в отчете за 1857 г. Долгоруков говорил о том, как народ реагирует на слухи о скором освобождении крестьян.

Он замечал, что образованные люди, не имеющие крепостных, высказываются за освобождение крестьян, считая владение людьми на правах собственности противоестественным, аморальным, антихристианским делом. Некоторые просвещенные дворяне поддерживали идею освобождения даже себе в убыток, но большинство помещиков были настроены отрицательно, полагая, что страна не готова к такой коренной реформе. Третья категория населения — мелкопоместные дворяне — считали реформу вредной, утверждая, что крестьяне не будут знать, что делать со своей свободой. Долгоруков считал эти опасения «преувеличенными» — ведь крестьяне спокойно встретили известие о скором освобождении и никаких волнений не последовало. Долгоруков не ожидал «ни огромных смут, ни ужасов» и в дальнейшем, «если не будет каких-либо внешних, неожиданных подстрекательств» (оговорка, очень характерная для чиновника Третьего отделения).

В интересах государственной безопасности, подчеркивал Долгоруков, необходимо заручиться поддержкой дворянства при обсуждении условий освобождения крестьян. Утверждая, что «монархическая власть основана на власти дворянской», начальник Третьего отделения полагал, что Александр должен до некоторой степени сохранить власть помещиков над крестьянами, ведь эта власть являлась «иерархическим продолжением власти самодержавной».

В 1857 г. Александру удалось убедить Долгорукова в целесообразности реформы, но тот не мог согласиться с идеей полного освобождения крестьян и предоставления им земли.

Следующий отчет Долгорукова, за 1858 г., совпал по времени с работой комитетов, вырабатывавших условия освобождения крестьян. Не указывая причин, Долгоруков писал об участившихся волнениях среди крестьян, студентов и «криках журналистов», которые выдвигают, по его мнению, непомерные требования. Многие крестьяне, говорил Долгоруков, «понимают свободу в смысле вольницы» и выступают против обязанности платить помещику выкуп и обрабатывать его землю. Утверждая свое право на владение домом и земельным наделом, эти вольнодумцы, писал он, вызывают волнения в деревне, однако «беспорядков доселе происходило несравненно менее, чем ожидали и предсказывали».

В студенческих волнениях, происходивших в каждом университете, в будораживших общественность «криках журналистов» Долгоруков видел руку врагов из-за границы. Проживавшие в Европе эмигранты, особенно находившийся в Лондоне Александр Герцен, нелегально переправляли в Россию свои статьи, призывая проводить «преобразования по всем частям вдруг, тогда как правительство может допускать их не иначе, как тихо и постепенно».

В отчете за 1859 г. начальник Третьего отделения проявил еще большую озабоченность настроениями журналистов. Занявшись «обличением», отмечал Долгоруков, они почти в каждой газете публиковали статьи о «бюрократическом зле и социальной несправедливости». В 1861 г. после отмены крепостного права Долгоруков обрушивается на журналистов за разжигание народного недовольства и высказывание сомнений в компетентности правительства и самого императора. Естественными последствиями этих настроений, писал он, были рост беспорядков в университетах, недоумение помещиков, лишившихся собственности и капитала, всеобщее недовольство правительством и потеря доверия к нему.

Самой опасной фигурой среди журналистов, по мнению блюстителей общественного спокойствия, был писатель и публицист Н.Г. Чернышевский. В списке врагов государственного строя, составленном Третьим отделением, его фамилия значилась первой из пятидесяти. Долгоруков очень серьезно отнесся к делу Чернышевского, полагая, что осуждение писателя с последующей ссылкой или тюремным заключением поможет избавить империю от серьезной угрозы ее безопасности.

В Петербурге у журнала «Современник», одним из руководителей которого был Чернышевский, было около шести тысяч подписчиков (значительная цифра для того времени).

Долгоруков подозревал Чернышевского и его сторонников в распространении нелегальных памфлетов радикального толка, наводнивших в то время всю Россию. 2 октября 1861 г. Долгоруков послал на Литейный проспект в Петербурге целый отряд агентов в штатском, чтобы они дежурили у квартиры Чернышевского, опознавая всех посетителей, записывая, сколько времени провели они у писателя, и фиксируя его отлучки. Некоторые агенты сопровождали Чернышевского в течение всего дня, а вечером подавали рапорт своему начальнику. Вскоре были завербованы швейцар и кухарка Чернышевского, а специальные агенты посылались на почту, чтобы просматривать его корреспонденцию.

15 мая 1862 г. Долгоруков посоветовал Александру II организовать специальную комиссию, подобную той, что действовала после восстания декабристов, для пресечения деятельности подпольных издателей. Царь прислушался к этому совету и назначил Следственную комиссию, во главе которой поставил князя А.Ф. Голицына. Комиссия состояла из чиновников Третьего отделения и главных министерств; император уполномочил их действовать решительно и по необходимости использовать чрезвычайные меры. 19 июня по цензурным соображениям за «дурное направление» были временно закрыты радикальные журналы «Современник» и «Русское слово»; 8 июля Третье отделение задержало Чернышевского, ссылаясь на перехваченное письмо Герцена, в котором он предлагал одному из сотрудников Чернышевского издавать «Современник» за границей.

Письмо Герцена и результаты девятимесячной слежки за Чернышевским не давали юридических оснований для его ареста, поэтому Долгоруков решил воспользоваться своими особыми полномочиями и изолировать этого опасного человека от общества. Может быть, уже тогда он подозревал, что ему удастся договориться с молодым сотрудником Чернышевского В. Д. Костомаровым, которого арестовали через месяц после задержания Чернышевского.

Костомарова обвинили в том, что в своей типографии он пытался напечатать революционную прокламацию «К барским крестьянам». На суде Костомаров назвал автором прокламации близкого друга Чернышевского Александра Михайлова, тем самым смягчив себе приговор. В марте 1863 г. Костомаров согласился дать более точные показания, утверждая, что главным автором был Чернышевский. За это признание ему щедро заплатили. После показаний Костомарова комиссия прекратила сбор данных по делу Чернышевского и обвинила его в политическом преступлении. В мае дело было передано в Сенат, слушание состоялось в октябре.

Сенат, обладавший верховной юридической властью, постановил вынести приговор без дополнительного допроса обвиняемого и свидетелей. В начале 1864 г. члены Сената признали Чернышевского виновным в написании и попытке распространения мятежного воззвания к крестьянам и приговорили его к четырнадцати годам каторги (зная, что царь смилостивится и вдвое сократит срок) и пожизненному поселению в Сибири. 5 февраля приговор вступил в силу, несмотря на критические замечания Министерства юстиции, которое считало наказание слишком тяжелым.

Чтобы как-то унять общественное негодование и требования в прессе освободить Чернышевского или обнародовать вынесенный ему приговор, Долгоруков представил в Следственную комиссию слегка доработанные показания Костомарова. Несмотря на сомнения некоторых чиновников, Долгорукову удалось настоять на своем обвинении. Об этом свидетельствует запись от 21 мая 1864 г. в дневнике Никитенко, который вспоминает, что 7 апреля при окончательном рассмотрении приговора в Государственном совете показания Костомарова были поставлены под сомнение, однако Долгоруков представил секретный документ, содержание которого по соображениям безопасности не подлежало оглашению. (Впоследствии выяснилось, что этот «секретный» документ был всего лишь критическим очерком литературных трудов Чернышевского, составленным Костомаровым по заказу Третьего отделения). Как известно, дальнейшая судьба Чернышевского печальна. Семь лет он провел на каторге, а остаток жизни — в ссылке. Писатель умер в 1889 г.

Говоря о политическом положении самодержавия в отчете за 1865 г., Долгоруков с удовлетворением ссылался на поддержку народа, на патриотические чувства, продемонстрированные русской армией при подавлении восстания в Польше в 1863 г. Долгоруков также отмечал, что стабилизировалась ситуация в западных провинциях. Большие надежды он возлагал на земства, в которых, по его мнению, успешно сочетаются местное самоуправление и монархическая власть. Кроме того, писал Долгоруков, новый закон относительно прессы, провозглашенный в 1865 г. в качестве реформы, оставлял за чиновниками возможность закрыть политически вредное издание. Долгоруков считал, что все эти факты привели к спаду революционных и утопических настроений в прессе. Россия, заключал начальник Третьего отделения, твердо стала на путь реформ благодаря моральной силе правительства империи.

Когда Долгоруков дописывал отчет за 1865 г., произошло непредвиденное событие — 4 апреля 1866 г. студент Дмитрий Каракозов (человек психически неуравновешенный) стрелял в царя. Само по себе это безумное покушение не могло сильно повредить репутации начальника Третьего отделения, однако Долгоруков в то время уже стал понимать, что реформатор Александр хочет заменить его человеком «новых взглядов». Так или иначе, через 6 дней начальник Третьего отделения подал прошение о переводе. Просьба его была удовлетворена, и он занял другую, не менее почетную должность. По свидетельству очевидца, в прочувствованной прощальной речи Долгоруков выражал сожаление, что не может дальше продолжать службу в прежней должности, «окруженный лаской», — все эти сантименты были очень характерны для верноподданного бюрократа старой закалки.

Тот, кто пришел на смену Долгорукову, безусловно, был человеком новой школы. Тридцатидевятилетний граф Петр Андреевич Шувалов обладал многими достоинствами, был убежденным прагматиком и сторонником реформ.

Шувалов происходил из знатного рода, один из представителей которого уже руководил политическим розыском в XVIII в. В 1857 г., когда Александр II начал проводить в жизнь свои реформы, тридцатилетний Шувалов занял ответственную должность обер-полицмейстера Петербурга. Через 3 года он возглавил общий отдел в Министерстве внутренних дел, заняв второй по значимости пост в важнейшем ведомстве, определявшем внутреннюю политику империи. В 1861 г. он стал управляющим Третьим отделением, шефом корпуса жандармов и служил под началом Долгорукова, затем был губернатором трех балтийских губерний и начальником Рижского военного округа.

Заняв кабинет начальника Третьего отделения, Шувалов приобрел огромное влияние. Современники прозвали его Петром IV, намекая на почти царские полномочия шефа жандармов. Без сомнения, император предоставил Шувалову всю полноту власти по той причине, что не чувствовал себя в безопасности. Александр II взошел на русский престол, хорошо понимая, что он правит в век революций и борьбы с абсолютизмом. После покушения он еще явственнее осознал свою уязвимость. Царь надеялся, что начальник тайной полиции, получив свободу действий, избавит его от террористов.

Пытаясь сделать работу своего ведомства более эффективной, Шувалов провел реорганизацию по трем основным направлениям. Во-первых, он расширил 5-й секретариат отделения, служащие которого должны были реагировать на все общественные события. Во-вторых, существенные изменения затронули корпус жандармов. Шувалов добивался строгой централизации полиции и полного контроля за действиями офицеров корпуса. Вся территория страны была разбита на жандармские округа; была также создана сеть из 31 наблюдательного пункта. Всех жандармов заставили пройти проверку, чтобы определить их соответствие занимаемым должностям. На место выбывших пришло новое пополнение из армии, а с целью его обучения были открыты специальные подготовительные школы для унтер-офицеров и элитарные курсы для офицеров.

Наконец, в-третьих, Шувалов обратил внимание на организацию наружного наблюдения и секретную агентуру. В Петербурге и Москве он установил слежку за подозрительными лицами при помощи сотрудников, негласно принятых на службу в городскую полицию еще при Долгорукове. Шувалов надеялся на добровольных осведомителей из верноподданных граждан, которым предлагалось сообщать о подозрительных фактах в жандармские наблюдательные пункты.

Как и все начальники Третьего отделения, Шувалов поощрял платных осведомителей, хотя многие из них оказывались совершенно бесполезными. Начальник 3-го секретариата К.Ф. Филиппиус, вступивший в должность в 1869 г., называл этих осведомителей агентами и отзывался о них не очень лестно: «1 апреля мне впервые были вручены суммы, и вслед за тем представились мне господа агенты, а именно один убогий писака, которого обязанность заключалась в ежедневном сообщении городских происшествий и сплетен. Первые он зауряд выписывал из газет, а последние сам выдумывал; кроме того, ко мне явились: один граф, идиот и безграмотный; один сапожник с Выборгской стороны — писать он не умел вовсе, а что говорил, того никто не понимал и с его слов записать не мог; двое пьяниц, из коих один обыкновенно пропадал первую половину каждого месяца, а другого я не видел без фонаря под глазами или царапин на физиономии; одна замужняя женщина, не столько агентша сама по себе, сколько любовница и сподручница одного из агентов; одна вдовствующая хронически беременная полковница из Кронштадта, и только два действительно ловких агента».

Когда Шувалов сменил Долгорукова, судебная реформа уже вступила в силу, и стало совершенно очевидным, что практику старого ведомства необходимо привести в соответствие с новыми юридическими требованиями.

31 декабря 1866 г. Шувалов разослал две инструкции (одну — открытую, другую — совершенно секретную) жандармам. Первоначально эти инструкции предназначались для Польши, но через год они вступили в силу на территории всей империи. В первой инструкции, которая была напечатана, Шувалов призывал жандармов уважать новые юридические институты, возникшие после судебной реформы, и подчиняться им. Он также ограничил полномочия жандармов при расследовании преступлений и запретил им заниматься делами, по которым уже ведется судебное разбирательство.

При этом в своей секретной инструкции Шувалов учил жандармов не передоверять политические дела судебному разбирательству, если есть необходимость провести расследование собственными силами. В той же инструкции он особо остановился на роде деятельности, которая ни в одной из его опубликованных инструкций не упоминается, — на слежке за населением. Он призывал своих подчиненных «наблюдать за нравственным направлением духовенства… обращать особое внимание на дух школ», продолжать бдительно следить за газетами и настроениями в армии. Жандармам вменялось в обязанность «доводить до сведения начальства о всяком покушении взволновать умы изустными проповедями с помощью речей» и особенно следить за офицерами, если они вздумают «давать подчиненным литературные вечера или участвовать в оных».

Хотя инструкция давалась тайно, содержание ее не удалось скрыть, и направление этого документа было очевидным. Многие были обеспокоены, как это видно из письма барона А.П. Николаи бывшему министру народного просвещения А.В. Головкину от 6 апреля 1867 г. Двуличный Шувалов, жалуется Николаи, делает своих жандармов всеобщими «судьями, распорядителями всем, дает права вмешательства во все без исключения». Известный славянофил И.С. Аксаков, которому случайно довелось прочитать этот секретный документ, иронически заметил: «Чтобы создать такую инструкцию, надо обладать нешуточной фантазией и, отрешившись от мира действительности, допустить сверхъестественное, т. е. что все офицеры Отдельного корпуса жандармов имеют более чем солидное энциклопедическое образование в сфере всех научных знаний, не исключая даже торгового дела».

9 сентября 1867 г. Александр II узаконил предложения Шувалова по реорганизации Третьего отделения. Законодательство отражало убеждение Шувалова, что отношение к Третьему отделению со стороны общественности должно измениться. Жандармы объявлялись национальной полицией, действующей в соответствии с Уголовным кодексом и Судебной реформой. Очень важно, что в новом законе жандармы именовались «наблюдательным корпусом». Подчеркивалось, что основная задача жандармов — наблюдать за обществом, а не наводить порядок, поэтому жандармам разрешалось заниматься преступниками лишь в двух случаях: когда местной полиции не было на месте преступления или когда полиция не могла справиться с беспорядками и обращалась к ним за помощью.

Шувалов не предавал огласке распоряжения, в которых приказывал жандармам доносить о любой, в том числе легальной, деятельности, которая казалась «неблагонадежной». Связь жандармов с осведомителями также скрывалась. Шувалов понимал, что открытое вмешательство жандармов в легальные действия граждан будет превратно истолковано большинством населения — ведь народ не понимает того, что совершенно очевидно для государя и его главного «стража»: чтобы сохранить самодержавие, нужно уничтожить оппозиционные настроения в самом зародыше, когда они еще не переросли в проповедь конституционного порядка и антиправительственные выступления.

Добившись утверждения закона 1867 г., в котором жандармы именовались «наблюдательным корпусом», далеким от расследования преступлений, Шувалов официально освободил своих подопечных в голубой форме от всех «неприятностей», связанных с Уголовным кодексом. Однако начальник тайной полиции вовсе не собирался отстранять жандармов от расследования преступлений. Теперь он получил большую свободу в борьбе с «неблагонадежными», даже если их деятельность была легальной. Впрочем, непосредственное участие жандармов в расследовании преступлений также предусматривалось законом, в котором говорилось, что в «исключительных случаях» полиция может обратиться за помощью к жандармам; организовать такие «просьбы» не составляло никакого труда.

Вплоть до 1870 г. Шувалову не пришлось ломать голову, как обойти Уголовный кодекс в борьбе с «неблагонадежными». Но уже в следующем году он не знал, как поступить с большим кружком молодых социалистов, раскрытым московской полицией и жандармами при расследовании одного нашумевшего убийства.

Главным организатором убийства был Сергей Нечаев, к тому времени уже скрывшийся за границей. В сентябре 1869 г. Нечаев предстал перед московскими революционерами как представитель мифического конспиративного общества «Мировое революционное содружество», якобы основанного анархистом Михаилом Бакуниным. Завербовав около 80 человек в свою собственную тайную организацию «Народная расправа», Нечаев убедил четырех молодых людей, что в их рядах есть предатель. 21 ноября 1869 г. предполагаемый предатель, студент И.И. Иванов, был убит в парке Московской сельскохозяйственной академии, а тело его утопили в пруду. После убийства Нечаев сбежал за границу, предоставив своим товарищам отвечать перед судом.

В результате следствия после раскрытия «Народной расправы» жандармы помогли полиции обеих столиц задержать 300 предполагаемых членов организации и им сочувствующих. Далее на протяжении нескольких недель велись дознание и сбор улик (для того времени это была очень долгая процедура). В конце концов удалось собрать улики для ареста только 152 человек. Остальные 148 задержанных были отпущены на свободу.

В соответствии с Судебной реформой 1864 г. на этой стадии активное участие жандармов в судебном разбирательстве заканчивалось, и по закону они должны были передать дело в судебные органы. Дальше начиналось юридическое следствие, в ходе которого следователи проверяли, систематизировали и обрабатывали собранные жандармами сведения, чтобы прокурор мог установить степень вины каждого подозреваемого. Прокурором на этом процессе выступал сам министр юстиции.

Шувалова не удовлетворил отчет министра юстиции К.И. Палена за 1871 г., составленный после расследования, в результате которого генерал-прокурор объявил о своем решении привлечь к судебной ответственности только 79 человек из задержанных полицией. Пален утверждал, что находящиеся в его распоряжении сведения о других 73 задержанных не дают прокурору достаточных доказательств их виновности перед судьями в судебной палате.

Пален подверг резкой критике действия Третьего отделения после окончания жандармами предварительного дознания. В данном случае, утверждал министр, юридические нормы были нарушены дважды: во-первых, жандармы повторно задержали нечаевцев, которые были освобождены за отсутствием улик; во-вторых, видимо, по инициативе Третьего отделения было организовано административное слушание дела, в результате чего задержанных отправили в административную ссылку. Пален осудил это двойное нарушение прав российских граждан, противоречащее Уголовному кодексу.

Разногласия между Министерством юстиции и Третьим отделением теперь стали очевидны. В середине апреля 1871 г. перед слушанием дела нечаевцев Шувалов официально обратился к Палену с предложением выработать новые «правила сотрудничества» и объединить усилия в борьбе с политическими преступниками. В результате была создана совместная проектная комиссия, а 19 мая император издал новый закон, который расширил полномочия жандармов.

В частности, закон от 19 мая 1871 г. предписывал жандармам при рассмотрении политических преступлений в обязательном порядке проводить предварительное дознание. Были, однако, учтены и требования сторонников Судебной реформы, в частности что ведущий дело прокурор должен непосредственно контролировать сбор улик, а не просто выступать в роли советника.

Наиболее важным пунктом нового закона был пересмотр роли жандармов, которым по закону 1867 г. отводились функции «наблюдателей» государя. Закон 1871 г. впервые официально закрепил за ними роль «полицейскую» — теперь им разрешалось задерживать предполагаемых преступников, как политических, так и «гражданских». Более того, при проведении предварительного дознания по делам неполитическим прокурор мог по своему усмотрению возложить эти обязанности на жандармов. Наконец, жандармы, служившие на железной дороге, получили все полномочия местной полиции.

Согласно новому закону, после проведения предварительного дознания по делам политическим министр юстиции и начальник Третьего отделения должны были совместно решить: 1) кого из задержанных следует освободить; 2) какие юридические или административные процедуры применить к задержанным. (В случае если источником улик были показания тайных агентов или если собранные в результате дознания улики не имели юридической силы — а эти факты легко подтасовывались жандармами, — дело задержанного рассматривалось в административном порядке.) Кроме того, император мог пересматривать решения своего главного «охранника» и юриста в случаях, если того требовали соображения безопасности.

Министр юстиции был вынужден приспосабливаться к новой политической ситуации. В какой-то момент, накануне слушания дела нечаевцев, Пален нашел предлог, чтобы увеличить число обвиняемых еще на 6 человек. Он был уверен в благополучном исходе и настаивал на открытом процессе, хотя мог воспользоваться своим правом запретить публике присутствовать на суде.

Процесс над нечаевцами продолжался с июля по сентябрь 1871 г. в Петербурге: двенадцать отдельных слушаний для 12 категорий обвиняемых перед 64 судьями, образующими 5 судебных комиссий. На суде прокуроры называли подсудимых хитрыми и умелыми конспираторами, сплотившимися для уничтожения существующего государственного порядка. Адвокаты в свою очередь пытались представить своих подопечных молодыми, наивными и горячими революционерами, чье членство в тайном обществе нельзя приравнивать к участию в политическом заговоре. Защитникам удалось привлечь многих судей на свою сторону, и в результате только 34 человека были признаны виновными и приговорены к различным срокам тюремного заключения, каторжных работ, ссылки. Остальные подсудимые (51 человек) были признаны невиновными.

Негодующий Шувалов, заручившись согласием императора, повторно взял под стражу почти всех оправданных, чтобы затем применить к ним административные меры и без лишнего шума отправить в ссылку. Неожиданный исход дела, безусловно, отрезвил министра юстиции, возмущенного количеством оправдательных приговоров и обвинившего всех судей в необъективности, которая помешала им вынести справедливый приговор.

Царь разделял эту точку зрения и 7 июня 1872 г. подписал закон, ограничивающий гласность при слушании политических дел и требующий обязательного их рассмотрения в Сенате, за одним исключением: менее опасные преступления, состоящие в хранении нелегальной литературы (без ее распространения), по-прежнему рассматривались в обычном суде. Как и прежде, прокурор судебной палаты должен был следить за жандармами при проведении предварительного дознания.

Завершив дело нечаевцев, Шувалов вряд ли подозревал, что «Народная расправа» — предвестница новых конспиративных обществ, куда более опасных и решительных. В борьбе с ними Третьему отделению было суждено закончить свое существование.

После процесса нечаевцев в общественной жизни наступил кратковременный спад, который можно было назвать затишьем перед бурей. К середине 70-х годов оформилось революционное народническое движение. Его костяк составила интеллигенция, провозгласившая своим священным долгом служение трудовому народу, под которым участники движения подразумевали в основном крестьянство. Хотя молодые идеалисты плохо знали российскую деревню, они были твердо убеждены, что народ мечтает о свержении самодержавия и готов (при их содействии и руководстве) установить справедливый социальный строй, прообразом которого служила сельская община.

Натолкнувшись на сопротивление властей, народники перешли к насильственным способам борьбы. Особой популярностью в их среде пользовались идеи индивидуального террора. Противодействовать народничеству было очень трудно, поскольку оно превратилось в почти религиозную веру целого поколения молодежи. Члены подпольных кружков жертвовали личным благополучием, свободой и жизнями. Казненные превращались в героев в глазах добровольцев, спешивших восполнить потери революционных организаций. Правительству удалось справиться с этим движением, вернее подавить на два десятилетия его наиболее крайние, террористические формы. Однако этого удалось добиться не раньше, чем была осуществлена серьезная реорганизация политического розыска и на смену Третьему отделению пришел Департамент полиции. Участниками движения были в основном молодые люди, недовольные существующим политическим строем, решившие «пойти в народ» и объяснить крестьянам, что в их собственных интересах бороться за свержение самодержавия и замену его социализмом.

Народничество впервые заявило о себе массовым выступлением, известным как «хождение в народ». Весной 1874 г. после окончания занятий в университетах тысячи народников приступили к выполнению своей миссии, прекрасно понимая, что они нарушают закон. Вооружившись фальшивыми паспортами, нелегальными воззваниями и скромно одевшись, эти люди наводнили 37 губерний империи.

Правительство обратило внимание на странствующих пропагандистов только в конце мая, когда в Саратове в мастерской сапожника во время рейда жандармы арестовали несколько человек. Уликами послужили революционные памфлеты, лежавшие в коробках с надписью «Лимонад». Узнав об этом инциденте, Шувалов призвал городскую полицию и жандармов к бдительности, в результате чего многих народников задержали, a в Москве была обнаружена нелегальная типография, в которой печатались запрещенные брошюры.

Хотя Шувалов принял срочные меры для ликвидации антиправительственного выступления, Александр II был очень недоволен тем, что жандармы не сумели своевременно собрать сведения о подготовке «хождения в народ».

Через месяц, в июле, Шувалов закончил свою восьмилетнюю службу в Третьем отделении, согласившись на предложение государя стать послом в Англии. Новая должность была вполне почетной, но менее значительной, и многим приближенным ко двору стало ясно, что Шувалов потерял свое место в эшелонах власти и его вежливо отправили в ссылку.

Непосредственным откликом правительства на агитацию народников было ужесточение наказания за участие в тайных обществах. Закон от 4 июля 1874 г. разрешил жандармам и полиции не только задерживать, но и арестовывать предполагаемых членов тайных обществ и им сочувствующих. Арестованные должны были содержаться в одиночных камерах, чтобы они не могли договориться между собой и попытаться «скрыть следы своих преступлений». Разрешение на немедленный арест упраздняло процедуру предварительного дознания, в результате чего жандармы стали участниками судебного следствия, тем самым значительно ограничив работу следователей. Вполне вероятно, что именно по этой причине подписание названного закона было отложено до середины 1874 г. Проект же его был подготовлен сразу после суда над нечаевцами, т. е. уже тогда легализация немедленного ареста представлялась властям необходимым шагом в интересах государственной безопасности. Теперь же доводы сторонников судебной реформы о том, что расследование должно проводиться исключительно лицами, облеченными юридической властью, более в расчет не принимались.

Между тем и в судебном ведомстве, и в среде жандармов эта мера встретила неоднозначную оценку. Министр юстиции Пален подчеркивал, что перед Третьим отделением стоят особые задачи: попытаться проникнуть во все слои общества и обеспечивать безопасность, мешая тайной агитации (пока она не дала пагубных результатов) и предотвращая политические преступления (до того, как заговорщики успеют привести свои планы в исполнение). Жандармы и тайные агенты должны были сообщать о всех кружках самообразования, поскольку, писал Пален, эти кружки часто используются радикалами для политической агитации среди людей наивных и благонадежных.

Кроме того, Третьему отделению предстояло раскрыть многочисленные тайные революционные общества, наводнившие, по мнению Палена, всю Россию. Секретные агенты должны проникать в ряды заговорщиков, вынашивающих планы убийства императора. Интересно, что предлагаемые Паленом меры через несколько лет стали определять общую политику царской охранки.

Многие жандармы сами высказывались против подобного вмешательства в судебное расследование; об этом писал жандарм Бачманов, уже прослуживший в корпусе 20 лет, когда его попросили осветить историческую роль жандармов. Он начал с благословенного времени Николая I, когда жандармы сами решали в зависимости от обстоятельств, как им бороться с нарушениями. Затем, замечает автор, роль корпуса изменилась: он стал посредником между правительством и верноподданными. Позднее Третье отделение наделило жандармов двумя совершенно не свойственными им функциями — шпионажа и проведения расследований для прокуратуры. Бачманов жаловался, что ведение судебных расследований требовало от жандармов соблюдения юридических норм на западный манер, и в результате многим преступникам удавалось избежать наказания.

При ликвидации «хождения в народ» в общей сложности было арестовано 717 участников. Поскольку задержанные обвинялись в политическом преступлении, их дальнейшую судьбу должны были решать министр юстиции Пален и новый начальник Третьего отделения генерал-адъютант А.Л. Потапов. Чрезмерная осторожность жандармов и следователей привела к тому, что дело продвигалось очень медленно. В результате 267 народников, которых привлекли к судебной ответственности, провели в предварительном заключении 3 года, дожидаясь суда. Часть этого срока они отсидели в петербургской городской тюрьме. За это время многие умерли или сошли с ума, и в назначенный срок перед судом предстали только 193 человека, причем трое из них скончались, не дождавшись приговора. Гибель стольких заключенных широко комментировалась в прессе и значительно подорвала авторитет правительства, против которого выдвигались также обвинения в умышленной отсрочке судебного разбирательства.

Неуверенность в том, как следует вести дело народников, привела к новым проволочкам, и в марте 1875 г. Комитет министров обсуждал, что же делать дальше. Члены Комитета высказывались за открытый процесс, но с соблюдением ограничений, предусмотренных законом от 7 июня 1872 г. Они полагали, что обнародование доводов прокурора и улик против народников поможет разоблачить «всю тлетворность изъясненных учений и степень угрожающей от них опасности».

До «процесса ста девяноста трех» началось слушание «дела пятидесяти» (о кружке «москвичей», арестованном осенью 1875 г.) в Особом присутствии Правительствующего сената, которое должно было определить, имели ли подсудимые связи с «нелегальным обществом», собиравшимся свергнуть правительство. Уже в первые дни заседания благоприятный исход дела казался военному министру Дмитрию Милютину настолько очевидным, что 24 января он публично одобрил стратегию гласности Палена «для противудействия зловредному направлению нашей молодежи и антисоциальным учениям, увлекающим множество легкомысленных людей».

К большому удовлетворению Палена, решением специальной палаты от 14 марта были оправданы только трое обвиняемых. Остальных приговорили к различным наказаниям: 15 человек — к каторге на срок от одного года до трех лет (для женщин приговор был смягчен), 21 человека — к ссылке в Сибирь на поселение, 11 человек — к тюремному заключению на срок от одного года до четырех лет. В марте результаты судебного разбирательства по «делу пятидесяти» были представлены Комитету министров, который постановил использовать аналогичные судебные процедуры при слушании дела народников.

Только один из членов Комитета министров иначе воспринял происходящее. Министр иностранных дел князь A.M. Горчаков говорил Палену, что речи «одержимых» подзащитных поразили его, как и многих других присутствующих на суде, своей зрелостью. Пален надеялся «убедить наше общество и Европу, что это дело кучки недоучившихся мечтателей, мальчишек и девчонок, и с ними нескольких пьяных мужиков». К сожалению, писал Палену министр иностранных дел, «теперь Европа знает, что враги правительства не так ничтожны, как вы это хотели показать».

К началу процесса по «делу ста девяноста трех» в октябре жандармы допросили 4 тыс. свидетелей и подозреваемых. Никогда ранее судебное расследование не тянулось так долго — впервые перед судом предстало такое количество обвиняемых. Весь мир пристально следил за ходом процесса, и власти понимали, что решения суда должны отразить позицию правительства, которое, несмотря на угрозу своей безопасности, действует справедливо и в соответствии с законом, осознавая всю полноту своей ответственности.

Чтобы сам ход дела не получил слишком широкой огласки, Пален умышленно выбрал помещение, с трудом вмещавшее подсудимых, свидетелей, адвокатов, жандармов и судебных чиновников, отклонив просьбы адвокатов перенести заседания в более просторное помещение, в котором могли разместиться публика и представители прессы. Тем не менее некоторым журналистам было разрешено присутствовать на суде, но единственной разрешенной публикацией о процессе был официальный отчет в «Правительственном вестнике».

Прокурор В.А. Желиковский представил суду показания свидетелей и факты, подтверждающие обоснованность выдвинутых обвинений. Кроме того, он пытался убедить суд, что «нелегальное общество», с которым якобы были связаны подсудимые и которое организовало «хождение в народ», представляло собой «заговор против правительства». Адвокаты в свою очередь утверждали, что их подзащитные всего лишь хотели улучшить положение крестьян, а предположения об их принадлежности к нелегальному обществу и тем более об их участии в заговоре совершенно необоснованны.

23 января 1878 г. суд объявил свой приговор. На этот раз почти половина подсудимых была оправдана (90 человек из 190 оставшихся в живых). По сравнению с результатами «дела пятидесяти» одни приговоры были более суровыми, другие — менее. Народников, обвинявшихся в организации нелегального общества, приговорили к десяти годам каторги. Тех, кого обвиняли в принадлежности к нелегальному обществу (61 человек), в знании о существовании общества и сокрытии этого факта в тайне (2 человека), в распространении литературы, призывающей к восстанию (29 человек), сокрытии в тайне факта распространения нелегальной литературы (3 человека), в хранении нелегальной литературы (26 человек), а также лиц, которым были предъявлены другие обвинения (8 человек), приговорили к тюремному заключению, каторге или ссылке на срок от нескольких дней до нескольких лет в зависимости от состава преступления.

Сотрудникам Третьего отделения, как свидетельствуют данные внутреннего опроса, результаты судебного процесса представлялись «плачевными». Предварительное следствие не только «не восполнило недомолвки на дознании», но и «ухудшило внутреннее содержание дела». Другими словами, они полагали, что жандармы собрали достаточно улик для вынесения приговора, однако следователи не только забраковали многие свидетельства, но и во многом исказили и переиначили те сведения, которые были представлены прокурору.

Учитывая названные моменты, сотрудники Третьего отделения советовали не прибегать к судебному расследованию на начальной стадии рассмотрения дел политического свойства; в этом случае тот, кому предстояло решать дальнейшую судьбу задержанных, имел возможность рассмотреть все улики, собранные жандармами. Вопрос о юридической силе этих улик был весьма спорным. Остался невысказанным следующий очевидный факт: администрация регулярно основывала свои приговоры на такого рода уликах, а для судов такие улики были неприемлемы.

Чиновники Третьего отделения никак не прокомментировали тот ущерб, который нанесли репутации правительства недавние судебные процессы. Его можно было избежать, если бы приговоры арестованному выносились сразу после закрытого рассмотрения дела, без предания его огласке. Все прекрасно понимали связь между двумя событиями: публичным объявлением приговоров по делу народников и покушением на петербургского градоначальника Ф.Ф. Трепова, предпринятым молодой террористкой на следующий день — 24 января 1878 г.

Связь эта очевидна — недаром Вера Засулич и другие радикалы утверждали, что процесс по делу народников и его последствия вызвали общественную неприязнь к правительству и сочувствие к его противникам. Засулич обвиняла Трепова в бесчеловечности. Отдавая распоряжение наказать заключенного, градоначальник прекрасно знал, какое негодование испытывала общественность по поводу печальной судьбы народников, не переживших нескольких лет тюрьмы.

Засулич выстрелила в Трепова при свидетелях в приемной его кабинета, и ее сразу же схватили. Когда пришло время формулировать обвинение, чиновники столкнулись с проблемой выбора: обвинить Засулич в попытке убийства или приписать ей политическое преступление. После бурной реакции общественности на «дело ста девяноста трех» было решено избегать политических дел в суде, и Засулич обвинили в уголовном преступлении.

Это означало, что слушание дела состоится не в Особом присутствии Правительствующего сената, а в окружном суде Петербурга. Судьбу Засулич должен был решать суд присяжных, но чиновники не сомневались в вынесении обвинительного приговора. Поэтому было решено придать делу широкую огласку. Считалось, что такое отвратительное преступление дискредитирует революционное движение в целом. В истории империи не было более сенсационного судебного процесса. Зал суда был переполнен (присутствовало много представителей высших классов), более полутора тысяч студентов собрались на улице, чтобы выразить свою солидарность с Засулич. Когда слово предоставили адвокату Засулич, ему удалось обойти прокурора и заговорить о политике.

Доказывая невиновность Засулич, защитник обвинил Трепова в провокации. Этот высокопоставленный чиновник приказал выпороть революционера Боголюбова; совершенно естественно, что такой бесчеловечный поступок вызвал в Засулич справедливый гнев и негодование, которые оказались сильнее здравого смысла, и она решила убить Трепова. Виновата не она, а царский чиновник. Пресса подробно комментировала все, что происходило в суде, репортеры сидели в зале и записывали каждое выступление.

Суд присяжных, состоявший из мелких чиновников и служащих, согласился с мнением защитника и 31 марта 1878 г. оправдал Засулич, что вызвало громкие аплодисменты всего зала. В тот день жандармы не могли повторно арестовать Засулич без письменного распоряжения царя (только император отменял приговоры суда), ей удалось выйти из зала суда, и ее тотчас окружили восторженные единомышленники. Получив необходимые бумаги, жандармы настигли Засулич у здания тюрьмы, где оставались ее вещи, но друзья помогли революционерке скрыться от жандармов и вскоре сбежать в Швейцарию.

Через три дня после того, как суд присяжных публично скомпрометировал правительство, Александр II созвал Комитет министров, чтобы обсудить положение и решить, что делать дальше. Военный министр Милютин позднее вспоминал неожиданное заявление Палена при обсуждении политических дел, что правительство нуждается в судьях, которые готовы действовать «по приказанию начальства». Другими словами, он призывал правительство отказаться от независимых судов с их судьями и присяжными.

Разрабатывая стратегию борьбы с политическими врагами, царь в июле 1878 г. созвал Особое совещание, состоявшее из министра юстиции, помощника министра внутренних дел и начальника Третьего отделения генерала Николая Владимировича Мезенцова. Мезенцов говорил о необходимости расширения штата секретных агентов, считая, что лучший способ борьбы с революционерами состоит в проникновении в их группы, особенно в таких городах, как Харьков, Одесса и Киев. Агенты смогут опознать заговорщиков и раскрыть их планы; кроме того, если удастся войти к ним в доверие, можно попробовать спровоцировать революционеров на действия, которые вызовут общественное негодование и обратятся против них. Местные власти не имеют средств, а местные полицейские не располагают необходимыми навыками, чтобы провести эту операцию, поэтому, убеждал Мезенцов, выбирать двойных агентов, готовить их и руководить ими должно Третье отделение.

Во всеподданнейшем докладе, представленном императору, Особое совещание рекомендовало увеличить число жандармов и секретных агентов Третьего отделения. Кроме того, высказывались пожелания отменить ряд запретов, наложенных на жандармов при проведении расследований (в частности, запрет на обыски в типографиях без специального на то разрешения), более бдительно следить за политическими ссыльными, ужесточить меры борьбы с антиполицейской пропагандой.

1878 год, начавшийся с покушения Засулич, был продолжен другими террористическими актами. В мае был убит адъютант начальника Киевского губернского жандармского управления штабс-капитан Г.Э. Гейкинг. Покушавшийся Г.А. Попко напал на него поздним вечером, нанес удар кинжалом и скрылся от погони. Полковник В.Д. Новицкий предупреждал генерала Мезенцова, что в скором времени следует ожидать покушений на руководителей Третьего отделения. Мезенцов отвечал, что «власть шефа жандармов так еще велика, что особа шефа недосягаема, обаяние к жандармской власти так еще сильно, что эти намерения стоит отнести к области фантазий и бабьих сплетен, а не к действительности».

Генерал недооценил дерзости террористов. 4 августа Сергей Кравчинский убил шефа жандармов в самом центре столицы. После этого он вскочил в пролетку, запряженную кровным рысаком, и легко оторвался от преследователей. Третье отделение проявило полное бессилие. Кравчинский, писавший под литературным псевдонимом Степняк.

Он изложил мотивы покушения в брошюре, которая распространялась по почте. А тайная полиция не могла обнаружить преступников и даже не подозревала, что двое второстепенных участников покушения случайно попали в ее руки. На докладе исполняющего обязанности начальника Третьего отделения генерала Николая Дмитриевича Селивестрова против фразы «В городе спокойно, розыски продолжаются энергично, но все-таки не столь успешно, как бы желалось» Александр II раздраженно приписал: «Пока не вижу никакого результата». Сторонники революционного террора впоследствии отстаивали свою правоту, утверждая, что жестокость Мезенцова по отношению к народникам, которые умерли, не дождавшись суда, требовала справедливого возмездия.

Немедленно созвав очередное Особое совещание, император согласился принять чрезвычайные меры. Военно-полевым судам разрешили на месте судить тех, кто совершил нападение на должностных лиц или оказал им вооруженное сопротивление; многие чиновники надеялись, что эти судьи будут, по словам Палена, «действовать по приказанию начальства». Дела задержанных решили рассматривать сразу на закрытых процессах, а апелляций не принимать.

Военный министр Милютин одобрил эту необходимую меру. В своих мемуарах он высказывает собственную точку зрения на убийство Мезенцова, которую многие разделяли: «Убийство подобного человека не может быть иначе объяснено как сатанинским планом тайного общества навести террор на всю администрацию. И план этот начинает удаваться».

Генерал Селивестров в беседе с Милютиным признавался, что полицейская часть представляется ему «в жалком виде» из-за недостатка средств и способных сотрудников. 8 августа Комитет министров попытался исправить положение, но только в отношении местной полиции. Были выделены дополнительные средства на местную полицию в девяти «важных центрах деятельности агитаторов» и на увеличение числа «сыщиков в штатском» во всех губерниях, за исключением самых отдаленных провинций. Кроме того, было решено ссылать политических преступников, покушавшихся на побег, в Якутскую область, далекую северо-восточную окраину империи, потому что многие ссыльные, отправленные в более близкие к центру места, нелегально возвращались и возобновляли свою революционную деятельность.

Временные правила, принятые в начале сентября, давали жандармам право арестовывать всех подозрительных лиц «за участие в уличных беспорядках или сходках, имеющих политический характер», а также тех, кого они считали «политически неблагонадежными». В свою очередь начальник Третьего отделения и министр внутренних дел могли отправить арестованных в ссылку, если на то имелись «достаточные основания», предварительно поставив в известность министра юстиции.

Закон разрешал использовать чрезвычайные полномочия только в отношении явных революционеров, но он повсеместно нарушался. В каждом задержанном чиновникам мерещился убийца. Самые невероятные политические расследования оправдывались угрозой политической безопасности империи.

25 сентября генерал Селивестров был вынужден издать секретную директиву для жандармов, запрещавшую им злоупотреблять недавно полученными полномочиями на арест. Он предупреждал, что неправильное толкование жандармами закона от 1 сентября «тяжело отзовется на людях, неосновательно подвергнутых преследованию и лишенных свободы… и неминуемо возбудит против правительства общественное мнение».

Административные меры, продолжал Селивестров, в отношении политических преступников должны применяться только в том случае, если собранные улики не могут быть представлены на рассмотрение суда, т. е. если они собраны тайно и не являются бесспорными. Для тех случаев, когда улики могли быть представлены суду, оставался в силе закон от 19 мая 1871 г.

Принимая во внимание численный рост тайных сотрудников, как наружных агентов, ведущих расследования, так и секретных агентов, Селивестров особо остановился на вопросе тайных свидетельств и улик. В сентябрьской директиве говорилось, что если собранные тайно улики доказывают вину подозреваемого, государство имеет полное право прибегнуть к административным, а не к юридическим процедурам, поскольку как только дело подозреваемого передано в суд, административные меры к нему уже неприменимы.

В октябре 1878 г. начальником Третьего отделения стал генерал Александр Романович Дрентельн. Его первым распоряжением было прекратить все попытки убедить швейцарское правительство выдать Веру Засулич России. Швейцарское правительство уже отказалось сделать это на том основании, что обвинения, выдвинутые против нее, были признаны русским судом недействительными.

Дрентельн утверждал, что дальнейшие попытки вернуть Засулич и предать ее повторному суду не принесут никакой пользы, а, напротив, несомненно вызовут волну демонстраций протеста.

В конце 1878 г. обсуждался вопрос централизации полиции в целях повышения эффективности борьбы с политическими врагами империи. Представлялось необходимым создание нового органа, например Министерства полиции, которое заменит Третье отделение и в которое войдет Отдельный корпус жандармов. Этот план был продиктован глубоким недовольством Третьим отделением, которое не могло обеспечить безопасность ни своих начальников, ни императора. В марте 1879 г. террористы попытались убить генерала Дрентельна, а менее чем через месяц, 2 апреля, народник Александр Соловьев стрелял в Александра II на Дворцовой площади. Покушавшийся успел сделать три выстрела, и только неисправность револьверного прицела спасла жизнь царю.

Летом 1879 г. возникла подпольная организация «Народная воля», объединившая сторонников индивидуального террора. Пять лет борьбы научили народников основам конспирации. Они ничем не напоминали наивных агитаторов, которых легко переловила полиция во время их «хождения в народ». Организация была небольшой по численности, но хорошо подготовленной. Исполнительный комитет «Народной воли», состоявший из нескольких наиболее опытных революционеров, тщательно планировал выступления. Народовольцы без труда обходили паспортный режим, имея в своем распоряжении тысячи чистых бланков, образцов подписей, фальшивых штампов и печатей. Говорили, что получить поддельный заграничный паспорт у подпольщиков можно было гораздо быстрее, чем оформить настоящий в официальном учреждении.

Неуловимость народовольцев отчасти объяснялась тем, что они сумели внедрить своего агента в Третье отделение. Эта идея принадлежала одному из руководителей «Народной воли», Александру Михайлову, человеку железной воли и хладнокровия. Он познакомился с Николаем Клеточниковым, болезненным провинциалом, напичканным революционными идеями, казалось, только и ждавшим «благородного дела». Михайлов убедил Клеточникова, что он окажет большую услугу революционному движению, если сумеет проникнуть в Третье отделение и стать осведомителем. По совету Михайлова тридцатипятилетний Клеточников снял комнаты рядом со вдовой бывшего чиновника Третьего отделения и вскоре вступил с ней в связь. С ее помощью в 1879 г. он поступил в Третье отделение.

Образцовый чиновник с каллиграфическим почерком получил доступ в секретную часть 3-й экспедиции. Его добросовестность заходила так далеко, что он брался переписывать бумаги за ленивых сослуживцев. Все, что откладывалось в его необыкновенной памяти, Клеточников передавал народовольцам. Лев Тихомиров, встречавшийся с ним на конспиративных квартирах, вспоминал, что платных агентов полиции Клеточников «изучал с особенным интересом и усердием, и его заметки о них походили на записную книжку талантливого романиста. Он заносил туда не только имена и псевдонимы агентов, но и умелые портреты каждого из них, удивительно удачно схваченные несколькими словами. Он описывал их физиономии, характер, привычки».

В августе 1879 г. «Народная воля» открыто заявила, что царю-тирану вынесен смертный приговор. В ноябре она провела впечатляющую акцию — взрыв поезда, ошибочно полагая, что в нем следует император. Террористы использовали динамит — недавнее изобретение шведа Альфреда Нобеля.

Еще более широкий резонанс вызвало покушение, подготовленное Степаном Халтуриным, который устроился столяром в Зимний дворец и пронес 2,5 пуда динамита в помещение двумя этажами ниже царской столовой. И в этом случае Третье отделение действовало крайне неудачно. В период подготовки покушения был арестован член Исполнительного комитета «Народной воли» А.А. Квятковский. Среди бумаг, которые он попытался сжечь, нашли план Зимнего дворца, причем столовая была помечена крестиком. Полиция приняла меры. У дворцовых служителей производились внезапные ночные обыски, а в помещение столяров вселился жандарм. Но обыски были такими поверхностными, что Халтурин спокойно держал динамит под подушкой и в своем сундуке. 4 февраля 1880 г. он поджег фитиль и вышел из дворца. Взрыв произошел в то время, когда император обычно обедал. Была полностью разрушена комната охраны, находящаяся этажом ниже, убито 11 человек, 56 человек ранено. Но все члены царской семьи остались невредимы. К моменту взрыва они еще не успели пройти в столовую, которая, кстати, была повреждена очень незначительно.

Динамит, предназначавшийся для императора, образно говоря, «взорвал» Третье отделение. Убедившись, что старое ведомство не смогло предотвратить покушение в его собственном дворце, Александр II создал Верховную распорядительную комиссию по охране государственного порядка и общественного спокойствия. Этот временный чрезвычайный орган возглавил граф Михаил Тариелович Лорис-Меликов, генерал, отличившийся в русско-турецкой войне и бывший харьковский генерал-губернатор. По сути Лорис-Меликову были даны диктаторские полномочия в борьбе с терроризмом, завистники даже называли его вице-императором. Вместе с тем он заявлял о своей приверженности реформаторству, которому препятствуют кровавые выступления революционеров. Его пребывание у власти было известно как «диктатура сердца».

Главной задачей руководителя Верховной распорядительной комиссии стало объединение усилий всех правительственных учреждений для подавления революционного народничества. 26 февраля Лорис-Меликов приказал уходившему в отставку шефу жандармов Дрентельну немедленно передать ему все политические дела и сопутствующие материалы. Намереваясь покончить с террористами и восстановить порядок, он предоставил Верховной комиссии право распоряжаться всеми силами безопасности и потребовал от нее решительных действий. В то же время он реорганизовал петербургское отделение по охранению порядка и общественной безопасности, которое немедленно приступило к исполнению своих обязанностей.

По мнению Лорис-Меликова, Российская империя стояла на историческом рубеже, когда необходимо было реформировать ее институты, в первую очередь полицию. Царским указом от 3 марта 1880 г. Третье отделение передавалось Лорис-Меликову, а на следующий день ему был подчинен Отдельный корпус жандармов. Генерал признавался, что перед аудиенцией, в ходе которой должен был решиться этот важный вопрос, он волновался сильнее, чем перед штурмом хорошо укрепленной турецкой крепости Карc на Кавказе.

Один из членов Верховной распорядительной комиссии, сенатор И.И. Шамшин, занялся ревизией Третьего отделения и выявил множество недостатков, в том числе пропажу важных документов: «…производились розыски и часто находимы были недостававшие листы; иногда оказывались они на дому у того или иного чиновника, иногда в ящиках столов канцелярских; раз случилось даже, что какое-то важное производство отыскано было за шкафом». Выяснилось также, что Третье отделение, плохо разбираясь в деятельности подпольных организаций, было великолепно осведомлено о личной жизни министров и других сановников.

Серьезной проблемой являлись разногласия между тайной полицией, привыкшей к бесконтрольности дореформенной эпохи, и возникшими в 60-е годы судебными органами, которые ревниво защищали свои законные права. Статс-секретарь М.С. Каханов писал Лорис-Меликову в своем отчете за март, что соперничество между жандармами и сотрудниками прокуратуры отрицательно сказывается на борьбе с политическими преступниками. Во-первых, юридические рамки по каждой процедуре были настолько строгими, что малейшее отступление от них со стороны следователя или прокурора приводило к оправданию самого злостного заговорщика. Во-вторых, «неподлежащия воззрения» реформаторов в прокуратуре очень часто приводили к поражению правительства на политических процессах и в свою очередь вызывали «враждебные настроения» в других ведомствах, особенно среди жандармов и в полиции.

Временные правила от 1 сентября 1878 г. значительно упростили ход политических процессов, ускорив вынесение приговоров в административном или военном порядке и предоставив полиции и жандармам особые полномочия в чрезвычайных обстоятельствах. Каханов критиковал этот скороспелый закон, допускавший произвол вследствие отсутствия четкого определения тех чрезвычайных обстоятельств, которые освобождали жандармов от строгого следования юридическим нормам во время расследования, и требовал, чтобы министр юстиции сформулировал эти обстоятельства.

Министр юстиции Д.Н. Набоков (сменивший на этом посту Палена) отказался, заявив, что не будет юридически формулировать основания для предания суду лиц, которые по закону не являются виновными; тем самым он «не предоставит чинам жандармов права производить дознания об арестованных лицах». Используя свои полномочия, жандармы фактически проводили дознание, что делало невозможным применение законных процедур. Набоков подчеркивал, что и до принятия Временных правил от 1 сентября 1878 г. прокуратура не могла эффективно контролировать политические дознания жандармов.

С точки зрения председателя Верховной распорядительной комиссии, этот инцидент еще раз доказывал неспособность отдельного государственного института работать на общее благо, во имя «солидарности» и единой «государственной идеи». В связи с этим, полагал он, совершенно необходимо, чтобы все полицейские агенты, и государственные, и частные, и наружные, и тайные, работали вместе, образуя отдельный департамент в Министерстве внутренних дел.

Министерство внутренних дел было давним, хотя и менее влиятельным соперником Третьего отделения. В его составе имелся Департамент полиции исполнительной, занимавшийся обеспечением порядка на местах, но не касавшийся политических дел. С передачей Министерству внутренних дел функций Третьего отделения оно превращалось в бюрократического монстра, ведавшего всем административным управлением империи, политической и уголовной полицией и множеством побочных дел. В проекте Лорис-Меликова подразумевалось, хотя и не говорилось открыто, что реорганизованное ведомство окажется не по плечу министру Л.С. Макову. Лорис-Меликов делал либеральный жест. Он убедил императора распустить Верховную распорядительную комиссию, т. е. добровольно отказывался от диктаторских полномочий. Предполагая занять пост министра, он в таком случае почти не уменьшал объема своей власти.

6 августа 1880 г. Александр II одобрил всеподданнейший доклад Лорис-Меликова и подписал указ о ликвидации Верховной распорядительной комиссии. Функции Министерства внутренних дел расширялись. Министром внутренних дел был назначен Лорис-Меликов, его товарищами — Каханов и генерал П.А. Черевин. В связи с этой реорганизацией упразднялось Третье отделение Собственной его императорского величества канцелярии. Так бесславно закончился целый период русской истории, связанный с именем этого учреждения.

Функции Третьего отделения были поручены Департаменту государственной полиции. В течение нескольких месяцев в составе Министерства внутренних дел существовало два департамента — государственной полиции и полиции исполнительной. В ноябре 1880 г. они были слиты воедино. Департамент государственной полиции занял помещение Третьего отделения на Фонтанке, 16. Директором Департамента стал барон И.О. Велио — совершенно неожиданное назначение, учитывая, что до этого он много лет руководил Департаментом почт и телеграфа. В момент упразднения Третье отделение насчитывало 72 служащих; 21 из них изъявил желание перейти в новое учреждение. Департамент государственной полиции строго подошел к отбору кандидатов и принял лишь немногих, особо доверенных. Характерно, что в их число вошел внештатный чиновник для письма Клеточников.

Противореча своим собственным предложениям, Лорис-Меликов неожиданно удовлетворил требования жандармов сохранить их особый статус и отдельную корпусную структуру. Таким образом, жандармы не были переданы в подчинение директору Департамента полиции, а остались в подчинении министра внутренних дел, который являлся их шефом. Согласно указу императора от 10 марта, они также подчинялись губернаторам. По логике вещей главной задачей жандармов было подавление возможных бунтов. Однако в октябре 1881 г. статс-секретарь Каханов выражал пожелание, «чтоб жандармы являлись не придаточного силой, а частью полиции, вполне подчиненною полицейскому начальству во всем, что касается полицейских служб». Это пожелание никогда не стало в полной мере реальностью.

В ноябре 1880 г. «Народную волю» постигла серия крупных неудач. Террористы заложили мину под мост, по которому должен был проехать император, но не смогли произвести взрыв. В том же месяце был схвачен А. Михайлов, чему способствовал террорист Григорий Гольденберг, не выдержавший тюремного заключения и завербованный лично Лорис-Меликовым. В январе 1881 г. был арестован другой убежденный террорист, активный член «Народной воли» Иван Окладский. Узнав, что он приговорен к долгим годам каторги, Окладский быстро согласился поменять свои убеждения на противоположные и перейти на сторону правительства. Он выдал две конспиративные квартиры, типографию и мастерскую, где его бывшие товарищи производили динамит, а через два месяца стал тайным агентом и оставался им в течение последующих 37 лет.

В конце февраля был арестован Андрей Желябов — признанный лидер и главный стратег «Народной воли». Он был схвачен на конспиративной квартире, служившей местом встречи заговорщиков и уже находившейся под наблюдением полиции.

По словам помощника Лорис-Меликова, гораздо менее успешными были затянувшиеся расследования, связанные с покушением на жизнь императора. За период с 1875 по 1880 г. перед судом предстали 1020 человек, и половина из них обвинялась в причастности к покушению на жизнь Александра II. В январе 1881 г. на конспиративной квартире был задержан Клеточников.

Тем не менее сильно обескровленная «Народная воля» продолжала охоту за царем. Арестованный в конце февраля Желябов ни словом не обмолвился о том, что его оставшиеся на воле товарищи подготовили подкопы и засады на столичных улицах. 1 марта 1881 г., когда Александр II проезжал вдоль Екатерининского канала, террорист Н. Рысаков метнул бомбу в царский экипаж. Несколько человек из конвоя получили ранения, но Александр II остался цел и невредим. Он еще успел задать несколько вопросов схваченному на месте Рысакову, затем сделал несколько шагов в сторону, и тут его настигла бомба другого террориста, И. Гриневицкого. Взрыв смертельно ранил императора, и он скончался в тот же день. Цареубийство вызвало панику и замешательство в правящих сферах. Не зная, что силы «Народной воли» уже исчерпаны и на свободе не осталось почти никого из ее старой гвардии, власти ждали новых покушений и приняли чрезвычайные меры для их предотвращения. Под руководством петербургского градоначальника генерал-майора Н.М. Баранова был создан Временный совет, в который вошли наиболее знатные горожане. Он должен был обеспечить охрану нового императора Александра III. (По словам Валуева, члены совета собирались «управлять полицией»). Главную роль в совете играл граф И.И. Воронцов-Дашков, начальник дворцовой охраны. По требованию совета он приставил к императору личного телохранителя, который повсюду его сопровождал.

Временный совет в какой-то мере явился прообразом возникшей в августе 1881 г. «Священной дружины», одним из организаторов которой явился Воронцов-Дашков. В «Дружину» вошли 729 членов, в основном из аристократии. Через год были созданы «Добровольная народная охрана» (15 тыс. человек) и четыре отряда шпионов, которых называли агентурой, в Москве, Петербурге, на железной дороге и за границей. К этому тайному «братству» принадлежали многие высокопоставленные чиновники, и его тесная связь с правительством была очевидной. Благодарный царь выделил своим защитникам около миллиона рублей из судебного бюджета.

Катастрофа 1 марта пагубно отразилась на планах Лорис-Меликова. За несколько часов до смерти Александр II одобрил его предложение о созыве двух подготовительных комиссий для разработки законопроектов, которые должны были логически завершить реформы 60–70-х годов. В состав комиссий предполагалось включить представителей от губерний и городов. Консервативные противники министра представили этот скромный проект как «конституцию» и введение в России парламентского правления. Они убедили нового императора Александра III в том, что либеральные начинания погубили его отца и что вся эпоха реформ была трагической ошибкой. Александр III отверг проект, и 29 апреля 1881 г. Лорис-Меликов подал в отставку.

Министром внутренних дел был назначен граф Николай Павлович Игнатьев, дипломат, заключивший Сан-Стефанский мир (1878 г.). По своим политическим убеждениям он занимал промежуточную позицию между реформаторами и консерваторами.

Игнатьев отменил распоряжение Лорис-Меликова, запрещавшее жандармам подавать рапорты непосредственно в Департамент государственной полиции, минуя губернаторов. Наиболее важным шагом, предпринятым Игнатьевым, была подготовка «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Особая комиссия под председательством Каханова выработала проект, который был утвержден в августе 1881 г. Предусматривалось, что отдельные местности могут быть объявлены на исключительном положении — усиленной или чрезвычайной охране. Эта мера вводилась: 1) когда нападкам подвергались отдельные личности, имущество и государство и 2) когда министр внутренних дел признавал целесообразность этих мер, что подразумевало любой момент по его усмотрению. В периоды чрезвычайного положения министр, генерал-губернатор, жандармы и полиция получали дополнительные полномочия, тогда как полномочия судебных органов сокращались. Так, жандармам и полиции разрешалось брать подозреваемых под стражу сроком до двух недель, не передавая дела в суд; министр внутренних дел мог потребовать от суда передачи дела в военный трибунал.

В 1881 г. в военных судах слушалось 66 дел о нарушении общественного порядка и государственной безопасности (11 — об антиправительственных выступлениях, 50 — о покушениях на евреев и их имущество), а в 1882 г. почти все дела подобного рода (31 из 40) были связаны с еврейскими погромами. Рассматривая дела в военных судах, а не на открытых процессах, власти были спокойны, что приговоры не будут оспариваться; кроме того, удавалось избежать зажигательных речей адвокатов и комментариев в прессе о поведении подзащитных и условиях, в которых они содержались.

Чтобы узаконить рассмотрение дел в административном порядке, был создан новый орган и выработан порядок, который предоставлял больше власти Министерству внутренних дел, а не Министерству юстиции. Таким органом стало Особое совещание, состоявшее из трех человек и председателя — товарища министра внутренних дел. Совещание рассматривало протокол по каждому подозреваемому, в котором содержалась его биография, давалась справка о состоянии здоровья и поведении. Протоколы составлялись Департаментом государственной полиции.

Новый закон разрешал министру внутренних дел продлить срок задержания подозреваемого, если того требовали интересы дела (жандармы, действующие независимо от юридических органов, могли задержать подозреваемого только на две недели). Проведение политических расследований, поставлявших сведения для протоколов, вменялось в обязанность «местным властям», т. е. полиции и жандармам в соответствующем округе, а не юридическим органам.

С 1881 по 1900 г. в Особом совещании было рассмотрено 7159 дел и вынесены приговоры 11 879 обвиняемым. В полиции дела подразделялись на пять основных категорий. Наиболее распространенными были обвинения в «порочном поведении» (46 %) и «политической неблагонадежности» (41,5 %), которые, строго говоря, не являлись уголовными преступлениями. Другие категории включали обвинения в «заводских беспорядках» (5 %), «земельных беспорядках» (5 %) и «пропаганде сектантства» (3,5 %). В полицейских архивах за период с июля 1881 по январь 1888 г. имеются документы, в которых содержатся данные о политических обвинениях, вынесенных Совещанием (2872 обвинения) и судебными органами (224 обвинения). Среди лиц, осужденных Совещанием, чуть больше половины (53 %) были отправлены в ссылку в европейской части России, четвертая часть (22,5 %) сослана в Сибирь, 19 иностранцев были депортированы, остальные получили еще более легкие наказания. С политическими преступниками обходились более сурово: 9 % были приговорены к смертной казни, 57 % — к каторге, 20,5 % — сосланы в Сибирь, и лишь для 13,5 % наказания были менее тяжелыми.

Игнатьев считал нецелесообразным отказываться от всех нововведений Лорис-Меликова. Он не хотел упускать контроля над Департаментом государственной полиции. Между тем Воронцов-Дашков, ставший министром императорского двора, посоветовал своему преемнику на посту начальника дворцовой охраны, члену «Священной дружины» генералу Черевину, испросить императорского позволения сочетать свою прежнюю роль с новой, т. е. руководить и Департаментом полиции, и охраной. Однако министр внутренних дел Игнатьев, поняв действительные намерения «Дружины», отговорил императора давать согласие на такое объединение. В разговоре с императором Игнатьев был осторожным дипломатом, однако в частной беседе он не мог не согласиться с мнением одного своего подчиненного, назвавшего пресловутое братство «кликой, пользующейся особым покровительством».

Игнатьев пересмотрел стоящие перед полицией задачи и принял ряд положений, согласно которым роль секретных сотрудников при проведении политических расследований значительно возрастала. Увеличилось число агентов, наблюдавших за подозреваемыми, все больше внутренних агентов проникали в преступные организации. Теперь все эти тайные агенты состояли на службе в Отделении по охранению порядка и общественной безопасности, которое, формально находясь в ведении петербургского градоначальника, на самом деле подчинялось министру.

В мае 1882 г. новый министр внутренних дел Д.А. Толстой откровенно признал функции подчиненной ему охраны, назначив особого инспектора секретной полиции— должность, которая не упоминается ни в одном официальном документе министерства. Ничего не говорится и о положенном инспектору жалованье. Инспектор руководил всеми тайными политическими расследованиями. Кроме того, в любом округе, где он видел угрозу государственной безопасности, в его полное подчинение поступали жандармы и полиция. В конце 1882 г. по настоянию Толстого царь распустил «Дружину», тем самым продемонстрировав вновь обретенную силу самодержавия, более не нуждавшегося в специальной охране.

К этому времени террористические выступления народовольцев были подавлены; попытки их повторения не имели успеха в течение следующих двадцати лет. Департамент полиции прочно утвердился в структуре государственных учреждений Российской империи.

В здании по Фонтанке, 16 размещался штаб армии, насчитывавшей в общей сложности 20–25 тыс. человек. Как и во всякой армии, в ней были свои генералы и рядовые, те, кто разрабатывал операции, и те, кто выполнял приказы, не догадываясь об общем стратегическом замысле. Здесь имелись разведчики, которых, образно говоря, забрасывали во вражеский тыл — в революционные организации. Был и глубокий десант — заграничная агентура, действовавшая в Париже, Берлине и других европейских городах. Наконец, эта армия использовала помощь нерегулярных частей — крайне правых союзов, развернувших партизанскую, террористическую борьбу против революционеров.

Департамент полиции можно было уподобить… компьютеру. Громоздкому, сравнительно медлительному, записывавшему информацию на картонные карточки — и тем не менее действовавшему по тому же принципу, что все вычислительные машины. На Фонтанку со всех концов империи стекалась информация, которая обрабатывалась, разбивалась на фрагменты, откладывалась в ячейках памяти, создавая банк данных. Подобно всем компьютерам, Департамент полиции не принимал решений самостоятельно; он действовал по программе, заложенной свыше — правительством. Если сверху не поступало команды, информация продолжала накапливаться, чтобы однажды быть использованной или навсегда остаться невостребованной.

В 80-е годы, продолжая борьбу с революционерами, тайная полиция сочетала проверенный годами шпионаж с новой «полицейской наукой» — обработкой данных. Используя методы слежки и проникновения в революционные организации, агенты тайной полиции выявляли политически подозрительных лиц и составляли на них донесения. В свою очередь в штабе вся информация подвергалась систематической обработке, чиновники заводили на всех подозреваемых стандартные карточки, которые было удобно хранить и легко отыскать при первой необходимости.

Чиновники предполагали, что чем большим банком данных они располагают, тем легче будет им выявлять и пресекать готовящиеся государственные преступления. Для этого прежде всего нужна была широкая сеть агентов, архивы и картотеки, а также секретный и надежный штаб. Штабом стал Департамент полиции в Санкт-Петербурге, набережная Фонтанки, 16.

Кадровые сотрудники тайной полиции, рассеянные по всей империи, были трех типов: филеры, чиновники, работающие в центральном штабе в Санкт-Петербурге, и жандармские офицеры в губернских управлениях или охранных отделениях. От агентов наружного наблюдения (филеров) отличались агенты внутреннего наблюдения, которых революционеры называли провокаторами. Охранка использовала технических специалистов: шифровальщиков, архивариусов, лиц, обрабатывающих информацию, а также внештатных перлюстраторов, работавших в почтовых конторах.

В 1883 г. название Департамента государственной полиции было для удобства сокращено, и он стал Департаментом полиции. Работу Департамента курировал товарищ министра внутренних дел, которого именовали также заведующим полицией. Непосредственное руководство Департаментом осуществляли директор и вице-директор. Первый директор Департамента барон Велио занимал этот пост только до апреля 1881 г., когда его сменил прокурор Петербургской судебной палаты Вячеслав Константинович Плеве. Он занимал директорское кресло более трех лет, уступив его в июле 1884 г. Петру Николаевичу Дурново. Последний был настоящим энтузиастом полицейского дела и не меньшим поклонником женского пола. Приревновав одного иностранного посланника к своей знакомой, директор Департамента приказал произвести в его доме тайный обыск, чтобы раздобыть любовные письма. Это произошло в феврале 1893 г. Когда о вопиющем нарушении дипломатической неприкосновенности было доложено Александру III, он наложил краткую резолюцию: «Убрать эту свинью в Сенат в 24 часа». В царствование Николая II Плеве и Дурново были министрами внутренних дел.

Проектируя Департамент государственной полиции, Ларис-Меликов предполагал ограничить его численность 52 чиновниками. Количество штатных чиновников долгое время оставалось именно таким, а иногда даже меньшим. Однако Департамент разросся за счет внештатных чиновников, «прикомандированных» из других подразделений Министерства внутренних дел и вольнонаемных служащих. В общей сложности в 1881 г. в Департаменте полиции было 125 человек, в 1895 г. — 153, в 1899 г. — 174 человека.

Первоначально Департамент состоял из трех делопроизводств: 1-е и 2-е делопроизводства занимались общеполицейскими делами, 3-е делопроизводство считалось политическим. В 1883 г. были созданы 4-е и 5-е делопроизводства, в 1894 г. — 6-е, в 1902 г. — 7-е, в 1908 г. — 8-е и в 1914 г. — 9-е. Важнейшим структурным подразделением Департамента полиции был Особый отдел. Сначала он существовал в рамках 3-го делопроизводства, а в 1898 г. окончательно обособился. В нем сосредоточивались дела о государственных преступлениях. Кроме Особого отдела политическими делами занимались 5-е и 7-е делопроизводства, которые в 1905 г. были на непродолжительное время объединены в «политическую часть» Департамента во главе с П.И. Рачковским.

Особый отдел пережил несколько реорганизаций. Сначала отдел был разбит на шесть столов, потом их сменили четыре отделения. 1-е отделение занималось наружным наблюдением, дешифровкой, работой с химическими текстами, 2-е отделение ведало связью с заграничной агентурой, 3-е — наблюдением за общественным движением и учебными заведениями, 4-е — делами, связанными с иностранным шпионажем и государственной изменой. После очередной реорганизации отдел был разбит на две части — А и Б; затем вернулись к прежней разбивке на отделения, но теперь в связи с активизацией деятельности нелегальных партий каждое отделение вело наблюдение за определенными организациями. Например, 2-е отделение занималось эсерами, 3-е — социал-демократами и еврейскими революционными партиями, 4-е — рабочими союзами и национальными партиями. В распоряжении Департамента имелись библиотека революционных изданий и регистрационный отдел с центральным справочным аппаратом.

Практически неизменной с 60-х годов XIX в. оставалась структура корпуса жандармов. Офицеры и унтер-офицеры состояли на воинской службе, корпус финансировался из бюджета Военного министерства. И хотя армия не имела никакого отношения к корпусу жандармов, многократные попытки Военного министерства избавиться от этой обузы не увенчались успехом.

Как и раньше, корпус находился в двойном подчинении. Министр внутренних дел унаследовал от начальника Третьего отделения звание шефа жандармов. Товарищ министра, заведовавший полицией, являлся, как правило, командиром корпуса. По строевой, кадровой, хозяйственной линии жандармы были подчинены штабу корпуса. Но их основная деятельность осуществлялась под контролем Департамента полиции и его штатских чиновников. Обычно директора Департамента жаловались, что им трудно добиться безусловной дисциплины, так как они не имеют реальных рычагов воздействия на жандармов — присвоение офицерских званий, продвижение по службе, размер жалованья зависели не от Департамента, а от штаба корпуса.

В отличие от армейских соединений корпус жандармов был дислоцирован по всей территории империи. После реформ П.А. Шувалова основным структурным подразделением корпуса стали губернские (или областные) жандармские управления. Округа сохранились только на национальных окраинах. Начальниками, как правило, были генералы или полковники. Подполковники и ротмистры обычно состояли помощниками начальников губернских управлений по определенным уездам или городам. В 1861 г. появилось первое жандармское полицейское управление железной дороги, а к 1895 г. количество таких управлений увеличилось до 21. Жандармские управления железных дорог имели отделения на всех узловых станциях. В крупных городах были размещены жандармские дивизионы, которые несли обычную полицейскую службу. Общая численность жандармского корпуса в 1917 г. составляла 15 712 человек.

Согласно Положению о корпусе жандармов, разработанному в 1867 г., офицеры должны были иметь как минимум среднее образование и прослужить в войсках не менее 5 лет. Не допускались к переводу в корпус «бывшие в штрафах по суду и следствию и имеющие денежные долги». Когда открывались вакансии, офицеры приглашались на подготовительные курсы. В течение 3–6 месяцев на курсах при штабе корпуса изучались история и устройство корпуса, теория розыска, давалось общее представление о революционном движении. Впоследствии при Департаменте полиции были открыты повторные курсы для старших офицеров, где преподавались специальные предметы: антропометрия, дактилоскопия, дешифровальное мастерство и т. п.

Тайная полиция имела сеть отделений по охранению порядка и общественной безопасности, которые в просторечии именовались охранкой и обычно ассоциировались со всей системой политического розыска. Первое охранное отделение было создано в 1866 г. по повелению Александра II при петербургском градоначальстве. Появление этого учреждения было связано с покушением Каракозова, что и сказалось на непродуманности и спешке в определении статуса отделения. Штаты отделения не были утверждены, его начальник считался помощником руководителя сыскной полиции. Вплоть до преобразований Лорис-Меликова охранное отделение влачило жалкое существование. В 1880 г. министр решил поставить дело на более прочную основу. В Москве в октябре 1881 г. по примеру Петербурга было создано охранное отделение из девяти служащих. В 1900 г. охранное отделение было открыто в Варшаве. В инструкции Петербургскому охранному отделению, утвержденной министром внутренних дел, говорилось, что оно учреждено «для производства негласных и иных розысков и расследований по делам о государственных преступлениях с целью предупреждения и пресечения последних». Аналогичные задачи были у Московского и Варшавского охранных отделений.

В декабре 1901 г. состоялось совещание начальников губернских жандармских управлений под председательством директора Департамента полиции С.Э. Зволянского, которое констатировало, что подпольные революционные организации расширили сферу своей деятельности и охватывают целые регионы сетью мелких кружков. «Естественно, — говорил Зволянский, — что для успешной борьбы с такими приемами пропаганды и агитации необходимо противопоставить им соответственно приспособленные розыскные органы».

К концу 1902 г. в 11 городах были учреждены розыскные отделения. (В 1903 г. по просьбе начальников отделений, которых смущало слово «розыскной», они были переименованы в охранные.) В отличие от жандармских управлений охранные отделения не имели права производить какие-либо официальные следственные действия. Но поскольку именно на них было возложено наружное наблюдение и использование секретной агентуры, охранные отделения оказались на переднем крае борьбы с революцией.

В 1906 г. начали создаваться районные охранные отделения, считавшиеся центрами политического розыска для крупных районов, включавших несколько губерний. Существование районных охранных отделений вызвало многочисленные нарекания в жандармских кругах, поскольку они подменяли собой традиционную структуру и нарушали сложившуюся субординацию. Иногда молодой ротмистр, начальник района, имел в своем подчинении нескольких седовласых генералов из жандармских управлений. Районные отделения были ликвидированы в 1913–1914 гг.

Вопрос о подчиненности охранных отделений был еще более сложным и запутанным, чем аналогичные проблемы с жандармскими управлениями. С одной стороны, отделения существовали при градоначальствах, их сотрудников принимал на службу, увольнял и выплачивал им жалованье градоначальник. Однако это подчинение было чисто формальным, и градоначальники просто не имели права вмешиваться в секретные дела охранников. К тому же, будучи размещенными в административных центрах, охранные отделения напрямую контактировали с генерал-губернаторами или губернаторами. Всю переписку охранные отделения вели с Департаментом полиции, от которого получали инструкции и указания. Вдобавок если во главе отделения стоял жандармский офицер, то он одновременно подчинялся и штабу корпуса.

Передовым отрядом охранки были филеры. Эти агенты наружного наблюдения смешивались с толпой, чтобы следить за подозрительными лицами и доносить на них. Наиболее ретивые выкладывались на работе, часто жертвуя едой и сном. В идеале это были люди, твердо и мужественно выполняющие свой долг, всецело преданные императору. Тем не менее чиновники и жандармские офицеры часто жаловались, что среди филеров много посредственностей, которые мешают работе.

Примером для подражания был Евстратий Павлович Медников, приобретший профессиональные навыки в Москве и Петербурге в 80-х годах, активно участвовавший в разоблачении и уничтожении «Народной воли». Медников был бдительным пастырем, ни на минуту не терявшим из виду своей паствы, готовый при необходимости на полном ходу остановить извозчика или вскочить в поезд, куда бы тот ни следовал. Дома, на знакомой территории, он никогда не терялся, зная наизусть все названия улиц, их расположение, все конторы и их служащих, прекрасно ориентируясь в районе. Этот старовер был, по словам его коллеги, «простым полуграмотным человеком», движимым «природным умом, сметкой, хитростью, трудоспособностью и настойчивостью». Для него успешно проведенный розыск сводился к «подряду на работу».

Своего первого преступника Медников выследил в 1882 г. Это был дезертир Сергей Сосин, который жил по фальшивому паспорту у какой-то женщины в Москве. Через месяц Медников разыскал двух революционеров, Анатолия и Ольгу Булановых, проживавших под фамилией Воробьевы. Хотя супругам временно удалось скрыться, переехав на другую квартиру, в конце концов Медников их выследил. Затем, не торопясь с арестом, он установил за ними слежку и «завлек в свои сети» трех преступников. В следующем месяце он «накрыл» известного террориста на его конспиративной квартире — это был некто Юрий Богданович, нелегально проживавший под фамилией Прозоровский. Дальнейшая слежка, установленная Медниковым и двумя другими агентами Московской охранки, привела к раскрытию «целого паспортного бюро» и обнаружению склада оружия.

Используя новые данные, Медников снял комнаты рядом с Надеждой Андреевой и Александрой Орловой, а затем на протяжении двух месяцев следил за всеми их посетителями. Вскоре последовали аресты лиц, обнаруженных таким образом; одним из них был сбежавший из сибирской ссылки Савелий Златопольский, которого Медников случайно узнал на улице. Он весь вечер ходил за ним следом и арестовал на вокзале, когда Златопольский пытался сесть в поезд.

Заслуги Медникова были так велики, что в 1883 г. он получил очень важное задание: за пять месяцев очистить Москву от возможных злоумышленников, которые могли бы сорвать или помешать коронации Александра III. В 1884 г., когда появились первые революционные брошюры Студенческого союза, Медников установил наблюдение за «неблагонадежными лицами» в Москве и очень быстро обнаружил их полиграфическую базу — легальную типографию некоего Янковского. В апреле в типографии произвели обыск и нашли склад нелегальной литературы.

Выполняя следующее задание, Медников снова установил слежку за квартирой, на этот раз потому, что жилец «обратил на себя внимание своею крайнею осторожностью и осмотрительностью». Подозреваемый жил на нелегальном положении, звали его Станиславом Михайловичем. При аресте он пытался оказать сопротивление, бросив Медникову в глаза соду и защищаясь зонтиком от второго агента. Сыщикам удалось скрутить преступника, прежде чем тот успел воспользоваться ножом или выхватить из кармана пистолет.

Позднее в Москве по просьбе начальства Медников организовал школу для сыщиков, а также создал элитарный «летучий отряд», который занимался особо сложными делами. Впоследствии этот отряд был переведен в Петербург и стал называться центральным филерским отрядом. Медников настаивал, чтобы его новые сотрудники имели опыт военной службы, потому что борьба с революционерами может быть жестокой; он требовал от своих подопечных «много самоотвержения, мужества и способностей».

Помимо ума и мужества Медников требовал от своих сыщиков умения не привлекать к себе внимания, оставаться незамеченными. Одежда, голос, манера поведения не должны бросаться в глаза. Взгляд не должен долго задерживаться на одном предмете. Медников учил, что наиболее выразительными являются глаза, поэтому хороший сыщик обязан сразу доложить руководителю о любом визуальном контакте с находящимся под наблюдением, поскольку это могло выдать сыщика. Кроме того, Медников запрещал употребление крепких напитков и полностью соглашался с другими сыщиками, предупреждавшими о вреде «чрезмерной нежности к семье или слабости к женщинам».

Впоследствии опыт Медникова и других специалистов полицейского дела был обобщен в Инструкции начальникам охранных отделений, касающейся их деятельности по организации наружного наблюдения. В инструкции говорилось, что при приеме филеров следует отдавать предпочтение разведчикам, состоявшим в охотничьих командах и имевшим награды за отличную стрельбу. Филеры должны быть «крепкого здоровья, в особенности с крепкими ногами, с хорошим зрением, слухом и памятью, с такой внешностью, которая давала бы ему возможность не выделяться из толпы и устраняла бы запоминание его наблюдаемыми».

Обучающиеся сыщики посещали занятия по теории и тактике сыска, но в основном из них готовили агентов наружного наблюдения. На практических занятиях рассматривались, например, такие вопросы, как «наблюдение из укрытия». Предположим, сыщик ведет наблюдение за домом, изображая извозчика. Как он будет объясняться с любопытным швейцаром? Как откажет потенциальным пассажирам? Он должен сказать, что ждет врача, осматривающего пациента.

Жандармский офицер фон Коттен, занимавший должность начальника Московского, а потом Петербургского охранного отделения, разработал строгую классификацию внешности человека. Для своих филеров он подготовил «таблицы с характерными носами и ушами». Научив агентов правильно описывать внешность наблюдаемых, фон Коттен переходил к одежде и мундирам. «У меня, — вспоминал он, — были изготовлены особые картонные таблицы, на которых были прикреплены отличительные части каждой формы, а именно: значки на фуражках, петлицы, наплечные знаки, пуговицы, а далее на той же таблице были написаны цвета околышей, цвета воротников, брюк и кантов».

Постоянно подчеркивалось одно основное правило: «Охранка хочет знать правду и только правду». От сыщиков требовалось ежедневно подавать рапорт о том, что делал подозреваемый, с кем встречался, куда ходил, а в конце недели составлялась общая сводка. Секретную информацию филер должен был сообщить своему начальнику (обычно это был его единственный личный контакт с ним), назначив свидание в каком-нибудь укромном месте далеко от штаба. Когда один из директоров Департамента полиции увидел, что филеры приходят на Фонтанку с рапортами, он тут же предупредил агентов, что такие упущения в работе просто недопустимы. Если филер уезжал за наблюдаемым в другой город, он сообщал о результатах условными телеграммами, якобы от имени коммивояжера. К примеру, фраза «товар сдан московским приказчикам» означала «наблюдаемый передан московским филерам»; «товар упакован» — преступник задержан; «товар подмочен» — наблюдаемый скрылся.

Пройдя курс обучения, новоиспеченные филеры должны были продемонстрировать свое мастерство в реальной ситуации на улице, а затем составить рапорт по всем правилам. Нельзя было, например, забывать, что подозреваемых надо называть, используя условные клички, а не настоящие имена. Согласно инструкции, «кличку должно давать краткую (из одного слова). Она должна характеризовать внешность наблюдаемого или выражать собою впечатление, которое производит данное лицо». Так, будущий глава Временного правительства А.Ф. Керенский проходил в дневниках наружного наблюдения под кличкой Скорый. Но чаще всего филеры употребляли указания на профессиональную принадлежность наблюдаемого. Банкир П.П. Рябушинский фигурировал в их донесениях как Кошелек, а поэт Сергей Есенин, работавший в молодые годы в типографии, — как Набор.

Уровень отбора и подготовки, компетентность сыщиков в рядах охранки, опутавшей своими сетями всю империю, очень варьировались. Среди филеров были профессионалы, не уступавшие Медникову. Некоторые из них вырабатывали у себя удивительные навыки: «Внешность наблюдаемого сохранялась в памяти у способного агента в течение многих лет, несмотря на массу лиц, которые проходили перед его глазами». Такие агенты не терялись в самых сложных ситуациях. Если во время ареста на улице революционер начинал звать на помощь, филеры могли в свою очередь обратиться к прохожим за содействием, объяснив, что они — санитары, которые увозят в больницу душевнобольного, страдающего манией преследования.

Однако, по словам очевидца, большинство сыщиков были полуграмотными, едва умели писать. Профессиональное мастерство филеров, особенно в провинциальных охранных отделениях, было невысоким. Убийца шефа жандармов Кравчинский вспоминал, что в 70-е годы агенты, набранные из солдат, никак не могли скрыть своей военной выправки и все время норовили сгруппироваться в полувзвод. В конце века, по воспоминаниям полицейских чиновников, жандармские унтер-офицеры, переодевшись, зачастую забывали снять шпоры. Бюджет охранных отделений предусматривал дополнительную надбавку офицерам и филерам на гражданское платье, но бюрократический идиотизм приводил к тому, что филерам выдавали одинаковую казенную одежду, по которой их можно было узнать за версту. «Гороховое пальто» даже стало символом сыщика.

Эти недостатки личного состава наряду с низким жалованьем, тяжелыми условиями работы, нечеткими заданиями создавали предпосылки для халатности в работе. Многие сотрудники небрежно относились к рапортам, некоторые их просто выдумывали, чтобы продемонстрировать свое рвение. Несмотря на эти упущения, охранка высоко ценила своих филеров, и число их с каждым годом росло. Среди непосвященных бытовало мнение, что вся страна наводнена десятками тысяч сыщиков. На самом деле филеров было значительно меньше. Центральный филерский отряд состоял примерно из 30 человек, в губернских городах насчитывалось от 12 до 25 агентов наружного наблюдения. Таким образом, по всей империи было не более тысячи филеров.

После 1880 г. элитарные агенты — агенты внутреннего наблюдения развернули новый фронт сыска. Эти агенты работали в одиночку, их тщательно отбирали для засылки в тыл, проникновения на командные посты в революционном лагере. Они вели двойную жизнь. Участившиеся случаи покушений террористов на государственных чиновников вынудили правительство впервые полностью положиться на «двойных агентов» в деле политического сыска. Деятельность последних была настолько успешной, что они стали гордостью охранки.

Внутренние агенты должны были добиться признания во вражеском лагере, изображая из себя террористов. От них требовались четкое следование правилам игры и неусыпная бдительность. Использование оружия и распространение нелегальной литературы допускались только по специальному разрешению непосредственных начальников охранки. Если агенты шли на уголовное преступление, не получив специального разрешения, их привлекали к ответственности. (При этом в тех случаях, когда агентов арестовывали вместе с другими преступниками, охранка их освобождала так, чтобы никто ничего не заподозрил.) Эти дисциплинированные, вышколенные агенты, вынужденные ограничивать круг знакомств, не позволять себе никаких излишеств, вели почти монашеский образ жизни.

Каждый агент давал клятву говорить только правду и использовать конспиративные имена; он имел выход только на одного сотрудника охранки — своего руководителя, в случае разоблачения или потери доверия он тут же терял работу. Служба внутренних агентов была связана с повседневным напряжением и риском. Поэтому офицеры и чиновники регулярно проверяли донесения своих агентов и их психологический настрой. Постоянно находясь в стрессовой ситуации, большинство внутренних агентов работали не более двух лет, а иногда по настоянию руководителя их служба заканчивалась еще раньше.

Агенты внутреннего наблюдения, по словам исследователя политического сыска В.Г. Жилинского, составляли «полицейскую интеллигенцию». Некоторые из них были образованными людьми, сторонниками постепенных реформ, частично разделяли взгляды радикалов, но не одобряли их методов. При этом, ведя психологическую войну, такие сотрудники заимствовали тактику действий у своих противников — революционеров. В начале 80-х годов начальником Петербургского охранного отделения и инспектором секретной полиции был Г.П. Судейкин — блестящий практик ведения психологической войны. По словам современника, «война с нигилистами была для него чем-то вроде охоты», и, сталкиваясь с высокоидейным и принципиальным противником, он побеждал его обезоруживающей логикой.

Это проявилось в деле Гребенчо, убежденного радикала, исключенного из Петербургского университета за участие в студенческой демонстрации в феврале 1881 г. Гребенчо, выходец из Бессарабии, был «старше обычного среднего студенческого возраста, жгучий брюнет, весь обросший волосами, с горящими как угли глазами». Большинство знакомых его сторонились, потому что даже в кругу революционеров он не казался «своим». Он был горяч, бескомпромиссен, нетерпим в вопросах теории, и в спорах, как рассказывали, его рука непроизвольно тянулась к кинжалу. Однажды Гребенчо отправился на юг России, где готовилось покушение на генерала B.C. Стрельникова, военного прокурора, которого революционеры ненавидели. На обратном пути Гребенчо обнаружил, что у него «на хвосте» по крайней мере четверо агентов. Арестовали его только на следующее утро после прибытия в столицу. Судейкин специально задержал арест, чтобы Гребенчо понял: охранка все видит и готова поиграть с ним в кошки-мышки.

По словам очевидца, Судейкин знал, что Гребенчо не хочет помогать правительству. Обратив внимание на бедность Гребенчо, Судейкин сунул в карман арестованного пачку денег, а затем помахал перед ним другой пачкой ассигнаций, давая понять, что тот может рассчитывать на большее. У него якобы и в мыслях нет, чтобы Гребенчо назвал имена своих товарищей, но задержанный должен понять, что высокопоставленные чиновники (Судейкин назвал их имена) давно вынашивают планы реформ самодержавной империи, а провокации террористов этому мешают. Если Гребенчо заранее сообщит о планирующихся покушениях террористов, Судейкин их предотвратит, и тем самым удастся избежать бессмысленного кровопролития.

Гребенчо отпустили «подумать». Он посоветовался со своим товарищем и вернулся к Судейкину, сказав, что у него был нервный срыв и революционеры исключили его из своих рядов. Затем, продемонстрировав «явные признаки ненормального состояния», он попал в психиатрическую лечебницу. «Ясно было, что он не выдержал тяжести взятого на себя дела (участия в убийстве Стрельникова) и, стремясь уклониться от него, совершенно запутался и морально, и практически. С одной стороны, он чувствовал, что попал в руки к Судейкину, а с другой — испытывал упреки и мучения совести и в глубине души остро ощущал, что вел себя во всей этой истории далеко не так, как это следовало бы по его собственному сознанию».

Гребенчо никогда больше не вернулся к террористической деятельности, и Судейкин таким образом вычеркнул еще одного террориста из списка врагов государства. Безусловно, Гребенчо был легкой добычей для опытного следователя, но Судейкину удавалось психологически сломить и более крепких революционеров.

История, которая стоила Судейкину жизни, началась в 1881 г., когда к нему на допрос попал Сергей Дегаев, член революционной организации «Народная воля», арестованный за антигосударственную пропаганду.

По словам Дегаева, при первой встрече Судейкин сразу приступил к делу, предложив освободить его «за услугу». Когда Дегаев с негодованием отклонил предложение стать шпионом, Судейкин согласился, что он «слишком благороден для этой роли», но поскольку правительство готовит реформы, которые удовлетворят всех, даже революционеров, Дегаев должен помочь предотвратить революционные выступления, которые мешают переменам к лучшему. Снова Судейкин просил предупреждать о готовящихся террористических актах.

Дегаев, по его собственным словам, притворился, что принимает предложение Судейкина, хотя целью народовольца было проникнуть в охранное отделение и принести пользу товарищам-революционерам. Позднее, когда Дегаеву пришлось отвечать перед товарищами за свои связи с Судейкиным, он открыл тайну, чтобы как-то оправдаться, но ему не поверили.

Дегаев утверждал, что Судейкин планировал покушение на своего начальника, министра внутренних дел Д.А. Толстого, решив организовать собственную террористическую группу, которая сблизила бы его с революционерами. По словам Дегаева, Судейкин, страдавший манией величия, рассчитывал занять пост министра внутренних дел и, принимая во внимание слабость императора, стать фактическим правителем России. После такого объяснения, воспринятого скептически, Дегаев согласился доказать свою преданность революционному делу и смыть позор своей связи с полицией, организовав покушение на Судейкина. Убийство произошло 16 декабря 1883 г.; в нем помимо Дегаева участвовали еще два человека. Однако в течение следующего года охранке удалось основательно подорвать «Народную волю» изнутри, в основном используя методы Судейкина.

Среди революционеров, ставших в это время осведомителями, был С.К. Белов, крестьянин из Псковской губернии, арестованный осенью 1881 г. по обвинению в антигосударственной пропаганде. Когда полиция его освободила, он согласился работать под началом у полковника А.С. Скандракова, сподвижника Судейкина, в то время возглавлявшего Московскую охранку. Основным заданием Белова было доносить о деятельности «Черного передела» — организации, которая в отличие от «Народной воли» проповедовала эволюционный переход к социализму. Белов собирал информацию в Москве, на юге России, в Вильно до тех пор, пока в 1884 г. себя не скомпрометировал, и Скандраков отослал его домой в родную деревню. К тому времени собранная Беловым информация вывела полицию на квартиру, где был обнаружен список имен 46 членов «Черного передела», и, выследив их в не менее чем десяти городах, полиция совершила многочисленные аресты, в том числе руководства организации.

Новый всплеск революционной активности в начале XX в. способствовал увеличению роли секретных агентов. Для работы в этой области были составлены соответствующие инструкции и циркуляры. Согласно этим документам, агенты внутреннего наблюдения классифицировались как: 1) штучники, 2) вспомогательные агенты, 3) секретные сотрудники, состоящие членами «преступных сообществ».

Штучники — это лица, случайно узнавшие какие-либо сведения и сообщившие о них полиции, как правило, за небольшую плату. В инструкции говорилось, что при правильной постановке дела «штучников» не должно быть. Однако на практике полиция вынуждена была часто пользоваться услугами этих случайных и корыстных осведомителей. Вспомогательные агенты заслуживали большего доверия. Они систематически информировали полицию и получали регулярные денежные награды за важные сообщения. От основного сотрудника вспомогательный агент отличался тем, что, не состоя ни в одной из подпольных организаций, пользовался косвенными сведениями из вторых и третьих рук. Наконец, элиту политического розыска составляли секретные агенты, непосредственно общавшиеся с революционерами.

Пожалуй, самый длительный стаж работы из всех разоблаченных агентов, не считая И.Ф. Складского, был у А.И. Серебряковой, которая сотрудничала с полицией 24 года. Она закончила высшие женские курсы, занималась переводами и писала статьи в журналы. Ее квартиру посещали видные социал-демократы, в том числе сестра и жена Ленина.

Не многие из агентов были бескорыстны, подобно Серебряковой. Они получали ежемесячную плату — 15–150 руб. Жалованье особо ценных агентов было значительно выше. Абсолютный рекорд принадлежал агенту М.А. Загорской, освещавшей деятельность эсеров за границей. Она получала 3,5 тыс. франков в месяц, не считая жалованья мужа, также платного агента. Кстати, это был не единственный случай семейной службы. Секретными сотрудниками были, в частности, три брата Верецкие из Екатеринослава.

Секретных сотрудников часто называли провокаторами. Революционеры утверждали, что царские сыщики сами провоцируют своих «товарищей» по подполью на тяжкие преступления, а потом выдают их полиции. Сам характер деятельности секретного агента заставлял его балансировать как бы на лезвии ножа. С одной стороны, инструкция Департамента полиции категорически запрещала агентам «заниматься так называемым провокаторством, т. е. самим создавать преступные деяния и подводить под ответственность за содеянное ими других лиц, игравших в этом деле второстепенные роли». Вместе с тем признавалось, что «для сохранения своего положения в организации сотрудникам приходится не уклоняться от активной работы, возлагаемой на них сообществами…». Авторы инструкции видели выход в том, чтобы агент консультировался со своим руководителем в каждом конкретном случае. Фактически получалось, что эти вопросы решались либо самим агентом, либо жандармскими офицерами, не искушенными в юридических тонкостях или намеренно толкавшими своих подчиненных на нарушение закона.

Вопрос о провокации был значительно сложнее, чем он представлялся революционерам, имевшим тенденцию зачислять в провокаторы всех агентов. В качестве примера можно привести самый важный по своим политическим последствиям случай провокации, связанный с именем Е.Н. Шорниковой. Молодая женщина, секретный агент Петербургского охранного отделения, стала секретарем военной организации столичного комитета РСДРП. Она узнала, что готовится «наказ» воинских частей Петербургского гарнизона членам II Государственной думы, в котором говорилось о готовности армии перейти на сторону революции. Хотя Шорникова сообщила все необходимые сведения, полиция ворвалась в квартиру депутата И.П. Озоля с опозданием на несколько минут, не застав солдатской делегации. Не удалось захватить и документ — он был вырван из рук полицейского пристава одним из депутатов, сославшимся на свою неприкосновенность. Тем не менее П.А. Столыпин потребовал от Думы лишить депутатской неприкосновенности 16 человек и отстранить от участия в заседаниях 55 человек. Когда этот ультиматум был отвергнут, последовал роспуск II Государственной думы.

В революционных кругах дело Шорниковой рассматривалось как классический пример полицейского произвола. Утверждалось, что идея «наказа» родилась в недрах тайной полиции, а текст документа был написан начальником Петербургского охранного отделения А.В. Герасимовым. По его поручению Шорникова якобы составила делегацию из первых попавшихся солдат и матросов, вручила им «наказ», привела к порогу квартиры, где заседала социал-демократическая фракция, и велела передать провокационный документ ничего не подозревавшим депутатам. Из всего этого правительство сделало «военный заговор», разогнало демократически избранное представительное учреждение и приняло реакционный избирательный закон, закрепивший перевес за имущими слоями населения. Что же касается социал-демократов, то суд, не имевший в своем распоряжении официальных документов, отправил их в Сибирь на основании никем не заверенной копии, представленной охранным отделением.

Не подлежит сомнению, что правительство искало предлог для осуществления политических целей. По этой причине тайная полиция, будучи осведомленной обо всех этапах подготовки названной акции, решила не вмешиваться до последнего мгновения, рассчитывая захватить депутатов с поличным. Весьма сомнительным с юридической точки зрения был судебный приговор. Вместе с тем полиция не готовила «наказ»; он был написан одним из литераторов, близких к социал-демократам. Точно так же полиция не имела отношения к формированию военной делегации. Шорникова выполняла чисто техническую работу, которая вместо нее могла быть поручена любому секретарю. Наконец, суд руководствовался скорее не копией документа, снятой Шорниковой, а резолюцией о вооруженном восстании, принятой III съездом РСДРП.

В целях безопасности агентов в большинстве случаев посылались обезличенные донесения. Разумеется, сплошь и рядом происходили нарушения установленного порядка, но при соблюдении всех правил в делопроизводстве охранки оставался только псевдоним, по которому нельзя было определить ни профессию, ни возраст, ни пол агента.

Отсутствие централизованного учета не позволяет судить об общей численности агентов. Одни исследователи называли цифру 30–40 тыс. человек, другие конкретизировали ее — 26 тыс., третьи уменьшали до нескольких тысяч. По всей видимости, цифра 1,5 или 2 тыс. ближе к истине, так как не противоречит свидетельствам руководителей политического сыска по отдельным местностям. Начальник Петербургской охранки Герасимов утверждал, что в столице в 1909 г. было не более 200 секретных сотрудников. Согласно докладу вице-директора Департамента полиции С.Е. Виссарионова, в Москве в 1912 г. было 159 агентов. В крупных городах обычно насчитывалось 10–30 агентов.

Неудивительно, что до сих пор не умолкает спор о том, кто еще из известных революционеров на самом деле являлся агентом охранки. Среди эсеров после разоблачения Азефа под подозрением были практически все руководители партии. После Октябрьской революции в эмигрантских кругах особенной популярностью пользовались компрометирующие материалы на большевистских комиссаров. Бывшие чиновники Киевского охранного отделения утверждали, что их информировал Л.Б. Розенфельд (Каменев). Другие охранники вспоминали, что в делах Нижегородского охранного отделения фигурировала нелестная оценка А.В. Луначарского как агента, которому нельзя доверять. По словам хорошо знавших его людей, Л.Д. Бронштейн (Троцкий), будучи товарищем председателя Петербургского совета рабочих депутатов, якобы тоже состоял на службе в Департаменте полиции. Время от времени всплывали документы об агентурной службе И.В. Джугашвили (Сталина) и назывались его агентурные клички — Семинарист, Фикус, Василий.

Возникла даже легенда, что Сталин поспешил расстрелять военачальников Красной армии, потому что в их руки попало досье с его агентурными донесениями. В свою очередь во время открытых процессов над противниками Сталина из большевистской гвардии им инкриминировались давние связи с охранкой. На самом деле не существует сколько-нибудь серьезных фактических данных о полицейской службе Сталина или других известных большевиков. Скорее всего, эти легенды появились в пылу политической борьбы с целью опорочить соперников.

Официальный статус секретного сотрудника был очень шатким. Ему выплачивалось жалованье, но он не считался государственным служащим, и Департамент полиции не нес ответственности за его материальное обеспечение в случае провала. Вместе с тем способный осведомитель мог перейти в ряды чиновников и добиться высокого положения. Такой путь проделали, например, С.Г. Зубатов и П.И. Рачковский. Остановимся на карьере нескольких менее известных специалистов политического розыска.

Среди них был некто П.С. Статковский, который впоследствии возглавил сначала охранку в Петербурге, позднее — жандармское управление в Петербургской губернии и оставался на этом посту вплоть до 1912 г., когда его с почестями проводили на пенсию.

Происхождение Статковского никак не предполагало его будущей карьеры. Он родился в 1856 г. в Херсонской губернии в семье мелкого чиновника, в 1873 г. держал экзамен в реальное училище, но затем в возрасте семнадцати лет решил поступить на военную службу в пехотный полк — обычный выбор для молодого человека без связей и покровителей. Статковский поступил на службу, когда в армии получили распространение преобразования, проводимые военным министром Д.А. Милютиным, который развернул программу модернизации вооруженных сил России. Через несколько месяцев Статковский был рекомендован в юнкерскую школу; по окончании ее присваивалось младшее офицерское звание.

Затем неожиданное событие помешало его карьере. Статковский был исключен из школы за «поступок, не соответствующий званию юнкера»; правда, к экзаменам его допустили. (Царские власти нередко таким образом наказывали молодежь с радикальными взглядами за единичные проявления недовольства или протеста. Например, В.И. Ульянов (Ленин) был исключен из университета с юридического факультета, но допущен к экзаменам, блестяще сдал их экстерном, став дипломированным юристом.)

Начавшаяся в 1877 г. война с Турцией предоставила Статковскому возможность искупить свою вину. Он отлично служил, был награжден Георгиевским крестом 4-й степени и, сдав экзамен, получил младший чин в кавалерии. Затем он вторично оказался под подозрением, когда в 1884 г. возглавлял военную охрану в киевской тюрьме. Кто-то донес на Статковского, что он якобы проносил в тюрьму письма и разговаривал с политическим заключенным. Никто не мог подтвердить обвинения, однако начальник Статковского посоветовал ему подать в отставку, чтобы избежать увольнения по обвинению в «политической неблагонадежности». Статковский ушел в отставку в августе 1884 г., получив разрешение оставаться в резерве, но полиция взяла его под наблюдение.

Три года Статковский оставался не у дел. Приехав в Петербург, он попытался поступить в Технологический институт, но не был зачислен, поскольку у него отсутствовало свидетельство о благонадежности. Многие молодые люди, столкнувшись с подобными препятствиями, глубоко разочаровывались в царском режиме и примыкали к революционерам. Другие, подобно Статковскому, заслуживали политическую реабилитацию, поступив на службу в охранку. Он начал получать мелкие поручения от политической полиции, хотя до 1893 г. считался «подозрительным» и оставался под наблюдением, так как охранка, естественно, не испытывала доверия к новым агентам.

Тем временем Статковский, которому уже исполнилось тридцать лет, решил рискнуть. В 1895 г. он обратился непосредственно к императору Николаю II с просьбой выдать ему свидетельство о благонадежности, чтобы стать кадровым сотрудником охранки и Отдельного корпуса жандармов. В жандармы Статковского не приняли, сказав, что его моральный облик не соответствует этому званию, а в охранку взяли, и вскоре он стал ценным сотрудником, на счету которого в конце 90-х годов было раскрытие влиятельного марксистского рабочего кружка — «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Кроме того, Статковский стал специалистом по студенческому движению. Позднее, когда премьер-министр П.А. Столыпин потребовал от охранки отчет о борьбе с революционерами, составление отчета было поручено Статковскому. Охранка помогла последнему загладить свою вину перед государством и сделать карьеру, воспользовавшись личным опытом и знаниями о движении радикально настроенной молодежи.

Статковский медленно завоевывал доверие охранки. Другой «путь наверх» описан в мемуарах, написанных в 1917 г. и принадлежащих перу полицейского агента, личность которого до сих пор не установлена. Охранка была очень в нем заинтересована и использовала изощренную тактику психологического давления, чтобы преодолеть его естественное нежелание доносить на знакомых. Сначала этого человека сделали осведомителем, а затем — таким же чиновником, как Статковский, который, кстати, всячески способствовал его назначению.

Здесь следует сказать, что сначала агенты охранки требовали от осведомителей только общую информацию, но постепенно случайный доносчик, боявшийся разоблачения, оказывался в западне и сообщал информацию, которая компрометировала его товарищей.

Указанный автор сообщает, что был зачислен в Петербургский университет в 1912 г., когда министр народного образования Л.А. Кассо вел активную борьбу со студенческими выступлениями. Охранка предложила автору стать осведомителем и сообщать о студенческих настроениях, и он согласился, не видя вреда в указании причин студенческого недовольства. Он сам возглавил выступление против увольнения двух либерально настроенных профессоров, за что поплатился арестом и двумя годами тюрьмы.

После освобождения его не восстановили в университете, а жалованья учителя едва хватало, чтобы прокормить жену и дочь. Только свидетельство о благонадежности открывало путь к получению желанного университетского диплома, и он обратился в полицию с просьбой выдать этот документ. Статковский, к тому времени возглавлявший охранку в Петербурге, потребовал услугу за услугу. Студент должен был восстановить связи с университетскими агитаторами, чтобы проверить секретные доносы, которые уже находились в руках полиции. В конце концов, убеждал Статковский, таким образом можно спасти множество невиновных от несправедливого наказания. Статковский напомнил своему просителю: «Вы сами пострадали невинно и должны понимать, как важно знать нам правду… и поэтому-то предлагаю только корректировать нашу работу».

На следующую встречу в кафе Статковский привел с собой блондина в очках, приятной наружности, которого представил как Ивана Федорова, студента, работающего на охранку. Вскоре Статковский откланялся. В ходе разговора оказалось, что у Федорова «недюжинный ум, знакомство с литературой, историей, социальными науками; он совсем не походил на жандармов, грубо ведших допросы по моему делу; наоборот, каждое его слово звучало подкупающе ласково, он все время с мягкой улыбкой смотрел в глаза, говорил очень сердечно и просто». Это был не кто иной, как И.В. Доброскок (по прозвищу Николай Золотые Очки), печально известный шеф тайных агентов охранки.

Студента восстановили в университете, и он регулярно получал деньги от охранки, но поручения становились все более серьезными. Он должен был, не называя имен, охарактеризовать «настроение студенчества». Затем потребовалось назвать имена лидеров, провоцирующих в университете выступления против Кассо. Сам фон Коттен, глава Петербургской охранки, обратился к студенту с требованием предоставлять подробную информацию. Теперь охранка ему угрожала: «Не годится, знаете, вести игру на два фронта… Иначе придется нам расстаться. А тогда, чтобы обезвредить вас в политическом отношении, мы как-нибудь сообщим о наших беседах… Я это говорю к слову. Надеюсь, что вы сами поймете, что должны честно сообщать обо всем происходящем… Ведь мы от вас не требуем провокации, а только желаем, чтобы мы стояли au courant всех событий».

Вскоре непроизвольно втянутый в агентурную деятельность узнал, что по его доносам совершено несколько арестов. Поняв, что из-за него люди попали в тюрьму, студент почувствовал угрызения совести. Кроме того, товарищи начали подозревать, что он осведомитель. Студент потребовал товарищеского суда чести, втайне надеясь, что его исключат и он, не признав своей вины, облегчит душу. К ужасу студента, Статковский заверил его, что он будет оправдан судом, так как двое «заседателей» — агенты охранки.

Тогда, пишет студент в своих мемуарах, он окончательно разуверился в «правде и справедливости», решив, что могущество охранки не знает границ. Полностью скомпрометированный, он решил получить в охранке высокооплачиваемую должность. Донос царит повсюду, но виноваты в том не он и не охранка. Виновата «та система, та среда правительства и общества, та жизнь, полная ненормальностей, которая толкает человека от революции к охранке и от охранки обратно к революции».

Хотя под действием угроз, психологического давления и подстрекательств многие радикалы шли на службу в охранку, имел место и обратный процесс — агенты охранки становились революционерами. Таким был чиновник охранки Л.П. Меньщиков (речь о нем пойдет ниже), который перешел в лагерь революционеров и разоблачил многих внутренних агентов. Кстати, американский писатель Линкольн Стеффенс, который многие годы работал репортером по расследованию актов коррупции в муниципальных властях больших городов, заметил, что полицейские и преступники, которых они преследуют, психологически весьма схожи.

Конечно, в России не только полицейские становились «преступниками» в том смысле, что примыкали к радикалам; случалось и обратное: «преступники» становились ревностными и убежденными полицейскими. Стеффенс не отметил этого обратного процесса в Америке — когда люди «вне закона» пополняли ряды полицейских. Для охранки это было вполне характерным явлением — порой лучшие агенты и офицеры начинали свою карьеру как убежденные противники царского режима.

Переход из одного лагеря в другой не означал больших изменений в работе. Оба лагеря опирались на тайные организации и использовали сходные методы. В обоих лагерях были беспринципные карьеристы, которые с легкостью меняли свои взгляды на противоположные. С другой стороны, среди перебежчиков встречались и всецело преданные делу люди, которые, разочаровавшись, начинали работать на врага. Разумеется, обе стороны активно пытались завербовать представителей другого лагеря, так как это давало огромные преимущества. Лестью и подкупом каждая из них многих заманивала в свои сети. Кроме того, были люди, оказывавшие услуги обеим сторонам.

Некоторые агенты целиком отдавались работе, будь то работа на полицию или на революционеров; главное — работа, а взгляды не имеют значения. Риск и опасность, постоянный обман — вот что их привлекало. Были люди (о них еще пойдет речь), которые наслаждались охотой, не осознавая, что сами являются добычей, а их мнимая жертва обведет вокруг пальца охотников из обоих лагерей.

Из-за постоянных перебежчиков полиция не могла доверять своим агентам, а также собранной при их помощи информации и донесениям. Что за информация поступает на Фонтанку? Правда это или провокация? Чтобы проверить агентов, донесения собирались из нескольких источников, а затем сравнивались.

Одним из способов получения информации являлась перлюстрация, т. е. тайное вскрытие и копирование почтовых отправлений. Это деятельность была преступной, ибо неприкосновенность частной корреспондеции охранялась законом. Устав уголовного судопроизводства (ст. 368 и ст. 1035) допускал выемку корреспонденции лиц, против которых было возбуждено уголовное преследование, но только с разрешения окружного суда. Жандармы должны были получить разрешение Министерства юстиции. Во всех остальных случаях Уложение о нказаниях грозило нарушителю ссылкой или тюремным заключением.

Тем не менее перлюстрация осуществлялась систематически и с давних времен. Екатерина II освятила эту практику секретным указом доверенному помощнику графу Безбородко. Ее сын Павел I повелел почт-директору Пестелю (отцу декабриста) наблюдать за перепиской ряда лиц. При Александре I существовала Секретная экспедиция при Петербургском почтамте, где вскрывались письма и пакеты из-за границы.

В проекте Бенкендорфа о создании «высшей полиции» перлюстрация признавалась необходимым делом. Параллельно с Третьим отделением этим же занималось Министерство внутренних дел. Во всеподданнейшем докладе министра князя А. Голицына вскрытию чужой корреспонденции были посвящены почти поэтические строки, резко контрастировавшие с сухим канцелярским слогом подобных документов. «Тайна перлюстрации, — писал Голицын, — есть исключительная принадлежность царствующего. Она освещает императору предметы там, где формы законов потемняют, а страсти и пристрастия совершенно затмевают истину. Ни во что не вмешиваясь, она все открывает. Никем не видимая, на все смотрит». Сохранился колоритный рассказ о том, как узнавали об этой тайне министры внутренних дел в конце XIX — начале XX в. На прием к вновь назначенному министру записывался седовласый старичок. Когда подходила его очередь, он с поклоном подавал запечатанный сургучом пакет. Вскрыв пакет, министр обнаруживал именной указ Александра III о том, что подателю сего документа дозволена перлюстрация на всей территории империи. Затем старичок запечатывал пакет и молча исчезал из кабинета, чтобы вновь появиться на его пороге после назначения нового министра.

Этот рассказ вполне достоверен, за исключением небольшой неточности. В 1917 г., когда этот документ извлекли из пакета, оказалось, что он представлял собой не указ Александра III, а секретный доклад министра внутренних дел И.Н. Дурново Николаю II от 5 января 1895 г. В докладе формулировалась основная задача перлюстрации: «извлечение из частной корреспонденции таких сведений о государственных событиях, таких заявлений общественного мнения относительно хода дел в империи и такой оценки действий правительственных лиц, какие официальным путем почти никогда не могли быть высказываемы». В своем докладе министр знакомил недавно вступившего на трон царя с тем, как обстояло дело при его деде и отце. Очевидно, Николай II одобрил заведенный порядок, залогом чего служил сам доклад, хотя на нем не сохранилось никаких разрешительных пометок или резолюций.

Вскрытие писем производилось в перлюстрационных пунктах, или, как их неофициально именовали, «черных кабинетах». Пункты существовали в Петербурге, Москве, Варшаве, Киеве, Харькове, Вильно и Тифлисе. В 1889 г. был открыт пункт в Казани, а в 1894 г. — в Нижнем Новгороде, но вскоре они были упразднены. В феврале 1913 г. совещание в Департаменте полиции признало необходимым значительно расширить сеть перлюстрационных пунктов, охватив ими Сибирь, Поволжье и все пограничные города. Но это предложение не было воплощено в жизнь ввиду нехватки финансовых средств.

Особенностью перлюстрации было то, что хотя главным заказчиком был Департамент полиции, она производилась чиновниками других ведомств. По традиции к этой работе привлекались служащие цензуры иностранных газет и журналов, а ответственным за перлюстрацию в масштабе всей страны был старший цензор при Петербургском почтамте. Более четверти века эту должность занимал тайный советник А.Д. Фомин, которого в 1914 г. сменил тайный советник М.Г. Мардарьев. Это они показывали министрам запечатанные конверты с докладами о перлюстрации.

Допуск в «черные кабинеты» получили только самые проверенные чиновники. К новичкам долго присматривались, потом они проходили обряд посвящения. Старший цензор при Московском почтамте В.М. Яблочков вспоминал: «От меня, как и других, взяли подписку, что я обязуюсь держать все в полной тайне и никому, даже родным и знакомым, не оглашать того, что буду по службе делать». Перлюстраторы щедро вознаграждались, доплата за секретные занятия вдвое превышала официальное жалованье. За эту плату требовали высокой квалификации. Перлюстраторы должны были владеть иностранными языками. Среди них встречались настоящие полиглоты.

Сохранились достаточно подробные описания устройства и функционирования «черных кабинетов». В шести городах перлюстрационные пункты размещались непосредственно в зданиях почтамтов. Рассказывали, что столичная цензура иностранных газет, помимо основного помещения, имела анфиладу тайных комнат, вход в которые был замаскирован под большой желтый шкаф в кабинете старшего цензора. Это одна из легенд, окутывавших деятельность охранки. Протокол осмотра Петроградского почтамта в мае 1917 г. засвидетельствовал, что иностранная цензура имела два изолированных друг от друга помещения, в одно из которых посторонние не допускались. Шкаф в кабинете старшего цензора вполне прозаично использовался по прямому назначению и не прикрывал никаких секретных ходов. На Петроградском почтамте не было ни лифтов, ни подъемников, связывавших перлюстрационный пункт с подвальными помещениями. На Московском почтамте имелось примитивное устройство из блоков и веревок. Только в Киеве корреспонденция при помощи элеватора подавалась на стол перлюстраторов.

Иным было устройство перлюстрационного пункта в Тифлисе. Пункт находился в квартире В.К. Карпинского, командированного якобы от Министерства народного просвещения для усовершенствования в восточных языках. Он жил под чужим именем по фальшивому паспорту, выданному Департаментом полиции. На случай недоразумений с местной полицией Карпинский носил при себе удостоверение, в котором говорилось, что он является чиновником особых поручений при товарище министра внутренних дел и обыск в его квартире может быть произведен только с разрешения Департамента полиции.

Отбирая письма, чиновники руководствовались списками лиц, за которыми наблюдала тайная полиция. Эти списки постоянно обновлялись и дополнялись. Внимание чиновников привлекала переписка видных общественных деятелей. По незначительным, им одним известным признакам перлюстраторы вылавливали подозрительное послание среди тысяч подобных. После многолетней практики у них выработалось умение по почерку на конверте определять партийную принадлежность автора письма. Например, анархисты, среди которых было много малограмотных, писали грубыми, корявыми буквами. Свои характерные особенности имел также почерк социал-демократов и эсеров.

Отобранные письма вскрывались при помощи тонкой палочки, которую просовывали в конверт и наматывали на нее письмо. Конверты также расклеивались на сухом пару. Не вызывали затруднения и пакеты с сургучными печатями. Русская полиция издавна использовала особый состав, позволявший скопировать любой штамп или печать. В царствование Николая I австрийское правительство попросило поделиться секретом, и когда царь выполнил просьбу союзников, в благодарность было прислано описание перлюстрационной службы в Вене.

Обычно чиновники тщательно заделывали вскрытые письма, но из-за большого объема работы и усталости случались огрехи. На просмотренной корреспонденции ставился значок — «муха», на жаргоне перлюстраторов, чтобы письма не были вскрыты вторично на другом пункте. Если содержание письма вызывало интерес, оно копировалось. Зашифрованные тексты направлялись на Фонтанку, где трудился талантливый криптограф И.А. Зыбин. «Для Зыбина, — писал бывший полицейский чиновник М.Е. Бакай, — важно уловить систему ключа, тогда для него не составляет труда подобрать соответствующее значение для букв или цифр». Зыбин уверял, что за многолетнюю службу он не сумел расшифровать только одно письмо.

Криптография была для него страстью. Начальник одного из провинциальных охранных отделений Заварзин вспоминал, как к нему для дешифровки трудного письма командировали из столицы Зыбина. Он схватил текст как помешанный и углубился в лихорадочные расчеты, не обращая внимания на окружающих и даже вряд ли отдавая себе отчет в том, где он находится. Когда Зыбина пригласили за обеденный стол, он пытался записать цифры на гладком дне тарелки, а потом начал делать заметки на собственных манжетах. Только справившись со своей задачей, он словно очнулся от сомнамбулического сна.

В Департаменте полиции проявляли невидимые чернила. Поскольку химически обработанное письмо уже нельзя было послать по адресу, то приходилось писать заново видимый и невидимый текст. Виртуозным специалистом, способным подделать любой почерк, был В.Н. Зверев, которого С.В. Зубатов привез с собой из Москвы. Это была кропотливая работа, при которой учитывались качество бумаги, глянец, водяные знаки. Иногда приходилось посылать в другие города за тем сортом бумаги, на котором было написано письмо.

Объем перлюстрации постоянно возрастал. В 1882 г. было вскрыто 38 тыс. писем и сделано 3600 выписок. В 1900 г. выписок было 5431, в 1904 г. — 8642, в 1905 г. — 10 182, в 1907 г. — 14 221. Все выписки направлялись в Департамент полиции, где с ними знакомились чиновники Особого отдела. При отделе существовал «архив секретных сведений, добытых цензурой». В случае необходимости Особый отдел сообщал сведения жандармским управлениям и охранным отделениям, не указывая источника или применяя завуалированную формулу: «По агентурным данным».

Считалось, что местные розыскные органы не должны соприкасаться с перлюстрацией. На практике это правило сплошь и рядом нарушалось. В Москве старший цензор помещал выписки в конверт с надписью: «Анненкову» — и опускал в ящик градоначальства. Письма с этой фамилией-кодом попадали в охранное отделение. В других городах жандармские офицеры доплачивали почтовым чиновникам из агентурных сумм и регулярно получали доступ к частной переписке.

Перлюстраторы признавались, что «не стесняются никакими лицами, как бы оно ни было высоко поставлено и как бы оно ни было близко к особе его величества». Только два человека в империи — царь и министр внутренних дел — могли быть уверены в том, что их переписка скрыта от любопытных глаз. Парадоксально, что перехватывались письма товарищей министра, заведовавших полицией, и директоров Департамента полиции. Командир корпуса жандармов П.Г. Курлов с сарказмом писал старшему цензору Фомину, что он вынужден, «если письма его подвергаются перлюстрации, просить распоряжения вашего превосходительства о том, чтобы они не носили явных признаков вскрытия».

Уходя в отставку, министры внутренних дел уничтожали доказательства слежки за коллегами и подчиненными. Тайна раскрывалась в том случае, если министров настигала внезапная смерть в результате покушения террористов. Когда директор Департамента полиции А.А. Лопухин вошел в кабинет только что убитого Плеве, он обнаружил пакет своих собственных писем. Большинство их было перлюстрировано, но имелось и два оригинала, которые так и не дошли до адресата. Лопухин предположил, что Плеве задержал эти письма, «по всей вероятности, потому, что в них я, как потом оказалось, безошибочно и в отношении сущности и характера, и в отношении срока доказывал близость революции и неизбежность свержения самодержавия».

По воспоминаниям товарища министра С.Е. Крыжановского, ему с большим трудом удалось предотвратить неприятный инцидент во время разбора бумаг в кабинете покойного П.А. Столыпина. При этом присутствовали родственники Столыпина, которые могли обнаружить, что один из ящиков стола набит выписками из их писем, адресованных друзьям и знакомым. Крыжановский сделал вид, что в этом ящике находились секретные государственные бумаги, на которые нельзя взглянуть даже одним глазом.

Подавляющая часть вскрытой корреспонденции использовалась для полицейских целей. В то же время перлюстрация служила важным подспорьем в разведывательной и контрразведывательной работе. Дипломатическая переписка шла по особым каналам, однако консулы направляли свои письма обычной почтой. Кожаные портфели со свинцовыми пломбами, которые увозили из посольств курьеры, также попадали в руки перлюстраторов, ибо, как говорили в Департаменте полиции, золото открывало любые секреты.

Чиновники описывали курьезные случаи, происходившие при таком досмотре. Однажды они перепутали конверты и отправили в Министерство иностранных дел Нидерландов донесение испанского посланника. В другой раз перлюстратор уронил в портфель золотую запонку. Адресат решил, что запонку обронил сотрудник посольства, и отправил ее назад. На Петербургском почтамте портфель был вскрыт, чиновник, к своей радости, обнаружил пропавшую вещь и изъял ее, уничтожив сопроводительную записку.

В период русско-японской войны 1904–1905 гг. ротмистру М.С. Комиссарову поручили устроить нечто вроде французской Suretd general (сыскной полиции). В целях конспирации ротмистр сменил жандармский мундир на штатское платье и прописался под чужой фамилией. Он знал, что по традиции всех разведывательных служб от него тотчас же отрекутся в случае провала. Комиссаров завербовал прислугу во многих посольствах и купил дипломатические шифры 12 иностранных государств. Он вспоминал: «Китайский шифр представлял 6 томов; американский — такая толстая книга, что ее не спишешь, все документы снимались фотографическим путем». Точно так же фотографировались дипломатические послания и шифрованные телеграммы. Комиссаров утверждал, что во время переговоров в Портсмуте инструкции Государственного департамента из Вашингтона становились известны на Фонтанке раньше, чем их получал американский посол.

Как раз в области разведки и контрразведки Департаменту полиции пришлось столкнуться с конкуренцией других ведомств. Вице-директор Департамента Виссарионов, производивший ревизию перлюстрационных пунктов в 1910 г., обнаружил, что «цензура работает также для Военного и Морского министерств, но в прямой связи с ними не состоит, а директивы от них получает через гг. Фомина и Мардарьева». Эта сверхурочная работа на жаргоне перлюстраторов называлась «вечерними занятиями» и вознаграждалась заинтересованными ведомствами.

Кроме того, Виссарионов узнал, что столичный «черный кабинет» работает также на Министерство иностранных дел и Министерство императорского двора. Более точных сведений добыть не удалось, потому что, по словам одного чиновника, «здесь такие лица замешаны, что от страха назвать их пятки трясутся».

Департамент полиции старался защитить свои прерогативы. В этом смысле показательна история младшего цензора В.И. Кривоша, свободно владевшего 24 языками. Для этого полиглота перлюстрация была не куском хлеба, а смыслом жизни. Он изготовил несколько приспособлений, облегчавших труд коллег, в частности электрический аппарат, нагревавший пар для вскрытия писем. Столыпин ходатайствовал о поощрении Кривоша за разработку аппарата и «другие полезные и применимые на практике изобретения». Однако большинство предложений энтузиаста (например, о пневмопочте для «черного кабинета») натолкнулось на бюрократическую рутину.

Тогда Кривош установил контакт с Морским министерством, обещая создать сеть пунктов для перлюстрации дипломатической и шпионской корреспонденции. На этом этапе его деятельность была прервана. Кривошу предложили подать в отставку, что он и сделал, как отмечалось в специальной справке Департамента полиции, «после долгих переговоров и грубых выходок» в декабре 1911 г. Старший цензор Фомин предупреждал полицию, что преследовать бывшего сотрудника нецелесообразно и небезопасно: «При представлении Кривоша к ордену святого Владимира 4-й степени в докладе было между прочим неосторожно упомянуто о способах вскрытия корреспонденции. Этот доклад, на котором государь император изволил начертать собственноручно «Согласен», Кривош сфотографировал и снимок хранит у себя».

Наряду с письмами перехватывались телеграммы. В мае 1903 г. по соглашению с Главным управлением почт и телеграфов начальники охранных отделений получили «открытые листы», дающие право на осмотр и изъятие телеграмм. В разгар железнодорожных стачек 1905 г. на некоторых дорогах телеграфные аппараты были подсоединены к жандармским управлениям. Ничего не известно о прослушивании телефонных разговоров, хотя технически такая мера была легко осуществима. Первые подслушивающие устройства — прообразы будущих «клопов» — были выписаны из-за границы в 1913 г. и установлены в помещении IV Государственной думы.

Поскольку охранка унаследовала все бумаги Третьего отделения, с самого начала у нее хранилось множество личных карточек. Как объяснял один из бывших агентов, «архив — это основа любой охранительной организации». Охранка быстро пополняла свой архив, и еще до 1914 г. число карточек перевалило за миллион. Каждая карточка имела соответствующий цвет. Например, желтые карточки обозначали студентов, зеленые — анархистов. Красные карточки регистрировали эсеров, голубые — социал-демократов. Белые карточки заводились на людей, непосредственно не связанных с революционным движением, но находящихся в центре культурной и общественной жизни.

Один из первых исследователей полицейских архивов, В.Г. Жилинский, вспоминал, что каждый, имеющий доступ к делам, мог «найти имена всех общественных деятелей, высокопоставленных особ, карточку почти всякого интеллигентного человека, который хотя раз в жизни задумался над политикой». Дела были заведены и на женщин. Полиция составила списки членов Московского общества по борьбе с неграмотностью. Среди них были ученые (П.Н. Милюков, В.О. Ключевский), издатели (В.А. Гольцев, И.Д. Сытин) и многие другие представители интеллигенции. Чиновники охранки полагали, что даже если эти активисты пока не выступают против правительства, их демократические идеи наверняка подразумевают недовольство установленным порядком, а используя свои связи и влияние, эти люди могут сыграть на руку оппозиции.

Информация на белых карточках в основном хранилась в архиве, тогда как информацию на цветных карточках тайные агенты постоянно пополняли. Донесения агентов также поставляли информацию для сводки наружных наблюдений, в которой отражались поведение и контакты лиц, находящихся под наблюдением. Затем на Фонтанке на каждого подозреваемого заводилось две формы: 1) личная карточка, 2) лист-сводка наружных наблюдений.

В личной карточке сообщались имя, возраст, пол, адрес, иногда к ней прилагалась небольшая фотография. Кроме того, указывались номера-коды, позволяющие отыскать другие документы на этого человека — сводку данных, личное дело, отпечатки пальцев, дополнительные фотографии. Сводка наружных наблюдений представляла собой диаграмму, на которой тот же человек был обозначен кругом. Диаграмма иллюстрировала личные контакты подозреваемых. Каждому имени, соединенному с кругом прямой линией, соответствовала личная карточка. Круги большего размера, расположенные ближе к центру, обозначали наиболее важных персон. (Например, на сводной диаграмме социал-демократов центральный, самый большой круг обозначал В.И. Ленина.) Линия, соединяющая круги, означала контакты: чем жирнее линия, тем больше контактов. Диаграммы обновлялись, когда с течением времени на сводных таблицах появлялось слишком много исправлений. Кроме того, иногда составлялись новые диаграммы, объединяющие или дробящие несколько старых в соответствии с новыми данными.

Такой кропотливый способ сбора и хранения информации в архивах местных охранных отделений и в центре был нужен для контроля за поведением подозреваемых в целях подавления революционных выступлений. Казалось бы, создан метод выявления тайного смертельного врага. Конспиративная группа полностью предстает перед глазами офицера штаба, когда он обрабатывает полученные данные и заносит их на личные карточки. Недостатками системы были неразборчивость и «всеядность» на самом начальном уровне. Поскольку в глазах полиции контакт с подозреваемым революционером был достаточным основанием для «занесения в систему», охранка заводила досье на многих ни в чем не повинных людей. Имена других попадали в архив из-за их взглядов.

Чтобы облегчить работу агентов, в Департаменте полиции составлялись карманного размера книжечки с фотографиями и краткими биографическими данными подозреваемых. Филеры всегда имели эти книжечки при себе, используя их на работе как справочный материал и пристально изучая в свободное время.

На Фонтанке также вели учет техническим средствам, которыми могут располагать революционеры. Через собственный технический отдел охранники получали информацию о новых мировых изобретениях и усовершенствованиях, эта информация поступала в архив.

Первые успешные полеты самолетов в начале века привлекли внимание охранки, так как новый летательный аппарат вполне мог быть использован для террористических актов и организации покушений. В августе 1909 г. вышел специальный указ, предписывавший жандармам сообщать обо всех полетах, состоявшихся на вверенной им территории, а также об авиаторах, о тех, кто учится летать, и о членах аэроклубов; все эти люди должны были зарегистрироваться в правительственных учреждениях. Чтобы следить за усовершенствованиями в области «взрывного дела», в полиции была собрана целая коллекция бомб, на которой обучали офицеров, занятых поисками военных складов и мастерских революционеров. В том же году охранка предупреждала своих агентов, что революционеры используют так называемую «торпеду Кайзера» с часовым механизмом, которая устанавливается на машине и используется для стрельбы по проходящим поездам.

Тайная политическая полиция Российской империи превратилась в огромный аппарат по сбору, хранению и обработке информации. Первостепенной задачей охранки был сбор точных данных, но она опиралась на систему, выдававшую переизбыток информации и имевшую слишком много сотрудников. Существовавшая система доносов делала многие данные ненадежными. Постоянные усилия, направленные на проверку достоверности источников, не оставляли достаточно времени для анализа информации и устранения собственных упущений. Эти существенные недостатки в работе были одной из причин слабости политической полиции империи.

Через два года после создания охранки было решено открыть заграничную агентуру в Париже. Она разместилась в здании русского посольства, в доме 18 по улице Гриннель. Руководителю заграничной агентуры было поручено вести борьбу с многочисленными революционерами, которые перебрались из России в Западную Европу и безнаказанно продолжали свою деятельность, организуя заговоры и обличая самодержавие в прессе.

Обычно в Третьем отделении работало несколько шпионов, по мере необходимости устанавливавших слежку за эмигрантами-революционерами. Чиновникам, которые ведали безопасностью при Александре III, этих мер показалось недостаточно. Нужна была более надежная защита, а именно единая воинственно настроенная организация, способная разоблачить и подавить любую группу в Западной Европе, решившую бороться за свержение самодержавия. Заграничная агентура, созданная в Париже в 1883 г., и стала той организацией, через которую охранка намеревалась действовать во Франции и соседних странах, насколько это позволяли законодательства европейских государств.

Новая агентура была отделением Департамента полиции при Министерстве внутренних дел. Она финансировалась из государственной сметы секретных расходов. Несколько сохранившихся документов, где приводятся цифры по бюджету с 1877 по 1883 г., показывают, что с появлением заграничной агентуры расходы правительства значительно возросли.

Ранее Третье отделение получало все средства по смете секретных расходов. В 1877 г. его денежный фонд составлял 186 877 руб., в 1878 г. — 251 877 руб. К 1880 г., когда к Департаменту полиции перешло все имущество ликвидированного Третьего отделения, этот бюджет увеличился почти в два раза и составил 558 957 руб. В перечне расходов говорилось, что только за 1880 г. почти 20 % фондов было выплачено тайным агентам внутри страны (что составило 108 580 руб.). На тайных агентов за границей было истрачено только 3,4 % (19 тыс. руб.) — чуть меньше той суммы, которая выделялась охранкой для обеспечения некоторого влияния в западной прессе (21 тыс. руб.).

Следующая сохранившаяся смета расходов относится к 1883 г., когда была создана заграничная агентура. К этому времени расходы снова удвоились и составили больше миллиона рублей. Перераспределение ассигнований не зарегистрировано, но общее увеличение расходов совпадает по времени с неожиданным значительным ростом числа тайных агентов и в России, и за границей. Ту же сумму — около миллиона рублей — Александр III обещал в 1881 или 1882 г. «Священной дружине». Связь эта не случайна: за 20 месяцев своего существования «Дружина», которая негласно стояла на страже государственной безопасности, истратила львиную долю своего бюджета на создание организации, позднее преобразованной в заграничную агентуру. В мае 1881 г. секретарь русского посольства в Париже, следуя просьбе К.П. Победоносцева (приближенного Александра III и обер-прокурора Святейшего синода), встретился с одним полицейским инспектором парижской префектуры, в результате чего полицейский стал штатным шпионом «Дружины».

Иностранные полицейские были идеальными тайными агентами. Французского полицейского, завербованного в 1881 г., звали Анри Бинт. За полтора года службы в «Дружине» он оказал ей много услуг; затем на протяжении 35 лет он прослужил в заграничной агентуре охранки. Объясняя свое решение принять предложение охранки, Бинт главной причиной считает свое знакомство с французским аристократом Жоржем Дантесом (бароном Геккереном), который находился при дворе Николая I и в 1837 г. убил на дуэли Пушкина. Бинт был сыном члена городского совета небольшого городка в Эльзасе, а мэром города был Дантес, который очень хорошо отзывался о российском самодержавии. Когда Бинт получил предложение «Дружины», он решил проконсультироваться с Дантесом, который убедил его принять предложение.

Другим агентом «Дружины», позднее перешедшим в заграничную агентуру, был П.И. Рачковский, прославившийся своими отчаянными операциями и дерзкими поступками. Рачковский родился в Бессарабии в 1853 г. в семье мелкопоместного дворянина, получил домашнее образование. Сначала он служил мелким чиновником в Третьем отделении и иногда выполнял функции осведомителя. В начале 1879 г. Рачковский редактировал еврейскую газету и старался установить связи с революционерами, чтобы создать прецедент для своего скорого ареста по обвинению в политическом преступлении, — все эти действия только увеличивали его ценность как внутреннего агента в глазах Третьего отделения.

20 августа 1879 г. подпольная газета «Народной воли» разоблачила Рачковского как двойного агента, и он был вынужден покинуть Россию. В 1881 г. после убийства Александра II он вернулся под чужим именем, поступил на службу в «Дружину» и вскоре отправился в Париж, чтобы пополнить ряды агентуры тайного братства. Еще до роспуска «Дружины» в конце 1882 г. Рачковский вернулся в Москву и поступил на службу в реорганизованное охранное отделение, подчинявшееся Департаменту полиции под руководством В.К. Плеве.

Рачковский был помощником Г.П. Судейкина, принимал участие в допросах задержанного революционера Сергея Дегаева, который неожиданно согласился доносить на своих товарищей-террористов и сотрудничать с охранкой. Рачковский имел все основания сомневаться в искренности Дегаева и поделился своими сомнениями с Плеве, который не разделял его скептицизма. Рачковский упорно защищал свое мнение, чем только рассердил директора полиции. 3 декабря 1883 г. террористы во главе с Дегаевым убили Судейкина, что доказало правоту Рачковского и, по мнению многих, настроило опозоренного Плеве против него.

В июне 1883 г. Плеве назначил полицейского чиновника Корвина-Круковского руководителем недавно созданной заграничной агентуры в Париже. В распоряжении Корвина уже были старые агенты «Дружины»; кроме того, ему удалось завербовать шестерых французов: опытного частного детектива по имени Барле и пятерых следователей, которые работали вместе с ним. Через месяц после убийства Судейкина, в январе 1884 г., Рачковский поступил на службу к Корвину.

Местопребывание Дегаева все еще не было известно, но, узнав, что во французской столице проживает жена Дегаева, Плеве послал Рачковского в русское посольство в Париже «с особым поручением Министерства внутренних дел», т. е. как агента тайной заграничной агентуры. По существу Рачковский должен был организовать постоянную слежку за Дегаевой и людьми, с которыми она общается, тем самым попытавшись выйти на ее мужа и его сообщников.

Следующим в Париж отправился Семякин, которому Плеве поручил оценить, как ведется борьба с государственными преступниками за границей. Семякин вернулся домой со следующими рекомендациями: завербовать больше французов в качестве внешних агентов, укрепить связи с французской полицией, назначить Рачковского на место Корвина (доподлинно неизвестно, оказывал ли сам Рачковский какое-либо давление на Семякина). 20 мая 1884 г. Семякин вернулся в Париж, чтобы назначить Рачковского, которому только что исполнился 31 год, начальником расширенной заграничной агентуры в Париже. Этой агентуре было поручено пристально следить за событиями в Женеве, где в то время активизировались эмигранты, желавшие свергнуть самодержавие.

К тому времени Рачковскому удалось раскрыть конспиративную квартиру Льва Тихомирова — товарища Дегаева по «Народной воле». Воспользовавшись своим новым положением, Рачковский снял квартиру неподалеку в качестве «наблюдательного пункта». Далее, желая утвердить свою независимость (финансовую в том числе), он сообщил в Петербург, что должен заплатить 1000 франков в качестве задатка одному «многообещающему» агенту. Сначала директор Департамента полиции П.Н. Дурново согласился заплатить только 300 франков, но Рачковский настаивал на своем и в результате получил 650 франков.

Рачковский возглавлял заграничную агентуру на протяжении восемнадцати лет. Все это время с деньгами он обращался весьма вольно и совершал экстравагантные поступки, однако начальники оставались весьма довольны результатами его работы. К 1894 г. он ежегодно получал из Петербурга 300 тыс. франков на свои нужды, сверх этого его жалованье составляло 12 тыс. франков. Рачковский любил роскошь и заработал достаточно на фондовой бирже, чтобы купить виллу в парижском предместье Сен-Клу, где он часто устраивал обеды для политической и государственной элиты. Метрдотели лучших ресторанов всегда оставляли столик для этого человека, которого они почтительно называли «русским генералом».

Рачковский всегда отличался сдержанностью, был превосходным профессионалом. Благодаря ему в течение многих лет на охранку работали несколько очень способных агентов. Одним из них был Бинт, которого Корвин завербовал в 1883 г., другим — Абрам Геккельман, часто менявший имена и нигде не задерживавшийся надолго. Рачковский завербовал Геккельмана в 1885 г. и отправил его в Швейцарию.

До этого Геккельман учился в Санкт-Петербургском горном институте и уже тогда был осведомителем охранного отделения. Однажды скомпрометированный, он был переведен в Ригу, где с его помощью полиция раскрыла секретную типографию «Народной воли». В январе 1885 г. по поручению охранки он переехал в Цюрих под видом молодого состоятельного поляка радикальных взглядов по имени Ландезен, чей отец якобы был банкиром в Варшаве. В Цюрихе он поступил в политехнический институт. Это положение позволило ему в качестве агента Рачковского на протяжении трех лет охотиться за наиболее опасными членами «Народной воли», которые в Швейцарии проводили эксперименты со взрывчаткой.

В середине 1886 г. директор Департамента полиции Дурново послал в Париж Зволянского с первой проверкой работы Рачковского в новой должности. Рачковский раскрыл перед посланником из Петербурга имевшиеся у него секретные документы и обсудил с ним все нюансы своей работы. В рапорте, поданном Дурново 6 октября, Зволянский очень одобрительно отзывался о деятельности заграничной агентуры и полностью оправдывал ее расходы. В перечне необходимых расходов говорилось, например, о новой конспиративной квартире, снятой в Рэнси, куда переехал Тихомиров. Старая квартира в Париже сохранялась для наблюдения за особо опасными эмигрантами. Зволянский также писал, что завербованные в Париже осведомители требовали повысить им жалованье и «во избежание могущего произойти скандала не было возможности им в этом отказать». В Швейцарии слежка за одним подозреваемым обходилась охранке в 1000 франков ежемесячно.

Месяц спустя, в ночь с 20 на 21 ноября, три агента заграничной агентуры ворвались в типографию в Женеве, где печаталась газета «Народной воли», и разгромили ее. Одним из агентов был Бинт, а сам Рачковский принимал участие в разработке плана нападения на типографию, которая, по его словам, «до сих пор составляла главную основу революционной деятельности заграничного отдела “Народной воли”». Один из членов организации говорил, что, когда он и его товарищи увидели руины, оставшиеся от типографии, они тотчас заподозрили в провокации Геккельмана, в то время носившего, как мы уже писали, имя Ландезен. (По-видимому, это обвинение потом было с Ландезена снято, поскольку он продолжал оставаться активным участником революционного движения.) Зволянский очень хвалил Ландезена, но при этом безоговорочно признавал ведущую роль Рачковского. Ландезен многое сделал «именно благодаря постоянному, вполне разумному руководству его заведующего агентурой».

Не обращая внимания на то, что их агенты нарушили швейцарские законы, чиновники в Петербурге праздновали «победу» над революционерами, и Дурново отдал распоряжение повысить жалованье всем участникам погрома. Рачковскому повезло больше других: его похвалил сам министр внутренних дел Д.А. Толстой.

Деятельность Рачковского далеко не у всех вызывала одобрение. В том же 1886 г. начальник жандармерии Киева жаловался на него в Петербург, говоря, что перед отъездом в Париж он организовал провокацию в столице Юго-Западного края. Полковник Новицкий писал следующее: «Г. Рачковский загубил массу молодежи и рабочих сил своею провокаторской деятельностью» (сам Новицкий считал, что эти молодые люди никак не причастны к революционной деятельности). По мнению Новицкого, своими провокационными действиями Рачковский ставил в ложное положение правительство. Говоря о себе лично, Новицкий утверждал, что Рачковский поставил его в невозможное служебное положение, заставив арестовать 31 человека. Хитроумные интриги заграничной агентуры, считал Новицкий, направлены на то, чтобы ослабить царскую власть, — такого рода обвинения будут предъявлены Рачковскому еще не раз.

Тем временем в конце года русские радикалы во Франции публично обвинили русскую тайную полицию в том, что ее агенты, нарушив все законы, организовали диверсию в типографии в Женеве. Рачковский не мог прямо ответить своим врагам, но нашел способ им отомстить. Он завербовал еще одного француза и заплатил хорошие деньги Ю. Хансену, известному журналисту датского происхождения, чтобы тот в своих статьях и пропагандистских публикациях представил заговорщиков против царя отвратительными анархистами. В феврале 1887 г. Рачковский послал своих агентов в Париж, чтобы разгромить типографию «Народной воли», которую они там недавно обнаружили.

Официально представляя интересы самодержавия, Рачковский продолжал борьбу с врагами российской короны через завербованных французских чиновников. В 1887 г. он убеждал префекта французской полиции Фрагнона, что враги российского самодержавия во Франции не могут представлять интересы русских людей, как они это утверждают, так как идеи свои они почерпнули у западных радикалов (которых Фрагнон, конечно, презирал), а все их сообщники — евреи, украинцы или поляки.

Затем Рачковский изменит тактику и будет просить Петербург наградить полицейского префекта Гроньона и его помощников, чтобы иметь возможность «действовать без всяких внешних стеснений со стороны префекта и его подчиненных, а также пользоваться их прямыми (хотя, конечно, негласными) услугами во всех потребных случаях».

7 марта 1887 г. Дурново потребовал от Рачковского, чтобы тот сократил свои расходы. Предполагая, что Рачковский занимается агентами внутреннего наблюдения заграничной агентуры, а агентами внешнего наблюдения руководит французский детектив Барле, Дурново предложил Рачковскому взять под свою опеку и «силы наблюдения». На это Рачковский отвечал, что еще три года назад, вступив в должность, фактически взял на себя все обязанности Барле. Чтобы не устраивать «неприятностей», полностью отстраняя Барле от дел, Рачковский объявил, что отправит его на пенсию и будет платить ему 3 тыс. франков в год. Некоторых компетентных сотрудников Барле он возьмет работать к себе.

В то же время агент внутреннего наблюдения Ландезен продолжал доносить Рачковскому на русских революционеров в Швейцарии, среди которых он продолжал выдавать себя за их сообщника. Одна небольшая группа, близкая к «Народной воле», в которую Ландезен не смог проникнуть, была тесно связана с кружком в Петербурге, к которому раньше принадлежал старший брат Ленина, Александр Ульянов, уже казненный вместе с товарищами. 9 января 1888 г. революционеры этой группы выдали себя, случайно взорвав бомбу, которую они изготавливали. Швейцарской полиции не составило труда задержать тяжело раненного члена группы Исаака Дембо, и он перед смертью рассказал достаточно, чтобы у швейцарской полиции были основания выслать из страны 19 его товарищей.

Ландезен, продолжая выдавать себя за революционера, переехал вместе со своими товарищами в Париж, где стал студентом французского сельскохозяйственного института. Теперь он жил совсем рядом с заграничной агентурой, и в это время ему удалось близко сойтись с эмигрантскими радикальными кругами, в частности с Тихомировым. Несмотря на то что несколько наиболее проницательных людей в революционной группе имели некоторые основания заподозрить Ландезена в связи с Рачковским, не было никаких достоверных сведений, его компрометирующих, и большинство эмигрантов, включая главного их лидера, Владимира Бурцева, Ландезену доверяли. Кроме того, были приняты меры, чтобы этого самого эффективного шпиона иностранной агентуры было крайне трудно скомпрометировать: о том, кто он на самом деле, знали только Рачковский, Зволянский, Дурново, Александр III и, возможно, еще несколько человек. Что произошло между Ландезеном и Тихомировым, точно неизвестно, но летом 1888 г. Рачковский узнал, что Тихомиров был готов предать революционное движение и поступить на царскую службу, получив за это прощение императора и разрешение вернуться в Россию свободным человеком. Рачковский понимал, что подобного рода сделка дает ему материал для антиреволюционной пропаганды и, несомненно, вызовет похвалу начальства. Чтобы его оценили по заслугам, Рачковский не преминул намекнуть, что именно благодаря его личному влиянию Тихомиров решил перейти в другой лагерь. На самом деле Тихомиров принял решение самостоятельно — он порвал с революцией, поскольку убедился в бессмысленности методов террористов. Тихомиров был человеком строгих принципов, поэтому он открыто объявил о перемене своих взглядов и отказался выдать Рачковскому своих бывших товарищей. Тем не менее Рачковский утверждал, что он лично встречался с Тихомировым с целью договориться, на каких условиях бывший революционер будет служить царю.

Так или иначе, в сентябре Тихомиров написал прошение царю. Александр III его простил, а Рачковский использовал свои связи в прессе, чтобы история бывшего лидера «Народной воли», предавшего революцию и террор, получила широкую огласку. В конце года Рачковский субсидировал выход памфлета Тихомирова под названием «Почему я перестал быть революционером».

Зволянский способствовал награждению Рачковского, написав в своем отчете, что последний вот уже 15 лет служит трону верой и правдой и до сих пор не был отмечен. Александр III пожаловал Рачковскому орден св. Анны третьей степени. Кроме того, принимая во внимание тяжелые условия работы Рачковского и тот факт, что он прекрасно справляется со своими обязанностями, Зволянский выхлопотал для него разрешение не подавать регулярных рапортов. Зволянский «с полной справедливостью причислял заграничную агентуру к числу самых лучших (если не лучшей) русских политических агентур, заслуга организации которой всецело принадлежит г. Рачковскому…».

Несмотря на то что охранка и заграничная агентура вели успешную борьбу с «Народной волей», в конце 80-х годов и эта, и другие революционные группы все еще представляли серьезную опасность. В середине 80-х годов Судейкин почти полностью разгромил «Народную волю» в России, но разрозненные ее члены стали снова мобилизовываться при помощи сильного заграничного крыла организации. По словам Дурново, «эмигранты не могут сами по себе, без содействия лиц, проживающих в империи, ни приготовить чего-либо серьезного, ни тем более осуществить свои замыслы»; поэтому он решил вернуть Ландезена, будто бы представлявшего парижский кружок «Народной воли», в Россию и с его помощью раскрыть имена революционеров и их явки в империи, а если удастся — спровоцировать их на инкриминируемые действия.

Ландезен вернулся осенью 1889 г. Он появился в Петербурге в небольшой группе террористов-радикалов, которым он представился как доктор Миллер. Ландезен утверждал, что его послали в Россию парижские революционеры Юрий Рапопорт и Владимир Бурцев, и предлагал свою помощь в организации серии убийств. Несмотря на то что лидер группы по прозвищу Блондин пытался уклониться от немедленных действий, говоря, что для начала ему надо собрать людей и деньги для такого предприятия, Ландезену удалось встретиться с другими членами группы, включая местную активистку Н.К. Истомину и еще одну важную персону (проездом в Петербурге), которую уважительно называли Профессор. Поговорив с ними, Ландезен узнал много подробностей о революционных кругах в Москве, Киеве, Одессе и Вильно, а также получил необходимые ему имена и адреса.

В меморандуме от 29 ноября Дурново объяснял, что он умышленно не стал арестовывать так называемого Профессора, чтобы полиция смогла проследить все его контакты с революционерами в России и за границей. Ландезен, который считал себя в полной безопасности, тем временем посетил Вильно, Москву, Нижний Новгород, Харьков, Одессу и Киев, где у него 27 декабря была назначена встреча с Профессором.

Хотя встреча не состоялась, Ландезен во время своего путешествия узнал, что Профессор, подлинное имя которого было С.Я. Фойнитский, помог петербургской группе сформировать центр революционной организации. Утверждая, что товарищи в Париже должны быть осведомлены о намерениях новой группы для организации сотрудничества, Ландезен попросил Фойнитского передать ему письменную программу действий группы и встретиться 17 декабря в Москве. На встречу явилась революционерка Истомина, но она говорила лишь о терроре как главном средстве борьбы группы. На вопрос Ландезена о конкретных планах группы она отвечала уклончиво, говоря, что «нужен систематический террор, и больше ничего».

В середине декабря Дурново похвалил Ландезена за «удовлетворительные результаты» его работы. Он не только подтвердил «действительное значение» заговорщиков, уже известных полиции, но и узнал имена новых сообщников, а также адреса двух конспиративных квартир, служивших им местом встречи. Теперь Ландезену оставалось только «забросить удочку»; используя информацию, полученную при перехвате писем террористов из Парижа в Петербург, и сообщения Ландезена, который находился в близких отношениях с Бурцевым, Дурново смог своевременно арестовать Фойнитского, Истомину и их товарищей.

Ландезен тем временем убеждал террористов в Петербурге, что он ничем не сможет им помочь в Париже, если они на деле не докажут свою преданность революции. В начале января, к великой досаде Ландезена, революционеры сообщили ему, что решили напрямую поговорить с Бурцевым и Рапопортом во время их тайного визита в Россию. Ландезен собирался возвращаться в Париж, а Дурново незамедлительно принял меры, чтобы ни один эмигрант не покидал Парижа или Швейцарии без его ведома.

Позднее Бурцев вспоминал в своих мемуарах, что неожиданное появление Ландезена в Париже в середине января, накануне поездки Бурцева и Рапопорта в Россию, вызвало всеобщее удивление, однако никто ничего не заподозрил. Бурцев даже познакомил Ландезена с несколькими членами группы, которые были заняты изготовлением бомбы. Поездка Бурцева и Рапопорта в Россию была решением отчаянным и с самого начала неудачным: полиция установила за ними слежку еще в Европе, и они потеряли массу времени, стараясь «замести следы», кружа по Австрии, Сербии и Болгарии. Дурново пристально следил за их передвижениями и вздохнул спокойно, только когда ему доложили, что Рапопорт арестован в начале 1890 г. при попытке перейти границу, после чего Бурцев был вынужден вернуться в Париж. Благодаря этому Ландезен не был разоблачен, и директор Департамента полиции не торопился арестовывать Истомину и ее последователей, так как это означало бы, что полиция знает об их связи с Бурцевым и Рапопортом.

Аресты отложили на осень, когда Дурново послал целый отряд агентов в низовье Волги для проведения контрреволюционной операции. Ее успешному исходу во многом способствовал бывший террорист, а в то время, о котором идет речь, агент охранки с десятилетним стажем Иван Окладский, которого Ландезен сумел «внедрить» в ряды заговорщиков на юге страны.

В ноябре главный сыщик Дурново, Медников, лично арестовал М.Н. Сабунаева, признанного лидера «Народной воли» в Поволжье. В конце 1890 г. Зубатов и сыщики из «летучего отряда» планомерно выслеживали и арестовывали сообщников Сабунаева.

В начале 1890 г. Ландезен выдал французской полиции группу из восьми революционеров (с ними он познакомился через Бурцева), которые были особенно опасны, так как занимались усовершенствованием бомбы для покушения на жизнь императора. Им нужна была бомба небольшого размера, надежная при аккуратном обращении и легко взрывающаяся при сильном ударе. Все их эксперименты со взрывчаткой были прямым нарушением французского закона.

Ландезен стал доверенным лицом заговорщиков, после того как помог им значительными денежными средствами — он по-прежнему успешно выдавал себя за сына богатого банкира из Варшавы, который приехал учиться в сельскохозяйственный институт и изнывал от скуки.

Такая легенда оправдывала его безукоризненный гардероб, квартиру на правом берегу Сены и его частые визиты без определенной цели. Один из заговорщиков вспоминал, что худощавый моложавый Ландезен всегда являлся к ним «одетым с иголочки, в свежих костюмах, надушенный, в цилиндре и всегда в перчатках» (возможно, это было удобным способом избежать участия в изготовлении бомбы). Такое щегольство, по мнению обличителя Ландезена Е. Степанова, вполне выдавало в нем «заурядную фигуру» и его принадлежность к «низшим классам».

В мае Ландезен решил, что ему доверяют и можно перейти к действиям: он предложил группе провести испытания взрывчатки на отдаленной окраине, чтобы не привлекать к себе внимания (место это, утверждал Ландезен, ему указал один хороший знакомый). Ландезен понимал, что действовать надо быстро, до возвращения Бурцева, который может выдать его как шпиона. Все восемь заговорщиков держали совет и договорились встретиться в определенном месте 29 мая для проведения своей секретной операции.

Вместо Ландезена на встречу явился отряд французской полиции, который был прислан по личному распоряжению самого министра внутренних дел. Восемь обманутых эмигрантов с чемоданами взрывчатки были немедленно арестованы и посажены в тюрьму предварительного заключения дожидаться суда.

Чтобы отомстить предателю, восемь подсудимых, а также их адвокаты публично разоблачили Ландезена на суде, назвав его соучастником и главным финансистом намеченного испытания. Бурцев прочитал сводку суда в газете как раз после того, как он принял решение не переходить русскую границу. Предполагая, что Ландезен работал на Рачковского и заграничную агентуру, Бурцев считал, что возвращаться в Париж рискованно, поэтому он отправился в Англию и вскоре начал издавать там газету, обличающую самодержавие.

Суд постановил арестовать Ландезена, но полиция не могла его найти. Тогда его приговорили заочно к пяти годам тюремного заключения, но Ландезену никогда не пришлось отбывать этот срок. Александр III тайно его наградил, после чего Ландезен был переведен в другую европейскую страну под новым именем.

В 1892 или 1893 г. Ландезен перешел из иудаизма в православие и принял новое имя — A.M. Гартинг. При крещении присутствовали Рачковский и секретарь русского посольства в Берлине. В 90-х годах Ландезен женился на бельгийской католичке из Льежа, которая считала его русским дипломатом, так как он регулярно сопровождал членов русского двора, включая самого императора, во время их поездок по Европе. В действительности Ландезен оставался штатным агентом охранки.

В 1890 г. Ландезен оказал неоценимую услугу русской дипломатической миссии в Париже, выдав французской полиции изготовителей бомбы. В своих отчетах Рачковский писал Александру III о тесном сотрудничестве французов с заграничной агентурой, что в начале 90-х годов значительно сгладило противоречия между самодержавной Россией и республиканской Францией.

Успехи агентов охранки в России и за границей в 1890 г. еще раз показали, как нуждается в их верной службе правительство империи. Их эффективная борьба с революционными группами в России и Западной Европе не ограничивалась исполнением обязанностей полицейской службы — агенты оказались вовлеченными в преступную и полупреступную деятельность, политические интриги, систему общественных отношений. Ландезен показал, что лучшим способом разоблачения революционеров как дома, так и за границей служит проникновение в группы уже известных заговорщиков. Дело это было рискованное и опасное, требовало крепких нервов и особой отваги — именно эти качества обеспечивали успех агентов, подобных Ландезену. Кроме того, надо было спровоцировать революционеров на противозаконные действия, которые, по мнению агентов, они совершили бы так или иначе. Наконец, надо было поддерживать хорошие отношения с заграничными властями.

На пятом году службы, в 1890 г., Рачковский завоевал полное доверие императора и получил почти не ограниченные полномочия по вопросам безопасности, решаемым заграничной агентурой в Европе. Власть эту очень немногие осмеливались оспаривать. Каждый год Рачковский возглавлял отряд телохранителей, когда император гостил во Фреденборге, во дворце своей тещи королевы Дании. В сентябре 1891 г. ко двору прибыл агент Рачковского Ю. Хансен с секретным письмом от премьера Франции Шарля Фресине, в котором предлагалось заключить военный союз между Францией и Россией. Рачковский в этот момент был подле императора, готовый на любые услуги.

С.Ю. Витте, ставший министром финансов в 1892 г., особо отмечал роль Рачковского при заключении военного союза между Францией и Россией. В мемуарах Витте есть утверждение, что Рачковский сыграл бóльшую роль в создании Антанты, чем русские дипломаты (договор между Россией и Францией был подписан в 1904 г.). Возможно, Витте был пристрастен — после создания Антанты французские банки с готовностью предоставили займы России, но так или иначе, Витте называл Рачковского необыкновенно умным человеком, самым талантливым и одаренным полицейским чиновником среди тех, кого он знал. Витте также писал, что французский президент Эмиль Лубе рассказывал, что однажды поручил Рачковскому обеспечить его охрану во время поездки в Лион и предоставил ему комнату в Елисейском дворце.

Когда в 1894 г. на престол вступил Николай II, Рачковский с опаской следил за деятельностью своих врагов, которые могли воспользоваться сменой власти. Недоброжелателям в Петербурге нетрудно было бы обвинить Рачковского в неоправданных тратах, особенно в период затишья в террористическом движении. Кроме того, большие сомнения вызывали его секретные полномочия, этика его поступков и роскошный образ жизни. Несмотря на свою уязвимость, Рачковский понимал, что многие чиновники готовы закрыть глаза на его поступки, принимая во внимание жестокость революционеров, тоже не особенно щепетильных в вопросах морали.

Все эти мысли занимали Рачковского, когда в январе 1895 г. в Париж прибыл Иван Федорович Манасевич-Мануйлов, корреспондент «Санкт-Петербургских ведомостей», присланный Министерством внутренних дел. Этот журналист должен был якобы оказать влияние на французскую прессу, однако Рачковский подозревал, что он был прислан его врагами «собрать в Париже сведения о моей (Рачковского. — Авт.) личной жизни, денежных средствах, отпускаемых мне на ведение дела за границей, о наличном составе агентуры и об отношениях, существующих у меня не только с префектурой, но и с императорским посольством в Париже».

Убедившись, что некоторые «паразиты из охранки» используют Мануйлова против него, Рачковский послал в Россию человека, которого охарактеризовал такими словами: «Юркий жид… он человек с удивительно покладистой совестью и с полной готовностью сделать все из-за хорошего куша». Вполне возможно, что среди так называемых «паразитов» был князь В.П. Мещерский, издатель «Гражданина» и влиятельная фигура при дворе (Витте язвительно называл Мещерского «духовным отцом» Манасевича), или товарищ министра внутренних дел Плеве, ведавший в то время Департаментом полиции.

Трудно сказать, до какой степени Рачковский понимал опасность своего положения. На следующий год он сообщил в Петербург, что намерен провести ряд операций в Берлине, куда, по его словам, перебрались многие эмигранты, чтобы спастись от заграничной агентуры, базировавшейся в Париже. Тщательно подготавливая новый центр действий охранки, Рачковский сначала получил разрешение немецкой полиции послать в немецкую столицу шесть русских агентов, затем, чтобы создать в Берлине агентуру, он вызвал своего бельгийского агента A.M. Гартинга (ранее известного под именем Ландезен) и поселил его в Берлине под видом богатого русского купца, имеющего связи в высших политических кругах. Следуя примеру Рачковского, Гартинг стал обхаживать местных влиятельных лиц и устраивать роскошные обеды в своем богатом доме.

Уже в декабре 1900 г. тайная имперская агентура в Берлине начала действовать совершенно независимо, и Гартинг руководил ею до 1905 г. Среди его агентов были Зинаида Жученко, Лев Бейтнер и доктор Яков Житомирский, искусный провокатор, который стал доверенным лицом самого Ленина. Благодаря Житомирскому в 1907 г. охранке удалось схватить ограбившего банк большевика Камо (С.А. Тер-Петросяна) и через него раскрыть план Ленина произвести в европейских банках обмен нескольких сот тысяч награбленных рублей (для этой операции был назначен конкретный день и час; предполагалось, что каждый участник операции обменяет за раз всего лишь несколько банкнот стоимостью 500 руб. каждая).

Гартинг к тому же возглавил русскую контрразведку в Европе во время русско-японской войны 1904–1905 гг. Ему было поручено обеспечить безопасность русского императорского флота, который в декабре 1904 г. покинул Балтику и отправился на Дальний Восток. Каким-то образом Гартингу удалось остаться в стороне, когда разразился дипломатический скандал: русские артиллеристы, ожидавшие атаки со стороны японцев в Северном море, в тумане по ошибке открыли огонь по рыболовецкому судну, в результате чего был убит один из членов экипажа.

В начале века основная деятельность Рачковского снова сосредоточилась во Франции и в Швейцарии, и деятельность эта в основном сводилась к повседневной рутине любого посольства — обеспечению поддержки своего правительства и его целей. Рачковский продолжал платить французским журналистам за статьи и материалы прорусского толка. Среди его сотрудников были Хансен, Калмет из «Фигаро» и Мора из «Пти Паризьен». Тот факт, что он дал конспиративное имя Ратмир писателю Раймонду Рекули, говорит о том, что для сбора информации были завербованы несколько литераторов; а может быть, Рачковский умышленно преувеличивал на словах роль своих фаворитов, чтобы платить им хорошее жалованье.

По некоторым свидетельствам, Рачковский одним из первых стал широко использовать метод борьбы, который мы сегодня называем дезинформацией, или намеренно сфабрикованной ложной информацией. Известно, что в 1892 г. он организовал публикацию с необоснованными нападками на эмигрантов, которая была ошибочно приписана ведущему марксисту и публицисту Г.В. Плеханову. В 1892 г. эмигранты собирали средства для борьбы с голодом в России. Сфабрикованное обвинение, приписывающее им разного рода злоупотребления, должно было вызвать общественное негодование и внутренние разногласия в эмигрантской среде. Ничего этого не последовало — эмигранты с легкостью опровергли выдвинутые против них обвинения. Рачковский попытался вести борьбу более искусно, но ничего не добился. Когда стало известно, что за публикацией Рачковского «Лига благоденствия Отечества» стоит русская полиция, эта попытка обернулась дискредитацией имперского правительства.

Обман и пропаганда, шпионаж и преступная деятельность — все это две стороны одной медали, поэтому любой уважающий себя революционер или тайный агент в душе презирает своих бывших врагов, которые переметнулись в другой лагерь. В этом смысле показательна история Н.К. Паули, которому Рачковский в конце 1900 или начале 1901 г. заплатил 600 франков за услуги, которые тот оказывал заграничной агентуре на протяжении двух месяцев.

В 80-х и 90-х годах Паули занимался революционной деятельностью в России, за что был дважды отправлен в ссылку как политический преступник. В начале 1900 г. Паули эмигрировал в Париж, откуда написал письмо в Департамент полиции в Петербурге, предлагая свои услуги в качестве внутреннего агента. Объясняя мотивы своего поступка, он говорил, что его испугало возрождение «Народной воли». Были у него и корыстные цели. «Если я пришел к сознанию бесцельности и вредности революционных действий, — писал он в Петербург, — то естественным является желание вознаградить себя за долгие лишения». В июне вице-директор отметил, что Департамент не ответил Паули, но зато ответил Рачковский.

В мае 1901 г. заведующий Особым отделом Департамента полиции сообщил Рачковскому, что Паули тайно приезжал в Москву, Киев и Харьков, но после того, как полиция устроила обыск в его квартире, вернулся в Париж. Совершенно очевидно, что перед поездкой в Россию Паули находился на службе у Рачковского, который давал ему мелкие поручения, чтобы понаблюдать за ним и испытать его.

В июне, узнав от агента охранки (конспиративное имя Друг), что в Москве Паули встречался с революционерами для организации террористических актов, директор Департамента полиции поспешил предупредить Рачковского, что Паули собирается его убить и разоблачить заграничную агентуру. Уже в следующем месяце, 19 июля, Рачковский послал в Петербург загадочное и весьма зловещее по тону сообщение: «Чрезвычайные обстоятельства вынудили меня обезвредить Паули и разрушить возникающий крайне опасный народовольческий кружок».

Ровно через год, в июле 1902 г., Рачковского сместили с поста заведующего заграничной агентурой, который он занимал на протяжении почти двух десятилетий.

Новый директор Департамента полиции А.А. Лопухин убедил Плеве, ставшего министром внутренних дел, что Рачковский слишком часто прибегал к противозаконным действиям. Обвинение это, конечно, справедливо, однако конкретный пример, который привел Лопухин в доказательство своих слов, — что один из агентов Рачковского участвовал в «анархистской бомбардировке» Льежского собора в Бельгии в 1895 г., — не имеет никаких документальных подтверждений.

Чтобы получить согласие Николая II на увольнение Рачковского, Плеве решил сыграть на неприязни императора к одному французскому шарлатану по имени Филипп. Филипп, ставший приближенным императрицы во время ее поездки во Францию в начале 1902 г., убедил ее, что она беременна, и по возвращении в Россию это событие было объявлено при дворе. Последовавшее вскоре опровержение вызвало в Петербурге неприятные толки.

У Плеве была возможность представить Рачковского виновным, поскольку заведующий заграничной агентурой имел доказательства относительно отсутствия у Филиппа медицинского диплома, и французские власти ранее привлекали его к суду за то, что он имел медицинскую практику без специального на то разрешения; но когда Рачковский сообщил об этом министру внутренних дел Д.С. Сипягину, тот велел ему навсегда забыть об этой истории. Когда Плеве нашел рапорт Рачковского в бумагах своего предшественника, у нового министра появились доказательства, что Рачковский вмешивается в дела императорской семьи, и этого было достаточно, чтобы царь в июле дал согласие на отставку Рачковского.

Годом позже, 13 июля 1903 г., в отчете Департамента полиции приводились доводы, объясняющие эту отставку. В частности, говорилось, что после 1890 г. Рачковский стал очень небрежно относиться к своим служебным обязанностям. Покровительствуя подрывникам-анархистам, значилось в отчете, «Рачковский стал злоупотреблять своею близостью к лицам, стоявшим во главе французского правительства, и позволяет себе вмешательство в дела международной политики» (намек на роль Рачковского в создании Антанты). Кроме того, во время преувеличенно громкой кампании против революционеров в начале 1902 г. по небрежению Рачковского царский режим оказался в неудобном положении. Департамент полиции все еще занимался расследованием обстоятельств взрыва в Льеже, чрезмерных трат Рачковского из средств агентуры, его личных сделок и злоупотреблений властью в борьбе с личными врагами.

У Рачковского по-прежнему оставались связи в высших кругах, влиятельные люди ему покровительствовали. К примеру, великий князь Сергей Александрович, бывший в то время московским генерал-губернатором, пригласил Рачковского сопровождать его на собрании 45 тыс. рабочих, состоявшемся в Кремле по случаю годовщины отмены крепостного права. В феврале 1905 г. террористы убьют великого князя, а на следующий день по совету могущественного петербургского генерал-губернатора Д.Ф. Трепова император восстановит Рачковского в должности и сделает его заведующим политической частью Департамента полиции на правах вице-директора.

Тем временем на посту заведующего заграничной агентурой Рачковского сменил Л.А. Ратаев, который без особого удовольствия оставил службу в Петербурге ради слежки за врагами самодержавия во Франции, Швейцарии и Англии. Позднее Ратаев назовет заграничную агентуру «пустой скорлупой» и скажет, что, когда он прибыл во Францию, отношения между агентурой и французскими чиновниками оставляли желать лучшего. Ратаев неоднократно повторял, что Рачковский умышленно и планомерно старался помешать его нормальной работе.

Главным достижением Ратаева были данные, собранные в октябре 1902 г. и позволившие арестовать террориста Е.К. Григорьева, что в свою очередь способствовало аресту Михаила Мельникова и Григория Гершуни — главы Боевой организации эсеров. Информация была собрана при помощи внутреннего агента Евно Азефа, о котором речь пойдет ниже. В январе 1905 г. по просьбе Лопухина Ратаев стал руководить всеми операциями охранки в Европе, взяв под свое начало берлинское агентство Гартинга (возможно, из соображений экономии).

Согласно полицейским архивам, в 1904 финансовом году Лопухин выделил на все операции в Европе 132 381 руб. (что соответствовало 352 133 франкам) — примерно столько же, сколько Рачковский истратил в 1894 г. в Париже, когда дорогостоящей берлинской агентуры еще не существовало (бюджет Рачковского за тот год составил 300 000 франков). Более того, в 1904 г. из тех фондов, которое Лопухин выделил Ратаеву в Париже (50 535 руб.) и Гартингу в Берлине (44 780 руб.), они должны были нанимать агентов, а оставшаяся часть бюджета (37 666 руб.) распределялась непосредственно из Петербурга среди остальных сотрудников (агенты в Вене, например, получали 5256 руб., агенты в Галиции, Прусской Познани и Силезии — 6400 руб.). К концу 1904 г. у Лопухина совсем не оставалось денег, и по этой причине он был вынужден отклонить просьбу об усилении охраны великого князя Сергея Александровича в Москве.

К несчастью для Лопухина, в феврале, через месяц после отставки Гартинга, великий князь был убит. Последующие события вынудили Лопухина оставить должность в Департаменте полиции, распоряжаться которым теперь стал Д.Ф. Трепов, товарищ министра внутренних дел. 24 мая Лопухин передал ему дела. Через три месяца, 1 августа, за неделю до того, как Рачковский сделался заведующим политической частью Департамента полиции, Ратаева заставили передать зарубежную агентуру Гартингу, который своевременно развернул кампанию против своего предшественника. Ратаев ушел без лишнего шума, в противном случае Трепов угрожал ему лишением пенсии. Но и обличителем охранки Ратаев не стал, хотя Бурцев неоднократно обращался к нему с такими предложениями.

Сам Бурцев к 1905 г. развернул яростную борьбу с любого рода политическими преступлениями. Он официально вернулся в Россию в 1905 г. как издатель журнала по истории революционного движения в России и начал собирать материал о злоупотреблениях полиции. В 1906 г., когда самодержавие снова обрело силу, Бурцев понял, что его контакты с полицейским осведомителем Бакаем вызвали подозрения полиции и что за ним установлена слежка, поэтому он поспешил уехать во Францию. В последующие годы Бурцев стал суровым критиком эмигрантов, готовым (по мнению многих, чересчур поспешно) опубликовать имена предполагаемых полицейских агентов, на которых указывали дезертиры.

В июне 1909 г. Бурцев опубликовал сенсационное разоблачение: он сообщил, что A.M. Гартинг, ведающий имперской агентурой в русском посольстве в Париже, на самом деле не кто иной, как Ландезен, скрывающийся от французского правосудия с 1890 г., когда был выдан ордер на его арест.

Гартинг, понимая свою уязвимость, умышленно старался привлекать к себе как можно меньше внимания; к тому же, возглавляя заграничную агентуру, он много путешествовал, так как в период русской революции 1905 г. из Европы в Россию незаконно переправлялось большое количество оружия, и надо было положить этому конец. Гартинг потратил много времени на то, чтобы во всех крупных северных портах Европы были его люди (к 1906 г. на него работали 14 агентов, занимавшихся вопросами переправки оружия). Кроме того, с ним сотрудничали некоторые начальники местной полиции: в Англии и Финляндии дела шли неважно, зато с французами, немцами и датчанами удавалось договориться на том условии, что общественность этих стран ничего не узнает. Гартинг прекрасно понимал, что большинство европейцев относились к охранке резко отрицательно.

Как только откровения Бурцева попали в прессу, Гартинг поспешил покинуть Францию, предвидя, как трудно будет его коллегам унять общественное негодование, которое неизбежно. Следуя совету, полученному из Петербурга, посольские чиновники изображали полную неосведомленность и все запросы в прессе отклоняли «за отсутствием в распоряжении министра каких-либо официальных данных». Не располагая конкретными сведениями, утверждали они, ничего нельзя подтвердить или опровергнуть.

Волна общественного негодования, поднятая социалистом Жаном Жоресом и левыми депутатами, вынудила палату депутатов объявить деятельность иностранной полиции на территории Франции вне закона. В ответ на это жандармский офицер В.И. Андреев, исполняющий обязанности Гартинга, телеграфировал в Петербург: «Безусловно необходимо именно теперь иметь кадры хотя и немногочисленные, но из верных филеров и избавиться от подозрительных и слабых». В августе Андреев сообщил, что премьер-министр Франции Аристид Бриан разрешил агентуре продолжать работу во Франции, если будут приняты все необходимые меры, «чтобы избегать каких-либо случаев скандальной огласки, каких-либо деяний, затрагивающих права именно французских граждан».

В ноябре заведующим заграничной агентурой стал А.А. Красильников, дипломатическое назначение которого должно было служить прикрытием для его действительной роли и связи с Министерством внутренних дел, а значит, с полицией. Красильников был отставным кавалеристом, оставившим службу в 1901 г.; он жил в Париже и не имел никакого дипломатического или полицейского опыта. Однако он раньше служил под началом генерала П.Г. Курлова, позднее занявшего пост товарища министра внутренних дел. Начальник и подчиненный стали друзьями. По-видимому, именно это послужило причиной назначения Красильникова. В то же время в Париж была прислана целая группа опытных агентов, ранее служивших в охранных отделениях империи и в отделе охраны при императорском дворе (им было строго наказано между собой не общаться).

Понимая, какое влияние имели антиимперские выступления Бурцева на французское общественное мнение, Красильников совершил почти невозможное: он нашел влиятельного и корыстного редактора, который согласился за разумное вознаграждение печатать в своей газете хвалебные статьи о России. В конце декабря Красильников сообщил, что пытается договориться с влиятельными сотрудниками двух крупнейших парижских газет «Ле Матан» и «Ле Журналь».

Красильников называл имя редактора «Ле Журналь» (ежедневной газеты, выходившей тиражом около миллиона экземпляров) — М. Летелье, но предупреждал, что один человек не в силах задать определенную ориентацию всей газете. К сожалению, Летелье неоднократно говорил об угрозе «des bombes dans les bureaux» (взрыва редакции), если он оскорбит местных революционеров, и о необходимости «возмещения» недоплаченных ранее 60 тыс. франков для восстановления сотрудничества. Дело состояло в том, что во время переговоров о предоставлении французского займа России за статьи проимперского содержания «Ле Журналь» платили минимальную плату — из расчета 2 франка за строку (всего 15 тыс. строк), в то же время посольство платило 6 франков за строку газете-конкуренту «Ле Матан». В ответ на эти «невозможные» требования со стороны «Ле Журналь» Красильников заметил, что будет гораздо выгоднее целиком купить газету.

Через два дня Красильников писал в своем донесении, что он ничего не говорил о финансовой стороне дела во время предварительных переговоров с газетой «Ле Матан», но во время второй встречи главный редактор дал ему понять, что в их переговорах заинтересованы наверху; это означало, что речь пойдет о весьма «круглой сумме». Красильников рассчитывал на появление в газете статей с большим количеством фактического материала, которые будут отражать точку зрения французов и развенчают революционеров. Очевидно, что стороны так и не смогли договориться — настолько несовместимы были их минимальные требования. Вполне возможно также, что французские журналисты просто решили посмеяться над несуразными предложениями русских.

Дополнительной заботой Красильникова была необходимость следить за врагами среди эмигрантов, и в середине 1910-х годов он полностью избавил посольство от присутствия русских внешних агентов, наняв целое французское детективное агентство и поручив его сотрудникам вести все необходимое наблюдение и слежку. Кроме того, он запретил тайным сотрудникам получать или посылать корреспонденцию через посольство, даже просто заходить в посольство по какой-либо причине.

Необходимость полагаться на детективов, которые не находятся непосредственно у него в подчинении, заставила Красильникова сомневаться в качестве собираемой ими информации, поэтому он старался завербовать новых осведомителей среди французских граждан. В июне 1912 г. Красильников сообщил в Особый отдел, что у него на примете есть некто В. Белый, издатель русскоязычного «Парижского листка» — ежедневной газеты, которую Красильников считал «несомненно вредной» с точки зрения ее влияния на «заграничные эмигрантские круги». Красильников пришел в редакцию «Листка» как частное лицо, имеющее некоторые связи с Петербургом, и завел с Белым общий, ни к чему не обязывающий разговор, говоря о том, что редактор мог бы оказать «необходимые услуги» имперскому правительству. В ходе разговора, однако, выяснилось, что шпион из Белого вряд ли получится, что «в революционной борьбе он никогда никакого участия не принимал, ей… совершенно не сочувствует и ею не интересуется, потому и осведомленности о таковой не имеет». Белый признался, что публиковал в «Листке» статьи радикального толка только потому, что журналисты-революционеры обходились ему очень дешево.

Когда Красильников заговорил о публикации в «Листке» статей, благоприятных для российского правительства, Белый отвечал, что это будет стоить 50 тыс. франков в год. Красильников никак не среагировал на подобное предложение, и тогда Белый резко сбавил цену до 10 тыс. франков или даже меньше. Что произошло дальше, неизвестно, но похоже, что все это дело было затеяно Красильниковым не всерьез.

При этом донесение, отосланное заведующим заграничной агентурой в Департамент полиции за тот месяц, было составлено в обычном официальном тоне. Говоря о том, как дорого обходится содержание внутренних агентов и детективов, и указывая на дополнительные расходы, связанные с вербовкой осторожных местных чиновников, Красильников очень просил начальство увеличить его фонды (эта просьба будет в дальнейшем неоднократно повторяться).

Вместо денег полицейские чиновники послали Красильникову внутреннего агента, от которого они хотели избавиться, — некоего А.И. Литвина, который начал служить в охранке в 1904 г. в Варшаве. Неприятности начались в 1910 г., когда в Министерство внутренних дел поступила жалоба от еврейки Луцкой о том, что Литвин «с целью вымогательства 1000 руб. денег у ее мужа заключил последнего под стражу». Следствие показало, что Литвин и другие сотрудники агентуры арестовывали граждан, «нарушая основные правила деятельности охранного отделения». В наказание было решено «отвести Литвина от единения с агентурой», однако тогда уволен он не был.

Его увольнение последовало через год «за участие в недобросовестной игре в карты в варшавском Русском собрании». Литвин оставил должность, угрожая охранке судом и разоблачением ее секретов. В июне 1911 г. в Департамент полиции пришла жена Литвина, обвиняя бывших начальников ее мужа в том, что Литвин вел нечестную игру под их давлением. Боясь скандала, товарищ министра внутренних дел отдал распоряжение, чтобы Московская охранка продолжала платить Литвину жалованье, но запретил давать ему какие бы то ни было секретные поручения.

По какой-то причине в июле 1912 г. было решено послать именно Литвина в Париж к Красильникову. Таким образом Литвин снова оказался на секретной службе и в предвоенные годы участвовал в очень важной операции — перехвате данных немецкой военной разведки. Однако начальники снова были им недовольны: на этот раз он не сумел сохранить в секрете свое действительное имя и положение. Перед войной он ушел в отставку и поселился в Англии, получив паспорт на имя Ландена.

Тем временем Красильников полностью разочаровался в работе частного детективного агентства, чьи 28 сотрудников после 1910 г. стали очень дорого ему обходиться. В 1913 г. он отказался от услуг агентства под предлогом, что он больше не заинтересован в слежке за эмигрантами, и создал свою собственную следственную группу, вдвое меньшую по числу сотрудников. К большому удовлетворению французского правительства, группа эта была сугубо частная, ее возглавили два ветерана охранки, оба граждане Франции — Анри Бинт и Андрей Самбен. В контракте оговаривалось, что в случае смерти одного из них все фонды агентства и мебель переходят к оставшемуся в живых партнеру. Штат сотрудников был ограничен 12 агентами, и Красильников требовал соблюдения строгой секретности при найме, чтобы уволенные следователи в отместку не предложили свои услуги Бурцеву.

В основном, сообщал Красильников в Петербург, он избавился от тех агентов, которые работали нечестно или неэффективно. Однако доказать или проверить, на самом ли деле они работали плохо, было крайне трудно, поскольку большинство сотрудников действовали совершенно независимо друг от друга.

Ссылаясь на те же причины, Красильников в августе 1913 г. уволил одного агента в Англии; протестующее письмо, отправленное этим англичанином в Департамент полиции, проливает некоторый свет на мелкие интриги в действиях заграничной агентуры.

Этот уволенный агент (его звали Филенас) сообщал, что неожиданно в Лондоне ему назначил встречу сам заведующий заграничной агентурой. (Согласно правилам конспирации, настоящие имена употреблять запрещалось, поэтому Филенас ошибочно полагал, что разговаривал с ним сам Красильников.) Причем встреча произошла при самых неподходящих обстоятельствах. Филенас писал, что он встретился со своим «судьей» в «Лайонз и К», как бы выпить чаю; далее Филенас сам настоял на том, чтобы они закончили свою возбужденную беседу на улице, поскольку заметил сидящего за соседним столиком революционера Рапопорта.

Когда они вышли на улицу, продолжал Филенас, его спутник вдруг заинтересовался содержимым его портфеля и, увидев спрятанные там документы на русском языке, выразил сомнение, что Филенас получил их в Министерстве внутренних дел (как это было на самом деле), а также в том, что он может их прочитать. Далее, когда Филенас попытался показать своему спутнику вырезки из газет, в которых давалась высокая оценка его журналистской работе, посланник из Парижа предпочел окончить разговор, намекнув, что Филенас не сам писал подписанные им статьи.

Филенас жаловался, что за этой встречей последовало его увольнение за неисполнение возложенных на него обязанностей, хотя он делал как раз то, что ему было поручено, — писал прорусские статьи в английские газеты.

Уволенный агент не смог предоставить одного важного доказательства, которого требовал от него Красильников: вырезок из газет, доказывающих, что написанные им статьи действительно появились в печати. Для охранного отделения и заграничной агентуры этого факта было достаточно, чтобы прекратить платить Филенасу жалованье.

Конечно, довольно часто уволенным агентам удавалось заставить заграничную агентуру сохранить им жалованье, тем самым купив их молчание. В тот же период «за неисполнение обязанностей» был уволен итальянский сыщик Леони, но через год он появился в агентуре, заявив, что с ним поступили несправедливо. Когда на него не обратили должного внимания и не предложили никакой компенсации, он отправился прямо к Бурцеву с разоблачающими документами, которые украл как раз для такого случая.

Точно так же многие долго служившие агенты выражали желание немедленно уйти на пенсию с хорошим содержанием, надеясь на согласие заграничной агентуры, заинтересованной в их лояльности. Через два месяца после истории с письмом Филенаса другой англичанин, Майкл Торп, прослуживший в заграничной агентуре 12 лет по рекомендации Скотленд-Ярда, писал Красильникову, что его нервная система совершенно разрушена, что он страдает хроническим ревматизмом и по этой причине не может более оставаться на службе. В ответ Красильников без дополнительных вопросов назначил Торпу пожизненную пенсию.

В 1915 г. вдова покойного чиновника заграничной агентуры повела себя довольно решительно, используя известную ей информацию, чтобы получить пенсию за мужа — полковника Эрхардта, которой он при жизни не успел воспользоваться. Вдова утверждала, что, оставшись без средств к существованию, вынуждена продавать известные ей сведения врагам российского правительства. Красильников срочно сообщил в Петербург, что необходимо немедленно вернуть вдову Эрхардт в Россию, и назначил ей пенсию в размере 1000 франков ежемесячно, которую она получала вплоть до 1917 г.

Как и пенсия вдовы, деятельность заграничной агентуры продолжалась до 1917 г. Ее цели в Европе были вполне очевидны: проникать в революционные группы и пытаться их обезвредить, перехватывать оружие и взрывчатку, переправляемые в Россию, влиять на европейское общественное мнение, вызывая симпатии к имперскому правительству. Поскольку русские революционеры любили проводить эксперименты со взрывчаткой, полиция некоторых европейских стран считала, что в ее интересах сотрудничество с заграничной агентурой, преследующей заговорщиков; и заграничная агентура одержала немало побед в борьбе с революционерами. Учитывая огромные расходы российской тайной полиции в Европе, можно сказать, что только Рачковскому удалось добиться успеха заграничной агентуры на этом поприще. С самого начала перед российской заграничной агентурой возникли проблемы, с которыми не сталкивалась никакая другая полицейская агентура: ей надо было иметь дело с целой армией русских революционеров, объявивших войну имперскому правительству из-за границы, где они чувствовали себя в безопасности. Проблема была новой, и Рачковский со своими сотрудниками пытался найти новые средства для ее решения.

Департамент полиции видел в политических партиях врагов самодержавного государства. Вместе с тем среди более чем сотни партий, возникших после 1905 г., были организации, поставившие своей целью защиту устоев этого государства. Речь идет о «черной сотне». Это словосочетание родилось как презрительная кличка, намекавшая одновременно на простонародный («черный») состав и темные дела подобных организаций. Противники «черной сотни» забыли, что в XVII в. этим термином обозначали тяглое посадское население. Черносотенцы XX в. широко использовали эту историческую параллель, называя себя простым русским народом, призванным спасти святую Русь от изменников.

Черносотенцы взяли на вооружение старую формулу «православие, самодержавие, народность», а также использовали отдельные идеи славянофильства. По существу, их политическая программа была повторением государственной доктрины, господствовавшей до осени 1905 г. В русле этой доктрины крайне правые провозглашали русский народ «первенствующим», а православную религию — «господствующей». Нерусское население разделялось на «дружественное» и «враждебное». Критерием служила политическая активность того или иного народа, наличие сепаратизма и т. п.

Идеология черносотенцев была пронизана антисемитизмом, причем в этой области они далеко превзошли официальную политику. Крайне правые предлагали ужесточить антиеврейское законодательство, закрыть евреям доступ к образованию и запретить им заниматься большинством профессий. Эти ограничения должны были возбудить «энергию евреев в деле скорейшего переселения в собственное царство». Антисемитизм, а также использование социальной демагогии, отрицание политических свобод, культ насилия позволили некоторым исследователям проводить параллель между черносотенством и фашизмом. Более обоснованно звучит мнение, что в начале XX в. в России не было основы для фашистского движения. В то же время черносотенцев нельзя считать марионеточной партией, созданной, как любила писать либеральная пресса, на деньги Департамента полиции и игравшей роль филиала охранки. Они имели собственные цели, которые не обязательно совпадали с целями правительства и его полицейских органов. Отношения с «черной сотней» представляют собой особую страницу в истории Департамента полиции.

Предшественницей черносотенных союзов обычно называют «Священную дружину», являвшуюся в организационном отношении зеркальным отражением «Народной расправы» Сергея Нечаева, — те же «пятерки», члены («братья») которых знали только друг друга и беспрекословно подчинялись «старшим братьям».

Значительно дольше существовала «Добровольная народная охрана», которая созывалась только в случае приезда в Москву лиц императорской фамилии, чтобы обеспечить их безопасность в древней столице. Иногда их именовали «хоругвеносцами» — по названию самого крупного отдела.

«Добровольная народная охрана» послужила связующим звеном между «Священной дружиной» и монархическими организациями, возникшими в начале XX в. Пожалуй, первой из таких организаций было «Русское собрание». При открытии этой организации в 1900 г. было объявлено, что она будет заниматься вопросами славянской культуры и русского языка. Вскоре «Русское собрание», захваченное бурными волнами общественной жизни, превратилось в дискуссионный клуб консервативного направления, а затем и в политическую организацию. Вместе с тем по численности (1677 человек в пору расцвета) она никогда не смогла подняться до уровня общероссийской партии. В «Русское собрание» входили в основном дворяне-землевладельцы, высокопоставленные чиновники, военные, духовенство. Такими же преимущественно аристократическими по составу и небольшими по численности были «Союз русских людей» и Русская монархическая партия, начавшие свою деятельность в Москве весной 1905 г.

Массовые черносотенные союзы появились осенью того же года. Своим возникновением они были обязаны Манифесту 17 октября 1905 г., даровавшему свободу слова и собраний. Тем не менее черносотенцы утверждали, что 3,5 млн членов их организации выступают за упразднение этого Манифеста. Департамент полиции неоднократно пытался выяснить реальную численность крайне правых. В 1906 г. местным полицейским органам были разосланы анкеты, включавшие вопросы о численности монархических партий.

Выяснилось, что в 22 губерниях Европейской России было 61 450 черносотенцев; аналогичный опрос, проведенный годом позже в 74 губерниях, дал цифру в 253 407 человек. В начале 1908 г. Департамент полиции насчитал 404 550 человек. В рядах черносотенных союзов состояло больше людей, чем во всех политических партиях страны, вместе взятых. Однако надо учитывать, что в монархических организациях практиковалось коллективное членство, когда по инициативе светских или духовных властей в списки вносились целые деревни или улицы в городах. Большинство отделов черносотенных союзов существовало только на бумаге.

Черносотенцы стремились доказать, что их союзы являются не политическими партиями, а сообществом всех православных и русских людей независимо от их общественного положения. Им действительно удалось добиться необычного для политических партий разнообразия социального состава. В черносотенные союзы входили титулованная знать и крестьяне, высокопоставленные чиновники и рабочие. Вместе с тем погоня за массовой базой привела к тому, что члены одних и тех же организаций имели в сущности разные и даже противоположные социальные интересы.

«Черная сотня» представляла собой конгломерат самостоятельных организаций, действовавших в пределах одного региона. Единственной организацией, претендовавшей на роль всероссийской партии, был «Союз русского народа». Постепенно он поглотил большинство региональных союзов и организаций, которые, однако, сохранили значительную автономию, собственные уставы и иногда прежние названия. Подобной организацией было «Общество активной борьбы с революцией». Уступая по своей численности и влиянию многим черносотенным союзам, оно наиболее активно сотрудничало с полицией. Объяснялось это специфическими особенностями «Общества», созданного для противодействия забастовкам на петербургских заводах и вторгшегося в вотчину социал-демократов и эсеров. Присоединившись к «Союзу русского народа» на правах городского отдела, «Общество» в Петербурге и его филиал в Москве фактически являлись независимыми.

В создании «Союза русского народа» в октябре-ноябре 1905 г. косвенное участие принимала тайная полиция. Мысль о необходимости подобного союза была высказана во время встречи членов «Русского собрания» и делегации «хоругвеносцев», приехавших из Москвы, чтобы добиться аудиенции у царя. «Хоругвеносцы» заинтересовали своим предложением членов «Русского собрания» А.И. Дубровина, Б.В. Никольского, В.М. Пуришкевича. Особенное усердие проявил «хоругвеносец» К.К. Полторацкий, о котором приват-доцент Петербургского университета Никольский писал: «Я восхитился им насквозь. Вот, думалось мне, самородок! Вот он, московский мещанин, скромный титан, вот та почва, на которой мы стоим, живем и строим». Между тем приезд делегации делегации «хоругвеносцев» был подготовлен тогдашним товарищем министра внутренних дел Д.Ф. Треневым, а олицетворявший собой народную «почву» Полторацкий был служащим Московской охранки, приставленным к делегации для присмотра.

На Фонтанке внимательно следили за формированием нового политического движения. А.В. Герасимов, который в то время занимал должность начальника Петербургской охранки в чине полковника, вспоминал: «Я как-то в разговоре с Рачковским высказал удивление, почему не делаются попытки создать какую-нибудь открытую организацию, которая активно противодействовала бы вредному влиянию революционеров на народные массы. В ответ на мое замечание Рачковский сообщил мне, что попытки в этом отношении у нас делаются, и обещал познакомить меня с доктором Дубровиным, который взял на себя инициативу создания монархической организации». Знакомство состоялось, но Герасимов довольно скептически отнесся к Дубровину, не подозревая, что тайной полиции еще неоднократно придется иметь с ним дело.

Александр Иванович Дубровин родился в 1855 г. в небогатой дворянской семье. В его жизни до 1905 г. ничто не предвещало, что он превратится в одну из самых одиозных фигур на политической сцене России. Несмотря на денежные затруднения, Дубровин закончил Медико-хирургическую академию в Петербурге, служил полковым врачом, затем перешел на работу в детский приют, стал доктором медицины, статским советником. Он имел обширную частную практику и стал довольно состоятельным человеком. В его доме проходили первые собрания «Союза русского народа», на которых он был избран председателем Главного совета этой организации.

Герасимов направил в «Союз русского народа» С.Я. Яковлева, избранного вскоре кандидатом в члены Главного совета. В справке Петербургской охранки говорилось, что «Яковлев состоял сотрудником отделения с 1899 по 1906 г., всегда ревностно исполнял возлагаемые на него поручения и способствовал борьбе с революционным движением; по его указанию в 1906 г. была обнаружена подпольная типография… где печатались нелегальные издания Петербургского комитета партии социалистов-революционеров». Внедрение полицейских агентов в руководящие органы политических партий являлось обычным приемом. Необычным, но вполне естественным для черносотенной организации было то, что Яковлев не скрывал своих занятий от членов «Союза».

Министерство внутренних дел финансировало деятельность черносотенных организаций. Однако размеры субсидий из пятимиллионного секретного фонда остаются невыясненными. Сохранились документы о том, что с января 1913 по апрель 1915 г. Главное управление по делам печати выдало на поддержку черносотенных газет 546,5 тыс. руб. Разумеется, деньги выплачивались и в предшествовавшие годы — и не только на поддержку прессы. В справке Департамента полиции отмечалось, что В.М. Пуришкевичу за 1906–1916 гг. было передано 40,5 тыс. руб., в том числе 7,5 тыс. руб. в 1906 г. Но даже на Фонтанке фиксировалась незначительная часть суммы — все остальные выдачи были безымянными и скрывались за формулировкой «на известное господину министру внутренних дел употребление». Никто не мог в точности сказать, сколько получил тот или иной лидер «черной сотни» из рук министра в его Кабинете.

Хорошо осведомленный журналист И.Ф. Манасевич-Мануйлов показывал: «От Рачковского же я узнал, что Союзу русского народа по докладу председателя Совета министров Горемыкина было выдано 200 тыс. руб.». Один из черносотенцев, И.Ф. Петров, утверждал, что по рекомендации Рачковского И.Л. Горемыкин распорядился передать 50 тыс. руб. Никольскому. Субсидирование продолжалось при П.А. Столыпине. Казначей «Союза русского народа» Е.А. Полубояринова сообщала: «Мне известно, что в 1906–1907 гг. Столыпиным была дана субсидия что-то тысяч полтораста».

Финансирование крайне правых организаций не означало безоговорочной поддержки их деятельности всеми представителями правящей верхушки. Николай II оказывал покровительство черносотенным союзам. Они также имели горячих приверженцев в придворных кругах, центральных ведомствах и среди местной администрации. Вместе с тем даже в весьма консервативных слоях зачастую раздавались предостерегающие голоса. Влиятельный правый публицист князь В.П. Мещерский писал: «Если мы дожили до того, что русский многомиллионный народ должен сконцентрироваться в союз, который себе под охраной городовых присваивает монополию преданности царю и не только толкование его деяний и воли, но навязывание ему своих внушений и вооружается револьверами для убивания всякого, кто, по его мнению, враг порядка, тогда всем порядочным и честным людям остается только кричать “караул”».

Председатель Совета министров граф С.Ю. Витте как автор Манифеста 17 октября считался среди черносотенцев едва ли не виновником всех бед России. Непростые отношения связывали крайне правых с П.A. Столыпиным. Решительные меры, принятые министром внутренних дел для подавления революционного движения, сделали его кумиром «черной сотни». Последующая политика Столыпина несколько охладила эти чувства, а для дубровинцев с их экстремистскими лозунгами он вскоре оказался столь же неприемлемым, как и Витте. В свою очередь Столыпин ориентировался на умеренное крыло «Союза русского народа».

В сфере политического сыска взаимодействие между «Союзом русского народа» и Департаментом полиции осуществлялось через черносотенные боевые дружины. Устав «Союза русского народа» не предусматривал создание вооруженных формирований. Тем не менее они имелись по крайней мере в 15 городах. В Петербурге боевая дружина состояла из городской дружины, которой ведал кандидат в члены Главного совета Н.М. Юскевич-Красковский, и четырех районных дружин. Собственными вооруженными силами располагало «Общество активной борьбы с революцией». В августе 1906 г. в Одессе была сформирована «Белая гвардия», чье устройство копировало казачье войско. Гвардия во главе с наказным атаманом делилась на шесть сотен во главе с атаманами и есаулами и имела особую форму одежды.

Одесская «гвардия» была самой многочисленной — 300–500 человек. В других городах дружины насчитывали несколько десятков человек, хотя при необходимости черносотенцы могли выставить несколько сот вооруженных людей. Прием в дружины был обставлен в духе средневекового ритуала. В Петербурге дружинники подписывали лист присяги с изображением черепа, а в Гомеле писали записки о том, что кончают жизнь самоубийством и в смерти своей просят никого не винить. Новичкам объясняли, что в случае предательства их убьют, а записку положат в карман. В «Белую гвардию», как следует из полицейского рапорта, «принимали большей частью молодых, несовершеннолетних учеников гимназий и народных школ». В Дмитровскую дружину в Москве входили студенты привилегированного Катковского лицея. В Петербурге черносотенцы укомплектовали дружины из рабочих. Принимались также перебежчики из других партий.

Однако профессиональный костяк черносотенных боевых дружин составляли обитатели городского дна, зачастую имевшие уголовное прошлое. Их было не так много, но именно они определили облик дружинников «Союза русского народа». В Петербурге печальную репутацию заслужила дружина Невского района под командованием М.П. Зубкова, прозванного Душегубом. Члены городской дружины, но признанию одного из ее руководителей, «совершали всякие налеты, грабежи и разбои часто мирных обывателей, чем вызывали иногда неудовольствие самого даже Красковского, который иногда даже призывал к себе и «колотил по морде».

По воспоминаниям Юскевича-Красковского, дружинники часто выходили из повиновения. Однажды на Пасху пьяные черносотенцы осадили жилище его помощника А. Снесарева: «Они требовали от Снесарева, чтобы он поехал в совет “Союза русского народа” и привез денег на праздники. Толпа угрожала убить его, сжечь дом в случае отказа. Толпа на мои увещевания разошлась, но на другой день дом, где жил Снесарев, был сожжен». Впрочем, Снесарев был не лучше своих буйных подчиненных. Когда его застрелили в стычке с большевиками, среди его имущества «осталось 1600 руб. денег, 8 золотых часов, 15 серебряных, десятка два кошельков и масса каракулевых шапок, тогда как до его «политической» деятельности, по уверениям близко знавших его лиц, он ходил в рваных опорках и вел почти нищенскую жизнь».

Тем не менее местные власти считали возможным доверять таким людям оружие. Более того, когда петербургский отдел «Союза русского народа» пожаловался на сложную процедуру выдачи разрешений на ношение оружия, министр внутренних дел П.Н. Дурново пошел ему навстречу: «установленный порядок собирания сведений заменен был представлением просителями удостоверений от совета Союза, по предъявлении таковых канцелярией градоначальника разрешения выдавались без замедления». В столице черносотенцам передали 100 револьверов устаревших моделей, снятых с вооружения полиции, в Туле вице-губернатор А.Н. Хвостов (будущий министр внутренних дел) выдал черносотенцам 600 револьверов.

В основном оружие поступало не из казенных арсеналов, а закупалось в Финляндии. Юскевич-Красковский привозил из-за границы секретный груз, который проверялся экспертной комиссией Главного совета. Как-то руководитель дружины привез более 50 бомб, которые с предосторожностями перегрузили в металлический ящик. Петербургская охранка была в курсе этих операций, поскольку одним из курьеров между столицей и Финляндией был ее агент С.Я. Яковлев. Полиция сквозь пальцы смотрела на отправку оружия в провинциальные отделы «Союза русского народа», хотя порой возникали недоразумения. Так, в сентябре 1906 г. жандармское управление железной дороги в Москве задержало чиновника В.П. Рознатовского, который вез корзину с 50 револьверами и «цилиндрическим снарядом с фитилем». Когда выяснилось, что задержанный является председателем тульского отдела «Союза русского народа», перед ним извинились и вернули изъятое.

Попустительство черносотенцам со стороны полицейских чинов объяснялось тем, что полиция рассчитывала на содействие дружинников. Черносотенцев привлекали к патрульной службе на улицах. В годовщину Кровавого воскресенья петербургский отдел «Союза русского народа» выставил 700 человек, которых распределили по полицейским участкам на случай массовых беспорядков. В день открытия I Государственной думы черносотенцы дежурили на улицах и площадях, прилегавших к Таврическому дворцу.

Особые надежды возлагались на черносотенные отряды из рабочих. Первое время они оправдывали эти надежды, взяв под контроль ряд крупных предприятий столицы. Один из рабочих литейной мастерской Путиловского завода рассказывал о черносотенных боевиках: «Каждому, кто не согласен с их деятельностью, грозят револьвером и угрожают пристрелить вполне открыто. Да что там говорить о рабочих, черносотенцы влияют и на заводскую администрацию. Часто от них слышишь такие замечания: «Что мне мастер! Покажу я его казакам, они его и отхлещут».

Активность черносотенцев встревожила социал-демократов, считавших промышленные предприятия своей цитаделью. Было решено начинать с Невского (Семянниковского) судостроительного завода. Руководитель большевистской боевой организации Невского района Н. Ростов писал, что черносотенцы разместили свой штаб в трактире «Тверь» у заводских ворот. Им оказывал покровительство полицейский пристав Желдыбин. 27 января 1906 г. по приказу Петербургского комитета РСДРП Ростов и его помощники метнули две бомбы в трактир «Тверь», убив и ранив одиннадцать человек. К маю 1906 г. большевикам удалось разоружить членов «Союза русского народа» в заводских цехах. Четверо рабочих, оказавших сопротивление, были убиты.

Не менее напряженная борьба развернулась на других предприятиях. Черносотенцев избивали, особенно упорных подводили к печам и угрожали бросить в топки. Боевики «Союза русского народа» действовали такими же методами, убивая заподозренных в измене. В конце концов социал-демократам удалось вытеснить черносотенцев почти со всех столичных предприятий, за исключением нескольких цехов Путиловского завода.

Для борьбы с эсерами черносотенцы создали собственную агентурную сеть. Профессиональные сыщики относились к ней весьма скептически. Полковник Е.К. Климович, занимавший в ту пору должность начальника Московской охранки, показывал, что черносотенцы были склонны во всем подозревать заговоры: «Приходили ко мне люди и говорили, что там-то скрыты бомбы, оружие, это было во время вооруженного восстания; никогда почти эти сведения не подтверждались. С другой стороны, когда я отказывал им в обыске, они страшно обижались. Когда я жаловался на это тяжелое положение градоначальнику в этот год, он дал мне жизненный практический совет: «А вы не слушайте их, но и не отталкивайте».

Между тем в ряде случаев «Общество активной борьбы с революцией» оказывалось более осведомленным о замыслах эсеров, чем тайная полиция. В июле 1906 г. один из руководителей общества, И.В. Торопов, узнал о решении ЦК партии эсеров возобновить политический террор. Торопов впоследствии вспоминал: «Я обратился в Департамент полиции и Петроградское охранное отделение, где беседовал с Герасимовым, Комиссаровым и Модлем, но доверие ко всемогущему тогда Азефу было так велико, что и здесь к моим словам отнеслись более чем холодно. Я добился аудиенции у П.А. Столыпина, и он меня направил к А.А. Макарову, но последний, всецело доверяя Департаменту, пренебрег моими сведениями».

Еще точнее были сведения о планах эсеров-максималистов. Руководитель «Общества» В.Н. Степанова говорила: «9 августа, в среду, у нас были получены сведения от лица, стоящего непосредственно в центре Боевой организации партии социалистов-революционеров, которые подтверждали то, что на г-на Столыпина должно быть совершено покушение в самом ближайшем будущем, что покушение это будет совершено при помощи нескольких бомб и в то время, когда министр еще не уедет с дачи».

От этого предостережения также отмахнулись, хотя полиция не имела агентуры среди максималистов, за исключением С.Я. Рысса, который вел двойную игру и не предупредил о готовящемся террористическом акте. Через три дня группа переодетых в жандармов максималистов была задержана в приемной летней дачи Столыпина на Аптекарском острове. Один из задержанных с криком «Да здравствует революция!» бросил на пол портфель со спрятанной в нем мощной бомбой. Взрывом было убито и искалечено более полусотни человек. После этого покушения директор Департамента полиции М.И. Трусевич приказал Петербургской охранке наладить контакты с руководителями черносотенного общества, чтобы постоянно получать от них сведения.

Судя по косвенным данным, крайне правые широко пользовались услугами секретных агентов полиции, которые одновременно являлись членами их организаций. 28 августа 1906 г. начальник гатчинского отделения жандармского управления железной дороги подполковник Знаменский задержал 15 вооруженных человек, оказавшихся членами все того же «Общества активной борьбы». Они предупредили подполковника о готовящемся революционерами нападении на поезд и предложили действовать совместно. 30 августа черносотенцы сообщили, что нападение произойдет через два часа, и потребовали экстренный поезд, чтобы успеть к месту нападения. Вместе с командой жандармов черносотенцы обнаружили засаду и убили в перестрелке двух террористов. Впоследствии выяснилось, что они сгоряча застрелили своего осведомителя. Один из погибших, П. Григорьев, был членом «Общества» и одновременно состоял на службе в охранке. Террористический акт пыталась осуществить эсеровская боевая группа Балтийской железной дороги. План нападения не был согласован с руководителями группы и, по всей видимости, был разработан Григорьевым, желавшим подставить под огонь эсеров и погибшим в результате собственной провокации.

Отдельные удачи черносотенцев создали преувеличенное мнение об их возможностях у петербургского градоначальника В.Ф. фон дер Лауница. Посетители заставали у градоначальника полную приемную дружинников «Союза русского народа». Лауниц доверял им больше, чем полицейским. Черносотенцы даже поговаривали, что градоначальник хочет назначить начальником Петербургской охранки Юскевича-Красковского.

Руководитель черносотенной дружины пытался доказать свою пригодность для этого поста. Он предложил скупить у революционеров все оружие. Полковник Герасимов забраковал этот план. «Тем не менее, — писал он, — Лауниц откуда-то добыл денег и вскоре с большим апломбом заявил о своем огромном успехе: ему удалось купить у революционеров пулемет, заплатив за него 2 тыс. руб. Столыпин просил меня расследовать этот случай.

Удалось выяснить, что пулемет был выкраден из Ораниенбаумской стрелковой офицерской школы — очевидно, теми самыми людьми, которые продали его Лауницу. Я доложил об этом Столыпину, который много смеялся».

Довольно быстро местные власти обнаружили, что черносотенцы не собираются ограничиваться ролью добровольных осведомителей полиции. В августе 1906 г. жандармы рапортовали о положении в Гомеле: «Члены Союза, несмотря на все попытки полиции их сдерживать, стараются проявить свою активную деятельность тем, что задерживают ночью отдельно идущих евреев, разгоняют их сходки, закрывают их тайные шинки и хотя доводят об этом до сведения полиции и посылают за ней с места происшествия, но иногда проявляют и свою инициативу, расправляясь нагайками до прибытия полиции». Заведующий полицией на Кавказе докладывал Департаменту полиции в апреле 1906 г., что черносотенцы в Тифлисе «сами начали производить различные следственные действия, обыскивая и задерживая по своему усмотрению вне всякого контроля полицейских и жандармских чинов».

По мере спада революционного движения столичная и местная администрация более строго начала относиться к боевым дружинам крайне правых. На протяжении 1907 г. почти все боевые дружины были ликвидированы — частично ввиду стабилизации обстановки, частично под давлением властей.

Дольше всего вооруженные отряды черносотенцев сохранялись в Одессе, находившейся в самом центре политических и национальных страстей. Председателем местного отдела «Союза русского народа» был граф А.И. Коновницын. Бурная жизнь этого аристократа изобиловала крутыми поворотами. Морской офицер, уездный предводитель дворянства, земский начальник, попавшийся на взятках и отправленный после этого на должность мирового судьи и, наконец, заведующий матросской прачечной. Членский билет «Союза русского народа» позволил графу Коновницыну вернуть себе власть и влияние. По улицам Одессы председатель отдела разъезжал в окружении телохранителей. Дневник филера, наблюдавшего за его квартирой, рисовал его обычное времяпрепровождение в следующих словах: «Приезжал (Коновницын) домой каждый вечер сильно пьяным, его окружали дружинники, выстроившись по лестнице рядами. Граф заплетающимся языком кричал: «Бей, ребята, жидов!» Те в ответ кричали «Ура!».

Дружинники совершенно безнаказанно избивали прохожих, в том числе иностранных подданных. В феврале 1907 г. австрийский поверенный в делах и итальянский посол, основываясь на тревожных сообщениях консулов, обратились с нотой протеста против бесчинств «черной сотни». В марте из-за систематических нападений на студентов закрылся Новороссийский университет. В апреле дружинники устроили побоище в порту.

Одесская администрация по-разному относилась к черному террору. Градоначальник А.Г. Григорьев, сменивший крайне правого Д.Б. Нейдгардта, еще осенью 1906 г. рекомендовал директору Департамента полиции Трусевичу выслать графа Коновницына из города. Однако командующий военным округом генерал от кавалерии барон А.В. Каульбарс и временный генерал-губернатор генерал-майор П.Ф. Глаголев придерживались противоположного мнения. На встрече с университетской профессурой барон Каульбарс объяснил, что ценит черносотенцев за их содействие в поддержании порядка: «В толпе всегда найдется несколько членов Союза, которые и помогают полиции в поимке преступников». Генералы знали, что их позиция совпадает с мнением придворных кругов.

Чувствуя мощную поддержку, военная администрация вступила в конфликт с Министерством внутренних дел по поводу вооруженных формирований «черной сотни». 6 апреля 1907 г. Столыпин распорядился ликвидировать дружину «Союза русского народа». Поскольку генералы проигнорировали это распоряжение, через две недели министр и директор Департамента полиции потребовали объяснений. 23 апреля генерал-губернатор Глаголев ответил, что никакой вооруженной и обмундированной дружины в городе нет: «Союзникам предложено не носить особых костюмов, но было несколько редких случаев нарушения этого распоряжения бедными людьми, не имеющими другого костюма».

На следующий день «бедные люди» в форме обстреляли и ранили нескольких прохожих в городском предместье. 28 апреля Столыпин телеграфировал барону Каульбарсу: «Ввиду очевидного нежелания временного одесского генерал-губернатора исполнять мои указания… прошу ваше высокопревосходительство категорически понудить генерал-майора Глаголева безотлагательно распорядиться разоружением и расформированием дружины». Но и это распоряжение не было выполнено. 7 мая черносотенные атаманы собрались на совещание в связи с убийством террористами полицейского пристава. Присутствовавший на совещании полицейский агент рапортовал, что черносотенцы решили «после похорон, приписывая данное убийство еврейским революционным партиям и организациям, действующим через подставных молодых русских, отомстить евреям за это, для чего произвести сейчас же после похорон еврейский погром».

Весной того года погром не состоялся, однако стычки продолжались все лето. Поскольку местные власти предпочитали не сообщать об этих стычках, Департамент полиции обратил внимание генерал-губернатора Глаголева на то, что члены «Союза русского народа» «ведут себя крайне вызывающе по отношению к еврейскому населению города, почти ежедневно устраивая избиения евреев и тех лиц, которых они считают революционерами». В перлюстрированном письме из Одессы описывались подобные столкновения: «Я, собрав своих дружинников (к нам присоединился Витязь, тоже с 10 дружинниками), направился по Большой Арнаутской. Здесь, придерживаясь темной стороны улицы, мы без шума избивали попадавшихся жидов и жидовок; вскоре жиды подняли вой, послышались свистки и крики, лавки и буфеты с зельтерской водой стали затворяться. Мы прибавили шагу и благополучно ушли, но, войдя на Преображенскую, мы развернулись вовсю и стали без милосердия избивать жидов и таскать за волосы жидовок». Атаманы черносотенных дружин брали себе «патриотические» псевдонимы — Ермак, Минин, Платов и т. д. Автор письма неизвестен, упоминавшийся же в тексте Витязь — это Александр Мошкин.

В августе 1907 г. градоначальник Григорьев решил напрямую обратиться к Николаю II и раскрыть ему глаза на бесчинства, которые дружинники творят якобы от царского имени. Градоначальник был принят царем, однако сразу после этого подал в отставку. Русская пресса хранила молчание, но иностранные газеты, не связанные цензурными ограничениями, писали, что на мундире царя Григорьев увидел значок «Союза русского народа» и что это так на него подействовало, что он забыл заготовленную речь и, запинаясь, пробормотал несколько верноподданнических фраз.

Новым градоначальником Одессы был назначен генерал-лейтенант В.Д. Новицкий, бывший начальник Киевского жандармского управления. Столыпин вменил ему в обязанность взять под контроль деятельность дружинников и немедленно «прекратить это безобразие». Новицкий не справился с ситуацией и через несколько месяцев был заменен И.Н. Толмачевым, который отличался крайне правыми взглядами. Один из черносотенцев делился впечатлениями от первой встречи градоначальника с представителями «Союза русского народа»: «Первый прием прекрасный. “Прежде всего — мой низкий поклон вам, господа, за вашу деятельность! Второе — я всей душой черносотенец, и если я официально не могу быть членом Союза, то в семье моей все, кто только может, — члены Союза”».

Толмачеву после долгих переговоров удалось расформировать дружины «Союза», однако крайне правые упорно не желали разоружаться. Часть револьверов и винтовок перешла к дружине вновь созданного отдела «Русского народного союза имени Михаила Архангела», председателем которого был избран Б.А. Пеликан. В сентябре 1908 г. градоначальник пригласил в Одессу Пуришкевича, возглавившего после ухода из «Союза русского народа» новый — «Союз Михаила Архангела», и обговорил с ним сложившуюся ситуацию. «Вместе с В.М. Пуришкевичем, — сообщал Толмачев Департаменту полиции, — мною выработан план реорганизации одесского отдела, причем предположено устранить от его руководства г-на Пеликана… и роспуск боевой дружины». В 1909 г. боевые дружины в Одессе были окончательно ликвидированы, хотя в распоряжении Коновницына оставались вооруженные телохранители.

Одной из главнейших задач Департамента полиции являлась борьба против индивидуального террора, которым в период до 1905 г. занимались исключительно революционные партии от «Народной воли» до эсеров. «Священная дружина» не реализовала своих планов физического устранения революционеров, но через четверть века ее наследники перешли от замыслов к практическим действиям. Столкнувшись с новым для себя явлением, тайная полиция испытывала замешательство. С одной стороны, в роли террористов выступали ее добровольные помощники, а жертвы принадлежали к миру революционного подполья. С другой стороны, черносотенцы шли на явные преступления и дискредитировали государственную власть. Особенно щекотливой стала ситуация, когда черносотенцы взялись за покушения на либералов. Для крайне правых практически не существовало разницы между нелегальными революционными и легальными оппозиционными партиями. Более того, лидеры «черной сотни» неоднократно выражали мнение, что кадеты с их расплывчатой программой гораздо опаснее социал-демократов и эсеров, не скрывавших своих замыслов по ниспровержению монархического строя.

В Главном совете имелись списки приговоренных к смерти, в которых фигурировала добрая половина членов ЦК кадетской партии. Впрочем, замыслы руководителей «черной сотни» явно расходились с их возможностями. Боевая дружина в столице не имела даже отдаленного подобия энтузиазма и опыта, присущего боевикам-эсерам. Председатель Главного совета Дубровин приказал через некоего Белинского расправиться с лидером кадетской партии П.Н. Милюковым. Но нападение, по рассказам самих же участников, превратилось в фарс: «Сперва выпили, после отправились; выследили Милюкова на Литейном и наконец ударили. Все были пьяны. Дворники стали разнимать, хотели и Милюкова забрать, считая пьяным и его, но он успел уйти». Когда исполнитель доложил о том, что как следует «дали» Милюкову, Белинский был в ярости: «Мерзавец! Ни к черту не годишься. Я сказал хорошенько дать; значит, так, чтобы он день, самое большее два прожил».

После этого случая вмешалась тайная полиция. Милюков вспоминал: «Ко мне явились несколько агентов, посланных правительством для охраны моей личности. Несколько времени они аккуратно высиживали у меня на кухне, пока наконец я не попросил освободить их от этой неблагодарной обязанности». Опасность подстерегала и других кадетских вождей. По поручению руководителей дружины С.Я. Яковлев следил за В.Д. Набоковым. Но на него покушение сорвалось точно так же, как и на И.И. Петрункевича.

Одним из немногих доведенных до конца террористических актов против кадетов было убийство профессора М.Я. Герценштейна. Сразу после роспуска в июле 1906 г. I Государственной думы черносотенцы начали охоту за бывшими депутатами. Двое из них — М.М. Винавер и М.Я. Герценштейн — отдыхали в курортном местечке Териоки на территории Финляндии, где они чувствовали себя в безопасности под защитой автономного Великого княжества. Они вызывали ненависть черносотенцев как члены ЦК кадетской партии, красноречивые ораторы, талантливые публицисты и, что было особенно важно для антисемитов, как евреи.

Поскольку легче всего оказалось выследить Герценштейна, было решено начать именно с него. Непосредственная подготовка покушения была возложена на Юскевича-Красковского, который направил в Териоки группу боевиков.

Руководил группой десятник Путиловского завода А.В. Половнев (Сашка Косой), дважды судимый за кражу. Среди его подчиненных был Г.С. Ларичкин, также дважды судимый. В столичном отделе «Союза русского народа» его использовали в качестве наемного убийцы. Он застрелил рабочего В. Мухина, которого подозревали в том, что он выдает революционерам имена дружинников. На помощь петербургским дружинникам был приглашен трактирщик из Пинска Л.А. Тополев (Гамзей Гамзеевич), представлявший Главный совет на открытии новых отделов в провинции. Как правило, его поездки по стране сопровождались дикими скандалами. Однажды на страницы газет попало конфиденциальное письмо уфимского губернатора Пуришкевичу. Губернатор, сочувствовавший черносотенному движению, сетовал на безобразное поведение эмиссара «Союза», который приехал открывать новый отдел: «Он содействие полиции отклонил на том лишь основании, что уфимский полицмейстер — католик… будучи направлен к полицмейстеру, Тополев ушел от него и напился пьяным до бесчувствия, так что с улицы был взят в полицейский участок для вытрезвления; протрезвившись, он снова напился и снова был взят в участок».

Черносотенцы были вооружены браунингами, кинжалами и захватили на всякий случай четыре бомбы. Прислуга гостиницы обратила внимание на странных постояльцев, тем более что они похвастались металлическими панцирями, которые носили под верхней одеждой. В беседе с прислугой Гамзей Гамзеевич дал понять, что они принадлежат к боевой группе социал-демократов. Когда ему заметили, что террором в основном занимаются эсеры, то он охотно согласился, что они, конечно, эсеры из летучего боевого отряда. Цель их приезда, пояснил он, состоит в покушении на бывшего шефа жандармов Д.Ф. Трепова.

Несколько дней черносотенцы изучали распорядок дня Герценштейна. Затем в Териоки приехал Юскевич-Красковский, который проверил окончательную готовность. Утром 18 (31) июля 1906 г. Герценштейн получил по почте письмо за подписью «коморры народной расправы» — мифической организации, от имени которой черносотенцы рассылали свои угрозы. Вечером того же дня во время прогулки по берегу моря бывший депутат был убит, его дочь ранена.

Убийцы благополучно скрылись и поздно ночью приехали в Главный совет. Там царило ликование. Руководители «Союза русского народа» поздравляли друг друга с удачным почином. Убийц щедро наградили. Бездомного и оборванного Ларичкина одели и приютили в помещении Главного совета. Потом он учил уму-разуму менее удачливого товарища, объясняя ему, что если бы тому тоже удалось кого-нибудь убить, «то он жил бы в этой комнате, был бы счастлив, был бы обут и одет, а также деньги у тебя были».

Неизвестно, кто из членов Главного совета отдал приказ ликвидировать кадетского депутата. Наибольшие подозрения падали на Дубровина. Однако председатель тульского отдела «Союза» Рознатовский вспомнил свою беседу с женой ближайшего помощника Пуришкевича В.Н. Казаринова: «При разговоре об убийстве Герценштейна Казариновы сказали мне, что убийство Герценштейна совершено двумя лицами по поручению Пуришкевича… Я сказал Казариновой, что получил анонимную телеграмму, из которой видно, что убийца — Дубровин, но она категорически это отрицала, говоря, что Дубровин про это ничего не знал, а что убийц нанял Пуришкевич, но за какую сумму — она не знала».

Беззаботность черносотенцев при подготовке покушения объяснялась не столько нехваткой конспиративного опыта, сколько уверенностью в полной безнаказанности. Вместо того чтобы скрываться от полиции, прибывшие в Териоки террористы уверенно направились к станционному жандарму Т.А. Запольскому. На допросе жандарм показывал: «Они подошли ко мне и отрекомендовались агентами охранного отделения. В подтверждение своих слов двое из представившихся… предъявили мне удостоверение охранного отделения. Удостоверения эти состояли из визитных фотографических карточек предъявителей, на которых имелась печать Санкт-Петербургского охранного отделения и подпись полковника Герасимова».

Охранка категорически заявила, что «некий Половнев» ей неизвестен. После Февральской революции Половнев рассказал, что примерно через десять дней после покушения его вызвал к себе полковник Герасимов, который спросил: ««Ведь не вы совершили убийство Герценштейна?», я, конечно, ответил: «Нет»; он сказал: «Ну и хорошо, молчите, вам больше нечего и говорить, и сидите спокойно». Для меня было очевидно, что Герасимов был в полном курсе дела относительно организованного «Союзом русского народа» убийства Герценштейна».

Действительно, полиция никак не реагировала на шум, поднятый либеральной печатью. Журналисты открыто обвиняли «Союз русского народа», но не могли документально доказать его причастность к этому делу. Однако лучшие юристы страны, состоявшие в рядах кадетской партии, не оставляли надежды распутать этот клубок. Они сразу же ухватились за информацию, которая через несколько месяцев просочилась из Выборгской тюрьмы. Там отбывали наказание два бывших члена боевой дружины «Союза русского народа», изгнанные из него за различные проступки. Они горели желанием отомстить своим бывшим товарищам и передали через политзаключенных, что могут многое рассказать о темных делах «Союза». Адвокат Г.Ф. Вебер вступил с ними в переговоры и узнал имена убийц Герценштейна. В декабре 1906 г. он передал все материалы члену ЦК кадетской партии, бывшему депутату I Думы А.А. Муханову, а тот направил их в Министерство юстиции.

Министр И.Г. Щегловитов поручил товарищу прокурора Петербургского окружного суда Гвоздановичу провести негласное дознание. Когда сведения Вебера полностью подтвердились, Щегловитов ходатайствовал перед Министерством внутренних дел о задержании всех подозреваемых еще до прихода официального запроса от финляндских властей, на чьей территории было совершено преступление. Столыпин распорядился оказать полное содействие в привлечении виновных к судебной ответственности.

На самом деле тайная полиция не спешила выполнять распоряжение двух министров, может быть полагая, что оно не очень искренне. Половнев был опознан на улице, доставлен в полицейский участок и… отпущен. Пока пришли официальные бумаги, он и Ларичкин скрылись. Заведующий боевой дружиной Юскевич-Красковский счел ниже своего достоинства бежать тайно. Он уведомил Министерство внутренних дел, что вынужден уехать из столицы, так как не желает, чтобы на скамью подсудимых попал Главный совет «Союза» в полном составе. Впоследствии выяснилось, что боевиков вывезли агент охранного отделения Степан Яковлев и один из руководителей «Общества активной борьбы с революцией», Леонтий Дезобри. В качестве убежища была выбрана Почаевская лавра — центр черносотенной агитации на Волыни. Член «Союза русского народа» иеромонах Илиодор, прославившийся потом своей борьбой с Распутиным, рассказывал В.Л. Бурцеву: «Когда он был в Петрограде, он встретился (я едва ли могу ошибиться в фамилии) с Комиссаровым, помощником начальника охраны, который сказал ему следующее: «Эти молодцы, убийцы Герценштейна, отправлены к вам в Почаевский монастырь: за ними тут охотятся, пусть переждут некоторое время…» И когда Илиодор приехал в свой монастырь, он узнал, что убийцы эти действительно скрываются там». Одна из популярных газет поместила групповой снимок, на котором настоятель монастыря Виталий позировал вместе с Ларичкиным.

Затем черносотенцы попрятались в помещичьих имениях в центре страны. Власти неизменно объясняли, что им неизвестно местонахождение преступников. Вообще, взаимоотношения убийц с полицией в это время отличались своеобразием. Половнев, которому наскучила жизнь затворника, сбежал от своих товарищей домой. По дороге он был перехвачен членом «Общества активной борьбы с революцией» и станционным жандармом, которые увезли беглеца в надежное укрытие. Впрочем, замечал Половнев, «может быть, это был в действительности не настоящий жандарм, а переодетый союзник».

Финляндские власти продолжали настаивать на судебном разбирательстве. После бегства главных исполнителей преступления в распоряжении органов юстиции остался молодой черносотенец С. Александров, служивший в Главном совете на побегушках. Его судили, но признали виновным только в недонесении о преступлении и приговорили к небольшому сроку заключения. В мае 1907 г. в Финляндию был доставлен Л. Тополев (Гамзей Гамзеевич), однако улики против него оказались недостаточными. Он был освобожден из-под стражи с обязательством явиться на суд осенью, но, разумеется, и не подумал делать этого. В июне 1908 г. был задержан Половнев, но его защитникам удалось надолго затянуть разбирательство. Судебные разбирательства по его поводу продолжались вплоть до весны 1909 г. Наконец, в июне 1909 г. был задержан Юскевич-Красковский, а в августе — Ларичкин. Передача преступников финляндским властям объяснялась не внезапным прозрением полиции, а политическими причинами. В этот период черносотенные союзы особенно настойчиво критиковали правительственный курс. В Департамент полиции поступали сведения о том, что крайне правые хотят воспользоваться присутствием Николая II на торжествах в честь 200-летия победы над шведами под Полтавой и молить царя об отказе от Манифеста 17 октября. Беспрестанным нападкам подвергался лично Столыпин. Своей санкцией на арест преступников Столыпин наносил упреждающий удар по экстремистскому крылу «Союза русского народа». Кивинеппский уездный суд рассматривал дело черносотенцев в сентябре-октябре 1909 г. В Финляндии члены «Союза русского народа» не могли рассчитывать на снисхождение, которое иной раз проявляла имперская юстиция. Суд попытался установить, чей приказ выполняли дружинники. Свидетели, в том числе бывшие члены «Союза», рассказали о том, как в Главном совете обсуждались террористические акты. Выяснились поразительные вещи, например то, что некоторые члены Главного совета настаивали на необходимости физического устранения Щегловитова и Столыпина как «главных потворщиков революции».

Эти неблаговидные факты не помешали двум министрам протянуть черносотенцам руку помощи, когда финляндские власти потребовали привлечь к суду Дубровина. Премьер-министр понимал, что Николай II не позволит тронуть председателя «Союза русского народа», который поспешил укрыться в Крыму близ царской резиденции. Кроме того, черносотенцы пользовались поддержкой и в самом правительстве, и в Министерстве внутренних дел. Казначей «Союза» Полубояринова писала Дубровину об успокоительных заверениях товарища министра П.Г. Курлова: «В финляндских судах могут предъявлять какие хотят обвинения — нечего на них обращать внимание, так как русское правительство никогда Союз и вас, конечно, не выдаст. Что левые газеты пишут — совершенно наплевать».

Премьер-министр знал о желании царя поскорее свернуть суд над черносотенцами. Министр двора В.Б. Фредерикc телеграфировал из Крыма, что Николай II повелевает финляндским властям «непременно и настойчиво требовать окончания дела Герценштейна в следующем заседании суда». В свою очередь Столыпин предлагал в случае задержки перенести разбирательство на территорию России и отменить 216-ю статью Уголовного уложения, которая препятствовала этому. Чувствуя настроения верхов, черносотенцы открыто угрожали судьям в Кивинеппе. Член Главного совета адвокат П.Ф. Булацель, представлявший интересы Дубровина, во время заседания направил на судью револьвер. Суд не поддался на давление и приговорил всех обвиняемых к шестилетнему заключению.

Впрочем, адвокат Булацель, имевший большой опыт защиты погромщиков, советовал не унывать и надеяться на царскую милость. Действительно, министр юстиции Щегловитов во всеподданнейшем докладе поставил под сомнение правомерность приговора, поскольку «объяснения свидетелей были направлены против членов Союза русского народа, своей деятельностью в смутное время возбуждавших злобу революционно настроенной части населения, не останавливавшейся в выборе средств для унижения своих противников». 30 декабря 1909 г. Николай II передал статс-секретарю Великого княжества Финляндского собственноручную записку о помиловании Юскевича-Красковского и Половнева. Власти немедленно выполнили пожелание царя, чтобы оба черносотенца были освобождены еще до наступления нового года.

Как только возник шум вокруг дела Герценштейна, черносотенцы внесли коррективы в свою тактику. Они пытались продолжить серию террористических актов, действуя чужими руками и используя полицейских агентов-черносотенцев. Одним из них был А.Е. Казанцев. Он работал кузнецом на заводе Тильманса в Петербурге и исповедовал левые взгляды. Перебравшись в Москву, Казанцев легко изменил свои убеждения на крайне правые. Знакомство с деятельностью революционных партий сделало его ценным приобретением для «Общества активной борьбы с революцией». Он стал ближайшим помощником графа А.А. Буксгевдена — члена этого «Общества» и одновременно чиновника особых поручений при московском генерал-губернаторе, занимавшегося политическим розыском из идейных соображений.

Казанцев понял, что его новое занятие выгоднее кузнечного ремесла. Он быстро разбогател и хвастался перед друзьями, что занимает какую-то фантастическую должность «главного контролера над сыскной полицией». Его поездки в Петербург были окутаны тайной. Жандарм Запольский, служивший на станции Териоки, показывал, что именно Казанцев был тем человеком, который вместе с Половневым предъявил ему удостоверение полицейского агента.

В один из своих приездов в столицу Казанцев встретил бывшего члена Петербургского совета рабочих депутатов С.С. Петрова, который работал с ним на одном заводе и знал его только как эсера. Скрыв от товарища перемену своих убеждений, Казанцев предложил ему принять участие в акции эсеров-максималистов против графа Витте. Петров согласился и рекомендовал для участия в деле 22-летнего рабочего В.Д. Федорова. Поразительно, с какой легкостью находились добровольцы для политического убийства. В разгар приготовлений Петров был арестован и выслан из столицы. Но его место тотчас же занял молодой портной А.С. Степанов. Очевидно, Казанцев отлично изучил психологию людей, готовых пожертвовать своей и чужой жизнью ради революционных идеалов, о которых они имели весьма смутное представление. К каждому из них Казанцев нашел особый ключ.

Петрову он предложил отомстить Витте, так как во время его премьерства был арестован Петербургский совет. Василий Федоров по своей наивности поверил в нелепость типа того, что «граф» состоял в партии максималистов, но потом изменил и выдал полиции товарищей, совершавших экспроприацию в Фонарном переулке. Степанов, называвший себя человеком левых убеждений и в то же время честно признававшийся, что затрудняется определить их сущность, вспоминал: «Казанцев мне и Васе сказал, что партия анархистов признает графа Витте вредным и что нужно его убить. Мы, не разбирая хорошо, во всем выразили согласие».

Утром 29 января 1907 г. Федоров и Степанов взобрались на крышу дома Витте и опустили в дымоходы две бомбы. Стрелки часов были поставлены на девять утра. Но часовой механизм не сработал, а вечером того же дня прислуга, собиравшаяся затопить печи, обнаружила первую бомбу.

Черносотенцы не скрывали резко отрицательного отношения к бывшему премьер-министру. Дубровин приходил в неистовство при одном упоминании его имени. По свидетельству кандидата в члены Главного совета А.И. Пруссакова, Дубровин примерно за месяц до покушения поручил ему раздобыть подробный план дома Витте, намекнув, что это предпринимается с «высочайшего соизволения» и некая «августейшая особа» обратилась за помощью к черносотенцам, поскольку не доверяет полиции. За несколько дней до покушения Дубровин подготовил заметку о покушении на экс-премьера. «Любой палач покажется гуманистом в сравнении с людьми, наталкивающими пылкую молодежь на убийство своих противников… — писал председатель «Союза». — Чего же хотят кровожадные безумцы, вкладывающие адские машины в печи, — неужели убийства ради убийства, крови ради крови?»

Пруссаков показал, что через несколько дней после покушения застал в кабинете Дубровина двух молодых людей, которые требовали заплатить им обещанное, или они расскажут все графу. «Когда я, придя к Дубровину, застал описанную сцену, — вспоминал Пруссаков, — то Дубровин, как бы оправившись, заметил мне: «Вот враги меня не оставляют в покое, ко мне подослали левые, жиды и граф Витте, чтобы получить с меня 3 тыс. руб., угрожая в противном случае объявить, что покушение на графа Витте организовано Союзом русского народа и мною как председателем…» По некоторым сведениям, бомбы были подготовлены В.Н. Казариновым, чье имя упоминалось в связи с Пуришкевичем и убийством Герценштейна. Он поселился в гостинице напротив дома Витте, откуда наблюдал за Казанцевым и непосредственными исполнителями.

Для Департамента полиции не было секретом повышенное внимание крайне правых к бывшему премьеру. В октябре 1906 г. полиция получила сведения о том, что III монархический съезд в Киеве принял решение ликвидировать Витте. По жребию приговор должен был привести в исполнение руководитель гомельского отдела «Союза русского народа» А.Х. Давыдов. После возвращения Витте из-за границы осенью 1906 г. в его доме было установлено круглосуточное дежурство агентов охранки. Сразу после обнаружения бомб на место происшествия прибыли ротмистр Комиссаров и полковник Герасимов. Им как опытным специалистам хватило беглого взгляда на взрывное устройство, чтобы определить, что оно изготовлено не революционерами. О том же свидетельствовали анонимные письма с требованием выкупа и угрозой вторичного покушения, которые Казанцев послал Витте через несколько дней. Подобный шантаж не был характерен для революционного подполья.

Тем не менее полиция не предприняла никаких шагов для обнаружения преступников… Они втроем выехали в Москву, где, по словам Казанцева, у его партии были свои люди в полиции — в случае ареста «в одну дверь впустят, а в другую выпустят». Он объяснил Федорову, что один из членов партии присвоил себе 80 тыс. руб., добытых в результате экспроприации. Чтобы заслужить доверие партии, Федоров должен убить предателя. 14 марта 1907 г. Казанцев показал этого изменника. Федоров догнал его и четыре раза выстрелил в лицо.

Погибшим был редактор «Русских ведомостей» Г.Б. Иоллос — один из ненавистных черносотенцам депутатов I Государственной думы и инициатор расследования преступления в Териоки. Как и в случае с покушением на Витте, черносотенцы провели всю подготовку и отошли в сторону только перед самым финалом. Убийство произошло около дома члена «Общества активной борьбы с революцией» И.В. Торопова, сотрудничавшего с Департаментом полиции. В его доме размещалась редакция черносотенной газеты «Вече». Незадолго до убийства Торопов опубликовал на страницах этой газеты предупреждение, что если с его головы упадет хоть один волос, будут убиты редакторы трех либеральных газет, в том числе «Русских ведомостей».

Только узнав из газет, кого он застрелил, Федоров почувствовал неладное. Он начал допытываться у лжемаксималиста: «Почему ты не имеешь партийной выдержки, не читаешь никаких брошюр, не можешь говорить так, как сознательный человек, меня ни с кем не знакомишь из своей партии, а сам имеешь знакомство с каким-то графом Буксгевденом?» Казанцев мне на это ответил, что у нас такая программа: как можно держаться конспиративнее и выдавать себя за черносотенца, а что с графом я имею знакомство, то он тоже работает у нас в партии… Тут я немного понял, что, видится, вместо максималистов попал к черной сотне».

В это время из ссылки бежал Петров. Он разыскал в Москве всю троицу, и Федоров тайком поделился с ним своими подозрениями. Рабочие решили следить за Казанцевым. «Я внимательно наблюдал за ним, — вспоминал Петров. — В полуоткрытом ящике его стола в момент, когда он выходил, я видел “список адресов” для секретных сношений между “организациями Союза русского народа”».

Не зная, что он разоблачен, Казанцев предложил вернуться в Петербург и закончить дело, не удавшееся в январе. По его плану рабочие должны были метнуть бомбы в автомобиль Витте по дороге в Государственный совет. Время покушения было выбрано не случайно — конец мая, когда правительство и политическая полиция искали повода для роспуска II Государственной думы. Со своей стороны черносотенцы принимали активное участие в дискредитации левых партий, завоевавших большинство мест в Думе. Террористический акт против видного деятеля, совершенный из мести бывшим членом Совета рабочих депутатов, мог бы обеспечить правительству удобный повод для усиления репрессий.

Петров и Федоров притворно согласились на этот план. Но, приехав в столицу, они немедленно рассказали обо всем левым депутатам Думы. Это был, наверное, единственный случай, когда левые предупредили полицию о готовящемся взрыве. Заседание Государственного совета 26 мая 1907 г. было отменено. Через длинную цепочку посредников, среди которых был бывший директор Департамента полиции А.А. Лопухин, эсеры сообщили Витте, что покушение направлено против него. Социал-демократы советовали Петрову прервать отношения с Казанцевым. Эсеры, к которым обратился Федоров, затеяли более сложную игру. С их молчаливого согласия Федоров решил расправиться с провокатором. Надо сказать, что он многому научился у обманувшего его черносотенца. Теперь в роли доверчивой жертвы выступал Казанцев. 27 мая 1907 г. они отправились за город снаряжать снаряды. В сопровождении двух эсеров, которых Федоров выдал за случайных попутчиков, они доехали до станции Пороховые. Казанцев вынул из тайника бомбы и принялся начинять их взрывчаткой. Дальнейшие события Федоров описывал так: «Настает удобная секунда. Я наношу первый удар Казанцеву в затылок. Дальше не помню, сколько еще нанес ударов кинжалом, но помню, что все мои удары были направлены в казанцевское лицо». Вместе с эсерами Федоров возвратился в Петербург, а потом скрылся за границей.

ЦК эсеров распространил заявление, в котором излагались обстоятельства убийства Иоллоса и двукратного покушения на Витте. Заявление кончалось словами: «Мы заранее знаем, что высокопоставленные и коронованные члены Союза прикажут “замять” всю эту историю. Мы заранее знаем, что все эти Тороповы, Буксгевдены и прочие — имя им легион — получат лишь благодарность от своего царя». В несколько сокращенном варианте эсеровская прокламация была опубликована ведущими газетами. Кроме того, в печати выступил Петров. В сентябре 1907 г. Федоров прислал подробное письмо прокурору Петербургского окружного суда.

Таким образом, судебные власти имели все доказательства причастности «черной сотни» к покушению на Витте. Но предсказания эсеров вполне оправдались. Прокурор Петербургской судебной палаты П.К. Камышанский откровенно говорил Витте, что не может тронуть Дубровина и других вождей «черной сотни»: «Если мы только этих лиц арестуем и сделаем у них обыски, то мы не знаем, что мы там найдем, наверное, нам придется идти дальше и выше». Следствие тянулось три года, после чего было прекращено. В мае 1910 г. Витте направил Столыпину обширное письмо, положившее начало целой переписке.

Обращаясь к своему преемнику на посту председателя Совета министров, Витте выражал надежду: «…вы примете меры к прекращению террористической и провокационной деятельности тайных организаций, служащих одновременно и правительству, и политическим партиям». Письмо Витте, составленное при помощи первоклассных юристов (А.Ф. Кони, Н.С. Таганцев и др.), являлось развернутым обвинительным заключением против черносотенцев и полицейских агентов. Столыпин как министр внутренних дел принял это обвинение на свой счет. При встрече с Витте он задал вопрос: «Из вашего письма, граф, я должен сделать одно заключение: или вы меня считаете идиотом, или же вы находите, что я тоже участвовал в покушении на вашу жизнь?» Над собственным ответом на этот вопрос премьер-министр размышлял в течение 7 месяцев. Он проявил себя опытным казуистом, утверждая, что разоблачения Пруссакова были продиктованы личной неприязнью к Дубровину. Премьер-министр также отрицал существование каких-либо контактов между председателем «Союза русского народа» и Казанцевым.

Столыпин заявил: «По делу не установлено, чтобы Казанцев состоял агентом охранного отделения или какого-нибудь правительственного розыскного учреждения или имел от подлежащей власти уполномочие на занятие розыском. Ни одному из охранных отделений или губернских жандармских управлений он в качестве сотрудника или филера известен не был. Из следственных данных можно заключить, что Казанцев занимался сыском, но в качестве идейного добровольца, за свой страх и риск…»

В новом письме, от 16 декабря 1910 г., Витте потребовал назначить независимое расследование, поручив его одному из членов Государственного совета или сенатору. Руководители тайной полиции стремились не допустить дальнейших разоблачений. Столыпин писал министру юстиции Щегловитову по поводу послания Витте: «В новую с ним переписку я вступать не хочу и отвечать ему не буду. Но пора положить конец этой комедии. Поэтому я полагаю составить по этому делу журнал Совета министров, изложить в нем просьбу графа о сенаторской ревизии… и пускай резолюция его величества поставит наконец на этом деле точку». Это был хитроумный ход. Зная неприязнь Николая II к бывшему премьеру, нетрудно было предугадать его реакцию. 23 февраля 1911 г. царь поставил резолюцию: «Никаких неправильностей в действиях властей административных, судебных и полицейских я не усматриваю. Дело это считаю законченным».

Насколько правильными были догадки Витте о подоплеке покушения на его жизнь? «Союз русского народа» вынашивал планы его физического устранения. Но, в отличие от убийства Герценштейна, руководство «Союза» было лишь косвенно замешано в этом деле. Можно предположить, что Дубровин, убедившись в неспособности собственных дружинников, обратился за помощью к московскому филиалу «Общества активной борьбы с революцией». Вполне вероятно, что это был не первый случай и Казанцеву уже приходилось консультировать столичных коллег в Териоки.

Явственно прослеживается связь организаторов покушения с тайной полицией. Казанцев был известен Петербургской охранке, поскольку по его доносу был раскрыт склад бомб на Литовском проспекте. Казанцев проживал в Москве по паспорту Казимира Олейко. Этот документ был утерян настоящим владельцем и доставлен кем-то в охранное отделение. Начальник Московской охранки не мог объяснить Департаменту полиции, каким образом этот паспорт из архива попал в руки Казанцеву.

После Февральской революции Климович заявлял, что не подозревал об использовании черносотенцами революционно настроенных молодых людей: «Говоря откровенно, додуматься до такой комбинации, если бы мне не подсказали, я не мог…» Судя по воспоминаниям его столичных коллег, начальник Московской охранки был не столь наивным. Герасимов писал: «В записной книжке Казанцева имелись адреса конспиративных квартир Московского охранного отделения. Не было сомнений, что и динамит получен оттуда же и что все предприятие организовано с ведома начальника этого отделения полковника Климовича. Все эти данные были мною собраны и препровождены в Департамент полиции, где они и были похоронены».

Покушение на Витте наглядно показало, что правый террор — как массовый, так и индивидуальный — вызывал сочувствие и даже прямое содействие со стороны части государственного аппарата. Тайная полиция не могла существовать вне времени и пространства, а ее сотрудники не являлись примером политической беспристрастности. Взгляды большинства охранников сформировались в эпоху, когда взгляды, впоследствии положенные в основу программы «Союза русского народа», были единственными официально дозволенными, а конституционные идеи считались противозаконными. В новых условиях самодержавный режим пытался найти опору для своей внутренней политики в лице черносотенных союзов. Тайная полиция в свою очередь стремилась использовать поддержку черносотенных боевых дружин.

Сотрудничество с крайне правыми имело свою оборотную сторону. Когда освободительное движение пошло на спад, черносотенные дружины оказались ненужными. Однако правительству с немалым трудом удалось загнать обратно выпущенного на свободу джинна. Серьезным ущербом для престижа монархии обернулось помилование убийц Герценштейна и грубое давление на судебные власти с целью замять скандал вокруг покушения на Витте. С точки зрения руководителей полицейского ведомства, заслуги «черной сотни» искупали эти издержки.

Не случайно Столыпин писал одесскому градоначальнику Толмачеву: «Я не могу не позволить себе поделиться с вашим превосходительством моим личным соображением о том, что в смутную эпоху 1905–1906 гг. “Союз русского народа” сыграл крупную, можно сказать, историческую роль, оказав существенную помощь и содействие правительству в деле подавления революционного движения».

Функционируя как огромный компьютер, охранка видела в своих сотрудниках исправные и бесстрастные части механизма. Однако они были живыми людьми со всеми их достоинствами и пороками. Особенно сложно было проконтролировать секретных сотрудников, практически невозможно — определить момент, когда испытанный агент в силу тех или иных причин начинал утаивать или сообщать неверную информацию, что неизбежно искажало общую картину.

Но гораздо худшим был вариант, при котором секретный сотрудник, не выдержав ежедневных нервных перегрузок, выходил из повиновения, уничтожая важнейшие узлы всей системы. Наконец, охранка, используя изменников и перебежчиков из революционного лагеря, не была застрахована от диссидентов в собственных рядах. Мы сочли возможным рассмотреть эти проблемы на примере нескольких людей, чьи судьбы оказались связанными с тайной полицией.

Департамент полиции имел своего агента номер один, чьим подвигам могли бы позавидовать супермены из самых захватывающих шпионских романов. В отличие от литературных героев, Азеф не был объектом гордости и подражания. Его имя стало нарицательным обозначением вероломства и предательства. Разоблачение Азефа, занимавшего важное положение в эсеровской партии, внесло смятение в ряды радикальной оппозиции, так как подтверждало самые мрачные прогнозы о всесилии охранки. Вместе с тем это дело поставило правительство в очень сложное положение. К потере незаменимого осведомителя добавилось обнародование целой вереницы фактов, неприглядных с моральной и сомнительных с юридической точки зрения.

Изложить историю Азефа легко и в то же время неимоверно трудно. Легко, потому что мало о ком из государственных и общественных деятелей России написано столько статей, монографий, даже романов, сколько о платном агенте по имени Азеф. Трудно, потому что красочные мифы о нем потеснили прозаическую правду. Между тем в судьбе Азефа отчетливо отразились все характерные черты системы политического розыска в России.

По своему происхождению Евно Фишелевич Азеф принадлежал к той категории российских подданных, для которых полицейская служба была наименее вероятным жизненным уделом. Он родился в 1869 г. в захолустном местечке Гродненской губернии в семье портного-еврея. Азефам удалось вырваться из так называемой черты еврейской оседлости в Ростов-на-Дону. Глава семьи завел лавку, сыновья окончили гимназию. Хотя российские законы на каждом шагу напоминали Азефу о его национальной принадлежности, он равнодушно относился к своим соплеменникам, за исключением ближайших родственников. Он нежно заботился о матери, братья и сестры подолгу жили в его доме. Азеф служил репортером в газете, занимался мелкими посредническими сделками. По общему мнению, он был малосимпатичным молодым человеком, а с возрастом его внешность становилась все хуже и хуже. Толстый, сутулый, с нездоровым цветом лица, он производил отвратительное впечатление при первой встрече.

У большинства молодых евреев политические взгляды были радикальными. Фамилия Азефа впервые появилась в картотеке Департамента полиции как фамилия участника еврейского революционного кружка. В мае 1892 г. Донское губернское жандармское управление сообщило, что Азеф занимается рабочей пропагандой и, разъезжая в качестве комиссионера, имеет возможность поддерживать связь с «иногородними соумышленниками». Однако к моменту отправления донесения Азефа уже не было ни в Ростове-на-Дону, ни в России. При первом известии о возбуждении полицейского дознания он выправил заграничный паспорт и поспешил выехать в Германию.

Азеф поступил в политехнический институт г. Карлсруэ в возрасте 23 лет, когда многие его сверстники успели закончить курс наук. Он учился до 30 лет и все это время должен был содержать себя, а потом и семью. Азеф выбрал предосудительный заработок. В марте 1893 г. он направил на Фонтанку письмо с предложением услуг. Основным мотивом его действий, очевидно, являлась элементарная корысть. Дополнительным толчком могло послужить чувство мести. По агентурным сведениям ростовских жандармов, Азеф был глубоко обижен на бывших товарищей, так как «некоторые из них, выманив у него чужие деньги, поставили его в необходимость бежать за границу и не только не уплатили долга, но обманули в обещании помогать ему в жизни за границей».

Хотя письмо было анонимным, Департаменту полиции не составило труда установить личность добровольца. Запросили Ростов-на-Дону, полковник Страхов доложил: «Подозреваю, что это мой старый знакомый Азеф». Он охарактеризовал его как человека неглупого, пронырливого и отчаянно нуждающегося. После согласования с начальством заведующий 3-м делопроизводством Г.К. Седякин уведомил анонимного корреспондента о зачислении на службу: «Я думаю, что не ошибусь, называя вас г-н Азеф».

По Департаменту полиции ходил анекдот, что не очень грамотный писарь, получив письмо из Карлсруэ, завел досье на «сотрудника из кастрюли». Но это одна из легенд. Первый том архивного дела заключен в голубую папку с лаконичной надписью: «Азеф». В ней находятся донесения, адресованные «его высокоблагородию Николаю Петровичу Виноградову». На этом конспирация исчерпывалась. Донесения подписывались: «Готовый к услугам Азеф».

Через некоторое время переписку с секретным сотрудником взял в свои руки Л.А. Ратаев. Он дольше, чем кто-либо из полицейских чиновников, общался с Азефом. При нем сотрудник получил агентурную кличку. Не мудрствуя, Ратаев наградил его привычной фамилией — Виноградов, сочетая ее с именем и отчеством — Евно Фишелевич. Только через несколько лет после пропажи нескольких писем Азеф настоятельно попросил Ратаева не употреблять его настоящего имени. Забегая вперед, скажем, что у Азефа, как у всякого агента, работавшего с несколькими полицейскими начальниками, были различные псевдонимы. Позже его звали Раскин, Капустин, а филерам он был известен как Филипповский.

Сначала услуги Азефа оценивались в 50 руб. в месяц — именно столько запросил он сам. Скромность оплаты соответствовала незначительности сведений, которые можно было почерпнуть в студенческой среде. Сохранился конспект выступления Азефа на собрании земляков. Его беспокоило отсутствие искренности и товарищеского духа. «Наш долг, — призывал он, — сплотиться, стать близко друг к другу, знать жизнь каждого из нас, его взгляды, отношение к окружающей нас политической борьбе и способы реагирования на ее проявления». Неизвестно, был ли услышан этот призыв, но в донесениях Азефа давался подробнейший отчет о каждом русском студенте. Если он сообщал о товарище, собиравшемся провезти нелегальную литературу в чемоданах с двойным дном, то предупредительно прибавлял: «Обыкновенно у него 2 больших чемодана. Я, может быть, сумею телеграфировать величину и цвет чемоданов».

В 1900 г. Азеф окончил политехнический институт. Перед инженером-электротехником открывался весь мир. Однако он решил вернуться в Россию, несмотря на то что ему в самой бесцеремонной форме напомнили его истинное место в родном отечестве. Диплом одного из «лучших зарубежных учебных заведений ничего не значил в глазах русских чиновников. Сдать экзамен экстерном ему не разрешили. Поэтому он как еврей без высшего образования не имел права жить в Москве. Азеф обиженно писал Ратаеву: «Я, право, не ожидал такого к себе отношения со стороны вас. Ведь подать прошение о том, чтобы получить отказ, я мог бы и сам».

Поскольку с Азефом связывали большие надежды, переговоры с московскими властями взял на себя лично директор Департамента полиции С.Э. Зволянский. Градоначальство согласилось не трогать нужного полиции еврея, но официального разрешения на жительство он так и не получил. В Москве Азеф поступил в распоряжение С.В. Зубатова и прикоснулся к деликатной сфере взаимоотношений между охранным отделением и Департаментом полиции. Он сохранил связь с Ратаевым и сообщал ему о каждом шаге нового руководителя. «С.В. мне развивает свою точку зрения и свое критическое отношение к Департаменту, который действует всегда больше по-чиновничьи, формально», — писал Азеф и ядовито добавлял: «В общем со взглядами С.В. я почти соглашался…»

Азеф был принят на работу в Компанию всеобщего электрического освещения и зарекомендовал себя квалифицированным специалистом. Его жалованье составляло 225 руб. в месяц — больше, чем он получал в ту пору от полиции. Тем не менее работа в компании являлась только прикрытием. Сослуживцы замечали, что «Азефа постоянно отрывают от занятий посетители. Все время Азефа вызывали в приемную. К нему ходили студентки, курсистки, дамы. В особенности дамы разных возрастов и разно одетые, и богатые и бедные». Он занимался не любовными интрижками, а вел подпольную работу. Азеф считался сочувствующим и получил свои первые (революционные, а не агентурные) конспиративные клички — Француз, Плантатор. Впоследствии он менял их чаще, чем агентурные псевдонимы: от неуважительного намека Толстый до внушавшего трепет Иван Николаевич.

Наиболее удачным делом Азефа в это время была ликвидация подпольной типографии в Томске. По просьбе организатора «Северного союза социалистов-революционеров» А.А. Аргунова он изготовил вал для печатного станка, а затем указал полиции на лиц, отправившихся в путь с грузом шрифта. Командированный в Томск А.И. Спиридович вспоминал: «Надо было придумать такую комбинацию, которая дала бы возможность свободно действовать и розыскному органу, да и прикрыла бы следы агентурных источников». Операция была проведена в лучших традициях зубатовской школы, Спиридович добился откровенных показаний. В письме к Ратаеву Азеф глумился над недогадливыми подпольщиками: «Аргунов и К° с минуты на минуту ожидают ареста и все свои связи, петербургские и саратовские, передают мне. Представляете себе, кого подозревают в провокации: Чепика (Один из членов Союза. — Авт.). Происходит это оттого, что он постоянно шатается за границей без определенных занятий».

Полиция не трогала Аргунова до тех пор, пока он не поручил все дела Азефу. Осенью 1901 г. Азеф выехал за границу. Вместе с ним полиция выпустила «живую рекомендацию» — члена «Союза» Марию Селюк, которая должна была ввести Азефа в революционный мир. За границей Азеф оказался в центре важных событий. Ряд народнических групп слились воедино и провозгласили себя партией социалистов-революционеров.

Азеф участвовал в этом в качестве представителя «Северного союза», членов которого он отправил на каторгу. Он предупреждал Ратаева: «Я счел нужным высказаться за объединение Союза с “партией”. Для нас, я думаю, это очень важно, особенно при условиях, при которых это произошло, — когда нам почти все открывается; но с другой стороны, тут есть некоторая опасность, так как я не только меценатствую, но и вхожу, так сказать, в организацию». Таким образом тайная полиция через своего агента способствовала возникновению партии, которая впоследствии считалась самым опасным врагом самодержавия.

Через 8 месяцев Азеф вернулся в Россию. Он приступил к работе в петербургском филиале Компании электрического освещения, но поссорился с директорами и ушел со службы. С этого момента Азеф стал вести жизнь профессионального революционера. Он курсировал между Парижем, Берлином, Женевой, часто наезжал в Россию. В Петербурге он общался напрямую с директором Департамента полиции А.А. Лопухиным. Главным его руководителем оставался Ратаев, назначенный заведующим заграничной агентурой.

Азеф старался дать общую картину антиправительственного движения. В сентябре 1904 г. он в качестве делегата парижской конференции оппозиционных партий заседал вместе с П.Н. Милюковым и П.Б. Струве. Нечего и говорить, что Департамент полиции получил исчерпывающую информацию об этом форуме. Азеф доносил о разногласиях между социал-демократами. В его письмах мелькали имена Г.В. Плеханова, В.И. Ленина, Л.Д. Троцкого. В результате указаний Азефа был арестован ряд видных эсеров. Он приложил немало усилий, чтобы навести полицию на след Хаима Левита, выведал маршрут его поездки и дал совет: «По-моему, взять его на границе, а то он, вероятно, исчезнет». Азеф телеграфировал, под каким именем едет в Россию эсер С.Н. Слетов и какие явки он имеет в Петербурге. Мария Селюк не избежала тюремной участи. Теперь она была не нужна Азефу, и он рекомендовал арестовать ее.

Наибольшую ценность для тайной полиции представляли сведения о террористических актах, являвшихся своеобразной визитной карточкой эсеров. Согласно полицейским источникам, Азеф способствовал предотвращению покушений на иркутского генерал-губернатора графа Кутайсова, бакинского губернатора князя Накашидзе, нижегородского генерал-губернатора барона Унтербергера.

В августе 1905 г. уходивший в отставку Ратаев передал Азефа заведующему политической частью Департамента полиции П.И. Рачковскому. Через некоторое время он перестал получать инструкции и деньги от нового начальника. Его не использовали в самый напряженный момент конца 1905 — начала 1906 г.

Зато после перерыва контакты Азефа с полицией стали необычайно интенсивными. Произошло это благодаря начальнику Петербургского охранного отделения Александру Васильевичу Герасимову. Он был выходцем из купеческой семьи, его образовательный ценз ограничивался провинциальным юнкерским училищем. Но природная сметка позволила Герасимову стать одним из лучших жандармских офицеров. В феврале 1905 г. он был переведен из Харькова в Петербург и взялся за исправление порядков, которые называл «карикатурой на тайную полицию», а менее чем за полтора года получил два внеочередных звания, стал генерал-майором. Департаментские чиновники невзлюбили его за привычку докладывать о розыскных делах непосредственно министру. Герасимов платил им той же монетой, что заметно по его воспоминаниям о первой встрече с Азефом.

Филеры охранного отделения выследили группу подозрительных лиц, причем в руководителе один из старых агентов опознал секретного агента Филипповского, которого ему когда-то показал Евстратий Медников. Начальник охранного отделения запросил Рачковского, но тот отвечал, что у Департамента полиции нет такого осведомителя. Герасимов приказал незаметно арестовать подозрительного человека. Задержанный категорически отрицал факт службы и только после нескольких дней, проведенных в одиночной камере, попросил пригласить для разговора заведующего политической частью. Герасимов вспоминал, что после его телефонного звонка Рачковский, «как обычно, притворился ничего не ведающим и завертелся: что да как и в чем именно дело? Какой это может быть Филипповский? Я не могу припомнить. Разве это Азеф?»

Так Герасимов впервые услышал эту фамилию, а через четверть часа стал свидетелем бурной сцены. Рачковский разлетелся к агенту со своей обычной сладенькой улыбочкой: «А, мой дорогой Евгений Филиппович, давненько мы с вами не виделись». В ответ он услышал площадную брань. Азеф упрекал Рачковского в том, что тот бросил его на произвол судьбы. По признанию Герасимова, в глубине души он негодовал на «бессовестное» поведение руководителя политического сыска, все его симпатии были на стороне брошенного агента. С этого дня начальник охранного отделения не выпускал Азефа из поля зрения. Между платным осведомителем и жандармским генералом установились доверительные, едва ли не товарищеские отношения. На частной квартире начальника отделения происходили регулярные беседы. «Именно Азеф, — вспоминал Герасимов, — дал мне настоящее знание революционного подполья, особенно крупных его представителей».

В отличие от прежних руководителей, Герасимов не требовал от агента исчерпывающих сведений. Для него было достаточно тонкой ниточки, чтобы распутать весь клубок. Охранное отделение охотилось за террористической группой Л.И. Зильберберга, которая убила петербургского градоначальника Ф.В. фон дер Лауница. Узнав от Азефа, что боевики скрываются в лесном приюте на финляндской территории, Герасимов заслал под видом заблудившихся лыжников двух своих агентов — девушку и молодого человека. Им удалось запомнить в лицо всех обитателей приюта и потом указать на них полиции. Азеф также сообщил, что оставшиеся на свободе террористы нашли пособника в царской резиденции. Вскоре Спиридович, который в ту пору заведовал дворцовой агентурой, подтвердил эти сведения. Казак из царского конвоя, на чью помощь рассчитывали террористы, выдал их с головой.

Азеф способствовал ликвидации боевого отряда Северной области во главе с А.Д. Траубергом. Охранное отделение знало только его кличку — Карл. Азеф встретился с ним и разузнал о планах взорвать Государственный совет при помощи людей, имевших допуск в ложу для прессы. По указанным Азефом приметам Трауберг был арестован в Финляндии. Пропускной режим в Государственный совет был ужесточен, и эсеру В.В. Лебединцеву, выдававшему себя за итальянского журналиста Марио Кальвино, пришлось отказаться от своего замысла.

Члены отряда Северной области решили предпринять покушение на великого князя Николая Николаевича и министра юстиции И.Г. Щегловитова. Охранное отделение выяснило это через другую агентуру. От Азефа требовали, чтобы он дал хотя бы малейшую зацепку, которая позволила бы выйти на террористов. Он назвал фамилию связной отряда Анны Распутиной. Охранное отделение без особой надежды принялось за поиски. Неожиданно выяснилось, что опытная подпольщица допустила грубейший промах — прописалась в столице под своей настоящей фамилией. Филеры выследили всю группу и захватили ее со взрывными снарядами у дома министра юстиции.

Азеф не получал чинов или орденов, как его полицейские начальники. Однако его денежное вознаграждение росло в соответствии с его заслугами. От Зубатова он получал 150 руб. в месяц, возвратившись в ведение Ратаева, получал 500 руб., перейдя к Герасимову, он стал зарабатывать более 1 тыс. руб. в месяц — больше, чем директор Департамента полиции. В студенческие годы Азеф едва не умирал с голоду. Когда он приступил к работе в электрической компании, то нанимал дешевую квартиру, а летом, чтобы ездить на скромную дачу, выпрашивал у друзей бесплатный железнодорожный билет III класса. Через несколько лет Азеф уже выглядел солидным барином, одетым в костюмы от лучших портных. Его можно было встретить в театральных ложах в Петербурге и в игорных домах на Французской Ривьере. Полицейского жалованья не хватало для такой широкой жизни. Азеф беззастенчиво запускал руку в партийную кассу.

Азеф постоянно подчеркивал, что добывает интересующие полицию сведения окольными путями. «Относительно покушений, — разъяснял он, — никогда нельзя узнать деталей, которые известны тем только, кто занимается этим, да и то не всем». В 1909 г., когда все бывшие руководители Азефа дали показания под присягой по его делу, выяснилось, как каждый из них представлял его роль в революционном подполье. По мнению Зубатова, его агент не состоял ни в одной из эсеровских организаций. Согласно предположениям Ратаева, его агент, возможно, входил в заграничный комитет партии. Рачковский утверждал, что Азеф заведовал транспортировкой нелегальной литературы. Герасимов показал, что осенью 1906 г. Азеф проник в самый центр террористической работы. В действительности Азеф прошел все ступени партийной карьеры и стал, как полушутя-полусерьезно говорили эсеры, «генералом от революции». С лета 1902 г. Азеф являлся членом Центрального комитета партии. На I съезде партии в декабре 1905 г. состав ЦК был уменьшен до пяти человек. В число этих высших руководителей вошел Азеф. Делегатам съезда объяснили, что, голосуя за Ивана Николаевича, они выбирают «человека, который вел и будет вести террор».

Впоследствии эсеры подчеркивали, что предатель проявил выдержку и изворотливость, чтобы проникнуть на важнейший участок партийной работы: «Верный своей тактике, Азеф, несмотря на крайние террористические взгляды, которые он афишировал, не пытался войти в Боевую организацию, а заслуживал доверие и терпеливо выжидал свой час». В самые сокровенные тайны партии его посвятил известный террорист Герш Гершуни. Азеф сообщил полиции о знакомстве с ним, но оговаривался, что оно носит личный характер. На самом деле Азеф превратился в ближайшего помощника Гершуни. Лидеры партии были предупреждены, что в случае провала руководителя террора все дела должны быть переданы Азефу. В мае 1903 г. Гершуни был арестован в Киеве.

С этого времени Азеф возглавил Боевую организацию эсеров, которая занималась «центральным террором», т. е. подготовкой покушений на высших сановников. Боевой организации принадлежало особое место в партийной структуре. ЦК отдавал лишь общие директивы, во всем остальном организация получала полную самостоятельность. В террористической деятельности Азефа был годовой перерыв. В октябре 1906 г. он подал в отставку, но осенью 1907 г. вновь занял этот пост. Численность Боевой организации не превышала 15–20 человек, однако эта маленькая армия отнимала у ее командира много времени. Помимо боевиков в организацию входили «техники», имевшие дело со взрывчатыми веществами. Одним из них был младший брат Азефа, Владимир, химик по специальности. В российской глубинке ждали своего часа женщины, готовые в зависимости от задания принять облик светских дам или кухарок, привезти бомбу в шляпной коробке или нанять квартиру для явки.

Среди эсеровской молодежи всегда было достаточно желающих уйти в террор. Азефу не составляло труда найти фанатиков, которые не разомкнули бы уст даже под виселицей. При первой встрече Азеф предпочитал оттолкнуть добровольца, объяснив ему с равнодушным видом, что в его помощи не нуждаются. Только самые упорные имели шанс приобщиться к террору. Тщательность отбора принесла плоды. Членам Боевой организации порой не хватало умения, у некоторых сдавали нервы в самый ответственный момент. Зато ни один из них, будучи схваченным на месте преступления, не выдал товарищей.

В Боевой организации господствовала суровая дисциплина, боевики представляли собой сплошную солдатскую массу: «манеры, костюм, даже лица казались однородными». Недоброжелатели говорили, что среди боевиков культивировался «кавалергардский дух». Считая себя элитой, они свысока смотрели на остальных эсеров. Будучи отличным психологом, Азеф не упускал случая пожаловаться своим подчиненным на то, что члены ЦК, не высовывавшие носа из заграничных убежищ, осмеливаются критиковать людей, которые ежеминутно рискуют жизнью в России. Неудивительно, что боевики были недоброжелательно настроены к лидерам партии и признавали авторитет только своего руководителя.

Азеф был весьма скуп насчет информации о членах Боевой организации. В своих донесениях он высказывал туманные предположения о ее составе, обещал навести справки, сетовал на невозможность выяснить личности боевиков, которых он сам же принял в ряды организации.

Он затеял игру в прятки по поводу своего ближайшего помощника Бориса Савинкова — неохотно признал, что знает такого, потом попросил прислать одну фотокарточку, затем другую. Азеф пожертвовал Борисом Савинковым только после того, как требования полиции стали слишком настойчивыми. После его ареста он отказался предпринять какие-либо шаги для его освобождения. Впрочем, после дерзкого побега Савинкова из камеры смертников Азеф договорился с Герасимовым, что не будет второй раз сдавать полиции своего помощника.

Было бы неправильно считать Азефа ответственным за бесконечную череду политических убийств, нападений и экспроприации, которыми изобиловала история освободительного движения. Он не мог также отвечать за многочисленные покушения, совершенные местными эсеровскими организациями и летучими отрядами Зильберберга и Трауберга.

Однако за ним числилось самое громкое дело Боевой организации — убийство министра внутренних дел В.К. Плеве. Между прочим, Азеф дважды (в 1902 и в начале 1904 г.) отводил опасность от министра. Когда по его указанию была арестована террористическая группа Серафимы Клитчоглу, полиция не подозревала, что вот уже несколько месяцев куда более опасные боевики во главе с Савинковым охотятся за Плеве. Их направил в Петербург не кто иной, как секретный агент Азеф. При разработке плана покушения он взял на вооружение методы полицейского наружного наблюдения. Боевики, переодетые уличными разносчиками, фланировали по набережной Фонтанки. Другие эсеры под видом извозчиков следили за поездками министра в царскую резиденцию. Когда наблюдение было налажено, Азеф доставил из заграницы динамит. Рассказывали, что он провёз чемодан с бомбами в одном купе с Ратаевым.

До прибытия Азефа дело находилось в незавидном состоянии: часть боевиков, не выдержав нервного напряжения, покинула столицу. Руководитель Боевой организации вернул всех на места и вдохнул в них такой энтузиазм, что они сочли возможным совершить нападение на министра у здания Департамента полиции. Перед очередным отъездом Азеф предостерегал, что на набережной Фонтанки наиболее сильная охрана. Его правота подтвердилась 16 марта 1904 г., когда боевики пытались подкараулить министра. Почувствовав пристальное внимание охранников, боевики поспешили скрыться.

В отсутствие Азефа покушение вновь расстроилось. Савинков занялся более легким предприятием на юге. Алексей Покотилов решил попытать счастья в столице, но подорвался при снаряжении бомбы в гостинице. И вновь Азеф собрал боевиков. Савинков вспоминал, как он неожиданно нагрянул в их киевское убежище и отчитал дезертиров: «Что вас смущает? Если нет людей — их надо найти. Если нет динамита — его необходимо сделать. Но бросать дело нельзя никак. Плеве во всяком случае будет убит. Если мы его не убьем — его не убьет никто». По его плану Савинков под видом богатого англичанина нанял квартиру в Петербурге. Эсерка Дора Бриллиант выдавала себя за его содержанку, остальные боевики играли роль прислуги. 15 июля 1904 г. Егор Созонов метнул бомбу в карету министра. Плеве был убит. В драматической истории этого покушения можно было заметить некоторые странности. Во-первых, всякий раз, как боевики выходили на улицу с бомбами в руках, их главный руководитель оказывался в другом городе. Во-вторых, Азеф сделал косвенную попытку предупредить полицию. Зимой 1904 г. он поведал полиции фантастическую историю о неизвестных террористах, появившихся в Петербурге. Весной он сообщил, что имеет сведения о подготовке покушения на директора Департамента полиции, и уточнил, что оно произойдет около здания на Фонтанке. Сопоставив эти факты несколько лет спустя, Ратаев пришел к выводу, что его агент хотел, чтобы полиция усилила охрану и схватила террористов. Убедившись в бесполезности намеков, Азеф «окончательно махнул рукой на все и предоставил события их нормальному течению».

Азеф явно колебался: скрыть подготовку террористического акта или выдать его участников? Желание довести предприятие до конца могло объясняться личной неприязнью агента к министру внутренних дел. До Азефа дошли слухи о благосклонном отношении Плеве к организаторам Кишиневского погрома в апреле 1903 г. Он был взбешен, и Ратаеву стоило больших трудов успокоить его. Не исключено, что Азеф затаил жажду мести.

Когда весть об убийстве министра достигла Швейцарии, эсеры заседали на съезде заграничных организаций в деревне Германе близ Женевы. Они отметили это событие такой бурной попойкой, что пришлось вмешаться местной полиции. Азеф стал героем в глазах членов партии. Вдохновленные удачей, эсеры спешили деморализовать царизм еще более впечатляющей акцией. На совещании Боевой организации в Париже было решено нанести тройной удар. Жертвами были намечены три генерал-губернатора. Азеф разделил боевиков на три отряда и отправил их в Россию.

Московской группой руководил Савинков. 4 февраля 1905 г. на территории Кремля переодетый разносчиком Иван Каляев метнул бомбу в карету бывшего генерал-губернатора, командующего войсками округа великого князя Сергея Александровича. Дядя царя был разорван на части. Однако аналогичные покушения в Петербурге и Киеве сорвались. Участие Азефа в покушении на великого князя было менее заметным, чем в деле Плеве. Он полностью отстранился от черновой работы и вопреки настоятельным просьбам членов Боевой организации уклонился от поездки в Россию. Через год, когда эсеры вновь собрались в Москве, чтобы повторить покушение на генерал-губернатора Ф.В. Дубасова, Азефу не удалось остаться в стороне. Савинков решил временно оставить свой боевой пост, потому что его внешность уже примелькалась московским филерам. После отговорок и колебаний Азеф вынужден был согласиться сменить его.

Он приехал в Москву 23 апреля 1906 г. На следующий день террористы перекрыли все выезды из Кремля, но экипаж генерал-губернатора благополучно миновал их засады. Один из боевиков, Борис Вноровский, неожиданно увидел, как экипаж выехал на Тверскую улицу из бокового переулка. Он бросился наперерез и метнул бомбу. Взрыв убил его самого и молодого адъютанта, Ф.В. Дубасов получил легкие ранения. Неудавшееся покушение было единственным случаем, когда Азеф рискнул наблюдать за действиями террористов с близкого расстояния. Сразу после взрыва он вместе с другими посетителями был задержан полицией в кофейне Филиппова на Тверской улице. Его отпустили по распоряжению филера, знавшего Азефа в лицо. Впоследствии ему пришлось выкручиваться, чтобы правдоподобно объяснить товарищам свое освобождение. Кроме того, эсеры задумались о причинах неудачи. Азеф возлагал всю вину на засаду, проглядевшую экипаж генерал-губернатора. Боевики клялись, что никого не пропускали. Спустя несколько лет некоторые эсеры высказывали убеждение, что Азеф намеренно расставил террористов по маршруту, которым Дубасов никогда не ездил.

Еще неприятнее были объяснения с полицией. Секретная сотрудница З.Ф. Жученко (Гернгросс) донесла, что покушение было подготовлено эсером Азефом. Ему пришлось выдержать резкий разговор с Рачковским, который в присутствии Герасимова кричал: «Это его дело в Москве!» Прошло несколько месяцев, прежде чем он смог восстановить доверие к себе. Больше всего этому способствовала сложная операция, задуманная совместно Азефом и Герасимовым. «Основная идея нашего плана, — свидетельствовал начальник охранного отделения, — заключалась в том, чтобы целым рядом систематически проводимых мероприятий фактически парализовать работу Боевой организации и побудить ее и партию прийти к выводу о полной невозможности центрального террора». Отдельные элементы этой тактики были опробованы при подготовке покушения на министра внутренних дел П.Н. Дурново, но весь механизм был пущен в ход во время слежки за П.А. Столыпиным.

Группа террористов во главе с Савинковым пыталась нащупать слабое место в охране Зимнего дворца, который царь предоставил премьер-министру после взрыва на Аптекарском острове. Рассматривались различные варианты нападения: при выходе из дворца, на борту яхты, даже на мосту через Неву, под которым должен был проплывать катер с министром. Следившие за Столыпиным террористы не подозревали, что сами находятся под пристальным наблюдением полиции. Среди боевиков, как и рассчитывал Герасимов, созрело убеждение в безнадежности затеи. Наконец, Азеф и его помощник объявили об этом на заседании ЦК партии и подали в отставку. Осенью 1907 г. было принято решение возобновить «центральный террор». Азеф вновь возглавил боевиков. С точки зрения Герасимова, его агент продолжал выполнять их совместный план. В этот период весь политический розыск в столице строился на указаниях Азефа. От него зависела даже свобода передвижения царя. Если он гарантировал отсутствие в городе террористов, охранное отделение давало «добро» на выезд. Когда он предупреждал об опасности, царь не покидал своей резиденции.

Как раз в момент наивысшего доверия со стороны полиции Азеф начал подготовку террористического акта, который должен был достойно увенчать его революционную карьеру. Речь шла о цареубийстве. Эсеры сумели завербовать двух матросов из команды крейсера, строившегося по русскому заказу на шотландских верфях. Азеф передал им револьверы и получил взамен прощальные письма, которые обычно оставляли боевики, шедшие на верную смерть. Николай II поднялся на борт крейсера на морском параде в Кронштадте в октябре 1908 г., но сошел на берег целым и невредимым. Несколько лет спустя Азеф высказывал сожаление, что обстоятельства не позволили ему совершить цареубийство. Трудно сказать, насколько серьезными были его намерения. Вполне вероятно, что Азеф, как искушенный психолог, не поверил в решимость молодых матросов и разыгрывал роль организатора цареубийства исключительно для товарищей по партии. С другой стороны, он не мог гарантировать полной безопасности монарха, особенно скрыв от Герасимова всю информацию по этому поводу.

Пятнадцать лет Азеф выполнял свои агентурные обязанности, и каждый день из этих пятнадцати лет грозил стать для него последним. Многие из тех, кому доводилось сталкиваться с Азефом, и еще большее число тех, кто никогда с ним не встречался, утверждали, что эсеры могли без труда разоблачить предателя — уж очень роскошную жизнь он вел в последние годы. Все эти доводы появились задним числом. Действительная или мнимая неосторожность не принесла Азефу вреда.

Настоящая опасность грозила ему с другой стороны, и предотвратить ее он был совершенно бессилен. По идейным соображениям или из чувства мести некоторые полицейские чиновники искали контакта с нелегальными организациями и предупреждали о секретной агентуре. Донесения Азефа пестрят подобными фактами, причем комментарии постепенно менялись от доверительного «счел долгом это вам сообщить… Прошу вас деликатно это использовать» до язвительного «право, удивляюсь, что Департамент не может конспиративно устроить свои дела».

Первое предупреждение об Азефе относилось к 1903 г. Оно поступило от мелкого осведомителя, который обиделся на «старшего сыщика» и рассказал студенту Н. Крестьянинову, что всей работой эсеров в столице руководит секретный агент. Крестьянинов добился создания партийной комиссии для рассмотрения дела, но не сумел ничего доказать.

Гораздо серьезнее было так называемое петербургское письмо, переданное члену городского комитета партии эсеров Е.П. Ростовскому в августе 1905 г. В анонимном письме (его автором был чиновник Департамента полиции Л.П. Меньшиков) говорилось о двух предателях: некоем Т и Азиеве. Интересно, что первым, кто познакомился с этим письмом, был сам Азеф. Когда Е.П. Ростовский, знавший только его партийную кличку, попросил расшифровать упомянутых в предупреждении лиц, Азеф хладнокровно ответил: «Т — это Татаров, а инженер Азиев — это я». Не менее интересно, что после сообщения Азефа об этом эпизоде руководство Департамента полиции поручило разобраться в причинах утечки информации самому доверенному чиновнику… Л.П. Меньшикову. Следственная комиссия эсеров быстро установила справедливость обвинений в адрес Н.Ю. Татарова. Еще в молодости он выдержал трехнедельную голодовку протеста в Петропавловской крепости, но тяготы сибирской ссылки сломили его мужество. Он выторговал досрочное освобождение, согласившись на агентурную службу. За непродолжительное время он сделал то, чего Департамент полиции не мог добиться от Азефа, — провалил часть Боевой организации. Татаров имел все шансы превратиться в самого ценного осведомителя, если бы не злополучное «петербургское письмо».

Комиссия пришла к выводу, что подтвердившиеся данные о предательстве Татарова — лучшее доказательство того, что письмо являлось тонко задуманной провокацией против Азефа. По мнению комиссии, полиция решила пожертвовать своим агентом, чтобы опорочить одного из руководителей партии. Поразительный по своей нелогичности вывод был следствием безоговорочного доверия к руководителю Боевой организации. Азеф настойчиво требовал казнить предателя и добился, что члены Боевой организации убили Татарова на глазах у его родителей.

Такую же непреклонность проявил Азеф в отношении Георгия Гапона, чье имя было неразрывно связано с началом революции. 9 января 1905 г. молодой священник пересыльной тюрьмы возглавил шествие рабочих к Зимнему дворцу. После расстрела демонстрации он обратился к населению с пылким воззванием, призывавшим к борьбе с царизмом. За границей Георгий Гапон был встречен как вождь народного восстания. Он вступил в партию эсеров, жил в доме Азефа. Однако он никогда не был настоящим революционером и предпочитал действовать с ведома властей. После политической амнистии он сделал шаг к примирению с правительством, вернулся в Петербург и принялся восстанавливать свои рабочие организации.

Гапон хорошо знал дорогу на Фонтанку, где его, тогда еще студента Духовной академии, принимал Зубатов, считавший, что проповеди в бедных кварталах созвучны идеям «полицейского социализма». После возвращения Гапона Рачковский обещал поддержать его начинания, если он поможет прекратить кровавые террористические выступления. Гапон дал согласие и предложил вовлечь в это дело своего друга П.М. Рутенберга.

Переговоры между ними известны только в субъективной интерпретации Рутенберга. Насколько можно судить, Гапон, путаясь и впадая в противоречия, предложил ему познакомиться с Рачковским и Герасимовым, то ли чтобы вытянуть у них 25 тыс. руб. на революционные цели, то ли для того, чтобы, улучив удобную минуту, убить двух руководителей сыска. При этом Гапон якобы говорил, что «надо дать им что-нибудь», а впрочем, «надо смотреть на дело широко» и можно пожертвовать рядовыми исполнителями.

Рутенберг немедленно рассказал все Азефу. Тот был возмущен и предложил покончить с Гапоном как с «гадиной» — заманить его на ночную прогулку и «ткнуть в спину ножом». Другие члены ЦК забраковали этот план, поскольку бессудная расправа с человеком, пользовавшимся влиянием в рабочих кварталах, могла повредить партии. Чтобы доказать связь Гапона с розыскными органами, было решено убить его во время встречи с полицейскими чинами. Азеф, подчинявшийся в ту пору как секретный агент непосредственно Рачковскому, сказал товарищам, что «его особенно удовлетворяет двойной удар: Гапон и Рачковский, так как он давно уже думал о покушении на Рачковского, но никак не мог найти средства подобраться к нему».

Азеф приготовил капкан для своего начальника. Рачковский был на волосок от гибели. Агентурные сведения, поступившие от других сотрудников, заставили его насторожиться и отказаться от рискованных свиданий. Рутенберг имел четкую инструкцию ЦК отменить покушение, если нельзя будет захватить Гапона вместе с руководителями розыска. Вместо этого он 26 марта 1906 г. пригласил своего друга на дачу в Озерки, где были спрятаны рабочие из гапоновских организаций. Они подслушали разговор, в котором упоминались деньги и полиция, после чего неожиданно предстали перед Гапоном. Не слушая никаких оправданий, они повесили своего недавнего кумира.

Рутенберг утверждал, что действовал с ведома Азефа. Руководитель Боевой организации отрицал это и убедил в своей правоте членов ЦК. Рутенберг вынужден был отойти от дел с клеймом человека, убившего Гапона из личных счетов. Безусловно, у Азефа имелись веские основания подтолкнуть Рутенберга на нарушение партийных инструкций. Азеф не хотел, чтобы полиция получила возможность проверять его донесения при помощи других осведомителей. Через несколько дней он злорадно бросил Рачковскому: «Что же, удалось вам купить Рутенберга? Хорошую агентуру вы в лице Гапона обрели? Выдал он вам Боевую организацию?» И, глядя в упор на собеседника, он добавил: «Знаете, где теперь Гапон находится? Он висит в заброшенной даче на финской границе… вас легко постигла бы такая же участь, если бы вы еще продолжали иметь с ним дело».

Если Гапон знал Азефа только как революционера, то эсер-максималист Соломон Рысс проведал о его связях с полицией. Это удалось ему, потому что он, находясь в тюрьме, изъявил желание сотрудничать с политическим розыском. Директор Департамента полиции М.И. Трусевич так хотел заполучить надежного осведомителя из максималистов, что приказал устроить побег опасному преступнику, пожертвовав при этом двумя жандармами, которых отдали под суд за упущения в охране. Выйдя на свободу, Соломон Рысс рассказал товарищам о сделке с полицией. Он дал жандармам сведения о некоторых максималистах, но умолчал о наиболее важных акциях. В сентябре 1906 г. он через своего брата Петра Рысса предупредил эсеров об Азефе, добавив, что этот агент губит и его самого. Петр Рысс выполнил поручение, но эсеры лишь пригрозили, что он «дорого заплатит за клевету». Вскоре Соломон Рысс был арестован и повешен.

В тот же период в ЦК партии эсеров поступили сведения из Одессы о том, что помощник начальника охранного отделения готов за солидное вознаграждение открыть имя важного провокатора. На переговоры выехал Н.С. Тютчев, но еще раньше об этих сведениях стало известно Азефу. Когда Тютчев добрался до Одессы, полицейский чиновник бесследно исчез. Говорили, что его срочно отозвали в Петербург и обвинили в растрате казенных денег. Впрочем, нет достаточных оснований говорить о причастности Азефа к этому делу, так же как и о том, что чиновник собирался рассказать именно о нем.

Несомненное отношение к Азефу имело так называемое саратовское письмо. Этот документ был составлен осенью 1907 г. и являлся развернутым резюме всех сведений, переданных эсерам одним из служащих Саратовского охранного отделения. Автор письма ссылался на слова Евстратия Медникова, командированного в Саратов в августе 1905 г. для слежки за эсеровской конференцией. Желая похвастаться осведомленностью Департамента полиции, Медников рассказал, что в подпольной конференции участвует секретный агент, получающий 600 руб. жалованья. Филеры были так потрясены этой суммой, что упросили показать им заезжую знаменитость.

Хотя полицейский служащий не знал настоящей фамилии Азефа, он назвал его агентурные клички, описал внешность. Нетрудно было догадаться, что речь идет об Азефе, участвовавшем в Саратовской конференции. Однако никто не удосужился сопоставить факты, а большинство членов ЦК не знало о существовании «саратовского письма».

Тщательный анализ всех сведений об Азефе произвел Владимир Львович Бурцев. Ему было известно положение Азефа в партии эсеров. Их личное знакомство было поверхностным. Бурцев не подозревал, что Азеф пристально наблюдал за его деятельностью еще со студенческих времен и впервые упомянул его фамилию в агентурных донесениях в 1897 г. Что же касается Бурцева, то Азеф попал в сферу его внимания лишь летом 1906 г. Издатель «Былого» столкнулся с руководителем Боевой организации на столичной улице и задал себе вопрос: «Если я издали увидел Азефа и так легко узнал его, то как же сыщики, которые, конечно, знают его в лицо, могут его не узнать, когда он так открыто бывает в Петербурге?»

Поскольку Бурцев разделял безоговорочное доверие к главному террористу, то его мысли первоначально пошли по самому причудливому пути. Он предположил, что полиция не берет Азефа, потому что ей удалось внедрить агента в его окружение. Он даже предупредил Азефа о возможном предательстве. Прошло немало времени, прежде чем ему пришла в голову чудовищная мысль: а не является ли этим осведомителем сам руководитель Боевой организации?

Бурцева поразило, что один из его добровольных помощников, бывший охранник М.Е. Бакай, хорошо знал всех эсеровских вождей, но никогда не слышал об Азефе и воспринял как розыгрыш сообщение, что тот являлся руководителем боевиков: «Мне не знать главу Боевой организации — это значит все равно что не знать фамилию директора Департамента полиции». Отсутствие видного эсера в розыскных циркулярах означало, что он нужен на свободе и его хотят уберечь от случайного ареста. Бурцев впервые услышал от Бакая псевдоним таинственного провокатора в эсеровской партии — Раскин. Теперь он не сомневался, что Азеф и Раскин — одно лицо.

Расследование Бурцева не укрылось от Азефа и политической полиции. Герасимов представил Бурцеву ложного информатора из чиновников охранного отделения, который писал, что все сведения о предательстве Азефа неправильны: «Вполне допускаю, что слухи о вышеупомянутых лицах — это проделка негодяя Герасимова…» Чтобы отвести подозрения от настоящего агента, полиция подбросила сфабрикованные документы об агентурной службе двух видных эсеров. Однако переиграть Бурцева не удалось.

Его расследование пытались остановить и эсеры. ЦК партии создал комиссию «по исследованию слухов о провокации», которая нашла безосновательной клевету в адрес руководителя Боевой организации. В дело был посвящен очень узкий круг эсеров, но оно вышло наружу после партийной конференции в августе 1908 г., когда Бурцев потребовал отстранить провокатора от конспиративных вопросов. Он также пригрозил лидерам партии опубликовать свои материалы в открытой печати.

Был назначен третейский суд из старейшин революционного движения. Азеф считал, что судебное разбирательство пойдет ему на пользу: «Нужен суд надо мной. Только на таком суде вскроется нелепость всех этих подозрений». С ним соглашался главный идеолог партии В.М. Чернов: «Бурцев будет раздавлен. Ему придется каяться на суде». Азеф не участвовал в заседаниях и часто покидал Париж. Всю информацию он получал от друзей, выступавших в его защиту. Особенно горячо отстаивали своего руководителя члены Боевой организации. Одни из них говорили, что не поверят даже агентурному донесению, написанному рукой Азефа. Другие грозили перестрелять всех судей, если они осмелятся задеть его честь.

Первые заседания суда показали, насколько слабыми были улики против Азефа. Бурцев сумел предъявить лишь косвенные данные. Впоследствии выяснилось, что он заблуждался относительно многих эпизодов. Например, он приписывал «петербургское письмо» жандармскому полковнику А.Н. Кременецкому, которого за этот поступок якобы перевели на службу в Сибирь. Азеф язвительно комментировал это утверждение: «Выдача таких двух птиц, как в том письме, — и за все это вместо Питера Томск и тоже начальником охраны. Все равно если бы мы Татарову дали бы работу вместо Питера в другой области».

Для судей не было вопроса, куда склоняются весы правосудия, когда на одной чаше оказывался авторитет Боевой организации, а на другой — догадки и предположения добровольных информаторов из бывших охранников. Обвинения казались в лучшем случае добросовестным заблуждением, а в худшем — намеренной попыткой скомпрометировать одного из вождей партии. Бурцев говорил, что, если суд признает обвинения несостоятельными, ему остается только пустить себе пулю в лоб. И тогда он выставил ультрасенсационное доказательство. Он рассказал судьям, что не более месяца назад бывший директор Департамента полиции А.А. Лопухин подтвердил ему принадлежность инженера Евно Азефа к внутренней агентуре.

Само по себе заявление Бурцева не имело решающей силы. Защита продолжала настаивать, что подтверждение бывшего директора является частью полицейской операции по искоренению террора. Но тут Азефу изменила обычная выдержка. Сказав, что он по партийным делам едет в Берлин, Азеф тайно выехал в Петербург. Ни униженные мольбы агента, ни угрозы начальника охранного отделения не возымели действия. Более того, об этой поездке стало известно в Париже. Азеф заранее позаботился об алиби, но его в последний раз подвела полиция. Зарубежная агентура спустя рукава выполнила поручение Департамента полиции. В берлинской гостинице был прописан человек, совершенно не похожий на Азефа. К тому же эта гостиница содержалась служащим полицай-президиума и походила на шпионский притон, где никогда бы не остановился мало-мальски опытный конспиратор. Проверка на месте вскрыла обман. Виновность Азефа стала очевидной для самых стойких его защитников.

Азеф сообщал Герасимову: «Дело дрянь. Все наделало наше посещение приятеля. Он сказал все, что я ему говорил и что вы ему угрожали… Счет, который вы прислали и который я им передал, для алиби оказался подозрительным… Описать комнату и указать номер, в котором я жил, я, конечно, не мог (так как, несмотря на мою просьбу, вы этого мне не прислали)…»

Участь изменника решалась на специальном совещании ЦК с наиболее авторитетными партийными работниками. Несколько человек подали голос за то, чтобы немедля убить Азефа. Большинство опасалось испортить хорошие отношения с французскими властями и предлагало устроить казнь подальше от Парижа. В итальянских Альпах была нанята уединенная вилла с потайным ходом и гротом, где А.А. Аргунов готовился накинуть веревку на шею своего старого знакомого. В то же время он писал, что эсеры до последней минуты сохраняли иллюзорную надежду, что все обвинения против руководителя Боевой организации окажутся чудовищным недоразумением: «Переход от Азефа-товарища к Азефу-провокатору оказался не под силу не для одних только членов ЦК, а и для таких людей, которым легче, чем кому-либо, было протянуть руку к браунингу».

Азеф великолепно чувствовал эти колебания и не боялся, что его схватят внезапно, без предупреждения. 24 декабря 1908 г. (5 января 1909 г.) к нему домой пришли уполномоченные партии и дали срок до утра для чистосердечного признания. Ночью Азеф выскользнул из дома и уехал первым поездом. Сразу после его бегства ЦК известил членов партии, что Азеф объявляется провокатором.

Разоблачение Азефа нанесло сильнейший удар по престижу партии эсеров. Его удачный побег породил недоуменные вопросы. Рядовые эсеры высказывали мнение, что бегство Азефа подстроено его сообщниками в партийном руководстве. В сношениях с полицией заподозрили даже идейного вождя партии В.М. Чернова.

Вслед за эсеровским извещением последовало официальное правительственное сообщение и разбирательство в III Государственной думе. Фракции социал-демократов и кадетов подготовили запрос об Азефе. Согласно правилам, после одобрения запроса большинством депутатов правительство имело целый месяц для подготовки ответа. Однако П.А. Столыпин счел нужным вмешаться еще до начала голосования и выступил в Государственной думе 11 февраля 1909 г. Откровенно изложив все перипетии биографии Азефа, Столыпин подчеркнул, что не сомневается в его верной службе. Он иронически заметил, что если один из главарей революции оказался сотрудником полиции, то это весьма печальное явление, но никак не для правительства, а для революционной партии. Министр подытожил свою речь: «…покуда существует революционный террор, должен существовать и полицейский розыск».

Оппозиция хорошо подготовила своих ораторов. Трудовик В. Булат получил из рук эсеровских лидеров письмо Азефа к Борису Савинкову. С думской трибуны были зачитаны» строки, в которых руководитель Боевой организации откровенно говорил о своем участии в политических убийствах. На это возражали, что в общении с революционерами Азеф был заинтересован в том, чтобы преувеличить свою роль в терроре.

Правоцентристское большинство Думы признало разъяснение правительства вполне удовлетворительным и проголосовало против запроса. Октябристский «Голос Москвы» констатировал: «Все здание грандиозных и сенсационных обвинений, рассчитанных на европейский скандал, было построено на песке». Вместе с тем правая пресса указывала на неэффективность политического розыска. Черносотенцы в свойственном им резком стиле писали: «Кого надо было революции укокошить, тех всех она укокошила, так что и понять нельзя, за каким рожном потрачена уйма денег на содержание Азефа…»

Время от времени в газетах появлялись «самые достоверные» сообщения о том, что Азеф скрывается в Сан-Франциско или что его видели в Японии. На самом деле Азеф, сбежав из Парижа, совершил длительный вояж по Средиземноморью и наконец осел на постоянное жительство в Берлине. После разоблачения он лишился всего: положения в обществе, репутации революционера, секретной службы в полиции. Он потерял семью, потому что его жена, фанатичка-революционерка Любовь Менкина, отреклась от него, узнав неприглядную правду.

С другой стороны, не в характере Азефа было смириться с судьбой изгоя. Он энергично принялся устраивать свои дела. Деньги из кассы Боевой организации были пущены в оборот; бывший социалист-революционер играл на бирже, потом завел ремесленную мастерскую. Азеф не афишировал себя, но и не собирался отказываться от радостей жизни. Он ездил на курорты и ловил фортуну за карточным столом. Ему сопутствовала бывшая шансонетка, давняя подруга Азефа еще по Петербургу.

Еще один штрих в психологический портрет Азефа внесла его борьба за восстановление своей репутации. Он писал жене, что живет только ею и детьми и только их носит в своем сердце: «В глазах всего мира я какой-то изверг, вероятно, человек холодный и действующий только с расчетом. На самом же деле, мне кажется, нет более мягких людей, чем я. Я не могу видеть или читать людское несчастье — у меня навертываются слезы, когда читаю, в театре или на лице вижу страдания». Азеф с пафосом вопрошал: можно ли обвинить его в том, что он послал на виселицу хотя бы одного человека? Как раз в это время был опубликован «Рассказ о семи повешенных», Леонида Андреева об одной из террористических групп, выданных Азефом.

«Да, я совершил непростительную ошибку, — размышлял Азеф в другом письме, — и, собственно, я мог давно снять с себя это позорное пятно, если бы в известное время пришел к товарищам и сказал: вот то-то есть — я загладил моей работой такой-то и такой-то, судите меня». В 1912 г. он решил исправить эту ошибку, согласившись встретиться со своим разоблачителем Владимиром Бурцевым во Франкфурте-на-Майне. Азеф попросил устроить над ним суд из старых товарищей и, если этот суд вынесет смертный приговор, обещал сам привести его в исполнение в течение 24 часов.

Азеф хотел, чтобы его бывшие товарищи по-деловому, как он выражался, взглянули на его связь с полицией. Он знал по прежнему опыту, что руководители партии считают никчемными моральные принципы, когда речь идет об интересах революции. Во время разговора с Владимиром Бурцевым он принялся подсчитывать сравнительную ценность сановников, павших жертвами террористических актов, и рядовых революционеров, которых пришлось ради этого выдать полиции. По мнению Азефа, баланс был настолько выгоден эсерам, что оставалось лишь удивляться ничтожности издержек. Тем не менее эсеры отказались вступить с ним в переговоры. Зная вероломство своего бывшего соратника, они просто побоялись быть втянутыми в очередную темную историю. По иронии судьбы Азеф, не сумевший доказать эсерам свою преданность революции, убедил в этом немецкие власти. Вскоре после начала Первой мировой войны он был арестован как опасный террорист и провел два с половиной года в берлинской тюрьме Моабит. В одиночной камере Азеф оставался самим собой. Ему не пришло в голову воспринять заключение как возмездие за грехи. Он жаловался на жестокую несправедливость, требовал смягчить режим. Азеф был освобожден в конце 1917 г., но прожил на свободе всего несколько месяцев. Он испытывал физические страдания от тяжелой болезни, но нет ни малейшего свидетельства, что его мучили какие-либо угрызения совести. Азеф скончался в апреле 1918 г. Его имя как при жизни, так и после смерти было окружено множеством причудливых легенд. Даже реальные факты подвергались фантастической обработке. Десятки выданных революционеров легко превращались в сотни и тысячи.

Другая легенда была связана с судьбой парохода «Джон Крафтон», потерпевшего крушение в финских шхерах. Весной 1905 г. Азеф сообщил полиции, что член Финской партии активного сопротивления Конни Циллиакус получил от японской разведки деньги на закупку оружия, которое предполагалось доставить в Россию морским путем. Хотя полиция не сумела воспользоваться этими сведениями, операция сорвалась из-за густого тумана. Впоследствии эсеровские публицисты писали: «В этом деле видна предательская рука Азефа, не случайно “Джон Крафтон” сел на мель». Трудно вообразить, как можно было достичь этого без чудесного дара повелевать силами природы по собственному усмотрению. Такими же сверхъестественными возможностями наделяли Азефа те авторы, кто приписывал ему провал вооруженного восстания в Москве в декабре 1905 г.

Если отбросить фантастические измышления, то все версии могут быть сгруппированы по трем основным направлениям. Наиболее авторитетным сторонником официальной версии являлся Герасимов, для которого и на склоне лет Азеф оставался «лучшим сотрудником», хотя и с оговоркой, что он может ручаться лишь за период с 1906 г. Американский историк Анна Гейфман снимает даже эту оговорку. По ее мнению, Азеф, хотя и не был самоотверженным энтузиастом, все время действовал в интересах полиции. Чтобы сделать этот в высшей степени спорный вывод, автору пришлось объявить фальсифицированными все эсеровские источники.

Противоположную точку зрения высказал человек, который на протяжении многих лет был слепо уверен в верности Азефа. Речь идет о Ратаеве, изменившем свое мнение под воздействием разоблачительных материалов. Пытаясь увязать несомненные заслуги агента со столь же несомненными фактами предательства, он разделил его службу на три периода: «1) Безусловно верный — с 1892 по лето 1902 г., 2) сомнительный — с 1902 по осень 1903 г. и 3) преступный — с этого времени до конца службы». Причина измены, по убеждению Ратаева, крылась в том, что Азеф в 1902 г. попал под гипнотическое влияние Герша Гершуни. Между тем не существует ни прямых, ни косвенных доказательств подобного влияния. Азефа никак нельзя было причислить к восторженным юнцам, чьи разум и сердце обычно пленял Гершуни. Он обманывал и использовал знаменитого террориста точно так же, как всех, кто попадался на его пути. Весьма условной выглядит периодизация Ратаева, хотя некоторые исследователи склоняются к мысли, что в отдельные моменты Азеф неукоснительно выполнял приказы эсеровской партии.

Самым распространенным является мнение об Азефе как о двурушнике, хотя представления о характере его двойной игры зачастую расходятся самым кардинальным образом. Современникам казалось бесспорным, что никто не смог бы столько лет действовать безнаказанно без сообщников в высших сферах. Иностранные газеты бульварного толка угощали своих читателей рассказами о том, что великие князья обещали Азефу миллионы рублей за убийство Николая II. Русская пресса оппозиционного направления намекала, что правительство руками своего агента устраивало террористические акты с целью оправдать в глазах общественности усиление репрессий. В сообщники Азефа записывали едва ли не всех министров внутренних дел, которые якобы требовали от агента не устраивать покушений на их жизни. Взамен ему будто бы предоставили полную свободу рук в отношении менее важных сановников.

Еще чаще говорили об интригах на департаментском уровне. В связи с этим называли имя Рачковского. Впервые данную версию пустил в оборот Бакай. В серии записок, опубликованных в бурцевских изданиях, Бакай утверждал, что Рачковский как «бывший воспитатель» Азефа использовал его для ликвидации конкурентов на полицейском поприще. Исторические беллетристы с художественными подробностями воссоздали конспиративные встречи «двух злодеев», которые совместно намечали жертвы террористических актов.

Эсеровские источники указывали, что в 1902 г. Рачковский якобы запросил у Департамента полиции 500 руб. для передачи Гершу Гершуни через Азефа и тем самым помог ему внедриться в Боевую организацию. Очевидно, Рачковского просто перепутали с Ратаевым. В действительности Рачковский в глаза не видел Азефа до августа 1905 г., когда агент был передан ему на конспиративной квартире. Парадоксально, что общественное мнение выбрало на роль преступного сообщника Азефа единственного из его руководителей, который относился к нему с нескрываемым подозрением. Рачковский фактически устранил его от серьезных дел и пытался добраться до эсеровских центров при помощи других агентов.

Азеф не был марионеткой в чьих-либо руках. Он вел двойную игру на собственный страх и риск. Это выражалось в систематическом утаивании информации, передаче заведомо ложных сведений и, самое главное, в активном соучастии в ряде тяжких государственных преступлений. По мнению Б.И. Николаевского, автора наиболее солидных работ об Азефе, полицейский агент, являясь одним из вождей эсеровской партии, действовал в зависимости от политической ситуации. Когда крах режима казался неизбежным, «Азеф склонялся к мысли о полном переходе на сторону революции» и даже строил планы взрыва Петербургского охранного отделения, чтобы уничтожить следы своего сотрудничества с полицией. После победы реакции он вернулся к выполнению агентурных обязанностей. При любом раскладе для него было невыгодным уничтожение Боевой организации, так как поступавшие на ее содержание средства значительно превышали агентурное жалованье.

На наш взгляд, в этих объяснениях акцент сделан на уникальном положении Азефа, тогда как его поступки были типичными для секретных агентов и отличались только масштабом. Теоретически считалось, что интересы осведомителя и его работодателя полностью совпадают. На практике они значительно расходились. Агент должен был иметь в виду, что переданные им сведения могут погубить его при неосторожном использовании. Примеров подобного рода более чем достаточно.

Азефу доводилось попадать почти в безвыходные положения по вине полиции, и он сделал соответствующие выводы. Если в первые годы Азеф аккуратно сообщал обо всем, то затем ему в целях самозащиты пришлось тщательно дозировать информацию. По мере возвышения он все сильнее искажал картину революционного подполья, чтобы скрыть от полицейского начальства свое положение в партии. Данной практике способствовала сама система агентурной службы. От осведомителя требовали соблюдать законность и в то же время толкали в самый центр революционного движения, где невозможно было оставаться сторонним наблюдателем. Возможно, Азеф непроизвольно оказался втянутым в эту игру. Он слишком быстро и неожиданно для себя вошел в состав эсеровского руководства. Однако он мог преодолеть соблазн и выйти из игры. Жажда наживы и охотничий азарт заставили его вступить на путь двойного предательства.

Азеф разрывался между противоположными требованиями. Его ценность как агента зависела от авторитета в революционном мире. В свою очередь, этот авторитет поддерживался удачными террористическими актами. Ему долго удавалось балансировать на краю пропасти, потому что он удовлетворял обе стороны. Политические убийства, которые устраивал руководитель Боевой организации, затмевали в глазах эсеров любые подозрительные факты. Аресты террористов, на которых указывал секретный агент, побуждали полицию предоставить ему фактически неограниченную свободу. Поэтому трудно определить, кому Азеф причинил больше вреда — правительству или его противникам.

После событий 1905 г. в рядах охранки неожиданно появились диссиденты. Кадровые сотрудники, ставшие диссидентами, могли сильно повредить тайной полиции, ведь разоблачения тайных агентов обрекали на провал их секретные операции.

В период после 1905 г. на путь «правдоискательства» встали по крайней мере трое внутренних сотрудников охранки и один журналист (все четверо — мужчины). Трудно сказать, чем они руководствовались, — их измена была для охранки совершенной неожиданностью.

Одним из них был Алексей Александрович Лопухин (1864–1927 гг.). В 1908 г. этот человек привлек к себе всеобщее внимание. Лопухин был директором Департамента полиции с середины 1902 до начала 1905 г. Он возглавлял все операции охранки и имел неограниченный доступ ко всем ее секретам. Трудно с уверенностью сказать, почему он стал диссидентом — по собственному выбору или в силу обстоятельств, однако несомненно, что на него оказали прямое или косвенное влияние журналист В.Л. Бурцев и бывшие сотрудники охранки М.Е. Бакай и Л.П. Меньшиков.

А.А. Лопухин считал закон священным. При этом он полагал, что закон утвердится в России лишь в том случае, если его единомышленники помогут реформировать юриспруденцию и политику, и чем больше будет их непосредственное участие в этом деле, тем лучше.

Руководствуясь такими либеральными идеями и намереваясь пересмотреть существующее законодательство, Лопухин ушел из прокуратуры, чтобы возглавить Департамент полиции, за два с половиной года до начала революции 1905 г. Позднее, когда разница взглядов с коллегами по службе и дискредитирующие его события вынудили Лопухина оставить должность, он стал общественным обличителем полиции. Однако разоблачения тайных операций полиции перед революционерами привели к его аресту, осуждению и политической ссылке, последовавшей в 1909 г.

Лопухин во всех смыслах был настоящим русским интеллигентом. Он происходил из аристократического помещичьего рода и, став юристом, выбрал карьеру, привлекавшую людей его круга во второй половине XIX в.

Его место среди критически мыслящей интеллигенции того времени определялось прежде всего верой в критическую мысль и убеждением, что правота его взглядов может подействовать на изменение политики правительства империи. Лопухин родился вскоре после отмены крепостного права. Он владел небольшим состоянием — имениями размером до четырехсот десятин в Орловской и Смоленской губерниях. (Доход с имений был настолько мал, что, уйдя в 1905 г. со службы и лишившись государственного заработка, Лопухин с трудом мог прокормить семью. Тем не менее он с достоинством перенес денежные затруднения и не поступился своими взглядами.)

В 1886 г. в возрасте 22 лет Лопухин закончил юридический факультет Московского университета и поступил в Министерство юстиции, где, как ему представлялось, политическому либералу открывались широкие перспективы в борьбе за реформы и царство Закона. В 1890 г. он был назначен товарищем прокурора в Рязанском окружном суде, а затем, получив очередное повышение, занял аналогичную должность в Москве.

Как специалист по политическим преступлениям, Лопухин много работал с С.В. Зубатовым, в то время возглавлявшим Московское охранное отделение. Кроме общего дела ограждения общества от опасных элементов, сеющих насилие, этих людей объединяло осознание и другой общей цели — проведения политики, обеспечивающей поддержку правительства среди народа. (Чтобы заполнить досуг рабочих «положительной» культурной и общественной деятельностью и чем-то заменить запрещенные рабочие союзы, Зубатов уже начал организовывать рабочие кружки, которыми руководили «друзья правительства», а опекала их полиция.)

В 1900 г. Лопухин снова получил повышение, став товарищем прокурора Петербургского окружного суда, а еще через год был назначен прокурором Московского окружного суда. Когда министр внутренних дел Д.С. Сипягин предложил ему оставить Министерство юстиции и стать вице-директором Департамента полиции, Лопухин отказался, так как полицейские методы тогдашнего директора С.Э. Зволянского шли вразрез с его убеждениями.

Чтобы помочь разобрать накопившиеся политические дела, связанные со вспышкой крестьянских волнений, Лопухин стал прокурором Харьковской судебной палаты. Это произошло как раз накануне убийства Сипягина террористами в апреле 1902 г. Когда новый министр внутренних дел В.К. Плеве незамедлительно приехал в Харьков, чтобы разобраться в причине волнений, он встретился с Лопухиным.

Давая показания несколько лет спустя, Лопухин вспомнит слова Плеве, пессимистически прозвучавшие во время этой встречи: «Если бы двадцать лет тому назад, когда я был директором Департамента полиции, мне сказали, что в России возможна революция, я засмеялся бы; а теперь мы накануне революции». По словам Лопухина, он также изложил свои взгляды на общественные, юридические и экономические причины, вызвавшие общественное недовольство. В результате в мае 1902 г. закоренелый консерватор Плеве назначил Лопухина, известного либерала, новым директором Департамента полиции.

Соглашаясь на новое назначение в Министерстве внутренних дел, Лопухин полагал, что Плеве полностью одобряет его программу либеральных реформ, при помощи которых собирается бороться с революционерами. Это подтверждает и князь С.Д. Урусов, шурин Лопухина, которому тот признался через шесть месяцев после назначения, что Плеве его предал. Один из служивших при Лопухине жандармов считал, что назначение Лопухина было для Плеве всего лишь жестом, при помощи которого «он мирил себя с либеральными кругами».

Сам министр публично заявлял, что от Лопухина он ожидает более строгого следования букве закона. «Сила революционных партий, — цитирует Плеве французский журналист, — отражает лишь слабость полиции… Я уверен, что новый директор полиции прекрасно справится со своей задачей». Став во главе полиции, занимавшейся всем на свете, начиная от наблюдения за импортом и кончая контролем за потреблением алкоголя, Лопухин особенно тщательно занялся двумя подчиненными ему подразделениями. Первым из них был корпус жандармов — политическая полиция, открыто существовавшая на территории всей империи. Вторым — тайные охранные отделения. Лопухин не имел непосредственной власти над городской полицией — третьим основным звеном в полицейской системе.

По словам Лопухина, он получил от Плеве мандат на проведение следующих акций: 1) уменьшить число местных охранных отделений, чтобы усилить личное непосредственное руководство действующими агентами; 2) ограничить процедуры политических расследований строгими рамками закона; 3) положить конец односторонним «административным» мерам воздействия, подвергая задержанных лишь наказаниям, предусмотренным законодательством. (Последняя реформа также подразумевала автоматическое освобождение задержанных, если правительство не имело достаточных законных оснований для начала судебного разбирательства.) Лопухин утверждает, что в соответствии с этими изменениями Плеве также пообещал отменить указ от 14 августа 1881 г., предоставлявший «особые» полномочия местным властям при задержании подозреваемых революционеров и расследовании их дел. Все законодательные процедуры должны были соответствовать «принципам, введенным указом Александра II».

Лопухин давно отстаивал эти реформы, направленные против произвола при ведении политических дел и самоуправства полиции. Он утверждал, что полицейские агенты часто обыскивают и арестовывают подозреваемых без достаточных на то оснований, произвольно решая судьбы людей, оказавшихся в их власти, а «в сумме и всей России».

Реформировать огромную организацию жандармов, перешедшую в его подчинение, было бы крайне сложно, поэтому Лопухин решил начать с охранных отделений, более подвижных и малочисленных, с достаточно четкими, государственно важными задачами и целями.

Став директором Департамента полиции, Лопухин произвел некоторые изменения в кадровом составе, чтобы обеспечить дисциплину и законность во вверенных ему организациях и избавиться от непослушных чинов полиции. Прежде всего он потребовал, чтобы Плеве назначил нового начальника заграничной агентуры, помещавшейся в русском посольстве в Париже. Тогда эту должность занимал своенравный П.И. Рачковский, который обычно действовал, не дожидаясь одобрения из Петербурга, и за которым числились даже уголовные дела. Лопухин, например, считал, что один из агентов Рачковского был среди анархистов, организовавших взрыв в Льеже.

Далее, Лопухин назначил своего московского сподвижника Зубатова начальником Особого отдела. Чтобы обеспечить строгую законность в ведении политических дел, проведении обысков и арестов, Лопухин передал основные полицейские функции силам безопасности под руководством Зубатова (ранее жандармы пользовались всей полнотой власти, и их произвол снискал печальную славу). В свою очередь Зубатову он поручил назначить начальников охранных отделений из молодых жандармов, ранее в полиции не служивших. Лопухин считал, что они скорее подчинятся его требованиям о строгом соблюдении законов. С другой стороны, чтобы взять под контроль рабочие волнения, новый директор Департамента полиции поручил Зубатову найти организаторов для создания рабочих кружков в провинции. Одной из основных задач охранки был полицейский розыск преступников и революционеров, и начальником розыскного отдела охранки Лопухин назначил Е.П. Медникова, надежного ветерана полиции.

Рамки законности остались прежними — новым был подход Лопухина, требовавшего от полиции строгого исполнения закона. При прежних директорах полиция легко игнорировала закон для достижения своих целей.

Чтобы понять, почему либерал согласился возглавить тайную полицию, необходимо познакомиться с некоторыми взглядами Лопухина на существующую в России ситуацию. Он считал, что для борьбы с террористами и революционерами правительству необходимы секретные агенты и осведомители. Позднее Лопухин сам говорил на суде: «В России, при существовании революционных организаций, полиции обойтись без агентуры совершенно невозможно. Для меня весь вопрос сводился к тем границам, в которых агентура может существовать и действовать». По словам Лопухина, к моменту его назначения крестьянские волнения в Харькове и Полтаве ознаменовали для него «начало русской революции».

Вот что говорил сам Лопухин по поводу своего назначения: «Хотя я по существу и не считал себя пригодным для руководительства политическим розыском, но принял эту должность потому, что министр указывал на необходимость целого ряда реформ, вытекающих, по его мнению, из недостатков существующей системы розыска политического, которые, по его мнению, сводились к упразднению охранного отделения, реформе полиции и к передаче политических дел на рассмотрение суда». Уже первые шаги по осуществлению этой программы значительно ослабили полицию изнутри, хотя Лопухин не ставил таких целей и лишь позднее понял, что его программа реформ не была безупречной. Л.А. Ратаев, бывший глава Особого отдела, назначенный Лопухиным на место Рачковского в Париже, утверждал, что проведенные Лопухиным перестановки в кадровом составе были губительны для организации в целом. Большой ошибкой стал перевод Зубатова и Медникова в Петербург. В Москве они создали охранное отделение, которое одновременно контролировало провинцию. Лопухин значительно ослабил московскую полицию, не создав ей равнозначной замены в столице.

Последующие события, которых Лопухин не мог контролировать, привели к новым неудачам. Плеве не сдержал своего обещания и не торопился отменять указ 1881 г. Текущие события вынуждали и самого Лопухина предпринимать решительные шаги для подавления волнений.

В этот период начались массовые нарушения закона, запрещавшего рабочие стачки. В 1903 г. было 550 незаконных остановок работы (пятью годами раньше рекордным было число 215, причем в следующем году число стачек снизилось на 9 %, а в годы экономического кризиса 1900–1901 гг. их произошло еще меньше). Обычно полиция и войска были вынуждены вмешиваться, полицейские агенты выслеживали и арестовывали подстрекателей как политических преступников.

Рабочие волнения все учащались, связь Зубатова с рабочими бросала тень на Лопухина и в 1903 г. стоила самому Зубатову должности. Неприятности начались в Одессе, где Зубатов финансировал рабочий кружок. В июле здесь возникла всеобщая стачка. Когда Плеве узнал через своих агентов, что зубатовский кружок сыграл решающую роль в ее организации, министр вызвал Зубатова и приказал ему в течение 24 часов навсегда покинуть Петербург и государственную службу. На следующий день Зубатов уехал из столицы. Всего несколько человек пришли на вокзал проводить его, среди них — Георгий Гапон.

Кроме крупной стачки в Одессе в 1903 г. прошли стачки в Киеве и Николаеве. Лопухин лично посетил эти города и составил отчеты о происходящем. Ситуация в Одессе была типичной: ужасные условия работы и бесправие pa6oчих. Министерство финансов недостаточно тщательно инспектирует фабрики, писал Лопухин, поэтому фабриканты безнаказанно эксплуатируют рабочих, наживаясь за их счет. Рабочим Российского общества пароходства и торговли за последние 20 лет ни разу не повышали зарплату, а их квартплата за это время увеличилась вдвое. Лопухин упрекал местные власти за отсутствие «инициативы» в урегулировании отношений между рабочими и работодателями.

Говоря о причинах всеобщей стачки, Лопухин отметил, что первыми прекратили работу водители и кондукторы трамваев. Многие рабочие, которые пользовались общественным транспортом, «стали лицом к лицу со стачкой… все испытали на себе ее влияние». Через них, в свою очередь, протест распространился дальше. Под влиянием общего настроения предприятия одно за другим примкнули к стачке.

Лопухин предполагал, что некоторые рабочие не разделяли общих настроений. Он обвинял градоначальника генерала Арсеньева в том, что тот не сумел «выработать какую-либо систему к ограждению труда тех, кто желал его продолжать». Вместо этого Арсеньев предпочел оставаться в стороне, а после окончания стачки отказался привлекать дополнительные силы полиции, ограничившись лишь временным задержанием основных подстрекателей. Лопухин вспоминал, что, приехав в конце июля, он застал Арсеньева «в состоянии полной растерянности». В докладной записке Лопухин обвинял местные власти в небрежении, чуть ли не в некомпетентности и осуждал совершенное безразличие хозяев к насущным нуждам рабочих. Давая ход старой неприязни между своим министерством (Министерством внутренних дел) и его главным соперником, он обвинял Министерство финансов, возглавляемое С.Ю. Витте, в недостаточно добросовестном инспектировании фабрик. Не выражая прямо своего несогласия со взглядами Витте, который в кампании за экономический рост основную ставку делал на промышленников, Лопухин утверждал, что невыносимые условия работы сделали стачку неизбежной. Стихийные выступления русских рабочих внушали Лопухину и его коллегам в министерстве еще одно опасение. Запрет на создание профсоюзов, позволявших предъявлять требования хозяевам посредством коллективного договора, оставлял рабочим лишь одного защитника — правительство, которое до сих пор совершенно равнодушно относилось к их нуждам.

В 1903 г. в России произошла вспышка антисемитских выступлений, привлекших внимание всего мира. Лопухин понимал, что погромы не только подрывают социальную и политическую стабильность России, но и вредят ее репутации в глазах правительств других стран. Внешняя торговля и иностранный капитал, в котором был заинтересован Петербург, явно ставились под удар антисемитскими выступлениями. В то лето после расследований в связи с одесской июльской стачкой Лопухин поехал во Францию. В сентябрьском письме Зубатову из Парижа он опять затрагивает еврейский вопрос. Упоминая о недавних выступлениях против евреев в Англии, он опасался, что известия об антисемитизме на Западе вызовут еще более яростные вспышки антисемитских настроений в России — «хотя бы в прессе». Решение внутренних проблем станет тогда «еще более сложным».

Лопухин сообщал, что чтение еврейской истории заставляет его смотреть в будущее со страхом, так как от евреев он не ожидает «ничего», и на благосклонность к ним Петербурга также рассчитывать не приходится, несмотря на острую необходимость урегулировать этот вопрос. Не более успокаивающими были и свидетельства некоего «внешнего» осведомителя о том, что евреи якобы управляют тайной международной организацией, которая появилась и в России, — масонским орденом. Если в Европе масоны, скорее всего, оказывали революционерам лишь финансовую поддержку, Лопухин ожидал, что в России они непременно «перейдут к действию». Даже борясь против погромов и дискриминации евреев, Лопухин призывал полицию помнить о жидомасонском заговоре, стремящемся свергнуть самодержавие. (При этом через три года Лопухин не согласится с Витте, утверждавшим, что за действиями и требованиями евреев стоит специальная организация.)

Кроме постоянных волнений по так называемому еврейскому вопросу, кроме эксплуатации рабочих была и другая проблема, решение которой отвлекало Лопухина от проведения в жизнь намеченных реформ, — новый подъем революционного террора. Его жертвой, как отмечалось выше, стал министр внутренних дел Сипягин, а перед тем как Лопухина назначили директором Департамента полиции, было совершено покушение на харьковского губернатора. Через год террористы убили уфимского губернатора. Не случайно Плеве приказал забаррикадировать находящееся под охраной здание министерства и поселился в нем. Выходил он только в сопровождении вооруженной охраны. В июне 1904 г. террористы убили генерал-губернатора Финляндии, а через месяц, как читатель уже знает, пришел черед и Плеве.

Январские события 1905 г. обернулись новой трагедией — Кровавым воскресеньем. В безоружную демонстрацию, направлявшуюся к Зимнему дворцу в Петербурге, стреляли солдаты, а не полиция, но во главе нелегальной демонстрации (царь запретил подобные проявления протеста) шествовал отец Гапон, чьи связи с полицией и с самим Лопухиным были хорошо известны в правительственных кругах.

Последний удар обрушился на Лопухина в следующем месяце, когда был убит великий князь Сергей Александрович, дядя и шурин императора, командующий Московским военным округом. Незадолго до убийства Лопухин отказался выделить дополнительные средства из скудного бюджета своего ведомства на усиление охраны великого князя.

Убедившись, что он не может справиться со своими служебными обязанностями и провести намеченные реформы, Лопухин ушел в отставку. Многие, в том числе Медников, бывший при Лопухине главным сыщиком, полагали, что Лопухина вынудил уйти Д.Ф. Трепов, новый петербургский генерал-губернатор и товарищ министра внутренних дел, т. е. непосредственный начальник Лопухина. Выражая эту точку зрения, Медников также утверждал, что отставка была на руку Рачковскому, который помог «провести кампанию» против Лопухина.

Из Петербурга бывший директор Департамента полиции был переведен в Ревель на должность эстляндского губернатора. Однако через год Лопухина снова вынудили уйти в отставку, и на этом закончилась его государственная служба.

Причиной ухода послужила всероссийская стачка в октябре 1905 г., которая захватила и Ревель. Лопухин рассказывал, что когда встал ревельский газовый завод и потухли фонари на улицах, «подонки населения воспользовались темнотой улиц» и учинили беспорядки и нападения на людей. Не хватало полицейских, чтобы патрулировать улицы, и Лопухин обратился к ревельской городской думе с просьбой организовать народные милицейские отряды в помощь полиции. Когда обратились к рабочим, те поставили условие, что Лопухин не посадит за решетку их лидеров, как это сделал предыдущий губернатор во время стачки зимой 1905 г. Из разговоров с начальником губернского жандармского управления и прокурором Лопухин понял, что руководители предыдущей стачки до сих пор в тюрьме, хотя никаких официальных обвинений им предъявлено не было. На предложение их выпустить, что явилось бы «актом справедливости» и «гарантией общей безопасности от произвольных арестов», прокурор и начальник жандармского управления горячо запротестовали, говоря, что нельзя потакать «требованиям толпы».

Используя свои губернаторские полномочия, Лопухин выпустил задержанных под свою ответственность за час до того, как вышли на улицы народные патрули, и через два дня был установлен порядок. Но к этому времени разъяренный прокурор и начальник жандармского управления вызвали дополнительные войска из Петербурга. Когда возмущенные рабочие организовали демонстрацию, протестуя против введения войск, «начальником гарнизона была выслана воинская команда, встреча которой с толпой кончилась массовой бойней; более ста человек убитых и раненых».

Через неделю Лопухина вызвали в Петербург, и министр внутренних дел П.Н. Дурново предложил ему выбирать — увольнение или отставка по собственному желанию за то, что «сдал власть революционерам». Лопухин потребовал официального документа, осуждающего его действия. Лопухину передавали, что комиссия признала его виновным, но он не верил, так как никто не показывал ему официального отчета о решении комиссии. Тем не менее Лопухин решил не подавать апелляции, а «махнул на это дело рукой и вскоре вышел в чистую отставку».

По словам Лопухина, только материальные затруднения, связанные с отставкой в конце 1905 г., заставили его не давать общественной огласки своему делу. Несмотря на то, говорил он, что «я и ушел со службы по личному побуждению и соображениям принципиального свойства, но ушел с чувством обиды за совершенную надо мной несправедливость и очутился в материальном положении очень тяжелом, вследствие чего разоблачения с моей стороны могли быть приписаны побуждению мести, что претило бы моему нравственному чувству».

Отставка Лопухина совпала с концом революции 1905 г. и попытками послеоктябрьского правительства во главе с графом Витте установить порядок среди всех слоев населения. В результате, рассказывает Лопухин, в начале 1906 г. Витте дважды вызывал его к себе, чтобы перенять опыт бывшего директора Департамента полиции. (Говоря об этих беседах, Лопухин опровергает утверждение Витте, появившееся в его мемуарах, будто бы Лопухин попросил о встрече в конце января, чтобы пожаловаться на своих давних врагов — Рачковского и Трепова.)

Правительство очень нуждалось в иностранных займах, и Витте, как писал Лопухин, должен был убедить «еврейских банкиров» Европы, что самодержавие всячески помогает их народу. «Какие “облегчения” и “льготы” должен я гарантировать русским евреям? — спрашивал Витте Лопухина. — С какими центральными еврейскими организациями надлежит вступить в переговоры?»

Удивительно, сетовал Лопухин, что Витте «с его умом, большим деловым опытом и, казалось бы, опытом политическим имеет такое чисто обывательское представление о существовании какого-то еврейского политического центра, центра всемирного кагала, который путем таинственных нитей будто бы управляет еврейством всего мира». Указав на ошибочность этого мнения, Лопухин сказал премьер-министру, что предоставление особых привилегий евреям противоречит справедливой цели гарантирования равных прав перед законом всем гражданам страны. Вопрос о предоставлении равных прав евреям должен рассматриваться не премьер-министром, а Государственной думой. Что правительство действительно должно сделать, так это покончить с погромами, пригрозив отправить в отставку все местные власти, если акты насилия будут происходить в подведомственных им местностях. Слишком часто, подчеркнул Лопухин, инициатива погромов исходит непосредственно от экстремистов-антисемитов в правительстве.

Поскольку после службы в полиции Лопухин не мог возобновить судебную практику или баллотироваться на выборах от партии кадетов, он был вынужден писать для прессы, чтобы как-то поддержать семью. Наибольшим спросом пользовались статьи о незаконных действиях полиции. Один издатель выпустил статьи Лопухина отдельной книгой в 1907 г. Там содержится исторический анализ причин, вынудивших русскую полицию действовать за рамками существующего закона.

Лопухин утверждал, что начало беззакониям положил император Николай I в 1826 г. Напуганный восстанием декабристов, император создал Третье отделение и корпус жандармов для борьбы с изменой и, чтобы борьба была эффективной, предоставил им полную свободу. Они, в свою очередь, быстро научились фабриковать обвинения, основываясь на добровольных донесениях или на донесениях по принуждению, которые независимо от их достоверности считались надежным средством в борьбе с предполагаемыми врагами. Таким образом, донос стал главным основанием полицейского сыска.

Со времени царствования Николая I, продолжал Лопухин, многократные попытки реформировать полицию приводили лишь к «разветвлению» старой организации. Независимые общественные организации, следящие за поддержанием порядка, не могли существовать в условиях самодержавия. В других цивилизованных странах, где подобные организации процветали, роль полиции сводилась к защите граждан, их прав, собственности, общественных институтов. В России полиция существовала для сохранения и защиты самодержавия.

Чувствуя, что режим слабеет, писал Лопухин, государство все больше средств вкладывало в полицейскую систему, ставшую наиболее влиятельной силой в государственной жизни. При этом нарушения полицией существующей законности были основной причиной отсутствия порядка в государстве. Другими словами, поскольку полиция перестала признавать общественные законы и юридические нормы, назрела необходимость ее реформировать.

Ко времени выхода своей книги Лопухин начал новую карьеру, представляя русские коммерческие предприятия, некоторые из которых имели дело с европейскими компаниями. Улучшив свое материальное положение, он смог в 1908 г. отправиться на отдых за границу, где ему пришлось снова вспомнить об Азефе.

К нему обратился Бурцев, которому удалось встретиться с Лопухиным в экспрессе Париж — Берлин 5 сентября 1908 г. Он стал просить Лопухина помочь разоблачить особо опасного агента-провокатора. Далее Бурцев сам рассказал все, что ему было известно об агенте охранки, и попросил Лопухина лишь подтвердить или опровергнуть эти сведения. Бурцев заверил собеседника, что такой метод обеспечит Лопухину полную безопасность. «Если бы ему когда-нибудь пришлось бы отвечать за разговор со мной, — писал впоследствии Бурцев, — то он с полным основанием мог бы сказать, что он никаких разоблачений не делал, что я и без него все знал и что он не мог отрицать того, что я ему говорил в частном разговоре».

По словам Бурцева, Лопухин сохранял хладнокровие до тех пор, пока впервые не узнал, что Азеф не только возглавлял террористическую группу эсеров, организовавшую убийства Плеве и великого князя Сергея Александровича, но и активно участвовал в подготовке и проведении обоих покушений. Давая показания на суде в 1909 г., Лопухин говорил, что доказательства Бурцева настолько совпадали с фактами, ему уже известными, и вызвали в нем такое негодование, что он должен был предотвратить дальнейшее кровопролитие хотя бы из соображений морали. По словам Урусова, Лопухин предупреждал: если Азефа не остановить, он нанесет непоправимый вред российской тайной полиции.

Лопухин разоблачил Азефа прежде всего из-за своих убеждений и взглядов, а не потому, что доказательства Бурцева окончательно убедили его в предательстве Азефа. В свою очередь, доказательства Бурцева основывались на показаниях М.Е. Бакая.

Впервые Бакай поделился с Бурцевым сведениями о действиях агентов охранки в 1906 г. Сначала Бурцев скептически отнесся к этим сообщениям, но вскоре редактор понял, что агенты охранки, проникая в революционные группы, провоцируют революционеров на совершение преступлений и даже оказывают им содействие. Сам Бурцев так говорил о своем впечатлении: «Передо мной действительно открылся совершенно новый мир — с иными нравами, иной логикой, иными интересами, иной терминологией…», и он решил положить все силы на разоблачение этого мира. После ареста Бакая 31 марта 1907 г. по обвинению в передаче Бурцеву секретной информации о деятельности полиции Бурцев переехал вместе со своим журналом в Париж и организовал освобождение Бакая, приговоренного к ссылке. Бакай присоединился к Бурцеву.

В журнале Бурцева одно за другим стали появляться разоблачения сотрудников охранки (информация собиралась самим Бурцевым, Бакаем, а также другими осведомителями), что создавало, по словам главы зарубежной агентуры A.M. Гартинга, «крайне удручающие обстоятельства». Гартинг попытался обратиться в полицейскую префектуру в Париже, настаивая на высылке Бакая, но для депортации нужны были веские основания. Гартинг обратился за помощью в Петербург, однако ответа не получил.

В мемуарах, опубликованных в журнале «Былое», Бакай рассказывал, что он впервые столкнулся с охранкой в 1900 г., когда, будучи членом нелегальной партии эсеров, работал в подпольной газете «Южный рабочий». Испытав на себе психологическое давление охранки, он выдал подпольную типографию. В 1902 г. Бакай стал агентом охранки в Варшаве.

Бакай утверждал, что лишь после революции 1905 г. он осознал «подлость» политических расследований, проводимых охранкой. Его возмущало, что ее осведомителями становились люди из самых низов общества. Показания «хулиганов и проституток», которые ни один суд присяжных не признает действительными, писал Бакай, были для охранки достаточным основанием для обысков, арестов и даже вынесения приговора на закрытом процессе (в чем Бакай убедился лично в 1907 г.).

Информация, поступившая от Бакая, достаточно скомпрометировала деятельность охранки, и все же в борьбе против агентов-провокаторов Бурцеву не хватало свидетельств «из первых рук».

Бурцев пообещал Лопухину сохранить его инкогнито, говоря о нем лишь как об анонимном высокопоставленном чиновнике полиции, но не сдержал обещания, передав эсерам признание Лопухина и назвав его имя. Однако, строго говоря, свидетельства Бурцева оставались показаниями с чужих слов.

Лопухин узнал о случившемся, когда сам Азеф нелегально приехал из-за границы в Петербург. В десять часов вечера Азеф проскользнул мимо удивленных домочадцев, открывших ему дверь, ворвался без приглашения в кабинет Лопухина и сел в темном углу. Как уже говорилось в предыдущей главе, Азеф тщетно пытался уговорить Лопухина отказаться от своих слов и тем самым спасти ему жизнь. Через десять дней в квартире Лопухина появился начальник Петербургского охранного отделения Герасимов при всех регалиях. Руководствуясь, по его словам, лишь человеческим отношением к бывшему агенту, ушедшему с полицейской службы шесть месяцев назад, он посоветовал Лопухину спасти Азефа и «обмануть» эсеров, даже если его будут допрашивать под дулом пистолета. Когда Лопухин отказался, Герасимов перешел к угрозам. Если Лопухин обратится в суд партии эсеров, предупредил он, охранке «будет известно все, что будет происходить на суде, будут известны все показания, и тогда мы будем знать, как поступить».

Сам Герасимов несколько иначе рассказывал о своем разговоре с Лопухиным. По его словам, «Лопухин чувствовал, что зашел слишком далеко, но не мог вернуться назад», потому что он «уже решил предать Азефа». В заключение, писал Герасимов, Лопухин сказал: «Перед революционным судом я не появлюсь. Это исключено. Но я вам откровенно скажу: если меня спросят, я скажу правду. Я не привык лгать».

По словам Лопухина, он испытал непреодолимое отвращение к «взваливанию на меня обязанности охранять агента полиции, несомненного в моих глазах преступника». Поскольку Лопухин «не состоял на службе», Герасимов не мог ему приказать. Но Лопухин признавался, что после визитов Азефа и Герасимова он впервые испытал страх — чувство ему неведомое, когда он был директором Департамента полиции: «После этих двух визитов я не мог чувствовать себя в безопасности».

Следующее непредвиденное событие произошло 10 декабря 1908 г. Лопухин находился по делам в Лондоне, и однажды вечером у дверей своей гостиницы он застал трех эсеров, которые требовали подтверждения слов Бурцева, что тот опознал Азефа как полицейского агента. Эта информация была необходима для вынесения приговора на суде. Пренебрегая предупреждением Герасимова, Лопухин еще раз подтвердил, что Азеф был тайным агентом полиции. На вопрос, встречался ли он с Азефом во время службы в полиции, Лопухин ответил утвердительно — да, встречался, два раза. Когда он последний раз видел Азефа? Недавно, в Петербурге, у себя на квартире (Лопухин описал внешность Азефа). Знал ли Лопухин имена всех террористов, будучи директором Департамента полиции? Знал некоторых. Есть ли в Департаменте список известных террористов? Лопухин ответил отрицательно. Затем один из революционеров назвал три конспиративных имени и спросил Лопухина, слышал ли он их раньше. Лопухин знал одно из имен. Лопухин попытался снова заговорить об Азефе и попросил, чтобы ему сохранили жизнь. Никаких обещаний не последовало. Когда визитеры стали благодарить Лопухина за услуги, оказанные партии, тот сказал, что он руководствуется лишь соображениями гуманизма.

Лопухин сам понимал, что в Лондоне сказал больше, чем в разговоре с Бурцевым. На этот раз он сделал признание перед эмиссарами революционного суда, откровенно пренебрегая предупреждением Герасимова. Никто его не принуждал, никто не угрожал ему оружием; Лопухин добровольно и сознательно выдал эсерам секреты полиции.

Это признание, обнародованное в 1909 г., не прошло незамеченным. С одной стороны, оно послужило важным основанием для дискредитации партии эсеров в России, с другой стороны, привело в бешенство царских чиновников. Начальник заграничной агентуры Гартинг потребовал, чтобы правительство публично осудило Лопухина и наказало его как предателя, иначе он станет примером для подражания среди людей, посвященных в государственные тайны. Через 18 дней после того, как петиция Гартинга попала в Петербург, отряд жандармов арестовал Лопухина рано утром на его квартире. Его обвинили в выдаче государственной тайны организации, о преступной деятельности которой он был осведомлен, и отдали под суд. (Суд состоялся в марте 1909 г. и получил широкое освещение в прессе.)

Во время досудебного следствия Лопухина спрашивали, почему он выдал Азефа Бурцеву, вместо того чтобы поделиться подозрениями о своем бывшем агенте с официальными должностными лицами. Лопухин отвечал, что он тщетно пытался рассказать обо всем Столыпину, который в ответ назвал его революционером. Поскольку разговор происходил без свидетелей, суд не мог использовать эти показания. В 1909 г. Столыпин был премьер-министром, и Лопухин не сомневался, что едва ли не главной целью его ареста и предания суду было желание лишить его возможности назвать имя Столыпина как покровителя Азефа. «Для достижения этого, — утверждал Лопухин, — стоило перенести тот скандал, который Столыпин устроил себе и правительству моим арестом» (последовавшая за судом ссылка служила, по мнению Лопухина, тем же целям).

Отвечая на запрос о разоблачении Азефа (под возмущенные выкрики левых депутатов) 11 февраля 1909 г. на заседании III Государственной думы, Столыпин сообщил, что он ознакомился с результатами предварительного судебного разбирательства по делу Лопухина. Из заявления Столыпина о том, что в настоящее время у него «нет в руках данных для обвинения Азефа в так называемой провокации», следовало, что и Бурцев не мог предоставить Лопухину фактов, оправдывающих разоблачение Азефа. Таким образом, государство стало перед выбором: осудить Лопухина или засвидетельствовать, как говорилось в запросе, «полный развал государственности».

С другой стороны, недоброжелатели Лопухина имели некоторые основания утверждать, что, сотрудничая с Бурцевым, Лопухин мстил двум своим давним врагам. Критики Лопухина утверждали, что, поскольку тот убедил Плеве уволить Рачковского в 1902 г., Рачковский вместе со своим протеже Азефом якобы договорился с террористами-эсерами об убийстве Плеве в 1903 г. Они заявляли: чтобы скомпрометировать Лопухина, Рачковский якобы организовал убийство великого князя в 1905 г., снова воспользовавшись услугами Азефа и эсеров. А теперь в 1908 г. Лопухин отомстил Азефу и его защитнику Рачковскому через Бурцева.

А.Т. Васильев (который позднее возглавит Департамент полиции), как, впрочем, и многие другие, не видел каких-либо серьезных оснований, чтобы осудить Лопухина в соответствии со статьей Уголовного кодекса, предусматривающей участие в тайных и преступных сообществах. Он утверждал, что суд, вынося приговор Лопухину, принял решение с явными натяжками. Обвинитель B.C. Корсак, писал он, «признался чистосердечно передо мной, как трудно было ему вместить поступок Лопухина в рамки приведенной статьи».

Адвокат Лопухина А.Я. Пассовер справедливо утверждал в суде, что статья закона, по которой обвиняется Лопухин, к нему неприменима. Лопухин не искал встреч с эсерами, не предлагал им сотрудничать. В разговоре с Бурцевым и тремя эсерами, которые обратились к нему совершенно неожиданно, он не сообщил им никакой информации по своей собственной инициативе. Простое подтверждение фактов, изложенных собеседником, нельзя приравнивать к намеренной передаче этих фактов. (По словам адвоката И.В. Гессена, Пассовер в личной беседе назвал обвинение Лопухина в революционной деятельности «грубым гротеском». Сам Гессен осуждал Столыпина, который, по его словам, «загорелся местью», потеряв агента, высоко им ценимого.)

Накануне суда, давая письменные показания, сам Лопухин так обобщил свои взгляды: «Я не революционер и не социалист; не революционер потому, что отрицаю насильственные способы политической борьбы… По моим религиозным убеждениям я не могу сочувствовать никакому убийству и осуждаю партию, введшую убийство в систему борьбы».

Суд состоялся 28–30 апреля 1909 г. в Особом присутствии Правительствующего сената. Заседали шесть сенаторов, один из которых (Воронов) выступал в роли главного судьи, и четыре сословных представителя. На каждом заседании зал и коридоры были полны народа — присутствовали члены правительства, репортеры и публика, свободных мест не было. Вот как комментировала события газета «Новое время»: Лопухин спокоен, но «его небольшая фигура теряется на громадной скамье, рассчитанной на те политические процессы, где подсудимые насчитываются десятками и где еще так недавно сидели люди, которые по росчерку пера Лопухина арестовывались за те преступления, в которых он обвиняется». К окончанию процесса, сообщает газета, жена Лопухина была совершенно измучена, а родственники явно нервничали.

Судьи единодушно признали Лопухина виновным и вынесли строгий приговор — пять лет каторги. Репортерам Лопухин сказал: «Я надеюсь, будет каторга. Каторга лучше, чем эмиграция. Убегать я не намерен».

После апелляции отдел кассаций Сената смягчил приговор, заменив каторгу пятью годами ссылки в Красноярск. В 1912 г., когда Лопухину оставалось еще два года поселения, он был амнистирован и восстановлен в гражданских правах. Через год он стал заместителем директора московского отделения Санкт-Петербургского международного коммерческого банка.

В 1917 г., когда к власти пришло Временное правительство, Лопухин дал письменные показания Чрезвычайной следственной комиссии. Он снова возвращается к своим отношениям со Столыпиным и особо говорит о тщетных попытках убедить двух премьер-министров серьезно отнестись к незаконным действиям полиции. Лопухин использовал возможность выразить свое отношение к делу Азефа, утверждая, что правительство самодержавной империи подвергло дело последнего закрытому скороспелому судебному разбирательству в 1909 г., чтобы не допустить обнародования махинаций полиции и причастности к ним премьер-министра.

Лопухин был поборником закона в деятельности царского правительства и политической полиции, которую он возглавлял на протяжении трех лет. Отстаиванием тех же идеалов отмечено его недолгое губернаторство в Эстляндии. Совершенно естественно, что Лопухин полагал необходимым выдать агента охранки, которого он считал преступником и убийцей. Почти точно известно, что Азеф активно участвовал в организации покушений на Плеве и великого князя. Но в данном случае важно не это. Важна позиция Лопухина-человека, Лопухина-либерала, утверждавшего, что нельзя бороться с беззаконием и предательством тем же оружием.

Устраивая открытый процесс над Лопухиным и публично осудив его за выдачу секретов охранки, правительство рассчитывало избавиться от инакомыслящих. Но эффект получился обратный: диссидентов становилось все больше. Одним из них стал сотрудник охранки Л.П. Меньщиков, который еще раньше начал анонимно разоблачать охранку. В мае 1909 г., через два месяца после осуждения Лопухина, этот ветеран охранки с двадцатилетним стажем сбежал на Запад и стал публиковать секретные документы, которые он предварительно туда переправил.

Пересылать за границу документы, компрометирующие деятельность охранки, Меньщиков начал еще в 1905 г. под фамилией Иванов. По его словам, он хотел подготовить почву для разоблачения охранки «в мировом масштабе» и именно этой целью руководствовался, когда в апреле 1887 г. начал доносить в тайную полицию на революционеров.

Можно смело утверждать, что Меньщиков был «чемпионом» среди правдоискателей. По его собственным подсчетам, он сообщил Бурцеву и эсерам имена 350 агентов охранки (из них 100 были членами партии эсеров и еврейского рабочего союза «Бунд», 25 выдавали себя за эсеров, 75 — за польских революционеров).

По словам Меньщикова, честь и справедливость были для него превыше всего, поэтому он никогда не делал разоблачений без достаточных на то оснований. Он предпочитал иметь дело напрямую с революционерами, находящимися под угрозой разоблачения, а не действовать через Бурцева, который считал, что Меньщиков нередко руководствовался в первую очередь соображениями личной выгоды. Впрочем, публикации на Западе разоблачительных материалов приносили Меньщикову хорошие доходы и обеспечили ему безбедную старость.

Существуют документы, в которых говорится о деятельности молодого Меньщикова. 6 или 7 февраля 1886 г. семнадцатилетний Меньщиков был арестован по доносу Зубатова (в то время осведомителя охранного отделения) по обвинению в преступной деятельности. В своих мемуарах Меньщиков отрицал свою принадлежность когда-либо к революционерам, однако признавал, что недолгое тюремное заключение убедило его «пожертвовать своей честью», пойти работать в полицию, узнать ее секреты, чтобы потом бороться с ней изнутри.

В апреле 1887 г. Меньщиков, как и Зубатов, стал осведомителем Московской охранки, и оба быстро продвинулись по службе. Зубатов сразу оценил Меньщикова по заслугам и зимой 1902/03 г. назначил его помощником начальника Московской охранки. В 1902 г., еще до своего назначения, Меньщиков получил важное задание. Он должен был выдать себя за революционера и стать членом марксистской группы, действовавшей в Воронеже, Ярославле, Костроме и Владимире. (Из полицейских документов ясно, что за годы службы Меньщиков собрал информацию, позволившую охранке «ликвидировать» 13 революционных кружков.)

В июне 1903 г. Меньщиков был переведен в Петербург к Зубатову в Особый отдел, которым в то время командовал Лопухин. В июле 1903 г. Плеве уволил Зубатова, в феврале 1905 г. ушел в отставку Лопухин. Меньщиков по-прежнему оставался на своем месте. Первое анонимное письмо эсерам он написал осенью 1905 г., утверждая, что под видом революционера-террориста скрывается один из внутренних агентов охранки.

В характеристике, составленной на Меньщикова в 1906 г. (год его перевода в Финляндию), очень много похвал, его называют смелым, изобретательным, принципиальным, умелым борцом с преступниками. Один из коллег окрестил Меньщикова «пером» охранки за его умение составлять рапорты. Другой сотрудник охранки писал (уже после его бегства), что он был «аккуратный до педантизма»; нелюдимый, «он… все свободное время проводил дома». Еще один сослуживец вспоминал, что Меньщиков «был похож на типичного интеллигента», который «не любил участвовать в ночных оргиях охранников». Многие после бегства Меньщикова говорили о его стремлении проникнуть в самое «нутро политического сыска, сосредоточенного в Особом отделе д.п. (Департамента полиции. — Авт.)», узнать конспиративные имена всех сотрудников.

В январе 1906 г. Меньщикова перевели из столицы в провинцию, назначив начальником охранного отделения в Финляндии. Он испугался, думая, что его заподозрили в выдаче секретов охранки. Тем не менее он продолжал копировать полицейские документы и переправлять их на хранение в Западную Европу. На случай обыска у него под рукой всегда был керосин для уничтожения улик.

Когда в начале 1909 г. Лопухина арестовали якобы за содействие революционерам, Меньщиков понял, что надо бежать за границу. Сославшись на усталость, он получил разрешение поехать отдохнуть (с сохранением ежемесячного жалованья) и осенью благополучно выехал на юг Франции. При помощи переправленных на Запад документов он продолжал разоблачать двойных агентов, понимая, что делать это анонимно ему долго не удастся.

Он мог оказаться под подозрением не только в связи с разоблачением Азефа, но и в связи с делом Зинаиды Жученко — еще одного двойного агента, члена партии эсеров. Ее особенно ценили в Петербурге. Меньщиков знал, что его информация о Жученко сильно встревожила эсеров в Париже. Получив сведения, что она является полицейским агентом, они обратились к Бурцеву, требуя ее разоблачения. Все это происходило в феврале 1909 г., когда Лопухин предстал перед судом.

Жученко стала полицейским агентом в 1893 г., работала осведомителем под началом Зубатова и была задержана во время группового ареста кружка революционеров, членом которого состояла. Чтобы никто не заподозрил ее настоящей работы, она отбыла заключение в Бутырской тюрьме, а затем была сослана на пять лет в Сибирь. В апреле 1898 г. она бежала в Европу, естественно, не без помощи охранки.

Следующие семь лет Жученко доносила на «друзей-революционеров», находясь в Германии, а в 1905 г. вернулась домой в Москву, чтобы принять участие в проводившейся эсерами кампании, состоявшей, в частности, в грабежах, которые революционеры называли «экспроприацией». Жученко стала членом областного комитета партии, благодаря чему ей удалось спасти жизнь минскому губернатору П.Г. Курлову, вовремя предупредив охранку о готовящемся покушении.

В 1909 г. после разоблачения Азефа Жученко поняла, что ей грозит та же участь, и она вслед за Меньщиковым вернулась на Запад. В отличие от Меньщикова, Жученко сильно рисковала, уезжая из сравнительно безопасной России к больному сыну в Германию, чтобы спасти его от возможного возмездия со стороны революционеров. Она знала, что если ее убьют, охранка будет платить пенсию ее сыну.

Летом ее выследил Бурцев. В письме он попросил Жученко о личной встрече. Они встретились в августе. Понимая, что молчать и отпираться бесполезно, Жученко призналась, что является агентом охранки. Ее не мучили угрызения совести, она искренне считала, что охранка выполняет необходимую, героическую и благородную миссию.

Вскоре Центральный комитет партии эсеров публично осудил Жученко «за провокацию». Она же назвала это обвинение «пресловутым дискредитированием и прочей пальбой из пушек по воробьям». Никто не пытался ее убить.

Тем временем Меньщиков продолжал свои разоблачения, выбирая поверенных среди революционеров. Одним из них был меньшевик В.И. Горев. Ему Меньщиков сообщил конспиративные имена агентов охранки, состоящих в партии эсеров, и посоветовал, как установить их личности.

Кроме того, Меньщиков и Горев публично огласили некоторые отчеты охранки (этот материал предоставил Меньщиков), чтобы опознать их автора, агента-провокатора охранки. Определив, что шпион проживает в Ростове, они его безошибочно вычислили — им оказался Яков Житомирский, большевик, доверенное лицо Ленина. Несмотря на то что Бурцев поделился с Лениным своими подозрениями, тот продолжал доверять Житомирскому до тех пор, пока после свержения самодержавия в 1917 г. не получил надежных доказательств его связи с охранкой.

В сентябре 1910 г. Меньщиков передал свои мемуары в парижскую газету «Le Matin». Эта публикация нашла широкий отклик во французской и русской прессе, особенно бурно комментировались беспринципные действия российского имперского правительства. Охранка вынуждена была готовиться к дальнейшим разоблачениям.

В предреволюционные годы Лопухин, Бакай, Бурцев и Меньщиков вывели из игры многих видных агентов внутреннего наблюдения, дискредитировав своими разоблачениями охранку в глазах общественности и в России, и за границей. Лишь немногие оправдывали деятельность таких агентов необходимостью получить сведения о планах революционеров, большинство осуждало их за провокацию, соучастие в преступлениях и актах насилия.

1 сентября 1911 г. в киевском городском театре был смертельно ранен председатель Совета министров Петр Аркадьевич Столыпин. Покушение на Столыпина в Киеве иногда сравнивают с убийством Джона Кеннеди в Далласе. Несмотря на очевидные различия между царским премьер-министром и американским президентом, общее состоит в том, что обстоятельства их гибели до сих пор покрыты тайной. Вопреки официальным выводам об убийцах-одиночках получили распространение версии о широкомасштабных заговорах против этих политических деятелей. В случае со Столыпиным, погибшим от рук секретного сотрудника охранного отделения, эти подозрения, естественно, пали на тайную полицию.

Но версия о заговоре охранки — не единственная причина для детального анализа этого покушения. Если выстрелы в киевском театре стали самым крупным успехом тактики индивидуального террора за тридцать лет после взрывов на Екатерининском канале, то для Департамента полиции гибель Столыпина, занимавшего также пост министра внутренних дел и шефа жандармов, стала крупнейшей неудачей за все время существования этого ведомства. Промах Киевского охранного отделения ставил под сомнение эффективность системы политического сыска во всей империи. Наконец, вся жизнь убийцы премьер-министра и его последний отчаянный поступок — яркий пример психологии человека, принадлежавшего одновременно к революционному подполью и к миру тайной полиции.

В конце августа — начале сентября 1911 г. в Киеве намечалось открытие памятника императору Александру II. На официальные торжества должен был приехать Николай II и высшие сановники. Тайная полиция заблаговременно готовилась к этим дням.

Общее руководство охраной царя и сановников было возложено на товарища министра внутренних дел, командира корпуса жандармов генерал-лейтенанта Павла Григорьевича Курлова. Он начинал офицером Конногвардейского полка, а после окончания Военно-юридической академии служил по судебному ведомству. В 1903 г. товарищ прокурора Московской судебной палаты Курлов перешел в гражданскую администрацию. Сначала был минским, затем киевским губернатором. На первом посту он учинил бойню горожан, во время которой погибло более 50 человек, но сумел избежать каких-либо неприятных последствий. За время пребывания на втором посту заслужил высочайшую благодарность. В марте 1907 г. был назначен вице-директором Департамента полиции под началом М.И. Трусевича. Когда от рук террористов пал начальник Главного тюремного ведомства, Курлова назначили на эту должность. В январе 1909 г. он вернулся в Министерство внутренних дел. Поскольку Столыпин был обременен обязанностями главы правительства, непосредственная работа по министерству сосредоточилась в руках товарища министра.

Курлов прибыл в Киев с двумя помощниками — статским советником М.Н. Веригиным и полковником А.И. Спиридовичем. Первый из них был сравнительно молодым чиновником 33 лет. Он принадлежал к состоятельной дворянской семье, окончил привилегированное училище правоведения и носил придворный чин камер-юнкера. Но за десять лет на Фонтанке его карьера складывалась очень скромно. Только после назначения генерала Курлова он быстро пошел вверх по службе и стал вице-директором Департамента полиции.

Полковник Спиридович считался одним из самых опытных жандармов. На его счету было немало раскрытых политических преступлений. Кроме того, он занимался теоретическими исследованиями и готовил труды о нелегальных политических партиях. Спиридович заведовал охранной агентурой, подведомственной дворцовому коменданту. Киев он знал отлично, так как три года занимал должность начальника охранного отделения в этом городе.

Полное содействие им оказывал начальник местной охранки подполковник Н.Н. Кулябко. Он был свойственником Спиридовича, вместе с ним окончил Павловское военное училище и был женат на его сестре. Спиридович помог ему устроиться в Киевской охранке и после отъезда в столицу оставил ему свой прежний пост.

На организацию охраны жандармам был ассигнован 300-тысячный кредит. Перед прибытием высокопоставленных гостей Киев очищали от всех подозрительных элементов. Только по подозрению в принадлежности к партии эсеров было арестовано 33 человека. Регистрационное бюро занималось проверкой политической благонадежности горожан, проживавших вдоль предполагаемого проезда императора. Владельцам домов и усадеб было предписано держать запертыми ворота, а к окнам и на балконы допускать только хорошо известных им лиц.

В помощь местной полиции из столицы были командированы 189 жандармов и сотрудников центрального филерского отряда. Во время поездок императора по окрестностям Киева предполагалось задействовать войска. Например, на протяжении 43-километровой дороги из Киева в Овруч через каждые 5 метров в шахматном порядке были расставлены солдаты и конная стража. В самом Киеве была организована «народная охранка» из нескольких тысяч членов черносотенных союзов. На официальные торжества допуск осуществлялся только по специальным пропускам. Устанавливалось 26 категорий пропусков, так что в непосредственной близости от сановников должны были оказаться только самые проверенные люди. Наибольшее внимание уделялось безопасности Николая II. Но генерал-губернаторский дом, где остановился премьер-министр, также был взят в плотное кольцо охраны. Очевидец писал, что «во всех коридорах, ведущих в вестибюль, находились круглые сутки агенты в штатском, для которых там поставлены были возле каждого поворота стулья. На внутренних лестницах в доме также стояли агенты».

Казалось, удалось предусмотреть все до последней мелочи. Однако сложная система охраны рухнула как карточный домик в результате событий, начало которым было положено 26 августа. Неприятности начались утром этого дня, когда в помещение охранки был доставлен подозрительный субъект. Не успели его обыскать, как он выхватил из кармана револьвер и застрелился.

Днем начальник охранки принимал у себя на квартире столичных коллег. По словам одного из приглашенных, «этот обед у Кулябки был неудачен, все были под тяжелым впечатлением факта самоубийства, происшедшего в этот день в отделении». Таинственное самоубийство встревожило не только жандармов. М.Н. Веригин вспоминал, что «в конце обеда подполковник Кулябко сказал, что к нему пришел один очень интересный господин, почему полковнику Спиридовичу и мне он предложил послушать, что он будет рассказывать».

Полицейских ожидала встреча с молодым помощником присяжного поверенного Дмитрием Григорьевичем Богровым, которого начальник охранки охарактеризовал как проверенного и ценного секретного сотрудника по кличке Аленский. Богров рассказал, что примерно год назад в Петербурге он встречался с неким Николаем Яковлевичем. Знакомство завязалось через присяжного поверенного С.Е. Кальмановича и журналиста Е.Е. Лазарева, известных своими связями с партией эсеров. В отношениях с ними Богров выдавал себя за революционера, однако на самом деле выполнял задание начальника Петербургской охранки полковника М.Я. фон Коттена.

Столичное знакомство имело продолжение в Киеве. От Лазарева явился посланец, назвавший пароль и осведомившийся, у кого из подпольщиков можно навести справки о революционной деятельности Богрова. Потом от Николая Яковлевича пришло письмо с вопросом, не изменились ли его политические убеждения. Наконец, на дачу Богровых под Кременчугом приехал сам Николай Яковлевич. Он попросил подыскать в Киеве конспиративную квартиру для трех человек и моторную лодку для проезда по Днепру. Из его намеков Богров понял, что готовится покушение на одного из сановников. С тех пор прошел месяц, но, узнав о происшествии в охранке, Богров заподозрил, что оно находится в какой-то связи с готовящимся террористическим актом.

Жандармы выслушали сообщение с большим вниманием. Полковник Спиридович показывал: «У нас всех троих сложилось впечатление в серьезности сообщенных им сведений, а также в том, что разоблачаемый им террористический акт должен коснуться личности государя императора». О сообщениях Богрова доложили генералу Курлову, который распорядился запросить Петербургскую охранку и послать жандармов в Кременчуг. Поиски Николая Яковлевича не принесли успеха, но из ответа полковника фон Коттена можно было сделать вывод, что Богров действительно встречался с Кальмановичем и Лазаревым. Был разработан план на случай появления террористов в Киеве. За домом Богрова установили наружное наблюдение.

Следующие дни прошли спокойно, однако 31 августа Богров позвонил в охранку и сообщил, что ночью приехал Николай Яковлевич и остановился у него на квартире. Наружное наблюдение ничего не заметило, так как филеры дежурили только днем. Богров уточнил, что объектом покушения выбран Столыпин или министр народного просвещения Л.А. Кассе. По словам Богрова, Николай Яковлевич просил его достать билет в Купеческий сад на гулянье в честь царя и собрать точные приметы двух министров. Вечером Кулябко прислал билет. Богров участвовал в гулянье, но не смог выполнить задание террориста из-за большого наплыва публики.

Поздно ночью Богров пришел на квартиру к Кулябко с письменным сообщением о Николае Яковлевиче: «У него в багаже 2 браунинга. Говорит, что приехал не один, а с девицей Ниной Александровной, которая будет у Аленского завтра между 12 и 13 часами дня… Думаю, что у девицы Нины Александровны имеется бомба. Вместе с тем Николай Яковлевич заявил, что благополучный исход их дела несомненен, намекая на таинственных высокопоставленных покровителей». Начальника охранки особенно встревожило предположение Богрова, что террористы имеют сообщников в Департаменте полиции.

Каждый шаг всех действующих лиц киевской трагедии 1 сентября 1911 г. можно восстановить по минутам. В 6 часов утра Кулябко сделал доклад генерал-губернатору Ф.Ф. Трепову, а в 10 часов — генералу Курлову. После этого товарищ министра встретился со своим шефом и просил его соблюдать предельную осторожность. Столыпин не разделял тревоги своих подчиненных и, по словам Курлова, «в заключение разговора со мной высказал по поводу доложенных сведений о злоумышленниках, что все это несерьезно и что, даже если бы была найдена бомба, он не поверил бы этому». В 11 часов в номер Веригина в гостинице «Европейская» пришел Богров с сообщением, что свидание террористов отложено и произойдет вечером на Бибиковском бульваре. В 15 часов состоялось совещание у Курлова. Впоследствии он пояснял, что был в недоумении по поводу изменившихся планов террористов: «У меня возникла мысль, что злоумышленники могут скрывать многое в своих планах от Аленского и в последнюю минуту на Бибиковском бульваре, близко стоящем от линии проезда в театр, поставить Аленского в необходимость пойти с ними на линию проезда и принять участие в совершении террористического акта хотя бы в качестве свидетеля, дабы он в это время не мог им изменить». Было решено, что в этом случае Богров подаст условный знак филерам, чтобы они арестовали всю группу.

К обеду Николай II и свита вернулись с маневров. Программа торжеств была расписана очень плотно, и в 16 часов высокопоставленные гости отбыли на ипподром, где состоялся смотр потешных (русский вариант бойскаутов) и скачки на императорский приз. В 20 часов скачки закончились, а в 21 час начался съезд в городской театр на оперу «Сказка о царе Салтане». Были приняты дополнительные меры по обеспечению безопасности. Столыпину в этот день вместо конного экипажа был подан автомобиль, который, не привлекая внимания, проехал к боковому подъезду театра.

Киевский губернатор А.Ф. Гире вспоминал, что он облегченно вздохнул, когда сановники оказались в здании театра: «За театр можно было быть спокойным, так как та публика, которую предложено было допустить туда, была строго профильтрована». Зрительный зал и подсобные помещения были тщательно проверены задолго до спектакля. Согласно акту осмотра, жандармы вскрывали пол, осмотрели бархатную обшивку барьеров и даже хрустальную люстру — не подпилили ли ее злоумышленники, чтобы обрушить на головы зрителей. В театр допускали по именным билетам. Далеко не все местные начальники были удостоены приглашения.

Но в числе «профильтрованной публики» оказался Богров. Вопрос о том, как он добился билета в театр, крайне запутан. Впоследствии Богров заявлял, что он лишь ухватился за предложение начальника охранки. Подполковник Кулябко утверждал, что билет был выдан по просьбе самого агента с разрешения генерала Курлова и его помощников. Однако товарищ министра говорил, что не подозревал о присутствии секретного агента в театре. После этого Кулябко изменил свои первоначальные показания, пояснив, что он, возможно, превратно истолковал слова шефа. Но самое главное заключалось в том, что никто не мог вразумительно объяснить, не только с чьего разрешения, но и с какой целью был выдан билет. Богров сказал жандармам, что террористы дали ему прежнее задание — выяснить приметы министров. Нелепость этого была очевидна, так как портреты Столыпина продавались на любом перекрестке.

Задним числом Кулябко рассказал о ходе своих рассуждений: «У меня мелькала мысль, не есть ли поручения эти простой отвод Богрова, что, услав его в театр под видом наблюдения, они могут совершить покушение помимо него». Поэтому Богрову дали инструкцию следить за залом и в случае опасности предупредить жандармов. Это было еще более неуклюжее объяснение, поскольку единственный террорист, которого Богров знал в лицо, был Николай Яковлевич, оставшийся дома в плотном кольце филеров.

Так или иначе, примерно за час до начала спектакля из охранного отделения Богрову доставили билет № 406 в 18-м ряду партера. Допустив своего агента в театр, начальник охранки нарушил циркуляр Департамента полиции от 3 октября 1907 г., запрещавший использовать секретных сотрудников для наружного наблюдения. Кроме того, он грубо нарушил Инструкцию об охране высочайших особ, согласно которой осведомители не допускались в места присутствия императора. Надо сказать, что, нарушая правила, подполковник Кулябко следовал сложившемуся шаблону. В 1907 г. он посадил в театральном зале женщину-агента, которая должна была указать на террористов, готовивших покушение на тогдашнего киевского губернатора Курлова. В 1909 г. он использовал осведомителей в месте присутствия Николая II в Полтаве.

Возможно, поэтому начальник охранки был уверен, что и на этот раз все сойдет благополучно. В первом антракте он отослал осведомителя домой посмотреть, не исчез ли Николай Яковлевич. Богров вернулся с сообщением, что его гость на месте. Наружная охрана не хотела пропускать Богрова в театр, так как его билет был использован, но вмешался Кулябко и, взяв своего агента под руку, провел его в зал. В первом антракте второго действия жандармы вышли посовещаться в фойе. В это время, как вспоминал Кулябко, «мы услышали крики и треск. Первое впечатление было, что рухнул театр от перегрузки. Под этим впечатлением я и генерал Курлов бросились в зрительный зал». Их опередил полковник Спиридович: «Я вбежал в зал, по стульям добежал до министра Столыпина, бросился к схваченному преступнику и замахнулся на него саблей».

Премьер-министр был ранен двумя пулями, когда разговаривал у барьера оркестровой ямы с министром двора бароном В.Б. Фредериксом и земельным магнатом графом И. Потоцким. По словам киевского губернатора Гирса, «Петр Аркадьевич как будто не сразу понял, что случилось. Он наклонил голову и посмотрел на свой белый сюртук, который с правой стороны под грудной клеткой уже заливался кровью. Медленными и уверенными движениями он положил на барьер фуражку и перчатки, расстегнул сюртук и, увидя жилет, густо пропитанный кровью, махнул рукой, как будто желая сказать: “Все кончено!” Затем он грузно опустился в кресло и ясно и отчетливо, голосом, слышным всем, кто находился недалеко от него, произнес: “Счастлив умереть за царя”».

В это время блестящая публика, словно уличная толпа, избивала покушавшегося. Жандармский подполковник А.А. Иванов изловчился выхватить террориста из толпы и перекинул его через барьер. К задержанному подбежал подполковник Кулябко и, взглянув в его залитое кровью лицо, прохрипел: «Это Богров». Ротмистру П.Т. Самохвалову было приказано мчаться к дому Богрова и арестовать всех скрывающихся там злоумышленников. Вместе с филерами, сторожившими подъезд, жандармы ворвались в квартиру. Все 12 комнат оказались пустыми. «Где же ваши террористы?» — спросил ротмистр у старшего филера С.И. Демидюка. «Теперь ясно, что морочил он нас», — ответил тот.

Во время обыска из кармана арестованного были извлечены разбитые часы, стрелка которых застыла на отметке 11 часов 4 минуты. Буквально через несколько минут в курительной комнате театра начался допрос. Прокурор Киевской судебной палаты Г.Г. Чаплинский поручил допрос подполковнику Иванову, спасшему арестованного от самосуда. Во время допроса, вспоминал прокурор, в комнате появился полицейский пристав Тюрин и «заявил, что он должен немедленно, по поручению Кулябко, доставить Богрова в охранное отделение. Я объявил Тюрину, что Богров никуда из театра взят не будет». Резкий ответ Чаплинского объяснялся тем, что с первых же минут допроса начала выясняться роль охранки в этом деле. Богров откровенно признал: «Все рассказанное мною Кулябко было вымышленным».

Самое существенное Богров рассказал уже в этот вечер. На трех остальных допросах, продолжавшихся до 6 сентября, он вносил отдельные дополнения. Допросы проводили попеременно судебный следователь по особо важным делам В.И. Фененко и подполковник Иванов. Последний вспоминал, что «Богрова допрашивать было чрезвычайно трудно, он нервничал и постоянно отвлекался посторонними разговорами». Пока шли допросы, Столыпин был еще жив. Одна пуля легко ранила его в руку, но другая попала в грудь. Газеты писали: «Все оживляются надеждой. Столыпина спас покровитель Киева и святой Руси Владимир в образе орденского креста, в который попала пуля и, разбив его, изменила гибельное направление в сердце». На следующее утро после покушения раненый велел подать зеркало, посмотрел язык и улыбнулся: «Ну, кажется, на этот раз выскочу». Но бюллетени о здоровье премьер-министра оказались слишком оптимистичными. Пуля попала в печень. Срочная операция не помогла, и вечером 5 сентября Столыпин скончался.

Дело Богрова было передано из окружного суда, который иногда проявлял снисхождение даже к участникам террористических актов, в военно-окружной суд, от которого нечего было ждать пощады. Суд начался 9 сентября в Косом Капонире Печерской военной крепости-склада, где Богров содержался под следствием. Обвинителем выступал генерал-лейтенант М.И. Костенко, от адвоката подсудимый отказался. По словам Костенко, «во время судебного заседания Богров держал себя корректно и совершенно спокойно, говорил он, обращаясь больше к публике, в числе которой были министр юстиции Щегловитов, командующий войсками, его помощник, киевский губернатор и предводитель дворянства, комендант, чины гражданской и военной прокуратуры».

Помимо названных лиц, в каземате никто не присутствовал, так как суд проходил при закрытых дверях. Заседание началось в 16 часов и продолжалось примерно до 21 часа 30 минут. Судьи совещались около получаса, после чего огласили приговор. Богров был признан виновным в преднамеренном убийстве премьер-министра и приговорен к повешению.

В ночь на 12 сентября в камеру Богрова вошли судебные чиновники. По словам одного из тюремщиков, проснувшийся убийца сказал им: «Самая счастливая минута в моей жизни только и была, когда узнал, что Столыпин умер». Приговоренного вывели на один из фортов крепости — Лысую гору, где была установлена виселица. При казни присутствовали делегаты черносотенных союзов, желавшие убедиться в том, что арестованного не подменили. В 3 часа 2 минуты утра смертнику надели на голову саван и подвели к виселице. Много лет спустя палач вспоминал, что Богров сорвался с виселицы и он торопливо стал вторично налаживать петлю на шею Богрову. Из-под мешка послышалось надорванное, скрипучее и бессильное: «Сволочи!» Этот драматический эпизод не очень достоверен. Однако даже враждебно настроенные к Богрову свидетели казни признавали, что он держался с большим мужеством.

Дмитрий Богров был казнен в возрасте 24 лет, оставшись непонятым ни современниками, ни потомками. В революционном лагере всегда высказывались полярные мнения о Богрове. Одни предлагали воздвигнуть в его честь памятник, другие объявляли его запутавшимся и запуганным провокатором.

Человек, вызвавший такие споры, родился в семье присяжного поверенного. Летом 1905 г., окончив с отличием гимназию, Богров поступил на юридический факультет Киевского университета, но вскоре уехал учиться в Мюнхен. Через год он вернулся на родину. В феврале 1910 г. окончил университет, но до самого покушения в сентябре 1911 г. не имел постоянных занятий. Отец устроил его помощником секретаря в один из многочисленных петербургских комитетов. Наряду со службой Дмитрий пытался вести уголовные дела, но сам иронически писал родным: «Имею в день только 2–3 часа, когда мне никто не дурит голову и я совершенно одинок, — это часы моего адвокатского приема». После восьмимесячного пребывания в столице он возвращается в Киев и работает, вернее изредка посещает адвокатскую контору своего родственника.

Одновременно с легальной жизнью шла другая — подпольная жизнь Богрова. В семье Богровых господствовало критическое отношение к самодержавию. Старшее поколение исповедовало умеренно-либеральные взгляды, младшее было более радикальным. Его двоюродный брат Сергей Богров и жена последнего были большевиками. Говорили, что они поддерживали личные контакты с В.И. Лениным.

Примечательно, что по мере взросления взгляды Дмитрия менялись. Он сам признавался, что с гимназической скамьи прошел всю гамму воззрений от либерализма до анархизма. Когда Дмитрий был либералом — неизвестно, но уже в старших классах гимназии он находился под влиянием Сергея Богрова. К окончанию гимназии он считался эсером, причем отдавал предпочтение эсерам-максималистам. Родители отправили Дмитрия за границу, подальше от бурной политической жизни России. Однако в Мюнхене его настольными книгами стали труды Михаила Бакунина и Петра Кропоткина. В конце 1906 г. сразу после возвращения из Германии он примкнул к одной из анархистских групп.

Подпольные организации Киева переживали трудные времена. Но осенью 1907 г. из Парижа прибыли представители группы «Буревестник» Наум Тыш и Герман Сандомирский. Им удалось наладить прерванные связи и вдохнуть новые силы в анархистское подполье. Дмитрий Богров принял активное участие в этой работе. Герман Сандомирский вспоминал, как он вместе с Богровым горячо обсуждал планы революционной пропаганды: «“С таким не пропадешь”, — радостно думал я».

Анархист не подозревал, что его собеседник был секретным агентом полиции, добровольно предложившим свои услуги Киевской охранке в феврале 1907 г. На суде Богров пояснял, что уже месяца через два после вступления в сообщество анархистов «совершенно разочаровался в их деятельности, так как они больше разбойничали, чем проводили в жизнь идеи анархизма».

Богров говорил, что искренне считал своим долгом предупреждать эти преступления. Вместе с тем разочарованный анархист рассчитывал получить за службу в охранке некоторый «излишек» денег. Начальнику Киевской охранки Кулябко он объяснил, «что, будучи за границей, он проиграл 1000 или 1500 франков, что это долг чести, денег у него нет, так как отец очень скуп, и он надеется, что за оказанные мне услуги я дам ему возможность уплатить этот долг».

Это объяснение вызывает недоуменные вопросы. Богров был сыном весьма состоятельных родителей. Их огромный дом на фешенебельном Бибиковском бульваре оценивался в полмиллиона и приносил солидный доход. «Скупой» отец был известен в Киеве как щедрый благотворитель. Студентом Богров жил на всем готовом и получал на личные расходы 100–150 руб. в месяц. Во время частых отъездов родителей за границу он управлял домом и получал квартирную плату от многочисленных съемщиков. Впрочем, по словам его брата Владимира, не было даже необходимости запускать руку в родительский карман. Отец неоднократно сам предлагал сыну значительный капитал для самостоятельного коммерческого дела.

Дмитрий с юношеских лет испытывал страсть к азартным играм. Можно допустить, что он проиграл крупную сумму и по странной логике решил оплатить «долг чести» способом, который в обществе считался куда более бесчестным. Но такие деньги нельзя было получить от охранки. При первой встрече, вспоминал Кулябко, «я тогда дал ему 75 или 100 руб. авансом, и мы сговорились». В дальнейшем Богрову, получившему кличку Аленский, было установлено ежемесячное жалованье в 100–150 руб., т. е. не больше той суммы, которую он получал от родителей.

Указывая на это противоречие, апологеты Богрова утверждают, что он прикрылся понятным для охранников корыстным мотивом, чтобы проникнуть в недра охранки. Открывшиеся после октября 1917 г. архивы Департамента полиции нанесли серьезный удар этой концепции, особенно когда были опубликованы материалы о долгой службе Богрова в качестве секретного осведомителя, справки Киевской охранки с высокой оценкой деятельности агента Аленского и все представленные им сведения о максималистах и анархистах.

Но Владимир Богров на основе тех же архивных материалов пришел к выводу, что связь его брата с жандармами «являлась лишь продолжением его анархической революционной работы». Нужно учитывать, что Кулябко был заинтересован в том, чтобы представить Аленского многократно проверенным сотрудником. Ведь начальнику охранки предстояло объяснить, почему он безоговорочно доверился своему агенту. Судя по полицейским документам, большинство сведений Аленского не имели серьезного значения. Но он принимал участие в нескольких делах, каждое из которых требует особого разбирательства.

Весной 1907 г. были произведены аресты ряда анархистов, но нельзя возлагать ответственность за них исключительно на Аленского. Аресты в Киеве были частью ликвидации анархистской сети во многих городах. Более очевидна роль Богрова в деле группы анархистов-коммунистов во главе с Наумом Тышем и Германом Сандомирским. Из рапорта начальника охранного отделения от 8 февраля 1908 г. видно, что полиция располагала полной картиной их деятельности, начиная от дискуссий на совещаниях и кончая паролем «Насильники пируют, помешаем же их пиршеству». Кулябко не назвал клички своего агента, но, вероятнее всего, им был Богров.

Против этого возражал Герман Сандомирский, которого удивило, что жандармам пришлось долго доказывать принадлежность арестованных к анархистам-коммунистам. Между тем на руках у Богрова имелись резолюции анархистской конференции, которые, писал Сандомирский, «явились бы богатейшим обвинительным материалом против нас всех». Богров скрыл эти документы от жандармов и спас участников группы от более суровых наказаний.

Аленский и еще один агент — Московский, работая независимо друг от друга, раскрыли подпольную лабораторию по изготовлению бомб. Судя по рапорту Кулябко от 25 июля 1908 г., когда Московский выдал борисоглебскую группу эсеров-максималистов, они «стали из тюрьмы вести переписку, которая каким-то образом попадала в руки Аленского». По указанию заключенных товарищ Богрова — Николай (Рафул Черный) перевез из Борисоглебска взрывчатку и передал ее максималистке Рахили Михельсон. После этого были произведены аресты. Вместе с тем Богров подчеркивал, что проявил в этом деле крайнюю осторожность: «Адрес лаборатории я нарочно старался не узнавать и сообщил только Кулябко, что где-то на Подоле затевают лаборатории».

Богров говорил, что он сорвал побег Наума Тыша и других заключенных. Анархист Иуда Гроссман вспоминал рассказ Богрова о том, что он и его товарищи узнали применявшиеся следователями условные сигналы и задумали передать по телефону приказ привезти заключенных якобы на допрос и по дороге напасть на конвой. Богров закончил патетическими словами: «Возможна неудача. Тогда погибну первым я». На следующий день он был арестован, но отпущен через три недели. По его собственному признанию, арест был фиктивным: «Для предупреждения этого преступления необходимо было арестовать участников накануне, и для того, чтобы моя роль как сотрудника не была раскрыта, я тоже был арестован фиктивно охранным отделением…»

Во всех полицейских документах подчеркивалось, что Аленский раскрыл заговор с целью цареубийства. В сентябре 1909 г. в Киев приехала 28-летняя женщина, значившаяся по паспорту швейцарской подданной Еленой Люкиенс. Но Богров получил из-за границы известие, что под этим именем скрывается Юлия Мержеевская (Люблинская). Она пользовалась известностью в эмигрантских кругах благодаря наследству, которое тратила на поддержку эсеров. Богрову удалось завоевать доверие молодой дамы и выведать, что ей поручили покушение на Николая II в Севастополе. Бывшая бестужевка со светскими манерами должна была спрятать бомбу в букете цветов и затеряться среди блестящей публики, ожидавшей царя на набережной. Однако покушение сорвалось из-за того, что Юлия Мержеевская опоздала на поезд и слишком поздно приехала в Севастополь.

Поскольку дело касалось цареубийства, между Петербургом, Киевом и Севастополем началась интенсивная переписка. Департамент полиции потребовал от Кулябко держать террористку под неотступным наблюдением. Богров не отходил от нее ни на шаг и передавал в охранное отделение все письма, которые она поручала ему отправить по почте. Эта игра продолжалась целый месяц, после чего Юлия Мержеевская была арестована. Успех киевских жандармов обесценивался тем, что террористка, по заключению медицинской экспертизы, оказалась душевнобольной. Владимир Богров настаивал, что его брат с целью завоевать доверие жандармов выдал истеричную и экзальтированную особу, которой за мнимый заговор не угрожало серьезное наказание. Подполковник М.Я. Белевцев, занимавшийся расследованием преступления, расценивал мотивы агента: «Дело это было раздуто Аленским с целью создать преувеличенную оценку самому себе как сотруднику».

Послужной список Аленского был достаточно внушительным. Согласно полицейским документам, он в разной степени оказался причастным к аресту 102 человек. Большинство из них были высланы на короткие сроки, однако несколько человек — приговорены к каторге. Заметно, что Богров дозировал информацию, предназначенную для охранки. Он скрывал одно и преувеличивал другое — одним словом, пытался вести собственную игру. В чем была цель его игры?

Нельзя исключить, что маневры Богрова объяснялись чисто тактическими соображениями. Секретным агентам, как рачительным фермерам, не было смысла истощать плодоносный участок. Богров мог придерживать информацию, чтобы продать ее через несколько месяцев. Возможно, он старался не преступить определенную черту, например не подводить выданных им революционеров под смертную казнь, как это было в случае с Германом Сандомирским.

Каковы бы ни были первоначальные намерения Богрова, он, как и все агенты-двойники, начал запутываться в собственных сетях. Каждый арест одновременно укреплял его репутацию агента и подрывал его репутацию революционера.

Сомнения относительно Богрова зародились еще осенью 1907 г., а после провала анархистов-коммунистов в конце 1908 г. Наум Тыш открыто обвинил его в провокации. В Лукьяновской тюрьме состоялся заочный суд, который передал на волю довольно туманную резолюцию. Богров не допустил выхода из тюрьмы своего главного обличителя. Но через некоторое время его обвинили в растрате кассы Борисоглебской группы максималистов. Богрова спасало то, что среди анархистов было множество подозрительных лиц. Провалы приписывались другим провокаторам. К тому же он в целях самосохранения возводил обвинения на других революционеров. Однако товарищи по подполью становились все подозрительнее. Анархист Белоусов (П. Свирский) устроил настоящую охоту за Богровым, которому едва удалось уйти от пули. Неудивительно, что сразу после окончания университета Богров поспешил уехать в Петербург, где никто не знал о его запятнанной репутации.

На допросах Богров показал, что мысль о террористическом акте зародилась у него в самом начале его революционной деятельности, но была отложена из-за службы в охранке. Он вновь вернулся к ней в Петербурге. Следователь Фененко задал Богрову недоуменный вопрос, каким образом он из осведомителя вновь превратился в революционера. Богров ответил: «Может быть, по-вашему, это нелогично, но у меня своя логика». Действительно, его логику трудно понять. Обосновавшись на новом месте, он явился к начальнику Петербургской охранки полковнику фон Коттену и, представив рекомендации Кулябко, был принят на службу. Впрочем, новый сотрудник ничем себя не проявил и даже жаловался фон Коттену, что ему неловко даром получать жалованье. По всей видимости, за несколько месяцев пребывания в Петербурге он пережил какой-то психологический перелом, возможно подготовленный последним периодом его жизни в Киеве, когда он отчаянно старался избежать разоблачения. Хотел ли он искупить вину перед товарищами по подполью, как считают некоторые, или же им двигало отнюдь не раскаяние, а желание эффектно уйти из опостылевшей жизни, о чем он сам писал из Петербурга: «В общем же все мне порядочно надоело и хочется выкинуть что-нибудь экстравагантное…»?

Если Богров стремился к посмертной славе, то удар надо было наносить в самое сердце империи. Будучи за границей в 1909 г., он говорил редактору одной анархистской газеты, что необходимо убить Николая II или Столыпина. Судя по другим воспоминаниям, в 1910 г. Богров уже сделал свой выбор: «…важнее Столыпина только царь. А до царя мне добраться одному почти невозможно». Следует отметить, что имя премьер-министра часто повторяли в доме Богровых. Отец Дмитрия высоко оценивал деятельность Столыпина, но молодое поколение видело в нем только вдохновителя реакции. Одна из знакомых Богрова вспоминала разговор с ним весной 1910 г.: «Я ненавижу одного человека, которого я никогда не видел. — Кого? — Столыпина. Быть может, оттого, что он самый умный и талантливый из них, самый опасный враг, а все зло в России — от него».

Сыграло ли какую-нибудь роль еврейское происхождение Богрова? Его дед, известный писатель Г.И. Богров, принадлежал к ассимиляторскому течению, его произведение «Записки еврея» было опубликовано на русском языке. Незадолго до кончины он вместе с женой-лютеранкой перешел в православие. Отец Богрова не был крещен, но брат Владимир в 1908 г. принял православие. Что же касается самого Богрова, то он формально принадлежал к иудейской вере. Родители назвали его христианским именем Дмитрий, однако в официальных документах он значился Мордкой.

А. Солженицын в романе «Август Четырнадцатого» считает, что Богров ненавидел Столыпина за проводимую им национальную политику. К тому же, по его мнению, Богров мстил за еврейский погром в Киеве в 1905 г.

Однако все высказывания Богрова о Столыпине свидетельствуют, что он видел в нем вдохновителя политической реакции. С точки зрения анархиста, великодержавная политика царизма являлась лишь частью общего реакционного курса. Если же обратиться к агентурной практике Богрова, то следует сделать вывод, что она была лишена национальной предвзятости. Поскольку большинство киевских анархистов были евреями, то, получалось, он выдавал полиции в основном евреев.

Богров помнил о погроме 1905 г. Но его мысли были направлены не на отмщение, а на предотвращение подобного избиения. На допросе он сказал, что отказался от цареубийства, потому что «как еврей не считал себя вправе совершить такое деяние, которое вообще могло бы навлечь на евреев пагубные последствия и вызвать стеснение их прав».

Надо сказать, что Богров подверг своих евреев-земляков чрезвычайному риску. Сразу после покушения еврейское население в страхе начало покидать город. Ввиду слухов о неминуемом погроме В.Н. Коковцов, исполнявший обязанности главы правительства, распорядился разместить в городе два казачьих полка. Его действия вызвали негодование у антисемитов. Коковцов вспоминал, как один из правых депутатов Государственной думы обратился к нему с упреком: «Представлявшийся прекрасный случай ответить на выстрел Богрова хорошеньким еврейским погромом теперь пропал, потому что вы изволили вызвать войска для защиты евреев».

Разговоры о необходимости террора, отдельные реплики о Столыпине и даже заявления о твердом намерении убить премьер-министра — все это либо прошло мимо внимания знакомых Богрова, либо было воспринято иронически. Как показали дальнейшие события, его намерения были серьезными.

Другое дело, что летом 1910 г. Богров вряд ли принял окончательное решение. Он не воспользовался случаем, когда ему довелось столкнуться лицом к лицу со Столыпиным на городской очистительной станции в Петербурге. Нет сведений, что он искал других встреч с премьер-министром или изучал организацию его охраны.

Почти год Богров прожил, бросаясь из одной крайности в другую. Он совершенно поседел и выглядел старше своих лет. С другой стороны, в середине августа он продолжает заниматься обычными делами, пишет письмо к отцу и увлеченно подсчитывает будущие барыши от сделки, которую за взятку берется устроить ему городской инженер. Явившись в охранку, он сделал свой выбор. 31 августа он с браунингом в кармане не решился или не смог совершить покушение в Купеческом саду. Парадный спектакль в театре был последним шансом. 1 сентября он оставил письмо родителям: «Я иначе не могу, а вы сами знаете, что вот два года, как я пробую отказаться от старого. Но новая спокойная жизнь не для меня, я все равно кончил бы тем же, чем и теперь кончаю».

Во время следствия Богров настаивал, что совершил покушение без посторонней помощи. Он был осужден как террорист-одиночка. Премьер-министра пытались убить по меньшей мере 11 раз. Но все покушения срывались, хотя их готовили хорошо оснащенные террористические группы. Казалось совершенно невероятным, как один человек мог добиться успеха в столь сложном деле. Высказывалось мнение, что, несмотря на свои заверения, Богров был участником заговора. Это мнение отчасти подкреплялось странными обстоятельствами, не выясненными следствием.

Складывалось впечатление, что у Богрова имелись двойники. Одного из них на коне видели 29 августа, в день приезда Николая II. Он пытался пересечь царский маршрут, но был остановлен. Очевидцы утверждали, что всадник и Богров были похожи как две капли воды. Еще больше было свидетелей, утверждавших, что 1 сентября на ипподроме Богров, выдавая себя за фотографа, пытался приблизиться к царской трибуне. Генерал-майор П.В. Медем, комендант крепости, в которую привезли арестованного, сразу опознал в нем мнимого фотографа: «Я сказал Богрову, что я видел его вчера на ипподроме, на что он ничего не возразил». То же самое утверждал киевский губернатор Гире. Между тем Богров, как точно установлено, не имел лошади, а во время скачек находился дома.

Многие зрители в театре обратили внимание на то, что после выстрелов Богров на несколько секунд замешкался. Черносотенная газета «Гроза» высказала версию, что Богров «надеялся, что, как и 1 марта (1881 г.), государь по своему необычайному великодушию неосторожно подойдет к раненому Столыпину. Тогда наступал второй роковой момент, ибо “друг” Мордки в толпе получал возможность действовать». По другой версии, после выстрела должен был погаснуть свет, и убийца, воспользовавшись темнотой и всеобщим замешательством, получал возможность выбежать из театра и сесть в поджидавший его автомобиль. Рассказывали, что электрик спугнул подозрительного человека, пытавшегося подойти к рубильнику.

Если допустить, что Богров скрыл своих соучастников, то возникает вопрос: к какой партии они принадлежали? Помощник премьер-министра А.В. Зеньковский, ссылаясь на киевского генерал-губернатора Ф.Ф. Трепова, писал, «что в день покушения на Столыпина Богров обедал в ресторане “Метрополь”, находящемся против городского театра, с известным врагом монархического строя Львом Троцким-Бронштейном. Все поиски Льва Троцкого после убийства Столыпина ни к чему не привели». Это неудивительно, так как Троцкий в это время находился на социал-демократическом конгрессе в Вене. Как раз перед его выступлением пришла телеграмма о покушении на Столыпина, и немецкие делегаты бросились к нему с расспросами, какая партия за него может быть ответственна.

Более вероятным представляется причастность не социал-демократов, а социалистов-революционеров. Эсеры и отколовшиеся от них максималисты давно охотились за премьер-министром. Департамент полиции располагал сведениями, что зимой 1910 г. под руководством Б.В. Савинкова готовился террористический акт против Столыпина. Он сорвался, но эсеры не отказались от своих планов: «По возвращении Савинкова в Париж было вновь решено организовать покушение на жизнь священной особы государя императора или на жизнь статс-секретаря Столыпина».

Для обмана охранки Богров использовал имя Егора Егоровича Лазарева. Этот старый революционер впервые был арестован еще во время «хождения в народ», прошел школу «Земли и воли», «Народной воли», побывал в Шлиссельбургской крепости, бежал из Сибири в Америку, где помогал Джорджу Кеннану написать книгу о каторге и ссылке. В 1902–1903 гг. Лазарев состоял членом ЦК партии эсеров, потом — уполномоченным ЦК по Петербургу. Летом 1910 г. он проживал в столице легально, как журналист.

Полковник фон Коттен подтвердил, что Богров действительно сумел познакомиться с Егором Лазаревым, передав ему важное письмо из-за границы. Через пятнадцать лет сам эсер рассказал об этой встрече. Он вспоминал, какой неожиданный поворот приняла его беседа с незнакомым молодым человеком: «“Я решил убить Столыпина”. — “Чем он вас огорчил?” — спросил я, стараясь не показать свое удивление». Богров сказал, что обращается к Лазареву не за помощью, а только за санкцией ЦК партии эсеров на задуманный им террористический акт: «Выкинуть Столыпина с политической арены от имени анархистов я не могу, потому что у анархистов нет партии, нет правил, обязательных для всех членов». Его собеседник скептически отнесся к этому предложению: «Участники должны быть люди партийные, надежные, преданные, лично известные по крайней мере тем членам ЦК, которые ведают Боевой организацией. Вы же предлагаете экспромт».

Богров не случайно искал встречи с уполномоченным эсеровской партии. Герман Сандомирский вспоминал, что на подпольной конференции в ноябре 1907 г. Богров предложил перенести центр тяжести с экспроприации на индивидуальный террор: «Среди нас было много горячих апологетов антибуржуазного террора, которые возмущались речами Богрова и заявляли, что с такой программой террористической деятельности ему следовало бы обратиться не к анархистам, а к Боевой организации социалистов-революционеров». Через два с половиной года он последовал этому совету.

В своих воспоминаниях Егор Лазарев раскрыл очень интересный факт. Когда жандармы ворвались в квартиру Богрова, они поняли, что там никто не скрывался. На допросах Богров подтвердил, что Николай Яковлевич и Нина Александровна — вымышленные персонажи. В архиве Департамента полиции не было сведений о революционерах под такими кличками. Между тем Егор Лазарев признал, что названные Богровым террористы «в действительности были не мифические и вымышленные лица, а облеченные в кровь и плоть правоверные эсеры». Для Богрова они являлись запасным вариантом. В случае неудачи с Лазаревым он надеялся выйти через них на руководство партии эсеров.

Егор Лазарев даже много лет спустя не сказал, кто скрывался под партийными кличками Нина Александровна и Николай Яковлевич. Поскольку эти люди были известны многим в революционном подполье, «к эсерам стали приставать с интимными расспросами: подпускали эсеры в это дело своего комара или нет?». Егор Лазарев утверждал, что, собрав справки о Богрове, он отказался даже передать его предложение на рассмотрение ЦК партии эсеров. До него дошли неблагоприятные слухи о молодом киевлянине, но основной причиной отказа было нежелание ставить репутацию партии в зависимость от непредсказуемых поступков малоизвестных лиц.

После убийства Столыпина ЦК партии эсеров выступил с заявлением, в котором отрицалось всякое участие в этом террористическом акте. Безусловно, Богров не получил официальной санкции. Но так ли категорически отверг его предложение Егор Лазарев, как он пишет в своих воспоминаниях? В общей сложности их беседы продолжались шесть часов, и за это время Лазарев, пользуясь своими энциклопедическими познаниями, развернул всю историю покушений, начиная с «Народной воли». Богров был внимательным слушателем этих лекций, похожих на инструктаж.

В число участников заговора вездесущие журналисты включали человека, самоубийство которого предшествовало приходу Богрова в охранку. Было установлено, что под фальшивым паспортом крестьянина Бизюкова скрывался А.У. Муравьев (он же Васильев). Газеты писали, что его неожиданный арест смешал первоначальное распределение ролей, согласно которому Богров должен был со стороны руководить действиями боевиков: «Когда Муравьев попался, то Богров выполнение террористического акта взял на себя». За год до своей гибели Александр Муравьев покушался на полицейского урядника. Судя по кругу своих знакомых, он был близок к анархистам, а может быть, являлся уголовником, выдававшим себя за анархиста. Трое свидетелей показали, что Александр Муравьев знал Богрова и в августе 1911 г. посещал его квартиру. В то же время губернское жандармское управление рапортовало Департаменту полиции, что оно не располагает формальными доказательствами преступного замысла Александра Муравьева.

Судебные власти считали более вероятным участником заговора Рафула Черного, одно время находившегося в дружеских отношениях с Богровым. Но этот анархист только страдал от своего товарища. Богров, выдав подпольную типографию максималистов, обвинил в провокации Черного, которому пришлось уехать из Киева. Вскоре после его возвращения в город произошло убийство Столыпина, и он был арестован как сообщник.

Вместе с тем на суде Богров признал, что на террористический акт его подтолкнули анархисты. По его словам, в марте 1911 г. «явился ко мне один господин, присланный из тюрьмы. В это время как раз многие поотбывали наказание и стали делегатами партий, скопившихся в тюрьмах, товарищи требовали от меня объяснений по провокации…». В июне делегаты из Парижа потребовали от Богрова отчета в растраченных партийных средствах. Он сообщал: «…около 15 августа явился ко мне один анархист, заявил мне, что меня окончательно признали провокатором, и грозил об этом напечатать и объявить во всеобщее сведение. Это меня страшно обескуражило, так как у меня много друзей, мнением коих я дорожил».

Уличенному секретному агенту предложили, по его словам, до 5 сентября реабилитировать себя террористическим актом. В случае отказа его ждала смерть от рук анархистов. Богров утверждал, что у него и в мыслях не было посягать на премьер-министра. Самое большее, на что он рассчитывал, — это на убийство начальника охранки. Но на Кулябко у него не поднималась рука: то он радушно встретил старого сотрудника, то вышел к нему совершенно беззащитным в ночном халате — «если бы Кулябко был в мундире, то я бы его убил». В театр, как пояснил Богров, он шел без определенного плана, а убийство совершил почти бессознательно. «Остановил я свой выбор на Столыпине, так как он был центром общего внимания. Когда я шел по проходу, то если бы кто-нибудь догадался спросить меня “что вам угодно”, то я бы ушел, но никто меня не удержал, и я выстрелил два раза».

Столкнувшись с полной переменой первоначальных показаний, военно-окружной суд не стал откладывать разбирательство. Тем не менее после вынесения приговора было проведено некое подобие дополнительного расследования. На следующий день в тюрьме Богрову было предложено ответить на ряд вопросов. Допрос смертника был беспрецедентным явлением, и поэтому его проводил не следователь, а жандармский подполковник Иванов. Богров назвал имена и клички анархистов, подтолкнувших его на преступление, опознал их на предъявленных фотографиях и высказал предположения об их местонахождении. Кроме того, он рассказал о двух анархистских тайниках с типографским шрифтом и оружием.

Надо отметить, что жандармы с сомнением отнеслись к последним показаниям Богрова. Они арестовали Петра Лятковского — анархиста, выступавшего в роли делегата от заключенных в тюрьме. Но полгода допросов ничего не дали. Лятковский категорически отрицал факт знакомства с Богровым и был отпущен на волю. Только после крушения монархии, когда ему уже ничто не грозило, Лятковский рассказал, что незадолго до убийства Столыпина, выйдя из тюрьмы, встречался с Богровым. Собеседник жаловался, что его подозревают в связях с охранкой. Лятковский заметил, что единственный выход — реабилитировать себя. «Так вот пойти и сейчас на перекрестке убить первого попавшегося городового? Это ли реабилитация?» — будто бы спросил Богров. Однако, продолжал Лятковский, на прощание Богров сказал, что «осенью (1911 г.), как ему известно, будут в Киеве военные маневры, на которых будет Николай, а с ним, понятно, и Столыпин, до которого он предполагает добраться через свои связи с киевским обществом. Вы и товарищи еще обо мне услышите».

Вместе с тем нет никаких свидетельств того, что Богрову поставили определенный срок для осуществления террористического акта и угрожали смертью. Он утверждал, что это сделал анархист Степа, которого он знал по киевскому подполью и парижской эмиграции. Кличку Степа носил реальный человек — В.К. Виноградов, приговоренный к 15 годам каторги за убийство офицера и бежавший из Сибири. Угроза из его уст была делом нешуточным. Но исследователи справедливо задают вопрос: почему Богров в страхе перед пулей из-за угла предпочел смерть на виселице? К тому же он мог просто уехать за границу к родителям.

Чьи-то личные подозрения вряд ли испугали бы секретного агента, которому постоянно приходилось защищать свою репутацию. Что же касается партийного суда, то парижский «Буревестник», чьим членом являлся анархист Степа, не проводил никаких разбирательств. Извещение о провокации могло быть опровергнуто или поставлено под сомнение, в то время как арест после покушения неизбежно раскрывал связь с охранкой. Наконец, сомнительным представляется сам факт встречи и даже приезд Степы в Киев. Последние агентурные сведения о нем, отложившиеся в полицейских архивах, обрывались на сообщении, что он собирался уехать в Латинскую Америку.

Совершенно недостоверными следует считать показания Богрова, что его целью являлся подполковник Кулябко. Покушение на начальника Киевской охранки, который был доступен для своего агента каждый день, не требовало столь сложной подготовки.

Крутой поворот в поведении Богрова на суде по сравнению с ответами на допросах вполне объясним. Следствие в основном было завершено до 5 сентября, когда Столыпин был еще жив. Суд состоялся после кончины премьер-министра, когда над убийцей нависла угроза смертного приговора. Поэтому Богров отбрасывает позу несгибаемого борца против самодержавия и проявляет раскаяние. Вряд ли он надеялся на снисхождение, но, подбросив следствию полуреальные-полуфантастические данные, он мог задержать исполнение приговора на многие месяцы. Впрочем, если даже все показания Богрова являлись достоверными, то анархистов можно было бы квалифицировать только как подстрекателей убийства. Террористический акт был, безусловно, совершен в индивидуальном порядке.

Современников поразили молниеносное следствие, продолжавшийся всего шесть часов суд при закрытых дверях и быстрая казнь преступника. Поневоле вспомнилось, что И.П. Каляева, убийцу великого князя Сергея Александровича, казнили через три месяца, а Е.С. Созонов, убийца министра внутренних дел В.К. Плеве, был осужден на каторжные работы. Чтобы успокоить общественное мнение, Николай II назначил расследование действий должностных лиц, отвечавших за охрану сановников на киевских торжествах. Ревизия была поручена сенатору М.И. Трусевичу. Считалось, что бывший директор Департамента полиции профессионально разберется в ошибках охранки. Его кандидатура была одобрена сторонниками убитого премьер-министра, потому что Трусевич, лишившийся своего поста из-за происков генерала Курлова, не был склонен щадить бывших коллег.

Расследование велось медленно и обстоятельно. Ревизия сенатора Трусевича превратилась в предварительное следствие сенатора Н.З. Шульгина и дважды обсуждалась в I департаменте Государственного совета. Мнения сановников разделились, но в конце концов было решено предать суду генерал-лейтенанта Курлова, статского советника Веригина, полковника Спиридовича, подполковника Кулябко по обвинению «в бездействии власти, имевшем особо важные последствия». В январе 1913 г., когда был уже подготовлен обвинительный акт, Николай II распорядился прекратить дело в отношении трех обвиняемых. Четвертый — подполковник Кулябко — был осужден на 16 месяцев. Впрочем, по высочайшему повелению этот срок был снижен до 4 месяцев.

Скандальное завершение расследования укрепило подозрения о причастности высших сфер к убийству премьер-министра. Недовольство его внутренней политикой нарастало по мере того, как вступали в силу реформы. Столыпина обвиняли в заигрывании с либеральными кругами, чрезмерном внимании к зажиточным крестьянам в ущерб помещикам, наконец, в скрытом конституционализме.

В марте 1911 г. консерваторы перешли в открытое наступление, избрав в качестве предлога незначительный законопроект о введении земства в западных губерниях. Группа правых членов Государственного совета во главе с бывшим министром внутренних дел П.Н. Дурново и В.Ф. Треповым провалила законопроект. Они действовали с ведома Николая II; отклонение законопроекта было недвусмысленным выражением недоверия премьер-министру. Однако Столыпин принял решительные меры. Угрожая отставкой, он добился удаления своих оппонентов и заставил царя на три дня распустить обе законодательные палаты. Во время этого искусственного перерыва земства в западных губерниях были введены царским указом. Эта победа была поистине пирровой.

Демонстративное пренебрежение правами законодательных учреждений поставило точку в контактах премьер-министра с либеральной оппозицией. В то же время крайне правых привело в ярость изгнание их сторонников из Государственного совета. Николай II затаил глубокую неприязнь к властному министру. Столыпин прекрасно сознавал это и говорил близким друзьям о своей неминуемой отставке. Понимали это и другие. На киевских торжествах по поведению придворной челяди можно было безошибочно определить, что он попал в опалу.

Возможно, те, кто потерпел поражение при попытке сместить его весной 1911 г., соблазнились мыслью избавиться от премьер-министра другим способом. Ходили слухи, что душой новой интриги был Григорий Распутин. Вместе с тем, как отмечалось в исторической литературе, нет никаких сведений о том, что Распутин имел какие-либо контакты с Богровым. Добавим, что он не имел никакого отношения к охране сановников.

Более конкретные обвинения высказывались в адрес руководителей охранки. Коковцов говорил царю, что в этом деле есть нечто большее, нежели преступная небрежность, по крайней мере со стороны генерала Курлова. Наиболее последовательным сторонником версии о причастности охранки к киевскому покушению был лидер октябристов А.И. Гучков. Он заявил о своих подозрениях по горячим следам во время дебатов в III Государственной думе и повторил их на склоне лет в эмиграции. Выводы Гучкова в разной степени поддержали некоторые историки. Одни из них писали, что охранники использовали выдумку Богрова в своих целях: «Они отлично знали, что предвосхищают тайное желание двора и камарильи. Риск, конечно, был, но игра стоила свеч». Другие исследователи, соглашаясь с тем, что в действиях охранки было много необъяснимого, все же отрицают существование заговора или высказывают мнение, что охранка неудачно провела рискованную операцию, «заигралась» с изобличенным ею агентом.

Гучков не назвал охранников по именам, но все прекрасно поняли, о ком идет речь. Полковник Спиридович даже обратился к своему непосредственному начальству за разрешением вызвать на дуэль лидера октябристов. В Департаменте полиции не было секретом, что помощники Курлова рассчитывали на быструю карьеру. Один из чиновников вспоминал: «Ходили слухи, что генерал Курлов как ярый монархист был назначен товарищем министра внутренних дел против желания покойного Столыпина для создания противовеса либеральным стремлениям последнего. Приверженцы Курлова, нисколько не стесняясь, говорили еще при жизни Столыпина, что в самом непродолжительном времени Курлов будет министром внутренних дел, М.Н. Веригин — директором Департамента полиции, генерал Спиридович — петроградским градоначальником, подполковник Кулябко — заведующим дворцовой агентурой и т. п.».

Финляндские газеты, менее связанные цензурными препонами, писали, что компания жандармов решила ускорить события; непосредственного исполнителя предполагалось ликвидировать прямо в зале, но полковник Спиридович не успел зарубить саблей Богрова.

Все эти версии были известны сенатору Трусевичу. После Февральской революции он показал, что начал свое расследование с мысли о заговоре Курлова, но потом отбросил ее: «Единственный мотив мог быть карьеристский. Но ведь этим убийством он губил себя, потому что, раз он охранял и при нем совершилось убийство, шансы на то, чтобы занять пост министра внутренних дел, падали, — он самую почву у себя из-под ног выбивал этим, и выбил». Действительно, после гибели Столыпина министром внутренних дел был назначен А.А. Макаров, а Курлову пришлось подать в отставку.

Среди причин, которые могли подтолкнуть Курлова на преступление, нередко называли страх перед финансовой ревизией. Бесконтрольное расходование денег на охрану создавало возможность для различных махинаций. Действительно, Курлов испытывал денежные затруднения из-за развода и нового брака с графиней Армфельдт. Ему приходилсь заниматься сомнительными вексельными комбинациями, прибегать к займам и т. п. Однако Курлов сумел отчитаться в средствах, выделенных на киевские торжества. Выяснилось, что он даже заплатил 65 копеек из своего кармана.

Товарищ министра вполне мог участвовать в интриге против премьер-министра, но у него не было причин замышлять заговор с целью покушения на его жизнь.

Для стороннего наблюдателя допущенные охранкой ошибки складывались в длинную цепь преднамеренных поступков. Однако выстрелы Богрова можно рассматривать как результат не столько индивидуальных просчетов, сколько всей практики политического розыска. Использование секретных осведомителей таило в себе неизбежный риск. Агенты жили в состоянии постоянного психологического напряжения. Некоторые из них, завербованные под угрозой наказания или попавшие в сети жандармов по легкомыслию, мечтали расквитаться с охранкой.

Тайная полиция не смогла выработать противоядие против предательства в собственных рядах. Следует подчеркнуть, что дело Богрова не было уникальным. Анархист шел по стопам эсера Александра Петрова, который в 1909 г. добровольно предложил свои услуги тайной полиции. Он объяснял свое решение желанием выйти из тюрьмы, а также разочарованием в революционерах. По распоряжению Курлова эсеру устроили побег из тюрьмы, снабдили его деньгами и оружием. Полиция рассчитывала, что новый сотрудник заменит Евно Азефа. Однако Петров за время агентурной службы не дал ценных сведений. Вместо этого он повел двойную игру. Уехав за границу, он рассказал товарищам о своих связях с охранкой. Эсеры предложили ему реабилитировать себя террористическим актом. В отличие от Богрова, он получил не только санкцию партии, но и двух помощников, с которыми вернулся в Петербург.

Обещая раскрыть план грандиозного покушения, Петров пытался заманить на конспиративную квартиру на Астраханской улице директора Департамента полиции и товарища министра внутренних дел. Он нашел легковерного слушателя в лице начальника Петербургской охранки полковника С.Г. Карпова. 19 декабря 1909 г. во время встречи на конспиративной квартире полковник Карпов попросил заменить несвежую скатерть на обеденном столе. Под скатертью были скрыты электрические провода, которые вели к динамитному заряду. Испугавшись, что его обман раскрыт, Петров взорвал начальника охранки. В довершение сходства с киевским покушением возникла версия, что Петров был игрушкой в руках жандармского генерала Герасимова, который якобы пытался расчистить для себя место товарища министра.

Столыпин обещал депутатам Государственной думы провести тщательное расследование обстоятельств взрыва на Астраханской улице. Однако этот жестокий урок не пошел впрок, что продемонстрировало покушение в Киеве.

Серьезным пороком полицейской системы являлась ее разобщенность. Различные службы не упускали случая подставить друг другу подножку. Подполковник Кулябко, направив в Петербургскую охранку запрос о Лазареве и Кальмановиче, не указал источника сведений. Полковник фон Коттен, догадавшись, что от него хотят скрыть имя Богрова, ограничился формальным ответом. Между тем более подробная информация, в частности о странном поведении агента в столице, могла бы поставить под сомнение подлинность рассказа Богрова. Во всеподданнейшем докладе Трусевича отмечалось: «Столь ненормальный характер сношений между должностными лицами, ведающими одно и то же дело, представляется, по-видимому, результатом гонения Веригина и Спиридовича против фон Коттена, так как, по объяснению последнего, он знал, что всякое его сообщение будет использовано названными лицами при докладе во вред ему».

Богрова спасли от преждевременного разоблачения многочисленные ошибки жандармов. Они не установили за ним наблюдение, не проверили его квартиру, где якобы скрывались террористы, допустили его в театр и совершенно свободно позволили ему разгуливать по залу. Большинство из этих элементарных просчетов было допущено подполковником Кулябко. Но главная ответственность лежала на Курлове, подбиравшем сотрудников по принципу личной преданности. Командир корпуса жандармов неоднократно получал сигналы о неудовлетворительной работе своего протеже. В 1909 г. генерал Герасимов докладывал о результатах инспекторской поездки в Киев: «Господа офицеры совершенно не занимаются агентурой, а ею ведает начальник отделения и филер Демидюк. Занятий и руководства агентурой нет». Инспектор экзаменовал старшего филера: «Задавал вопросы по знанию его партийных уставов и, не слыша ответов правильных, спросил: “А что такое анархия?” И когда Демидюк ответил: “Не знаю”, генерал Герасимов приказал ему уйти вон».

Через полтора года положение не улучшилось. Проверка показала, что на агентуру бесполезно расходовалось 1300–1600 руб. в месяц. Куда шли деньги, можно догадаться по списку агентов — Ликерный, Водочный, Пивной. На их фоне Аленский действительно выглядел звездой.

В январе 1910 г. произошел скандальный случай. Когда начальник охранки рапортовал об отсутствии в городе социал-демократических групп, Департамент полиции «препроводил подполковнику Кулябко прокламации и секретные документы, не оставляющие сомнения в том, что в Киеве существует серьезная социал-демократическая организация, имеющая 15 рабочих кружков, студенческую фракцию, пропагандистскую коллегию и типографию и издающая журнал и прокламации».

Однако покровительство генерала Курлова с лихвой компенсировало придирки департаментских чиновников. Кулябко быстро рос в чинах. Отставному подпоручику как начальнику районного охранного отделения подчинялись два генерала и несколько полковников. В 1909 г. он получил чин ротмистра, а менее чем через год — подполковника. Любую оплошность Кулябко были готовы прикрыть его свойственник Спиридович и хороший знакомый Веригин. Перед киевскими торжествами Спиридович рапортовал дворцовому коменданту о заслугах своего зятя: «Охранное отделение отлично осведомлено обо всем местном; полное освещение, полный учет». Во время самих торжеств Кулябко радушно принимал своих покровителей. Ужины с кафешантанными певицами проходили очень весело. По утрам полицмейстер получал от городовых рапорты следующего содержания: «Возвращаясь в Европейскую гостиницу на простом одноконном извозчике под утро, г-н Веригин упал с дрожек около Николаевской улицы». Неудивительно, что руководителям охраны некогда было вникнуть в детали рассказа Богрова.

Если можно назвать заговором убийство Столыпина, то это был, образно говоря, заговор всей системы политического розыска, помноженный на непрофессионализм и некомпетентность отдельных должностных лиц. Прекратив уголовное дело в отношении этих людей, Николай II по существу оправдывал саму систему розыска. Недаром на благодарственной телеграмме бывшего товарища министра царь сделал приписку: «Благодарю. В верности службы генерала Курлова я никогда не сомневался».

С конца XIX в. еврейский вопрос постоянно находился в центре внимания правительства и общественности. Отчасти это объяснялось возросшим влиянием еврейской общины на экономическую и культурную жизнь страны. Однако интерес к этому вопросу в значительной степени был обусловлен тем, что борьба за равноправие евреев стала одним из символов войны против самодержавного режима. Точно так же антисемитизм трактовался гораздо шире, чем ненависть к определенной нации. В глазах многих политических деятелей, порой занимавших высокие правительственные посты, любые западные веяния — либерализм, социализм, революция — ассоциировались с еврейской пропагандой. Вполне естественно, что антисемиты связывали надежды на разоблачение «всемирного еврейско-масонского заговора» с охранкой, в чьи профессиональные обязанности входило выявление врагов самодержавия. В свою очередь, либеральная и радикальная оппозиция видела в Департаменте полиции главного организатора травли евреев. В данном разделе на примере трех наиболее значительных эпизодов, связанных с еврейским вопросом, мы обратимся к проблеме истинной роли Департамента полиции в антисемитских кампаниях.

Атмосфера заговора, окутавшая Российскую империю в последние годы ее существования, породила у многих опасения, будто коварные враги самодержавия, даже целые общественные группы врагов, исподволь подрывают устои общества. Злоумышленниками такого рода, особенно в глазах правых, представали то поголовно все евреи, то масоны, то либералы; а то и первые, и вторые, и третьи обвинялись в преступном сговоре.

Как блюстители государственной безопасности руководители охранки обязаны были проверять подобные версии. Неопровержимые данные свидетельствуют: зная, что определенная часть российских евреев участвует в революционном движении, а масоны за границей используют революционную фразеологию, большинство старших офицеров тайной полиции считали, что в массе своей ни евреи, ни масоны не представляют угрозы. А вот что касается так называемой либеральной фракции в Государственной думе, то охранка ошиблась в оценке намерений и силы этого легального движения, открыто представившего свою программу преобразований. И в рьяной борьбе с этой политической оппозицией руководители охранки, как и следовало ожидать, еще более подорвали тот самый порядок, который стремились защитить.

По мнению многих нынешних историков, в начале нашего века охранка направляла массовые акции против евреев, проводившиеся под лозунгом обвинения последних в революционной деятельности. В качестве основного довода эти историки указывают на «Протоколы сионских мудрецов», происхождение которых по сей день остается загадкой. Известно всего шесть дореволюционных изданий «Протоколов» на русском языке, и лишь одно из них можно с натяжкой считать имеющим отношение к правительству. И пусть даже мы не знаем точно, кто, где и когда сочинил «Протоколы», но тщательное изучение данных об их дореволюционных изданиях, а также документально подтвержденное решение цензуры по пресловутому изданию Нилуса в 1905 г. дают, на наш взгляд, достаточно веские основания говорить о непричастности охранки или иных государственных ведомств к их составлению.

Обсуждение данного предмета уместно начать с подробностей, подтверждающих существование этих нескольких изданий «Протоколов»; использованные здесь библиографические находки принадлежат Борису Николаевскому.

Для справки заметим, что сначала Николаевский упоминает гектографический экземпляр рукописи на русском языке, написанный тремя разными почерками, с недостающими страницами, без даты и подписи. На титульном листе значилось: «Древние и дальнейшие протоколы собраний сионских мудрецов», а ниже подзаголовок: «Корень нашего обнищания». В результате текстологического анализа Николаевский пришел к выводу, что данная рукопись предшествует по времени всем печатным изданиям, которые он обнаружил.

Как установили Николаевский и другие исследователи, первым издателем «Протоколов» был ярый антисемит П.А. Крушеван, владелец недолго издававшейся (1902–1905 гг.) малотиражной петербургской газеты «Знамя». В конце августа — начале сентября 1903 г. (единственный год, когда «Знамя» выходило бесперебойно ежедневно) на страницах газеты появилось изложение политики, якобы выработанной на заседаниях «Всемирного союза франкмасонов и сионских мудрецов». Материал назывался «Программа завоевания мира евреями», и в предисловии к нему редакция уверяла, что это серьезное предупреждение независимо от того, лежит ли в его основе подлинный сионистский документ или аллегорическое умозаключение. Если верно последнее, писало далее «Знамя», тогда эта подделка принадлежит «очевидно… весьма умному человеку», который пришел к «справедливому выводу», что у евреев есть «планы завоевания». Поскольку «Знамя», подобно большинству газет в двух столицах, после 1865 г. не подлежало предварительной цензуре, Крушевану ничто не помешало опубликовать «Протоколы» на свой страх и риск.

В конце 1905 г. Сергей Александрович Нилус выпустил в свет более полный вариант «Протоколов», уже не заводя речи об их подлинности. Поначалу он собирался издать их небольшой книжкой и в середине 1905 г. представил рукопись в Московский комитет по делам печати на цензуру, как того требовал закон, если объем издания не превышал 160 страниц. В то время рукопись называлась «Торжество Израиля и Антихрист как близкая политическая возможность (Протоколы собраний сионских мудрецов), 1902–1904», и получается, что так называемые «собрания» происходили в течение нескольких предыдущих лет.

28 сентября 1905 г. московский цензор С.И. Соколов дал отзыв на 13 страницах, в котором отверг сокращенное издание. Объяснив, что в рукописи говорится о заговоре «сионских мудрецов» с целью свержения правительств путем «бесовской» либеральной политики и революционных действий, он предупредил, что её опубликование может «привести повсеместно к уничтожению всех без исключения евреев, которые в массе своей, само собой, не подозревают о замыслах сионистов». Автор предлагал, однако, передать рукопись в соответствующие инстанции для изучения, дабы там решили, не следует ли провести расследование.

В своем постановлении Московский комитет по делам печати признал нецелесообразным выпуск «Протоколов» в сокращенном виде, ибо при широком распространении они могут посеять раздоры (издания объемом до 160 страниц именно потому и подвергались предварительной цензуре, что доступная цена и небольшой объем обеспечивали им высокий спрос). При этом комитет постановил также, что, поскольку в рукописи Нилуса излагаются «догмы… сионистской секты», которые, на взгляд членов комитета, представляются явно «экстремистскими и безумными», ее можно опубликовать, включив в состав большой книги и тем самым ограничив аудиторию узким кругом читателей. Судя по тем же документам цензурного ведомства, Московский комитет по делам печати располагал десятью главами книги Нилуса, написанными мудреным языком в форме апокалипсического пророчества о скором пришествии Христа. Даже при беглом чтении этого труда видно, что и догматы самого Нилуса весьма близки к экстремизму и безумию, и наверняка именно это обстоятельство убедило членов комитета, что объемистый том Нилуса найдет читателей лишь в узком кругу фанатиков.

Надо заметить, что по действовавшим тогда правилам книгоиздания Нилус, получив отказ цензуры, и далее прежде того, имел полное право настаивать на публикации «Протоколов» в виде маленькой книжки. Ведь издания, составленные целиком из публиковавшихся уже в законном порядке материалов, цензура пропускала почти автоматически — в том случае, конечно, если правительство не запрещало их распространение после первого выхода в свет. Появление «Протоколов» в газете «Знамя» в 1903 г. не вызвало со стороны цензуры никаких нареканий.

Похоже, Нилус то ли не знал этого положения закона, то ли пренебрег им, либо, что не менее вероятно, и он, и Московский комитет по делам печати пропустили первую публикацию «Протоколов» — настолько она оказалась незаметной. Вот если бы за спиной Нилуса стояли полицейские чиновники, желавшие добиться издания «Протоколов» отдельной брошюрой, тогда они наверняка обратили бы внимание Комитета по печати на этот пункт закона.

Итак, решив не обжаловать решение цензурного ведомства, Нилус приступил к печатанию «Протоколов» в виде дополнения к своей мистической книге 1902 г. Тираж дополненного издания под заглавием «Великое в малом и Антихрист как близкая политическая возможность», датированный 1905 г., был отпечатан в царскосельской типографии при Комитете Красного Креста в октябре, ноябре или декабре.

В этой книге Нилус не указывает, когда именно состоялись предполагаемые «собрания сионских мудрецов»: возможно, он решил исключить из текста даты «1902–1904» (имевшиеся, как мы уже писали выше, в заголовке рукописи, представленной в середине 1905 г. в цензурное ведомство) после того, как с опозданием узнал, что еще в 1903 г. «Знамя» писало об этих «собраниях» как о событиях давно минувших дней. Более того, Нилус и сам отодвинул их в прошлое, написав в своей книге, что получил рукопись «Протоколов» от безымянного друга в 1901 г. Что же касается первоисточника, Нилус рассказывает, будто бы это отрывок из толстого фолианта, скопированный в «тайном сионистском архиве» во Франции, и будто бы некая женщина выкрала его у франкмасонов.

В декабре 1905 г. появилось единственное издание «Протоколов», имеющее отдаленное отношение к правительству, — брошюра под названием «Корень наших бед», отпечатанная в типографии Петербургского военного округа. Хотя на первой странице стоит разрешение цензурного ведомства (от 9 декабря 1905 г.), имя издателя нигде не указано. Николаевский считает существенным тот факт, что командовал этим военным округом будущий главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, однако любой из его подчиненных мог без труда запустить тонкую брошюру в печать. Размер тиража неизвестен, но маленькие брошюры недолговечны. Если не считать одного странного изменения, а именно переноса главной вины за подрывную деятельность на масонов (там сказано, что «отрывки из древних и современных протоколов» принадлежат «сионским мудрецам Вселенского общества вольных каменщиков»), в этой брошюре, утверждает Николаевский, почти буквально воспроизведен текст статьи о «Протоколах», опубликованной в 1903 г. в газете «Знамя».

В следующем 1906 г. «Протоколы» появились вновь — на сей раз в книге одного из активистов антисемитского «Союза русского народа», Г. Бутми, под названием «Обличительные речи. Враги рода человеческого». В качестве издателя выступил Санкт-Петербургский институт глухих. По словам Николаевского, это тот же вариант, что был отпечатан в типографии Петербургского военного округа, и он называет впервые упомянутую дату перевода текста с французского на русский — 1901 г. Кроме того, он приводит следующие слова Бутми из предисловия: «Сионизм Герцля, соединившись в 1900 г. с масонством, распространился по всей России и стал главным орудием заговора, имеющего целью посеять смуту, которая раздирает ныне нашу родину… в соответствии с планом сионских мудрецов».

В 1911 и вновь в 1917 г. Нилус переиздал свой вариант «Протоколов». Сначала они появились под названием «Великое в малом». Затем заглавие изменилось: «Близ есть при дверях». Оба переиздания Нилус отпечатал в церковной типографии Троице-Сергиевой лавры, неподалеку от которой, вероятно, он жил. В издании 1917 г. Нилус впервые называет человека, передавшего ему рукопись «Протоколов», — это тульский помещик и его сосед А.Н. Сухотин; впервые же он утверждает, будто ему стало известно, что «Протоколы» были завершены на «сионистском конгрессе» 1897 г. в Базеле под руководством Теодора Герцля.

Вот этими шестью публикациями и ограничивается, насколько нам известно, издание «Протоколов» на русском языке до прихода к власти большевиков. Малочисленность изданий, то, что они явно осуществлялись на средства черносотенцев и почти не вызвали резонанса в обществе, — все это говорит об одном. А именно: если бы в последние два десятилетия царской России охранке вздумалось дискредитировать евреев с помощью «Протоколов», высшие чины тайной полиции сумели бы наводнить страну доступными и внушающими доверие книгами и брошюрами да еще организовали бы шумную поддержку со стороны авторитетных людей, чего в действительности не произошло. А к изданиям, выходившим под покровительством лиц и организаций крайне правого толка, в обществе, как правило, относились столь скептически и равнодушно, что охранка никогда не стала бы их зачинщиком и покровителем.

Этим косвенным данным о непричастности охранки к изданию и распространению «Протоколов» мы обязаны противопоставить имеющиеся свидетельства некоторых лиц, утверждавших, что они знают сами или слышали от других о происхождении и распространении этого подложного сочинения. Все эти письменные свидетельства относятся к 1921 и последующим годам, и лишь немногие из них получены из первых рук11. Как будет видно из краткого изложения версий, выстроенных в хронологическом порядке, т. е. в зависимости от времени высказывания или предания версии гласности, зачастую они противоречат друг другу.

Начнем с заметки некоего Исаака Лендмана в газете «Дмерикэн хибру» от 25 февраля 1921 г. об интервью с княгиней Радзивилл, «известным автором, пишущим о делах российских и европейских, и представительницей древнего русского рода». По словам Лендмана, княгиня сообщила ему, что, как ей известно, первоначально «Протоколы» были сфабрикованы агентами тайной полиции по приказу начальника Третьего отделения (одна из нескольких ошибок в воспоминаниях княгини; за несколько лет до того вместо Третьего отделения был создан Департамент полиции) генерала Оржевского, который намеревался с помощью этой фальшивки убедить Александра III, что в 1881 г. его отца убили евреи, стремящиеся к мировому господству; что Оржевский не имел доступа к царю и испросил помощи начальника охраны генерала Черевина (генерал-адъютант П.А. Черевин), который отказался участвовать в «заговоре», но сохранил у себя черновую копию «Протоколов» (позже включив ее в свои неопубликованные мемуары), затем вручил оригинал рукописи царю, а еще экземпляр подарил княгине как одному из своих «милейших» друзей; и что «после японской войны и в начале первой русской революции (поражение на фронте и волнения в тылу стади очевидны уже к марту, а мирный договор Япония подписала только в августе)… русские секретные агенты и полицейские чиновники во главе с великим князем Сергеем» вновь извлекли на свет из архивной папки черновик «Протоколов», и подчиненным было приказано расширить и подновить их.

По утверждениям княгини, она сама «держала в руках» этот второй черновик «несколько раз», когда жила в Париже («я имею в виду — в 1904 и 1905 годах»). Приносил документ сын ее знакомого, некто Головинский (Матвей Головинский), который, заходя в гости, с гордостью показывал его всем — это, мол, сочинил он вместе с Манасевичем-Мануйловым и Рачковским в доказательство «еврейского заговора против мира на земле». Княгиня сказала, что черновик был «на французском языке, целиком переписан от руки, но тремя разными почерками… на желтоватой бумаге» и что она «ясно» помнит «большую синюю кляксу» на первой странице. Позднее она «слыхала, будто бы эту самую рукопись Сергей Нилус включил в свою знаменитую книгу», однако ни про Нилуса, ни про его книгу ничего не знала.

Неделю спустя «Америкэн хибру» подкрепила это свидетельство еще одной статьей со ссылкой на американку миссис Генриетту Хэрлбат, утверждавшую, что она была — у княгини, когда Головинский показывал свою рукопись. В статье рассказывалось о том, как миссис Хэрлбат почти слово в слово повторила описание рукописи, включая синюю кляксу, а также отмечалось, что она антисемитка и впоследствии читала книгу Нилуса независимо от обсуждаемых обстоятельств; каково же было ее удивление, когда она узнала в ней сочинение «своего старого друга Головинского».

Следующее свидетельство представляет собой неопубликованный машинописный текст, подписанный Ф.П. Степановым, с датой «апрель 1921 г.». В нем автор сообщает, что в 1895 г. получил от своего соседа А.Н. Сухотина рукописный список, который считал русским переводом французской копии подлинных «Протоколов». По словам Степанова, рукопись досталась Сухотину от женщины, имя которой неизвестно и которая тайно сняла копию с французского перевода, хранившегося у знакомых во Франции. Утверждая, будто подлинником для всех этих копий послужила достоверная запись действительно имевших место собраний «сионских мудрецов», он пишет, что сделал гектографические оттиски со своего экземпляра рукописи и что один из этих оттисков и попал к Нилусу в 1897 г.

В следующем месяце, 14 мая, издававшаяся в Париже газета «Еврейская трибуна» поместила статью, где в связи с «Протоколами» упоминалось имя Рачковского. Ее автор француз А. дю Шейл заявлял, что в 1909 г. гостил в доме Нилуса и читал там французскую рукопись «Протоколов», переписанную несколькими почерками, с бросающейся в глаза синей кляксой на первой странице. Нилус будто бы рассказал дю Шейлу, что получил рукопись от «мадам К», давно обосновавшейся в Париже, а та в свою очередь — от «русского генерала», фамилию которого он открыл после настойчивых просьб — Рачковский. В описании дю Шейла Нилус предстает неудавшимся мировым судьей и нерадивым помещиком, а также истовым ревнителем веры, который боялся, что «евреи» выкрадут рукопись, и всегда носил ее при себе.

«Еврейская трибуна» от 26 августа продолжила тему статьей за подписью Сергея Сватикова — меньшевика, направленного Временным правительством в 1917 г. для закрытия и расследования деятельности заграничной агентуры. В статье Сватиков раскрывает инкогнито «мадам К» — это, пишет он, знакомая Нилуса некто «мадам Комаровская», — и в подтверждение версии Радзивилл и Хэрлбат признает, что Рачковский приказал Матвею Головинскому переписать «Протоколы». Никаких доказательств в пользу своих выводов он не приводит, но называет годы, когда Головинский жил в Париже (1890–1900) и состоял на службе в охранке (1892).

Существует и неопубликованная рукопись того же года, где Сватиков более подробно рассказывает, как в 1917 и 1921 гг. он допрашивал сотрудника заграничной агентуры Анри Бинта и узнал от него не только о том, что в 1905 г. Рачковский задумал переработать «Протоколы» в более увлекательную и убедительную брошюру. Утверждения, приписываемые Бинту, полностью противоречат хронологии событий в изложении княгини Радзивилл; прежде всего, оказывается, впервые Рачковскому пришла мысль заняться этим подложным документом после того, как он прочитал текст «Протоколов», опубликованный Нилусом в 1905 г. (цензор Соколов в сентябре, как мы помним, рекомендовал властям изучить его); во-вторых, Рачковский взялся за «углубление» «Протоколов» без ведома вышестоящего начальства в Департаменте полиции (Рачковского не было в Департаменте вплоть до июля 1905 г.).

В доказательство того, что Рачковский предпринял эту «литературную» операцию в 1905 г., пишет Сватиков, Бинт сообщил, что он сам в ней участвовал — а именно по заданию, полученному в указанном году от Рачковского в Департаменте полиции (стало быть, в июле или позднее), ездил к книготорговцу во Франкфурт, заказывал по списку книги антисемитского содержания, затем перевез их в Париж и оттуда отправил почтой в Петербург, в Департамент полиции на имя Рачковского. Рачковский, полагал Бинт, намеревался опубликовать переработанные «Протоколы», чтобы восстановить русских против революционеров, а не против евреев; и в подтверждение своей правоты Бинт в 1921 г. показывал Сватикову несколько брошюр, которые Рачковский с той же целью опубликовал в Париже по собственной инициативе до 1902 г.

В августе 1921 г. лондонская «Таймс» поместила серию статей, где приводились доводы совершенно иного характера в пользу того, что «Протоколы» — подлог. Ссылаясь на многочисленные, а потому вряд ли случайные совпадения, константинопольский корреспондент газеты по фамилии Грейвз утверждал, что в основу «Протоколов» положен политический памфлет, написанный в 1864 г. французским адвокатом Морисом Жоли; в нем автор высмеял жалкое политиканство в образе Макиавелли, что воспринималось тогдашними читателями как прозрачный намек на императора Наполеона III. Корреспондент приводит примеры поразительного сходства фразеологии Макиавелли из сатиры Жоли с фразеологией «сионских мудрецов» из «Протоколов».

Все эти сведения, датируемые 1921 г., дю Шейл и другие обнародовали с незначительными добавлениями на бернском процессе над «Протоколами» в октябре 1934 г.; а в следующем месяце «Америкэн хибру» перепечатала ею же опубликованный в 1921 г. перевод статьи дю Шейла, напечатанной в Париже в том же 1921 г. Кроме того, желая узнать мнение свидетеля, который до тех пор хранил молчание, она выслала статью дю Шейла сыну Нилуса — Сергею (назовем его молодым Нилусом), жившему тогда в Польше, с просьбой прокомментировать ее; молодой Нилус ответил на восьми машинописных страницах, датированных 25 марта 1936 г.

В его ответе «Америкэн хибру» нет признаков антисемитизма, но, вспоминая известную пословицу «яблоко от яблони недалеко падает», уместно рассказать здесь о предложении, которое четыре года спустя высказал молодой Нилус в письме на имя одного из нацистских вождей, Альфреда Розенберга, будущего наместника Германии на восточных оккупированных территориях и выразителя расистских идей. В марте 1940 г. молодой Нилус, будучи жителем Польши, вызвался помочь Розенбергу в его работе с еврейским населением, — и трудно предположить, будто молодой Нилус намеревался облегчить участь евреев.

Однако вернемся к письму 1936 г.: среди прочего молодой Нилус сообщает, что уже шесть лет, как в советской ссылке скончался его отец, но в основном он занят опровержением «выдумок» дю Шейла по поводу «Протоколов». Он настаивает, к примеру, что его отец никак не мог получить «Протоколы» от Рачковского через «мадам Комаровскую», ибо своими глазами видел, как в 1901 г. отец принял рукопись на французском языке от. Сухотина, причем тот сказал, что рукопись досталась ему от «вдовы одного дворянина из его уезда, которая после смерти мужа нашла бумаги в его столе». Это, мол, и есть «Протоколы», переведенные и опубликованные его отцом в 1905 г.; причем, утверждал молодой Нилус, сколько раз рукопись попадалась ему на глаза, а он при всем желании не может припомнить синей кляксы на первой странице.

Опровергая дю Шейла, молодой Нилус преподносит отца как набожного, без малейшей примеси мистики, и рачительного помещика, который до 1917 г. всегда жил в достатке. Из подробностей биографии он рассказывает, как в 1883 г. девятнадцатилетний Нилус бежал во Францию со своей не менее обеспеченной, но замужней кузиной тридцати восьми лет; как спустя год они возвратились в Россию с маленьким сыном Сергеем, а обманутый муж наотрез отказал в разводе; как провели еще несколько месяцев во Франции, и вскоре после этого, в 1895 г., царь признал двенадцатилетнего Сергея законнорожденным, а в остальное время они все благополучно жили вместе в России, пока не помешали большевики; как в 1906 г. старший Нилус пополнил счастливое семейство женой, которую привел в дом с благословения матери своего единственного сына.

В связи с «Протоколами» вызывает интерес свидетельство молодого Нилуса о том, что по возвращении его родителей в Россию в 1895 г. отец близко сошелся с тремя братьями Степановыми — Михаилом, Николаем и Филиппом. Ведь именно Ф.П. Степанов за пятнадцать лет до письма молодого Нилуса уверял, будто в 1895 г. Сухотин передал ему «Протоколы» в русском переводе, будто он снял с них копии и одна из этих копий в 1897 г. попала к Нилусу. Кроме того, по словам молодого Нилуса, его отец решил передать свой перевод «Протоколов» «господину Грингмуту» для серии статей в «Московских ведомостях», причем молодой Нилус утверждает, что помнит, как читал их в этой газете «зимой 1902–1903 г.». Поскольку единственная известная публикация «Протоколов» до 1905 г. появилась в «Знамени» Крушевана, выходит, что по части подробностей память молодого Нилуса дает осечки (он назвал совсем другую консервативную газету). Но не важно даже, что именно было известно ему о той первой публикации и когда именно он узнал о ней, — в любом случае молодой Нилус отстаивал роль отца как первого публикатора хотя бы в подтверждение того, что только его отец располагал редчайшим экземпляром «Протоколов».

Через два года после письма молодого Нилуса в «Америкэн хибру», т. е. в 1938 г., вышла в свет книга о «Протоколах», которую написал В.Л. Бурцев. Ббльшая часть книги посвящена построчному сравнительному анализу (гораздо более подробному, чем это сделал репортер «Таймс» Грейвз в 1921 г., приведя текстовые совпадения), и с его помощью автор доказывает, что в основу «Протоколов» положен памфлет 1864 г., принадлежащий перу Жоли. Затем следует объяснение событий, происшедших после фабрикации «Протоколов»; об этом же, хотя и в несколько ином ключе, говорится и в неопубликованной рукописи Бурцева.

Бурцев сообщает, к примеру, как один из последних шефов охранки, С.П. Белецкий, рассказывал ему в 1918 г., что у него и в мыслях никогда не было задействовать «Протоколы» в деле Бейлиса в 1911–1913 гг. Бурцев ссылается на разговор, который состоялся между ними в тюремной камере, где оба оказались по воле большевиков, и приводит следующие слова Белецкого: «Некоторые предлагали нам использовать “Сионистские протоколы”, но мы-то хорошо понимали, что это значило погубить все дело. Они были явной подделкой».

Ссылается Бурцев и на бывшего агента охранки Манасевича-Мануйлова, который, как утверждала в 1921 г. княгиня Радзивилл, якобы приложил руку к «Протоколам». На сей раз Бурцев вспоминает частную беседу дореволюционного времени, когда Мануйлов небрежно отозвался о «Протоколах» как о подлоге, в который «мог поверить только идиот».

Бурцев цитирует также письменное заявление, которое он заполучил в 1934 г. у одного из бывших руководителей охранки: тот будто бы расследовал историю с «Протоколами» в 1908 г. по указанию премьер-министра Столыпина (а возможно, в 1907 или 1906 г., вставляет Бурцев). Фамилия этого чиновника, некогда возглавлявшего Петербургскую охранку, обозначена в книге буквой «Г», а в рукописи названа полностью — Глобычев; вероятно, это генерал-майор К.И. Глобачев, принявший командование столичной охранкой в феврале 1915 г.

По словам Глобачева, «Протоколы» составил безвестный, но весьма предприимчивый сотрудник заграничной агентуры в Париже между 1896 и 1900 гг. — именно в 1900 г. «без ведома своего непосредственного» начальника (эти слова обеляют руководившего тогда заграничной агентурой Рачковского) он переслал свою подделку в Петербургскую охранку на имя полковника Пирамидова. Хотя Манасевич-Мануйлов и другие сразу начали прилагать усилия к тому, чтобы подложный документ попал в руки императору, свидетельствует Глобачев, добиться этого удалось лишь в 1905 г. стараниями Д.Ф. Трепова (в ноябре 1905 г. он стал дворцовым комендантом) и В.Ф. Джункозского, помощника московского губернатора.

Николай II, как утверждает Глобачев, нашел «Протоколы» правдоподобными, а произошло это как раз в те дни, когда всплеск антисемитской пропаганды, исходившей от правых группировок вроде «Союза русского народа», совпал с волной жесточайших погромов. Появление документа, представлявшего собой, скорее всего, очередную пропагандистскую подделку, побудило Столыпина в 1906 г. назначить дознание по «Протоколам». В представленном отчете два жандармских офицера — Мартынов и Васильев, уточняет Глобачев, — охарактеризовали «Протоколы» как подложные и в доказательство привели сведения, полученные от Ратаева из Парижа и от Гартинга из Берлина (оба находились в этих городах по линии заграничной агентуры, но только до июля 1906 г.). Прочитав отчет, император якобы распорядился: «Избавьтесь от “Протоколов”. Нельзя святое защищать подлыми средствами».

По словам Глобачева, все эти разнообразные факты стали известны ему в ходе дознания, вновь назначенного Столыпиным в 1908 г. и производившегося уже самим Глобачевым, и хотя в пересказе Бурцева Глобачев ничего не говорит о причинах повторного разбирательства, основанием для такового вполне могло послужить издание «Протоколов», выпущенное в свет в 1907 г. активным деятелем «Союза русского народа» Бутми. Что же до результатов дознания, Глобачев счел «Протоколы» подложными и исключал причастность к ним высших чиновников.

Бурцев и сам признавал подложность «Протоколов», однако вину целиком возлагал на высокопоставленных должностных лиц. Он пересказывает и подтверждает подробности происхождения «Протоколов», сообщенные в 1921 г. княгиней Радзивилл, а также ее рассказ о том, как в 1905 г. Головинский переработал рукопись 1881 г. по заданию Рачковского. Никаких доказательств он не приводит. Скорее всего, он поверил ей на слово, будучи заведомо убежден, что руководство Департамента полиции всегда стремилось использовать антисемитизм в своей борьбе против революционеров.

То есть, бросая на евреев тень вины и за политические волнения, и за стачки рабочих, и за революционный терроризм, полагал Бурцев, полиция как бы поднимала русских на защиту царя и отечества. «Протоколы», считал он, как нельзя лучше вписываются в этот замысел: в них евреи предстают заговорщиками, которые хотят завладеть миром и для этого собираются повсюду любыми доступными средствами — политическими, экономическими, религиозными — подрывать изнутри основы существующего общественного строя.

Авторы настоящей книги, напротив, считают, что и документы, и здравый смысл не дают оснований поддерживать расхожее мнение, будто высокопоставленные чиновники последовательно и сознательно делали из евреев козла отпущения. Отдельные лица в правительстве благоволили к подобной политике и при случае давали ей ход — во все времена и во всяком правительстве находятся люди, преследующие особые цели, — однако позиция царского правительства к 1900 г. состояла в том, чтобы подавить, а не разжигать антисемитские волнения в России.

Два последних свидетельства на эту тему содержатся в архиве А.И. Спиридовича, который в 1962 г. пополнил собрание Нельского университета. С 1906 по 1912 г. Спи-ридович ведал охраной Зимнего дворца и был лично знаком с Рачковским. В бумагах сохранились его высказывания о «Протоколах», в которых он категорически отрицает причастность Рачковского на том основании, что последний никогда не был антисемитом: «Во-первых, секретарем при нем состоял еврей Голыпман; главным его помощником был Геккельман (Ландезен); ни в одном из его докладов не содержалось и намека на антисемитизм, и он даже не отмечал особой роли евреев как руководителей революционного движения». Спиридович пишет также: «У нас есть все основания заявить, что Нилус передал “Протоколы” Крушевану для публикации в “Знамени”. Нилус сочувствовал Крушевану и его деятельности… и я не удивлюсь, если однажды выяснится, что он, Нилус, был их автором».

Второе свидетельство в архиве Спиридовича принадлежит сыну Рачковского Андрею Петровичу, который утверждает, что никогда не слышал ни о Нилусе, ни о Головинском. Так, он полностью отвергает наличие каких-либо связей между Рачковским и Нилусом, но допускает, что существовал агент по фамилии Головинский. В июле 1906 г. Рачковский навсегда оставил службу в полиции, а спустя еще три года скончался; до сих пор ни в каких официальных документах, воспоминаниях или письмах не обнаружено ни одного высказывания самого Рачковского о «Протоколах».

Таковы свидетельства «очевидцев» и «следователей», имевших отношение к судьбе «Протоколов», причем все они вполне могли лукавить, невольно путать подробности или иным образом искажать истину о происхождении и распространении этого подложного документа. Располагая текстологическим анализом Грейвза и Бурцева, само собой, никто не примет на веру утверждений Нилуса, Бутми и им подобных, будто оригинал опубликованных «Протоколов» хранится в «секретном архиве сионистских заговорщиков».

Нас же интересует вопрос об участии в фальсификации царской тайной полиции. Ключевым здесь является свидетельство княгини Радзивилл: ведь, по ее словам, она располагала копией — так впоследствии и не обнаруженной — «Протоколов», составленных по приказу шефа Департамента полиции в 80-х годах, а кроме того, держала в руках и читала «обновленный» вариант рукописи, выполненный в 1905 г. по указанию Рачковского. Стало быть, та рукопись 1905 г. с синей кляксой на первой странице, написанная по-французски разными почерками, и могла бы стать единственной материальной уликой, которая связывает «Протоколы» с охранкой. Княгиня говорит, что читала рукопись после марта 1905 г. и слышала от ее владельца о причастности к ней Рачковского.

Дю Шейл утверждает, что в 1909 г. он держал в руках и читал французский вариант «Протоколов» — якобы тот самый, по которому Нилус подготовил свое издание 1905 г., переписанный разными почерками, с синей кляксой на первой странице; и будто бы владелец рукописи говорил, что она попала к нему от Рачковского. Однако, если княгиня Радзивилл и дю Шейл, поведавшие в 1921 г., с интервалом в три месяца, о рукописях с синими кляксами, а также молодой Нилус, подтвердивший в 1936 г., что у его отца действительно была французская рукопись, если все они ведут речь об одной и той же рукописи, Нилус ни за что не успел бы использовать ее в своей книге 1905 г. То есть Нилус должен был бы работать с копией, полученной ранее марта 1905 г., не говоря уже о Крушеване, который опубликовал «Протоколы» в «Знамени» в 1903 г. Чиновники якобы обнаружили старую копию «Протоколов» в своих архивах в марте 1905 г. и переслали в Париж с указанием переработать и придать ей вид французской рукописи (вероятно, чтобы выдать за документ из французского архива), — все это заняло бы по меньшей мере полтора месяца. Чтобы текст этой так называемой рукописи 1905 г. обрел форму брошюры, представленной Нилусом в Комитет по делам печати не позднее сентября 1905 г., ему потребовалось бы сначала довольно длительное время для перевода, затем — по установленному порядку — он должен был бы отправить рукопись в типографию и ждать, пока ее наберут, сверстают, отпечатают и сличат с оригиналом. На всю эту подготовку к представлению брошюры в цензурное ведомство потребовалось бы гораздо больше четырех месяцев.

В любом случае, как говорилось выше, копии «Протоколов» должны были бы оказаться в России задолго до 1905 г. Публикация в газете «Знамя» за 1903 г. — уже достаточное тому доказательство, но у нас есть еще и упоминание Степанова о том, что в 1895 г. он сделал гектографические копии, и свидетельство Глобачева из книги Бурцева о том, что в 1900 г. один из офицеров Петербургской охранки получил экземпляр рукописи от парижского агента. Если Нилус и имел рукопись с кляксой, которую княгиня Радзивилл, по ее словам, читала в Париже в 1905 г., значит, была дополнительная копия, попавшая к нему после того, как он подготовил текст книги, вышедшей в 1905 г.

Как бы то ни было, происхождение «Протоколов» остается загадкой, ибо нет пока никаких существенных данных, указывающих на того антисемита (или антисемитов) либо просто авантюриста (или авантюристов), будь то русский или француз, агент полиции или частное лицо, который в 80–90-х годах сфабриковал «Протоколы». Нет ясности и в том, кто переправил эту подделку уже в готовом виде тем лицам в России, которые могли быть заинтересованы в ее издании. Что касается курьеров, то они имели выбор: представить сей труд как искусную фальшивку, имеющую целью выставить евреев в дурном свете, либо, как поступили якобы в отношении Николая II и Нилуса, выдать его за подлинный сионистский документ, доказательство еврейского заговора.

Неопровержимые факты, связанные с изданием «Протоколов» в России в 1903, 1905, 1908, 1911 и 1917 гг., никак не свидетельствуют о причастности к этому делу полиции. Конечно, некоторые лица в Департаменте полиции вообще рекомендовали издать и широко распространить эту подметную брошюру, дабы разжечь в народе ненависть к евреям, однако руководство полиции не прислушалось к их совету и не приняло мер к широкому распространению подложного документа, а также не стало убеждать общественное мнение в его подлинности. Как уже отмечалось, издатели «Протоколов» были из числа крайне правых и пользовались доверием только в узком кругу своих единомышленников. Кроме того, по имеющимся данным, именно эти издатели содержали маленькие типографии и печатали свою продукцию ничтожно малыми тиражами без какой-либо поддержки со стороны полиции или иного государственного ведомства.

До сих пор речь о «Протоколах» велась с точки зрения «еврейского вопроса», но ведь этот подложный документ направлен против и евреев, и масонов как соучастников заговора, претендующих на мировое господство. Итак, рассмотрим теперь, насколько серьезно относилась охранка к возможности подрывной деятельности русских масонов против трона. Однако поскольку масоны вызывали у охранки тревогу главным образом своей принадлежностью к либералам, то и отношение охранки к масонам на протяжении последних двух десятилетий царской России необходимо рассматривать в плане отношения тайной полиции к либералам вообще.

Учтем, что среди декабристов, совершивших в 1825 г. попытку свергнуть самодержавие, было много масонов, а запрет на их деятельность, установленный Александром I еще раньше, в 1822 г., сохранялся всеми его преемниками вплоть до Николая II. Незначительные перемены наступили с введением некоторых послаблений после революции 1905 г., когда правительство распространило на масонов действие закона от 4 марта 1906 г., разрешавшего деятельность отдельных негосударственных обществ при условии, что они проверены, дозволены и зарегистрированы местными властями. А всего несколькими месяцами раньше министр внутренних дел П.Н. Дурново в ответ на беспокойство, высказанное министром иностранных дел Ламсдорфом по поводу «растущего влияния масонов на Западе», отверг предложение последнего расследовать влияние масонов на международные отношения, правда, основным доводом Дурново наверняка была чрезмерная сложность подобного предприятия.

Одной из заметных фигур среди тех, кто пытался — без особого успеха — возродить масонство в России, был тогда либерал, специалист по истории юриспруденции профессор М.М. Ковалевский, который в 1905 г. возвратился в Россию после пятнадцати лет жизни во Франции. Вступив в Париже в братство масонов, привлекавших его своими международными связями и приверженностью общественному и нравственному совершенствованию, Ковалевский надеялся ускорить либеральные преобразования на родине, побуждая единомышленников создавать по России масонские ложи, которые мало-помалу образовали бы широкую сеть. Долгое время он тщетно пытался привлечь к осуществлению своего замысла видного либерала Павла Милюкова, будущего лидера партии конституционных демократов.

Точная численность масонских лож в России в период с 1906 по 1917 г. неизвестна, но, судя по всему, лишь очень немногие из них получили от местных властей разрешение на свою деятельность. Все-таки масонство пользовалось заслуженной репутацией либерального движения, и некоторые высокопоставленные полицейские чиновники решительно противились малейшим попыткам возродить его в России; одним из таких противников масонства был М.И. Трусевич, который в 1907 г. занимал пост директора Департамента полиции и в письме варшавскому генерал-губернатору поклялся, что приложит все силы, дабы не допустить распространения международного заговора с целью свержения монархии. Его поддерживал Е.К. Климович (в 1908 г. — заведующий Особым отделом), который, отвечая на вопрос своего подчиненного, отозвался о масонах столь же резко. Брожение в обществе и без того не давало покоя полицейским чиновникам, и они полагали нелепостью разрешать либералам создавать объединения, притом что внедрение осведомителей в каждое из них — а внедриться в либеральную организацию было задачей не из легких — считалось единственным средством держать их в узде.

Агитационная деятельность либералов против самодержавия начала тревожить чиновников охранки задолго до революций 1905 г. И вот два примера — служебные записки тогдашнего заведующего Особым отделом Л.А. Ратаева, датированные 1902 г. В первой, от 11 февраля, Ратаев сетовал, что целый ряд таких агитационных групп «действовал почти исключительно на законных основаниях и был совершенно недоступен для надзорных органов». Дабы исправить сложившееся положение, он настаивал на учреждении, как он выразился, «наблюдательных пунктов», т. е. небольших розыскных отделений, в наиболее тревожных районах.

Спустя три месяца новый директор Департамента полиции А.А. Лопухин последовал рекомендациям Ратаева, и тот составил вторую записку, в которой возложил всю вину за ужесточение мер по охране порядка и безопасности на либералов из числа знати и интеллигенции. Своими изданиями, собраниями, читальнями и воскресными школами для рабочих, возмущался он, эти люди искусно управляют общественным мнением и вовлекают в свое движение «добропорядочных» и умных союзников, к примеру несправедливо обвиняя правительство в «чудовищных жестокостях» по отношению к участникам студенческих демонстраций. Повсюду, где объединяются такие «серьезные люди», писал Ратаев, неизбежно возникают «революционные настроения… и движение».

Лопухин лично издал директивы и составил объяснительный циркуляр о новых розыскных пунктах в Вильно, Екатеринославе, Казани, Киеве, Одессе, Саратове, Тифлисе и Харькове. Поскольку служба политического сыска испытывала недостаток в кадрах, он вынужден был поставить во главе ряда отделений жандармских офицеров; обстоятельства также принудили его распорядиться, чтобы каждый начальник отделения сам вербовал и обучал секретных агентов, как штатных, так и нештатных. Что же до их полномочий, то лишь в исключительных случаях они имели право производить аресты и дознание без согласия начальника губернской жандармерии; для их содержания Лопухин увеличил статью расходов на секретных агентов в семи городах, где требовалось открыть розыскные пункты, а также на сотрудников подобных отделений, которые уже давно действовали в Петербурге, Москве и Варшаве.

В июне 1903 г. Лопухин, продолжая реорганизацию тайной полиции, повысил статус начальников розыскных пунктов и преобразовал последние в полноценные охранные отделения, численность которых за последние годы существования Российской империи достигла 75 и которые через Особый отдел подчинялись непосредственно Лопухину. На сей раз в его директиве начальникам местных отделений предписывалось уделить «особое внимание тому, чтобы [агенты] не участвовали в политических преступлениях»; к тому же он определил более четкий порядок проведения обысков, арестов и дознания, с тем чтобы выявлять и противозаконную деятельность революционеров, и опасную, но легальную агитацию, которую вели либералы.

В сентябре того же года в служебной записке одного из подчиненных Лопухина в секретариате Департамента полиции, М.Г. Труткова, говорилось о необходимости срочно создать разветвленную сеть охранных отделений для борьбы с беспорядками, поскольку действующие секретные агенты охранки не справляются со своей задачей. Признавая, что агентам полиции гораздо труднее обезвреживать умело работающих, не выходящих за рамки закона агитаторов, чем явных преступников, какими являются террористы, Трутков осудил повсеместные повальные аресты предыдущего года, в результате которых власти предстали в невыгодном свете, а переполненные тюрьмы фактически превратились в штабы и вербовочные пункты бунтовщиков. Передача новых подразделений в непосредственное подчинение Особому отделу, писал Трутков, обеспечивает более эффективное руководство в лице «вполне интеллигентного человека». После реорганизации прошло всего три месяца, а улучшение методов и результатов работы, утверждал он, уже налицо.

В тот период высокий, судя по всему, уровень образования среди сотрудников Особого отдела служил для руководителей охранки предметом гордости, отчасти, вероятно, потому, что это делало их достойными противниками либералов. В 1917 г. жандармский офицер полиции М.С. Комиссаров, давая показания Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, высказался в том же духе, что и Трутков. В большинстве «интеллигентные люди, все… с университетским и юридическим образованием», подчеркивал он, придавали Особому отделу «необычный, своеобразный характер».

В 1904 и 1905 гг. на глазах у высокообразованных сотрудников Особого отдела либералы развернули широкую кампанию за сплочение всех слоев российского общества вокруг своей ясной и четкой программы: свободные выборы в Учредительное собрание и установление конституционной формы правления западного образца на основе уважения закона, всеобщее избирательное право, свобода совести и собраний, свобода печати. Начало было положено либералами, которые в 1902 г. основали «Союз освобождения», выступавший также за улучшение условий жизни рабочих и их семей.

В ходе так называемой банкетной кампании в конце 1904 г. либералы одну за другой принимали резолюции, отвечавшие требованиям их программы. Например, осведомитель охранки, присутствовавший 14 декабря 1914 г. на обеде либералов в московском ресторане «Эрмитаж», доносил, что там «радикальная часть общества» постановила требовать немедленного созыва Учредительского собрания. Вопреки запрету на нелегальные рабочие организации «Союз освобождения» призывал представителей интеллигенции создавать собственные союзы по профессиональному признаку, чтобы затем объединиться с аналогичными группами рабочих; и в мае 1905 г. охранкой было отмечено, что четырнадцать таких профессиональных групп образовали «Союз союзов», дабы создать широкую коалицию сторонников либеральных реформ. В июле шеф Особого отдела Рачковский приказал установить за профессиональными союзами полицейский надзор и применять по отношению к ним «административные меры», чтобы помешать их планам распространения демократических идей. Четырьмя месяцами раньше Петербургское жандармское управление сообщило, что Всероссийский съезд Союза адвокатов заявил о «полной солидарности с революционными партиями в деле установления в России нового государственного строя на основе всеобщего, прямого, равного избирательного права и тайного голосования». галя

К ужасу охранки, образованные представители высших слоев общества поддерживали революционеров в восстании, которое ни одно правительственное ведомство не в силах было остановить. В самый его разгар Особый отдел разослал всем губернаторам, полицмейстерам и начальникам жандармских управлений очередную весьма характерную депешу, в которой требовал составлять более точные и подробные донесения, решительно использовать предупредительные меры и внимательнее следить за общественными настроениями. Однако к концу года кое-где даже полицейские и жандармские чины выказали неповиновение и присоединились к сторонникам преобразований.

Спустя два года после завершения первой русской революции охранка по-прежнему пристально следила за либеральным крылом оппозиции, хотя и было ясно, что в роли вождей рабочего класса либералов сменили социалисты-революционеры и особенно социал-демократы. Однако в борьбе против тайных политических врагов охранке вменялось в обязанность выявлять все виды оппозиции, а некоторые чиновники в руководстве охранки все еще всерьез опасались, что либералы для достижения своих целей воспользуются масонскими ложами.

И вот в 1908 г. была предпринята первая из двух, пожалуй все-таки нелепых, операций против масонов, но поспешная небрежность, с какой ее провели, — как и вторую, в 1910 г., — свидетельствует о том, что, по мнению большинства сотрудников охранки, масоны не представляли особой опасности. В фарсе, разыгранном перед публикой в 1908 г., главную роль взял на себя некий позер, член московской ложи, который помог доказать — за вознаграждение — ее заговорщический характер.

В ноябре 1908 г. в докладе на имя своего шефа, руководителя Особого отдела Климовича, начальник Московской охранки М.Ф. фон Коттен счел необходимым доверительно поведать о достоинствах некоего Джеймса Перси, известного в своем кругу принадлежностью к масонам и выдающего себя за лондонца, который пишет для американских и английских периодических изданий. В действительности этот великий секретарь при великом магистре московской Астрейской ложи П.А. Чистякове был агент охранки по имени Иван Федорович Персиц, человек вдвойне ловкий: «как провокатор и по части собственной финансовой выгоды». Ему не грозит разоблачение, писал фон Коттен, поскольку дело о масонской ложе, в котором он замешан, можно без труда закончить через «два или три месяца».

Незадолго до этого так называемый Джеймс Перси привлек к себе общественное внимание, когда 13 ноября выступил в правом московском листке «Вече» с небылицей, будто бы английские масоны подготовили почву для распространения масонства в России и считают, что в стране созрели условия и пора им приводить к власти либеральное правительство. А на самом-то деле, негодовало «Вече», масоны замыслили развратить русский народ; это мнение подхватило еще несколько газет.

В конце декабря по подсказке Персица полиция нагрянула в квартиру Чистякова с обыском как раз в то время, когда там шло тайное, а значит, противозаконное собрание. Для привлечения к административной ответственности ничего больше и не требовалось, и Департамент полиции запретил эту организацию московских масонов как заговорщическую. Что касается Персица, в январе 1909 г. газета «Новое время» опубликовала статью, где было названо его подлинное имя и сообщалось о его аресте и возможной высылке из Москвы в связи с противозаконным собранием, которое, «по некоторым данным, было масонским».

В том же году на посту товарища министра внутренних дел оказался сановник, чрезвычайно напуганный опасностью масонского заговора. Вот этот новый человек в руководстве Департамента полиции — П.Г. Курлов — в 1910 г. по собственной инициативе втайне и предпринял шаги, положившие начало второй значительной операции против масонов.

Задание Курлов решил поручить мелкому чиновнику из 2-го делопроизводства, который говорил на нескольких языках и был золотым медалистом привилегированного петербургского лицея, — Б.К. Алексееву. В октябре 1910 г. Алексеев отправился сначала в Брюссель, там запасся рекомендательным письмом к секретарю Антимасонской ассоциации аббату Ж. Турмантену и проследовал далее в Париж, чтобы разузнать у него про французскую масонскую ложу «Великий Восток».

Удивленный равнодушным приемом аббата, Алексеев составил первое донесение Курлову по материалам «Ревю мазоник» — газеты «Великого Востока». И хотя один из ее авторов назвал русское правительство «позором цивилизованных государств», Алексеев признавался, что пока у него нет улик, свидетельствующих о масонском заговоре.

Затем, когда помощник Турмантена принял 500 франков «взаймы», Алексеев имел откровенную беседу с аббатом и выяснил, что исчерпывающие сведения о масонских ложах в России стоят 500 тыс. франков — именно такая сумма необходима для подкупа трех высокопоставленных масонов. После того как Курлов ответил, что согласен выплачивать информаторам лишь небольшое ежегодное пособие и еще вознаграждение за каждый добытый документ, Алексеев продолжал отстаивать первоначальное предложение, а заодно представил счет на 2 тыс. франков за собственные расходы на роскошную жизнь — извозчика, театр, папиросы, лакея и многочисленные «ужины на двоих» — во время полуторамесячного вояжа, который завершился в декабре.

Спустя чуть более года, в январе 1912-го, аббат прислал письмо министру внутренних дел А.А. Макарову, где спрашивал, была ли удовлетворена его просьба о «значительной сумме денег» и по-прежнему ли русские чиновники отказываются предпринимать «что-либо в России против франкмасонов». Вероятно, аббат написал министру, чтобы поставить его в известность, что он до сих пор ничего не получил, хотя кое-чего заслуживает, и тогда ему переслали скромное вознаграждение за несколько будущих донесений, которые на поверку оказались бесполезными политическими сплетнями.

Тем временем Алексеев уже выслеживал «масонских злоумышленников» в Петербурге, и от него поступило донесение о состоявшемся 11 марта 1911 г. собрании двадцати подозреваемых в Музее изобретений и усовершенствований. В качестве наиболее активного пропагандиста он отметил В.В. Архангельскую-Овчинникову, известную охранке как радикальная феминистка с дипломом по истории философии Парижского университета. Алексеев свободно беседовал с ней, и она с увлечением убеждала его в могуществе масонства. Возможно, в результате этих бесед Алексеев осенью того же года и указал в донесении, что масоны приложили руку к убийству Столыпина 1 сентября 1911 г. и что «Великий Восток» действует через «революционные комитеты по плану, выполнение которого пока лишь в самом начале».

В 1912 г., ознакомившись с донесениями Алексеева из досье охранки на масонов, новый директор Департамента полиции С.П. Белецкий отверг выводы о заговоре как безосновательные. Когда чуть позже великий князь Николай Николаевич, командовавший гвардией, потребовал от него расследовать, какое влияние оказывают масоны на офицеров гвардейских полков в Санкт-Петербурге, Белецкий вновь не обнаружил никаких улик, свидетельствующих о подрывной роли масонства, и на этот раз он назвал русских масонов обыкновенными «оккультистами».

Совсем с иных позиций было составлено секретное циркулярное письмо охранки от 1915 г., адресованное руководителям всей действующей агентуры. В нем подчеркивалось, что организация масонских лож под видом обычных оккультных, философских, научных и графологических кружков предпринимает новые усилия для подрыва государства, церкви и монархии. Все эти подрывные группы, говорилось далее, имеют связи с заграничными масонскими организациями и на своих тайных собраниях ведут коварную антиправительственную пропаганду среди новобранцев. В циркуляре отчетливо звучало требование внедрять осведомителей в подобные группы.

Однако в охранке не ведали и, как ни странно, так никогда и не узнали, что в это самое время возникли действительно тайные ложи наподобие масонских, но не имеющие к ним никакого отношения и предназначенные для встреч убежденных либералов из высших слоев общества. Созданные в чисто политических целях, кружки эти собирались на дому у кого-нибудь из участников, и там обсуждались планы либеральных преобразований. Они не вели протоколов и не составляли членских списков.

Как считают, начало этой необычной организации положил член левого крыла Конституционно-демократической партии и близкий соратник Милюкова Н.В. Некрасов. Отказавшись от ритуальности и принимая в свои ряды женщин, эта организация выросла в сеть маленьких местных и губернских лож, которые подчинялись Великому совету и на своем съезде вырабатывали самые общие политические решения, причем они не были обязательными для каждого члена организации в отдельности. Ее целью было удержать демократов и либералов от раскола и направить их совместные усилия на поддержку Милюкова, который, как известно, отклонял многократные приглашения вступить в организацию. К Февральской революции 1917 г. в это избранное братство либералов входило всего от 300 до 350 человек, и ни один из них не работал на охранку.

Существование этих новых лож хранилось в строгой тайне от известного либерала князя Д.И. Бебутова, которого некоторые ошибочно подозревали в связях с полицией, поскольку он встречался с такими сотрудниками охранки, как Манасевич-Мануйлов. Однако антиправительственная деятельность Бебутова, напротив, давала основания охранке считать его неблагонадежным, и когда Бебутов пожертвовал 10 тыс. руб. в партийную кассу кадетов, на него завели досье. Когда же в 1917 г. Мануйлов предстал перед Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства, на вопрос о том, какие услуги оказывал полиции Бебутов, он ответил, что про это ему ничего не известно.

После сентября 1915 г. рухнули надежды на сотрудничество между царским правительством и умеренной коалицией Думы под названием «Прогрессивный блок», и либеральные ложи поддержали усилия Милюкова по сохранению монархии при новом конституционном устройстве, а когда и эти усилия оказались тщетными, выступили заодно с Милюковым за создание Временного правительства как переходного органа новой русской демократии, куда вошли основоположник так называемого политического неомасонства Некрасов и его соратники А.Ф. Керенский и М.И. Терещенко.

Впоследствии Керенский с негодованием отвергал «абсурдное» утверждение некоторых, будто тайная деятельность либеральных лож привела к свержению царя, и оценивал их усилия как «направленные на установление в России демократии на основе широких социальных реформ и федерального государственного устройства». По его словам, он вступил в организацию сразу после своего избрания депутатом IV Государственной думы в 1912 г., а надежность конспирации объяснялась тем, что либеральные ложи не заводили членских списков и вообще каких-либо документов.

После революции один из лидеров Конституционно-демократической партии и член ее ЦК с 1910 по 1917 г., князь В.А. Оболенский, также рассказывал о тайном обществе либералов, в котором сам состоял. Он отмечал, что до февраля 1917 г. организация единодушно выступала против революции, а затем возникли политические разногласия, и она распалась. Насколько помнил князь, в ее рядах был только один большевик и несколько евреев, причем ни один из них не занимал высокого положения.

Опасения властей по поводу либералов в последние годы существования Российской империи объяснялись той решающей ролью, которую сыграла эта политическая группировка в подготовке народного взрыва 1905 г. Как красноречивые и умелые организаторы пропагандистской работы в массах и как сторонники авторитетной программы реформ, либералы действительно представляли серьезную угрозу для косного самодержавия. Однако охранка как орган, призванный собирать и анализировать информацию, в том числе секретную, допустила крупный просчет, ибо ее руководители не поняли, что самодержавие могло и должно было сотрудничать с либералами во имя политического переустройства Российской империи.

Вместо этого охранка, делая отчаянные попытки сдержать поднимающуюся волну народного гнева по отношению к старому строю, нанесла еще больший вред самодержавию, поскольку искала врагов среди масонов, чьи силы она преувеличивала. Что же касается «еврейского вопроса», охранка как государственное учреждение сознавала всю опасность нападок на еврейское население и вопреки распространенному мнению не пускала в оборот «Протоколы сионских мудрецов». В то же время охранка не в состоянии была помешать некоторым из своих офицеров, а также сотрудникам других государственных ведомств, которые видели в антисемитизме способ направить народное недовольство против удобной жертвы.

Русское слово «погром» не нужно переводить на иностранные языки. 1288 тыс. евреев, эмигрировавших из Российской империи с 1897 по 1917 г., поведали о его значении всему миру. Значительная часть эмигрантов сорвалась с обжитых мест не столько в поисках лучшей доли, сколько в страхе перед насилием. В конце XIX — начале XX в. избиения евреев происходили только в России и воспринимались как рецидив прошлого, хотя на самом деле в них надо было видеть мрачный прообраз будущего. В ту пору никто не мог представить, что в самом сердце цивилизованной Европы еще возникнут концлагеря с печами для массового умерщвления людей. О погромах в России говорили как о непреложном доказательстве средневекового характера самодержавия. В глазах всего мира погромы являлись логическим продолжением политики русского правительства. Царизм обвиняли в поощрении насилия над своими подданными еврейской национальности. Значительная часть обвинений приходилась на долю правительства и полиции, призванной обеспечить безопасность и спокойствие в империи.

Начало массовых волнений, имевших этническую окраску, почти совпало по времени с созданием Департамента полиции. Весной 1881 г. губернии черты еврейской оседлости потрясла серия погромов. Первый погром произошел 15 апреля в Елизаветграде, затем волнения распространились на другие города — Киев (26 апреля), Ананьев (27 апреля), Кишинев (29 апреля). Из городов они перекинулись в сельскую местность. В Елизаветградском уезде погромами было охвачено 25 населенных пунктов, в Киевском уезде — 42. Май 1881 г. также был неспокойным, погромы разразились в Одессе, Николаеве, Александрове, Ромнах. В ноябре того же года произошел второй погром в Одессе, в декабре погромы докатились до Варшавы.

Весной 1882 г. появились признаки, угрожавшие повторением прошлогодних событий. В марте вновь вспыхнули волнения в Ананьеве, в июне-июле произошли погромы в Борисполе, Дубоссарах, Переяславе. По официальным данным, в 1881–1882 гг. было зарегистрировано 259 погромов, из которых 219 произошли в селах и деревнях.

В 1883 г. имели место столкновения в Ростове-на-Дону, Екатеринославе, Кривом Роге, а в 1884 г. — в Нижнем Новгороде. В XVI–XVII вв. грабеж и резня евреев были привычными событиями в этих краях, раздираемых войнами и усобицами. Потом эти бесчинства отошли в область исторических преданий. Погромы изредка вспыхивали в тех или иных городах, например в Одессе в 1871 г.

Однако массовые погромы представлялись совершенно новым явлением. Вызывала удивление непредусмотрительность и нерасторопность властей, которые не смогли воспрепятствовать волнениям, неумолимо охватывавшим один населенный пункт за другим. Историк сионистского направления С. Дубнов высказывал предположение, что власти способствовали погромам, ибо иначе невозможно объяснить тот факт, что «в благоустроенном государстве в продолжение столь продолжительного времени начальство, зная каждый раз о готовящихся беспорядках, допускало заставать себя врасплох и не предпринимало никаких предупредительных мер». В пользу этого предположения говорит свидетельство из противоположного лагеря. Начальник Киевского жандармского управления В.Д. Новицкий писал, что трехдневным погромом (1881 г.) в Киеве евреи были обязаны генерал-губернатору А.Р. Дрентельну. Местные власти саботировали распоряжение графа М.Т. Лорис-Меликова о решительных мерах против погрома. Руководитель корпуса жандармов П.С. Ванновский приказал войскам сохранять нейтралитет и предупредил, что если кто-нибудь посмеет пустить против погромщиков штыки или нагайки, то будет отдан под суд. Начальник жандармского управления утверждал, что Дрентельн изменил свое поведение только после того, как погромщики едва не затоптали его ногами.

Волнения 1881 г. начались через полтора месяца после гибели императора Александра II от рук террористов. Современники не преминули связать воедино оба события. По мнению противников самодержавия, погромы являлись ответным ударом консерваторов, сменивших либеральных деятелей эпохи Лорис-Меликова. Идейным вдохновителем этой акции называли К.П. Победоносцева, а непосредственными организаторами — министра внутренних дел графа Н.П. Игнатьева и директора Департамента полиции В.К. Плеве. Антисемитские настроения нового императора Александра III и его ближайшего окружения не были секретом даже для людей, бесконечно далеких от царского двора. Характерно, что погромщики были твердо убеждены в правомерности своих действий. Их не смущало отсутствие официального разрешения. Они проявляли изощренную фантазию, истолковывая факты в выгодном для себя свете. В сентябре 1881 г. министру внутренних дел докладывали о слухах, распространявшихся в Черниговской губернии. «Государь Александр Александрович, — передавалось из уст в уста, — не настоящий царь, потому что он еще не коронован, и потому он не может прислать указа бить жидов, а только уничтожить их имущество. Когда же он коронуется, то пришлет указ избивать жидов за то, что извели его батюшку и нашу кровь пьют».

Нередко перед погромами зачитывались вслух выдержки из антисемитских статей. Добровольцы-агитаторы разъясняли слушателям, якобы это подлинные царские грамоты, которые были скрыты подкупленными чиновниками. Общественное мнение не случайно включало в число инициаторов погромов двух деятелей, занимавших ключевые посты в Министерстве внутренних дел. Своими высказываниями граф Игнатьев словно подчеркивал причастность к столкновениям на национальной почве. Министр сказал петербургскому раввину: «Евреи сами виноваты в погромах: примыкая к нигилистам, они отнимают у правительства возможность оградить их от насилия».

Полицейские чиновники в провинции знали о точке зрения министерского руководства. При этом информация необязательно должна была идти по официальным каналам. Косвенные данные позволяют судить о том, как происходила обработка полиции на местах. Елизаветградский полицмейстер И.П. Богданович вспоминал, что за несколько недель до погрома его посетил столичный гость — некий статский советник. Он изъяснялся недомолвками и иносказаниями, но в общем-то четко определил границы возможного попустительства: «Если бы случился, чего не дай Бог, еврейский погром, вы не виноваты, вы ни при чем, и не в вашей власти было предусмотреть… неожиданный взрыв… народного негодования… экономическая почва, эксплуатация… наконец, и религия, ну а если бы начали грабить русских — богатых горожан, немцев, то это уже другое дело… тут всецело оплошность и вина полиции».

Между тем выдвижение в качестве главного мотива действий погромщиков мести за погибшего императора представляется весьма спорным. Никак нельзя было возлагать на евреев ответственность за террористические акты «Народной воли». В первых народнических кружках участие евреев было почти незаметным. Среди лиц, привлеченных к судебной ответственности по политическим делам в конце 70-х годов XIX в., евреи составляли 4 %, что примерно соответствовало их доле в общей численности населения. Во время киевского погрома в толпе простонародья говорили, что царя погубила некая Геся. Но Геся Гельфман не входила в команду метальщиков на Екатерининском канале, а снаряд, убивший царя, метнул поляк Гриневицкий. У народовольцев были различные взгляды на еврейский вопрос. Историк Ю.И. Гессен отмечал: «Имеются сведения об участии отдельных членов партии Народной воли, считавших погромы соответствующими видам революционного движения; предполагалось, что движение, которое легче всего было направить против евреев, в своем дальнейшем развитии обрушится на дворян и чиновников. В соответствии с этим были подготовлены прокламации, призывавшие к нападению на евреев». Такие прокламации были выпущены исполкомом «Народной воли» 30 августа 1881 г., но не получили широкого распространения.

Безусловно, высокопоставленные сановники могли заблуждаться относительно роли евреев в первомартовской трагедии. Однако нет никаких свидетельств, что они решили отомстить путем организации погромов.

Американский исследователь X. Роггер выражал сомнения в том, что такой осторожный государственный деятель, как Победоносцев, рискнул бы взбудоражить народные страсти. Ведь после еврейских погромов чернь могла бы выйти из повиновения. Что же касается графа Игнатьева, то он вступил на пост министра внутренних дел после начала волнений. 6 мая 1881 г. он направил местным властям циркуляр, в котором, в частности, говорилось: «Подобные нарушения порядка не только должны быть строго преследуемы, но и заботливо предупреждаемы, ибо первый долг правительства — охранять безопасность населения от всякого рода насилия и дикого самоуправства». Через год его преемник на посту министра граф Д.А. Толстой предостерегал полицейских, проявивших небрежность во время погромов: «Виновные будут подлежать устранению от должности». Вряд ли директор Департамента полиции Плеве в одиночку взялся бы за подготовку погромов. Во всяком случае, как отмечал X. Роггер, обвинители Плеве не привели ни одного убедительного свидетельства.

И. Аронсон, специально изучавший историю погромов 1881 г., также отвергает версию об искусственном провоцировании погромов полицейскими властями и «Священной дружиной». По его словам, «погромы 1881 г., как правило, стихийно распространялись из городов в деревни. Они совершались сезонными рабочими, железнодорожниками и возвращавшимися домой с отхожих промыслов крестьянами, которые действовали под влиянием самых различных экономических обстоятельств. К ним, особенно в городах, присоединились конкуренты евреев в торговле. Будучи подавленным в одном или нескольких местах, возмущение распространялось дальше и наконец затихало только для того, чтобы начаться позже, уже в другом регионе. Погромами были охвачены сравнительно небольшое число городов и значительно большее количество деревень. Тем не менее погромы были следствием скорее модернизации и индустриализации России, чем старозаветной религиозной и национальной вражды».

Следует согласиться, что полиция в лице ее высших руководителей и низового звена не имела отношения к возникновению погромов. На первом плане находились социально-экономические причины. Поскольку данный фактор накладывал отпечаток на дальнейшие события в этом регионе, он заслуживает детального рассмотрения. После погромов в черте оседлости были образованы комиссии для обследования быта и занятий евреев. Главной, хотя и не названной вслух задачей 15 губернских и Высшей (Паленской) комиссии было выяснить, почему евреи, составляющие примерно до населения черты оседлости, не могут ужиться с русскими, украинцами, белорусами и (в меньшей степени) с поляками. Материалы комиссий засвидетельствовали наличие серьезного социального напряжения в этом регионе. По ряду параметров, определявших качество жизни, евреи имели несомненное преимущество перед другими обитателями черты. Разумеется, еврейское население можно было назвать благополучным только на фоне обездоленной российской деревни. Подавляющее большинство евреев влачило нищенское или полунищенское существование.

Вместе с тем в черте оседлости (и частично за ее пределами) сложилась процветающая прослойка финансистов, купцов, промышленников. Именно в этой сфере, интенсивно развивавшейся во второй половине XIX в., евреи нашли применение своей энергии. Им принадлежало более трети торговых и промышленных предприятий черты оседлости. Согласно статистическим данным за 1884 г., в 15 «русских» губерниях черты оседлости 31,1 % купцов 1-й гильдии были евреями, а в 10 «польских» губерниях эта доля достигала 61,7 %. Среди купцов 2-й гильдии цифры выглядели соответственно: 53,6 и 65,4 %. В отдельных городах доля евреев среди всех купцов была еще более впечатляющей: Вильно — 77,5 %, Белосток — 78,3, Ковно — 80,6 %. Высокой была доля евреев, занятых винным промыслом. Им принадлежало 55,3 % винокуренных заводов, 89,9 % винных погребов, 77,8 % корчем, 67,5 % шинков, 52,5 % трактиров. Присутствие евреев в этой специфической сфере деятельности было чревато потенциальными осложнениями, так как за ними невольно закрепилась незавидная репутация инородцев, спаивающих русское население. Менее выраженным было преобладание предпринимателей еврейской национальности в промышленности. По данным 1885 г., евреям принадлежал 31 % фабрик 15 губерний черты оседлости.

Дополнительным фактором, способствовавшим усилению напряженности, была конкуренция в среде ремесленников. В 15 губерниях черты оседлости насчитывалось 301 560 евреев-ремесленников. У них долгое время сохранялись цеховая организация и различные содружества, помогавшие выжить во враждебном окружении. Бывший раввин Я. Брафман писал о ремесленных объединениях черты оседлости: «За еврейскими ремесленниками стоят всегда братства и кагал; следовательно, в борьбе ремесленника-еврея с ремесленником-христианином первый должен выходить и действительно выходит победителем — одному против многих не устоять».

Непропорционально высокая доля евреев в финансовой сфере, обусловленная целым рядом исторических, социальных и психологических причин, способствовала развитию антисемитских настроений. Евреев обвиняли в том, что они прибрали к рукам всю торговлю, занимаются ростовщичеством и отбивают хлеб у русских кустарей.

Правительство сделало своеобразный вывод из печальной истории погромов. В своем докладе о положении евреев граф Игнатьев подчеркивал: «Благодаря сплоченности и солидарности они, за немногим исключением, направили все свои усилия не к увеличению производительных сил государства, а к эксплуатации преимущественно беднейших классов окружающего населения».

В мае 1882 г. по проекту графа Игнатьева были приняты Временные правила, запрещавшие лицам иудейского вероисповедания селиться вне городов и местечек, а также покупать или брать в аренду земли. Введение правил мотивировалось заботой о безопасности евреев, подвергшихся насилию со стороны крестьян. На практике эта реформа, продиктованная желанием оградить сельское население от недобросовестных торговых посредников, свелась к дальнейшей изоляции еврейской общины. Ограничительное законодательство пополнилось очередным законом, препятствовавшим свободному передвижению евреев — на сей раз внутри черты оседлости.

Временные правила только усилили социальную напряженность. Евреи были изгнаны из деревень, площадь арендуемых ими земель сократилась почти в 7 раз. По данным переписи, в 1897 г. земледелием занималось всего 3,29 % еврейского населения. В то же время продолжалась монополизация торговли. И.М. Бикерман, описывая положение своих соплеменников в черте оседлости, отмечал: «В торговом классе евреи составляют здесь почти 3/4 (72,8 %), но в отдельных отраслях торговли участие евреев еще выше. В Северо-Западном крае на тысячу занятых торговлей приходится во всей черте в среднем 866 евреев, на тысячу торгующих зерновыми продуктами приходится во всей черте в среднем 930 евреев — иначе говоря, почти вся хлебная торговля в еврейских руках».

Значительно возросло число ремесленников. Авторы «Еврейской энциклопедии» указывали, что «по отношению ко всему ремесленному населению городов и местечек черты еврейской оседлости евреи-ремесленники составляют около 80 %». Новым фактором стало появление целого слоя лиц, занятых наемным трудом. По данным Еврейского колонизационного общества, их численность достигала 392 тыс. человек (8,04 %) всего еврейского населения. Большинство из них являлись подмастерьями и учениками, что укладывалось в традиционные цеховые формы. Вместе с тем в начале XX в. на фабриках и заводах было занято 45 тыс. человек, чернорабочих насчитывалось 92 тыс. человек. На предприятиях промышленного Юга, хорошо знакомых с безработицей, новое пополнение воспринималось весьма враждебно.

Таким образом, погромы начала 80-х годов и принятые по их следам правительственные меры еще крепче затянули узел противоречий в черте еврейской оседлости.

Эти противоречия проявились в 1903 г., который запомнился трагическими событиями в Кишиневе и Гомеле. Погромы вспыхнули всего в двух городах, но они были гораздо более ожесточенными, чем волнения 80-х годов. Акты массового насилия являлись своего рода предвестниками эпохи, которую вскоре суждено было пережить России. И на этот раз социально-экономический фактор был определяющим. Кишинев и Гомель входили в черту еврейской оседлости. В Бессарабской губернии, центром которой был Кишинев, евреи составляли 37,4 % городского населения, а в Могилевской губернии, в которую входил Гомель, доля евреев в городах достигала 52,6 %. Излишне говорить, что торговля в значительной степени была монополизирована еврейской общиной. В Кишиневе из 221 крупного купца 134 были евреями. Город стал одной из первых арен погромов в апреле 1881 г.

За два десятилетия, миновавшие со времени массовых погромов 80-х годов, еврейское население интенсивно политизировалось, оправдав мрачные предчувствия руководителей тайной полиции. В 1892–1902 гг. из 1178 человек, привлеченных к дознанию по делам народнических (эсеровских) организаций, евреями были 181 (15,4 %), а среди 5047 привлеченных по социал-демократическим кружкам — 1180 человек (23,4 %). В том и другом случае это значительно превышало долю евреев в общей массе населения.

В силу ряда обстоятельств, главными из которых являлись ограничительные законы, евреи оказались активными поборниками гражданских свобод. Будучи вовлеченными в частное предпринимательство и торговлю, евреи неизбежно должны были встать в оппозицию к режиму, носившему на себе неизгладимый отпечаток феодальной эпохи. Однако новые идеи охватили отнюдь не все еврейское общество. Основная масса сохраняла ортодоксальное мышление, сторонилась политики и вообще старалась свести к минимуму свои контакты с иноверцами.

Политизированная часть еврейской общины, в свою очередь, была разделена на различные течения. Было мало общего между купцом, считавшим буржуазные порядки идеалом общественного устройства, рабочим, мечтавшим о справедливом перераспределении богатств, и интеллигентом, обратившим мысленный взор на Палестину. Евреи принадлежали к партиям, выдвигавшим взаимоисключающие программы. Они примыкали к эсерам и в то же время создали свою национальную организацию «Бунд» среди социал-демократов. Не надо думать, что евреев привлекали исключительно партии, провозгласившие своей целью установление социализма. Идеи сионизма также нашли быстрый отклик у российских подданных еврейского происхождения. В 1898 г., согласно докладу II Базельского конгресса сионистов, в России было создано 373 сионистские организации, а Департамент полиции насчитал в том же году 800 сионистских групп. Существовала также партия «Паолей-Цион», сочетавшая в своей программе сионизм и марксизм, и другие организации.

Антисемитская пропаганда не учитывала этих нюансов. Она изображала евреев сплоченной массой, стремящейся подорвать устои империи. Одной из видных фигур антисемитского фронта был уроженец Кишинева П.А. Крушеван — уже известный нам редактор газеты «Знамя», на страницах которой впервые были опубликованы «Протоколы сионских мудрецов». В Кишиневе он издавал газету «Бессарабец». Евреи прямо обвиняли редактора в подготовке погрома, сионист Пинхус Дашевский даже пытался отомстить ему при помощи кинжала. Антисемитские настроения господствовали среди конкурентов евреев по торговым делам. Купец Г.А. Пронин печатал зажигательные статьи и фактически подстрекал русское и молдавское население к расправе над иноверцами. Свой вклад в раздувание национальной и религиозной розни внесли наиболее консервативные круги православного духовенства. Пронин поддерживал контакты с Иоанном Кронштадтским. Некоторые послания известного проповедника звучали как обличения иудеев.

Волнения в Кишиневе начались 6 апреля 1903 г. — в первый день православной Пасхи. За неделю до православного праздника отмечалась Пасха по иудейскому религиозному календарю. По старинному поверью, эти дни считались опасными для христианских детей, так как евреи якобы использовали их кровь для религиозных обрядов. Непосредственно перед погромом распространились слухи, что в соседних Дубоссарах было совершено ритуальное убийство. В самом Кишиневе передавали за достоверное, что некий еврейский врач пытался выцедить кровь из девушки-прислуги. Хотя эти слухи оказались ложными, следующий день ознаменовался разгромом синагоги и массовым грабежом еврейских жилищ. К полудню 7 апреля произошло первое убийство, а к вечеру насчитывалось 42 убитых (38 евреев и 4 христианина). На третий день погром был прекращен.

По аналогии с 1881–1882 гг. оппозиционные элементы возложили вину за кишиневский погром на царское правительство в целом и министра внутренних дел в частности. Плеве оказался в положении человека, вторично заподозренного в подготовке межнациональных столкновений. В России подобные подозрения не могли быть высказаны вслух из-за цензурных препятствий. Однако в иностранной прессе появились обвинения в адрес русского министра. Публиковалось конфиденциальное письмо Плеве бессарабскому губернатору Р.С. фон Раабену, в котором министр рекомендовал снисходительно относиться к борьбе христианского населения против своих врагов. Подлинность данного документа вызывает серьезные сомнения. Равным образом представляются неубедительными другие улики против Плеве. Частные письма к подчиненным были совсем не в духе действий министра. Генерал фон Раабен, по утверждению хорошо осведомленных лиц, был человеком, далеким от министра и никогда не удостаивавшимся его доверия.

Архивные документы свидетельствуют, что министр, получив сообщения местных властей, предпринял все предписанные законом меры для восстановления спокойствия. Плеве также доложил царю о сделанных им дополнительных распоряжениях: «Несмотря на вызванные войска и арест свыше 60 буянов, беспорядки продолжаются. Губернатор ходатайствует об объявлении усиленной охраны. Ходатайство это мною удовлетворено по телеграфу».

После подавления волнений министр испросил высочайшего согласия на отставку генерала фон Раабена. В Кишинев для расследования действий местных властей был направлен директор Департамента полиции А.А. Лопухин. Он не обнаружил никаких следов умышленной подготовки погрома, но не мог отделаться от почти инстинктивного ощущения, что события не обошлись без косвенного участия полицейских чинов. Двусмысленную позицию занимали жандармские офицеры. За два дня до погрома начальник Кишиневского охранного отделения барон Левендаль направил в Петербург телеграмму с сообщением, что в городе создалась напряженная обстановка. Начальник охранного отделения сетовал на полицмейстера, не обращавшего должного внимания на его предостережения. Вместе с тем кишиневцы знали о близких отношениях барона с Прониным и другими вдохновителями антисемитской пропаганды. Складывалось впечатление, что жандармский офицер одновременно благословлял погромщиков и подстраховывал себя от гнева высокого начальства.

Действия городской полиции вызвали множество нареканий. Обвинительный акт по делу о кишиневском погроме констатировал: «По нераспорядительности полиции, не имевшей должного руководства, все эти бесчинства совершались безнаказанно, что, конечно, только еще больше ободряло и воодушевляло громил. Чины полиции, не приняв нужных предупредительных мер, оказались совершенно бессильны противодействовать беспорядкам».

Князь С.Д. Урусов, сменивший генерала фон Раабена на посту бессарабского губернатора, высказал предположение, что из министерского окружения исходил намек на желательность применения насилия. Этот намек, по его мнению, скатывался вниз по иерархической лестнице жандармского корпуса и на низших ступенях был воспринят как приказ. Следует заметить, чтр полицейские могли обойтись без всяких намеков. Низшее звено полиции очень недоброжелательно относилось к евреям. В своих записках князь Урусов отмечал: «…мне приходилось замечать, что ненависть полицейских чиновников к еврейскому населению питается отчасти теми хлопотами, нареканиями, жалобами, объяснениями, ошибками и ответственностью, которые приходится испытывать чинам полиции, как последствия совершенно бессмысленного и не достигающего цели законодательства о евреях».

Полицейские чиновники, не разделявшие таких недоброжелательных в отношении евреев взглядов, оказывались в своем кругу в изоляции. В качестве примера можно привести гомельский погром. Кровопролитное столкновение в Кишиневе вызвало возмущение в России и за рубежом. Особенно болезненно, как и следовало ожидать, отреагировала еврейская община. Среди радикально настроенной молодежи укрепилась мысль, что евреям следует рассчитывать только на собственные силы. Бундовец Яков Шумацкий вспоминал: «После кишиневского погрома ЦК “Бунда” был брошен лозунг самообороны». С этим согласились паолей-сионисты и социалисты-сионисты. Призыв к вооружению вызвал оживленный отклик в Гомеле. В этом городе с населением в 47 тыс. жителей было 28 тыс. евреев. Они были уверены, что сумеют постоять за себя.

Впоследствии жандармы утверждали, что еще с весны отряды еврейской молодежи обучались стрельбе в предместьях города. В синагоге хранилось холодное оружие. По мнению властей, гомельские евреи были зачинщиками беспорядков. Генерал-майор барон Медем докладывал товарищу министра внутренних дел, командиру корпуса жандармов фон Валю: «Чувствуя полное бессилие полицейской власти и сознавая численное свое превосходство над христианским мирным населением, в последнее время евреи вызывающе держали себя не только по отношению к простолюдинам, но и русская служащая интеллигенция включительно до гг. офицеров квартирующего в Гомеле пехотного полка была подвергаема всяким случайностям и нападениям».

Предлогом для столкновения 29 августа 1903 г. послужила пустяковая ссора из-за бочонка селедки на гостином дворе. На площади быстро собралось около 5 тыс. евреев, выкрикивавших: «Мы отомстим! Это вам не Кишинев!» Войскам с трудом удалось прекратить беспорядки. Начальник губернского жандармского управления полковник Поляков, выражая типичное для политической полиции мнение, телеграфировал в столицу: «Евреи, будучи вооружены ножами, кинжалами, револьверами и разными кистенями, стремясь свалке русскими, будучи удерживаемы войсками, стреляли в войска из-за заборов, чердаков».

Эти события получили название «русский погром». Тем самым подчеркивалось, что русское (белорусское) население являлось пострадавшей стороной. Гомельский полицмейстер Раевский пытался предотвратить дальнейшие столкновения. Но нижние чины полиции сочувствовали христианскому населению. Бывший городовой Соловьев предводительствовал толпой во время базарной драки. Полицмейстер не нашел поддержки у представителей политической полиции. Он обратился к жандармскому ротмистру Дудкину с просьбой установить наблюдение за железнодорожными мастерскими, где, по сведениям городской полиции, рабочие собирались отомстить евреям. По словам полицмейстера, «жандармская полиция уверила меня, что в мастерских все спокойно и никаких беспорядков ожидать нельзя».

В полдень 1 сентября рабочие двинулись в город, но были задержаны нарядом полиции во главе с полицмейстером. Ротмистр Дудкин впоследствии заявлял, что полицмейстер проявил самоуправство, поскольку рабочие просто вышли на обед и не имели никаких преступных намерений. Между тем мастеровые были взбудоражены слухами, усердно распространяемыми жандармскими унтер-офицерами. Они говорили рабочим, что евреи в городе режут их жен и детей. Рабочие были крайне ожесточены против евреев и всех, кого они считали их пособниками. По свидетельству командира роты, вызванной к месту происшествия, в толпе раздавались требования: «Дайте нам полицмейстера, с ним нам нужно расправиться».

Полиции и роте солдат недолго удалось сдерживать толпу. Помощник пристава Бржовский был ранен в спину неизвестными лицами. С криками «Жиды убили помощника пристава!» толпа принялась громить дома и лавки евреев, было убито 9 человек (5 евреев, 4 русских). Во время гомельского погрома офицеры политической и уголовной полиции проявили себя по-разному. Что же касается высших властей, то они полностью солидаризировались с жандармами. Сионисты распространили речь могилевского губернатора, произнесенную после приезда в Гомель. Губернатор сказал: «Весь этот “Бунд” и все эти социал-демократы — евреи. Правда, бывают случаи, когда и христиане принимают участие в названных движениях, но они примыкают к таковым по наущению других — подстрекателями же являются евреи». В рапорте, направленном Плеве, губернатор сообщил, что указал евреям на бесполезность строгих полицейских мер, которые «не предупредят в дальнейшем новый взрыв национальной вражды, если сами евреи не изменят своих отношений к христианам».

Кризисный для царизма 1905 год наряду с аграрными конфликтами и рабочими забастовками ознаменовался также национальными волнениями. В феврале вспыхнула резня между армянами и азербайджанцами в Баку, в апреле подверглось нападению еврейское население Житомира и Симферополя, в июне произошел погром в Нижнем Новгороде, в июле — в Керчи. По своим масштабам (в Баку, по официальным данным, погибли 232 человека) каждое из этих побоищ было сравнимо с наиболее кровопролитными погромами предшествующих десятилетий. Но октябрьские погромы превзошли по размаху все, что страна видела раньше.

Практически все погромы развивались по однотипной схеме. Толчком для них послужил Манифест 17 октября 1905 г., даровавший населению «незыблемые основы гражданской свободы». Как только разнеслась весть о манифесте, по всей стране начались митинги и демонстрации. Произносились горячие речи о том, что деспотизму пришел конец. Следующие дни внесли струю отрезвления в революционную эйфорию. Пришли в движение доселе безмолвные массы, являвшиеся опорой патриархальных порядков. Их возмутило глумление над национальными и монархическими символами — императорскими вензелями, портретами Николая II и бюстами его царственных предков. Особое раздражение антисемитов вызвало ликование еврейского населения, увидевшего в манифесте (как оказалось, преждевременно) долгожданное равноправие. Каждый факт, например появление плакатов «Наша взяла» или знаков со звездой Давида, тысячекратно усиливался народной молвой.

То же самое происходило с опрометчивыми словами, которые приписывались евреям. Киевляне передавали рассказ о человеке нерусского облика, который надел на голову раму от царского портрета и кричал: «Теперь я государь!» Одесситы говорили о еврее, который якобы бахвалился перед русскими знакомыми: «Мы, евреи, дали вам Бога, а теперь дадим и царя». Носились ложные слухи о надругательствах, совершенных иноверцами над православными святынями.

В ответ на демонстрации под революционными лозунгами начались так называемые «патриотические» манифестации с церковными хоругвями и царскими портретами. Их организовывали духовенство, патриархальное купечество и местная администрация. В некоторых городах произошло лобовое столкновение противоположных шествий, в других — вооруженные отряды, укомплектованные членами нелегальных партий, обстреливали своих противников. Зачастую «патриотические» манифестации, возбужденные призывами своих вожаков, перерастали в погромы. Крестьяне, проживавшие вблизи еврейских местечек, следовали примеру горожан. Они громили торговые лавки и жгли хутора, арендуемые евреями.

Общее количество погромов не поддается точному определению. Максимальные цифры, названные современниками, — 660 населенных пунктов, подвергшихся разгрому, 4 тыс. убитых и 10 тыс. раненых. По нашим подсчетам, основанным на материалах Департамента полиции, Министерства юстиции, прессы и других источников, с 18 октября по 1 ноября 1905 г. погромы прокатились по 358 населенным пунктам (108 городам, 70 посадам и местечкам, 180 деревням). Погибли 1622, были ранены 3544 человека. Эти данные не являются исчерпывающими. По числу погибших на первом месте стояла Одесса (по неполным данным, 618 убитых и 561 раненый), за ней следовали Екатеринослав (соответственно 88 и 231), Киев (68 и 301), Томск (68 и 86), Кишинев (53 и 67), Минск (52 и 100), Баку (51 и 83). Большинство перечисленных городов переживали не первый погром. Однако погромы произошли и в городах, находившихся далеко за чертой еврейской оседлости, — в Курске, Твери, Ярославле и др.

Октябрьские погромы не совсем правильно принято называть еврейскими. Нам удалось установить национальную принадлежность примерно 2/3 пострадавших. Евреи составляли 58,4 % убитых и 46,2 % раненых. Остальные погибшие были русскими, украинцами, белорусами, армянами и т. д. Еврейское население было лишь одним из объектов нападения. Другими мишенями являлись все, кого погромщики, зачастую без всяких оснований, причисляли к врагам самодержавного строя. Ими могли быть демократически настроенные интеллигенты, либеральные общественные деятели, учащиеся высших и средних учебных заведений. Это хорошо видно, например, из телеграммы жандармского подполковника Субботина о событиях в Нежине: «Народ всех русских демократов ловил по улицам, выводил из квартир, заставлял публично становиться перед портретом, присягать, а в процессии идти и петь гимн. Народ рыдал. Евреи не присутствовали».

Неизбежно вставал вопрос о персональной ответственности за взрыв насилия в октябрьские дни. Либеральная пресса писала по горячим следам: «Самая грандиозность всероссийской организации контрманифестаций со всеми их возмутительными вариантами доказывает, что это дело властной руки, имеющей возможность распоряжаться государственными, но не слабыми частными средствами». В оппозиционных кругах укрепилось мнение, что «властную руку» к погромам приложил товарищ министра внутренних дел, заведующий полицией генерал-майор Д.Ф. Трепов.

Дмитрий Федорович Трепов был одним из четырех братьев, каждому из которых в свое время довелось занимать высшие административные посты. Он окончил Пажеский корпус, служил в лейб-гвардии, но его настоящим призванием было полицейское дело. Товарищи по Пажескому корпусу вспоминали, что «любимым занятием Д.Ф. в юные лета была игра в «городовые». Он расставлял игрушечные фигурки, разводил их на посты, ловил при их помощи воров, арестовывал членов преступных организаций». Сохранилось множество анекдотов о трагикомичной страсти Тренева к порядку и его усердии не по разуму. В 1896 г. он стал московским обер-полицмейстером, а в начале 1905 г. появился в Петербурге, где должен был получить назначение в действующую армию на Дальнем Востоке. Перед отъездом из Москвы на него было совершено неудачное покушение. Тем не менее в Петербурге он любил описывать порядок и спокойствие, которые благодаря его трудам царили в древней столице.

После 9 января 1905 г. в правительственных сферах чувствовалось смятение. Считалось, что князь П.Д. Святополк-Мирский доказал свою неспособность справиться с ситуацией. Подыскивали решительного генерала, который должен был объединить усилия по борьбе с революционным движением. После того как перебрали ряд кандидатур, влиятельный придворный А.А. Мосолов предложил своего родственника Трепова. Его поддержал министр императорского двора В.Б. Фредерике. Была учтена близость бывшего обер-полицмейстера к московскому генерал-губернатору великому князю Сергею Александровичу. Царский дядя телеграфировал своему протеже: «Все понимаю, мысленно с вами, помоги и храни вас Господь. Сергей». 11 января 1905 г. Трепов занял пост петербургского генерал-губернатора, в апреле он был назначен товарищем министра внутренних дел и командиром корпуса жандармов. По сути он имел гораздо больше власти, чем министр А.Ф. Булыгин.

Манифест 17 октября положил конец карьере Трепова. Его недоброжелатели утверждали, что бывший временщик не мог смириться с этим и решил «хлопнуть дверью» перед уходом. Однако данная версия не учитывает изменения позиции Трепова в последние дни перед манифестом. 14 октября он приказал войскам столичного гарнизона: «Холостых залпов не давать и патронов не жалеть». Мосолов, прочитавший черновик приказа, спросил своего родственника: «Понимаешь ли ты, что после этого тебя будут называть не Треповым, а — “генералом патронов не жалеть”?» Товарищ министра ответил: «Знаю это и знаю, что это будет кличка непочетная, но иначе поступить по совести не могу. Войск перестали бояться, и они стали сами киснуть».

Вместе с тем Трепов считал, что политика репрессий оправдана только до определенного предела. В эти дни Николай II предлагал ему (а также великому князю Николаю Николаевичу) диктаторские полномочия. Но оба кандидата заявили царю, что невозможно уповать исключительно на военную силу. Они высказались за необходимость уступок. В ночь с 16 на 17 октября Трепов, ознакомившись с проектом манифеста, написал царю: «Свобода печати, совести, собраний, союзов должна быть дана». Учитывая огромное влияние товарища министра, можно сказать, что он дал зеленый свет манифесту.

Трепов покинул свой пост сразу после погромов. Известие о его отставке вызвало повышение курса русских ценных бумаг на мировых рынках. Бывший товарищ министра не ушел из политической жизни. Его противники, в частности автор манифеста граф С.Ю. Витте, утверждали, что в качестве дворцового коменданта Трепов являлся всемогущим диктатором. Это преувеличение. Действительно, на первых порах дворцовый комендант пользовался полным доверием Николая II. Но вскоре он вызвал недовольство царя участием в конфиденциальных переговорах с либеральной оппозицией о сформировании правительства из общественных деятелей. Террористы охотились за бывшим заведующим полицией до сентября 1906 г., когда он скончался от сердечного приступа. В.Ф. Джунковский, хорошо знавший Трепова, писал: «Последнее время он был очень нервен, мнителен, ему всё казалось, что за ним следят, что дом, где он жил, окружен революционерами; он доходил, как говорят, до галлюцинаций». В глазах революционеров Трепов считался виновником погромов. Однако нет никаких фактов, доказывавших его двойную игру. Нельзя утверждать, что он планировал дискредитировать гражданские свободы взрывом насилия.

На наш взгляд, в значительно большей степени, чем высшие власти, к погромам были причастны местные административные органы и полиция. Дело в том, что обстановка секретности, в которой готовился манифест, привела к непредсказуемым последствиям. Губернские власти пребывали в полной растерянности. Громадные пространства страны не позволяли оперативно довести информацию по официальным каналам, тем более что железнодорожное сообщение и телеграф были скованы всеобщей забастовкой. На окраинах империи власти просто не поверили известию о резкой смене правительственного курса. Наместник на Кавказе И.И. Воронцов-Дашков просил подтвердить шифрованной телеграммой, действительно ли дарована свобода. Иркутский генерал-губернатор граф П.И. Кутайсов называл сообщения о манифесте «распространившимися по городу слухами». В течение нескольких дней Трепов не имел связи с большинством городов. Жандармские управления и охранные отделения не контролировали ситуацию. Типичной была телеграмма, которую направил в Департамент полиции начальник Одесского охранного отделения: «Нормальная жизнь прекратилась… Сношение с агентурой приостановлено, филеры не наблюдают».

Во время революционных демонстраций, последовавших за опубликованием манифеста, полицейские чины стали объектами словесных и физических нападений. В Вильно группа евреев попыталась освободить соплеменника, стрелявшего в полицейского пристава. Подоспевшие к месту происшествия войска убили и ранили 40 человек. В некоторых городах, не входивших в черту оседлости, вопрос о полиции послужил непосредственным поводом для погрома. После манифеста Казанская городская дума приняла решение прекратить финансирование полиции. Вместо нее была создана народная милиция из числа студентов и членов нелегальных партий. В полицейских участках было конфисковано оружие. 21 октября произошло столкновение милиции с «патриотической» манифестацией. Милиционеры укрылись в здании городской думы, которое было окружено войсками. Прибыл губернатор. «Оставшимся в думском зале он заявил, что если они через четверть часа не выйдут из здания с поднятыми руками, то он прикажет пустить в ход артиллерию». В ходе столкновений 8 милиционеров были убиты, остальные сдались.

Похожие события разыгрались за тысячи верст от Поволжья — в сибирском городе Томске. В судебных документах о томском погроме говорилось: «К губернатору Азанчееву-Азанчевскому явились депутаты во главе с городским головой Макушиным, которые предъявили постановление думы об удалении с должности полицмейстера, прекращении выдачи жалованья полиции и об организации милиции. Губернатор согласился на удаление полицмейстера, но вопрос об организации милиции предложил внести в губернское правление».

Однако городская дума незамедлительно организовала милицию, что вызвало волнение в городе. 20 октября толпа горожан пришла к полицейской управе, потребовала царский портрет и отправилась сводить счеты с милиционерами. Здание управления Сибирской железной дороги, где укрылся отряд милиции, было осаждено толпой и войсками. Само здание подожгли, а «многих, показавшихся в окнах, вылезавших на крышу и спускавшихся по водосточным трубам, солдаты, принявшие сторону толпы, пристреливали из винтовок». Большинство погребенных под руинами оказались железнодорожными служащими, на свое несчастье зашедшими в этот роковой день в управление за получением денежного жалованья.

В большинстве случаев в разных городах полиция не скрывала своего отрицательного отношения к манифесту. У житомирского полицейского чиновника Андерсона спросили: «Вы знаете, что объявлена свобода совести, слова, собраний, неприкосновенность личности?» На это последовал ответ: «Я еще перережу вас всех, как собак, пока вы добьетесь вашей свободы!» Полицейских можно было заметить в первых рядах погромщиков. На иркутских улицах обращал на себя внимание урядник-итальянец, невесть какой судьбой заброшенный в Сибирь. Приняв театральную позу, он взывал: «Кто за русский народ, переходи на нашу сторону!» В Симферополе старший городовой С.Н. Ермоленко зарубил шашкой нескольких евреев, доставленных в полицейский участок.

Дело не ограничивалось участием в беспорядках отдельных полицейских чинов. В ряде случаев на сторону погромщиков перешел практически весь состав полиции. Примером подобного рода служили события в Киеве. Вице-губернатор Рафальский докладывал Трепову об обстановке в городе: «Повсеместный открытый грабеж еврейских магазинов, изредка встречаются чины полиции, безучастные и равнодушные к происходящему».

Сенатор Е.О. Турау, направленный в город для расследования обстоятельств погрома, отмечал двусмысленное поведение полицмейстера Цихоцкого. При его появлении погромщики кричали «ура». Когда он требовал разойтись, громилы улыбались и подбадривали друг друга: «Не бойся, дурак, это он в шутку». Вопреки категорическому приказу полковник Цихоцкий не сумел обеспечить охрану фешенебельного района Липки, где расположились особняки финансовых магнатов. Не меньше пострадали районы, населенные беднотой. Сенаторская ревизия установила, что пристав Подольского участка Пирожков натравливал киевлян на евреев. Когда начались обыски и аресты, громилы жаловались на полицию: «Сами приказывали грабить, а теперь обыскивают».

Еще явственнее проявилась подстрекательская роль полиции в Одессе. Этот черноморский город был средоточием социальных и национальных проблем. Здесь к традиционной конкуренции торговцев и ремесленников добавлялось соперничество между рабочими. В одесском порту наряду с русскими рабочими существовали артели грузчиков-евреев. В условиях экономического спада, поразившего город в начале века, вторжение евреев в нетрадиционные для них сферы вызывало сильнейшее раздражение. Это недовольство искусственно подогревалось. Р. Вейнберг, специально изучавший данную проблему, отмечал: «Не учитывая враждебную, антисемитскую атмосферу, мы не поймем, почему русские поденщики во время экономического спада выбрали объектом нападения не других русских рабочих, которые соперничали с ними в поисках скудного пропитания, а обрушились на евреев вне зависимости от того, являлись ли они их конкурентами или нет».

Летом 1905 г. портовый город оказался в эпицентре революционных событий. Одесские власти болезненно переживали унижение трех июньских дней, когда мятежный броненосец «Потемкин» держал город под прицелом 12-дюймовых орудий. После ухода броненосца градоначальник Д.Б. Нейдгардт дал приказ обучить всех полицейских прицельной стрельбе и обращению с холодным оружием. По свидетельству военных, городовые упражнялись в действиях шашками на чучелах, на которых имелись надписи «забастовщик», «студент».

Осенью обстановка в городе с каждым днем становилась все более напряженной. По словам полицмейстера А.Д. фон Гебсберга, 16 октября «среди евреев разнесся слух, что в Петербурге и Москве идет на улице побоище и не хватает перевязочных средств, в университете были ранены 4 городовых и 1 жандарм. В свою очередь полиция арестовала 214 человек — из этих 197 евреев».

18 октября пришло сообщение о манифесте. Нейдгардт приказал снять с постов 853 городовых и оставил город во власти отрядов самообороны из студенческой и еврейской молодежи. Зато на следующий день, когда начались «патриотические» манифестации, полицейские в штатском вновь показались на улицах. Сенатор A.M. Кузминский, расследовавший погромные преступления в Одессе, отмечал, что городовые стреляли в воздух, а затем показывали солдатам на дома, где якобы засела самооборона. «Многие околоточные надзиратели, — говорилось в его докладе, — действовали заодно с городовыми и зачастую предводительствовали толпами хулиганов». Командующий военным округом барон Каульбарс заявил представителям гражданской администрации о недопустимости участия полиции в беспорядках, но тут же заметил: «Все мы в душе сочувствуем погрому». Градоначальник Нейдгардт, к которому обратилась за помощью еврейская делегация, ответил еще циничнее: «Вы хотели свободы, вот вам жидовская свобода».

Одесская полиция не являлась исключением. В местечке Орша Могилевской губернии околоточный надзиратель Раковский шел впереди толпы громил. Тайная полиция была косвенным образом причастна к гибели двух отрядов еврейской самообороны. Начальник Могилевского губернского жандармского управления Поляков засвидетельствовал: «Жандармы из мест отправления самообороны телеграфировали в Оршу: “Прослушав о еврейском погроме в Орше, к вам собираются ехать местные члены самообороны”». На железнодорожной станции отряды самообороны поджидали полиция и погромщики со словами: «Вот сейчас с этим поездом демократы едут, мы им дадим». Оба отряда были уничтожены. По словам свидетелей, «людей убивали как скотов». Погибли 24 человека.

Самые кровопролитные побоища произошли в первые 3–4 дня после манифеста, затем угли конфликта догорали примерно 2 недели в отдаленных селах и деревнях. После начального замешательства власти пришли в себя. Однако в большинстве случаев это произошло, когда погромы уже начали затихать. Лишь немногие администраторы проявили решительность в разгар волнений. Среди них был саратовский губернатор П.А. Столыпин, который вернулся из отпуска во время погрома и тут же приказал войскам стрелять залпами по грабителям. Значительно реже проявляли инициативу полицейские чиновники. При этом противникам погромов приходилось сталкиваться с противодействием коллег. В 1903 г. в Гомеле уголовная полиция пыталась защитить еврейское население, тогда как жандармы играли роль подстрекателей. В 1905 г. в Ростове-на-Дону произошло обратное. Жандармское управление железной дороги вооружило отряд самообороны, а городская полиция сочувствовала погромщикам.

Иной раз начальники вступали в конфликты с подчиненными. В Рыльске (Курская губерния) помощник исправника Домбровский произнес речь, из которой, по словам погромщиков, «мы должны были понять, что нужно устроить погром». Однако исправник Зарин обратился к горожанам с просьбой восстановить порядок. «Явились охотники, и в скором времени группа горожан человек в тридцать с криками “ура” двинулась на громящих, которые сейчас же разбежались».

Следует отметить случаи, когда инициатива местных полицейских органов не была поддержана высшим начальством. Ротмистр Размариц запросил из Волынской губернии штаб корпуса жандармов: «Не признают ли возможным в случае возникновения еврейского погрома, о чем носятся слухи неопределенные, пропускать местных жителей порубежного Волочиска в Австрию без установленных документов». Но в Петербурге не одобряли действий, выходивших за рамки предписаний и циркуляров. На запрос жандармского ротмистра последовал категорический отказ.

Начиная с 1903 г. имперскому правительству приходилось учитывать, что бесчинства в черте еврейской оседлости вызывают международный резонанс. Граф И.И. Толстой, занимавший пост министра народного просвещения в кабинете Витте, отмечал в своих мемуарах: «Вопрос о погромах играл огромную роль в смутное время реформаторской деятельности правительства; как в России, так и за границей на каждый еврейский погром или даже слух о нем обращалось несравненно больше внимания, чем на все аграрное движение и даже на кровавые бунты солдат и матросов». Добиваясь крупных иностранных займов, правительство должно было прислушиваться к мнению баронов Ротшильдов и других финансовых групп, руководимых банкирами-евреями.

Между тем все попытки наказать виновных блокировались сверху. Граф Витте описал один из таких эпизодов в своих воспоминаниях. Когда в Гомеле произошло очередное столкновение на этнической почве, Министерство внутренних дел провело расследование действий местной полиции: «Расследованием этим неопровержимо было установлено, что весь погром был самым деятельным образом организован агентами полиции под руководством местного жандармского офицера графа Подгоричани, который это и не скрывал». На заседании Совета министров прозвучало много возмущенных слов, был составлен журнал заседаний с требованием предать жандарма суду. Финал был совершенно неожиданным: «На этом журнале Совета министров государь с видимым неудовольствием 4 декабря (значит, через 40 дней после Манифеста 17 октября) положил такую резолюцию: «Какое мне до этого дело? Вопрос о дальнейшем направлении дела графа Подгоричани подлежит ведению министра внутренних дел». Через несколько месяцев я узнал, что граф Подгоричани занимает пост полицмейстера в одном из черноморских городов».

Необходимостью действовать с оглядкой на царскую резиденцию объясняется крайняя осторожность, которую проявил граф Витте в истории с погромными прокламациями, подготовленными на Фонтанке, 16. Премьер-министр узнал об этом в январе 1906 г. от бывшего директора Департамента полиции А.А. Лопухина и попросил собрать дополнительные сведения. Через несколько дней, вспоминал Лопухин, «мне удалось установить, что после издания Манифеста 17 октября 1905 г. в помещении Департамента полиции была поставлена ручная ротационная типографская машина, на которой и печатались погромные воззвания. Учреждена эта типография была по распоряжению в то время вице-директора департамента Рачковского и находилась в заведовании жандармского ротмистра Комиссарова, при котором состояло 2 печатника».

Типография действовала с декабря 1905 по февраль 1906 г. и успела выпустить по меньшей мере три прокламации. По своему содержанию они не были направлены исключительно против евреев, хотя в них имелся обычный набор антисемитских высказываний. Так, в воззвании к солдатам говорилось: «…вот теперь жиды и хотят нашу матушку-Русь сделать уже царством не русским, а еврейским, или сионистским». По свидетельству А.А. Лопухина, ротмистр Комиссаров хвалился: «Погром устроить можно какой угодно: хотите на 10 человек, а хотите на 10 тысяч».

Сам Комиссаров изображал всю историю как интригу товарища министра внутренних дел князя С.Д. Урусова, его шурина Лопухина и заведующего Особым отделом Департамента полиции Макарова против министра П.Н. Дурново, который, кстати говоря, был совершенно непричастен к затее с типографией. Макаров якобы распорядился установить станок, написал воззвание к солдатам, а потом вся троица разоблачила погромную типографию. Комиссаров утверждал, что ему цинично разъяснили: «Видите ли, у нас игра, но в игре и маленькая пичка (уменьшительное от пики) подчас пригодится». Эта версия выглядит весьма сомнительно, хотя граф Витте был склонен видеть во всем эпизоде обычную министерскую склоку.

Лопухин советовал премьер-министру внезапно нагрянуть на Фонтанку и застать печатников на месте преступления. Граф Витте предпочел другой путь. Он вызвал жандармского ротмистра и приказал немедленно уничтожить станок. «При первом докладе я дело рассказал его величеству, — вспоминал граф Витте, — государь молчал, и, по-видимому, все то, что я ему докладывал, ему уже было известно. В заключение я просил государя не наказывать Комиссарова, на что его величество мне заметил, что он во всяком случае его не наказал бы ввиду заслуг Комиссарова по тайному добыванию военных документов во время японской войны».

Значительно труднее стало утаивать подобные дела после того, как приступили к работе законодательные учреждения. Когда скандальные сведения о погромной типографии всплыли в печати, депутаты I Государственной думы внесли запрос правительству. 8 июня 1906 г. на него отвечал министр внутренних дел Столыпин. Он пытался обелить своих предшественников, представив дело как незначительный эпизод, возникший по вине чересчур усердного жандармского ротмистра, который на изъятом при обыске маломощном станке отпечатал 2–3 сотни воззваний. Выступление Столыпина было крайне неудачным и потонуло в криках: «Погромщики!», «В отставку!» галя

Князь Урусов, оставивший пост товарища министра ради депутатского кресла, рассказал Думе, что на Фонтанке были напечатаны сотни тысяч воззваний, которые распространялись по всей стране «одним из самых патриотических собраний». (Впоследствии Лопухин направил Столыпину открытое письмо, в котором расшифровал этот намек — речь шла о «Союзе русского народа».) В заключение своей речи князь Урусов заявил, что опасность погромов сохранится до тех пор, «пока на дела управления, а следовательно, на судьбы страны будут оказывать влияние люди, по воспитанию вахмистры и городовые, а по убеждениям погромщики». Князь имел в виду своих коллег по Министерству внутренних дел, а также Трепова. Эти слова были произнесены в полемическом задоре. Когда Трепов руководил полицией, обвинения в его адрес, хотя бы не подтвержденные фактами, имели правдоподобный вид. Но дворцовый комендант не ведал Департаментом полиции, да и типография была оборудована уже после его ухода. Накал страстей в Думе объяснялся тем, что буквально за неделю до обсуждения запроса произошел погром в Белостоке.

Погрому в этом многострадальном городе черты оседлости предшествовало убийство полицмейстера Деркачева. В преступлении обвиняли евреев, хотя имелись серьезные основания считать, что гибель полицмейстера лежала на совести его коллег. Деркачев был редким исключением, его отличало лояльное отношение к еврейскому населению. В мае 1906 г. его усилиями был предотвращен погром, что вызвало недовольство как в рядах полиции, так и в националистически настроенных кругах общества. Молва приписывала убийство приставу Шереметьеву, у которого были крайне неприязненные отношения с полицмейстером. Так или иначе, но гибель Деркачева была использована для нагнетания антисемитских настроений.

31 мая 1906 г. полицмейстер Радецкий собрал совещание, на котором заявил, что, по достоверным сведениям, евреи собираются произвести массовое избиение полиции. 1 июня по случаю церковного праздника состоялся крестный ход. Неизвестные лица бросили в участников процессии разрывной снаряд. Очевидцы утверждали, что крестный ход обстреливали сами полицейские. Армейский подпоручик Петров заметил в толпе жандарма, намеревавшегося сделать выстрел. «Свидетель приказал этому жандарму спрятать револьвер, но тот ответил дерзостью и оказался до такой степени пьян, что свидетель даже предположил, не был ли это переодетый в жандармскую форму хулиган».

За три дня в Белостоке были убиты 84 (73 еврея и 11 христиан, в их числе те, кого по ошибке приняли за евреев), ранены 105 человек. Солдаты и полиция принимали деятельное участие в погроме. Установлены случаи, когда арестованных убивали непосредственно в полицейских участках. Депутаты I Государственной думы внесли запрос о белостокских событиях. Кадеты намеревались подвергнуть должностных лиц столь же тщательному допросу, как во время обсуждения запроса о тайной типографии Департамента полиции. Представители правительства проявили своеобразный юмор, попросив поставить обсуждение на 9 июля 1906 г. В этот день был опубликован императорский указ о роспуске Думы.

Пристальное внимание общественности привлекли процессы по погромным делам. Опасаясь скандальных разоблачений, Министерство юстиции организовало закрытый суд над участниками кишиневского погрома 1903 г. Процесс над гомельскими погромщиками был открытым, но судебные власти проявили такое откровенное пристрастие, что поверенные гражданских истцов вынуждены были покинуть заседания. После октября 1905 г. состоялось как минимум 206 процессов по погромным делам, 1860 человек были осуждены на различные сроки наказания — от 3 недель содержания при полицейском участке до 11 лет каторжных работ. По ходу процессов, тянувшихся вплоть до начала Первой мировой войны, защиту погромщиков взяли на себя черносотенные союзы. Их представители участвовали в судах и готовили прошения о помиловании, в которых обычно подчеркивалось, что преступления были совершены вследствие «обострения религиозной и экономической вражды к евреям», чье поведение «явно нарушало священный долг любви к Отечеству и повиновения начальству».

Министр юстиции И.Г. Щегловитов незамедлительно представлял всеподданнейшие доклады о помиловании, которые почти всегда утверждались царем. В результате полностью отбыли наказание не более четверти осужденных, но и они были восстановлены в гражданских правах. Некоторые случаи помилования вызвали возмущение среди противников царского режима. На судебном процессе в Орше выяснилось, что полицейский служащий Т.Х. Синицкий являлся главным организатором и «душой погрома». Он был приговорен к тюремному заключению. «Первое время после оглашения приговора подсудимые, не исключая и Синицкого, растерялись. Затем Синицкий, обращаясь к скамьям подсудимых, сказал: «Товарищи, не падайте духом. У нас есть еще куда обратиться, слава Богу. Приговор не будет приведен в исполнение». Действительно, погромщики не отбыли ни одного дня наказания.

Демонстративное помилование погромщиков проливает свет на причины бездействия полиции во время межнациональных столкновений. Можно с уверенностью сказать, что ни один погром в России не был совершен по приказу свыше. Руководители Министерства внутренних дел и Департамента полиции не были заинтересованы в нарушении порядка и спокойствия на местах. Вместе с тем нельзя сбрасывать со счетов упорные слухи о том, что насилия по отношению к евреям одобрялись и поощрялись высшими властями. Хотя представители администрации подчеркивали нелепость этих слухов, следует признать, что их питали антисемитские настроения правящих кругов, ярко выраженная пристрастность последних в национальных конфликтах, снисходительность к «патриотам», преступившим закон в борьбе с «демократами».

В консервативных кругах не было сколько-нибудь продуманных планов, для реализации которых могло понадобиться массовое избиение евреев или иных национальных меньшинств. Другое дело, что некоторые из высокопоставленных чиновников испытывали удовлетворение от ущерба, нанесенного еврейской торговле, или же радовались кровопусканию, устроенному участникам противоправительственных демонстраций.

Полиция чутко улавливала настроения «верхов». Еще важнее, что ее позиция формировалась под влиянием «низов». Городовые и унтер-офицеры были выходцами из низших слоев общества, для которых была характерна неприязнь к иноверцам и инородцам. В этом смысле между полицейскими и погромщиками отсутствовала существенная разница. Офицеры полиции разошлись в понимании служебного долга и особенно того, как следует выполнять его в экстремальных условиях. Некоторые офицеры превыше всего поставили защиту порядка, другие присоединились к нападениям на врагов режима (или даже возглавили их).

Подавляющее большинство полицейских самоустранилось, будучи не в состоянии совладать с противоречием: обеспечить порядок можно было, только используя силу против соплеменников и единоверцев, а поддержать своих означало принять участие в беспорядках. Особенно трудно было сделать выбор в октябре 1905 г., когда требовалось решать мгновенно. Полиция оказалась отнюдь не на высоте. Политические убеждения полицейских предопределили их двусмысленное поведение в этнических и социальных конфликтах.

Среди политических событий 1911–1913 гг. важное место заняло дело Бейлиса — обвинение еврея Менделя Бейлиса в ритуальном преступлении. Подобные обвинения сопровождали народ Израиля в его странствиях по многим странам еще в древнейшие времена. Ритуальные процессы были такой же непременной принадлежностью эпохи Средневековья, как суды над еретиками, колдунами и ведьмами. На окраинах Европы, в частности в Польше, такие процессы проходили в XVIII в. В России, унаследовавшей еврейское население после разделов Польши, вопрос о ритуальных преступлениях поднимался в XIX в. Достаточно вспомнить Гродненское (завершено в 1817 г.), Велижское (1835 г.) и Саратовское (1856 г.) дела.

Вступив в XX в., Россия осталась, пожалуй, единственной цивилизованной страной, чьи судебные органы принимали для рассмотрения ритуальные дела. В конце XIX — начале XX в. число подобных процессов даже увеличилось: Владимирское (1897 г.), Виленское (1902 г.), Дубоссарское (1903 г.), Смоленское (1910 г.) дела. Следует отметить, что кровавый ритуал приписывали не только евреям. Например, в 1892 г. возникло Мултанское дело по обвинению вотяков (удмуртов) в человеческом жертвоприношении.

Вне всякого сомнения, возникновение этих дел было связано не только с национальными разногласиями, религиозной нетерпимостью, невежеством, но и с политическими интересами. Хотя ни в одном из перечисленных случаев не удалось доказать вину подозреваемых, ритуальные дела стали привычными для России.

С юридической точки зрения дело Бейлиса имело прецеденты, однако с политической точки зрения у него не было аналогов в истории России. По своему значению его справедливо сопоставляют с делом Дрейфуса, тоже взбудоражившим весь мир. Разумеется, не скромная личность обвиняемого приковала к Киеву внимание половины мира. Защитники Бейлиса рассматривали свои действия как протест против национальной и даже больше — всей внутренней политики самодержавия. В свою очередь, защитники режима считали, что «идет не суд над безвестным евреем, а генеральное сражение между всемирным еврейством и русским правительством». Впоследствии эту же самую оценку дела Бейлиса повторит официальный орган национал-социалистической партии Германии.

В 1913 г. антисемитская кампания была полностью проиграна. Присутствовавший на процессе полицейский чиновник П.И. Любимов в заключительном докладе директору Департамента полиции С.П. Белецкому назвал дело Бейлиса «полицейской Цусимой», используя печально знаменитое название острова, у берегов которого в мае 1905 г. погибла эскадра адмирала Рожественского — последняя надежда русских в войне с Японией. Однако следует разобраться, какую долю ответственности нес Департамент полиции и его местные органы за постановку провалившегося ритуального спектакля.

20 марта 1911 г. в пещере на малонаселенной окраине Киева было обнаружено тело 12-летнего ученика духовного училища Андрея Ющинского. Мальчик погиб мучительной смертью: на его груди, шее, виске насчитывалось 45–47 колотых ран. Таинственная смерть мальчика в канун Пасхи породила множество слухов, встревоживших местные власти. Рядового следователя сменил следователь по особо важным делам В.И. Фененко, результаты первого вскрытия тела были сочтены неудовлетворительными, и была назначена повторная экспертиза.

Следователю Фененко пришлось столкнуться с большими трудностями, так как полицейские действовали на месте происшествия вопреки требованиям инструкции. Они сдвинули труп с места, брали в руки вещи убитого. Городовые даже расчистили снег у входа в пещеру, чтобы в нее смог пролезть дородный пристав. Все это объяснялось не злым умыслом, а скорее неподготовленностью и некомпетентностью. Так или иначе, но полиция фактически уничтожила все следы и сделала бесполезными фото- и микроскопические исследования.

Еще сложнее оказалась задача экспертов — декана медицинского факультета университета Н.А. Оболенского и прозектора кафедры судебной медицины Н.Н. Труфанова, которым пришлось обследовать тело с удаленными органами и даже замененной черепной коробкой. Эксперты пришли к выводу, что раны нанесены при жизни мальчика: убийц было несколько, и они стремились причинить своей жертве сильные мучения. Тело Ющинского было почти полностью обескровлено. Впоследствии светила медицины из русских и европейских университетов подвергли резкой критике эти выводы, отмечая, что у профессора Оболенского не имелось достаточных оснований утверждать о прижизненном характере ранений и полной потере крови.

Официальное заключение еще не было подписано, но черносотенцы уже подхватили и истолковали в антисемитском духе выводы экспертов. Киевская охранка сообщила Департаменту полиции, что 28 марта во время похорон Андрея Ющинского разбрасывались листовки следующего содержания: «Жиды ежегодно перед своей Пасхой замучивают несколько десятков христианских мальчиков, чтобы их кровь лить в мацу… Судебные доктора нашли, что Андрея Ющинского перед страданиями связали, раздели и голого кололи, причем кололи в главные жилы, чтобы побольше добыть крови».

Убийство мальчика вышло за рамки уголовного дела. Наблюдение из Петербурга подхлестнуло местную полицию. Необходимо отметить, что, согласно российским законам, полиция имела право проводить дознание только до прибытия судебного следователя и в пределах одних суток. После этого полиция должна была выполнять поручения следователя, согласуя с ним каждый свой шаг. Между тем киевская уголовная и тайная полиции в течение многих месяцев фактически самостоятельно расследовали преступление. Начальник сыскной полиции Е.Ф. Мищук отличался большим честолюбием, но убийство Ющинского оказалось самым сложным в его практике.

По мнению экспертов, преступление было совершено 12 марта. В этот день рано утром мальчик отправился в училище, но каким-то образом попал в другой конец города.

Редактор газеты «Последние новости» Г. Брейтман высказал мнение, что убийство было совершено цыганами. Впрочем, проверка показала, что цыганский табор перекочевал из окрестностей города еще до исчезновения Андрея. Одно из первых заявлений полиции сделал сотрудник редакции «Киевской мысли» С.И. Барщевский. Он сообщил, что, как ему показалось, мать пропавшего мальчика вела себя совершенно безразлично и даже улыбалась. Оба информатора были евреями по национальности. Это обстоятельство впоследствии усердно обыгрывала антисемитская пропаганда.

Мищуку показалась заслуживающей внимания версия Барщевского. Начальник сыскной полиции знал, что Андрей Ющинский был незаконнорожденным ребенком Александры Ющинской, которая потом вышла замуж за переплетчика Луку Приходько. Отношения с отчимом оставляли желать лучшего, мальчика часто били. Андрей страстно желал найти своего настоящего отца, который пропал в солдатах на Дальнем Востоке. Говорили, что отец оставил ему одну тысячу рублей в банке. Мищук считал, что эти деньги стали непреодолимым соблазном для бедного переплетчика и его жены. По его предположению, убийство произошло дома, после чего Приходько перенесли труп в пещеру. Полиция арестовала Приходько и обнаружила бурые пятна на одежде матери. Однако соседи Приходько в один голос показали, что слышат буквально каждый шорох в их квартире, следовательно, там нельзя было незаметно совершить кровавое преступление. Кроме того, Лука Приходько имел алиби, а экспертиза установила, что подозрительные бурые пятна на одежде были следами растительного сока. Никаких денег на имя Ющинского в банке не было. Полиции пришлось освободить арестованных супругов.

«Черная сотня» с раздражением следила за действиями Мищука и его помощников. 13 апреля киевский губернатор А.Ф. Гире телеграфировал товарищу министра внутренних дел П.Г. Курлову: «Среди крайне правых организаций растет убеждение, что убийство покрывается администрацией…» В качестве ответа Курлов передал приказ Столыпина: «Поддержанию порядка должны быть приняты самые решительные меры, ибо погром ни в каком случае допущен быть не может». Департамент полиции командировал в Киев несколько детективов во главе с Кунцевичем. К расследованию был также привлечен помощник начальника губернского жандармского управления подполковник П.А. Иванов. Из уезда вызвали станового пристава Н.А. Красовского, которому было суждено сыграть значительную роль в этом деле. По общему мнению, Красовский отличался выдающимися способностями криминалиста. В то же время Красовский весьма вольно обращался с законом.

Вместе со своими помощниками А.Д. Выграновым и А.К. Полищуком Красовский развил бурную деятельность. Как и Мищук, они заподозрили родственников погибшего. Особенно странным показалось им поведение дяди Андрея — Федора Нежинского, который явно что-то скрывал. 3 июня 1911 г. он был арестован и признался, что самостоятельно нашел важного свидетеля, до которого не докопались профессиональные сыщики. Им был печник В.И. Ященко, который утром в день убийства видел около пещеры человека с черными усами, одетого в пальто и круглую шляпу. По описанию этого человека Нежинский признал в нем Луку Приходько, после чего «розыски свои прекратил и решил молчать о своих догадках, рассуждая таким образом, что убитого мальчика не вернешь, а арест Приходько неблагоприятно отразится на материальном положении семьи, содержать которую пришлось бы ему, Нежинскому».

В Петербург полетело донесение о том, что при обыске у Приходько была найдена «исписанная карандашом записка, заключающая в себе описание строения черепа и расположения на черепе артерий и швов у взрослых людей и детей». Эта улика являлась важной, так как смертельные раны мальчику были нанесены в область височной кости. На очной ставке печник Ященко заявил, что Лука Приходько имеет большое сходство с человеком, которого он видел у пещеры.

Однако собранные полицией улики рассыпались, словно карточный домик. Выяснилось, что записка о височной кости выпала из медицинского справочника, который был отдан в переплет. Владелец книги подтвердил, что выписки сделаны его рукой. Процедура опознания была грубо фальсифицирована приставом Красовским, который приказал придать отчиму убитого сходство с человеком, описанным свидетелем Ященко. Луке Приходько сбрили бороду, перекрасили его рыжие усы в черный цвет и переодели в пальто и круглую шляпу. Пристав также подготовил липовых свидетелей. Его помощник Выгранов признавался: «Когда предъявление было закончено, ко мне подошел пристав Красовский с двумя городовыми, одетыми в штатский костюм. Обратившись к городовым, Красовский спросил у них, указывая на тут же стоящего Приходько, видели ли они этого человека на Загоровщине 12 марта, на что городовые ответили, что действительно они видели Приходько в этом месте». Следствию в очередной раз пришлось признать свой промах и освободить чету Приходько.

Из всего сказанного вытекает, что официальное следствие первоначально не поддерживало ритуальную версию. На протяжении трех месяцев полиция вела розыск в ином направлении, не считаясь ни с законом (под стражу были заключены беременная мать убитого и ее престарелый свекор), ни со здравым смыслом (чего стоило хотя бы предположение, что малограмотный переплетчик мог сделать выписку о височной кости на латинском языке).

Нежелание искать виновных среди евреев приводило черносотенцев в ярость. 29 апреля фракция крайне правых III Государственной думы внесла запрос, в котором резко порицала действия судебных органов: «Вместо того чтобы выяснить вопрос об изуверской иудейской секте, членами которой совершено убийство, расследование теряет время в заподозревании матери Ющинского: не она ли замучила сына».

После этого министр юстиции И.Г. Щегловитов командировал в Киев вице-директора I уголовного департамента А.В. Лядова. Впоследствии Лядов утверждал, что не получил от Щегловитова никаких директив и подошел к делу без всякой предвзятости. В то же время он признавался, что «обстоятельства преступления уже тогда создали во мне личное убеждение… что Ющинский был убит евреями». По словам следователя Фененко, Лядов передал судейским чиновникам, что министр не сомневается в ритуальном характере убийства.

Вице-директор обратился за помощью к наместнику Печерской лавры Амвросию, который рассказал об особенностях ритуальных жертвоприношений: «Всех в таких случаях ран должно быть определенное число и в определенных частях тела: числом приблизительно сорок пять». По инициативе Лядова привлекли профессора психологии И.А. Сикорского. Отец знаменитого в будущем авиаконструктора был известен как специалист по изучению бредовых религиозных состояний народных масс. Не менее известными были антисемитские убеждения Сикорского, проявлявшиеся даже в его научных трудах. Он объяснил судебному следствию, что злодейские убийства христианских детей совершаются систематически и «должны быть объяснены расовым мщением». Профессор квалифицировал эти преступления как «вендетту сынов Иакова».

Помимо ритуальной экспертизы Лядов организовал встречу представителей официального следствия с сыщиками-добровольцами из молодежного черносотенного общества «Двуглавый орел». Секретарь этого общества студент университета B.C. Голубев был сыном профессора Киево-Могилянской духовной академии. Он чрезвычайно интересовался вопросом о ритуальных убийствах, считая, что их совершают хасиды — приверженцы мистического течения в иудаизме. Голубев обратил внимание на кирпичный завод, находившийся в нескольких сотнях шагов от пещеры. «Управляющим этой усадьбой с кирпичным заводом, — пояснял он, — состоит некий жид Мендель (прозвище), который после обнаружения трупа Ющинского держал себя несколько странно, раздавал ребятам конфеты и просил полиции ничего не говорить». Так во время следствия впервые прозвучало имя Менделя Бейлиса.

Но следствие пока еще обошло вниманием приказчика кирпичного завода. Следователь Фененко отнесся к Голубеву как к впечатлительному юноше, начитавшемуся романов о Нате Пинкертоне. 7 мая 1911 г. следователь вместе с понятыми осмотрел место происшествия. «В усадьбе Зайцева, — докладывал в столицу прокурор Чаплинский, — ничего подозрительного обнаружено не было, и никаких подвалов, о которых также упомянул Голубев, там не оказалось».

Второй раз имя Менделя Бейлиса всплыло в связи с показаниями фонарщика Казимира Шаховского, утверждавшего, что утром того дня, когда исчез Ющинский, он беседовал с ним и его сверстником Женей Чеберяком около дома последнего, неподалеку от пещеры. На третьем допросе Шаховской припомнил важное обстоятельство.

Дня через три после беседы с мальчиками он встретил Женю Чеберяка и спросил, как тот погулял с приятелем. По словам Шаховского, мальчик ответил, что их спугнул на кирпичном заводе какой-то мужчина с черной бородой. Свидетель высказал предположение, что этим человеком мог быть приказчик завода Мендель Бейлис: «Думаю, что в убийстве этом принимал участие этот самый Мендель, а Женька Чеберяк просто заманил в эту усадьбу Андрюшу».

Поскольку следствие уже отчаялось найти преступников, эти показания были восприняты очень серьезно. С точки зрения закона не имелось оснований для заключения Менделя Бейлиса под стражу. Однако Чаплинский попросил начальника Киевской охранки подполковника Н.Н. Кулябко найти какой-нибудь предлог для задержания Бейлиса, и тот распорядился арестовать приказчика как неблагонадежного человека, подлежащего изоляции в связи с предстоявшим прибытием в Киев императора Николая II. В ночь на 22 июля 1911 г. жандармы произвели арест. С этого момента и началось, собственно, «дело Бейлиса».

Менахем-Мендель Тевелев Бейлис не подходил на роль религиозного фанатика. Пожалуй, его арест объяснялся тем, что он был единственным евреем, жившим вблизи пещеры. Бейлис служил приказчиком кирпичного завода, принадлежавшего семье сахарозаводчиков евреев Зайцевых. Он не был искушен в Талмуде и не выполнял элементарных обрядов, например работал в день субботний.

В своих воспоминаниях, написанных с помощью журналистов через несколько лет после процесса, Бейлис припомнил, что подполковник Кулябко велел ему написать все, что он знает об убийстве Ющинского. Когда приказчик отговорился незнанием, начальник охранки прикрикнул: «Это все? Чепуха. Если ты не скажешь правду, я тебя отправлю в Петропавловскую крепость». Бейлис твердил о своей невиновности, а веских доказательств у полиции не было. Фонарщик Шаховской частично отказался от своих показаний. Один из соседей сообщил следователю, что фонарщик оговорил Бейлиса из мести.

Единственным свидетелем, который мог пролить свет на исчезновение Андрея Ющинского, был его приятель Евгений Чеберяк. Семья Чеберяк имела плохую репутацию. Всеми семейными делами заправляла Вера Чеберяк, державшая под каблуком безвольного мужа-телеграфиста. Ее не только беспрекословно слушались дети (сын и две дочери), но и побаивалась вся округа. В квартире Чеберяк был воровской притон, куда свозили краденые вещи.

Чеберяк давно попали в поле зрения следствия. Если приглядеться к показаниям матери и сына на допросах, то можно заметить, что они всегда указывали на лиц, бывших в данный момент на подозрении у полиции. Когда арестовали мать убитого, Чеберяк рассказывала о ее плохом обращении с сыном. Когда заговорили о ритуальном убийстве, она заявила, что уверена в причастности евреев к преступлению. Примеру матери следовал Женя, пытавшийся оговорить дядю убитого, Федора Нежинского.

Поведение Веры Чеберяк казалось подозрительным следственным властям. Ее несколько раз брали под стражу и отпускали. Впрочем, до поры до времени следователь Фененко относился к матери и сыну как к одним из многочисленных знакомых погибшего. Показания фонарщика Шаховского круто меняли ситуацию. Хотя Женя не подтверждал, что виделся со своим приятелем в день его исчезновения, следствие считало, что он скрывал правду из страха перед матерью. Чтобы пресечь вмешательство Веры Чеберяк, ее арестовали в один день с Бейлисом.

Но, изолировав мать, следствие не позаботилось о безопасности детей. В начале августа дети захворали. Женю положили в больницу с признаками дизентерии. Врач больницы говорил: «С каждым днем мальчик заметно слабел, и я видел, что надежды спасти его почти нет». 8 августа Веру Чеберяк выпустили из тюрьмы, и она вопреки уговорам врачей взяла сына домой. Полицейские не спускали с нее глаз. Сыщик Полищук рапортовал, что в бреду Женя произносил: «Андрюша, не кричи!» Сыщик также заметил, что когда мальчик приходил в сознание и пытался что-то сказать, мать закрывала ему рот поцелуем. Вечером Женя скончался, через несколько дней умерла его сестра Валентина.

Внезапная смерть детей горячо обсуждалась в прессе. Почти никто не сомневался, что главных свидетелей отравили. Расхождения были только при определении виновных этой трагедии. «Известно, что за дело взялся Союз русского народа. Стоит ли удивляться, что в результате получилось новое преступление?» — спрашивала либеральная газета. Черносотенцы в свою очередь проводили зловещее сопоставление: стоило арестовать Бейлиса, как потенциальные свидетели против него погибли.

В литературе утвердилось представление, что Вера Чеберяк отравила своих детей в страхе перед разоблачением. Конечно, она явно боялась, что ее сын о чем-то проговорится. Но дети заболели, когда она находилась под стражей, а мальчик был взят домой уже в безнадежном состоянии. Впрочем, гибель двух детей можно назвать внезапной, но никак не загадочной. 10 августа 1911 г. Киевский бактериологический институт провел исследование, не оставлявшее сомнений в смерти Жени от дизентерии.

Арест Бейлиса усилил разногласия среди представителей судебного ведомства. Прокурор окружного суда Н.В. Брандорф доказывал своему шефу Чаплинскому, что следствие не располагает убедительными уликами против Бейлиса. Он набросал на листе бумаги все доводы, изложенные прокурором судебной палаты, в результате чего получился, с его точки зрения, бессвязный набор предположений и догадок. Но Чаплинский нашел, что на бумаге «вышло еще лучше».

Следователь Фененко также отказывался предъявить Бейлису официальное обвинение. Поэтому Чаплинскому пришлось дать следователю письменное распоряжение. 3 августа 1911 г. Фененко объявил Бейлису, что ему предъявлено обвинение в убийстве мальчика Андрея Ющинского. По воспоминаниям Бейлиса, судебный следователь сказал ему в своем кабинете: «Бейлис, вы должны понять, что вас обвиняю не я, а прокурор. Это он приказал заключить вас в тюрьму».

Прокурору судебной палаты пришлось также преодолевать сопротивление полиции. 25 августа начальник сыскной полиции Мищук сообщил, что обнаружены вещи убитого и орудия преступления. Участники следствия срочно выехали на окраину города, где им были продемонстрированы вещи, выкопанные из земли и доказывающие якобы виновность воров из шайки Веры Чеберяк. Экспертиза показала, что эти улики были сфабрикованы. В докладе министру юстиции Чаплинский заключил: «Мищук или поддался грубому обману со стороны кого-либо и не сумел распознать его вследствие своих малых способностей, или, что более вероятно, сам оборудовал весь этот эпизод в надежде ввести в заблуждение судебные власти и направить следствие на ложный путь». Сам Мищук, преданный за подлог суду, оправдывался тем, что стал жертвой мистификаций со стороны своего агента Кушнира, которого перекупил Красовский с целью окончательно скомпрометировать начальника сыскной полиции и занять его место.

Избавившись от конкурента, Красовский продолжил его линию. Надо отметить, что полицейский пристав неоднократно менял свою версию преступления. В начале следствия он подозревал родственников убитого. Затем он перенес внимание на завод Зайцева и в конце июля докладывал Фененко о результатах осмотра печи для обжига кирпича: «В этой печи, по моему мнению, скорее всего, и было совершено убийство Андрея». Но постепенно пристав начал искать преступников в окружении Веры Чеберяк.

Директору Департамента полиции С.П. Белецкому было передано конфиденциальное мнение прокурора судебной палаты, что «Красовский изменил свой образ действий под влиянием получения им денежной взятки от еврейской колонии». В сентябре 1911 г. Красовский был удален из Киева и через некоторое время по настоянию Чаплинского предан суду за незначительный служебный проступок.

Парадоксально, что прокурор судебной палаты, человек с университетским образованием, защищал ритуальную версию от двух полицейских — Мищука и Красовского, исключенных из гимназии за неуспеваемость. Чаплинский не сразу оказался в рядах защитников средневекового предрассудка. Прокурор знал, что крайне правые обвиняли в убийстве «религиозных изуверов», но, как он показывал впоследствии, «у меня, однако, не укладывалось в голове, чтобы в XX веке в таком городе, как Киев, могло бы возникнуть такое дело». Возможно, он кривил душой перед следователями Временного правительства. Однако следует отметить, что первые шаги Чаплинского были направлены против черносотенной агитации. Он ходатайствовал о запрете панихиды по убитому, чтобы не возбуждать страсти в городе. В апреле 1912 г. прокурору судебной палаты серьезно досталось от лидеров крайне правой фракции III Государственной думы.

Постепенно Чаплинский проникся уверенностью в необычном характере преступления. Перелом в его сознании произошел, вероятно, не столько под влиянием экспертов или даже мнения министра юстиции, сколько под воздействием самой атмосферы расследования. Неудивительно, что еврейское население Киева было взбудоражено ритуальным обвинением, которое могло привести к повторению погрома 1905 г. Один из наиболее опытных детективов страны — начальник Московской сыскной полиции А.Ф. Кошко, направивший в Киев своего агента для сбора информации, так оценивал действия еврейской общины: «Быть может, вследствие паники, ими овладевшей и заставившей их выказать в этом деле усердие не в меру, они не только не рассеяли дела, но затемнили его множеством подробностей, десятками ненужных свидетелей, попытками подкупов и т. п.». Действительно, проверка недостоверных сведений Барщевского, Брейтмана и других надолго задержала следствие.

В отличие от московского детектива киевский прокурор увидел не судорожные действия «напуганных насмерть людей», а хладнокровный заговор против правосудия. Неправильные сведения, которые сообщили журналисты-евреи на первом этапе следствия, смерть главного свидетеля, подлог, совершенный начальником сыскной полиции, — все это, в его представлении, было взаимосвязано и дополняло друг друга. Совершенное евреем покушение на Столыпина 1 сентября 1911 г. в киевском городском театре подогрело антисемитские настроения. Во всяком случае, Чаплинский, который допрашивал Дмитрия Богрова сразу после покушения, получил лишний повод считать евреев врагами государственного порядка.

Прокурор Чаплинский не напрасно подозревал чинов судебного ведомства в контактах с представителями еврейской общины. Эти контакты осуществлялись через адвоката А.Д. Марголина, по инициативе которого видные деятели еврейского происхождения создали специальную комиссию для помощи Бейлису и его семье. В состав комиссии вошли несколько человек, в том числе главный раввин Ш.Я. Аронсон, владелец кирпичного завода М.И. Зайцев и сам Марголин. Сахарозаводчики Бродский, Гальперин и другие выделили денежные средства. В самой комиссии не было единства. Марголин вспоминал: «Мы не могли более сидеть сложа руки и спокойно смотреть, какие еще беззакония будут возведены на евреев киевскими черносотенцами и их покровителями в Петербурге». Но его призывы оставались тщетными, так как «комиссия была готова принять меры для защиты, но ни в коем случае не для наступления».

Тогда Марголин решил провести параллельное расследование, заручившись поддержкой Фененко. Но судебный следователь мог лишь тайно снабжать защитников Бейлиса информацией. Поэтому адвокат обратился за помощью к журналисту С.И. Бразуль-Брушковскому. Тот уже несколько месяцев собирал материал по этому делу и считал, что ключи к разгадке находятся в руках Веры Чеберяк. 7 декабря 1911 г. он устроил Марголину встречу с ней в номере «Гранд-отеля» в Харькове. Вера Чеберяк утверждала, что во время этой конспиративной встречи Марголин, которого ей представили как «важного господина» из Петербурга и депутата Государственной думы, предложил ей взять на себя чужое преступление за вознаграждение в 40 тыс. руб. «Вы не бойтесь, — якобы успокаивал ее Марголин, — в случае чего самые лучшие защитники вас будут защищать, а еще лучше мы вам дадим чистый документ, и вас днем с огнем не найдут».

Другие участники встречи категорически отрицали попытку подкупа, причем их показания звучат более правдоподобно. Однако несомненно, что от Чеберяк добивались каких-либо сведений о преступлении, и некоторое время спустя она представила такие сведения. Вера Чеберяк обвинила в убийстве Павла Мифле — своего бывшего любовника, которому она за несколько лет до этого в приступе ревности выжгла глаза серной кислотой.

Впоследствии Вера Чеберяк вспоминала, что данная версия была полностью разработана Бразуль-Брушковским. Журналист долго соблазнял ее выгодами самооговора, но после решительного отказа сказал: «Ну, тогда будем продолжать, что начали, ахнем на Мифле». 18 января 1912 г. Бразуль-Брушковский подал прокурору окружного суда заявление. Он назвал преступниками слепого Мифле и все тех же многострадальных родственников убитого. Впоследствии журналист признавался, что не верил в виновность названных им лиц. Тем не менее он посчитал целесообразным сообщить эти сведения и даже предать их широкой огласке в печати, чтобы публично обвиненные люди «определили свои роли и отношения с В. Чеберяк». Заявление не случайно было подано накануне утверждения обвинительного акта по делу Бейлиса. Но если участники частного расследования желали сорвать процесс, то им это не удалось. 20 января обвинительный акт был утвержден.

Однако комиссия по защите Бейлиса не сложила оружие. К делу был привлечен бывший пристав Красовский. Он нашел двух помощников — Сергея Махалина и Амзора Караева. Бывший пристав отмечал, что знал Караева «за человека, имеющего большие связи в преступном мире». Неизвестно, догадывался ли Красовский о том, что Караев являлся секретным агентом Киевской охранки по кличке Кавказский. В конце концов, жандармы отказались от его услуг, так как «некоторые из его сведений носили весьма серьезный характер, но при проверке выяснялось, что сведения эти являлись результатом его провокационной деятельности и склонности к шантажу». Без работы и средств к существованию остался также его приятель Махалин — секретный агент охранки по кличке Депутат.

5 мая 1912 г. Бразуль-Брушковский ознакомил подполковника Иванова с результатами параллельного расследования. На сей раз журналист обвинил в убийстве Веру Чеберяк и членов ее воровской шайки: Петра Сингаевского, Бориса Рудзинского и Ивана Латышева. Воры, считал Бразуль-Брушковский, заподозрили Андрея Ющинского в том, что он выдаст их полиции. По словам журналиста, бандиты заманили мальчика на квартиру Чеберяк, «зажали ему рот, стали его пытать, чтобы он сознался и рассказал, что он сообщил полиции». Потом мальчик был убит, а его тело завернули в ковер, несколько дней держали в квартире и потом скрытно вынесли в пещеру неподалеку от дома Чеберяк.

В подтверждение своего второго заявления Бразуль-Брушковский сослался на нескольких свидетелей: З.И. Малицкую, которая утром 12 марта слышала подозрительный шум в квартире Чеберяк, модисток Екатерину и Ксению Дьяконовых, которые заходили в эту квартиру и видели явные следы преступления. Но самым веским доказательством было признание Сингаевского, сделанное им Караеву и Махалину. Караев вошел в доверие к вору, предложив ему совершить выгодную операцию. Ловко наведя разговор на дело Бейлиса, Караев выведал подробности преступления.

Второе заявление Бразуль-Брушковского было опубликовано почти всеми газетами России. Подполковник Иванов проверил указанные журналистом факты и предложил освободить Бейлиса. Прокурор Чаплинский считал ненужным принимать какие-либо меры по заявлению журналиста, указывая, что «судебная власть не может быть игрушкой в руках всяких проходимцев». Однако общественное мнение было взбудоражено. Поэтому Щегловитов лично распорядился передать дело на доследование. Оно было поручено следователю по особо важным делам Петербургской судебной палаты Н.А. Машкевичу.

Версия Бразуль-Брушковского и Красовского получила широкое распространение. Адвокаты Бейлиса построили на ней всю защиту. Безоговорочно восприняли ее исследователи дела Бейлиса. До сегодняшнего дня эта версия остается наиболее правдоподобной. Действительно, подозрения против Веры Чеберяк и ее сообщников весьма весомы и подтверждаются косвенными данными.

Вместе с тем нет оснований вслед за юристом А.С. Тагером, автором подробного исследования о деле Бейлиса, утверждать, что инициаторы процесса «знали подлинных убийц и скрыли их». В версии о воровской шайке имеется множество слабых мест. Не понятно, почему бандиты заподозрили 12-летнего мальчика в связях с полицией и что вообще он мог знать о деятельности шайки. Совершенно неправдоподобной представляется картина преступления, нарисованная Бразуль-Брушковским. Квартиру Веры Чеберяк отделяла от соседей тонкая перегородка, на первом этаже размещалась винная лавка, где постоянно толпился народ. Во дворе дома было несколько флигелей. В этом людском муравейнике в 8 или 9 часов утра нельзя было незаметно совершить изощренное убийство. Тем более невозможно было оставлять тело убитого в углу квартиры, куда заходили и где даже оставались ночевать посторонние люди.

Противоречивыми были показания свидетелей Малицкой и Екатерины Дьяконовой. Они напоминали учениц, нетвердо вызубривших чужой урок. Подполковник Иванов заметил по поводу Дьяконовой: «Когда на нее сослался Бразуль в своем заявлении, я вызвал ее в первый раз на допрос, она давала на предлагаемые вопросы довольно туманные ответы, а когда вызывалась последующие разы, то на те же вопросы она отвечала очень определенно и ясно, а когда я задавал новый вопрос, то она отвечала опять довольно туманно».

Наконец, сомнительным представляется признание в убийстве Сингаевского. Он категорически отрицал, что говорил об этом Караеву и Махалину. Трудно поверить, что опытный и хитрый преступник выдал себя малознакомым людям. Гораздо легче предположить, что два друга-провокатора просто придумали весь этот эпизод, так же как пристав Красовский в свое время фабриковал улики против родственников Ющинского.

Несомненно, все это учитывалось следователем Машкевичем. Он считал, что в своем втором заявлении Бразуль-Брушковский вел более умелую, но столь же ложную игру, как и в первом заявлении. В то же время Машкевич показал себя крайне пристрастным следователем. Не доверяя участникам неофициального расследования, он совсем иначе оценивал слова Веры Чеберяк. Между тем хозяйка воровского притона раскрыла тайну исчезновения Ющинского. По ее словам, за Ющинским и тремя ее детьми, игравшими на территории завода, погнался Бейлис и два еврея в необычных одеяниях. Потом «Мендель Бейлис поймал Андрюшу за руку и повел вниз, по направлению к оврагу».

Машкевич закрыл глаза на то, что Чеберяк припомнила о погоне через 16 месяцев после исчезновения мальчика и вдобавок именно в тот момент, когда ей самой пришлось отбиваться от обвинения в убийстве. Обвинительный акт пополнился рассказом о евреях, похитивших мальчика. По существу, это было единственным результатом доследования.

Инициаторами дела Бейлиса явились крайне правые организации, их пресса и фракция в Государственной думе. Нет ничего удивительного, что черносотенцы, провозгласившие антисемитизм своей политической программой, говорили о возможности ритуальных убийств и о существовании всемирного еврейско-масонского заговора. Гораздо сложнее позиция правительства и подчиненных ему прокуратуры и полиции. Юрист Тагер считал, что правительство и «черная сотня» с самого начала действовали по единому плану. Историк М. Самьюел соглашался с ним и полагал, что основной целью этого плана было «повернуть вспять силы прогресса». В отличие от них, американский исследователь X. Рогтер не обнаружил в действиях властей ни глубокого замысла, ни даже тактического плана. По его оценке, дело Бейлиса являлось скорее попыткой небольшой группы политических деятелей и фанатиков навязать свои взгляды всей стране. «Они преуспели сверх всякого ожидания: они нашли добровольных союзников в двух могущественных министерствах, обеспечили одобрение императора и молчаливое содействие других членов правительства».

Мотивы чиновников, вставших на сторону ритуальной версии, могли быть различными. Одни увидели в загадочном убийстве очень редкое, но все-таки встречавшееся в судебных анналах преступление на религиозной почве. Они доказывали, что в иудаизме, так же как в христианстве и исламе, могут существовать отколовшиеся от канонического учения секты или помешавшиеся на религиозных вопросах фанатики, которые время от времени совершают изуверские обряды. Другие откровенно считали ритуал замшелой легендой, зато смотрели на громкое судебное дело как на великолепную возможность выдвинуться и сделать карьеру. Очевидно, большинство сторонников ритуального обвинения руководствовались не столько голым карьеризмом, сколько политическими интересами. Они стремились оградить исконные основы Российской империи, которые, по их убеждению, расшатывали инородцы. Дело Бейлиса возникло не сразу после убийства Ющинского и даже не одновременно с арестом приказчика кирпичного завода. Ему предшествовало внесение в Думу законопроекта об отмене черты оседлости и его отклонение, оно разворачивалось на фоне убийства евреем председателя Совета министров и разрыва американским Конгрессом торгового договора с Россией из-за ограничения прав евреев русским законодательством. Многим представителям власти пришлось отстаивать ритуальное обвинение не по внутреннему убеждению, а в силу корпоративной солидарности, что называется «по должности», так как в защиту Бейлиса сплотились все противники самодержавия.

Главным режиссером ритуального спектакля принято считать министра юстиции Щегловитова. В молодые годы он отдал дань распространенному среди юристов либерализму. Но по мере продвижения по служебной лестнице его взгляды становились все более консервативными. На министерском посту он запомнился снисходительностью к погромщикам и предупредительным отношением к крайне правым. Поверил ли он в виновность Бейлиса или сделал вид, что верит? На сей счет имеются самые разноречивые свидетельства. Во всяком случае, Щегловитов приложил немало усилий, чтобы приказчик кирпичного завода предстал перед судом.

За время следствия над Бейлисом сменилось три министра внутренних дел. Начало этой истории пришлось на эпоху Столыпина. Но каких-либо значительных следов его участия в этом деле не видно. Андрей Ющинский был убит как раз в тот день, когда Столыпин с большим трудом добился выхода из «министерского кризиса» 1911 г. В обстановке почти единодушного недовольства его действиями глава правительства вряд ли имел время контролировать расследование в Киеве. Стараясь восстановить связи с умеренной оппозицией и не желая окончательно портить отношения с крайне правыми, он занял позицию стороннего наблюдателя. Дело об убийстве окончательно приняло ритуальную окраску в последний месяц жизни Столыпина, но даже пребывание в Киеве не заставило его нарушить нейтралитет. Прокурор Чаплинский докладывал о ходе расследования сначала товарищу министра внутренних дел П.Г. Курлову, а затем непосредственно Николаю II.

А.А. Макаров, сменивший убитого Столыпина, добросовестно выполнял просьбы министра юстиции, касавшиеся киевского дела. Только однажды, да и то не по своей инициативе, министр внутренних дел вмешался в дело Бейлиса. Получив письмо от киевского губернатора Гирса о том, что назначенный на осень 1912 г. судебный процесс может осложнить выборы в IV Государственную думу, министр внутренних дел слово в слово повторил его аргументы в письме к Щегловитову и присоединился к просьбе губернатора перенести процесс на другое время. Щегловитов немедленно ответил: «Сообщить совершенно конфиденциально старшему председателю Киевской судебной палаты, прося его содействия к удовлетворению желания министра внутренних дел».

Н.А. Маклаков (управляющий министерством с декабря 1912 г., министр с февраля 1913 г.) был личным ставленником царя и крайне правых кругов. По свидетельству Белецкого, Маклаков видел в ритуальном деле способ воспрепятствовать движению за равноправие еврейского населения. Впрочем, надо отметить, что молодой министр не считался серьезным государственным деятелем. Злые языки утверждали, что он сделал головокружительную карьеру благодаря изумительному таланту имитации животных: «Наследника Маклаков привел в восторг, катаясь по полу, рыча и, говорят, бесподобно изображая резвящуюся пантеру». Член Государственного совета П.П. Кобылинский отзывался о новом министре: «…по формуляру ему 40 лет, по внешнему виду не более 30, а когда раскроет рот — не более пяти». Неудивительно, что он полностью подчинился Щегловитову в деле Бейлиса.

Между тем позицию полицейских чинов, непосредственно занимавшихся расследованием преступления, можно оценить скорее как скептическую. Не говоря уже о Мищуке и Красовском, все остальные сыщики выражали сомнения в виновности Бейлиса. Отрицательное заключение представил съездивший в Киев детектив Кунцевич. Серьезные колебания испытывал подполковник Иванов. Ему поручили проверить одну из косвенных улик, появившуюся уже после ареста Бейлиса. У некоего Козаченко, сидевшего в одной камере с Бейлисом, нашли перед выходом из тюрьмы записку, в которой Бейлис рекомендовал посыльного как надежного человека и просил дать ему денег «на расход, который нужен будет». На допросе Козаченко сказал, что должен был за большое вознаграждение отравить двух свидетелей — Фонарщика и Лягушку. Козаченко пояснил: «Мендель мне сказал, что в усадьбе завода Зайцева есть больница, откуда достанут стрихнин и дадут мне».

Фонарщик — прозвище Шаховского, являвшегося по существу единственным свидетелем против Бейлиса. Выбор другой жертвы представлялся весьма странным, так как Лягушкой звали сапожника Наконечного, изобличавшего Шаховского в преднамеренном оговоре Бейлиса. Тем не менее перехваченная записка чрезвычайно заинтриговала следствие — ведь совсем недавно скончались дети, являвшиеся потенциальными свидетелями против приказчика завода. Полиция отправила Козаченко с запиской в усадьбу Зайцева, установив за ним секретное наблюдение. Козаченко встречался с управляющим кирпичным заводом, но никакого яда, разумеется, не получал. Более того, филеры доложили, что Козаченко пытался ввести в заблуждение жандармов относительно переговоров с родственниками Бейлиса. По словам подполковника Иванова, «когда я призвал для очной ставки лиц, наблюдавших за ним, то Козаченко упал передо мною на колени и признался мне, что он все наврал…

Иванов хотел направить официальный протокол об этом эпизоде, однако получил от прокурора Чаплинского ответ, что ему не нужен такой материал. С формальной точки зрения Чаплинский не нарушал закон, так как Козаченко не признавался в том, что он оговорил Бейлиса. Вместе с тем было ясно, что прокурор поступает предвзято, внося в обвинительный акт показания такого ненадежного свидетеля. Об этом эпизоде подполковник Иванов рассказал редактору влиятельной консервативной газеты, члену Государственного совета Д.И. Пихно.

Жандармы предвосхитили выводы частного расследования Бразуль-Брушковского. После первого заявления журналиста полковник Шредель назвал его недостоверным. В донесении вице-директору Департамента полиции Харламову он сообщал, что имеются твердые основания предполагать виновниками убийства саму Веру Чеберяк и нескольких уголовных преступников. В другом донесении Шредель подчеркивал: «Обвинение Менделя Бейлиса в убийстве Андрея Ющинского при недостаточности собранных против него улик и всеобщем интересе к этому делу может повлечь за собой большие неприятности для чинов судебного ведомства».

Министерство юстиции вопреки предупреждениям полицейских сыщиков довело дело Бейлиса до процесса. Накануне процесса Щегловитов вызвал в столицу начальника Московской сыскной полиции Кошко и предложил ему ознакомиться с материалами следствия по делу об убийстве Ющинского. Кошко добросовестно проштудировал многотомное дело и откровенно сказал министру: «Следствие велось неправильно, односторонне и, я сказал бы, даже пристрастно». По его мнению, не было никаких оснований для ареста Бейлиса. Щегловитов, вспоминал впоследствии сыщик, в раздражении бросил ему такой упрек: «Мы, видимо, с вами говорим на разных языках. Я очень жалею, что обратился за вашей помощью. Надеюсь, что будущий приговор присяжных поколеблет вас в ваших юдофильских воззрениях».

Возможно, Щегловитов не хотел выдавать свою неуверенность. По словам прокурора Чаплинского, министр юстиции не исключал и даже считал почти неизбежным оправдание Бейлиса. «При этом он говорил, — вспоминал Чаплинский, — что самый желательный исход — это чтобы палата прекратила дело. И совесть была бы чиста, и гора с плеч, и хлопот и неприятностей не было бы». Но поскольку никто не желал взять на себя такую ответственность, у министра не было иного выхода, кроме как продолжать начатое дело. Один из знакомых Щегловитова вспоминал его слова: «Дело получило такую огласку и такое направление, что не поставить его на суд невозможно, иначе скажут, что жиды подкупили и меня, и все правительство».

Между тем наиболее дальновидные деятели консервативных кругов, мнением которых чрезвычайно дорожил Щегловитов, начали осознавать, что ритуальное дело угрожает престижу режима. Весьма показательной в этом отношении являлась позиция лидеров киевских националистов.

Пихно из различных источников, в том числе от подполковника Иванова и следователя Фененко, получал сведения о предвзятом ведении дела. Весной 1912 г. редактируемая им газета «Киевлянин» стала первым печатным органом, опубликовавшим разоблачения журналиста Бразуль-Брушковского. Адвокат Марголин вспоминал: «Такой поступок со стороны весьма консервативной и антисемитской газеты произвел глубокое впечатление не только в Киеве и в других крупных городах, но практически во всех уголках империи. То был удар грома среди ясного неба! Подумать только, что газета, которую всегда считали одним из оплотов правительства и консерватизма, не говоря уж об антисемитизме, восстала против беззакония и произвола щегловитовской юстиции».

После смерти Пихно редактирование газеты взял на себя его пасынок В.В. Шульгин. Как член крайне правой фракции III Государственной думы, Шульгин подписал запрос о ритуальном убийстве. Но постепенно у него раскрылись глаза на неприглядную изнанку дела. В самом начале процесса Шульгин опубликовал передовую статью, изобличавшую судебные власти в предвзятости и махинациях. Номер «Киевлянина», где она была напечатана, конфисковали, однако часть тиража успела разойтись по городу. Киевский губернатор Н.И. Суковкин сообщил Министерству внутренних дел: «Самая конфискация, первая за полувековое существование газеты, наделала много шума и обратила на статью редактора Шульгина гораздо больше внимания, чем она того заслуживала». У предприимчивых разносчиков экземпляр газеты стоил 10 руб. Коллеги по правой фракции обрушились на Шульгина за предательский, как они выражались, удар в спину. Чаплинский возбудил против него дело о клевете. Впоследствии Шульгин был приговорен к трехмесячному аресту, но помилован Николаем II.

Не только некоторые лидеры консервативного направления, но и рядовые члены крайне правых организаций не верили в ритуальное преступление. Бейлис писал в своих воспоминаниях, что некий Захарченко, владелец дома, в котором проживала Вера Чеберяк, неоднократно говорил, что убийство произошло в ее квартире. Несмотря на то что Захарченко был активным членом местного отдела «Союза русского народа», он всегда старался ободрить Бейлиса и предсказывал, что в конце концов истина восторжествует.

Политические страсти в стране накалялись по мере приближения киевского процесса. Министерство внутренних дел опасалось, что начавшееся слушание дела вызовет волнения в Киеве и в других городах с большим еврейским населением. Вице-губернатор Кашкаров успокаивал Департамент полиции сообщениями о принятых мерах: в еврейских кварталах усилены полицейские наряды, в город вызвана конная стража, губернское жандармское управление установило наблюдение за лидерами правых и левых организаций. Тем не менее эти действия показались Маклакову недостаточно энергичными, и он распорядился вызвать с курорта Биарриц киевского губернатора Н.И. Суковкина. Прервавший отдых губернатор просил министра внутренних дел разрешить жандармскому управлению арестовать лидеров крайне правых. Маклаков поставил на его донесении резолюцию: «Как самую крайнюю меру допустить можно. Лучше обойтись без нее. Если увещевания и предупреждения не подействуют и погромная агитация не оборвется — надо задержать по охране».

Министр внутренних дел направил в семь генерал-губернаторств, 81 губернию и область и в восемь отдельных градоначальств циркуляр, в котором подчеркивалось: «Вменяю местным властям в безусловную обязанность самое предупреждение всяких эксцессов, не говоря уж о погромах вообще».

Разумеется, власти не только требовали бдительности от полиции и держали под контролем крайне правых. Начальник губернского жандармского управления полковник Шредель рапортовал губернатору об агитации в защиту Бейлиса в печати и «среди рабочего пролетариата путем распространения подпольных гектографированных листков». Жандарм заключал: «Несомненно, что все эти выпады инсценируются при закулисном руководстве со стороны еврейской буржуазной интеллигенции, через представителей всемогущего ее “кагала”. Такая настойчивая и односторонняя обработка умов представителей крайне экзальтированного племени, каким являются евреи, способствует укоренению в них убеждения, что они будто бы действительно претерпевают жестокие гонения». Шредель предлагал предупредить руководителей «кагала», что своим поведением они могут вызвать еврейский погром. С одобрения министра Суковкин вызвал к себе раввина Гуревича и потребовал от него повлиять на еврейскую молодежь.

Суд над Бейлисом начался 25 сентября 1913 г. — спустя 30 месяцев после убийства Ющинского и 26 месяцев после ареста подсудимого. Суд привлек в Киев множество русских и иностранных корреспондентов. На городском телеграфе срочно пришлось устанавливать дополнительные телеграфные аппараты. В течение полутора месяцев дело Бейлиса вытесняло другие события с газетных полос.

Председателем суда был назначен Ф.А. Болдырев. Он не был известен такими же откровенными симпатиями к крайне правым, как Щегловитов. Однако, даже по оценке полицейских чиновников, Болдырев «если в начале процесса и вел таковой мягко и беспристрастно… то впоследствии стал заметно склоняться на сторону обвинения». Впрочем, председатель и члены суда только вели судебные заседания. Судьба Бейлиса находилась в руках 12 присяжных заседателей.

Подбор присяжных заседателей вызвал всеобщее возмущение. Писатель В.Г. Короленко, принимавший горячее участие в защите людей от ритуальных обвинений (он разоблачил Мултанское дело), делился впечатлениями о киевском жюри: «Пять деревенских кафтанов, несколько шевелюр, подстриженных на лбу, все на одно лицо, точно писец с картины Репина “Запорожцы”. Несколько сюртуков, порой довольно мешковатых. Лица то серьезные и внимательные, то равнодушные, двое нередко “отсутствуют”… Особенно один сладко дремлет по получасу, сложив руки на животе и склонив голову. Состав по сословиям — семь крестьян, три мещанина, два мелких чиновника. Два интеллигентных человека попали в запасные. Старшина — писец контрольной палаты. Состав для университетского центра, несомненно, исключительный».

Расчет судебных властей строился на том, что малограмотных крестьян и мещан, среди которых были распространены антисемитские настроения, гораздо легче убедить в существовании кровавого ритуала.

С другой стороны, чиновник Департамента полиции Любимов предсказывал в письме к Белецкому: «Мое глубокое убеждение, а хотелось бы, чтобы оно было ошибочным, — что Бейлиса оправдают. Уж очень сомнителен старшина Мельников и еще 2–3, кажется, “сознательных” присяжных заседателей, они смогут направить всех темных крестьян куда захотят». Чтобы быть в курсе настроений присяжных, полицейские власти переодели в форму курьеров суда двух жандармских нижних чинов. Они сообщали полицейским чиновникам (а те в свою очередь информировали прокурора) о разговорах в комнате присяжных. Нечего и говорить, что это являлось грубейшим нарушением судебных уставов и покушением на судебную тайну.

При подготовке процесса Щегловитов высказывал мнение, что даже самое безнадежное обвинение может быть исправлено благодаря умелому прокурору. Министр добавлял, что у него есть на примете подходящий кандидат в обвинители. Им стал товарищ прокурора Петербургской судебной палаты О.Ю. Виппер. О нем можно сказать только то, что он был очень честолюбивым и исполнительным, судейским чиновником из семьи прибалтийских немцев.

В суде также участвовали три поверенных гражданских истцов. По закону они представляли интересы пострадавшей стороны, в данном случае родственников убитого Ющинского. Но в киевском процессе их главной задачей стала не защита, а помощь обвинению. Родственники Ющинского первоначально не собирались предъявлять иск Бейлису. Но черносотенцы буквально заставили Александру Приходько и других родственников подписать соответствующие прошения. Один из поверенных истцов, киевский юрист Дурасевич, не играл на процессе заметной роли. Зато двое других — А.С. Шмаков и Г.Г. Замысловский — были весьма примечательными фигурами.

Шмаков считался среди черносотенцев специалистом по еврейскому вопросу. Он был автором 600-страничных «Еврейских речей» и незадолго до процесса выпустил целое исследование — «Международное тайное правительство», — посвященное «масоно-еврейскому заговору». Шмаков участвовал в ряде процессов о погромах, например в гомельском.

Замысловский после окончания Петербургского университета довольно быстро поднимался по службе, побывал мировым судьей и добрался до должности товарища прокурора Виленской судебной палаты. Политические события заставили его круто изменить жизненный путь.

Он был избран депутатом и одно время занимал пост товарища секретаря III Государственной думы. Замысловский считался одним из главных ораторов фракции крайне правых. После раскола «Союза русского народа» он примкнул к его умеренному крылу, что, впрочем, не мешало ему придерживаться антисемитской программы. Замысловский следил за делом Бейлиса с самого начала, выступал с речью по запросу правых в Думе, несколько раз приезжал в Киев.

Обвинители испытывали трудности не только из-за слабости улик против Бейлиса. В судебном состязании им противостояли исключительно серьезные противники. Скромного приказчика кирпичного завода защищал цвет российской адвокатуры: Н.П. Карабчевский, прославившийся во время громких уголовных процессов; О.О. Грузенберг, один из самых популярных юристов-евреев; А.С. Зарудный, пытавшийся в свое время привлечь к ответу за террор руководителей «Союза русского народа»; Д.Н. Григорович-Барский, перешедший в адвокаты из прокуроров; а также видный деятель кадетской партии депутат Думы В.А. Маклаков. Характерно, что в этом деле он оказался противником своего младшего брата — министра внутренних дел.

В ходе процесса представители обвинения поставили перед собой три задачи: вызвать сочувствие к несправедливо пострадавшей семье убитого, подорвать доверие к версии о причастности к преступлению воровской шайки и, самое главное, доказать ритуальный характер убийства. Тактическая выгода от выполнения первой из этих задач была очевидной. Черносотенцы прозрачно намекали, что задержка следствия на начальном этапе являлась результатом воздействия закулисных сил. Кроме того, поверенные гражданских истцов получали возможность опорочить пристава Красовского, перешедшего в лагерь защитников Бейлиса.

Однако сторонникам ритуальной версии невольно пришлось сделать упор на произвол властей в отношении родственников погибшего мальчика. Примеров подобного произвола имелось более чем достаточно. Дядя убитого Федор Нежинский на вопрос, почему он не жаловался на давление со стороны полиции, недоуменно ответил: «Кому жаловаться? Городовому в участке скажешь, он в ухо даст». Чиновник Департамента полиции Любимов в донесениях Белецкому отмечал, что «неприятной стороной процесса является то, что и прокурор, и гражданские истцы (особенно Замысловский), и защита почти все время говорят о тех незаконных действиях полиции, которые были допущены, когда Красовский и Мищук, стараясь утопить друг друга, выколачивали сознание из родственников Ющинского». У Любимова сложилось впечатление, что судят не Бейлиса или Веру Чеберяк, а киевскую полицию.

Замысловский и Шмаков попытались развенчать версию журналиста Бразуль-Брушковского. «Необычная роскошь и богатство доказательств, — саркастически замечал Замысловский, — этот рисунок написан широкой кистью большого мастера. Все есть — даже вещественные доказательства». Поверенным гражданских истцов удалось вскрыть противоречия в показаниях ряда свидетелей защиты. Впрочем, некоторые из них (например, Дьяконова) так плохо выучили свой урок, что вызвали лишь смех у участников судебных заседаний.

Гораздо сложнее обстояло дело с главными свидетелями — Караевым и Махалиным, утверждавшими, что они собственными ушами слышали признание вора Сингаевского в убийстве мальчика. В отношении к Караеву власти оказали услугу обвинению, отправив его в сибирскую ссылку. Чтобы изолировать Караева еще надежнее, Департамент полиции распорядился взять его под стражу на время процесса. Однако показания Караева были зачитаны на суде. Махалин давал свои показания лично. Надо признать, что этот нигде не учившийся и не имевший определенных занятий молодой человек произвел на присяжных заседателей впечатление интеллигентного и заслуживающего доверия свидетеля. Полицейский чиновник Дьяченко телеграфировал в Петербург: «Махалин в общем умело, логично доказывал, что Ющинский убит тремя ворами в квартире Чеберяк». Присутствовавшие на суде утверждали, что вор Сингаевский был очень напуган очной ставкой с этим свидетелем.

Понимая, что показания Махалина подрывают позицию обвинения, прокурор и поверенные истцов потребовали публично разоблачить свидетеля как секретного агента охранки. Расчет был точен. После такого разоблачения ценность показаний Махалина и его коллег по добровольному расследованию в глазах общественного мнения упала бы до нуля. Эта деликатная тема уже поднималась на судебном заседании, и Махалин с негодованием отвечал, что никогда не имел связей с тайной полицией. Его хладнокровие объяснялось тем, что после разоблачения Азефа Департамент полиции строжайше воспрещал сотрудникам розыска давать какую-либо информацию о своих агентах. Однако Замысловский угрожал с думской трибуны обвинить охранку в провале дела. Ввиду важности процесса Департамент полиции пошел на нарушение собственного правила. Белецкий разрешил заявить на суде о сотрудничестве Махалина с полицией и его «денежной нечистоплотности».

Вместе с тем Дьяченко постарался воздействовать на поверенного истцов: «Я говорил Замысловскому, настаивавшему на разоблачении Махалина, в том смысле, что если последний действительно и был секретным сотрудником, то стоит ли его “проваливать”, так как в таком случае трудно будет приобретать новых сотрудников. То же самое говорил ему и Шредель».

Вероятно, эти аргументы подействовали на Замысловского, и он согласился на компромисс. 14 декабря Дьяченко телеграфировал в Департамент полиции: «Иванов удостоверил, что Бразуль, Махалин, Караев за розыски получали денежные вознаграждения, его правдивые показания имеют серьезное значение для дела, развенчивая бескорыстных добровольных сыщиков… Деятельность Махалина охранным отделением не разоблачена».

Подполковник Иванов оказался на суде в двойственном положении. Он был вызван в качестве свидетеля защитой, знавшей о его благожелательном отношении к частному расследованию журналиста Бразуля-Брушковского. Однако, как вспоминал адвокат Д.Н. Григорович-Барский, подполковник отказался от своей прежней уверенности в невиновности Бейлиса, «заявляя о запамятовании наиболее важных в интересах защиты обстоятельств». Разочарование адвокатов Бейлиса было настолько большим, что Грузенберг в сердцах назвал жандарма «бесчестным свидетелем».

Основная борьба развернулась вокруг ритуальной версии. Во время процесса на все лады склоняли хасидов, т. е. последователей религиозно-мистического течения в иудаизме, получившего распространение в Галиции с XVIII в. Прокурор и поверенные гражданских истцов утверждали, что усадьба Зайцева являлась центром хасидизма в Киеве, а кровь мальчика понадобилась для освящения молельни, заложенной весной 1911 г. По их словам, кровавый обряд был совершен местным цадиком (духовным наставником хасидов) Файвелом Шиеерсоном и двумя жрецами «из рода Аарона» — Ландау и Эттингером, прибывшими ради такого торжественного случая из-за границы. Якобы Бейлис был подручным этих жрецов, в его задачу входило поймать мальчика, игравшего на территории кирпичного завода, и отвести его к погасшей печи, где и было совершено жертвоприношение. Вся эта фантастическая картина убийства сложилась постепенно в течение двух лет, эпизод за эпизодом благодаря различным добровольным осведомителям из черносотенного лагеря. О хасидах впервые заговорил студент Голубев, о двух таинственных евреях в странных одеяниях — Вера Чеберяк и ее муж, а имена этих евреев назвал ростовщик Розмитальский, председатель местного отдела «Союза русских людей». Знакомый Бейлиса — мелкий торговец Файвел Шнеерсон был произведен в цадики потому, что он был однофамильцем и земляком цадика Залмана Шнеерсона, распространявшего хасидизм в XIX в.

Для решения вопроса о ритуале были проведены три экспертизы: медицинская, психиатро-психологическая и богословско-историческая. Каждая из сторон пригласила своих экспертов. Поскольку профессор Оболенский к этому времени скончался, обвинение использовало в качестве эксперта петербургского профессора-паталогоанатома Д.О. Косоротова. Департамент полиции был настолько заинтересован в его научном авторитете, что заплатил профессору 4 тыс. руб. из секретных фондов Министерства внутренних дел. Косоротов и прозектор Труфанов объяснили присяжным заседателям, что целью убийства Ющинского было причинение мучений и извлечение крови. Эксперты защиты — лейб-хирург Е.В. Павлов и профессор А.А. Кадьян — утверждали прямо противоположное. По их мнению, преступники стремились как можно скорее умертвить свою жертву, не собираясь ее обескровливать.

Психиатро-психологическую экспертизу со стороны обвинения представлял профессор Сикорский. Его выступление на суде было еще более предвзятым, чем заключение, подготовленное для следственных властей в самом начале дела. Убедительное опровержение его выводов дал академик В.М. Бехтерев, ученый с мировым именем.

Департамент полиции принял участие в подготовке богословско-исторической экспертизы. По просьбе Замысловского директор департамента Белецкий распорядился приобрести за границей редкую книгу — «Каббала Бабеля», содержавшую сведения о ритуальных убийствах. Во время процесса прокурору понадобились ссылки на саратовское ритуальное дело. Жандармский ротмистр экстренно доставил многотомные материалы из Петербурга. Впрочем, председатель суда отказал в оглашении этих материалов — «ввиду крайнего утомления присяжных, которые начинают дремать при чтении даже кратких документов».

Обвинение возлагало надежды на католического священника Иустина Пранайтиса, который вел миссионерскую деятельность в Туркестанском крае, а до этого был профессором древнееврейского языка в католической академии в Петербурге. Он заявил, что со Средних веков евреи почитают выше Торы и Талмуда предписания каббалы, а одно из основных каббалистических сочинений, «Зогар», предписывает приносить в жертву христианских детей; при этом жертве закрывают рот и после двенадцатикратного испытания ножа наносят тринадцатую, смертельную рану. Тело жертвы нельзя предавать земле, а требуется бросить в укромном месте. Пранайтис обратил внимание суда на то, что Андрею Ющинскому при убийстве закрыли рот и нанесли 13 ран в висок. По мнению эксперта, цифра 13 имела мистическое значение и обозначала слово «эхад», с которым служители каббалы покидают земной мир.

Эксперты защиты показали всю зыбкость ритуальной легенды. Прежде всего они объяснили, что каббала является теософическим учением и каббалисты никогда не занимались описанием обрядов. Профессор Петербургской духовной академии И.Г. Троицкий указал, что Пранайтис пользовался неправильным переводом книги «Зогар» и то место, где говорилось о ритуальном убийстве, «на самом деле относится к убиению скота, но никоим образом не к убою людей».

Труднее всего обвинителям было доказать, что Талмуд, окончательно сложившийся в V в. н. э., и каббала, возникшая в XVIII в., руководили жизнью евреев в XX в. Во имя чего судят Бейлиса, спрашивал Грузенберг: «во имя критики Зогара, каких-то мертвенных книг, которых 9/10 евреев не видали и о которых не слыхали». Даже обладая самой необузданной фантазией, нельзя было увидеть цадика в мелком торговце сеном Шнеерсоне или жрецов в двух молодых людях — Эттингере и Ландау, приехавших на суд из Австрии. Когда поверенные истцов упомянули, что Бейлис принадлежит к древнему и почитаемому всеми иудеями роду, со скамьи подсудимых раздался смех.

Этот последний эпизод был одним из немногих, заставивших публику в зале суда вспомнить о существовании подсудимого. Переодетые курьерами жандармские унтер-офицеры сообщали о недоумении присяжных заседателей: «Як судить Бейлиса, коли разговоров о нем на суде нема?» Следует отметить, что обвинение сознательно избрало такую тактику. Еще до процесса в кулуарах Государственной думы Маклаков сказал Замысловскому, что за слабостью улик Бейлиса оправдают. Замысловский ответил: «Пусть оправдают, нам важно доказать ритуальность убийства».

Эта особенность прослеживалась в обвинительной речи прокурора Виппера. Полицейский чиновник Дьяченко телеграфировал Белецкому, что «главный недостаток речи — очень кратко, бледно обрисована деятельность Бейлиса». Основное место в заключительных выступлениях поверенных гражданских истцов также было посвящено обвинениям не против Бейлиса, а против всего еврейского народа.

30 октября 1913 г. стало последним днем процесса. Присяжные заседатели вынесли вердикт, включавший ответ на два вопроса: первый — доказано ли, что 12 марта 1911 г. Андрей Ющинский был завлечен в одно из помещений кирпичного завода, где ему были нанесены раны, сопровождавшиеся мучением и полным обескровлением; второй — доказано ли, что это убийство совершил Бейлис из побуждений религиозного фанатизма и в сговоре с двумя другими, оставшимися неизвестными лицами? На первый вопрос присяжные заседатели дали ответ: «Да, доказано». Вопрос с умыслом был сформулирован таким образом, что, констатируя сам факт убийства мальчика и его мучений, жюри присяжных невольно соглашалось с ритуальной версией. Но некорректная формулировка лишь частично объясняет ответ присяжных. Очевидно, на крестьян и мещан подействовали ненаучные, зато умело подогревавшие национальную и религиозную рознь аргументы Сикорского, Пранайтиса, Шмакова, Замысловатого.

Вместе с тем жюри присяжных не дало себя обмануть псевдоуликами против Бейлиса. Ответ на второй вопрос гласил: «Нет, не доказано». После 27 месяцев заключения Бейлис обрел свободу. Российская общественность в подавляющем большинстве с восторгом восприняла оправдание Бейлиса. Крайне правые переживали горечь поражения, утешая себя мыслью, что суд все-таки признал ритуальный характер преступления. Что же касается полиции, то ее сотрудники испытывали смешанные чувства. Для тех, кто следил за спокойствием в Киеве, это было чувство облегчения. Вопреки опасениям властей оглашение оправдательного приговора не вызвало никаких эксцессов. Поэтому киевский полицмейстер вполне искренне говорил Бейлису после последнего судебного заседания: «Я почти заболел от беспокойства. Я отвечал за вас и порядок в городе в течение последних двух месяцев. Я должен был быть на страже, чтобы с вами не случилось ничего дурного. Уверяю вас, это не шутка контролировать возбуждение толпы. Я искренне рад, узнав, что вас освободили».

Отзвуки дела Бейлиса некоторое время волновали Департамент полиции. Замысловскому была выдана крупная сумма денег для издания книги о киевском деле. Чиновник Департамента полиции Любимов предлагал своему шефу продолжать расследование убийства. Однако жандармы предпочитали ограничиться наблюдением за действиями частных сыщиков. Так, было получено известие о поездке бывшего пристава Красовского в США на поиски важных свидетелей по делу Бейлиса. В декабре 1913 г. товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский сообщил министру юстиции о том, что в Киев из Лондона прибыл детектив, который вместе с бывшим начальником сыскной полиции Рудым собирается обнаружить настоящих убийц.

Впоследствии эта информация оказалась неточной, но из возникшей по данному поводу переписки видно, что Щегловитов старался поскорее забыть о позорно провалившемся процессе. Как и раньше, он давал Министерству внутренних дел четкие инструкции, но уже совсем иного содержания. Щегловитов писал, что Министерство юстиции не имеет данных для нового расследования и «было бы в высокой степени полезно воспрепятствовать предпринимаемым розыскам». Он также рекомендовал предупредить Рудого, что «подобная его деятельность, по всей вероятности, возбудит местные страсти, а это обстоятельство может повлечь за собой высылку его из Киева».

После падения монархии Временное правительство сняло неофициальный запрет на расследование этого дела. Чрезвычайная следственная комиссия собрала целый комплекс материалов по данной теме, но октябрьские события прервали ее работу. Большевистские власти также намеревались выяснить истину. Кончилось все тем, что в 1919 г. Киевская ЧК расстреляла Веру Чеберяк, а московский революционный трибунал осудил прокурора Виппера.

Убийц Андрея Ющинского найти не удалось. Об этом таинственном убийстве можно высказать только предположения. Сторонники различных версий проявляли удивительное единодушие в том, что искали группу преступников. На это настраивали выводы экспертов, предполагавших, что один человек не мог совершить столь сложное преступление. Поскольку трудно было допустить существование целой группы людей с одинаковым душевным расстройством или одинаковыми сексуальными отклонениями, практически не рассматривалась версия об убийце-садисте или сумасшедшем. Между тем академик Бехтерев отмечал, что убийцей мог быть одиночка.

Детектив Кошко считал возможным убийство душевнобольным или сексуальным маньяком. Аналогичные преступления не были редкостью. Не прошло и месяца после завершения процесса над Бейлисом, как в киевском предместье Фастове было обнаружено тело мальчика приблизительно такого же возраста, что и Андрей Ющинский, и также с 13 ранами на шее. К счастью для еврейского населения, убийца был захвачен почти на месте преступления. Им оказался многократно судимый Иван Гончарук. Убийство, как он объяснял, было совершено из мести, но, по всей видимости, главную роль здесь играли садистские мотивы. Такой же преступник (если не сам Гончарук) мог совершить убийство на Лукьяновке.

Департамент полиции оказался втянутым в дело Бейлиса — «полицейскую Цусиму» — из-за политических расчетов, столь же рискованных и авантюристичных, как те расчеты, вследствие которых русская эскадра оказалась у острова Цусима. Продолжая сравнение, можно сказать, что неизбежное поражение вырисовывалось все отчетливее по мере продвижения к Цусиме, точно так же, как неминуемый провал антисемитской кампании становился все яснее по мере приближения судебного процесса. Тем не менее ни адмирал, ведший эскадру, ни сановники, стоявшие у руля государственного корабля, не нашли в себе мужества остановиться. Они надеялись на чудо, но чуда не произошло. Морское сражение унесло тысячи жизней. Приговор киевского суда оправдал одного человека. Однако та и другая Цусима стоили самодержавию значительной части престижа

После 1905 г. Департамента полиции почти не коснулись ветры перемен, точно так же как почти не изменилось Третье отделение в эпоху реформ 60–70-х годов XIX в. Противоречия между руководителями тайной полиции зеркально отражали борьбу в правящих сферах.

Если среди министров были государственные деятели, считавшие нелепым говорить о неограниченном самодержавии, то и среди руководителей охранки были люди, понимавшие невозможность применения прежних методов после провозглашения гражданских свобод и создания представительных учреждений.

Им противостояли консерваторы, намеревавшиеся спасать самодержавие при помощи любых, даже самых беззаконных и безнравственных способов. Консерваторы одержали верх над реформаторами как в правительстве, так и в руководстве охранки. По иронии судьбы победителям пришлось в бессильной ярости наблюдать, к каким результатам приводит реальное воплощение неограниченной царской власти, оказавшейся заложницей «темных сил» вокруг трона.

После 1907 г. активность охранки достигла апогея: пухлые папки едва вмещали секретные донесения от действовавших повсюду платных осведомителей. Сопротивление старому режиму росло, и тайная полиция прибегла к массированному внедрению агентов в стан врага с целью посеять в нем разногласия, недоверие и тем самым не допустить объединения входящих в него сил. В 1917 г. данные из полицейских архивов о многолетнем использовании этого метода были оценены в докладе Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства как свидетельства преступности самодержавного строя.

Среди полицейских чинов в разоблачительном докладе фигурировали два весьма несхожих между собой человека, занимавших ответственные посты на протяжении последнего десятилетия перед крушением монархии: С.П. Белецкий и В.Ф. Джунковский. Оба пришли в полицию, имея длинные, хотя и разные послужные списки и прямо противоположные взгляды; их разногласия и взаимодействие послужат предметом обсуждения в этих заключительных главах истории политического розыска в царской России.

В 1917 г. в своем докладе членам Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства следователь И. Иодловский подытожил основные направления деятельности охранки с 1907 г. до ее упразднения в феврале 1917 г. Цитируя директиву за директивой, он документально подкреплял свой вывод о том, что начиная с создания охранных отделений в 1903 г. политическая полиция делала главный упор на использование осведомителей и провокаторов. По его мнению, премьер-министр П.А. Столыпин своими циркулярами от 10 февраля 1907 г. и от 19 февраля 1911 г. подтвердил этот переход от преимущественно наружного наблюдения к внедрению секретных агентов. Правда, Иодловский чересчур придирчив к приказам, которые издавались под давлением сложных обстоятельств, однако он наглядно показывает, что двуличие и тайные махинации стали привычным явлением в работе охранки.

Последний директор Департамента полиции А.Т. Васильев (с сентября 1916 по февраль 1917 г.) назвал «наивной» точку зрения следователей Временного правительства (именно таких, как Иодловский), будто в использовании политической полицией платных осведомителей из числа членов «запрещенных политических организаций», которым они гарантировали «неприкосновенность», есть состав преступления и что эти чины следует привлечь к ответственности. Подобные секретные операции были оправданны, утверждал он, приводя банальный, но веский довод в пользу охранки: только так можно было противодействовать заговорщикам, посягавшим на законную власть.

Вот несколько примеров (не все они заимствованы у Иодловского) распоряжений, характерных для периода после 1905 г. и направленных на активизацию той самой секретной работы, которую осудил Иодловский.

Первое относится к июлю 1908 г., когда директор Департамента полиции М.И. Трусевич (1906–1909 гг.) потребовал увеличить численность осведомителей и ускорить разгром подпольных организаций, способствуя радикализации их программ, т. е. провоцируя их на совершение преступных деяний.

В том же году С.Е. Виссарионов (вице-директор Департамента полиции и начальник Особого отдела в 1908–1912 гг.) расширил сферу деятельности своей агентуры на местные государственные учреждения и частные оптовые магазины и склады, где революционеры могли раздобыть оружие. Говоря о психологических преимуществах сплошной слежки, он выразил уверенность, что в результате воцарится взаимное недоверие, «а потому никакая конспирация не может явиться слишком достаточной».

К 1910 г. Н.П. Зуев (директор Департамента полиции в 1909–1912 гг.) уже имел агентов охранки в жандармских подразделениях, несших службу на железных дорогах (т. е. секретные агенты должны были следить за агентами в форме) и в регулярных войсках; кроме того, он избрал для внедрения агентуры литовско-польскую социалистическую партию и панславистское движение. Еще через год Зуев требовал не спускать глаз с «радикальной интеллигенции», которая проявляла склонность к возрождению профессиональных объединений 1905 г. По его мнению, социал-демократы и левые либералы из числа кадетов, преследуя свою политическую выгоду, формировали коалицию для создания мощной оппозиции.

С нарастанием стачечного движения в 1911 г. Виссарионов дал охранке указание еще более расширить агентурную сеть в рабочих организациях, дабы не допустить «полного повторения всех деталей 1905 года», когда организованные группы рабочих и профессиональной интеллигенции объединились в такой широкий фронт, что правительство было вынуждено уступить их требованиям. В июне следующего года директор Департамента полиции С.П. Белецкий (о котором мы скоро поговорим подробно) без обиняков приказал, чтобы в каждом рабочем союзе состоял секретный агент. К сентябрю этот приказ был распространен на все учебные заведения и тюрьмы, к октябрю — на «все оппозиционные и революционно настроенные слои, особенно студентов, крестьян, путейских рабочих, солдат и матросов». В апреле 1913 г. товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский (о нем также будет подробный разговор) стал шефом Белецкого и предпринял сокращение армии секретных агентов. Уже одной чрезмерной численностью своей, уверял он, эта армия наносит вред государству. В январе следующего года он сместил Белецкого, а к июлю охранка столкнулась с новыми трудностями в связи с началом войны с Германией. В этих обстоятельствах даже Джунковский признавал необходимость внедрять своих людей в ряды меньшевиков и большевиков, чтобы помешать объединению двух фракций оппозиционной партии, которая приобретала все больше сторонников.

В сентябре 1915 г. Белецкий сменил Джунковского на посту товарища министра внутренних дел, и вербовка осведомителей и провокаторов возобновилась с прежним размахом. Будучи под его началом, директор Департамента полиции Е.К. Климович (март — сентябрь 1916 г.) в июле 1916 г. довел до сведения своих подчиненных донесение осведомителя из Центрального военно-промышленного комитета о царящих там антиправительственных настроениях. Хотя эта организация крупных частных предпринимателей создана якобы для помощи государству в войне, предупреждал он, центральный орган военно-промышленных комитетов занял подрывную позицию: выступает за «свободу коалиции» и проголосовал в поддержку объединения рабочих в любые организации — будь то общественные или культурно-просветительские, — какие могут быть разрешены местными властями. Налицо попытка организовать «рабочую массу», считал Климович, «с целью ниспровержения существующего государственного строя».

Три месяца спустя и всего за четыре месяца до падения монархии еще один директор Департамента полиции, Васильев, требовал от розыскных учреждений «последовательно, систематически» расширять «секретную внутреннюю агентуру». Он указывал также, что все агенты обязаны представлять письменные донесения. Без такой информации сотрудники Особого отдела не могли в полной мере использовать агентов и осведомителей, а также определять, кто из них отлынивает от работы, что нередко случалось с агентами охранки.

Белецкий предстает перед нами как главная фигура в деятельности тайной полиции: он лично руководит операциями, берет на вооружение все известные приемы розыска и отдается своей работе с истовостью новообращенного заступника веры. Белецкий был одним из немногих выходцев из податного сословия, кому в дворянском государстве удалось подняться до высших ступеней административной лестницы. После успешного окончания юридического факультета Киевского университета ему предстояла тяжелая борьба за то, что другим принадлежало по праву рождения. Белецкий начал службу младшим помощником делопроизводителя и за тринадцать лет сумел выбиться только в старшие помощники.

Перелом произошел, когда он погрузился во внеслужебную деятельность, связанную с благотворительными организациями и Красным Крестом. Во всех кружках и комиссиях, находившихся под покровительством высоких административных лиц и их жен, Белецкий безропотно выполнял скучную бухгалтерскую и техническую работу. Добровольный сотрудник комиссии по народному продовольствию запомнился ковенскому предводителю дворянства П.А. Столыпину. Вскоре после своего назначения министром Столыпин предложил Белецкому пост самарского вице-губернатора. В июле 1909 г. Столыпин перевел Белецкого исполняющим обязанности вице-директора Департамента полиции.

Хотя Белецкий был новым человеком на Фонтанке, именно ему давались наиболее деликатные поручения. Он подготавливал за подписью министра ответы графу С.Ю. Витте по поводу причастности полиции и черносотенцев к покушению на его жизнь. Белецкий вспоминал, что им «приходилось извилистым образом выдумывать ответы, которые имели значение отписки, но тонкой отписки, ни два, ни полтора, что называется».

В Департаменте полиции Белецкий ведал финансовой частью и законодательной комиссией, разрабатывавшей полицейскую реформу. Эту работу курировал товарищ министра А.А. Макаров. Пересев в кресло министра, он поставил своего подчиненного во главе Департамента полиции (с декабря 1911 г. Белецкий считался исполняющим должность, а через год был утвержден директором). Главным достоинством Белецкого как чиновника была поразительная работоспособность. Он занимался служебными делами с утра до позднего вечера. Если же министр требовал срочный доклад, то Белецкий мог за ночь проштудировать тысячу страниц документов и утром представить подробную справку.

В глазах сослуживцев и знакомых Белецкий был весьма достойным человеком, может быть грешившим чрезмерной искательностью по отношению к высшим чинам. Он считался примерным семьянином и вместе с двумя родными дочерьми воспитывал приемную девочку-сиротку. Однако министр Макаров недаром говорил, что его подчиненный безупречен до тех пор, пока его держат в узде.

До назначения директором Белецкий почти не касался вопросов политического розыска. От человека с университетским образованием, много сил отдавшего подготовке полицейской реформы, можно было ожидать свежего взгляда на полицейскую рутину. Однако Белецкий занял узковедомственную позицию по отношению к агентуре, наружному наблюдению, нарушению тайны корреспонденции и т. п. Его часто называли «всероссийским сыщиком», «поэтом полицейского ремесла». Белецкий буквально упивался положением руководителя тайной полиции империи. Он командировал за границу чиновников для изучения всех новшеств полицейского дела, созвал первое совещание начальников сыскных отделений, пропагандировал научные методы борьбы с преступностью. Белецкий положил начало использованию подслушивающих устройств. По иронии судьбы бесчисленное множество «жучков», расплодившихся в период существования советских органов безопасности, ведет свою родословную от нескольких подслушивающих аппаратов, выписанных по инициативе Белецкого из-за границы и установленных в помещении большевистской фракции.

Белецкий с величайшим энтузиазмом занимался работой, от которой предпочитали держаться в стороне многие из его предшественников по директорскому посту. Он лично руководил наиболее важной секретной агентурой, встречался с осведомителями на конспиративных квартирах, диктовал им инструкции. Зная все нюансы революционного подполья вплоть до личных отношений лидеров главных партий, Белецкий проводил древний принцип «разделяй и властвуй». Он сделал ставку на раскол между большевиками и меньшевиками, хотя дальнейшие события показали, что обособление большевистской партии имело совсем иные последствия, чем рассчитывал директор Департамента полиции.

К 1910 г. охранка все больше внимания уделяла Российской социал-демократической рабочей партии; руководители тайной полиции полагали это возможным, поскольку террористическое крыло оппозиции было разгромлено и деятельность партии эсеров дезорганизована. Этой победы, по мнению полиции, удалось добиться благодаря секретной агентуре.

В 1912 г. у Белецкого родился замысел небывалой операции. Он решил воспользоваться парламентской системой и провести в депутаты Государственной думы одного из самых способных и пользующихся наибольшим доверием агентов охранки — Романа Малиновского.

Сотрудничая с охранкой, обрусевший поляк Малиновский одновременно являлся видным рабочим активистом, однако он имел судимость, что лишало его возможности участвовать в выборах. Охранке предстояло устранить это препятствие.

Отсидев положенный срок за кражу со взломом, Малиновский в 1902 г. вышел на свободу и вскоре выдвинулся в первые ряды рабочего движения. Он участвовал в создании Петербургского союза рабочих-металлистов, а в 1907 г. стал его секретарем. Пламенные речи и смелые выступления против правительства снискали Малиновскому немалый авторитет в рабочей среде. Он был одним из тех речистых рабочих-вожаков начала XX в., которые умели увлекать большие аудитории.

После тюрьмы Малиновский не только посвятил себя рабочему движению, но и стал осведомителем охранки, причем карьера его в полиции складывалась не менее успешно, чем в профсоюзе металлистов.

Уже через короткое время благодаря ценности своих донесений Малиновский оказался агентом на особом положении. Ему было позволено передавать информацию по телефону, а не являться для бесед с курирующим его офицером на конспиративную квартиру. В охранке так безусловно доверяли Малиновскому, что даже освободили от психологической обработки, которой периодически подвергались ее агенты, когда отчитывались о выполнении заданий. Охранка тщательно оберегала Малиновского, и аресты тех, кого он выдавал, производились со всяческими предосторожностями, чтобы не скомпрометировать его. В один прекрасный день, опасаясь разоблачения связей Малиновского с петербургской охранкой, полиция «выслала» его из столицы.

Малиновский преспокойно перебрался в Москву и там продолжил свою агентурную деятельность. Его «арестовали» на улице, и, пока он содержался под стражей, у него состоялась личная встреча с П.П. Заварзиным — шефом Московского охранного отделения, после чего Малиновский стал его штатным агентом.

Заинтересованность тайной полиции в услугах Малиновского еще более возросла в связи с укреплением его положения в РСДРП. Две враждующие партийные фракции — большевики и меньшевики — соперничали за влияние среди рабочих. Малиновскому были хорошо знакомы все тонкости этой борьбы, так как еще в Петербурге ему пришлось отражать попытку большевиков захватить руководство профсоюзом металлистов. Белецкий высоко ценил осведомленность Малиновского во внутрипартийных делах, а особенно его способность точно анализировать сведения о партии, поступающие от заграничной агентуры. Теперь, однако, пришло время иначе использовать информацию Малиновского. Со стороны Белецкого «Малиновскому были даны указания, чтобы он по возможности способствовал разделению партии».

У руководителей охранки родился необычный план — ускорить этот процесс. Малиновскому предстояло участвовать в выборах в Государственную думу в качестве кандидата от московских рабочих. И охранка решила помочь ему добиться победы на выборах.

Белецкий сообщает, что первым эту идею подал в разговоре с ним новый начальник Московского охранного отделения А.П. Мартынов и случилось это в 1912 г., незадолго до выборов в IV Государственную думу. По словам же А.Т. Васильева, который был последним шефом охранки, замысел этого «пустячного дела» целиком принадлежал Белецкому.

Как бы то ни было, Белецкому идея понравилась, но, прежде чем приступить к ее осуществлению, он испросил согласия начальства: «…ввиду серьезности дела я переговорил по телефону с Золотаревым (И.И. Золотарев — товарищ министра внутренних дел. — Авт.); Золотарев принял Мартынова и сказал, что нужно поставить вопрос в зависимость от Джунковского (Тогдашнего губернатора Москвы. — Авт.): если Джунковский согласится на проведение, объясним ему, что представляет собой Малиновский, и примем этого сотрудника… Во всяком случае, Джунковскому было доложено, и с разрешения Джунковского Малиновский был проведен через избирательную комиссию». В свою очередь Джунковский утверждал, что ничего не знал об этой операции, и возлагал всю ответственность за нее на Белецкого.

По заданию охранки Малиновский переметнулся от меньшевиков к большевикам, за короткое время стал заметной фигурой в более радикальной, ленинской фракции и был избран членом Московского комитета партии. От Малиновского больше не требовали доносить на своих товарищей, он лишь ставил Белецкого в известность о последних партийных решениях. А доносами на большевиков в московской организации занимались теперь другие агенты охранки.

В январе 1912 г. Малиновский в качестве делегата от Москвы отправился на большевистский съезд в Прагу (билет на поезд предоставила ему охранка), заранее зная, что Ленин собирается провести выборы Центрального Комитета своей фракции — вместо того, что был избран из числа членов обеих фракций на предыдущем съезде РСДРП. Взяв в Праге сторону Ленина, Малиновский добился своего избрания в члены большевистского ЦК и выдвижения своей кандидатуры на участие в следующих выборах в Государственную думу. Малиновский не только вошел в руководство партии большевиков, но и стал как бы главным представителем Ленина в России как раз в то время, когда рабочее движение вступило в новую фазу.

После революции 1905 г. правительство существенно ограничило рабочих в выборе форм организованной борьбы. Однако с 1910 г. вновь началось бурное развитие промышленности, к рабочим вернулась прежняя уверенность в своих силах, и они начали предъявлять требования хозяевам предприятий. Затем произошло событие, в результате которого рабочее движение приобрело угрожающий размах. В апреле 1912 г. войска открыли огонь по бастующим рабочим Ленских золотых приисков. По центральным промышленным районам России прокатилась волна протестов и демонстраций. В 1912 г. в стачках участвовали три четверти миллиона рабочих, а в 1913 г. бастующих было еще больше. Почуяв опасность, руководители охранки решили во что бы то ни стало предотвратить объединение большевиков и меньшевиков в общую рабочую партию.

Белецкий проложил Малиновскому путь к успеху на выборах. Он устроил так, что документы, связанные с судимостью Малиновского, были уничтожены и тот получил новый паспорт. Закон требовал незапятнанной репутации; кроме того, кандидат в депутаты обязан был иметь по меньшей мере полугодовой стаж работы у одного нанимателя. Когда у Малиновского испортились отношения с мастером на текстильной фабрике, где он работал, и он сказал Белецкому, что ему грозит увольнение, по приказу из охранки мастера арестовали и четыре месяца продержали за решеткой — пока Малиновского не выбрали в Государственную думу. К тому времени Белецкий лично руководил деятельностью Малиновского и встречался с ним в отдельных кабинетах роскошных ресторанов. Нередко Белецкий редактировал выступления Малиновского, включая и те, что были написаны Лениным; Белецкий и Малиновский вместе составляли заявления от имени большевиков, агент снабжал своего шефа партийными документами, с которых охранка снимала копии. Джунковский назвал Малиновского «личным секретным агентом» Белецкого и писал, что тот дал ему кличку Икс.

Изъяв компрометирующие документы из личного дела Малиновского, Белецкий и его сотрудник нарушили закон о выборах. Они допустили произвол, когда арестовали и упрятали в тюрьму фабричного мастера, который мог уволить Малиновского с работы. По словам Васильева, операция с Малиновским была в высшей мере необычной: никакому другому агенту не уделялось столько внимания. Когда Джунковского впоследствии спросили, знал ли он, что Малиновский не имел права участвовать в выборах, бывший товарищ министра внутренних дел ответил: «Если бы у меня были данные относительно Малиновского, то, конечно, он не прошел бы».

В течение 1913 г. подтвердились первые сомнения относительно благоприятного развития операции. Нет, Малиновскому не грозило разоблачение со стороны революционеров. Напротив, сотрудники охранки — правда, Белецкий к ним не принадлежал — начали подозревать, что Малиновский действует скорее в интересах большевиков, а не охранки. Такие же подозрения вызывала у них большевистская газета «Правда», редактором которой состоял другой агент охранки — Мирон Черномазов. Виссарионов писал, что считал Малиновского перебежчиком: «…когда я стал читать его выступления в Думе, я пришел к заключению, что нельзя более продолжать работать с ним»».

25 апреля 1913 г. В.Ф. Джунковский вступил в должность товарища министра внутренних дел и тотчас взялся за сокращение непомерно разросшейся сети секретных агентов, которая, с его точки зрения, уже не укладывалась в рамки целесообразности и законности. По его словам, директор Департамента полиции Белецкий отнесся к этому начинанию без всякого сочувствия, однако столь прочно обосновался в департаменте, что Джунковскому лишь в январе следующего года удалось добиться его отставки.

Джунковский принял общее руководство органами полиции, хорошо представляя себе методы работы и взгляды Белецкого, так как перед этим он семь с половиной лет занимал пост губернатора Москвы, и впоследствии, говоря о принципиальных разногласиях с Белецким по поводу секретных операций, он категорически отрицал, что правда о Малиновском была известна ему до смещения Белецкого.

Поскольку Белецкий, по словам его шефа, также признавал, что они придерживаются разных точек зрения, докучливый директор Департамента полиции, вспоминал Джунковский, намеренно «переутомлял меня всякой мелочью, испрашивая моего согласия на разные пустяки, стараясь этим отвлечь меня от главного, существенного». А когда Джунковский воспротивился «преступному» и «развращающему» использованию учащихся в роли осведомителей, которых заставляли доносить на своих товарищей (по этим доносам производились аресты в Петербурге после апрельских демонстраций 1913 г.), то, писал он, «как мне Белецкий ни доказывал необходимость этого, я не мог с ним согласиться». И Джунковский издал приказ, запрещающий вербовать осведомителей из числа учащихся; однако выяснилось, что не все приняли его к исполнению. По мнению Джунковского, «это было не без участия Белецкого. Я решил прибегнуть к крайней мере — виновные в неисполнении моего распоряжения были отчислены от своих должностей без всяких объяснений».

Джунковский утверждает также, что избавил от полицейских осведомителей армию. Особенно его огорчала причастность к агентуре командного состава, причем некоторые офицеры требовали, чтобы секретные агенты распространяли листовки и провоцировали волнения, дабы оправдывать аресты предполагаемых смутьянов. Военный министр В.А. Сухомлинов, по всей видимости, относился благосклонно к этим «ужасам», тем не менее Джунковский издал еще один приказ, запрещающий подобную деятельность, хотя и сомневался, что его станут выполнять.

По свидетельству Джунковского, тотчас по вступлении в новую должность он ввел и другие изменения: положил конец полицейскому произволу в отношении пассажиров на железных дорогах; разрешил перлюстрировать письма только тех лиц, кто реально нарушал интересы законности и порядка; смягчил существовавший порядок ссылки — он вообще был против ссылки, ибо считал, что она только укрепляет оппозицию. Пользуясь данной ему властью, вспоминал Джунковский, он нередко сокращал срок ссылки, рекомендованный Особым совещанием, «никогда не отказывал в просьбах об отправлении в место ссылки на собственный счет взамен этапа (который был связан с немалыми лишениями), а также почти никогда не отказывал в замене высылки выездом за границу, не видя в этом никакой опасности для государства».

Спустя два месяца после своего назначения — с 26 июня по 3 июля — Джунковский провел в Москве совещание чинов полиции, имевшее целью укрепить законность их действий; а еще через неделю он распорядился упразднить все охранные отделения, за исключением основных (они сохранились в Санкт-Петербурге, Москве и Варшаве, а в некоторых отдаленных губерниях их статус был понижен до розыскных отделений). Осенью того же года неутомимый Джунковский провел инспекцию своей необъятной полицейской империи, форпостом которой было Заграничное отделение в Париже, работавшее в условиях глубокой конспирации и возглавлявшееся тогда А.А. Красильниковым. Как не преминул отметить Джунковский, он «легализировал, или оформил, положение» Красильникова в Париже как официального представителя Министерства внутренних дел, приехавшего знакомиться с опытом своих французских коллег-криминалистов.

Устроив Белецкому место в Сенате, Джунковский в январе 1914 г. добился назначения новым директором Департамента полиции А.В. Брюна де Сент-Иштолита, француза по происхождению, бывшего присяжного поверенного. А через полгода новое, хотя и временное обстоятельство, обусловившее спад подрывной деятельности и волнений, — начало войны с Германией — побудило Брюна составить документ (секретный циркуляр от 2 сентября 1914 г.), в котором он прозорливо предсказал развитие политической ситуации.

Революционеры, писал Брюн, пока выжидают, не желая обычными выступлениями против правительства навлечь на себя гнев основной части населения, сплотившегося вокруг царя в патриотическом порыве. Однако их далеко идущие планы, продолжал он, остались прежними: помочь кадетам занять важнейшие посты в правительстве, поскольку либералы наверняка расширят политические свободы — «слова, союзов, собраний и т. д.» — и тем самым позволят революционерам беспрепятственно вести «социалистическую пропаганду и агитацию».

Далее в секретном циркуляре говорилось. Раньше либералы уже помогли революционерам своим деятельным участием в возрождении рабочих организаций, которые ввиду недавнего притока на заводы и фабрики «зеленых работников» из деревни и женщин склонились на сторону радикалов. Когда настанет подходящий момент, революционеры воспользуются этой поддержкой рабочих масс, чтобы устранить со своего пути и самодержавие, и либералов, захватить власть и насадить социализм. Между тем агенты охранки должны были помочь не допустить такого развития событий, предоставляя исчерпывающие сведения о влиятельных в данное время силах оппозиции, а именно о кадетах — партии «народной свободы», за которой стояли крупные предприниматели.

6 сентября, незадолго до того как из-под его пера вышел этот дальновидный общий анализ состояния оппозиционных сил, Брюн издал распоряжение, отражавшее его обеспокоенность более узкой и насущной проблемой: в отношениях между фракциями революционной РСДРП, особенно между большевиками и меньшевиками, появились признаки примирения. Он приказал внутренней агентуре в этой партии всеми доступными средствами мешать ее воссоединению — в свое время Белецкий дал точно такое же задание Малиновскому.

Правда, большевик Малиновский, прославившийся своим красноречием на партийных заседаниях и в Государственной думе, уже не числился агентом полиции и не получил сентябрьского распоряжения Брюна, поскольку еще 4 мая он внезапно сложил с себя депутатские полномочия и уехал за границу. По сей день можно только предполагать, чем был вызван столь неожиданный поступок.

Если верить рассказу Джунковского, в котором он предстает в самом выгодном свете и который противоречит версии Белецкого, за все время сотрудничества Малиновского с охранкой Белецкий ни разу не докладывал об этом Джунковскому и не советовался с ним, будучи уверен, что тот не потерпит беззакония и политических махинаций. А потому, утверждает Джунковский, он пребывал в полном неведении до апреля 1914 г., когда в унаследованном от предшественника обширном архиве Брюн обнаружил дело Малиновского. По словам Джунковского, он был возмущен тем, что член Думы является агентом охранки, и будто бы тотчас приказал Малиновскому подать прошение об отставке председателю Думы М.В. Родзянко и покинуть пределы России, назначив ему, однако, пенсию в размере 6 тыс. руб., что равнялось его последнему полицейскому жалованью. Как сообщает Родзянко, о причине отъезда Малиновского он узнал всего несколько дней спустя от Джунковского, который просил его не предавать дело огласке. Джунковский рассказал, что Малиновский был секретным агентом, и обещал впредь избавить Думу от осведомителей.

Возможно, Джунковский раскрыл карты, так как решил, что рано или поздно роль Малиновского всплывет наружу, и почел за благо сразу откровенно признаться во всем Родзянко.

Есть, правда, и другое объяснение: не исключено, что как раз весной 1914 г. Джунковский посчитал политическую ситуацию благоприятной для отставки Малиновского. Ведь своим растущим влиянием среди рабочих большевики были тогда во многом обязаны именно громкой популярности Малиновского, и странный отъезд этого глашатая масс мог насторожить общественное мнение и позволить охранке распространить дезинформацию — а то и правду — о Малиновском, чтобы нанести большевикам моральный урон и отпугнуть от них сочувствующих.

Ленин, признав в 1917 г., что допустил ошибку, защищая Малиновского, заявил тем не менее, что Малиновский своей работой принес большевикам огромную пользу; зато когда после революции Малиновский опрометчиво явился к большевикам и попробовал уверить их, что он преданный член партии, которого грубым шантажом заставили работать на охранку, те, недолго думая, расстреляли его. А вот какой итог делу Малиновского подвел бывший товарищ министра внутренних дел Джунковский: «Думаю, что Д-у полиции от него было пользы немного, вернее, он отвлекал внимание Белецкого от серьезных дел».

По поводу же собственной причастности к делу Джунковский утверждал, что знай он во время выборов в Думу осенью 1912 г., когда был губернатором Москвы, о незаконном выдвижении Малиновского в кандидаты — не допустил бы его избрания. На вопрос, почему он не привлек Белецкого к суду, как только узнал, что тот совершил преступление, проведя Малиновского в Думу, Джунковский дал вполне правдоподобное объяснение: «Просто не хотелось скандала».

Как бы то ни было, возмущение Джунковского в отношении махинаций с Малиновским вполне согласуется с его попытками ограничить чрезмерное и противозаконное использование осведомителей и провокаторов. Более того, если у них с Белецким действительно возник серьезный конфликт из-за ухода Малиновского, возможно, Джунковский тем самым дал в руки Белецкому еще один козырь против себя, который впоследствии будет пущен в ход, — еще один, помимо их предполагаемых разногласий о сокращении численности сотрудников охранки.

Дело в том, что ко времени выхода Малиновского в отставку Джунковскому удалось настолько сократить штат секретных агентов, что, по его расчетам, в бюджете Департамента полиции на 1914 г. должно было высвободиться 500 тыс. руб. Основную часть этой суммы сэкономили за счет упразднения охранных отделений, но, кроме того, он, к примеру, снял часть охраны на Фонтанке, 16, и оставил лишь 50 из 100 человек, охранявших мать Николая II, вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Он потребовал также от своих подчиненных, чтобы они заранее получали разрешение на все операции, требующие значительных затрат.

В своих воспоминаниях Джунковский сообщает, что к тому времени, как он стал курировать полицию, бюджет был непомерно раздут и фонды, выделенные правительством Министерству внутренних дел на тайную полицию в 1913 г., превышали 5 млн руб., из них 1,5 млн поступило из 10-миллионного секретного фонда. Вдобавок много средств расходовалось вне бюджета Министерства внутренних дел, например Министерство юстиции выплачивало жалованье шестерым охранникам своего министра; да и в самом Министерстве внутренних дел расходы производились официально как бы не из бюджета тайной полиции, однако были направлены в основном именно на ее нужды — скажем, ассигнование 208 тыс. руб. на укрепление жандармерии в губерниях.

Джунковский указывает размер бюджета тайной полиции в рамках Министерства внутренних дел на 1913 г. в сумме 3 966 105 руб. и уточняет, что чуть более четверти, или 1 034 633 руб., было выделено на службу охраны (688 180 руб. — на охрану Зимнего дворца и подступов к нему; 364 483 руб. — для личной охраны членов императорской семьи и высокопоставленных сановников). Две трети расходов, или 2 667 942 руб., пришлось на политический розыск внутри страны (1 984 524 руб. — охранным отделениям; 608 500 руб. — железнодорожной жандармерии; 74 918 руб. — агентам, подчиняющимся непосредственно Особому отделу). И наконец, на оставшиеся 6,6 %, или 263 500 руб., финансировалась деятельность Заграничного отдела охранки.

Сверх официального бюджета из «секретного фонда» императора было выделено 800 тыс. руб. на дополнительные охранные мероприятия во время торжеств по случаю 300-летия дома Романовых. А еще 700 тыс. руб. из дополнительных секретных ассигнований ушло на прочие непредвиденные расходы тайной полиции по распоряжению высших государственных чиновников.

Меры по сокращению бюджета, принятые Джунковским в начале 1914 финансового года, оказались как нельзя более кстати через полгода, когда Россия вступила в войну, и он уже был вынужден экономить средства и в этом, и в следующем году. Такое положение сохранилось даже после его ухода из министерства — в 1916 г. Данные за 1914, 1915 и 1916 гг. свидетельствуют об устойчивости уровня расходов на политический розыск. Бюджет последнего на 1914 г. составил 3 348 192 руб. (74 % всех расходов Департамента полиции); в 1915 г. — 3 327 638 руб. (73 %); в 1916 г. — 3 543 317 руб. (72 %). Если считать — а вероятно, так оно и есть, — что эти цифры включают расходы по заграничной агентуре, стало быть, каждая из них меньше суммы соответствующего бюджета 1913 г. примерно на полмиллиона рублей, что совпадает со сведениями, которые сообщает в своих воспоминаниях Джунковский.

Между тем Сватиков приводит данные, свидетельствующие о том, что в 1916 г. ассигнования на политический розыск были вновь увеличены. Он ссылается на две расходные сметы, утвержденные директором Департамента полиции на 1916 г. (т. е. последний год существования Российской империи), согласно которым на политический розыск внутри страны выделялось 2 701 394 руб., а за границей — 261 тыс. руб. (782 477 франков); это примерно совпадает с соответствующими показателями 1913 г., приведенными Джунковским. Следовательно, в 1916 г. расходы на политический розыск опять выросли до уровня 1913 г.

Джунковскому не удалось удержаться на посту товарища министра внутренних дел, а его смещением в августе 1915 г. в охранке завершился двухлетний период преобразований, включая сокращение бюджетных затрат.

После революции 1905 г. сеть секретной агентуры чрезвычайно разрослась. Она была гордостью охранки и считалась наиболее действенным из доступных полиции средств борьбы с набирающей силу оппозицией. Однако были люди, считавшие, что армия секретных агентов неоправданно велика. По их мнению, она была неэффективной, развращенной и требовала слишком больших расходов. Разногласия между теми, кто стремился как можно шире использовать этот излюбленный инструмент российского политического сыска, и теми, кто хотел обуздать его, проявились со всей очевидностью в конфликте между директором Департамента полиции Белецким и товарищем министра внутренних дел Джунковским.

Джунковский пытался реформировать охранку, сократить затраты на полицию и избавиться от тех, кто противился переменам. Казалось, его линия одерживает верх: он сместил Белецкого и положил конец крупнейшей его операции с участием секретного агента охранки Романа Малиновского.

Однако уже в следующем году Белецкий занял место Джунковского на посту товарища министра внутренних дел и взял в свои руки руководство работой полиции. Причина, по которой события приняли столь странный оборот, крылась не столько в соотношении политических сил, сколько в огромном влиянии Распутина и в умении Белецкого ловко пользоваться этим влиянием в своих интересах.

Последние годы царствования династии Романовых прошли под знаком воздействия на внутреннюю политику «темных сил», как тогда называли Григория Распутина и его окружение. Особое отношение двух европейски образованных супругов к советам и пророчествам малограмотного сибирского мужика осталось бы психологическим курьезом, если бы эта супружеская чета не занимала престол Российской империи. Личные увлечения Николая II и Александры Федоровны, которые до провозглашения свободы печати не выходили за рамки узкого круга приближенных, после 1905 г. стали, несмотря на цензурные ограничения, достоянием широкой публики и сыграли трагическую роль в судьбе монархии.

Департамент полиции был постоянным наблюдателем и участником этой трагедии почти с самого ее начала и до конца. Позиция Министерства внутренних дел по отношению к «темным силам» менялась поразительно резко и быстро, поскольку в данном случае она в гораздо большей степени, чем по какому-нибудь иному вопросу, зависела от личности руководителей политического розыска. Здесь проявились самые различные человеческие качества: благородство и низость, уважение к законам и их циничное попрание. Хронологически события, связанные с именем Распутина, как бы подводили итог 37-летнему существованию Департамента полиции.

Загадка Распутина будет абсолютно неразрешимой, если не попытаться уяснить, какую роль в общественной и религиозной жизни России играли «блаженные», «юродивые», «божьи люди». Обычно это были психически ненормальные люди, живущие милостью сердобольных верующих. Однако на Руси в названные термины вкладывался более глубокий смысл. Юродивый воспринимался как особый человек, чье физическое и умственное убожество компенсировалось божественным даром прорицания. Юродивые всегда пользовались уважением, смешанным со страхом; многие храмы прославились именно потому, что на их паперти можно было встретить блаженного. Они были вне сословий и социальных групп. Старинный обычай признавал за ними право не подчиняться общепринятым нормам поведения. Цари и вельможи покорно сносили от них то, что ни в коем случае не позволялось никому другому.

В начале XX в. в петербургском высшем свете наблюдалось повальное увлечение мистикой. Спиритические сеансы и рассказы о чудесных явлениях стали непременной принадлежностью светских развлечений. Не были забыты и юродивые. Говорили, что редкий аристократический дом не имел собственного прорицателя и провидца. Тон задавался императрицей Александрой Федоровной, которая, несмотря на воспитание, полученное при английском королевском дворе, и ученую степень по философии, наполнила царскую резиденцию толпами блаженных. Одним из них был Григорий Ефимович Распутин-Новых.

Он родился в селе Покровском Тобольской губернии в 1864 (или 1865) г. в крестьянской семье, носившей распространенную сибирскую фамилию Распутины. Впоследствии, дабы не возникало неприличных ассоциаций, его фамилия особым указом была изменена на Новых. В молодые годы Распутин успел соприкоснуться с тяжелым трудом: пахал землю, работал в рыболовецкой артели, был ямщиком. По крестьянскому обычаю, он рано женился, завел детей и был совершенно не похож на праведника. За ним замечали тягу к чужому добру. Один из односельчан показывал, что однажды он поймал Григория на мелкой краже и «ударил его колом настолько сильно, что у него из носа и рта ручьем потекла кровь и он, потеряв сознание, упал на землю». Распутина заподозрили и в более серьезных грехах: его закадычных друзей-конокрадов выслали по приговору сельского схода, однако к нему самому эту меру не применили из-за недостатка улик.

Приблизительно в 30 лет Распутин пережил внезапный душевный перелом, сделавшись чрезвычайно набожным человеком. Родственники Распутина сначала подняли его на смех, и он сам рассказывал, как в один прекрасный день, не выдержав их грубых шуток, он воткнул лопату в ворох зерна и прямо с молотьбы отправился странствовать по монастырям. Он пешком ходил из Сибири в Киев, а впоследствии совершил паломничество на Афон и в Иерусалим.

Во время странствий он сам начал поучать верующих (через несколько лет были изданы сборники его поучений). Распутин не имел духовного сана, с трудом читал и писал. Он наизусть знал Евангелие, но относительно чистоты его православия имелись серьезные сомнения. Сибирь издавна была местом ссылки еретиков, которые старались прельстить своими учениями старожилов. Распутина также подозревали в приверженности сектантству хлыстовского толка. Тобольская консистория провела расследование, но не добыла исчерпывающих доказательств.

Распутин впервые появился в Петербурге в 1903 или 1904 г. Хотя ему было около 40 лет, он называл себя «старцем» — этого неканонического ранга обычно удостаивались особо уважаемые, преклонного возраста монахи. За Распутиным тянулась слава ясновидящего и целителя. Есть свидетельства, что он обладал необычайной силой внушения. Многие из его собеседников вспоминали его пронзительный, гипнотизирующий взгляд. Распутин брался лечить людей без всяких инструментов и лекарств. По меньшей мере в трех случаях, зарегистрированных высокопрофессиональными врачами, он оказал помощь пациентам, находившимся в почти безнадежном состоянии.

Распутину протежировали высокие церковные иерархи, в том числе ректор столичной духовной академии Феофан и саратовский епископ, член Святейшего синода Гермоген. Они ввели «старца» в аристократические гостиные, где он, по своим собственным словам, вел себя как простой «мужик в смазных сапогах, разгуливавший по паркетам». Распутин носил одежду крестьянского покроя (но из дорогих тканей), руками брал еду с тарелки и т. д. Нарушение правил этикета не мешало ему заводить все более высокие знакомства и, наконец, вступить в контакт с представителями императорской фамилии. Таинственного сибиряка «открыли» великие княгини Стана и Милица, дочери черногорского владыки, породнившиеся с династией Романовых. Они представили Распутина великому князю Николаю Николаевичу (младшему), а потом своими рассказами о чудесах вызвали интерес у царской четы.

Первая встреча Николая II с Распутиным произошла 1 ноября 1905 г. В тот день царь записал в своем дневнике: «Познакомился с человеком Божьим Григорием из Тобольской губернии». Встречи стали регулярными. Когда Распутин бывал в столице, он посещал царскую резиденцию и вел возвышенные беседы. К ужасу придворных, он фамильярно называл Николая II «папашей», а Александру Федоровну «мамашей». Они же уважительно именовали его «Наш друг» и в письмах упоминали о нем только с прописной буквы. Под воздействием то ли реальных фактов, то ли случайных совпадений Николай II и Александра Федоровна уверовали, что молитвы «старца» могут облегчить страдания наследника престола Алексея, больного гемофилией.

Следует отметить, что позиции Распутина упрочились далеко не сразу и не во всем. Прошло несколько лет, прежде чем он начал явно выделяться среди толпы «божьих людей». Только тогда его прежние покровители из духовенства и знати осознали, что они своими руками ввели во дворец опасного человека. Примечательно, что все без исключения покровители «старца» сделались его злейшими врагами. Наибольшего влияния Распутин достиг в период Первой мировой войны, хотя и в эту пору степень его воздействия на царя и царицу не была одинаковой. Если можно было говорить о практически полном подчинении Распутиным воли Александры Федоровны, то Николай II никогда не терял способности к критическому суждению. Царь считал Распутина полезным своей семье и больному сыну и был готов ради этого простить «старцу» многие прегрешения. Защищая Распутина, Николай II пребывал в роковом заблуждении, что он всего лишь не допускает постороннего вмешательства в свою личную жизнь.

Между тем распутинский кружок все чаще вторгался в сферу государственного управления. Этот кружок, состоявший из фрейлины императорского двора Анны Вырубовой и ряда знатных дам, стал притчей во языцех. Распутин, поначалу умело скрывавший свои пороки, устраивал дикие оргии. Говорили, что «распутинок» объединял грубый разврат. О сексуальной потенции Распутина ходили легенды, но к ним следует относиться с осторожностью. Например, о Вырубовой с полной уверенностью говорили, что она состояла в интимных отношениях со «старцем», а также с Николаем II. Впоследствии медицинская экспертиза показала, что фрейлина стала жертвой необоснованных сплетен. Скорее всего, нервные и истеричные женщины высшего света были увлечены мистическим ореолом Распутина.

Наряду с экзальтированными женщинами в окружение Распутина входили деловые мужчины. Петербургский чиновный и финансовый мир воспринял слухи о влиянии Распутина со смешанным чувством изумления и недоверия. К юродивым во дворце уже привыкли, но в сознании официальных должностных лиц просто не укладывалось, что деревенский мужик может пользоваться весом при дворе. Убедившиеся в этом невероятном факте либо самоустранялись от любых контактов со «старцем», либо мирились с ним как с печальной необходимостью. В то же время было великое множество тех, кто выбрал третий путь. Одна из поклонниц Распутина вспоминала, что квартиру «старца» с утра до ночи осаждали толпы просителей. Вместе с бедняками стремились увидеть царского фаворита и самые богатые и знатные. «Военный в блестящем мундире одного из гвардейских полков скромно ждет своей очереди. Вот какой-то господин, толстый, с обрюзгшим лицом, входит в переднюю в сопровождении лакея в меховой пелерине. Это какой-то банкир по спешному делу». Высокопоставленные чиновники также не брезговали содействием Распутина для личных или служебных целей. галя

Любое стечение публики рано или поздно привлекало внимание полиции. Судя по мемуарам А.В. Герасимова, Петербургское охранное отделение заинтересовалось квартирой Распутина в конце 1908 г. Мысль проследить за «старцем» подал дворцовый комендант В.А. Дедюлин. Он выразил опасение, что под личиной «божьего человека» скрывается террорист, подбирающийся к царю. Герасимов установил наружное наблюдение за Распутиным и вскоре доложил о результатах Столыпину.

По некоторым сведениям, министр лояльно относился к проповедям «старца» и даже просил того помолиться за дочь, раненную при взрыве на Аптекарском острове. Распутин сетовал, что министр сначала был его «лучшим другом», а потом превратился во врага. Напротив, Герасимов утверждал, что до его доклада Столыпин не имел ни малейшего представления о существовании Распутина — факт более чем сомнительный. Товарищ министра П.Г. Курлов вспоминал, как однажды Столыпин принял «старца» в своем кабинете. После его ухода министр задумчиво сказал Курлову: «А нам все-таки придется с ним повозиться».

Департамент полиции подобрал материалы о порочном поведении Распутина, и министр доложил об этом на аудиенции в Царском Селе. Доклад Столыпина явился первым из серии докладов, представленных различными должностными лицами и одинаково отвергнутых императором. Когда дочь Столыпина спросила его о «старце», он сказал с глубокой печалью в голосе: «Ничего сделать нельзя. Я каждый раз, как к этому представляется случай, предостерегаю государя. Но вот что он мне недавно ответил: “Я с вами согласен, Петр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы”».

Столыпин пытался действовать на собственный страх и риск, отдав приказ задержать «старца» и выслать его из столицы. Операцию предполагалось провести в полнейшей тайне, однако служащие охранного отделения оказались не на высоте. Распутин сумел ускользнуть от их преследования и несколько недель скрывался во дворцах своих высокопоставленных поклонников, куда полиция не имела доступа. Затем «старец» выехал на родину. Столыпину удалось временно нейтрализовать распутинское влияние, но о полном успехе не могло быть речи. Ближайший помощник премьер-министра говорил ему: «…вы сильный, талантливый человек, вы многое можете сделать, но предостерегаю вас, не боритесь с Распутиным и его приятелями, на этом вы сломаетесь».

В конце августа 1911 г. Распутин заехал в Нижний Новгород и предложил тамошнему губернатору А.Н. Хвостову пост министра внутренних дел. Реакция губернатора была незамедлительной: «…я, во-первых, приказал полицмейстеру Ушакову, человеку очень внушительного вида и решительному, посадить Распутина в вагон поезда, отходящего на Петроград, а во-вторых, на прощание сказал Распутину, что если бы царю я понадобился, так он сам бы сделал мне это предложение, вызвав меня к себе или подняв вопрос об этом при последнем моем личном докладе, а что рассматривать его, Распутина, как генерал-адъютанта, посланного мне царем с таким поручением, я не могу».

Предложение Распутина было гораздо серьезнее, чем могло показаться на первый взгляд. Политическая смерть Столыпина была уже предрешена, а Распутин, как говорили, предрек ему и физическую гибель. Увидев на киевской улице коляску Столыпина, он заметался: «Смерть за ним едет, за ним, за Петром». Преемникам Столыпина, не пользовавшимся такой властью и авторитетом, было еще труднее бороться со «старцем» и его окружением.

Между тем шум вокруг имени Распутина становился все громче. В декабре 1911 г. разразился грандиозный скандал с участием епископа Гермогена, иеромонаха Илиодора (С.М. Труфанова) и юродивого Мити Козельского (Д. Попова). Каждый из них имел свои счеты со «старцем». Гермоген жестоко раскаивался в том, что помог недостойному человеку приблизиться к царской семье. Юродивому Мите более сильный конкурент перебил всю практику.

Наиболее колоритной фигурой в этой троице был иеромонах Илиодор. Он являлся одним из видных деятелей «Союза русского народа» и доставил Столыпину множество хлопот. Иеромонах объявил, что царь окружен жидомасонами, а премьер-министр — это главный изменник. По свидетельству одних современников, иеромонах был просто ненормальным, по отзывам других — он являлся хитрым демагогом-политиканом. Заявления Илиодора были бы смешными, если бы он не оказывал буквально магнетическое воздействие на своих слушателей (в основном на женщин из простонародья) и не доводил их до состояния транса истерической патетикой. Огромные толпы стекались на монастырское подворье в Царицыне, где иеромонах выступал с зажигательными проповедями. Столыпину пришлось отдать много сил для борьбы с «бешеным монахом», как он называл Илиодора.

Иеромонах познакомился с Распутиным еще в 1903 г., т. е. в самом начале карьеры последнего. Долгое время он поддерживал «старца», принимал его у себя в Царицыне, гостил у него дома в селе Покровском. Илиодор пояснял, что только спустя несколько лет у него открылись глаза на подлинную сущность Распутина.

Илиодор, Гермоген и Митя заманили Распутина в одну из столичных церквей и потребовали, чтобы он поклялся никогда не переступать порога царского дворца. Распутин едва вырвался из их рук. Влияние «старца» возросло уже до такой степени, что по его жалобе был наказан епископ. Гермогена отрешили от участия в заседаниях Синода. Дворцовый комендант Дедюлин передал личное повеление императора выслать епископа из столицы, не останавливаясь перед применением силы. Этот приказ создал весьма щекотливую ситуацию. Подробности скандала проникли в широкую публику. В данном случае крайне правому епископу сочувствовали даже его политические противники, не говоря уже о верующих. В Департаменте полиции решили, что два жандармских офицера в штатском платье арестуют епископа. К облегчению генерала для поручений Герасимова, отвечавшего за эту операцию и всей душой сочувствовавшего епископу, Гермоген согласился не оказывать сопротивления.

Значительно труднее было смирить Илиодора. Иеромонах был заточен в монастырскую келью, но оттуда передал на волю письма императрицы, адресованные «старцу». По словам Распутина, эти письма были выкрадены иеромонахом еще во времена их дружбы. Императрица писала «старцу»: «Как томительно мне без тебя. Я только тогда душой отдыхаю, когда ты, учитель, сидишь около меня, а я целую твои руки и голову склоняю на твои блаженные плечи». Подобные фразы, порожденные исключительно религиозной экзальтацией, давали повод думать о близких отношениях Распутина с царской семьей. Тогдашний министр внутренних дел А.А. Макаров был взволнован тем, что фотокопии писем в сотнях экземпляров ходят по Петербургу. Через длинную цепочку посредников ему удалось раздобыть оригиналы и доложить о них Николаю II. Макаров рассказывал премьер-министру В.Н. Коковцову о реакции царя: «Государь побледнел, нервно вынул письма из конверта и, взглянувши на почерк императрицы, сказал: “Да, это не поддельное письмо”, а затем открыл ящик своего стола и резким, совершенно непривычным ему жестом швырнул туда конверт».

Для Распутина эта история кончилась недолгим отлучением от двора, а для министра — скорой отставкой. Что же касается Илиодора, то за неповиновение церковным властям он был лишен духовного сана. Вместе с десятком своих приверженцев Илиодор — Труфанов создал общину «Новая Галилея» и, по официальному сообщению, окончательно впал в ересь, отрицая основные догматы православия. Говорили, что он начал строить языческий храм Солнца.

Осознав бесполезность устных и письменных обличений, Илиодор изменил тактику. 29 июня 1914 г. одна из его «духовных дочерей», некая Хиония Гусева, подкараулила Распутина в селе Покровском и нанесла ему серьезную рану ножом. Покушение было тотчас же связано с Илиодором — Труфановым, и ему пришлось спешно скрыться за границей. В Норвегии он написал книгу «Святой черт», изобличавшую Распутина и его окружение.

После покушения на Распутина царь приказал министру внутренних дел Маклакову предотвратить повторение подобных нападений. 30 июня 1914 г. Маклаков распорядился, чтобы товарищ министра В.Ф. Джунковский установил за «старцем» постоянное наблюдение. Пожалуй, даже террористам не доводилось попадать в такое плотное кольцо наблюдения, какое было у Распутина. К нему приставили целый отряд «развитых и конспиративных» филеров. Была заагентурена прислуга в его квартире. Секретный агент был командирован на постоянное жительство в село Покровское.

Впоследствии должностные лица, причастные к наблюдению за Распутиным, утверждали, что им приходилось чуть ли не еженедельно менять опытных агентов — настолько сильным было гипнотическое воздействие «старца». Это очередная легенда. Состав филерского отряда был более или менее постоянным, а их поведение — самым обыкновенным. Сосед Распутина по лестничной площадке отмечал в своем дневнике: «В подъезде агенты играют все время в карты от безделья». Отношения Распутина с окружавшими его агентами можно было назвать патриархальными. В хорошем расположении духа «старец» зазывал дежуривших на лестнице филеров на кухню, в плохом — бранил и гнал прочь… Иногда Распутин вел с ними беседы на политические темы, например рассказывал, что в 1905 г. России собирались дать конституцию, «но было еще рано».

Филеры первыми встречали многочисленных посетителей Распутина и расспрашивали их о целях визита. Лица, общавшиеся со «старцем» в городе, получали филерские клички и подлежали выяснению. Каждый шаг Распутина, которого филеры называли Темный, был отражен в дневниках наружного наблюдения. На основе дневников составлялись списки знакомых Распутина, сводки наблюдений и справки.

Министр Маклаков предполагал, что филеры ограничатся охраной «старца», но товарищ министра преследовал другие цели. «Устанавливая за ним наблюдение, — показывал Джунковский, — я имел в виду добыть известные данные, которые позволили бы обвинить его в каких-нибудь незаконных проделках…» После десяти месяцев изучения филерских сообщений Джунковский наткнулся на сообщение о дебоше, который учинил Распутин в московском ресторане «Яр» 26 марта 1915 г. Начальник охранного отделения полковник А.П. Мартынов сообщил, что опьяневший Распутин бахвалился своим знакомством с царской четой, а потом его поведение приняло характер «какой-то половой психопатии». Мартынов также установил, что пьяная оргия была устроена неким Н.Н. Соедовым, который обещал Распутину долю в барышах за содействие в получении подряда на поставку нижнего белья в армию.

1 июня 1915 г., собрав все данные по этому делу, Джунковский доложил обо всем императору. Он подчеркнул, что Распутин угрожает как династии, так и интересам России. В заключение Джунковский попросил разрешить ему продолжить расследование. Николай II отвечал: «Я вам не только разрешаю, но я вас даже прошу сделать это». По мнению придворных, доклад Джунковского, талантливого администратора и представителя уважаемого русского дворянского рода, произвел на царя глубокое впечатление. Николай II впервые серьезно разгневался на «старца». Распутину было приказано немедленно удалиться на родину. С тех пор, как говорили, Распутин не мог спокойно слышать имени Джунковского.

Однако победа над распутинским кружком, как всегда, оказалась эфемерной. Поклонники «старца» дружно поднялись на его защиту. В Москву был отправлен приближенный императрицы флигель-адъютант В.Н. Саблин. На очевидцев скандала у «Яра» оказали давление, попеременно запугивая и взывая к чувству милосердия. Один из свидетелей объяснял полковнику П.П. Заварзину, почему были изменены первоначальные показания: «Да, знаете, с одной стороны, мы поняли, что Распутин действительно в силе, почему ссориться с ним не имеет никакого смысла, а с другой — выходило как-то некрасиво — пользоваться его гостеприимством и на него же доносить». В результате предвзятого расследования вырисовывалась совершенно иная картина. Получалось, что Распутин скромно поужинал со своими друзьями и чинно уехал из «Яра», а все разговоры о финансовых махинациях — измышления, интрига Джунковского.

Пока в столице старались обелить Распутина, он продолжал устраивать скандалы в родных местах. 9 августа в нетрезвом виде он ввязался в ссору с командой и пассажирами парохода на пути из Тюмени в Покровское. Его с трудом уговорили уйти в каюту. Поскольку пассажиры заглядывали в каюту, то, как свидетельствует справка о наружном наблюдении, «по просьбе агентов окно в каюте было закрыто. Часа через два до прибытия парохода в с. Покровское Распутин со столика свалился на пол и лежал на полу пьяный до самого прихода парохода в с. Покровское. В 8 час. вечера прибыли в Покровское. Агенты попросили капитана парохода дать им двух человек помочь вывести Распутина с парохода на берег, и они вчетвером вытащили его, мертвецки пьяного».

На следующий день Распутин расспрашивал филеров о вчерашнем происшествии и удивлялся, что до такой степени опьянел всего лишь с трех бутылок вина. «В этом разговоре, — добавили агенты, — он, между прочим, сказал, что “Джунковского со службы уволили, а теперь он, быть может, будет думать, что уволили его через меня, а я его не знаю, кто он такой”». Самого Джунковского больше всего поразило, что он, товарищ министра и генерал-майор царской свиты, узнал о своей отставке из филерских сообщений о похмельных речах Распутина. Через шесть дней Джунковский был вызван к министру внутренних дел князю Н.Б. Щербатову, который показал ему записку царя: «Настаиваю на немедленном отчислении генерала Джунковского». Бывший товарищ министра отправился в действующую армию. Свою отставку он целиком приписывал влиянию императрицы.

С конца 1908 по середину 1915 г. руководители Министерства внутренних дел видели в распутинском кружке злокачественную опухоль, подлежавшую безусловному искоренению. Хотя их попытки предостеречь императора были безуспешными, ни одному из них не приходило в голову сделать «старца» своим союзником. Новый этап во взаимоотношениях тайной полиции с Распутиным был связан с А.Н. Хвостовым и С.П. Белецким.

Алексей Николаевич Хвостов принадлежал к богатому и влиятельному дворянскому семейству. Достаточно сказать, что два представителя этой семьи (он сам и его дядя Александр Алексеевич) занимали пост министра внутренних дел с разрывом менее чем в полгода. По своим политическим взглядам Хвостов был самым крайним из крайне правых. На всех административных постах, которые ему доводилось занимать, он намеренно афишировал тесные связи с черносотенными организациями и был единственным губернатором, надевавшим партийный значок «Союза русского народа» на официальные приемы в царской резиденции. В 1912 г. он был избран депутатом IV Государственной думы и стал председателем фракции крайне правых. В период войны Хвостов привлек особое внимание громогласными выступлениями против шпионажа и немецкого засилья.

Никто не отрицал в нем талантливости и образованности, но практически все указывали на совершенную безнравственность. Государственный секретарь С.Е. Крыжановский писал, что Хвостов был человек «какой-то неистовый, почти первобытный по инстинктам». Сам министр любил говорить, что он — человек «без задерживающих центров». «И наружность Хвостова была водевильная, — вспоминал один из чиновников. — С годами тучность его приобретала гипертрофическое развитие. Выпиравший отовсюду жир его дрожал при ходьбе, как выведенный из состояния покоя студень».

Белецкого, который после вынужденного ухода из Департамента полиции был чуть старше 40 лет, не могла удовлетворить почетная ссылка в Правительствующий сенат. Честолюбие и жажда реванша толкали его на интриги. Он даже подобрал материалы и впоследствии издал под чужим именем памфлет, обвинявший Джунковского в пособничестве революционерам. Белецкий сошелся с кружком крайне правых членов Государственного совета, сенаторов и губернаторов. Он пытался найти дорогу к императорскому двору и оказывал услуги великим княгиням.

Хвостов и Белецкий понимали, что им необходимо добиться расположения Распутина. Оба карьериста успели испортить отношения со «старцем». Хвостов, как уже сообщалось, выдворил Распутина из Нижнего Новгорода. Белецкий, будучи директором Департамента полиции, руководил слежкой за «старцем» и снабжал компрометирующими его материалами всех желающих. Чтобы загладить свои проступки, Хвостов и Белецкий обратились к содействию князя Михаила Михайловича Андроникова.

Князь был весьма курьезной фигурой столичного великосветского общества. Он не добрался до последнего курса Пажеского корпуса, был причислен к Министерству внутренних дел и, по собственному признанию, 18 лет не делал ровным счетом ничего. Тем не менее Андроников был принят во всех домах и во всех кабинетах. Он одним из первых понял, какие возможности открывает дружба со «старцем», который стал частым гостем в его квартире. По словам А.И. Спиридовича, в кабинете Андроникова висел огромный портрет Распутина, о котором князь говорил: «Умный мужик, о-о-очень умный. И хитрый. Ах, какой хитрый. Но дела с ним можно делать. И его можно забрать в руки, и мы, мы это попробуем».

В конце лета 1915 г. князь Андроников сообщил Хвостову и Белецкому о предстоящих переменах в Министерстве внутренних дел. Начался период так называемой министерской чехарды — быстрой смены высших правительственных чиновников. Военные неудачи весны-лета 1915 г. способствовали сплочению оппозиции. Все громче раздавались требования сформировать «министерство общественного доверия». Николай II был вынужден сместить наиболее одиозных сановников, в том числе ненавистного либералам министра внутренних дел Маклакова. Его преемник князь Щербатов продержался всего три с половиной месяца, вызвав царский гнев тем, что он вместе с другими министрами подписал письмо с протестом против взятия на себя Николаем II функций Верховного Главнокомандующего.

Андроников предупредил своих друзей, что выбор царя остановился на их кандидатурах. В сентябре 1915 г. А.Н. Хвостов был назначен управляющим Министерством внутренних дел (в ноябре он был утвержден министром). Он предложил Белецкому должность товарища министра. Впоследствии Хвостов утверждал, что Белецкий был навязан ему императрицей Александрой Федоровной. Белецкий не имел доступа к императрице, однако к этому времени он сумел войти в доверие к фрейлине Анне Вырубовой. Спиридович с уверенностью высказывал предположение, что бывший директор Департамента полиции покорил Вырубову доскональным знанием всех интриг в высших сферах. Фрейлина рекомендовала его императрице как единственного специалиста, способного обеспечить безопасность Распутина.

По словам очевидцев, Белецкий буквально сиял в первые дни назначения. Он не только возвратился после унизительной отставки, но и сумел занять место своего гонителя Джунковского. Товарищ министра фактически взял на себя руководство Департаментом полиции, так как директор Р.Г. Моллов, болгарин по национальности, был смещен в ноябре 1915 г. после вступления Болгарии в войну против России. Исправляющий должность директора К.Д. Кафафов не принимал самостоятельных решений.

Во время официального назначения министра и его товарища Распутин был на родине. Сразу после его возвращения в столицу Хвостов и Белецкий устроили для него торжественный обед («уху») на квартире князя Андроникова. Злопамятный «старец» не преминул напомнить о прежних обидах, но, по словам Белецкого, «из разговоров за столом мне стало ясно, что наши назначения Распутину были известны и что он против нас ничего теперь не имеет, но что он, видимо, хотел, чтобы мы получили назначения из его рук».

Сохранились прямо противоположные свидетельства о дальнейших отношениях руководителей министерства с Распутиным. Хвостов уверял, что виделся с Распутиным один или два раза и вообще «старец» служил Белецкому, а по отношению к нему, Хвостову, сразу же взял враждебную ноту. Совершенно иная картина предстает в показаниях Белецкого Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, он с поразительной откровенностью, не щадя ни себя, ни своего шефа, описал регулярные свидания с Распутиным.

Министр и его помощник провели через «старца» немало решений, для которых требовалось одобрение императора или императрицы. Ради этого им пришлось до дна испить горькую чашу унижения. Они пытались овладеть «старцем» при помощи ежемесячных выплат и дорогих подарков из секретного фонда. Распутин деньги брал, но при этом демонстрировал, что купить его не удастся. Хвостову и Белецкому приходилось терпеть причуды и подлаживаться под настроение психически неуравновешенного человека, который в гневе честил министра «толстопузым».

Считая Хвостова и Белецкого своими ставленниками, Распутин завалил их записками, которые обычно начинались словами: «милай дарагой памаги», «милай памилуй его раба Божия» и т. п. Далее следовали просьбы, на выполнение которых постоянно отвлекался Белецкий. Товарищу министра довелось погрузиться в настоящую уголовщину. По его признанию, доходило до того, что к нему обращались за помощью женщины, изнасилованные в квартире Распутина, и Белецкий мог только посоветовать им поскорее уезжать из столицы.

Белецкий намеревался исправить положение, приставив к Распутину своего доверенного человека. Князь Андроников вызвал недовольство непомерными претензиями на руководящую роль в Министерстве внутренних дел. К тому же у него возникли споры с Распутиным на денежной почве, и Анна Вырубова откровенно заявила, что не доверяет князю. Белецкий вызвал в столицу полковника М.С. Комиссарова, чье имя дважды возникало на страницах этой книги в связи с контрразведывательными операциями и тайной типографией Департамента полиции. Поскольку за Комиссаровым тянулась дурная слава мастера провокации, Джунковский отправил его начальником пятиразрядного жандармского управления в Вятку. Белецкий, наоборот, протежировал полковнику и выхлопотал ему перевод в столицу, предложив деликатную миссию при Распутине.

Комиссаров сразу нашел верный тон со всем распутинским окружением. В полной парадной форме он предстал перед фрейлиной Вырубовой и зычно отрапортовал, что поступил в распоряжение «старца». В семье Распутина он стал своим человеком, и домочадцы любовно называли его «наш полковник». Распутину, который по своему обыкновению заговорил с новым человеком о божественном, Комиссаров предложил бросить эту скучную канитель, а лучше выпить. Такой подход неожиданно понравился Распутину. В этом отношении Комиссаров, которого по прежней службе в столице знали все владельцы злачных мест, был настоящей находкой. Белецкий договорился с градоначальником, что в наиболее известных ресторанах для Распутина и его компании будут отведены отдельные кабинеты. Для конспиративных встреч с руководителями министерства наняли подходящее помещение в переулке, выходившем на Фонтанку.

К этому времени Распутин оказался в двойном кольце, так как кроме филеров Петербургского охранного отделения Комиссаров подобрал собственный отряд из доверенных полицейских чинов. В Царском Селе считали, что жандармы будут охранять Распутина. Однако Хвостов имел свои виды на Комиссарова. Он начал намекать, а потом открыто говорить о необходимости физического устранения Распутина. По мнению Белецкого, министром двигало желание избавиться от компрометирующей связи со «старцем», которая, несмотря на меры предосторожности, стала общеизвестной.

Вместе с тем замысел ликвидировать Распутина нельзя сводить к личным интересам Хвостова. Придворные втихомолку поговаривали, что необходимо любой ценой обуздать распутинское влияние. Генерал И.А. Думбадзе, отвечавший за порядок в крымской резиденции царя, в шифрованной телеграмме запрашивал у Белецкого разрешения утопить Распутина во время прогулки по морю. Лидеры монархических союзов заявляли Белецкому, что, покуда жив Распутин, вся их пропагандистская работа идет насмарку.

Впоследствии Хвостова спрашивали, неужели министр внутренних дел не мог избавиться от Распутина иначе, чем путем убийства. Хвостов отвечал, что другого способа не было. Он пытался удалить «старца» из столицы под благовидным предлогом, например отправить его в паломничество по святым местам. Когда этот план сорвался, Белецкий дал своему шефу совет пустить в ход сведения о порочном поведении Распутина, в том числе об оскорбительных выражениях в адрес царской семьи. Товарищ министра вместе с полковником Комиссаровым и начальником Петербургского охранного отделения К.И. Глобачевым срочно подготовил для министра выписки из дневников наружного наблюдения. По словам Хвостова, эти материалы были переданы им Николаю II, но не возымели никакого эффекта. По утверждению Белецкого, министр побоялся сделать доклад о поведении Распутина.

Неизвестно, пытался ли министр воздействовать на царя или же он отказался от этой мысли, памятуя печальный опыт своих предшественников. Ясно, однако, что он сделал окончательный выбор. Хвостов распределил роли для своих подчиненных. Белецкий должен был взять на себя общее руководство, а Комиссарову и его команде предстояло убить «старца». Непосредственные исполнители нашли данную комбинацию опасной и невыгодной. Поскольку они несли ответственность за жизнь Распутина, на них неминуемо обрушился бы гнев царской четы, тогда как Хвостов оставался в стороне.

С другой стороны, они не решались вызвать недовольство министра и притворно согласились участвовать в заговоре. Белецкий внимательно выслушивал очередное предложение своего шефа и каждый раз находил в нем слабое место. Ветераны политического розыска были щедры на различные мистификации. Товарищ министра предложил отравить мадеру — любимый напиток Распутина. Полковник Комиссаров отправился в командировку в провинцию, привез оттуда несколько пузырьков «яда» (безвредного порошка из аптечки своей супруги) и прочитал Хвостову обстоятельную лекцию об отравляющих веществах, сведения о которых почерпнул за полчаса до этого из учебника фармакологии. Для вящей убедительности полковник рассказал, что опробовал яд на кошке. Хвостов вызвал филера (заранее предупрежденного Комиссаровым) и тщательно расспросил его: долго ли мучилось домашнее животное?

В конце концов министр понял, что стал жертвой мистификации. Между тем события торопили его. В январе 1916 г. Николай II отправил в отставку председателя Совета министров И.Л. Горемыкина. Хвостов рассчитывал занять его место, но во главе правительства был поставлен Б.В. Штюрмер. Не полагаясь более на Белецкого и Комиссарова, Хвостов доверился бывшему иеромонаху Илиодору, жившему в Норвегии под своим мирским именем Труфанов. Бедой Хвостова было неумение разбираться в людях. Он поручил связаться с Илиодором — Труфановым некоему Б.М. Ржевскому, газетному репортеру, зачисленному по его же настоянию платным агентом Департамента полиции. Игрок и мот по натуре, Ржевский не умел хранить тайну. Он рассказал и своей любовнице, и знакомым игрокам, что едет с важной миссией в Норвегию. Не успев отъехать несколько верст от Петербурга, Ржевский затеял скандал с пассажирами и попал в полицейский протокол. При этом он не нашел ничего лучшего, как представиться жандармам, разбиравшим инцидент, чиновником особых поручений при министре внутренних дел.

Между тем Белецкий пристально следил за маневрами своего шефа. Он откровенно признавался, что перебежал на сторону более сильного: «…я хорошо понимал, что Б.В. Штюрмер не примирится с ролью премьера без реальной власти и, как ближайший и любимый сотрудник Плеве, знавший, какими тайниками осведомленности и полнотой власти владеет министр внутренних дел, бесспорно, приложит все усилия к получению еще и портфеля министра внутренних дел. Поэтому я, предвидя борьбу Штюрмера с А.Н. Хвостовым и оценивши соотношение сил, видел перевес на стороне Штюрмера».

Белецкий распорядился арестовать Ржевского сразу после его возвращения в Россию. Было установлено, что по распоряжению министра в обход действовавших на военный период правил Ржевскому выдали крупную сумму в валюте. В квартире журналиста было обнаружено его письмо Хвостову. Производившие обыск офицеры, как и полагалось по закону, внесли документ в протокол. Это особенно возмутило Хвостова: «…что должны жандармы сделать, найдя письмо, запечатанное на имя шефа жандармов? В зубах они должны доставить его немедленно шефу жандармов, как реликвию оберечь его, а они письмо это вскрыли и приобщили его к делу».

Следствие собрало достаточно фактов о тесных контактах между репортером Ржевским и министром Хвостовым. Однако интерпретация данных фактов значительно расходилась.

Ржевский признался, что договорился с Илиодором — Труфановым об организации покушения на Распутина. Предполагалось заманить «старца» на свидание с красивой дамой (на эту роль намечалась любовница Ржевского), а потом увезти его тело на автомобиле и сбросить его в прорубь на Неве. Убийство должны были совершить пять фанатичных последователей Илиодора из Царицына. Телеграмма Илиодора — Труфанова — «братья согласны» — была перехвачена.

Хвостов утверждал, что миссия Ржевского заключалась в том, чтобы выкупить у Илиодора — Труфанова рукопись книги «Святой черт» или по меньшей мере задержать ее публикацию до конца войны; все остальное являлось возмутительной интригой Белецкого, который, запутав и запугав Ржевского, выбил из него нужные показания. По мнению Хвостова, распутинское окружение стремилось сместить его, чтобы посадить в министерское кресло послушную марионетку. Хотя некоторые данные можно истолковать в пользу этой версии, нельзя считать, что неудавшееся покушение было инсценировано Белецким.

Распутин был поражен открывшимся заговором. «Вот видишь — моя рука, — говорил он своему другу, — вот эту руку целовал министр, и он хочет меня убить». Между тем Хвостов спешил выправить положение. В первую очередь он избавился от Белецкого, предложив ему пост иркутского генерал-губернатора. Министр уверял Распутина в своей преданности, однако на сей раз «старец» не уступил ему в вероломстве. Близкий к Распутину Арон Симанович писал о маневрах Хвостова: «Он старался всю ответственность свалить на Белецкого и Ржевского; между тем Распутин уже успел ознакомить царя с действительным положением этих дел. Он делал вид, что верит Хвостову, и последний был уже убежден в своей победе». 3 марта 1916 г. Хвостов совершенно неожиданно для себя получил указ об отставке. Во избежание скандала было решено не привлекать к уголовной ответственности Ржевского — его в административном порядке выслали в Сибирь.

Несмотря на служебную опытность, Белецкий не понял, что при дворе хотели поскорее предать забвению эту историю. Бывший руководитель тайной полиции настолько привык знать больше всех остальных, что недоучел степень осведомленности своих соперников. Он не проронил ни слова о других планах покушения на «старца», не подозревая, что Комиссаров уже рассказал все Манасевичу-Мануйлову, а тот передал подробности по назначению. Поэтому Белецкий напрасно просил о заступничестве при встрече с Распутиным.

Белецкому не оставалось ничего другого, кроме как примириться с почетной ссылкой. Но, номинально пробыв около месяца иркутским генерал-губернатором, он так и не доехал до нового места службы. 7 марта 1916 г. Белецкий дал интервью корреспонденту «Биржевых ведомостей». При помощи достаточно прозрачных намеков была изложена история с покушением на Распутина. В заключение Белецкий подчеркнул принципиальные расхождения с Хвостовым: «Я понимаю борьбу с революцией, с врагами строя, но борьбу честную, грудь с грудью. Они нас взрывают, мы их судим и караем. Но нападение из-за угла, но возвращение к временам Венеции с ее наемными убийцами должны не укрепить, а расшатать и погубить государственность».

Впоследствии Белецкий признавался, что его выступление было продиктовано не высокими идейными соображениями, а желанием защитить свою пошатнувшуюся репутацию. Результат был прямо противоположным. Интервью вызвало крайнее недовольство в правительственных кругах. Белецкого обвиняли в том, что он вынес внутренние разногласия на широкую публику. Наказание последовало незамедлительно — Белецкий был отрешен от генерал-губернаторского поста.

Председатель Совета министров Борис Владимирович Штюрмер, занявший также пост министра внутренних дел, имел репутацию ставленника Распутина. Дневники наружного наблюдения зафиксировали тайные встречи между ними. Подобно своим предшественникам, Штюрмер пытался скрыть связь со «старцем» и выбрал в качестве посредника Ивана Федоровича Манасевича-Мануйлова.

Он родился в нищей еврейской семье Манасевичей, рано осиротел и был усыновлен сибирским купцом Мануйловым. Благодаря его поддержке Маиасевич-Мануйлов приобрел светский лоск, заговорил на отличном французском и стал богатым наследником. Прокутив состояние своего благодетеля еще в ранней молодости, он вступил на государственную службу и выполнял полудипломатические-полушпионские задания за границей.

Честность Манасевича-Мануйлова была весьма сомнительной, и, когда Столыпину доложили о его финансовых злоупотреблениях, министр наложил резолюцию: «Пора сократить этого мерзавца». Уволенный чиновник превратился в репортера петербургской газеты «Новое время». В этом качестве он познакомился с Распутиным, причем его репортерской хватке «старец» был обязан скандальной статьей о том, как великосветские дамы мыли своего кумира в бане. Долгое время Распутин терпеть не мог Манасевича-Мануйлова и примирился с ним только после того, как тот по поручению Штюрмера расследовал заговор Хвостова — Ржевского. Штюрмер вернул Манасевича-Мануйлова в Министерство внутренних дел и назначил ему жалованье выше, чем у директора Департамента полиции. Это была плата за участие в делах, связанных с Распутиным.

В феврале 1916 г. директором Департамента полиции стал молодой, но опытный жандармский генерал Е.К. Климович, который ранее возглавлял Московское охранное отделение, заведовал Особым отделом, а потом занимал должность градоначальника. Политический розыск был в самом плачевном положении. Штюрмеру не хватало терпения выслушивать даже самые сжатые доклады директора. Климович был обескуражен таким способом управления: «…я в конце концов был совершенно без руля и без ветрил и не знал, что делать».

Штюрмер скоро понял, что Министерство внутренних дел, которое он так стремился взять в свои руки, в тяжелые военные годы является очень невыгодным с точки зрения карьеры. Когда он добился назначения на пост министра иностранных дел, Распутин был вне себя от гнева. «Старец» имел для этого все основания, так как кабинет на Фонтанке занял Александр Алексеевич Хвостов, бывший министр юстиции. В отличие от своего племянника, А.А. Хвостов не имел намерения считаться с Распутиным и его окружением.

При его содействии директор Департамента полиции Климович выполнил свою давнюю мечту избавиться от Манасевича-Мануйлова. Когда к нему поступили жалобы на вымогательство со стороны Манасевича-Мануйлова, он распорядился записать номера купюр и арестовать взяточника после получения денег. Хотя Манасевич-Мануйлов был арестован с поличным, на его защиту поднялся весь распутинский кружок, почувствовавший, что удар косвенным образом направлен против «старца». Председатель Совета министров потребовал, чтобы А.А. Хвостов немедленно уволил Климовича. После категорического отказа гнев обрушился на самого министра. По словам председателя IV Государственной думы М.В. Родзянко, Штюрмер сказал по телефону А.А. Хвостову: «Вы мне сообщили неприятное для меня известие об аресте Манасевича-Мануйлова, теперь я вам сообщаю новость: вы больше не министр внутренних дел».

Эта угроза была выполнена с буквальной точностью. В августе 1916 г. А.А. Хвостов покинул свой пост; из Департамента полиции также убрали Климовича. Благодаря хлопотам высоких покровителей Манасевич-Мануйлов был освобожден из-под стражи. При первой встрече Распутин, по словам Мануйлова, сказал ему: «Вот пока ты там сидел на замке, Протопопов назначен, теперь Россия здесь держится (показывает на руку)». «Старец» также добавил: «Мы ошиблись на толстопузом (он так называл Хвостова А.Н.), на толстопузом, потому что он только из этих дураков правых. Я тебе говорю, все правые дураки. Вот теперь мы взяли между правыми и левыми — Протопопова».

В такой почти анекдотической форме Распутин изложил обстоятельства назначения последнего министра внутренних дел Российской империи. Александр Дмитриевич Протопопов (управляющий министерством с сентября 1916 г., министр с декабря 1916 г.) был богатым, прекрасно образованным барином, членом партии октябристов. Он считался одним из самых многообещающих политических деятелей умеренно-либерального направления. Его способности и корректность получили должную оценку: он был избран на влиятельный пост товарища председателя IV Государственной думы. Он удостоился самых лестных оценок европейских парламентариев, когда выезжал в составе думской делегации за границу. Для Протопопова как для представителя либеральной оппозиции Распутин являлся воплощением всех пороков царского режима. Тем не менее он согласился встретиться со «старцем», когда ему сделал предложение тибетский врачеватель П.А. Бадмаев. Тибетская медицина пользовалась большим успехом в аристократическом Петербурге, а сам врачеватель был доверенным лицом многих сановников. Имя Бадмаева упоминалось почти во всех эпизодах, связанных с Распутиным: он мирил «старца» с иеромонахом Илиодором, уговаривал епископа Гермогена покориться высочайшей воле. В его лечебнице произошло знакомство Протопопова и Распутина.

Протопопов категорически отрицал, что являлся креатурой «старца». Можно согласиться, что его появление в высших эшелонах власти было обусловлено целым рядом факторов. Однако лояльность к «старцу» имела важное значение для царской четы, и Николай II был рад услышать, что Протопопов изменил прежнее мнение. «Царь сказал, — вспоминал Протопопов, — что знакомство, начавшееся с недружелюбия, часто бывает прочнее другого…»

В оппозиционных кругах согласие Протопопова войти в консервативный кабинет Штюрмера было воспринято как предательство, особенно после того, как министр появился на заседании думской комиссии в мундире шефа жандармов. Коллеги Протопопова по партии октябристов приписывали неожиданное изменение его позиции скрытой болезни, которой воспользовался шарлатан Бадмаев. Французский посол Морис Палеолог передавал слухи о тибетском целителе: «Во время своих кабалистических операций ему нетрудно было приобрести влияние на этот неуравновешенный ум, на этот больной мозг, в котором проявляются уже симптомы, предвещающие манию величия».

Критики Протопопова оказались в очень невыгодном положении, поскольку перебежчик был одним из кандидатов «Прогрессивного блока» в состав «правительства общественного доверия». С формальной точки зрения Николай II выполнил рекомендации либеральной оппозиции, и поэтому, когда Родзянко доложил, что Протопопов, очевидно, сошел с ума, царь иронически заметил, что душевное расстройство товарища председателя Думы выяснилось почему-то только после его превращения в министра внутренних дел.

Недовольство Протопоповым усугублялось появлением в Министерстве внутренних дел его бывшего однополчанина-конногвардейца Курлова, которого общественное мнение подозревало в причастности к убийству Столыпина. В начале Первой мировой войны генерал был сделан особоуполномоченным по гражданскому управлению Прибалтийского края и вскоре опять привлек к себе негодующие взоры, не приняв должных мер для эвакуации Риги. Несмотря на то что в Думе раздавались призывы повесить изменника Курлова, министр пригласил его в свои заместители. Впрочем, генерал был настолько одиозной фигурой, что Протопопов предпочел не проводить его назначения в официальном порядке.

Возвращению Курлова из политического небытия способствовал Распутин. Во время отставки генерал успел близко сойтись со «старцем», которого когда-то мельком увидел в кабинете Столыпина. Следует отметить, что Курлов был одним из немногих мемуаристов, не отрекшихся от дружбы с Распутиным. Он высказал несколько панегирических оценок, писал о его христианской доброте, а также о «практическом понимании текущих вопросов даже государственного характера».

Курлов не изменил привычке подбирать сотрудников по принципу личной преданности вне зависимости от их деловых качеств. Когда в разговоре со Спиридовичем он упомянул о кандидатуре своего друга и партнера по финансовым операциям А.Т. Васильева, его собеседник отреагировал следующим образом: «Я ахнул: “Да что вы, Павел Григорьевич, да ведь он только пьет! Пьет и в карты играет. Какой же он директор Департамента полиции, да еще в теперешнее время?”». Курлов только усмехнулся, но своего решения не изменил. Таким образом, в критический для самодержавной власти период политический розыск находился в руках генерала, на чьей совести был грандиозный киевский провал, и бывшего прокурора, не имевшего никакого опыта в полицейских делах.

Некомпетентность Курлова и Васильева была настолько вопиющей, что они не смогли обеспечить безопасности Распутина, от которого зависела их карьера. Плотная филерская опека, раздражавшая распутинцев, была снята, и поэтому никто не заметил исчезновения «старца» в ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. Между тем в Царском Селе начался переполох. Протопопов вызвал Курлова и Васильева и передал им требование императрицы разыскать «старца» во что бы то ни стало. Курлов так ревностно взялся за поручение, что велел доставить ему сенатора Белецкого, заподозрив его в причастности к исчезновению Распутина.

Действительно, преступление было совершено в точном соответствии с планом, некогда разработанным министром А.Н. Хвостовым и его помощниками. Они предполагали утопить труп Распутина в полынье на Неве, и полиция, используя водолазов, обнаружила тело «старца» под речным льдом. Остальные обстоятельства также совпадали с деталями, всплывшими еще во время дела Ржевского. Распутина пытались отравить ядом, подсыпанным в мадеру, а потом застрелили из револьвера. «Старца» заманили в западню, пообещав свидание с интересной женщиной.

Однако ни А.Н. Хвостов, ни Белецкий не имели отношения к убийству. После короткого замешательства полиция вышла на верный след. В ночь убийства один из городовых слышал выстрелы у дворца князя Феликса Юсупова графа Сумарокова-Эльстона. Хозяин дворца был молодым человеком, еще продолжавшим образование в Пажеском корпусе. Он был сыном московского генерал-губернатора, близким родственником Родзянко, но особое значение придавала ему близость к царствующему дому: он вступил в брак с великой княгиней Ириной Александровной, племянницей императора. Князь Юсупов объяснил городовому, что разъезжавшиеся с пирушки гости застрелили дворовую собаку. Это же объяснение Юсупов повторял в течение следующих дней. В письме к императрице Александре Федоровне он клялся в своей невиновности.

Заверения Юсупова не отвели от него подозрений. Императрица писала Николаю II, что в канун исчезновения Распутин виделся с фрейлиной Вырубовой и рассказал ей, «что Феликс просил Его приехать к нему ночью, что за Ним заедет автомобиль, чтобы Он мог повидать Ирину». Полиция установила, что вместе с Юсуповым во дворце находились великий князь Дмитрий Павлович и лидер «Союза Михаила Архангела» В.М. Пуришкевич. За месяц до убийства Пуришкевич с думской трибуны выступил с громовой речью против Распутина и его клевретов. Князь Юсупов, стремившийся спасти престиж родственной ему династии, предложил Пуришкевичу участвовать в покушении. Было решено, что князь пригласит Распутина познакомиться со своей женой и отравит гостя за столом. План покушения едва не сорвался, так как на Распутина не подействовала сильная доза цианистого калия. «Старец», раненный Юсуповым, вырвался из дворца и был убит Пуришкевичем во дворе. Из-за этого непредвиденного осложнения заговорщики оставили множество улик. Недаром следователь по особо важным делам В.Н. Середа говорил, что «он много видел преступлений умных и глупых, но такого бестолкового поведения соучастников, как в данном деле, он не видел за всю практику». Между прочим, чины судебного ведомства намеренно оттягивали начало официального расследования. Прокурор Петербургской судебной палаты С.В. Завадский вспоминал свой разговор с министром юстиции А.А. Макаровым, когда они выехали на вскрытие тела Распутина: «Дорогой я признался министру, что я сам не подозревал, насколько велика была моя неприязнь к старцу. И А.А. Макаров на это мне ответил: “Вы не были министром и поэтому не могли испытывать к нему такую ненависть, как я и все те министры, которые не хотели ему кланяться”».

Ввиду подобной позиции судебных властей дознание сосредоточилось в руках жандармских офицеров. К 20 декабря, когда Николай II, прервав важное совещание с командующими фронтами, приехал в столицу из Ставки, министр внутренних дел располагал исчерпывающими данными.

В Департаменте полиции сложилось мнение, что убийство Распутина — первый акт дворцового заговора с целью низложения Николая II и возведения на престол (или назначения регентом при малолетнем наследнике) другого представителя царствующего дома. Протопопов доложил о сочувственном отношении членов императорской фамилии к физическому устранению «старца» и привел в качестве доказательства телеграмму великой княгини Елизаветы Федоровны, сестры императрицы и вдовы убитого террористами великого князя Сергея Александровича. «Эта телеграмма, — вспоминал Феликс Юсупов, — сильно нас скомпрометировала. Протопопов перехватил ее и снял с нее копию, которую послал в Царское Село императрице Александре Федоровне, после чего императрица решила, что и великая княгиня Елизавета Федоровна является также участницей заговора». В заключение доклада Протопопов констатировал, что большинство великих князей перешло в оппозицию и это создает большую опасность монархическому принципу.

Учитывая всеобщую ненависть к Распутину, Николай II не дал законного хода следствию. Князь Юсупов в сопровождении чинов охранного отделения был выслан в имение родителей. Великого князя Дмитрия Павловича отправили в боевой отряд в Персию. Пуришкевич не понес никакого наказания. Царь также выразил свое недовольство членам правительства, проявившим пассивность в столь важном для царской четы деле. Николай II отправил в отставку премьер-министра А.Ф. Трепова и министра юстиции Макарова. Это был, пожалуй, последний результат распутинского влияния.

Вопреки предположению полиции события в юсуповском дворце не были частью широкомасштабного заговора. Убийство Распутина явилось отчаянным и запоздалым актом, который не вернул былого престижа монархии. Вместо того чтобы способствовать консолидации правящих кругов, устранение «старца» углубило раскол династии. На пороге социального и политического взрыва царская чета противопоставила себя почти всем великим князьям, а члены правительства оказались в изоляции от общества.

Восемь лет Департамент полиции имел дело с Распутиным. На глазах филеров протекала его повседневная жизнь, департаментские чиновники заполняли одно досье за другим, а их начальники с каждым годом убеждались во все возраставшем влиянии «старца». Руководители тайной полиции пытались вмешаться в этот процесс. Одни из них стремились пресечь вредную деятельность Распутина, другие, наоборот, сделали на него ставку. Действия первых прошли незамеченными, тогда как вторые стали объектом всеобщего осуждения. Хотя речь могла идти о нескольких полицейских чинах, их скандальные интриги вокруг «старца» привели к тому, что общественное мнение (в значительной мере предубежденное против политического розыска) прочно связало Департамент полиции с распутинской эпопеей. Если до сих пор полиция вызывала ненависть и недовольство противников власти, то теперь она теряла уважение даже ее сторонников.

В преддверии Февральской революции охранка оказалась менее проницательной, чем консервативные политические деятели, предупреждавшие о страшной опасности. Тайная полиция не имела недостатка в соответствующей агентурной информации, а среди лиц, причастных к политическому розыску, были те, кто способен должным образом проанализировать разрозненные факты и составить общую картину. Достаточно напомнить, что бывший директор Департамента полиции и министр внутренних дел П.Н. Дурново в свое время поразительно точно предсказал дальнейший ход событий.

Однако жандармские офицеры, связанные служебной субординацией, проявляли чрезмерную осторожность и старались не сгущать краски. Их донесения перерабатывались директором Департамента полиции А.Т. Васильевым и еще более выхолащивались в докладах министра внутренних дел А.Д. Протопопова. Здесь проявился коренной порок абсолютистской системы, требовавшей не правды, а успокоительной лжи. С другой стороны, казенный оптимизм являлся не столько намеренным обманом, сколько невольным самообманом. В оправдание охранников можно сказать только то, что вожди нелегальных партий, которым в скором времени довелось возглавить революцию, также не осознавали ее близости и реальности.

В начале 1917 г. (вероятно, в январе) агент, чье имя осталось неизвестным, доносил о неблагонадежности многих новых министров, о тревоге, которая «все больше и больше захватывает», и справедливо отмечал, что «мы живем накануне нового экзамена». В начале следующего месяца, незадолго до намеченного возобновления заседаний Государственной думы, начальник Петроградской охранки К.И. Глобачев представил служебную записку откровенно антилиберального содержания, где утверждалось, что П.Н. Милюков и его сторонники продолжают настраивать рабочих против правительства. И будто бы действуют они, в частности, через «рабочую группу» Центрального военно-промышленного комитета, члены которого в то время вели агитацию за массовые стачки, ожидавшиеся 14 февраля.

Директор Департамента полиции А.Т. Васильев признавал за либералами еще более тяжкий грех, считая, что П.Н. Милюков, депутат А.И. Гучков и председатель Думы М.В. Родзянко тайно склоняют некоторых генералов из высшего командования армии к соучастию в смещении царского правительства. Агенты охранки перехватывали всю переписку высших военных чинов, пересылаемую по почте, и, по мнению Васильева, в ней содержались намеки на то, что либералы предлагают военным заключить с Думой своего рода союз против правительства. Подробности сделки, негодовал он, обсуждались, должно быть, в других письмах, которые доставлялись тайком доверенными курьерами, так как почтовая переписка не дает полной картины. На самом деле руководство Думы отчаянно искало тогда бескровный выход из политического тупика, в котором оно оказалось. В первые дни Февральской революции министр внутренних дел А.Д. Протопопов докладывал в Ставку о волнениях в связи с нехваткой продовольствия, которые, по его словам, моментально утихнут, как только удастся расчистить от снежных заносов железнодорожные магистрали. Николай II был уверен, что столичный гарнизон легко справится с беспорядками. Такое же настроение господствовало на Фонтанке. А.И. Спиридович (в ту пору ялтинский градоначальник) вспоминал, что в самые критические часы товарищ министра увлеченно обсуждал с ним вопрос: мостить улицы Ялты брусчаткой или залить асфальтом?

Только 27 февраля 1917 г. правительство поняло, что речь идет о массовых выступлениях, которые невозможно подавить при помощи ненадежных воинских частей. На заседании Совета министров Протопопов был подвергнут резкой критике и объявил о своей отставке. Обсуждался вопрос о его преемнике, рассматривались различные комбинации и назывались разные имена. Но уже было поздно. Этот день стал последним в существовании Департамента полиции.

Никому так и не удалось предотвратить волнения на улицах Петрограда 27 февраля. Началась революция. Дом 16 по Фонтанке подвергся нападению одним из первых. Все сотрудники, находившиеся в здании и понимавшие, что связь с тайной полицией ставит их в крайне уязвимое положение, в страхе разбежались, не оказав сопротивления. Тогда толпа нападавших беспрепятственно растеклась по кабинетам Департамента полиции, и в конце концов была обнаружена святая святых охранки. Наспех порывшись в папках, они схватили те, что показались им самыми важными, вынесли их во двор и подожгли. Сохранилось, однако, достаточно документов, свидетельствующих, с каким размахом охранка использовала секретных агентов, осведомителей и провокаторов в политическом розыске на протяжении последних лет перед крушением Российской империи.

Когда о захвате дома на Фонтанке узнали в охранном отделении, полковник Глобачев объявил сотрудникам, что они распущены, и последним покинул опустевшее здание. Московское охранное отделение было захвачено немного позднее, причем какие-то вооруженные люди на автомобилях подожгли его архивы. До сих пор остается неизвестным, было ли это сделано в пылу революционного энтузиазма или явилось продуманной акцией тех, кому было чего опасаться, если бы полицейские досье сохранились в неприкосновенности.

Новая власть сохранила почти все прежние ведомства. Среди немногочисленных исключений был Департамент полиции. Это учреждение и все его местные органы, равно как корпус жандармов, были сразу же упразднены. Место полиции заняла народная милиция. Предполагалось, что добровольцы обеспечат порядок лучше, чем старая коррумпированная и привыкшая к произволу полиция. Однако анархия постепенно начала захлестывать улицы; непрофессиональная милиция явно не могла справиться с преступностью и насилием.

Полиция являлась одним из главных объектов ненависти восставших. Вопреки распространенным слухам о пулеметах, из которых жандармы якобы обстреливали народ, полиция не оказала серьезного сопротивления. В то же время полицейские, в отличие от матросов, солдат, казаков, не примкнули к вышедшим на улицы горожанам. Покинув свои посты, полицейские сняли форму и попрятались по домам. Там их разыскивали и арестовывали отряды милиции.

Февральская революция была бескровной. К власти пришли представители либеральных партий, пытавшиеся направить стихийное движение в законное русло. Новые министры заявили, что они не допустят бессудной расправы над приспешниками старого режима. Временное правительство объявило о создании Чрезвычайной следственной комиссии, которая должна была расследовать преступные деяния царских министров и высших должностных лиц. Председателем комиссии был назначен либеральный московский адвокат Н.К. Муравьев, когда-то проходивший в дневниках наружного наблюдения под кличкой Муха. К работе в комиссии привлекли чинов судебного ведомства, среди которых были люди с весьма консервативными взглядами. За ними наблюдали члены левых, социалистических партий и представители Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов.

Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства исходила из классического принципа, гласящего, что закон не может иметь обратной силы. Поэтому было принято решение привлечь сановников к ответственности за несоблюдение законов уже не существовавшей Российской империи. Царские министры должны были держать ответ за различные должностные преступления. Значительная часть дел непосредственно касалась политической полиции. Следователи погрузились в мир двойных агентов, вскрытых писем, секретных операций. Расследовались вопросы об организации еврейских погромов, о подоплеке дела Бейлиса. Много внимания было уделено распутинскому кружку.

В качестве свидетелей перед комиссией предстали почти все видные деятели политического розыска. Многим из них предъявили обвинения. Бывшие охранники регулярно обсуждали, кто из них будет задержан в следующий раз. И действительно, одного за другим арестовывали бывших директоров Департамента полиции — Васильева, Белецкого, Климовича, Зуева. Аресты коснулись некоторых министров — Протопопова, А.Н. Хвостова, Штюрмера, товарищей министров, начальников охранных отделений. Поначалу обвиняемые содержались в печально знаменитом Трубецком бастионе Петропавловской крепости и допрашивались в тех же казематах, что и декабристы. Условия содержания были тяжелыми, так как солдаты распропагандированных полков не скрывали своей ненависти к бывшим властителям. Караульные нередко заводили разговоры о том, что вместо долгой судебной канители надо просто приколоть «буржуев» штыками и сбросить в Неву.

Заключенные держали себя по-разному. Курлов бомбардировал следователей ходатайствами об освобождении по состоянию здоровья. Бывшие начальники охранных отделений, заведующие Особым отделом, и даже директора Департамента полиции заявляли, что в их компетенцию никогда не входили ответственные решения. Активнее всех сотрудничал со следствием Белецкий, полагавший, что только самыми откровенными и полными показаниями он может спасти свою жизнь. Параллельно с Чрезвычайной комиссией действовали группы по обследованию архивов. В свободной от цензуры прессе печатались списки установленных секретных агентов. Тайное становилось явным, смутные подозрения перерастали в уверенность. Ходили слухи о предстоящих сенсационных разоблачениях, перед которыми поблекнет дело Азефа. Журналисты, много лет занимавшиеся данной темой, получили возможность встретиться с героями своих прежних и будущих публикаций.

Однако поток разоблачительных материалов не мог подменить официальных обвинений. Между тем Чрезвычайная следственная комиссия испытывала трудности с юридическими формулировками. Даже в таком, казалось бы, бесспорном случае, как перлюстрация, нелегко было выдвинуть обоснованное обвинение. Перлюстраторы нарушали закон, но они делали это с дозволения монарха, чья воля в самодержавном государстве являлась источником закона. Хотя следователи Чрезвычайной комиссии стояли на строгой правовой почве, они не могли полностью отрешиться от менявшейся на глазах политической обстановки. Когда следователи начали выяснять обстоятельства покушения Богрова, правительство возглавляли октябристы, являвшиеся в свое время союзниками Столыпина. Вскоре их сменили лидеры некогда запрещенных партий, для которых премьер-министр был вешатель, сам достойный «столыпинского галстука». А следователи между тем продолжали скрупулезно изучать, все ли было сделано в Киеве для охраны Столыпина.

Еще сложнее обстояло дело с секретной агентурой, внедренной в террористические организации. Для юристов политические убийства были преступлениями. Теперь же вдохновители террора и даже непосредственные его исполнители входили в состав высших органов власти, а агенты и жандармские офицеры, боровшиеся с террором, оправдывались на допросах. Чрезвычайная следственная комиссия ограничилась выдвижением обвинений против тех, кто занимался провокациями. Но нельзя было дать точного определения понятия провокации. На практике все свелось к парадоксальной ситуации, когда следователи уличали охранников в мельчайших отступлениях от буквы инструкций и циркуляров Департамента полиции — организации, признанной преступной и антинародной. Неудивительно, что к осени 1917 г. были освобождены под залог почти все арестованные весной. В тюремных камерах остались только главные руководители политического сыска.

Чрезвычайной следственной комиссии не суждено было завершить свои дела. Ее следователи, работавшие в Зимнем дворце, покинули свои комнаты за несколько часов до штурма, который предприняли большевики в ночь на 25 октября 1917 г. Несколько лет бумаги комиссии оставались неразобранными, пока их частично не издали в семи томах под общим названием «Падение царского режима». Как ни странно, Октябрьское вооруженное восстание благоприятно сказалось на судьбе части руководителей охранки: многие из них, воспользовавшись сменой власти, выехали из Петрограда. Жизнь остававшихся под стражей оборвалась трагически. Очевидцы рассказывали, что Белецкий панически боялся расстрела и раздобыл яд для самоубийства. Он не успел им воспользоваться. В дни «красного террора» группе сановников было объявлено, что их казнят как заложников. Не мешкая ни минуты, чекисты вывезли их на Ходынку и поставили на край общей могилы. Белецкий пытался убежать и был застрелен конвоирами; А.Н. Хвостов, А.А. Макаров, И.Г. Щегловитов приняли смерть не шелохнувшись.

Ряд жандармских офицеров участвовали в гражданской войне, причем некоторые из них были заняты в контрразведывательных органах. Правда, командующий Добровольческой армией генерал А.И. Деникин, как только представилась возможность, поспешил заменить жандармов чинами бывшего судебного ведомства. После разгрома белогвардейского движения уцелевшие охранники оказались в эмиграции. Многие из них написали мемуары, широко использованные в этой книге. Свои воспоминания подготовили некоторые из сотрудников тайной полиции, оставшиеся в советской России. Лопухин потерял свои бумаги после одного из обысков, столь частых в новую эпоху. Но он сумел опубликовать краткий вариант, обещав в будущем более подробные воспоминания. Джунковский оказался менее счастливым и не увидел напечатанными свои многотомные воспоминания. Поскольку Лопухин и Джунковский имели репутацию борцов против беззаконий охранки, им была гарантирована спокойная жизнь при большевиках, по крайней мере в 20-е годы. Лопухин умер своей смертью, Джунковский стал одной из миллионов жертв великих сталинских чисток 30-х годов. Новая власть устраивала показательные процессы над секретными агентами. Р. Малиновский был расстрелян, Окладского приговорили к тюремному заключению. Десятки не столь известных агентов предстали перед революционными судами, выносившими суровые приговоры. К концу 30-х годов в России не осталось в живых почти никого из сотрудников Департамента полиции и офицеров корпуса жандармов.