В конце мая 2015 года Москву посетил французский режиссёр-документалист, лауреат множества премий Жан-Мишель Карре (Jean-Michel Carrė). Снимая свой очередной фильм о евразийстве, роли философа Александра Дугина в его развитии, Карре попросил меня встретиться для записи довольно развёрнутой беседы. На основании некоторых фрагментов данной беседы, наибольшим образом касающихся Европы и её взаимоотношений с Россией, и подготовлен следующий фрагмент данной книги. Полностью же текст данного интервью вошёл в книгу «Имперский разговор. Империя, геополитика, идеология, традиция»[27].

Ещё в 1990-х годах русский философ Александр Дугин предвосхитил восстановление евразийской цивилизации, большого пространства от Владивостока до Дублина. Что мы видим сегодня? Восстановление евразийского пространства. Сегодня Россия справляется с теми вызовами, о которых Дугин писал ещё в вышедшей в 1997 году книге «Основы геополитики»[28], предсказывая великую войну континентов и геополитическое противостояние Запада с вновь возрождающейся российской имперской государственностью. Философ Александр Дугин создаёт концепты, идеологические модели, проистекающие из анализа хода истории, из геополитической логики, из сути русского бытия и русского сознания, моделируя вызовы и описывая возможные алгоритмы развития на много лет вперёд. Практические действия, наблюдаемые сегодня, полностью совпадают с теоретическими выкладками евразийцев, но только с задержкой в несколько лет. Сейчас этот интервал — между прогнозом Дугина, и той исторической реальностью, с которой мы сталкиваемся — сокращается.

Жан-Мишель Карре указывал на то, что евразийская идея, формирующая основные политические тренды в нынешней России, сама по себе не нова. Она сформировалась в начале XX века в эмигрантской среде. Французского документалиста интересовало, в чём отличие евразийской философии, лежащей в основании этого течения, и сегодняшней евразийской идеологии? И какого рода прагматический, практический инструментарий предлагает евразийская концепция, каковы конкретные инструменты, которыми может воспользоваться российская власть?

Вся история развития русской цивилизации представляет собой евразийский синтез славянского и тюркского начал, православной и исламской традиции, многообразия культур и религий. (Не их растворения и смешения, как на Западе, но сохранения и взаимного познания). Но до начала ХХ века все эти исторические предпосылки развития России как евразийской цивилизации не артикулировались подобным образом. Сам концепт евразийства возник в эмигрантской среде уже после Октябрьской революции в предвидении того, что в большевистском режиме проступят все те же имперские константы, которые присутствовали на протяжении всей истории развития российской государственности. Представители белоэмигрантской среды в какой-то момент обнаружили в большевистском режиме, который они изначально жёстко отрицали и не принимали ни в каком виде, то, что для русского патриота всегда являлось ценностью. А именно: утверждение российской, русской по своей сути, государственности; укрепление державности; пересборку, хоть и на других идеологических основаниях, Романовской империи, усиление её, и даже выход в определённых областях за пределы прежнего влияния. То есть, создание столь же могущественного государства, особенно если брать сталинский период, но уже с учётом интересов русского большинства — русского народа, — что не принималось во внимание романовскими элитами, и привело, в итоге, к отчуждению этих элит от масс. Это, в свою очередь, во многом и предопределило драматические события двух революций 1917 года. Российская элита в конце существования Романовской империи, действительно, стала абсолютно чужеродной русским массам. Её отчуждение от русского народа лишь нарастало. Романовская элита была ориентирована строго на Запад, говорила на французском и немецком языках, а русские цари и великие князья роднились с королевскими домами западных государств. При этом они в упор не замечали свой народ, который жил, как бы, сам по себе, и всё меньше, особенно при правлении династии Романовых, считал эту элиту своей. Когда отчуждение превысило все возможные масштабы, тогда и произошли те самые революционные изменения, которые снесли романовскую элиту целиком, уже не разбирая, кто плохой, а кто хороший. И не только элиту, но всю систему государственного устройства. В этом евразийцы обнаружили свою правду. Именно они впервые в эмигрантской среде признали, что народ имел основания поступить так с абсолютно отчуждённой элитой, а большевики, в конечном итоге, лишь приняли на себя функции выразителей воли народа, который хотел большего соучастия в истории своего государства. Что есть ни что иное, как народная демократия — соучастие народа в собственной судьбе.

Главное действие, осуществлённое большевиками — восстановление российской государственности. Плюс использование социальных принципов в экономике, основанных на идее социальной справедливости, что есть исконно русская черта. Ещё один плюс с точки зрения евразийцев. Исходя из этих предпосылок, евразийцы признали большевистский режим частично допустимым, возможным к трансформации и реформированию в интересах российской государственности и русской цивилизации в целом. Евразийство, таким образом, это, в первую очередь, некая попытка обосновать большевистскую государственность, которая при Сталине окончательно стала национал-большевистской, то есть евразийской по своей сути, без революционно-марксистских примесей. Евразийцам удалось склонить на свою сторону значительную часть эмигрантского сообщества, которое вслед за ними начало признавать и выявлять в большевистской государственности признаки собственно русской государственности. Это евразийство историческое.

Современное евразийство, идеологом которого является Александр Дугин, — это уже неоевразийство, версия евразийства, адаптированная под нынешние политические и геополитические условия. Но базовые его признаки остались неизменными. Первый признак — это тюркофилия русских. Русские как народ — культурно-цивилизационная общность — есть исторический продукт этногенеза, как это определял ещё один известный евразиец Лев Николаевич Гумилёв[29], восточнославянских, финно-угорских и тюркских племён. Которые сложились в один суперэтнос, в терминах Гумилёва, или народ — лаос — в этносоциологической терминологии, то есть, в надэтническую культурно-цивилизационную общность, взявшую общее название, создавшую континентальное государство и имеющую своё уникальное видение развития исторических процессов — это и есть русский народ. Он изначально полиэтничен и включает в себя значительную тюркскую компоненту, наравне с финно-угорской и восточнославянской. А так же кавказскую составляющую, с вкраплениями множества других народов и этносов. То есть, по сути, в ходе русской истории произошёл синтез нового народа, и тюркофилия является базовой компонентой русской цивилизации, геополитически лежащей в основе более масштабного явления — цивилизации евразийской. Тюркофилия русских предполагает ответную ей русофилию со стороны тюрок. Именно взаимное уважение и взаимное познание создают ту гармонию, которая позволяет сохраняться огромному континентальному пространству России-Евразии — как её определяли евразийцы, — населённому тюрками, славянами, финно-уграми, народами Кавказа и многообразием других этносов всего этого большого пространства.

Именно благодаря сохранению своей идентичности и уважению к идентичности другого, что устанавливается евразийским подходом, не происходит никакого взаимного перемалывания, то есть, принудительной ассимиляции, что, например, мы наблюдаем на Западе и, в частности, в Европе в течение, как минимум, последних трёх столетий. Западная цивилизация пытается загнать всех в свои цивилизационные рамки — европеизировать, ассимилировать, жёстко, не спрашивая ничьего желания, лишить базовой идентичности в пользу идентичности западной, искусственной, выхолощенной. Евразийство, в этом смысле, отличается от западных подходов тем, что не навязывает унификационных цивилизаторских стандартов, создавая возможность любому народу или этносу сохранить свою изначальную идентичность. И это второй неизменный признак евразийства.

Есть и третий — геополитичесий: евразийство выступает за справедливое устройство мира, в котором не доминирует один цивилизационный центр, пусть даже возомнивший себя квинтэссенцией развития человеческой цивилизации в целом, но допускает цивилизационный плюрализм, — плюревёрсум, — то есть, многообразие коллективных идентичностей, которые уживаются в рамках больших пространств. К примеру, в формате государства-империи. Не государства-нации Запада — état-nation — национального государства эпохи Модерна, а именно в рамках традиционного государства-империи, — Imperium, — подразумевающего стратегическое единство многообразия.

Все эти три основные категории: тюркофилия и русофилия, сохранение идентичности и цивилизационное многообразие, а так же геополитическая альтернатива атлантистскму однополярному миру есть составляющие современного неоевразийства. Которое, в свою очередь, представляет собой развитие идей и тенденций, сложившихся в эмигрантской среде начала ХХ века после Октябрьской революции в России. Говоря о практической пользе евразийства, нельзя не отметить, что оно дает возможность формирования альтернативы для тех государств, которые не приемлют однополярную американскую глобализацию и отрицают западный путь развития. А это в абсолютных величинах большая часть человечества. Большинство людей не приемлет высокомерия Запада, который претендует на то, чтобы представлять собой истину в последней инстанции. Но когда нет иной цивилизационной альтернативы, то некому консолидировать это большинство. Россия, принимая евразийство, имеет возможность сплотить вокруг себя абсолютное большинство человечества. Это Китай, Индия, Иран, Арабский мир, Африка, Латинская Америка. Но, как не парадоксально, к этому альтернативному цивилизационому, антиамериканскому большинству в какой-то момент может примкнуть и Европа, которая всё больше тяготится американской доминацией. То есть принятие евразийской идеологии в качестве политического и геополитического инструментария, даёт явные преимущества всем, кто выступает на стороне многополярного проекта.

Описывая предпосылки недопонимания жителей Европы относительно ситуации в России («это то, что остаётся непонятным в Европе» — сказал он), Жан-Мишель Карре особо выделил момент формирования структуры российской власти, обратив внимание на некоторое, как он выразился, «смешение всего сразу»: С одной стороны, это русское православие, по определению неагрессивное, которое в России начинает как-то совмещаться с мусульманством, религией молодой, но агрессивной в некоторых проявлениях — с другой стороны. Из этого «совмещения» логически вытекает вопрос: в чём секрет устойчивости русской цивилизации и русского государства?

Для европейца, привыкшего за последние несколько столетий к унификации и нивелировке всего под один стандарт, такое сочетание действительно выглядит непонятным. А ответ вообще звучит как откровение. Секрет устойчивости именно в том, что русское государство как раз таки не осуществляет смешения культур, идентичностей, языков и конфессиональных проявлений. То есть, в отличие от западной цивилизации, не настаивает на перемешивании, ассимиляции, стирании идентичности, сохраняя всё многообразие или, как выражались первые евразийцы, — «цветущую сложность Евразии». Русский подход — это не синкретизм. Традиционный подход, — а именно Традиция лежит в основе евразийства, — это отрицание редуцирования всего к универсальному социальному стандарту, что свойственно как раз Западу в целом и Европе в частности. Реализующийся сегодня мондиалистский проект объединения в ЕС, — создание плавильного котла, в котором происходит уничтожение всего этнического, традиционного, самобытного, где происходит перемешивание культурного, языкового и религиозного многообразия народов Европы — убивает народы. В нём они перестают существовать как органические общности, превращаясь сначала в атомизированных индивидуумов, лишённых коллективной идентичности, а затем в бесполую биомассу. Вся европейская история последних столетий — это триумф lacite, «светскости», возведённой в абсолют, которая, в итоге, потерпела крах.

В тот момент, когда Европа народов превратилась в нынешний ЕС, она больше не смогла давать ответ на экзистенциальный запрос каждого конкретного человека: «В чём смысл моего существования? Где изначальная основа моего бытия? Зачем я живу, кто я, и какова моя миссия?» Ответа на Западе в целом, и в Европе в частности, больше нет. И это концептуальный тупик, в котором оказался современный Запад. Он лишил человека всякой органической идентичности, подменив её искусственными суррогатами, но тем самым, он лишил его смысла. Цивилизация Запада отняла у человека главное, что отличает его от животного, то есть Духа. В довершение, лишив человека ещё и души, одновременно со «смертью» Бога. «Бог умер». Ницше констатировал это как приговор Западу. Это есть итог развития европейской мысли, итог становления эпохи Модерна и результат её завершения — отрицание Традиции, выведение Бога за скобки и оставление на его месте субъектно-объектной пары. Европейский человек в какой-то момент остался один на один с природой и, избавившись от Бога, провозгласил свой разум, свой рассудок мерой всех вещей.

Трагический во всех отношениях ХХ век неоднократно демонстрировал, как сбоит человеческий рассудок, приведя Европу в состояние кровавого хаоса двух величайших войн. И это только за одно ХХ столетие! Вот тебе и рассудок, пожалуйста, полюбуйтесь. Жизнь без Бога, изъятие идентичности — этноцид, лаоцид, то есть уничтожение народов как коллективной органической общности — и последующее великое смешение, чего, как раз, не произошло в России привело Европу в нынешнее, плачевное состояние. Дальше двигаться некуда. Конец уже близок.

В отличие от Европы, Россия является большим пространством, сохранившим всё многообразие идентичностей, которое существовало на её территории веками. Народы, этносы, культуры, языки и религиозные течения в России не только сохранены, но и развиваются. Не произошло религиозного синкретизма, как не произошло и смешения народов, несмотря на модернистские эксперименты, которые не обошли Россию. Романовы, будучи ориентированы на Европу, начали модернизацию через вестернизацию, то есть за счёт сакральности. Пётр I реализовал проект материального развития, лишая русский народ сакральности потому что она была признана, по научению его западных наставников, неким сдерживающим фактором, который, якобы, не давал российскому государству стремительно модернизироваться. А эта модернизация была необходима, потому что нужно было отвечать на вызовы, которые шли опять же с Запада. Ибо Европа в своём стремлении навязать России свой цивилизационный код, постоянно, каждое столетие, а иногда даже не один раз за столетие, отправляла свою армию на завоевание России для того, чтобы принудительно «цивилизовать» её под европейский стандарт. Россия вынуждена была обороняться и модернизировать свои вооружённые силы, развивать индустрию, технологии. Делалось это зачастую за счёт исконной идентичности и сакральности, что стало нашей фатальной ошибкой, приведшей к большим историческим драмам русской цивилизации.

То же самое повторили большевики в своём стремлении к индустриализации, приняв западное, европейское учение марксизма, позитивистское, материалистское и прогрессистское. Но даже несмотря на романовский эксперимент, несмотря на индустриальный, прогрессистский порыв большевиков, многообразие культур и идентичностей в России сохранилось. Может быть благодаря огромному пространству, где всегда было укрыться. Старообрядцы бежали от никоновской церковной реформы и разрушения Традиции, народы России уклонялись от прогрессизма, атеизма и идеологической обработки со стороны марксистов. И вот сегодня мы сосуществуем в ситуации этнического многообразия на Кавказе, за Уралом, на Дальнем Востоке, на Крайнем Севере. Этническое многообразие сохранено, этнос как базовая, изначальная категория любого народа, соприсутствует с нами по факту. А в Европе он преодолён однонаправленным слиянием в народы, затем народов — в империи, позже распавшиеся на политические нации. Распад европейских империй преодолевал народ (лаос), как явление, дробя его на национальные государства — état-nation, где уже атомизированный индивид становился главной социальной категорией, приближая бездну гражданского общества.

Русский народ — это народ большой, полиэтничный, органичный и цельный. И если в Европе народы были размолоты в гражданское общество, то в России они сохранились как органические общности. Затем гражданские общества европейских национальных государств сложились в единое образование — Европейский Союз, где люди лишились последней, теперь уже искусственной — национальной — идентичности, то есть, политической принадлежности к тому или иному национальному государству. В России же все виды органических общностей — этносы и народы — сохранились, и это даёт возможность понимать и любить свою идентичность, за счёт этого осознавать, почему другой имеет другую идентичность, уважать её, а исходя из того, насколько ты любишь свою веру, свою традицию, — понимать, почему другой любит свою.

В Европе человек лишённый идентичности, всё равно ищет различия, и единственное, что ему остаётся — это визуальное определение: вон тот с тёмным цветом кожи, он чужой только поэтому, ибо других критериев не сохранилось. К чужому возникает неприязнь. Ответом на это становится принудительная толерантность, то есть, необходимость терпеть то, что у тебя вызывает неприязнь. Европеец не знает, кто он, христианин или мусульманин, какая у него вера, где его корни, где его предки. А тот, к кому европеец испытывает неприязнь, и перед кем ощущает страх — араб или индус — знает. Но так как закон заставляет терпеть — европеец терпит, скрипя зубами. Нынешнее европейское общество — это общество взаимной ненависти, где все друг друга терпят. В отличие от многообразия идентичностей России, где все друг друга уважают, любят и познают. Ибо в основе две совершенно разные предпосылки.

Ещё одна загадка для типового европейца, озвученная Жаном-Мишелем Карре, это фигура Владимира Путина, которая воспринимается в Европе как какое-то «смешение личностных ассоциативных моделей: тут сразу тебе и царь, тут и православный лидер, тут тебе и Сталин. Как же всё это совместить?». Отвечая на этот вопрос, следует заметить, что в принципе фигура лидера российского государства обусловлена русской политической культурой, складывавшейся столетиями в течение всей истории русской государственности, которую в её необратимости стоит отсчитывать от момента крещения Руси. Именно это событие является отправной точкой становления российской государственности, государства-империи. Имперская модель была взята от Византии вместе с православием, а система централизации власти была принята от империи монгольской с её жёсткой властной вертикалью. Другая особенность русского общества в том, что оно не так политизировано, как общество европейское.

Европа последовательно шла по пути политизации населения, осуществляемой прямо пропорционально его атомизации. Национальное государство, государство-нация — есть некая квинтэссенция политического. Это становление политического общества, где атомизированные граждане государства политически активны, у них есть своя политическая позиция, и они её делегируют власти. В результате, в Европе сложилась устойчивая элитная модель, когда элитные группы выполняют властные функции, а лидер, президент или глава правительства лишь реализует властные поручения, являясь спикером и озвучивая консолидированную позицию элит. Такая система власти сложилась в европейских государствах, она же принята Соединёнными Штатами Америки. Там президент есть лишь нанятый менеджер, представляющий массам позицию консолидированной элиты, причем элиты теневой — финансовой, бюрократической, политической, клановой, орденской. Теневая элита Запада — это те люди, которые действительно принимают важнейшие стратегические решения. Президент выступает лишь некий интерфейс между теневыми элитами и массами.

В России ситуация иная. Здесь власть ориентирована не горизонтально, а вертикально. Царь есть интерфейс общения между народом и Богом, а не между элитами и массами. То есть он выполняет совсем другую функцию. Царь в русском традиционном государстве — это первый молитвенник, это тот, кто за счёт своей истовости обеспечивает божественное присутствие (или отсутствие), покровительство народу и государству. Отсюда русское государство — это государство-крепость, которое обороняется от сил антихриста, — духовного или, чего ожидают православные христиане, — явного. На земле главная угроза православному царству — это царство дьявола, который посылает антихристово войско для того, чтобы попрать православную сакральность Руси как государства-крепости. Изначально царь за счёт своего общения с Богом обеспечивает обороноспособность русского сакрального государства, позже, менее сакрального, тогда и обороноспособность становится более материальной. Эта функция царя ретранслируется во все форматы русской государственности, будь то Империя Рюриковичей, Империя Романовых, Империя большевиков, где первое лицо, как окружением, так и народом наделяется теми же сакральными функциями, что и православный Царь. Она же переносится и на нынешнюю Россию. Уже совсем почти остывшую в плане сакральности, которая ушла в самые глубины самого глубинного народа. И, тем не менее, функция лидера есть функция, наделённая, пусть остаточной, размытой, но сакральностью. Народ сам наделяет первую фигуру царскими атрибутами и, в отличие от Запада, в России первое лицо самостоятельно принимает решения. Потому что русский Царь всегда суверенен, а над ним только Бог. Таков архетип русской государственной власти.

Если над главой европейского государства или над президентом США есть консолидированная теневая элита, в основном финансовая, олигархическая, то над русским лидером нет никого. Бог на небе, а он — на земле. Поэтому он принимает решения сам, спуская их элитам. Так было всегда, и это совсем другая функция, функция царя, которая переносится из века в век, вплоть до нынешней фигуры Путина. Пусть он уже не сакральный вождь, не молитвенник, и, тем не менее, архетипически он наделяется именно этими чертами и несёт в себе именно эту функцию человека, принимающего все решения и за всё, соответственно, лично отвечающего.

Во времена правления Ельцина на короткий промежуток времени в России, на западный манер, сложилось олигархическое сообщество. Которое, когда встал вопрос о назначении преемника, так же пыталось реализовать западную модель власти: выбрать малозначимую, по сути, случайную, фигуру из российского истеблишмента, и поставить её на первую позицию для того, чтобы управлять ею из тени. Сложив консолидированное олигархическое сообщество, — а российские олигархи мыслили себя частью транснациональной олигархической элиты, — взять податливую, нехаризматичную фигуру, поставить её в качестве формального лидера, и манипулировать ею для управления народом и государством. Таков был замысел российских олигархов Березовского, Гусинского, Ходорковского, Смоленского, Невзлина, Авена, Фридмана, которые, являясь неформальным костяком российского олигархата, попытались эту западную модель инсталлировать на российскую почву.

«Забыли мы про Крым, уже понятно, что Крым никто никогда не вернёт — размышляет Жан-Мишель Карре, — но ключевая позиция Украины осталась. Если же она ключевая для России, если степень важности этого региона понимают американцы, то какие, собственно, ходы и варианты остались?».

Секрет, который, похоже, никогда не понять американцам, заключается в том, что Украина — это часть большой России. Неотъемлемая часть, естественная. Это та же культурно-цивилизационная среда. Это один народ, большой русский народ, который включает в себя малоросскую, белорусскую и великоросскую этнические компоненты, но в целом, это народ, который живёт, в том числе, за пределами нынешних границ Российской Федерации. Русский народ живёт там, где хочет. Где живут русские, там и русский народ, и эта среда есть неотъемлемая часть Русского мира. То, что мы привыкли за последние несколько десятилетий называть Украиной — это гармоничная часть не только Русского мира, но и Большой России, понятная нам. А вот американцы действуют на чужой территории, в чужеродной, непонятной для них среде. Они не понимают малороссов, они им не близки и абсолютно безразличны. Украину США видят лишь как инструмент, загоняющий Россию вглубь евразийского континента. Как возможность изолирования России от Европы, как зону отчуждения, отсекающую Россию от стратегического союза с Европой, чтобы не дать сложиться европейско-российскому альянсу, что для США смерти подобно. Ибо, если альянс России и Европы сложится, американское первенство будет попрано. Поэтому США и используют Украину, как зону дестабилизации, как расходный материал. Для Америки Украина не представляет никакой ценности. Они её не чувствуют. Это для них просто ничто, а сами «украинцы» — подопытные животные, которыми можно пожертвовать, отдать на заклание, бросить в топку войны. Над «украинцами», с точки зрения американского цивилизационного высокомерия, можно ставить любые эксперименты: можно кормить их генномодифицированными продуктами, потрошить на органы, ставить социально-политические и экономические опыты, испытывать вирусы из американских биолабораторий, а можно свозить на пространство их проживания ядерные отходы. А для русских — неотъемлемая часть нас самих, органическая составляющая Русского мира. Оккупированная Соединёнными Штатами Украина — это нога большой России, которая застряла в американском капкане, и мы пытаемся её вытащить. Это часть нашего тела. Мы и есть малороссы, и это часть нашего большого народа. Но пришёл американский (а до этого немецкий) оккупант, и сеет вражду: «Надо убивать русских. Давай, пошёл, свинья! Потому что они москали». Западным завоевателям всё равно, что будет с «украинцами». И если их всех перебьют, американцы лишь пожмут плечами и улетят к себе в Америку. А мы любим Украину. И так как это наша неотъемлемая часть, мы можем сделать с Украиной всё, что угодно. Любой сценарий, который мы захотим, — действительно захотим, — мы волевым образом реализуем. Вот мы решим забрать всю Украину, вернуть её обратно в состав большой России, и вернем. Захотим вернуть половину Украины — Новороссию — вернём пол-Украины. Захотим забрать Украину вместе с половиной Польши, Чехии или Румынии, потому что, как утверждают сегодня в Киеве, там тоже живут потомки украинок[30] — заберём и это. Это всё наша земля, мы много раз её освобождали, там всё залито русской кровью и усыпано русскими костями.

Мы были дважды в Берлине, мы были в Париже. Если судить по количеству русских военных походов и освободительных миссий — вообще вся Европа уже наша, русская. Мы просто пришли в Париж, погуляли, выпили шампанского, закусили, и… ушли, заплатив по ресторанным счетам и карточным долгам. Но оставили там православные храмы и хороших, добрых и искренних русских людей. Когда захотим, тогда и вернёмся. Вернуть Украину обратно не составит большого труда для России. Путин демонстрирует русское великодушие, следование международному праву, вежливость и корректность. Запад же не вынес никаких уроков из истории. Каждое столетие они отправляют к нам свою армию, каждый раз получают по хребту и сломя голову бегут, бросив всё, через Европу до самого Ла-Манша, зализывать раны. А потом вновь провоцируют, тыча палкой в берлогу спящего медведя. России не сложно было вернуть Украину сразу после майдана 2014 года. Но мы восемь лет демонстрировали миролюбие. Не от слабости. Не потому, что Россия не в состоянии. От величия. Россия смотрит на всё происходящее рассеяно, несколько лениво: ну что, опять? Опасная игра, затеянная американцами, сиюминутна в исторических масштабах. Всё, что они сейчас делают — ничего по большому счёту не меняет. Это всё наше, и мы всё вернём назад. В тот момент, когда глобалисты нас окончательно достанут, серьёзно заденут, когда мы по правде разозлимся, тогда никому не поздоровится. В Россию бросают оскорбления, нас пытаются задеть, а мы всё терпим, вздыхаем. Но когда закончим вздыхать, вот тогда опять… освободим Европу. Сначала Украину, потом заодно Польшу, Чехию, Словакию, Румынию, Венгрию. Что там ещё освободить? Германию? Пожалуйста! Освободим Германию, не впервой. От американской оккупации, от натовского сапога. Францию освободить — ради Бога! Великобританию? — Пускай разлагается на своём острове, её никто там не трогает, пусть только к другим не лезут. Но сейчас американцы, как говорится, нарываются. Они нарываются, а мы терпим. Пока…

Как верно заметил Жан-Мишель Карре, сейчас в России украинцев обвиняют в неонацизме и фашизме. При этом евразийцы, чья идеология стала мейнстримом в российском государстве, близки ко многим европейским деятелям, таким как Ален Сораль, Марин Ле Пен, Габор Вона, которых сами европейцы причисляют к крайним правым. Нет ли в этом некоего противоречия? — задаётся вопросом французский кинематографист.

Национализм в Европе есть попытка отстоять национальное государство и особенно его влияние на социальные и политические процессы перед угрозой либерального размывания нации — единственной формы европейского государства как такового. Либерализм пытается устранить политическую нацию как преграду для бесконечной, ничем не ограниченной наживы и раскрепощения. Свободная торговля и попытка достижения максимального экономического благосостояния помноженная на телесные наслаждения и половые эксперименты есть основа либеральной идеологии, в то время как нация постоянно мобилизует общество на совершение исторических подвигов, реализацию сверхцелей. Если либерализм провозглашает — «наживайся, живи в своё удовольствие», и это является целью, смыслом жизни, то нация ставит общие для всех задачи: она принуждает общество мобилизоваться, собираться, не даёт ему разлагаться, превращаться в биомассу, заставляет двигаться к историческим свершениям. То есть нация придаёт всему происходящему — государству и обществу — исторический смысл.

Сегодняшняя Европа разложена либерализмом до такой степени, что становится лёгкой добычей для любого. Она не имеет никаких исторических целей и смыслов, народы Европы лишились идентичности, без остатка вложив себя в политические нации. Но и эти нации — искусственные политические общности — подверглись рассыпанию и растворились в едином плавильном котле ЕС, что сделало Европу абсолютно податливой и управляемой. Кто это сделал? Тот, кто властвует сегодня над Европой.

Америка разложила Европу, лишила её всех типов идентичности, в том числе половой. Европеец перестал быть человеком: мужчина перестал быть мужчиной, а женщина — женщиной. Это последняя ступень. Дальше человек превращается в червя, потому что у него давно уже нет ни Духа, — ещё со времён окончания средневековья, — ни даже души, после того, как «Бог умер» в Европе. У европейца без Бога и души осталось лишь тело. Все степени свободы современного европейского жителя ограничены его телесностью. Вот с телом он свободен делать всё, что угодно. Хочешь — пирсинг, хочешь — татуировку. Даже можешь сменить пол. Это не запрещается, скорее, наоборот, приветствуется. Но это всё, что ты можешь. Больше ничего. Потому что у тебя больше ничего и нет. Ты — никто. Ты даже не отец и не мать. Ты родитель № 1, человек № 6835632958, вот тебе QR-код на лоб, чип в мозг, печать антихриста на руку — и пошёл отсюда, бесполое, никчёмное существо!

Европа превратилась в ничтожество. И политическая нация — это последняя соломинка, за которую ещё может ухватиться европеец перед тем, как окончательно утонуть в неолиберальной сточной канаве. В такой ситуации остаётся восстановить хотя бы представление о европейских нациях, дабы вернуть себе идентичность. Европейское представление о принадлежности к политической нации — это представление о гражданстве. Африканец, араб, русский, — кто угодно, получив гражданство, станет «европейцем». А его nationalite в паспорте и в жизни будет, например, «francais». Таково европейское представление о политической антропологии. Но принадлежность к политической нации — «я француз» — это хоть какая-то идентичность. Сейчас же Европа населена «никем». Вот в хиджабах ходят люди с понятной идентичностью, но они тоже, вы не поверите, французы. У них есть французский паспорт и шенгенская виза. Француз — коренной житель Франции в ста поколениях смотрит на такого новообращённого француза: если это француз, то я — кто? Ему отвечают: ты никто.

Да, Европа переживает всплеск религиозности. Но это всплеск не своей собственной, традиционной для Европы религии, католичества или протестантизма. Наличие исламской иммиграции возвращает Европу к тому состоянию, которое европейцы, как им казалось, уже давно пережили и преодолели — к фактору религиозной идентичности. С момента скандального запрета ношения платков в школе девочкам-мусульманкам и нательных крестов всем остальным европейцы поняли, что что-то страшное происходит в их парадигме. Потому что большое количество новых граждан просто плюют на ментальность, культурные формы и на светские нормы коренных французов, немцев, итальянцев, и не собираются их соблюдать.

Так вот, нация для такого француза-nul — это то, что возвращает хоть какой-то смысл, хоть какую-то крупицу, пусть искусственной, пусть политической, но всё же идентичности, даёт хоть какую-то цель, минимальную гордость, самоуважение и содержание. Это то, что снова делает француза французом, то есть человеком, что связывает его с вековой историей французской политической нации, с её победами и поражениями, с её величием и тяжёлыми временами, с её революцией, с её представлением о чести, о доблести, о вере, в конце концов, о которой никто сейчас не вспоминает. Таким образом, нация — это попытка француза стать человеком, стать французом со смыслом и идентичностью, а не номинально. Поэтому национализм для Европы с её нынешним разложенным состоянием является спасением.

Но как только кто-то в Европе приводит подобные доводы, в ответ раздаются проклятия: «фашист», «нацист», «Гитлер». Хотя, причём здесь вообще Гитлер? Логика тех, кто обличает ту же Марин Ле Пен или Алена Сораля, или националистов итальянской партии «Лига севера», или других националистических структур Европы такова: они — националисты. А националисты — это… Гитлер тоже был националистом. Он жёг евреев, это плохо, поэтому все националисты плохие. Но на самом деле одно с другим вообще никак не связано. Любой националист — сторонник политической нации, политической идентичности и связи поколений, истории, эпох, — становится плохим только потому, что Гитлер преследовал евреев. Это чистое передёргивание, ловушка, в которую либералы поймали Европу, чтобы её растоптать, разложить и безраздельно владеть ею. Фикцию «угрозы национализма» в Европе политических наций поддерживают американцы, дабы держать Европу в узде, под своим политическим и экономическим контролем.

Совсем другая ситуация с национализмом сложилась в России. Если в Европе национализм — это возможность иметь хоть какую-то идентичность, то в России все виды идентичностей представлены во всей полноте и гармонично сосуществуют: этносы, народы, элементы политической нации в крупных индустриальных центрах. И когда в России кто-нибудь заявляет о том, что хочет построить гражданскую политическую нацию на всём пространстве российского государства, он бросает вызов множеству идентичностей, которые есть данность. В отличие от Европы, где нет никакой коллективной идентичности, кроме принадлежности к политической нации. И если в Европе национализм — это возрождение идентичности, то в России провозглашение национализма — это угроза атомизации органическим общностям и размывание идентичности. Если русские в России заявляют, что нужно построить русскую политическую нацию — они бросают вызов остальным народам, а их множество. Общероссийская же гражданская политическая идентичность растворяет всё в плавильном котле гражданской политической нации, уже вместе с самим русским народом. Ответом на это становится провозглашение иных политических наций, в том числе, русской.

А если русские провозглашают в ответ на угрозу растворения в российской политической нации свою, русскую политическую нацию, они подают пример татарам, или другим народам. Тогда татары объявляют: «И мы тоже создаём татарскую политическую нацию». И башкиры заявляют: «И мы создаём башкирскую политическую нацию». И якуты делают подобные заявления, а чеченцы говорят: «Мы создаём Чеченскую республику Ичкерия (ЧРИ), если уж на то пошло», и начинают сражаться за её суверенитет с оружием в руках. Всё это разделяет Россию как единое государство, как общее цивилизационное пространство на отдельные национальные государства. Иными словами национализм в России, где идентичности представлены во всей полноте, — это угроза существованию государства как такового.

Национализм в Европе — совершенно иное. Это возможность обретения исторических смыслов и хотя бы какой-то коллективной идентичности. Поэтому для России национализм — чудовищен, как и для Украины, поскольку она является частью большой России, полиэтничным пространством. Украина не гомогенна, не унифицирована, поэтому она не может быть унитарной. А для Европы национализм — это спасение от уничтожения. Мы видим здесь два разных вида национализма, два разных явления, хотя формально и то и другое называется одинаково.

После такой индоктринации становится понятен американский подход к национализму, как к явлению, основанный, как и всё остальное, на двойных стандартах. Для Европы национализм не предусмотрен. Американцы запрещают национализм в Европе в любом виде, подвергая его обструкции через свои либеральные сети. Всякого, кто говорит о возрождении роли политических наций, — дискредитируют. Его шельмуют, называют «фашистом», он оказывается вне закона, с ним борются, приравнивают к «гитлеру», его подавляют. Совсем другое дело в России, где американцы, напротив, всячески поддерживают и раскачивают национализм. Они создают русские националистические организации, поддерживают скинхедов — кальку с британских молодёжных течений. Раздувают чеченский, татарский, якутский национализм. То есть в России Америка национализмы, особенно этнические, всецело провоцирует. Казалось бы, те же самые американцы, которые шельмуют националистов в Европе…

Отсюда вытекает евразийский подход к национализму, обратный американскому: евразийцы поддерживают националистов в Европе, как людей, борющихся за идентичность, противостоящих американской гегемонии и выступающих за собственный суверенитет, а также за стратегический союз с Россией. В то же время евразийцы борются против всех видов малого национализма в России, считая его деструктивным, подрывным явлением.

Есть ещё одна тема, которая, как утверждает Жан-Мишель Карре, не очень понятна в Европе. Её он формулирует таким образом: «Перед отъездом в Россию я слышал передачу по французскому радио, где как раз обсуждалось евразийство. Так вот там был задан вопрос, ответ на который я так и не услышал: почему при всём многообразии характеристик, идентичностей, всего, чего угодно, евразийцы с таким агрессивным неприятием относятся к гомосексуальности?»

Ответ на этот вопрос довольно прост: евразийство выступает за многообразие естественного, а не противоестественного, органического, а не искуственного. Евразийцы — это православные христиане, либо правоверные мусульмане, и вообще традиционалисты в любом проявлении Традиции, поэтому они придерживаются традиционных взглядов и ценностей. А в любой традиционной религии гомосексуализм является одним из самых страшных грехов. За гомосексуализм в православной церкви отлучают от святынь и таинств на 25 лет. Это треть или даже половина человеческой жизни. Для православного христианина это трагедия. Ибо если человек умер в этот период, без покаяния и причасти, то он лишился шанса на спасения, по сути — зря жил. Вот насколько это тяжкий грех. Содомия — это то, что бросает вызов человеческой сущности, превращает мужчину в женщину, то есть является вмешательством в Божий промысел. Это если подходить к вопросу религиозно-догматически. А если не догматически, то это просто социальная болезнь. Это подражание, это наваждение, это мода, это попытка «быть в тренде». Тех, у кого есть какие-то физиологические предпосылки к гомосексуализму, единицы. Всё остальное — социальное копирование, пагубное пристрастие, которое разрушает цельность человека как такового. Это потакание похоти, которое, в конечном итоге, разрушает человека, пресекает человеческий род. И с точки зрения догматической, и с точки зрения прагматической гомосексуализм не имеет никакого оправдания. Нет вообще ни одного аргумента «за», кроме похоти и разврата. Вот если мы хотим разложить человечество, сделать так, чтобы оно выродилось и сгорело в аду, тогда, welcome, — гомосексуализм. Американцы носятся с гомосексуализмом, чтобы разложить Европу. И это понятно. Им не нужна европейская Европа, им нужна Европа рабов, Европа ничтожеств, которых можно взять за их гомосексуальную задницу, как любят выражаться сами американцы, и делать с ними что угодно. В России подобная практика вообще не имеет никаких перспектив так же, как в Китае, Индии, в арабском мире, да вообще практически нигде, кроме Запада. Только в Европе, Америке, и примкнувшим к ним отдельным странам это норма. Европа и США — это гетто для гомосексуалистов и они же — конец человечества. Это то, что ведёт европейскую, и в целом западную цивилизацию к концу ускоренными темпами. Чтобы быстро и окончательно разделаться с европейской цивилизацией, не оставив от неё ни песчинки — нужно продолжать насаждать гомосексуализм. Но для самой Европы — это страшное, изощрённое самоубийство.

Осмысление результатов плебисцита по вопросу выхода Великобритании из ЕС привело к серьёзным трансформациям в Европе. Трясёт и будоражит торговые биржи, стоимость золота на мировом рынке скачет, цена на нефть сдала. Мнение о необходимости проведения референдума во Франции по аналогичному вопросу озвучила лидер французской партии «Национальное объединение» Марин Ле Пэн. Реакцию на решение о Brexit можно охарактеризовать одним словом — «шок». И всё же — первый пошёл…

Лидеры сепаратистских движений по всей Европе выходят на финишную прямую своих устремлений. Британский BREXIT состоялся. В Шотландии продолжаются активные общественно-политические дебаты по поводу выхода из состава Британии. Не отстаёт от Шотландии и Северная Ирландия. В Испании миллионы каталонцев выходят на улицы, требуя проведения референдума о признании независимости. Уровень насилия в Стране Басков хоть и несколько снизился, однако желание стать независимым государством никуда не исчезло, перейдя, скорее, в системную политическую плоскость. Засилье иммигрантов во Франции лишь увеличивает шансы на успех Фронта национального освобождения Корсики, требующего полной политической независимости, а также признания «народа Корсики» в качестве коллективного субъекта. Тут же и Фландрия, независимость которой касается и Бельгии, чьё единство висит на волоске — фламандские националисты ясно дали понять, что если у Шотландии получится, они станут следующими в очереди, а за ними потянется Валлония и другие. Сюда же следует отнести усилия Лиги Севера в Италии. Каковы предпосылки, и к чему, в итоге, может привести процесс парада европейских суверенитетов — вопрос, который волнует сегодня не только жителей самой Европы. Каковы, в итоге, будут политические и экономические последствия распада Европейского союза?

Назревающий парад суверенитетов в Европе, очевидно, приведёт к переформатированию того образования, которое мы сегодня знаем под вывеской Евросоюза. Как уже было сказано, европейская интеграция изначально предусматривала два проекта: первый из них назывался Европой народов, а второй был проектом, который лоббировали Соединенные Штаты Америки. Последний представлял из себя мондиалистский проект унификации Европы в единое гомогенное пространство. Главным итогом его реализации стало то, что после, по сути, стирания границ национальных государств Европы и унификации социального пространства европейцы лишились идентичности[32]. А это, как выясняется, и есть главное качество человека. Сегодня европеец не может сказать, кто он и какими признаками обладает. Это вызвало в свою очередь ответную реакцию со стороны большинства населения Европы, обычных граждан, которые теперь судорожно пытаются найти себя, восстановить хотя бы крупицы идентичности. И обращаясь к своим корням, они обнаруживают, что каждый из них — выходец из того или иного европейского народа. Именно в поисках этой идентичности европейцы стремятся подчеркнуть своё происхождение. А так как единственно доступной формой сохранения идентичности на сегодня в Европе остаётся политическое самоопределение, то возникает такое явление как парад суверенитетов, в основе которого лежит самоопределение по признаку принадлежности к тому или иному народу.

Если этот процесс продолжится, то нынешний Европейский союз действительно неизбежно придёт к распаду. А возникшие на его месте национальные государства, в составе которых обозначатся именно народы, сложатся в новое образование — в Европу народов, которая, возможно, уже не будет так безоговорочно подчинена своему заокеанскому хозяину — Соединенным Штатам Америки. Тенденцию движения в этом направлении мы и наблюдаем сегодня. Последствия распада будут, таким образом, скорее позитивными. Конечно, в краткосрочной перспективе это скажется на более-менее устоявшейся социально-экономической стабильности, которая сложилась за последние десятилетия. Но и она сегодня подорвана происходящим на наших глазах экономическим кризисом Европы (вызванным, в том числе, антироссийскими санкциями). Нынешняя экономическая модель так же имеет все шансы распасться в силу её слабой состоятельности, неспособности дать ответы на вызовы кризиса. В итоге на её месте сложится новая экономическая модель, и в долгосрочной перспективе европейские народы лишь обретут от такого процесса большие блага и большие бонусы, нежели имеют сегодня в нынешнем формате мондиалистской Европы, подчинённой США.

Но и у евроскептиков всё не так однозначно. С одной стороны они бросают вызов сложившейся модели Европейского союза, с другой — не предлагают однозначной, позитивной альтернативы. На сегодня у них нет консенсуса относительно того, какой должна быть Европа после распада Евросоюза. Не определена и позиция в отношении евро — сохранять его или же возвращаться к национальным валютам. Всё это делает их позицию несколько шаткой. Евроскептики побеждают, когда говорят о деструкции Евросоюза, но совершенно растеряны, когда речь заходит об альтернативных перспективах.

Что же касается, например, той же Шотландии, то с каждым разом, с каждым очередным усилием по продвижению к независимости, шансы Шотландии на выход из состава Британии увеличиваются. Британия больше не владычица морей, и уже далеко не Великая. Скорее она представляет собой, как иронизируют в самой Европе, американский авианосец у западного побережья Европы. Но самое главное — это, конечно, вопрос идентичности, который поднимается всё острее не только в самой Британии, но и по всей Европе. Когда ЕС только сложился, казалось, что этот вопрос окончательно снят с повестки дня, а все жители единой Европы превратились наконец в гражданскую атомизированную биомассу бесполых индивидуумов, производящих и потребляющих в статусе безликих биомеханоидов. К этому, возможно, большинство так бы и привыкло, если бы в эту новую, единую, безликую Европу не «понаехали» арабы, а так же представители других народов — носители сильной, ярко выраженной идентичности, помнящие о своих корнях, происхождении, традиции, чтущие свою веру, культуру и самобытность. Тут-то европейцы и начали задаваться вопросом — а мы то кто? А вы — никто, отвечали им арабы. Становитесь мусульманами, и будете хотя бы кем-то. Это и сподвигло всё ещё мыслящих жителей Европы начать поиск собственной идентичности, вспомнить о народах — как органических общностях Европы, вершивших историю, о своих этнических корнях. Вот здесь-то с особой силой и заговорили в Европе о том, кто есть кто. Одни вспомнили, что они шотландцы. Другие — что они ирландцы, франки, саксы, кельты, галлы, баварцы. Начался процесс если не восстановления, то хотя бы воспоминания об идентичности. Народы Европы задумались о новом пробуждении. Шотландцы больше не хотят быть безликой потребляющей бесполой биомассой на американском авианосце, безропотно исполняющей приказы из Вашингтона, но хотят быть народом, многие века вершившим историю Европы. Хотят быть людьми, в конце концов. Ради этого, пожалуй, стоит покинуть тонущий авианосец.

Начало распада ЕС — шок только для сторонников евроатлантизма, так как Brexit означает окончание проекта американской Европы. Этот проект с самого начала его реализации был основан на идее доминирования США в Европе, на американском контроле надо всеми политическими процессами на Европейском континенте, на изъятии суверенитета у европейских государств. А также, если брать социальный уровень, что не маловажно, — на растворении народов Европы в едином «плавильном котле», — превращении европейских народов в этакую, как уже было сказано выше, гомогенную атомизированную биологическую массу индивидуумов без коллективной идентичности. Завершающий сегодня своё существование проект, был изначально заточен под интересы американских, в первую очередь, транснациональных, корпораций. Население Европы воспринималось в нём, как источник эксплуатации, сама Европа, как рынок сбыта. По сути, американцы сегодня вплотную подошли к прямой привязке Европы к США в экономическом и стратегическом плане, вскрыв европейские рынки для абсолютно бесконтрольного и ничем не ограниченного поступления американских товаров в ЕС. То есть, по сути, нынешняя Европа захвачена Соединёнными Штатами, её фактическая оккупация началась с момента окончания Второй мировой войны, а после устранения Советского Союза как геополитического субъекта, уравновешивавшего США в глобальных процессах, Америка получила неограниченные возможности для тотального контроля над Европой. В нынешнем виде ЕС — это как раз фиксация безграничного американского контроля, а брюссельская бюрократия — абсолютно безвольные исполнители американских интересов на европейском континенте. Именно из такой Европы вышла Британия, которая свою геополитическую миссию и историческую субъектность в отличие от других стран осознаёт очень остро, понимая, что и сама вскоре может окончательно превратиться в американский придаток.

После Второй мировой войны Британию и так уже назвали американским авианосцем у западных берегов Европы, а тут ещё такие серьёзные социально-политические и экономические трансформации, в которые Британия должна включаться как часть Европейского Союза. А на фоне наплыва беженцев из Арабского мира это стало совсем невыносимым. Плюс подъём коллективных идентичностей — ирландцы, шотландцы, валлийцы — это народы, которые не хотят растворяться в плавильном котле «единой Европы», утрачивая свою идентичность. Они и раньше-то весьма болезненно относились к своему присутствию в составе тогда ещё Великобритании, и всегда оговаривали свой особый статус, особую идентичность и некую автономность. А тут ещё и ЕС, который вообще превратился в чудовищную социальную мясорубку с огромной примесью арабской компоненты, совершенно не свойственной культурно-цивилизационному типу европейских народов, и не растворяющейся в нынешнем европейском бульоне.

Таким образом, на запуск процесса распада ЕС наложилось несколько факторов — от экономических до социальных. К тому же остро встал вопрос идентичности. Именно поэтому распад ЕС в его нынешнем виде можно считать неизбежным. Но это совершенно не означает невозможность пересборки Европы на иных основаниях. На тех, о которых говорили интеллектуалы, стоявшие за процессом создания Единой Европы в прошлом столетии и предлагавшие проект так называемой Европы народов, когда субъектом интеграции становится именно народ (лаос), как органическая общность, а не атомизированный индивидуум.

Своенравные британцы уже показали свой характер. Официальная реакция США была такова: «Белый дом разочарован решением британцев покинуть ЕС. Президент США[33] заявил, что Великобритания была сильнее, когда в полной мере работала с Европой» — было заявлено в официальном коммюнике Белого дома. Всё это ещё раз подчёркивает отчуждённость европейских элит от собственного населения. Если американцам удалось за последние несколько десятилетий буквально подчинить себе элиту, скупив или запугав её и заставив работать на американские интересы, то с населением, с народами Европы, которые всё чаще заявляют о себе, как о данности, этот номер не проходит. Именно представители европейских народов сегодня высказывают недовольство той политикой, которая реализуется проамериканскими, абсолютно лояльными Вашингтону элитами. Это мы наблюдаем не только в Британии, но и во Франции, в Германии, в других европейских государствах. Американцы считали, что, подчинив себе элиту, можно будет управлять всей Европой, потому что массы — это такое бессловесное быдло, которое безмолвно исполнит и стерпит всё, что ему спускается сверху. Но европейцы сегодня демонстрируют, что это не совсем так. Именно народ является носителем суверенитета — не декларативно, а по факту. Огромные, многотысячные демонстрации в крупнейших европейских столицах — это протест против реформ, которые осуществляют проамериканские элиты. Отчуждение британских элит от обычных жителей Британии, которые как раз и являются главным носителем суверенитета страны, настолько увеличилось, что они просто перестали воспринимать свою элиту, как производную от своей воли. Элита стала для них неким чужеродным явлением. Вот этим нарастающим восстанием масс и недовольны американцы. Даже больше: в США обеспокоены грядущим восстанием народов Европы против проамериканской гегемонии. И беспокойство это не безосновательно.

Означает ли тот факт, что народы Европы, отторгая чужеродную элиту, двигаются к глубинным изменениям, и вскоре мы будем наблюдать за восхождением новой европейской элиты? Именно сегодня начинается пересдача в структуре формирования власти ЕС. Недалёк тот час, когда принадлежность к проамериканской элите будет крайне отрицательным фактором для любого европейского политика. Ещё недавно, если политик декларировал свою ориентацию на Вашингтон, он казался перспективным, потому что именно Вашингтон определял карьерный рост того или иного функционера внутри Европы. Так происходило на протяжении последних нескольких десятилетий. Народы Европы не решали ничего. Им просто директивно спускали уже принятые в Вашингтоне решения, завизированные брюссельской бюрократией. Но сегодня Европа движется к тому, чтобы её народы сами определяли, кто будет отстаивать их интересы. Нынче принадлежность к глобалистским элитным группам — это чёрная метка для любого европейского политика. Естественно, что это, в конце концов, приведёт к серьёзной ротации элит. Наверх будут подниматься те политические деятели, которые отстаивают интересы европейской Европы, а не Европы американской. Сегодня в Европе их имеют популистами, то есть ориентированными на народ, populus (лат.).

Новую европейскую Европу будут олицетворять те, кто начнёт действовать в интересах своих собственных государств и народов, что конечно крайне выгодно для России. Мы не раз говорили о том, что евроконтинентализм — это та тенденция, то направление, которое способно примирить Европу с Россией. Заставив европейских политиков действовать в интересах Европы, оно создаст взаимовыгодные условия для сотрудничества между Россией и Европой. Всё это было невозможным до недавнего момента. Если такое сотрудничество наладится, это станет серьёзным вызовом единоличному доминированию США. Это будет означать пересдачу карт в политике и глобальной безопасности. И не Вашингтон уже будет отвечать за безопасность Европы, а сами европейцы. Они сами будут определять приоритеты развития, и Россия будет одним из важных факторов европейского развития, что становится особенно заметно в момент введения антироссийских санкций, принятых под давлением Вашингтона. Это стало последней каплей, переполнив чашу терпения европейского общества, которое, по сути, восстало против американской доминации.

Буквально через несколько дней после Brexit’а американский миллиардер Джордж Сорос, которого сложно упрекнуть в симпатиях к России, заявил о том, что Евросоюз разваливается на фоне того, как Россия становится мировой державой. Сорос — реалист, он смотрит на события с точки зрения своих финансовых интересов. Являясь меценатом продвижения глобального доминирования так называемого «открытого общества», Сорос здраво оценивает происходящее. И видит, что Америка вошла в стадию «имперской перерастяжки», когда мощностей американского государства уже не хватает не только для того, чтобы доминировать над миром, но даже для того, чтобы контролировать те многочисленные процессы, которые сами же американцы запустили в различных точках планеты, пытаясь их как-то удержать в сфере своего влияния. Сорос видит эту «перерастяжку» по состоянию фондового рынка, как мирового, так и американского, по котировкам, по ценам на нефть, по экономическим прогнозам, доступ к которым он имеет. Исходя из всего этого, Сорос констатирует закат американского глобального доминирования как некий факт, подтверждённый цифрами, экономическими показателями.

Сегодня мы наблюдаем завершение однополярного момента, как его определял журналист Карл Краутхаммер. Американское доминирование подходит к своему концу, и начинается обратный процесс — сворачивание этого единоличного волюнтаристического американского правления. Однако как долго продлится этот процесс сказать пока трудно. Многое зависит от усилий самой Европы, направленных на освобождение от американского попечения, а также от позиции России. В то же самое время Россия пытается предложить миру иную модель. Речь идёт о многополярном мире, и сегодня мы наблюдаем за тем, как данная идея набирает популярность не только на постсоветском пространстве. Понимая, что нынешняя модель ЕС, находящаяся под американским влиянием, разваливается, Европа уже вполне готова принять протянутую руку Москвы, и вместе с Россией пойти по пути многополярного мира. Именно многополярная модель является наиболее справедливой моделью мироустройства, так как предполагает наличие нескольких цивилизационных центров, которые на основе консенсуса будут определять судьбу человечества.

В многополярном мире цивилизационных полюсов будет гораздо больше, чем один, но значительно меньше, чем количество нынешних суверенных национальных государств[34]. Речь идёт о примерно шести-семи цивилизационных полюсах. И одним из них в такой многополярной картине мира становится так называемая Евро-Африка. Впрочем, Европа и Африка могут выступать и самостоятельными полюсами. В многополярной модели Европа — цивилизационный полюс, который может развиваться на основе тех культурных кодов, которые формировались на протяжении как минимум тысячи лет, а не только последних трёх столетий Модерна. Ещё одним цивилизационным полюсом в такой картине мира является Евразия. Также цивилизационными полюсами становятся Азиатско-Тихоокеанский регион, Арабский мир, Индия (как особая цивилизация), и Америка, будь то вся Америка в рамках доктрины Монро или же две Америки по отдельности — Северная и Южная.

Для простого гражданина ЕС, как и для жителя любого другого региона, преимущества многополярного мира перед однополярным куда более понятны, а выгоды — очевидны уже сейчас. В первую очередь, каждый получит в целом более безопасный мир. Нынешний американский мир — это мир опасный. Мир был сбалансированным, то есть относительно безопасным, когда был двухполюсным, когда Соединённые Штаты Америки и Советский Союз имели все инструменты принуждения друг друга к соблюдению международных договоров, следованию международному праву и соблюдению конвенций. После того как Советский Союз самоустранился из этой системы баланса сил, Америка почувствовала вседозволенность, ощутила возможность диктовать всем свою волю и насильно навязывать свои подходы, не обращая внимания ни на кого, потому что в американском мире сила — есть право. Сегодня Америка считает возможным лишить суверенитета любое государство, исходя исключительно из своих волюнтаристических предпосылок, корыстных интересов, не обращая внимания ни на мнения других государств, ни на позицию Организации Объединённых Наций, которая после распада Советского Союза превратилась в канцелярию, визирующую американские решения. Иными словами сегодняшний мир — мир американский — это мир опасный. Многополярный мир, в котором судьбу человечества будут определять несколько цивилизационных полюсов, — это мир безопасный, ибо он будет основан на уравновешивании сторон, в том числе и в плане силового фактора. В таком мире Америка уже не будет иметь возможности бесцеремонно вторгаться в любое из государств, лишая его суверенитета, превращая в руины, сея хаос и кровь, как это было на Ближнем Востоке, а чуть ранее в Восточной Европе. Подобный сценарий был реализован в отношении Югославии, а затем — на постсоветском пространстве. Сегодня американцы инициируют цветные революции там, где им вздумается. Американцы лишают суверенитета любое из государств, если вдруг обнаружат, что элиты того или иного государства недостаточно проамериканские, недостаточно лояльные Вашингтону или слишком самостоятельные. Такие элиты будут смещены, а само государство разрушено и ввергнуто в хаос как, например, это произошло на Украине, и с теми же самыми последствиями. И это касается каждого.

Сразу после Brexit’а Евросоюз призвал Великобританию как можно скорее выйти из его состава: «Британское правительство должно как можно скорее начать процедуру по выходу страны из Евросоюза». Об этом прямо было сказано в совместном заявлении главы Совета ЕС Дональда Туска и президента Европарламента Мартина Шульца[35]. Получается, не успели британцы высказаться за выход из состава Евросоюза, как руководители ЕС их уже торопят? В этом прослеживается определённая логика, а именно — попытка как можно быстрее изолировать Британию от Европейского Союза, дабы сохранить свой контроль над тем, что осталось, введя некий цивилизационный карантин, чтобы «зараза евроскептицизма» не успела расползтись по Европе всё ещё подконтрольной Вашингтону. Это жест отчаяния, эмоциональный, но абсолютно бесперспективный.

Мы видим, как евроскептицизм неумолимо распространяется по континентальной Европе. Соответствующие заявления звучат из уст лидера «Национального фронта»[36] Франции Марин Ле Пэн, такие же настроения озвучиваются в Нидерландах, Германии, Северной Италии и Северной Ирландии, которая пока ещё является частью Британии. Сегодня в Европе всё чаще говорят об эффекте домино. И виноваты в этом сами глобалисты, которые находятся в руководстве США. Именно они перераздули Европейский Союз, пытаясь судорожно отторгнуть из пространства стратегического контроля России всё больше государств — бывших членов социалистического лагеря, поспешно придавая им статус новых членов Европейского Союза. Включая в ЕС Румынию, Болгарию, Венгрию, Польшу, Прибалтику, американцы сильно рисковали, и последствия этих рискованных действий дали о себе знать спустя незначительное в исторических масштабах время. Все эти страны оказались явно не готовы к интеграции в Европейский Союз. Румыния, Венгрия, Болгария были приняты «экстерном», не говоря уже о прибалтийских государствах, которые не в состоянии поддерживать достаточный уровень государственности как таковой. Да и Польша с её постоянными демаршами и утверждениями о том, что она сама будет определять свою судьбу, что Брюссель ей не указ, и что беженцы ей не нужны оказалась не ахти как готова к жизни в едином европейском котле. Впопыхах загоняя в Европейский Союз новых членов, американцы размыли его концептуальную основу и ослабили те цивилизационные узы, которые могли бы ещё долго держать европейское единство в консолидированной позиции. Вероломное вмешательство США погубило то, что так и не успело толком родиться.

В итоге Brexit не только подорвал позиции США в Европе, но и подал американцам сигнал о том, что пора сматывать удочки и спешно эвакуироваться из мест, которые они больше не в состоянии контролировать, в первую очередь, с Ближнего Востока, иначе они окончательно потеряют контроль ещё и над этим регионом. Потому что именно Британия — главный союзник США во всех арабских авантюрах. К тому же Британия — одно из государств, которое осуществляло финансирование американских военных кампаний (нападений на суверенные государства) в ближневосточном регионе, а также направляло туда свои войска. Сегодня, выходя из ЕС, Британия уменьшает объём своих обязательств перед Вашингтоном и может действовать более свободно и более суверенно. В условиях нынешнего кризиса становится очевидным, что объём затрат Британии на обеспечение американских вторжений на Ближнем Востоке, будет сокращаться. Это соответствует интересам Британского государства, британской экономики, но совершенно не соответствует интересам США. Британия — один из главных спонсоров, финансирующих всё то безумие, которое американцы учинили в рамках реализации плана «Великий Ближний Восток», принятого ещё в 2004 году в Стамбуле на саммите НАТО. То есть выход Британии из ЕС — это, по сути, скорый конец всей американской затее на Ближнем Востоке. Учитывая встречную агрессивность со стороны исламского мира по отношению к Соединённым Штатам, которую они сами же и спровоцировали, не долго ждать появления террористических сетей и в Новом Свете. Не исключено, что американцев вскоре просто начнут убивать везде, где они будут появляться, включая их собственную территорию. Тогда уже мир станет небезопасным и для них, и не только на Ближнем Востоке, но и в других точках планеты.

Учитывая рост евроскептицизма, политика Евросоюза по расширению на Восток выглядит вовсе фантастичной. Получается, что новые потенциальные члены ЕС стремятся, говоря иносказательно, на тонущий корабль. Украина, олигархическая Молдова, Грузия и даже по инерции Турция устремлены на… «Титаник». В нынешней ситуации стремление даже не самих этих государств, но их элит, отдельных их представителей в состав ЕС, — это стремление поскорее оказаться на палубе тонущего корабля. Это шлюпки, отчаянно плывущие в сторону общеевропейского судна, которое частично уже погрузилось под воду, хотя на верхней палубе всё ещё играет оркестр, пары танцуют фокстрот, а огни общего веселья всё ещё продолжают привлекательно сверкать. Шлюпки спешат оказаться там, чтобы утонуть вместе со столь манящей Европой. Почему? Просто потому, что такова воля Вашингтона. Вот главное и единственное объяснение. Именно Вашингтон давно на корню скупил элиты всех этих новых, несостоявшихся государств, и часть элит Турции, относительно недавно попытавшихся совершить проамериканский военный переворот. Вашингтон принимает за них все основные решения. Постсоветская элита тоже является совершенно не самостоятельной. И судьба её, как мы видим на многих примерах, незавидная.

Технология подчинения себе элит описана, например, американским политологом Джоном Перкинсом, который был в своё время так называемым «экономическим убийцей». С помощью экономических механизмов США захватывали государства, лишая их суверенитета ещё во время существования Советского Союза. И главной, отправной точкой захвата государства являлась именно скупка элит. Сначала представителей элит подсаживали на иглу улучшения личного материального благосостояния, потом на возможность разворовывания активов собственного государства, для того чтобы элита была управляема. Максимально увеличив отчуждение между элитами и собственно обществом можно контролировать элиту, угрожая ей от лица этого общества, в нужный момент запуская некие социальные процессы недовольства. И при этом управлять обществом, не обращая внимания на его интересы, потому что отчуждение даёт возможность элитам действовать, исходя из своих собственных интересов, в первую очередь, материальных, а значит — из политических интересов Вашингтона. Этот фактический разрыв и вверг постсоветские государства, новых членов проамериканского альянса Восточной Европы в состояние хаоса, упадка и разложения, которое мы наблюдаем сегодня. Расплачиваться же за красивую, но короткую жизнь, в итоге всегда приходится суверенитетом.

На фоне роста евроскептицизма в самом ЕС к некоторым политикам в Восточной Европе уже сейчас приходит понимание того, что не стоит рассчитывать на американскую помощь, — её не будет, — но стоит, возможно, присмотреться к интеграции в евразийские структуры. В первую очередь для того, чтобы реанимировать свои экономики, восстановив традиционные экономические связи, которые были утеряны из-за американского присутствия. Brexit вполне способен стать толчком к пробуждению. Мало того, европейские элиты уже всё решительнее и увереннее высказывают свою неготовность к принятию новых членов в ЕС, понимая катастрофичность этого для целостности Европы, как единого цивилизационного пространства, и учитывая экономические проблемы, которые возникнут, если взять на свой баланс ещё каких-то нахлебников, нагло требующих финансовых вливаний. Принять в себя ещё новичков нынешней Европе это уже не по силам. Тем более что новые члены Евросоюза, как показывает пример с Польшей, будут к тому же требовать считаться с их подходами, с их идентичностью. И это не считая арабов, которые и так уже находятся на территории Европы, но пока не пытались создать там свое собственное государство. Но это пока. К этому не готовы сегодня даже насквозь проамериканские европейские элиты. Даже брюссельская бюрократия, при всей её безвольности и подчинённости Вашингтону, исходя исключительно из рациональных предпосылок, понимает, что ЕС просто не вынесет новых членов. Поэтому вопрос о рассмотрении возможности включения в состав ЕС, можно, например, поставить в такой очередности: заявку Молдавии рассмотреть после заявки Украины, а заявку Украину — после заявки Турции. Турция же, как известно, в ЕС не будет принята «никогда». Наивно и смешно продолжать заклинать Европу, повторяя мантру о том, что то или иное несостоявшееся государство постсоветского пространства — «цэ Европа». После brexit’а — всё. Приём закончен. Вопрос закрыт.

В то же самое время проект Евразийского Союза всё ещё открыт для всех государств постсоветского пространства и даже бывшего советского блока, стран — членов Совета экономической взаимопомощи (СЭВ). При этом проект Евразийского союза не претендует на изъятие национального суверенитета, и готов включить те активы, — финансовые, экономические и промышленные, — которые есть у этих государств, в общую систему кооперационных связей. Между тем ЕС всегда сразу же ставил жёсткое условие: все промышленные мощности, которые остались в постсоветских государствах с советского периода должны быть ликвидированы или перепрофилированы в торгово-развлекательные центры и офисные здания, поскольку не вписываются в евро-стандарты. Само же государство должно при этом жить на кредиты. То есть, если у вас нет денег, возьмите кредит у МВФ. Да, вы будете должны, но ничего, рассчитаетесь суверенитетом. Таков, собственно, алгоритм интеграции новых членов в американское европейское сообщество последней четверти века с момента распада советского блока. Евразийский Союз таких условий не ставит, предоставляя возможность возвращения в ту систему кооперационных промышленных связей, которая была отлажена и функционировала десятилетиями до этого. Помимо этого, вступление в Евразийский Союз подразумевает возвращение государств в единое цивилизационное и историческое, культурное и языковое пространство. Это 10 против 90, если рассматривать баланс плюсов и минусов в выборе между европейским путём и интеграцией в евразийское сообщество постсоветских стран. И здесь, — если исходить из здравого смысла, а не из маниакального помешательства на Европе, которой давно уже не существует, — выбор очевиден.

Если подвести черту и попытаться ответить на вопрос: может ли всё-таки то или иное постсоветское государство сотрудничать и с Евразийским Экономическим Союзом, и, при этом, немного сотрудничать и с Европейским союзом? Ответ будет: конечно может. Но Европе нужно чтобы новые постсоветские государства были лишь рынками сбыта для европейских товаров, и поставляли бы туристов, которые тратили бы свои деньги в европейских государствах. Больше Европе не нужно ничего, в то время, как всё остальное нужно Евразийскому союзу. Конечно, можно пытаться раздувать значимость европейского вектора развития и преимущества Европейского союза, но не стоит забывать при этом о печальном опыте бывшей Украины. Это государство пыталось усидеть на двух стульях, порвав себе в итоге всё, в чём украинская государственность и заключалась. Сегодня выбор для восточноевропейских государств довольно прост: либо быть мостом интеграции, площадкой для диалога в рамках общеевропейского развития с участием России, либо же стать расходным материалом Вашингтона в статусе американских холуёв. Итог выбора зависит от того, кто его будет делать — скупленные американцами элиты или народы просыпающейся обновлённой Европы.

Национальная ассамблея Франции уже бралась обсуждать вопрос об отмене санкций в отношении России, например, в апреле 2016 года, о чём тогда сообщил прессе французский парламентарий Франсуа Рошеблуан [37]. Что стоит за подобными намерениями — желание начать движение навстречу, чтобы наладить отношения с Россией или же демонстративная фронда в отношении глобалистов. Говорят, что плохой пример заразителен. Хороший пример тоже вполне может быть заразителен, если вслед за Францией последуют и другие страны.

Прежде чем оценивать подобные инициативы, необходимо внести одну существенную поправку. А именно, разделить Францию, как явление, на французский народ и парламентариев, которые представляют его интересы, с одной стороны, и на французские элиты, к которым относятся президент и правительство — с другой. Последние, что ясно демонстрировал Франсуа Олланд, и, в ещё большей степени, Эмманюэль Макрон — беспрекословно реализуют стратегии глобалистского Вашингтона. Чтобы сделать европейские элиты управляемыми и покладистыми, США потратили несколько десятилетий, разделив интересы элит и интересы народов Европы. Конечно же, депутаты могут инициировать процесс снятия санкций с России, потому что это отвечает интересам Французского государства, интересам населения и бизнеса, а бизнес и торговля — это столпы, на которых зиждется нынешняя западная цивилизация. Но, с другой стороны, никто не отменял геополитическую волу Вашингтона, интересы США на Евразийском континенте, их стремление загнать Россию в угол и лишить её геополитической субъектности. Таким образом на двух чашах весов находятся две категории — интересы Франции: французов и французского государства; и интересы Вашингтона. Между двумя этими явлениями и разворачивается сегодня основная борьба.

Какое бы усердие не проявляли французские депутаты в стремлении освободиться от американских оков, практика последних десятилетий показывает, что пока европейским политикам сохранить свой суверенитет, отстоять свою субъектность и реализовать интересы народов Европы не удаётся. Но и за покладистость Вашингтон не может предложить французским властям что-то конкретное, значимое. А для того, чтобы они не вздумали снимать санкции в отношении Москвы, применяется только политика принуждения. Речь идёт об угрозах, потому что реально дать что-либо значимое Франции и вообще Европе Вашингтон не может. Да и хочет ли? США с их интересами находятся на другом континенте и по отношению к Европе реализуют, по сути, тот же самый колониальный, эксплуатационный подход, что и ко всем остальным странам. Взять по максимуму, использовать все возможности Европы в американских интересах, эксплуатировать по полной программе, загнать и пристрелить. Классический американский подход. Задача Вашингтона — минимализировать расходы, вложения и издержки, а не предлагать что-то в качестве компенсации, ведь это лишь удорожает процесс. Поэтому Франции нечего ждать от Америки, остаётся лишь повиноваться, либо будет ещё хуже.

Можно успокаивать себя тем, что санкции рано или поздно всё-таки снимут, а для убедительности привести пример Ирана. Ничего, что на их снятие ушли годы. Есть та же Куба, с которой хотя и частично, но всё же сняли санкции. А если французам удастся сделать первый шаг в данном направлении, то тогда совсем скоро их примеру последуют и другие страны. Тем более, что не только во Франции, но и по всей Европе крупные сельхозпредприятия и фермеры говорят в один голос, что санкции — это зло, ибо они отнимают доход у европейских производителей. Однако, если у французов действительно получится вопреки угрозам и принуждению со стороны Вашингтона всё же отменить санкции, это будет означать ни что иное, как начало восстания Европы против американской оккупации. Но неповиновение не входит в список прав нынешней Европы, оккупированной американцами и размалываемой в формате плавильного котла Европейского союза, реализованного по глобалистским лекалам. Неповиновение — это вызов, который изменит ход истории для Европы. Что если вслед за французскими парламентариями последуют итальянские, потом испанские, а за ними греческие, которые вообще ждут не дождутся сигнала к началу цивилизационного бунта Европы против США. Это будет новая европейская революция, которая разорвет американский ошейник, стянутый на горле Европы и освободит её от натовского сапога, пинком заставляющего лаять в сторону России. Картина мира изменится. По сути, начнется новая эпоха.

Но что-то подсказывает, что у французских парламентариев, в отличие от французского народа, не хватит духу на то, чтобы действительно всерьёз взять и отменить санкции, бросив вызов американскому хозяину. Скорее, всё закончится очередным мелким торгом, угрозами со стороны французских парламентариев французским же правительству и президенту, мол, торгуйтесь лучше с Вашингтоном насчёт условий вползания Европы в ярмо Трансатлантического торгового и инвестиционного партнерства (ТТИП). И увеличьте субсидии фермерам, нашим избирателям, «а не то мы как начнём голосовать за снятие санкций с России, мало никому не покажется». То есть, со дня на день ожидаемая буря французской антиамериканской революции вновь произойдёт… в стакане воды. Это куда более безопасный сценарий, нежели реальное снятие санкций с России и возобновление с ней торговых, экономических и политических отношений, что стало бы откровенным вызовом и недопустимой дерзостью.

Несмотря на провалы политики французских властей, следующих глобалистским курсом, и в социальной, и в экономической сфере, американцы продолжают действовать по привычной схеме. Чётко по методичкам. Если санкции один раз сработали, например, против Советского Союза, то они признаются действенным методом и продолжают автоматически использоваться снова и снова. Если обрушение нефтяных цен ослабило советскую экономику, подточив устойчивость советского блока, то этот метод тоже принимается в работу как эффективный. Это касается и всех остальных подходов. Американцы и англосаксы в целом — последовательные люди, они реализуют своё стремление к глобальной гегемонии последние 100 лет. Они неукоснительно движутся к своей цели, передавая эту задачу каждому новому поколению своих политиков. Они мыслят большими циклами — относительно большими, конечно. Не такими длинными, как китайцы, но и не такими короткими, как российские элиты, кардинально меняющие курс после каждой смены лидера страны. Поэтому американцы могут ждать результата действия санкций и десять, пятнадцать, двадцать лет. Они будут продолжать двигаться к цели, ожидая, пока санкционная политика «порвёт российскую экономику в клочья». Что будет при этом с экономикой Европы, их совершенно не интересует. Что будет с рейтингом Олланда, Макрона или иного их ставленника — их не интересует и подавно, ибо это вообще не предмет обсуждения. Для них сдувшийся сразу после выборов Макрон — это просто очередной стоптанный французский башмак, который будет выброшен на помойку, туда же, где уже находятся Саркози и Олланд.

Американцы циничные, но при этом целеустремлённые люди, их политику и подходы в отношении врагов, нейтральных сил, и… друзей отличает преемственность и стратегический взгляд на процессы. Какие-то сиюминутные сбои или неудачи их совершенно не выбивают из колеи. В отличие от нас. Русского человека неуспех очень сильно травмирует. Столкнувшись с неудачей, мы часто опускаем руки. А американцы — нет. У них достаточно высокая концентрация англосаксонского диурна, который позволяет американским элитам продолжать двигаться к намеченной цели, перешагивая через любые препятствия. Сегодня санкции не дали результата, — ничего страшного, значит, результат будет позже, после очередных выборов в России, после «цветной революции» или после смены нынешних европейских лидеров. В любом случае, американцы будут последовательно настаивать на своём. А мы… А мы с замиранием сердца будем вновь следить за голосованием Национальной ассамблеи Франции по отмене санкций в отношении России или ждать очередного решения Конгресса США относительно нашей дальнейшей судьбы. Потом мы расстроимся, тяжело вздохнём и вновь погрузимся в древнерусскую тоску. Между тем американцы, окончательно разделавшись с Европой, наконец-таки, всерьёз возьмутся за нас, и добьются своего. Или мы проснёмся…

Франция сполна хлебнула глобализации, либерализма и безудержного рынка, управляемого, как известно, «невидимой рукой» незримых хозяев мира. Всё благодаря ставленнику глобальной олигархии Эмманюэлю Макрону — последнему глобалисту Европы, чей либеральный эксперимент над страной, собственно и породившей либерализм, как основу государственного строя, — уверенно ведёт Францию к новой революции. От главного лозунга Великой французской революции «Liberté, Égalité, Fraternité», провозгласившего всеобщие свободу, равенство и братство, осталось одно Liberté, причём, далеко не для всех, но лишь для избранных ставленников транснациональных корпораций, смотрящих за «справедливым» перераспределением благ Пятой республики в пользу глобальной олигархии.

Собственно, никто никогда и не скрывал, что Макрон — ставленник Ротшильдов. Ещё на стадии выборов было известно, что его кампанию финансировал крупный капитал, а лозунги заимствованы из программ других кандидатов. Макрон собрал самые популярные идеи по причине полного безразличия к ним. С самого начала было понятно, что никто ничего из данных обещаний выполнять не будет. Главное было победить, а эксплуатировать французские массы мы будем потом — так, видимо, мыслили политтехнологи Макрона, взяв пример не иначе как со своих украинских коллег.

И действительно, вся реальная поствыборная программа правительства Макрона носит ярко выраженный либеральный, античеловеческий характер: сокращение социальных расходов, повышение пенсионного возраста и налогов, урезание прав работающей части населения, отмена пособий на жильё, отмена субсидий фермерам, повышение цен на всё. Такое впечатление, что это не Франция, а какая-нибудь доживающая последние дни страна, типа Украины, на коленях вымаливающая для себя кредит МВФ и выполняющая ради этого любые самые унизительные условия. Но нет, перед нами государство, считающее себя второй экономикой ЕС после Германии, входящее в десятку стран с самым высоким ВВП в мире. Было бы странно, если бы транснациональная олигархия не попыталась этим воспользоваться. Всего-то надо — поставить своего президента. А население? Да кто о нём вообще вспоминает, когда речь идёт о наживе и увеличении благосостояния избранных мира сего. Трудяги-французы находятся сегодня в положении обдираемых со всех сторон украинцев: учителя, работники транспорта, врачи, коммунальщики, — все те, кого в советские времена было принято называть «трудящимися» оказались в положении классического, прямо по Марксу, эксплуатируемого класса. И всё это на фоне никем и ничем нерегулируемого миграционного потока, грозящего затопить Францию и полностью лишить французов их идентичности, превратив в бесполую биомассу.

Капитализм, являющийся сутью западного мира, воспетый антисоветской пропагандой, сыграл с народами Европы, и в первую очередь с французами, злую шутку. Как тут не вспомнить о революции, и кому как не французам, так гордящимся своими революциями, знать о них всё. Сто сорок акций протеста, в которых приняло участие более полумиллиона человека — это только начало, проба сил. Народ будет протестовать и требовать отмены всех реформ правительства Макрона. А потом, будем надеяться, и отмены самого Макрона с его ставленниками.

Между тем французские школьники придумали игру «жёлтые жилеты против полиции», а неформальный лидер протестного движения Франции Эрик Друэ потребовал встречи с Макроном. Не смотря на усилия властей, протест французского народа против несправедливости, бесправия и эксплуатации со стороны олигархического режима сохраняет свою силу, принимая самые разные формы. Протестующие явно не собираются останавливаться. Причём, чем больше власти делают вид, что ничего не происходит, игнорируя требования протестующих, одним из которых является отставка Макрона и его правительства, тем более масштабными становятся протесты, проникая во все слои французского общества. В игре, «полицейские против желтых жилетов», придуманной школьниками, «полицейские» задерживают одного протестующего. Цель пленника — выбраться из-под стражи с помощью друга[40]. Игра легитимизирует протест в среде подрастающего поколения, а это является сигналом к тому, что он рассчитан на очень долгий срок. Как заявляет Друэ, «жёлтые жилеты» открыты для диалога, но только на справедливых условиях. «Мы взываем к вашей ответственности, чтобы вы согласились на встречу как можно скорее», — обращается он к президенту Франции, подчеркивая, что если власти не прислушаются к требованиям движения, то акции протеста во Франции усилятся[41].

На этом фоне катастрофически падает доверие французского общества к официальным средствам массовой информации. Ежедневная вечерняя газета Le Monde выяснила, что участники акций протеста питают недоверие к традиционным медиа Франции[42]. В то же время французское отделение Russia Today — одно из немногих СМИ, которые пользуются их расположением. Это касается и основной массы французов, которые всё чаще стали ругать традиционные телеканалы, обвиняя их в предвзятости и коллаборации с властью, но всё больше проникаются работой российского медиа-холдинга RT. Основная причина такого доверия заключается преимущественно в том, что RT транслирует непредвзятую позицию, как незаинтересованная сторона. Освещая происходящие события RT не поддерживает действующую власть и в то же время не солидаризируются с протестующими. На Западе в целом, и в Европе в частности от такого подхода уже отвыкли. Между тем в объективной оценке происходящего сегодня заинтересованы, как ни странно, не только протестующие, но и действующая власть. Хотя бы по той причине, что элиты, находясь в плену непрекращающейся лжи, лести и подобострастного лицемерия, в которых их топят официальные СМИ, не способны принять здравое решение, так как не могут объективное оценивать происходящую ситуацию. В этих условиях RT является последним источником правдивой и непредвзятой информации.

Французское общество уже тошнит от ангажированности официальных французских СМИ, контролируемых олигархами и правящим режимом, который, похоже, решил поставить все возможные либеральные эксперименты над французским народом. Собственно, это и привело французов в состояние полного озверения, негодования и неприятия нынешней власти, а также провластных официальных олигархических лживых СМИ, которые заполнили собой всё информационное пространство. И чем дальше будет сохранятся такое положение дел, тем больше будет пропасть между французским народом, заявляющим свою волю, и французскими олигархическими элитами с их ставленником Макроном, тем меньше шансов на стабилизацию и прекращение волнений. Можно даже сказать, что недоверие к традиционным телеканалам возникло назло Макрону, именно в связи с тем, что они работают на ненавистный большинству французов либерально-глобалистский режим. Собственно, сам Макрон и появился во французской политике благодаря традиционным олигархическим либеральным телеканалам, которые заполонили им всё медиа-пространство, подавив всякую политическую альтернативу и, по сути, заставив проголосовать за него растерявшихся от такого напора французов. От такого прессинга ошалели не только народные массы, но и элиты. До этой массированной медийной предвыборной арт-подготовки Макрон был вообще никто. Он появился как чёрт из табакерки, свалившись на голову бедным французам, которые совершенно иначе собирались голосовать. Но благодаря так называемым «традиционным», а на самом деле олигархическим пропагандистским средствам массовой информации, скупленным на корню, французы, по сути, были оглушены неприкрытой промакроновской пропагандой.

И вот результат: теперь олигархи и транснациональные корпорации, прикрываясь Макроном как тряпичной куклой, высасывают из французского народа все соки. И если даже дети, вслед за взрослыми с криками «Макрона — в отставку» во французских школах готовятся, пока что в игровой форме, пополнить ряды протестующих, если собственные СМИ воспринимаются большинством как источник враждебной пропаганды, то о какой легитимности действующей власти вообще может идти речь. Нынешние СМИ и Макрон — это порождение транснациональной олигархии. И чем быстрее нынешние французские элиты поймут это, начав диалог с собственным народом и последовательно реализуя его требования, тем менее кровавой будет развязка. Французский народ уже доказал главное — он, и только он является субъектом французской истории, и кучка олигархов ему не указ!

Восстание «жёлтых жилетов» конца 2018 года подкралось незаметно, хотя было видно издалека. Глобалистские элиты давно уже ни во что не ставят французские трудящиеся массы, принимая законы — один чудовищнее другого и абсолютно не обращая внимания ни на миллионные манифестации, требующие оставить Франции нормальные, двухполые семьи с мамой и папой, ни на забастовки железнодорожников и авиадиспетчеров. Вы ещё живы? Поднимем цены на топливо. Всё ещё чувствуете себя французами, просыпается национальная гордость, голосуете за Марин Ле Пен? А ну-ка поддайте сюда ещё мигрантов. Такое впечатление, что уже не осталось либеральных экспериментов, которые бы не были поставлены во Франции. Вот оно, Liberté, во всей своей красе.

Корпоратократия, как определяет режим, установленный глобальной олигархией бывший американский «экономический убийца» Джон Перкинс, давно игнорирует французские массы, лишь усиливая экономический гнёт на фоне социальных экспериментов по расчеловечиванию. Именно Франция стала полем всех либеральных экспериментов. Не удивительно, что они привели к восстанию.

Студенческая революция в Сорбонне и Париже весной 1968 года проходила в тепличных условиях практически социалистической Франции, вставшей на путь потакания массам под давлением советского лагеря, демонстрировавшего максимум социальных завоеваний. 1960—1970-е годы вообще стали пиком социальных достижений в Европе, что весьма настораживало Американцев, боявшихся окончательно утратить контроль над Старым светом. Этот же период стал эталонным для послевоенной Европы в целом. Именно в эту, уже несуществующую Европу, продолжают стремиться многие граждане постсоветского пространства и стран бывшего социалистического блока, насмотревшиеся старого кино с Луи де Фюнесом и Жераром Депардье. И тем не менее, тогда, в 1968-м это привело к роспуску Национального собрания, досрочным парламентским выборам и утверждению нового состава правительства. Сейчас же оснований для смены правительства и роспуска парламента во сто крат больше, однако капитализм больше не церемонится с массами. Их разгоняют брандспойтами, калечат и расстреливают резиновыми пулями, травят газом, а в большинстве случаев — просто игнорируют. За ними больше не стоит ни социалистический блок, ни мировое коммунистическое движение, ни какие-либо идеи. Идеи в мире победившего капитала вообще больше не имеют значения. Главное — обеспечить наживой олигархическое меньшинства, а остальные пусть выживают как хотят.

Франция дошла до грани, за которой — революция. И причин для неё сейчас более, чем достаточно. Новая французская революция — это борьба за выживание, за остатки хоть какой-то справедливости, за право иметь голос и оставаться людьми. Но это же революция против издыхающей глобализации, за которую сегодня даже американский президент Дональд Трамп не готов дать и ломанного цента.

Если французы выстоят, если отстоят свою национальную гордость, если смогут сломать хребет глобальной олигархии в своей стране, уберут от власти Макрона и ему подобных, — всё это вдохновит народы Европы на последнее восстание против глобализма и его ставленников. Франция всегда была в авангарде революции, неужели сейчас не сдюжит, подняв на освободительную борьбу всю Европу?

Имя Андерса Брейвика известно далеко за пределами Европы. Ради привлечения внимания Брейвик совершил теракт в Осло и устроил бойню на острове Утойа. От его рук в Норвегии погибли 76 человек. Главный вопрос, который продолжает беспокоить европейское сообщество: могут ли на волне недовольства политикой мультикультурализма в Европе — суть многостраничного манифеста Брейвика, — продолжиться подобные выпады против ценностей современной Европы? Здесь следует разобраться даже не в том, кто такой Андерс Брейвик, а скорее в том, что это такое, и не олицетворяет ли это явление новую волну европейского терроризма?

Оценки экспертов, уже не раз звучавшие в отношении произошедшего в Норвегии, можно условно разделить на две группы. С одной стороны, высказывается мнение о том, что Андерс Брейвик — это просто сумасшедший, социальная девиация, единичный, нетипичный для Европы случай немотивированной агрессии. С другой стороны, звучат оценки более тревожные: Брейвик — это новая волна, новое лицо, новая тенденция в терроризме, обретшем новую мотивацию. Оценивая высказывания сторонников версии немотивированного безумия Брейвика, следует помнить о том, что определение границ психического здоровья и, в принципе, оценка «сумасшествия», в ситуации постмодерна, в которой пребывает сегодняшняя Европа, довольно размыты. По сути, границ нормальности сегодня просто не существует. Ибо не осталось критериев, исходя из которых можно было бы точно определить, кто нормален, а кто нет. В действительности же градация нормальности зависит от сложившихся в том или ином обществе нормативов, рамки которых в нынешней, постлиберальной, толерантной Европе настолько широки, что их попросту не видно.

Немотивированное убийство стало до такой степени распространённым в современной Европе, что на него зачастую просто перестают обращать внимание. И если бы число жертв Брейвика не было столь значительным — его бы никто не заметил. А ему нужно было, чтобы обязательно заметили. Почему? Потому что это проявление новой волны терроризма, с которым Европа столкнулась, и, очевидно, будет сталкиваться и в дальнейшем. Главным аспектом здесь является именно содержательная сторона — обратить внимание на комплекс идей, на текст, на манифест. А это уже мотивированное убийство, противоположенное привычному для Европы сумасшествию, на которое так легко списать всё неудобное, сложно объяснимое. Поступок Брейвика как раз и был совершен для того, чтобы «вдохновить» многих людей если не на подобные действия, то на следование комплексу подобных идей, набирающих, как становится понятно, всё большую популярность. Основной месседж поступка Брейвика: пора ставить вопрос об идентичности и отвечать на вопрос «кто мы?». Ибо людей, задающихся в Европе этим вопросом, сегодня даже не десятки и не сотни тысяч. Их миллионы. По сути это вообще главный вопрос современности.

После того как Европа пошла по пути создания Евросоюза и стирания последних границ идентичности, выраженных в формате национальных государств, у европейского гражданина не осталось больше никаких зацепок для того, чтобы охарактеризовать себя каким-то образом и ответить на вопрос «кто я?». Если раньше гражданин Германии, Франции, Италии мог себя идентифицировать как немца, француза или итальянца, то со стиранием границ внутри ЕС исчезла последняя возможность самоидентификации. Европеец остался один на один со своим телом — вот вся его идентичность — телесная и исключительно персональная. «А другой и не надо!» — заявили теоретики глобального гражданского общества. Скоро всё человечество сольётся в едином бесполом экстазе. Кроме своего тела новый человек Запада больше не имеет ничего. Больше никаких отличительных признаков у него нет, ему просто запрещено их иметь. Быть «кем-то» — это очень тоталитарно для толерантной Европы. В этой ситуации не просто ослабления, но полной потери собственной идентичности, коренной европеец ежедневно сталкивается с людьми, приезжающими в Европу из стран мусульманского мира, из арабских и африканских стран, у которых с идентичностью как раз всё в порядке. Миллионы приезжих, которых призвано не трогать, к которым приказано испытывать толерантность, свою идентичность знают хорошо. И это провоцирует возникновение у европейцев некой внутренней дисгармонии, ощущения собственной слабости, незащищённости, потерянности.

Современный, постлиберальный европеец видит ясную идентичность иммигрантов, каждый из которых знает о своей этнической принадлежности, понимает, из какого он рода, какова его вера. В отличие от европейцев, совершенно растерянных в этом смысле. И тут европеец начинает понимать, что у него самого собственной, полноценной идентичности нет. Это ощущение неполноценности как раз и выводит современного европейца из состояния психического равновесия. Безысходность, которую испытывают граждане ЕС в плане поиска сути своего бытия, цели и смысла существования, носит довольно трагический характер. На этом фоне возникает вопрос: а чувствует ли себя сегодняшний гражданин Европы нормальным, полноценным человеком? У него в голове начинается некая внутренняя борьба, внутреннее раздвоение, связанное с тем, что он оставлен наедине с самим собой. Все противоречия он переживает внутри себя — он ощущает, как в нём просыпается память крови, но знает, что это запрещено. В психиатрии это определяется понятием шизофрения. Эти переживания провоцирует европейца на самые непредсказуемые действия. Понимая, что он — никто, но пытаясь доказать, что он — «кто-то», обратить на себя внимание, позиционировать себя хотя бы каким-то образом, европеец идёт на крайние меры. Он вспоминает об этнической идентичности, о том, что он — ирландец, или о том, что он — потомок франкских или германских этносов, тамплиер или масон, в конце концов.

Поиск идентичности — самая болезненная тема для современной Европы, да и не только для неё. Можно ли такого потерянного человека, оставшегося наедине с самим собой, переживающего в одиночку все свои проблемы назвать нормальным, психически здоровым? Получается, что Брейвик как раз способствовал тому, чтобы общество обратило внимание на этот системный кризис идентичности. Именно политика мультикультурализма и мондиалистский проект создания Евросоюза в совокупности спровоцировали и ещё не раз спровоцируют проявления непредсказуемого поведения со стороны совершенно обездоленных, потерявшихся в своём мире граждан Европейского союза. Неслучайно Брейвик писал в своём блоге: «Посмотрите, что мультикультурализм сделал с Европой». Величайшая часть суши, которая управляла миром, создала великую культуру, породила великие империи, реализовывала в умопомрачительных масштабах политические проекты, сейчас находится в совершенно растоптанном, униженном состоянии. Нет ни былого героизма, ни веры, ни традиции, ни европейских этносов, ни культуры. Остался только один амёбообразный индивид, гражданин ЕС без идентичности, без пола, без качеств, вообще без ничего, стоящий одиноко перед огромной лавиной миграционных потоков бодрых арабов, турок, и других народов, прекрасно представляющих себе, кто они такие.

Выступление Брейвика — это последний жест отчаяния исчезающего традиционного европейца. Понимая сложившуюся ситуацию, европеец пошел ва-банк, ему больше нечего терять, у него нет ничего действительно ценного, осмысленного, кроме своего тела и своей жизни. Это у него не могут отнять в качестве платы за его взгляды и действия, потому что в Европе нет даже смертной казни. Смерть запрещена, на неё наложен мораторий. Самое страшное наказание, которое грозит террористу-одиночке — это 21 год тюрьмы. Примерно столько же дают за убийство дикого волка в норвежском лесу в помешанном на экологизме и охране природы норвежском государстве. И если кто-то случайно убил волка, то почему бы ему заодно не убить ещё человек сто, ведь всё равно больше, чем 21 год тюрьмы, сравнимой по комфортности с четырёхзвёздочным турецким отелем, он за это не получит. Здесь европеец попадает в очередной тупик, теперь, собственно, баланса преступления и наказания. Со своим гуманизмом и правами человека Европа совершенно сошла с ума и уже не может определить, где проходит граница между гуманизмом и просто откровенным идиотизмом. То, что случилось в Норвегии, — это естественная реакция на системное расчеловечивание, и подобные вещи, очевидно, будут происходить и далее.

Одной из тем, наиболее оживлённо обсуждавшихся в российской блогосфере сразу же после теракта, стало то, что в своём манифесте Брейвик с большой симпатией отзывается о Владимире Путине и Александре Лукашенко. Известно, что он даже бывал в Белоруссии. Спрашивается, что может привлекать людей с психологией, установками или взглядами Брейвика во Владимире Путине или белорусском режиме? Дело в том, что Владимир Путин — автор «Мюнхенской речи», в которой он заявил, что суверенитет является главной ценностью современной России, и что Россия готова отстаивать свои интересы, оставаясь суверенным государством, в отличие от России 1990-х управлявшейся либералами под непосредственным кураторством Вашингтона. Это стремление к суверенитету как раз и вызывает больше всего раздражения у нашего геополитического оппонента — США. За это Путина подвергают жёсткой критике, помещая Россию то в так называемую «ось зла», в которую не входят только те, кто отказался от собственного суверенитета в пользу Америки, то включая самого российского президента в список «плохих парней». Современная же Европа, в отличие от России, полностью лишена суверенитета. Сейчас это некий придаток, поле для американских экспериментов. Руками Европы, большая часть которой входит в блок НАТО, американцы расправляются со своими оппонентами в арабском мире и в других регионах планеты. Но в результате, не США, а именно Европа сталкивается с последствиями этих действий: с потоком беженцев, требующих гражданства, льгот, пособий и устраивающих беспорядки на улицах европейских городов, со всеми вытекающими экономическими, гуманитарными и социальными издержками. Всё это свидетельствует о том, что лишившись суверенитета, Европа, которая теперь не может сама распоряжаться своей судьбой и самостоятельно решать, как себя вести, с кем воевать, а с кем дружить, от этого только теряет. Над ней стоит американский цербер, который определяет, что нужно европейцам, а что нет. Именно это бьёт по самолюбию граждан Европейского союза. Они прекрасно понимают, что они не вольны управлять своей судьбой, как и судьбой своих растворившихся в Европейском союзе государств. Под предлогом существования мнимой российской угрозы они подчинены воле Америки, которая стремится к единоличному доминированию в мире. И любые намеки на суверенитет, на субъектность, конечно, находят положительный отклик у европейцев. Поэтому неудивительно, что Путин, говорящий о необходимости суверенитета, вызывает симпатию не только у Брейвика, но и у огромного количества жителей Европы. Путин осмелился бросить вызов гегемонии США, заявив о том, что суверенитет и субъектность являются ценностью. За то же самое колоссальному давлению и нападкам подвергается и президент Белоруссии Александр Лукашенко. Он декларирует необходимость сближения с Россией в пику стремлению США подчинить Белоруссию своим интересам, что так же вызывает уважение у раздавленных американским сапогом европейцев. Не удивительно, что Брейвик обратил на это внимание.

Вопрос суверенитета всё острее и чаще будет подниматься в Европе, ведь это действительно болезненная тема. Европа сегодня лишена не только идентичности и геополитической субъектности, она лишена суверенитета, являясь послушной игрушкой в руках Вашингтона, инструментом, с помощью которого американцы решают свои задачи в пространстве Евро-Африки и на территории Евразии.

Оценивая перспективы борьбы с терроризмом после событий в Норвегии, всё чаще возникает вопрос: кто представляет большую угрозу — уже привычный сетевой «международный терроризм» или террористы-одиночки? «Международный терроризм», с которым американцы носятся с 2001 года, — это производная часть меметической технологии, один из видов меметического оружия, использующегося Соединёнными Штатами для реализации своих целей по установлению однополярной гегемонии. Реальность международного терроризма, олицетворением которого долгое время был Бен Ладен и Аль-Каида[43], не раз оказывалась под большим вопросом. Сам Бен Ладен являлся своего рода голливудским персонажем, наподобие Микки Мауса, электронным файлом, который был стерт в тот момент, когда нужно было продемонстрировать решимость Обамы в борьбе с «международным терроризмом» и требовался веский повод, чтобы заявить о начале вывода американских войск из Афганистана. Якобы их содержание было для американского бюджета слишком обременительным. Войска находились там под предлогом поиска и устранения Бен Ладена. Когда же эта кампания зашла в тупик и стало понятно, что американцы не могут добиться своих целей в Афганистане, и файл с Бен Ладеном был удалён из компьютеров ЦРУ. Всем объявили, что злодей повержен. Обама — герой. Happy end. Так Бен Ладен перестал существовать. Никто не видел, как его убили, никто не видел его труп, не зафиксировал момент его смерти. Его и при жизни-то никто не видел, все довольствовались мифом. Бен Ладен — это чисто голографический образ, а сам международный терроризм — это мем, созданный американцами для обоснования своих экспансионистских устремлений. То есть если Аль-Каида — это некая инструментальная вещь, которая использовалась в технологических целях для решения каких-то политических задач США, то Брейвик — это проблема системная, обоснованная европейским фундаментальным кризисом. Это проблема европейского гражданина как такового. Здесь критерии оценки нормальности и ненормальности наложились на проблему поиска европейской идентичности, что неизбежно приведёт к дальнейшему развитию, нарастанию подобных тенденций, проявляющихся время от времени в очередных кровавых терактах.

То, что происходит в Европе сейчас сопоставимо с действиями «приморских партизан» в России. Это никем не предвиденный, непредсказуемый элемент реакции общества на бессмысленный и бессодержательный симулякр — политику и социальные установки, которые реализует как политическое руководство России, так и политическое руководство Европейского союза. Брейвик — это только первая ласточка. Европа стоит перед серьёзными социальными деформациями, которые могут вылиться в совершенно жёсткие вещи, по сравнению с которыми Бен Ладен со своей Аль-Каидой покажутся детским лепетом в песочнице.

Известно, что ещё до осуществления своих терактов Брейвик попал в поле зрения норвежской полиции: он купил в Польше какие-то взрывчатые вещества… Норвежская полиция об этом знала, но дело не завела, видимо посчитав это незначительным фактом. Многие уже высказались о несостоятельности норвежских правоохранительных органов. Безусловно, это провал. Но связан он не с разовыми нелепыми просчётами, а с тем, что норвежская полиция, как и норвежское общество, как и общества многих европейских государств — просто разложена. Европейское общество не в состоянии реагировать на вызовы, оно деморализовано, расслаблено. И это совсем не вяжется с той ролью в мировых процессах, которые отводятся Европе американцами. Следует напомнить, что Норвегия является членом блока НАТО, а норвежские военные участвовали в американских операциях в Афганистане. Блок НАТО причастен к бомбардировкам Ливии, а также ко многим другим американским авантюрам по всему миру. Поэтому норвежские политики наравне с политиками других европейских государств должны понимать, что они будут и далее нести ответственность за последствия своих действий. Если они являются членами блока НАТО — будут отвечать за то, что делает НАТО, и если их солдаты участвуют в американской операции в Афганистане, то неудивительно, что они несут потери. Также не стоит удивляться, если вдруг в Норвегии появятся исламистские террористы, которые начнут взрывать норвежские города. Нужно понимать, что рано или поздно приходится отвечать за все свои действия.

Но сегодня европейское общество в целом, и норвежское, в частности, находится настолько в разложенном состоянии, что не может отвечать на вызовы истории, на те вещи, к которым оно само причастно. Более того, оно даже не в состоянии найти лодку, чтобы переплыть через озеро и добраться до острова Отойа. Именно с такой проблемой столкнулись норвежские полицейские, когда Брейвик расстреливал участников лагеря. Можно представить, что было бы с Норвегией, столкнись она, к примеру, с такой угрозой, как чеченские банд-формирования, с которыми Россия имела дело на Северном Кавказе. Тогда российская власть подвергалась ожесточённой критике со стороны Европы. Да чеченцы просто захватили бы всю Норвегию за сутки, установив над ней свой военно-политический контроль. Возникает вопрос: сообщество европейских государств ещё способно вообще реагировать на какие-либо вызовы? Вопрос стал особенно актуален на фоне вспыхнувших в Лондоне беспорядков, сопровождавших норвежский теракт.

Сегодня взгляды Брейвика, за которые он, в отличие от европейских политиков, как раз таки готов был ответить, находят всё большее понимание и одобрение. Не методы — методы-то все как раз конвенционально осуждают, но именно взгляды. И число сторонников или даже адептов таких взглядов очевидно будет только расти. Остаётся надеяться на то, что создание таких групп — сторонников взглядов Брейвика, спровоцированных в первую очередь его манифестом — наконец-то оздоровит социальную ситуацию в Европе и вернет ей хоть какую-то субъектность и самоуважение. Ведь это взгляды консервативные, обращающие внимание на вопросы восстановления идентичности и суверенитета. Что же касается европейских элит, на которых это в первую очередь отразится, то для того, чтобы сохранить свою легитимность в глазах населения, явно недовольного таким разложенным либерализмом состоянием общества, — толерантностью, мультикультурализмом, воцарившимися сегодня в Европе, — они вынуждены будут последовать за своими народами. За настроением масс, за настроением большинства. Именно создание подобных групп и всё большая симпатия европейского общества к таким взглядам вынудит европейские элиты в конце концов пересмотреть свою политику. Не только внутреннюю, направленную на восстановление идентичности, но и внешнюю. И прежде всего отношения с Вашингтоном и США. Пора европейским элитам понять, что Европа просто перестанет существовать, если будет и дальше продолжать в том же духе, бездумно следуя в фарватере американской геополитики, полностью отказавшись от своей субъектности, суверенитета и идентичности. Всё это в совокупности должно оздоровить ситуацию и вернуть Европу на международную арену в качестве реального геополитического, культурного, цивилизационного субъекта.

Пока французские военные обдумывают, как ответить ДАИШ в Сирии, всё больше французов стали уезжать из своей страны. По данным социологических исследований в 2013 году из Франции уехали 197 тысяч человек. Для сравнения — в 2006-м цифра составляла 138 тысяч человек. В первую очередь речь идёт о молодёжи и студентах, которые просто отчаялись найти работу во Франции. Вместе с тем, согласно данным ООН, в 2013 году во Франции официально проживали 7,4 миллиона иммигрантов. Из них 5,5 миллиона родились не в странах Европейского Союза. С тех пор цифра только увеличивалась как минимум на 300 тысяч человек в год. В настоящее время во Франции проживает самая многочисленная в Европе мусульманская диаспора. По оценкам французского Министерства внутренних дел, её численность возросла до 6 млн человек, что составляет более 10 % населения страны. Неофициальные данные говорят, что мусульман 13–15 %[52].

Согласно социологическим законам, базовое общество способно интегрировать в себя не более 10 % приезжих в поколение, то есть, в период равный примерно 25 годам. Если посчитать количество приезжих за последние годы, то цифра будет явно больше. Во Франции, например, количество прибывших за последние годы уже явно превышает способность французского общества интегрировать их так, чтобы они стали гармоничной частью этого общества. На это нужно время и, опять-таки, гораздо более низкая концентрация мигрантов. Но так как их число во Франции с момента начала американских авантюр в Северной Африке и в арабском мире только растёт на фоне оттока коренных французов, то есть происходит замещение населения, некая смена идентичности базового принимающего общества. Впрочем, подобное явление можно наблюдать не только во Франции, но и в других европейских государствах. Сами эти государства, таким образом, меняют своё качество, становясь иными по своему культурно-историческому типу.

Франция стремительно приближается к тому порогу, когда количество приезжих достигнет критического порога, что необратимо изменит качество базового общества. Но что дальше? Дальше начинается размытие модели национального французского государства — государства-нации, — и при возникновении анклавов других народов, а это происходит последние 20 или даже 30 лет, и тенденция лишь к росту, это будет общество мультиэтничное, состоящее из множества народов. Такое общество уже не может вписываться в модель государства-нации — etat-nation, — то есть, той французской формы государственности, которая, сформировавшись в эпоху Модерна, распространилась сегодня практически на весь мир. Это будет вызов данному типу государственности как таковому, и Франция, как и другие европейские государства, встанут перед необходимостью переходить к иным формам государственности, например, к традиционным формам, таким как государство-империя, подразумевающим стратегическое единство многообразия, где мультиэтничность и поликультурность являются основой государственности как таковой. Если же осуществить такой кардинальный, системный пересмотр самой сути государственного устройства не удастся, то Франция может столкнуться с нарастанием внутренних проблем, поскольку в итоге окажется в принципе не в состоянии интегрировать такое количество мигрантов. Это, в свою очередь, может вылиться уже не только в рост преступности и нарастание проблем социальной обеспеченности (что, само собой разумеется), но в некие фоновые вещи, неприязнь, социальный дискомфорт, проблемы столкновения идентичностей. Хотя, по сути, это мелочи по сравнению с полным переформатированием французского общества и французского государства как такового, и вообще формата Европы. То есть с полным коллапсом национальной государственности как таковой. А именно: в Европе начнётся процесс возникновения новых государств внутри нынешних. То есть, если Европа не откажется от типа государства-нации как от базовой государственности эпохи Модерна, то под давлением этого миграционного наплыва она просто начнёт дробиться, что будет сопровождаться довольно кровавыми политическими трансформациями.

Выход есть — перейти к формату традиционного государства, то есть государства-империи, уже в контексте постмодерна, который допускает традиционные формы. В любом случае — глобальное переформатирование Европы неизбежно.

А ведь на первых порах, казалось, что всё под контролем. Миграция была не такая масштабная, приезжали люди образованные, зачастую уже со знанием французского языка. Они имели навыки, чтобы устроиться на хорошую работу. Но потом поток начал увеличиваться, а качество приезжающих — падать. Что уж говорить о нынешней ситуации. Началось всё с желания пополнить рабочей силой европейскую экономику, приглашая лучшие, квалифицированные кадры, восхищённые Европой и её достижениями. Но вот уже близок итог — глобальное переформатирование. В какой-то момент европейский тип национального государства действительно был привлекательным для миллионов людей по всему миру. Они ехали во Францию, в частности, для того, чтобы стать французами, чтобы принять иную идентичность — французской политической нации. Ради этого они даже были готовы отказаться от собственной идентичности, приняв на себя новую идентичность, которая им казалась более привлекательной. Всё для того, чтобы стать гармоничной частью этого лучшего общества. Они учили язык, приобретали профессиональные навыки, чтобы быть полезными принимающему их государству мечты, стать его новыми гражданами. Всё это гармонично накладывалось на убеждённость западного общества в том, что только его путь развития является идеальным и самым совершенным, а все остальные должны принимать его как эталонный. И те, что уверовали в эту исключительность Запада, ехали на Запад, в частности, в Европу, в ту же Францию для того, чтобы приобщиться к этому лучшему обществу, стать его частью, то есть стать французом, представителем одной из эталонных политических наций мира.

Но сейчас миф об исключительности Европы, Запада в целом и Франции в частности постепенно разрушается. Теперь человек, приезжая во Францию, видит в ней только источник своего социального и экономического благополучия и совершенно не стремится стать частью французской политической нации. Напротив, он всячески стремится сохранить свою изначальную, базовую идентичность. Разрушение этого мифа мы и наблюдаем сегодня. Европа — источник экономического благосостояния и ничего больше. А дальше — пытаются переформатировать уже сам Запад, жителей той же Франции. Теперь уже сами французы, когда-то отказавшись от собственной идентичности, базовой, этнической, примордиальной, впитывают ту идентичность, которая является более сильной, то есть, идентичность приезжих. А те, в свою очередь, от неё не только не отказываются, не становятся французами, а, напротив, интегрируют в себя бессмысленных французских обывателей, населяющих на сегодняшний день остывающую Францию.

Но надо же с этим что-то делать? Вот и звучат в последние годы всё чаще призывы к тому, чтобы пересмотреть порядок предоставления гражданства, перейдя от права почвы к праву крови. Эти призывы свидетельствует о восстановлении чувства самосохранения, которое проснулось во французах. Отсюда — поиск своих этнических корней, восстановление памяти о своих предках, о тех, с кого начиналась французская политическая нация. А это франкские народы, которые, в свою очередь, появились путём слияния — этногенеза — различных этносов этого пространства. То есть, задаваясь вопросом о том, как можно сохраниться перед таким потоком инородной идентичности, французы начинают судорожно копаться в своих составляющих, выискивая свою базовую, изначальную идентичность. Отсюда же стремление как-то оградиться и пересобраться заново в качестве народа, а не политической нации, которая во главу угла ставит политическую идентичность, не обращая внимания на происхождение, на кровь, на то, от каких предков кто произошёл. Ведь как смотрит на человека нация? Если ты гражданин, получил паспорт, всё, ты — часть гражданской политической нации, автоматически принимающий её политические, социальные модели. На этом твоя идентичность заканчивается. Но этого, как мы видим, уже недостаточно, потому что те люди, которые приезжают, от своей идентичности в пользу французской уже не отказываются. Они растворяют французов, они меняют основные коды существования французского государства. В итоге французы спохватились, поставив вопрос «кто мы?». Этим вопросом задавались многие европейские и американские социологи и философы, такие, как, например, Сэмюэль Хантингтон, предупреждая о том, что вопрос идентичности вскоре встанет очень остро[53]. Всё это и происходит на наших глазах. Конечно, французы в какой-то момент опомнились и сегодня пытаются повлиять на ситуацию и, в частности, остановить поток мигрантов, например, изменив правила выдачи гражданства. Может быть, в итоге они и добьются успеха. Если успеют. Учитывая неповоротливость нынешней евробюрократии, которая возглавляет этот колосс на глиняных ногах, известный как ЕС, вполне возможно, что пока она будет собираться, Европа изменит своё качество и содержание.

В какой-то момент о кризисе доверия к Старому свету заговорил такой мастодонт европейской политики, как глава Еврокомиссии Жан-Клод Юнкер. По его словам, к длинному списку нерешённых проблем ЕС добавляются новые: нескончаемый приток беженцев неминуемо ведёт к восстановлению постоянного контроля на границах Европы. Это, по мнению Юнкера, грозит развалом шенгенской зоны. А с её исчезновением, убеждён Юнкер, в обращении евро не будет никакого смысла[60].

Под усиленный контроль свои границы взяли Австрия и Германия. Страны Евросоюза, расположенные на юго-востоке, продолжают строить заборы в надежде остановить беженцев. Северные державы Старого света ввели усиленный режим проверки документов. В итоге, каждая страна действует в рамках своих внутренних правил, забыв о шенгенских соглашениях. Так прав ли Жан-Клод Юнкер, утверждая, что как только рухнет шенгенская зона, еврозона также придёт в упадок?

Между устойчивостью шенгенской зоны — как соглашения о границах и неких общих правилах передвижения, — и проектом Евросоюза в целом, в котором действует единая валюта, существует прямая зависимость. Евросоюз в его нынешнем виде — это, в первую очередь, зона свободной торговли, беспошлинного оборота товаров и единой системы свободного перемещения грузов. Вся экономика ЕС построена на отсутствии каких-либо границ, заградительных барьеров, пошлин и таможен между государствами — членами Евросоюза. И шенгенская зона — это лишь воплощение этой идеи единой Европы в отношении перемещения граждан.

По сути, ЕС — единая Европа — это и есть, в первую очередь, отсутствие границ. Но в тот момент, когда государства начинают закрываться, сама идея единой Европы, основанной на ничем не ограниченной свободной торговле и на свободе перемещения, ставится под вопрос. В этой оценке можно согласится с европейским чиновником — между свободой перемещения и экономикой ЕС есть прямая зависимость, закрытие границ бьёт по целостности Европейского союза и толкает его к некой перезагрузке.

Казалось бы, вопрос о шенгене касается только физических лиц, граждан Евросоюза, к которым всё больше примешиваются и мигранты, бесконтрольно, в случае отсутствия границ, расползающиеся по Европе. Еврозона же — это в первую очередь инструмент для ведения бизнеса, это общая экономическая реальность, в которой живут производители и хозяйствующие субъекты. Можно представить всё так, что это разные категории и здесь нет прямой связи. Но в том-то и дело, что главный субъект, который стоит в центре восторжествовавшего в Европе торгового общества, — это свободный торгующий индивид — как определял его классик экономического либерализма Адам Смит. Этот свободно перемещающийся торговец, который воплощает в себе предпринимательский дух, на котором зиждется сама идея свободной торговли и свободного рынка нового торгового строя — квинтэссенции современного Запада. И этот рынок должен быть действительно освобождён от любого нерыночного вмешательства, включая правительственное регулирование. В этой связи торгующий индивид, или атомизированный предприниматель должен иметь возможность перемещаться в любую точку Европы и даже за её пределы — в рамках Трансатлантического союза, который выстраивают Соединённые Штаты Америки, — не встречая никаких границ или ограничений, повсюду находя универсальную модель единой бизнес-среды. В этом и заключается главное достижение Европейского союза.

Если торгующий индивид, свободный предприниматель, на котором, как на столпе, стоит экономика нынешней Европы, основанная на экономической целесообразности, сталкивается с границами, с таможней, у него сразу меняется отношение к среде. Ибо это уже не единая, безбарьерная бизнес-среда глобального Запада, а среда с ограниченными возможностями. В такой среде становится уже не так важно, единая у вас валюта или нет, ибо нарушается сам принцип невмешательства государства в торговый процесс — что всегда являлось вожделенной мечтой либералов-идеалистов.

Расшатыванием шенгенской зоны удар наносится по самой идее единой Европы и свободного единого пространства для торгующих индивидуумов, и это касается не просто обычных граждан. Обычный гражданин — это в торговом обществе и есть торгующий индивид, буржуа, средний класс. Это свободный предприниматель, который свободно перемещается, куда ему надо. Разница лишь в том, куда он едет — до границ собственного государства, тогда ему нет дела до того, какая валюта в соседнем, или он предприниматель без границ. В случае с ЕС удар по свободе перемещения — это удар по идее современной (Modern) Европы. Технически ещё какое-то время объединённая Европа просуществует и с внутренними границами, даже после отмены шенгенской зоны, но сам дух единой торговой Европы будет попран. Что, в конце концов, приведёт к перезапуску всего проекта.

Допустив наличие разных правил в одной сфере, вкусив плодов национального суверенитета, Европа рискует встать на путь введения разных правил и в других областях, касающихся уже не только перемещения. Тот же Юнкер обращает внимание общественности на эту проблему. Он делает своё заявление в ситуации, когда в большинстве стран ЕС просто вынуждены как-то реагировать на поток мигрантов и каким-то образом защищаться. Юнкер озвучил то, о чём сегодня думают лидеры отдельных государств, представители европейских элит и еврочиновники, вынужденные разгребать навалившиеся проблемы, но до сей поры боявшиеся даже заикнуться о закрытии границ. До определённого момента обсуждать тему установления каких-либо ограничений и введения барьеров в Европе было запрещено. Для еврочиновников она являлась фигурой умолчания. Но когда даже Юнкер заявляет об этом открыто, тема растабуируется, и это даёт возможность теперь уже всерьёз, на уровне правительств национальных государств говорить о конкретных методах реализации этого процесса. То, что уже озвучено как данность самим Юнкером, теперь, по сути, принято к действию в европейских государствах. Фактически он дал старт процессу, который и так был неизбежен. Вопрос был лишь в том — когда начнётся закрытие внутренних границ.

Фактически, процесс самоизоляции со стороны отдельных государств уже и так начался, но до официальных заявлений главы Еврокомиссии он характеризовался исключительно как единичные выпады неких европейских маргиналов под предводительством премьера Венгерской Республики Виктора Орбана. На отдельные шаги осмеливалась и терпящая настоящее экономическое бедствие Греция. Довольно резко за ограничения выступала Польша. Но теперь это озвучено на самом высоком евроуровне, поэтому закрытие границ, и развал шенгенской зоны, после которого неминуемо пошатнётся и единая европейская валюта, — это уже вопрос ближайшего времени. Но как всё-таки расценивать этот процесс? Будет ли это шаг назад, если брать во внимание отказ от единых правил внутри ЕС, ставших основным достижением Евросоюза, или же в данной тенденции есть и положительные перспективы? Всё зависит от того, какой проект объединения Европы берётся за основу.

На сегодняшний день в Европе реализуется так называемый мондиалистский (от французского mondialiste) проект создания единой Европы. Европы как «плавильного котла», вписанной в контекст утопистского «единого мира», построенного по унифицированным лекалам глобального Запада и управляемого единым правительством. Это глобалистский сценарий, который в своё время был продавлен Соединёнными Штатами Америки как альтернатива другому проекту объединения Европы — «Европы народов».

«Европа народов», напротив, предусматривает сохранение коллективных идентичностей (в пику атомизации и растворению мондиалистского проекта). Именно народы, — последней стадией размывания которых являются национальные государства, — а не атомизированные индивидуумы, должны стать основными социальными субъектами единой Европы. Это совсем иной принцип, и первые теоретики Европейского союза предлагали именно проект «Европы народов» как базовый, но в итоге, он уступил проекту «Европы плавильного котла», реализованному по американскому образцу. Подробнее об этом мы поговорим в заключительной главе.

Можно предположить, что сегодня на наших глазах именно американский проект безликой Европы терпит крах. Но в то же время открывается возможность для перезагрузки Европы в новом формате, как Европы народов. Поэтому, с одной стороны, процесс распада шенгена является как бы регрессом, если оценивать ситуацию с точки зрения сиюминутных интересов, ибо он бьёт по сегодняшней торгово-экономической ситуации и по нынешнему административному устройству. Но, с другой стороны, этот же самый процесс открывает перспективу для нового развития Европы народов без патронажа и жёсткой принудительной опеки со стороны Вашингтона, да и вообще, без какого-либо влияния глобалистов. Такая новая Европа открывается перед нами на фоне крушения шенгенской зоны, а затем и зоны евро, давая старт новой перезагрузке, перезапуску свободной от американских измывательств новой Европы. Таков оптимистичный взгляд на нынешние процессы. Единая Европа умирает, да здравствует Единая Европа!

Вокруг России возводится санитарный кордон — теперь это очевидно даже обывателю, причём, как в нашей стране, так и в Европе. Но возникает естественный вопрос: кому и зачем нужно отсекать Россию от европейских стран, и кто пытается воспользоваться разрывом между Россией и Европой?

После распада Советского Союза единственным мировым гегемоном стали Соединённые Штаты Америки. Как единственный геополитический субъект, США в какой-то момент реально претендовали на то, чтобы управлять всем миром. Но реализации этой задачи мешают две проблемы, и обе они находятся в Евразии. Первая проблема — это начавшая набирать геополитическую и политическую субъектность Европа. Вторая проблема — возвращающая свои позиции Россия. Логично предположить, что если между Россией и объединённой Европой начнётся какое-либо сближение, хотя бы экономическое, то эти два субъекта многократно усилят друг друга. По сути, Америка столкнётся с новым большим евразийским геополитическим блоком, при появлении которого ни о какой единоличной американской гегемонии уже речи быть не может. Отсюда очень простая американская логика — отсечь Россию от Европы так, чтобы взаимно ослабить и Европу, и Россию, контролируя первую и сдерживая вторую. К этой стратегии западные державы и западные империи — а Америка стала именно «Империей», вытеснив империю Британскую — прибегали уже неоднократно. Так, на протяжении всей истории существования Британской империи её политики пыталась вбить клин между Россией и континентальной Европой, между Россией и югом евразийского континента, создавая точки напряжённости и зоны дестабилизации. И это не раз удавалось. За примерами не надо далеко ходить, достаточно вспомнить Европейскую империалистическую войну (именуемую сегодня Первой мировой), и Вторую мировую войну начала и середины XX столетия, соответственно.

Теперь пальму первенства держит Америка, реализуя глобалистский проект в интересах транснациональной олигархии, и для того чтобы не дать Европе и России сблизиться, по западному периметру нынешнего российского государства создаётся санитарный кордон. Сначала в виде буферной зоны, как её определяли англичане ещё в начале ХХ столетия, представляющей собой своего рода полосу геополитического отчуждения, в которую входят государства, формально сохраняющие нейтралитет, для предотвращения прямого соприкосновения двух цивилизационных блоков — западного (атлантистского) и евразийского. Постепенно буферная зона перекодируется в пространство санитарного кордона, обретающего свой геополитический маркер и окончательно отсекающего одно пространство от другого так, чтобы сближение было невозможным. Санитарный кордон — это зона возникновения постоянной напряжённости и конфликтности. Прежде в ней находились марионеточные по отношению к Британской империи государства, а сегодня находятся бывшие союзники России по советскому лагерю, превратившиеся в марионеточные проамериканские государства, целью которых является постоянно раздражать Россию и Европу, обнажая и обостряя любые противоречия. А если этих противоречий нет, то они создаются путём провоцирования конфликтных ситуаций. В этом, собственно, основное предназначение санитарного кордона.

Конечно, странам, которые находятся в санитарном кордоне, не позавидуешь, потому что они, по сути, являются расходным материалом американской геополитики на Евразийском континенте. Их интересы, как и их судьба американцев совершенно не интересуют. Их используют и выбросят на помойку истории в любой момент. Такова роль и Украинского государства, — зоны нестабильности между Россией и другими странами Европы. Нынешняя постсоветская Украина пострадала от распада Советского Союза больше других стран. Она понесла колоссальные экономические и демографические потери. И именно она оказалась в центре запущенного американцами процесса дестабилизации в Восточной Европе, который и должен превратить, во-первых, Россию из евроазиатского государства в азиатское, потому что Украина есть выход для России в Европу. А во-вторых, именно там, как на пространстве абсолютной вседозволенности, происходят максимально возможные деструктивные социально-экономические процессы. Отторжение Украины от России является очень болезненным и для Украины, и для России в силу того, что Украина населена тем же самым русским народом, которым населена Россия. Это одна цивилизационная группа, у неё общая история, общая судьба, общая языковая зона, как и общие славянские корни. Поэтому процесс отторжения именно Украины от России, наиболее населённой из бывших республик, отошедших от Советского Союза, является крайне болезненным и деструктивным. Как раз на этот процесс и делают ставку американские глобалисты, чтобы наиболее жёстким образом закрыть России выход в Европу. Поэтому у Украины сегодня самая незавидная судьба, а перспективы её интеграции в европейское сообщество настолько туманны, что всерьёз рассматривать их может только очень наивный человек.

Мы видим, что уже происходит в Европе и как непросто происходит интеграция в Европу бывших стран советского лагеря с низким уровнем социального и экономического развития. И всё-таки их уровень более высок, нежели социально-экономический уровень развития Украины. Понятно, что Европа сама с большим недовольством воспринимала американское лоббирование и протаскивание в Европейский Союз всё новых и новых членов из числа стран Восточной Европы. На этом фоне перспектива интеграции ещё и Украины является просто кошмарным сном. Поэтому Европа и дальше будет всячески саботировать процесс реально принятия Украины в состав ЕС, публично заверяя украинских политиков в обратном. Разговоры о приёме Украины в ЕС — это американские разговоры, а не европейские, и продолжаться они могут сколь угодно долго. Это как раз то, что нужно американцам для того, чтобы Украина как можно дольше оставалась вне стратегического единства с большой Россией. Ради этого США будут бесконечно рассказывать украинским элитам о необходимости европейском пути для Украины, о неизбежной европейской интеграции. Однако же всё это сказка, которая никогда для Украины не станет былью. И пока американцы будут продолжать эту политику, Украина будет переживать катастрофические демографические и экономические потери.

До начала Специальной военной операции единственным выходом для Украины, шансом на то, чтобы просто сохраниться, была максимально быстрая, на любых условиях, интеграция в Евразийское экономическое пространство, которое изначально и было создано под безболезненную и корректную (при сохранении суверенитета) интеграцию в большое евразийское пространство в первую очередь Украины. Не воспользоваться этим шансом было чудовищной ошибкой украинских элит. Ибо даже одна лишь декларация о том, что Украина не будет интегрироваться с Россией, сама по себе означала стремительное падение внутренней легитимности власти и очередной виток политической дестабилизации. А, как следствие, заход новых политических сил во власть, новые выборы, новые социальные волнения, ещё один виток экономических и демографических потерь. Всё это будет продолжаться до тех пор, пока не появится кто-то, кто волевым образом заявит о том, что интеграция в большую Россию, в большое евразийское пространство — это единственно возможный для Украины путь. Или никакой Украины не будет.

Почему России нельзя отказаться от проекта «Евразийский союз» ни при каких обстоятельствах? Дело в том, что Евразийский союз, который сегодня декларирован российской стороной и поддержан президентами Белоруссии и Казахстана, — это не рождение какого-то нового образования. Это восстановление того большого пространства, которое исторически всегда находилось в единстве с Россией. Это возвращение в родной дом, если уж говорить простым языком. Это восстановление единой, гармоничной, цивилизационной, языковой и культурной территории. В этом нет ничего нового. Именно так Россия существовала столетиями. Сейчас мы возвращаемся к нормальному размеру большого евразийского пространства, объединённого общими цивилизацизонными и культурными основами. Это естественный процесс выздоровления, и он будет происходить гораздо быстрее и легче, чем проходил процесс распада и дезинтеграции.

Нужно понимать, что сегодня мы входим в мир больших стратегических блоков, где ни одно из суверенных государств не в состоянии обеспечить ни свою безопасность, ни возможность экономического выживания. Отдельно взятому суверенному государству в современном мире больших блоков сохраниться весьма сложно. Это аксиома складывающегося на наших глазах миропорядка. Соответственно, вопрос интеграции евразийского пространства — это вопрос выживания не столько для России, сколько для бывших советских республик, которые сегодня никаким образом — и мы видим это на множестве примеров — не способны обеспечить свой полноценный суверенитет. При первом желании американского гегемона любая страна лишается суверенитета, добровольно или через отработанную процедуру цветной революции — это в лучшем случае. В худшем — при малейшей попытке сопротивления включается жёсткий глобалистский сценарий, и вот страна уже раздавлена, унижена и военным образом стёрта с карты суверенных государств. Если же у государства-цели есть достаточные средства, чтобы нанести американцам или натовцам серьёзный ущерб — ну что ж, в таком случае… В общем, ни одна из стран постсоветского пространства не устоит, например, перед натиском ДАИШ.

Евразийская интеграция, создание Евразийского союза — это не дополнительная опция, не нечто декоративное, это вопрос выживания. Почему сегодня по сути нельзя отказаться от данного процесса? Потому что это будет означать продолжение стагнации и распада уже тех пространств, которые образовались после крушения советского блока, и далее рассыпаются на ещё более мелкие фрагменты по югославскому сценарию. Вот почему ныне покойный Бжезинский определял юго-западную часть Евразийского континента как «Евразийские Балканы». Бжезинский предполагал для него такой же сценарий, который был реализован в Югославии. Это пространство, которое должно быть максимально раздроблено, ввергнуто в хаос, разбито на фрагменты для последующего поглощения американской «Империей», которая устанавливает сегодня власть глобалистов над всем миром, чего американские политики даже не скрывают. Таким образом, Евразийский союз — это единственная возможность не просто выжить, но избежать дальнейшей дезинтеграции, единственная возможность обрести полноценную конкурентоспособную экономическую субъектность в рамках евразийского большого пространства.

Сегодня Европа находится в состоянии ресурсного голода, а Россия — в состоянии ограниченных возможностей в области высокотехнологичного производства. Но Европа и большая Россия-Евразия взаимодополняют друг друга так, что усиливаются многократно, не просто складывают свои потенциалы, но умножают их. И это ещё одна причина для того, чтобы интегрировать евразийское пространство, создав полноценный субъект для последующей интеграции с Европой.

Идея Таможенного союза не нова и открыта не сегодня. Она была разработана ещё в XIX столетии немецким экономистом Фридрихом Листом, и заключается в том, что полноценное экономическое взаимодействие невозможно между различными по объёму экономики субъектами. Ибо в равных условиях тот, кто богаче, тот, чья экономика более развита, становится ещё более богатым. А тот, кто уступает в экономическом развитии, наоборот, начинает беднеть и за счёт него происходит обогащение более крупных экономических игроков. Эту закономерность Лист вывел, исследуя экономическое пространство Европы, а на основе этой закономерности сделал следующий вывод: взаимодействовать в экономическом плане с полной открытостью границ в рамках так называемого таможенного союза могут только примерно равные по объёму экономические субъекты. Тогда они усиливают друг друга, открываясь встречным образом, в результате чего и происходит взаимно индуцируемый рост экономики и синергетическое экономическое развитие. Когда экономика открывшихся друг другу государств начинает расти, границы раздвигаются дальше, для включения следующего субъекта, уже более развитого. В итоге все субъекты оказываются на одном уровне экономического развития. После того как их общий экономический потенциал возрастает, открываются границы ещё для одного субъекта, потом ещё для одного, и так далее. Происходит постепенный экономический рост с включением всё новых и всё более крупных участников в Таможенный союз.

Такая стратегия постепенного роста за счёт поэтапного включения новых игроков и получила название таможенного союза, в терминах Листа это ещё называется автаркией больших пространств. То есть, таким образом, пространство экономически не развитое сначала закрывается от внешних, более богатых экономических субъектов, чтобы не быть растерзанным и обескровленным. Но затем оно открывается для близких по уровню развития экономик, создавая таможенный союз, закрытый для сильных, но открытый для равных. Постепенно в союз включаются всё новые и новые участники. В результате он становится всё больше. На практике эта стратегия была реализована в Европе, в начале — середине XX столетия, особо впечатляющий результат показав в Германии, которая из отсталой страны с чудовищной безработицей и галопирующей инфляцией превратилась в европейскую экономику номер один.

Стратегией, обратной созданию таможенного союза, является как раз то, что предлагается сегодня многим государствам мира со слабыми экономиками — вступление в ВТО по одиночке. Вступив в эту структуру, слабо развитое государство оказывается в равных условиях с мировыми экономическими гигантами. В рамках ВТО оно не имеет никаких шансов, никаких конкурентных возможностей тягаться с сильными игроками и тем самым развивать свой экономический потенциал. В результате оно превращается в беззащитную жертву, раздираемую более сильными экономиками в условиях изолированного пространства. Оно становится всё более бедным, либо, прилагая огромные усилия, остаётся на том же уровне развития. Находится на задворках ВТО в качестве покорного рынка потребления до тех пор, пока из него не выпьют все соки и не заберут территорию за долги под военную базу. Вступление в ВТО навсегда закрывает для государства со слабой экономикой возможность экономического роста, высасывая экономику очередной жертвы, чтобы подпитывать экономику гигантов. Создание Таможенного союза, напротив, открывает вхождение всё новых и новых стран для экономического сотрудничества с равными субъектами экономики, что обеспечивает рост всех его участников.

Проект Таможенного союза, который сегодня реализуется на наших глазах с участием России, Казахстана, Белоруссии, и примкнувшей к ним Киргизии[67] — это именно шаг к взаимному развитию, а не к обогащению одних за счёт других. Здесь примерно равные по своему экономическому весу субъекты открывают внутренние границы и закрываются от более сильных игроков таможенными барьерами, пошлинами, квотами. Внутренний рынок при этом открыт максимально, что позволяет сравнять уровень экономического развития участников Таможенного союза, подняв его на более высокую планку. Только после этого можно открывать границы таможенного союза для новых членов. Пока уровень экономического развития не столь высок, как хотелось бы, Таможенный союз России, Казахстана и Белоруссии вполне может быть открыт для других стран постсоветского пространства. Даже для Украины, несмотря на её нынешнее плачевное состояние экономики. А также для таких государств, как Азербайджан, Таджикистан, Узбекистан, Туркменистан и другие бывшие советские республики, пока их уровень не настолько сильно отличается от общего уровня экономического развития стран Таможенного союза. В дальнейшем интеграция для этих стран будет более сложной. Поэтому нужно ловить момент именно сейчас, чтобы, войдя в Таможенный союз, вместе с Россией, Казахстаном и Белоруссией увеличивать свой экономический потенциал, а не оказаться более слабым игроком в равных условиях спустя некоторое время, когда экономики тех, кто вошёл в Таможенный союз раньше, уже значительно вырастут.

С точки зрения геополитической полноценности Таможенный союз так же является более субъектным игроком на мировом рынке, нежели каждое государство в него входящее по отдельности. Невозможно никакого полноценного, равного экономического взаимодействия с Европой до тех пор, пока не будет создан более-менее близкий по уровню экономического развития или вообще равный Европейскому союзу экономический субъект. То есть любое взаимодействие с Европой, в том числе, экономическое, возможно только на равных, а это подразумевает, в первую очередь, равные экономические условия. Для этого и должен быть создан крупный экономический блок, к чему и приведёт в конечном итоге формирование единого евразийского пространства, отправной точкой создания которого становятся Евразийский и Таможенный союзы.

Одним из главных элементов американского санитарного кордона, отсекающего Россию от Европы, наравне с пылающей Украиной является современная атлантистская Польша. Разница лишь в том, что Украина создаёт желаемый эффект за счёт нестабильности, а нынешняя Польша — если оценивать позицию политических элит — враждебна России стабильно. Если оценивать весь постсоветский период наших взаимоотношений, то за весь период год от года они только ухудшались. И происходило это невзирая на очень серьёзные односторонние уступки с нашей стороны. Безусловно, противостояние России и Польши является во многом искусственным, оно стимулируется США. Пик этого противостояния, равно как и политической напряжённости в двусторонних отношениях, пришелся на правление Качиньского. Однако произошедшая под Смоленском трагедия и, особенно, открытие Россией документов по Катыни — на время «схлопнуло» нараставшую напряжённость, дав возможность России и Польше встать на путь конструктивного диалога и налаживания двусторонних отношений. Пожалуй, необходимо подчеркнуть ещё раз: решающим фактором в этом процессе стала именно колоссальная уступка российской стороны — открытие Катынского дела. Этим шагом Россия продемонстрировала Польше и полякам максимальную, беспрецедентную уступчивость, сфабриковав пропольскую версию трагедии в ущерб себе.

Смоленская катастрофа стала ещё одной точкой сближения, продолжения примирительных шагов: Владимир Путин прибыл на место падения самолёта сразу же после аварии, а Дмитрий Медведев принял участие в церемонии похорон Качиньского — лучшей демонстрации положительного настроя со стороны России и не придумать. Наметившуюся было позитивную тенденцию в двусторонних отношениях следовало бы развить, чтобы довести отношения до как можно более гармоничных. Однако прекращение геополитического противостояния противоречит интересам США, которые видят Польшу исключительно как часть буферной зоны, отделяющей Россию от Европы. Что уступка по катынскому делу, что смоленская трагедия — оба этих эпизода могли бы стать хорошими отправными точками, с которых надо было начинать выстраивать новые отношения, открывать новую страницу. Но…

Нынешние границы Польша получила благодаря Советскому государству, а конкретно — лично Иосифу Сталину. Польское государство было создано как суверенное именно сталинским режимом. Советский период — это был период расцвета Польши в новейшей истории. Сегодня же Польша превратилась всего лишь в «кирпичик» американского санитарного кордона и используется нашим атлантистским геополитическим оппонентом для того, чтобы создать зону напряжённости, не дать возможности России и Евросоюзу осуществить стратегическое сближение. То есть Польша воспринимается атлантистскими стратегами ровно так же, как Украина, и используется в тех же целях.

Анализируя сложившуюся ситуацию, можно заключить, что у Польши есть три варианта развития: либо продолжать беззаветно ориентироваться на Америку, оставаясь катализатором конфликтности, создающим нестабильность между Россией и Европой всем своим существованием; либо ориентироваться на новую Европу (после перезагрузки), что является принципиально иным делом, потому что сближение России с Европой, в частности с Германией, вполне возможно, — тогда Польша гармонично впишется между ними. Либо, что на данный момент, учитывая состояние польских элит, маловероятно, — ориентироваться на Россию. Последний вариант был бы идеальным для самой Польши фактором максимального роста, безопасности и стабильности. Таким образом, из позитивных сценариев у Польши есть либо проевропейский, либо пророссийский вектор — это два полноценных вектора. И есть один неполноценный — движение в сторону США, за океан. Он ведёт Польшу к краху, к потере суверенитета или же, что вполне возможно в случае возвращения Германии в мировую политику, — к очередному разделу.

В Польше присутствуют и прямые американские сети, которые внимательно мониторят отношения России и Польши, выискивая любой повод для конфликта. Одним из таких поводов, омрачившим наши отношения, стали, например, таблички на Катынском мемориале. Сначала в выбитом на них тексте говорилось о «геноциде», но потом таблички сменили, и геноцид из российско-польских отношений исчез. Это и стало причиной скандала, который подняли польские националисты. Здесь следует отметить, что провокационный вариант злополучных табличек целиком лежит на совести общественной неправительственной организации «Катынь-2010». В этом случае мы имеем дело с сетевой структурой, которая существует на американские гранты. В её задачи как раз и входит дестабилизация отношений между Россией и Польшей. Российская сторона просто скорректировала текст табличек, сделав его более нейтральным. А провокаторы просто затеяли скандал, настаивая именно на провокационном содержании.

С точки зрения американских интересов конфликт между нашими странами должен постоянно поддерживаться, а по возможности и усиливаться. Глобалисты США являются подлинными заказчиками всех негативных процессов — инициированные и созданные ими структуры постоянно подогревают различные конфликтные вопросы. Однако с учётом современных медийных подходов и у нас достаточно возможностей для того, чтобы переломить ситуацию в свою пользу. Если же мы хотим завязнуть в мелочах, междоусобицах и эмоциональной грызне, можно продолжать в том же духе. Но Польше это крайне невыгодно, потому что она, в конце концов, окажется между молотом и наковальней, когда Россия наладит нормальные стратегические отношения с Европой — в частности с Германией — через голову Польши.

Для развития успеха в налаживании отношений сейчас нужно, чтобы российская сторона начала работать с польским общественным мнением, то есть России необходимо выходить на более или менее лояльные польские общественные структуры, либо создавать их. Раскрытие документов по Катыни — шаг, безусловно, беспрецедентный, но его потенуиал уже использован. Эффект от него получен, дальше нужно работать с польским обществом, закрепляя полученные результаты.

От постоянного обострения отношений социум Польши устаёт, и в конечном итоге позиция большинства поляков всегда склоняется в пророссийскую сторону. Подобная ситуация наблюдается во всех республиках бывшего советского лагеря, где сегодня торжествуют явные проамериканские, антироссийские и русофобские режимы. Если говорить об общественном мнении, настроении масс, которые всегда следуют за элитами, но, тем не менее, именно они придают легитимность власти и настрою элит — здесь польский народ, конечно, морально более адекватен. Он понимает, что трагедия сблизила нас эмоционально. Обычные люди, простые граждане — русские и поляки — относятся друг к другу замечательно: мы — славяне с общей историей. Однако сегодня в Польше активно действуют общественные неправительственные организации, которые созданы на американские деньги и которые функционируют в интересах США, исполняя дестабилизирующую функцию в польском обществе, настраивая население Польши против России. Но если элиты — первые лица государства — примут пророссийскую позицию, массы последуют за ними. Отсюда следует, что оценивая действующие в общественно-политической жизни Польши силы — элиты, инструментальные НПО и большинство населения Польши, — следует их разделять, потому что каждый из этих сегментов занимает свою позицию по отношению к России: элиты — антироссийскую, массы — пророссийскую.

Нам не обязательно добиваться того, чтобы Польша стала пророссийской. Допустима и Польша проевропейская. Главное, чтобы её ориентация исключала статус «американского тыла» для новых стран, теперь уже ближнего санитарного кордона — Прибалтики, Белоруссии (в случае антироссийской фронды), Украины, впавшей в русофобскую истерию. Эти государства должны быть лишены «американского тыла» в виде проамериканской Польши, чтобы им неоткуда было ждать поддержки. Не на что было ориентироваться в своём антироссийском настрое.

Налаживание полноценных двусторонних отношений следует начинать используя стратегический подход. Всё остальное, в частности экономика, подтянется. И здесь не следует уповать на МИД — это слишком громоздкая и тяжеловесная структура, чтобы заниматься динамическими процессами урегулирования. Функция МИДа является скорее сдерживающей — не дать отношениям свалиться в пропасть. Когда же возникают позитивные тенденции, для их развития следует использовать более лёгкие, эластичные формы воздействия и формирования контекста.

Сегодня необходимо реализовывать медиакампании по поддержанию позитивного имиджа России в Польше — такая тактика значительно улучшит фон для любых политических переговоров на высшем уровне. Общественное мнение, формируемое СМИ внутри Польши и вообще любой страны, — это инструментальная вещь. Сегодня мы им вообще никак не занимаемся, хотя именно это направление является приоритетным в информационную эпоху. Россия должна учреждать и выдавать в Польше свои собственные гранты, создавать культурные программы, например «Год России в Польше», реализовывать гуманитарные проекты, совместные кинопроекты, спортивные мероприятия и тому подобное.

Мы живём в век колоссальных скоростей и высоких технологий, лидеры государств ходят со смартфонами, и динамика информационного воздействия, а отсюда — динамика принятия политических решений колоссальны. С помощью современных медийных подходов мы можем в корне изменить наши отношения. Надо только действительно этого захотеть и начать работать со смыслами. Понятно, что Польша сегодня член НАТО, а с НАТО у нас не может быть никаких отношений. Но именно сегодня мы имеем шанс отделить пророссийски настроенное общество Польши от пронатовских атлантистских элит.

Система ПРО в Европе не угрожает безопасности России, и Владимир Путин «прекрасно знает об этом», заявил как-то глава МИД Польши Витольд Ващиковский[73], отвечая на слова российского президента о том, что Россия вынуждена будет принять меры в ответ на угрозу ПРО. 29 мая 2016 Ващиковский заявил буквально следующее: «Президент Путин должен знать и прекрасно знает, что система противоракетной обороны в Польше никак не угрожает безопасности России. Эта система должна защищать Европу от ракетной атаки с Ближнего Востока», а про себя видимо порадовался своему остроумию и находчивости.

Днём ранее, выступая на пресс-конференции в ходе своего визита в Грецию, Владимир Путин высказал мнение о том, что размещение комплексов противоракетной обороны в Румынии и Польше негативно отражается на вопросах сотрудничества России и Европы. Он подчеркнул, что заявления об отсутствии угрозы со стороны этих систем не соответствуют действительности. По словам президента, «мы будем вынуждены сейчас соответствующим образом отреагировать, и если вчера части территории Румынии просто не знали, что такое быть под прицелом… {то} сегодня придётся нам произвести определённые действия, которые будут обеспечивать нашу безопасность». Однако ещё за две недели до визита Путина в Грецию, Ващиковский высказался о том, что ответом на «очень агрессивное поведение и угрозы со стороны российских властей» является военное присутствие США и международных сил НАТО в Польше. И сказал он это 16 мая 2016, анонсируя готовящийся в Варшаве саммит Североатлантического альянса. Глава МИД Польши уточнил, что на встрече министров иностранных дел НАТО в Брюсселе было принято решение о том, что восточный фланг альянса должен быть усилен за счёт физического присутствия союзных сил. «На данный момент идёт дискуссия о характере и масштабах этого присутствия. Говорят о батальоне НАТО как в Польше, так и в каждой из стран Балтии», — отметил министр и продолжил фантазировать о том, что присутствие сил НАТО в регионе Центральной и Восточной Европы «должно быть значительным и иметь новое качество и готовность защищать территорию НАТО», уточнив, что — «Польша уверена, что правильным ответом на угрозы безопасности и вызовы, исходящие от России, является повышенное присутствие НАТО в нашем регионе». Ващиковский действительно считает, что «существует серьёзная российская угроза для европейской архитектуры безопасности». После всего сказанного, он, сам не на шутку испугавшись, выразил надежду на то, что в НАТО будет выработан «ответ на новую и менее стабильную ситуацию в сфере безопасности в Европе». Что имел ввиду теперь уже бывший глава МИД Польши Витольд Ващиковский под российской угрозой — так и оказалось не ясным, видимо, даже самим полякам. Но осадок, как говориться, остался.

На что намекал глава МИД Польши, утверждая, что «правильным ответом на угрозы безопасности и вызовы, исходящие от России, является повышенное присутствие НАТО в нашем регионе»? Ведь до того, как Польша стала членом НАТО, она находилась в так называемой буферной зоне, которая разделяла Россию и Запад и предотвращала возможность военного столкновения между ними. Сейчас, когда Польша стала членом НАТО, Запад и Россия практически пришли в непосредственное соприкосновение (учитывая Союзное государство России и Белоруссии), что всегда является стартом к обратному отсчёту до прямого военного столкновения. Польша опасается этого столкновения, которое спровоцировано именно вхождением страны в НАТО. И здесь всё вполне логично: первым государством, которое примет на себя военный удар со стороны России — ответный удар на агрессию Запада — будет именно Польша, поэтому ей есть о чём беспокоиться. Но Польша сама выбрала себе такую судьбу, вступив в НАТО и лишившись нейтрального статуса, обретённого после распада блока «Варшавского договора». Возникает вопрос, насколько вообще Польша верит в силу НАТО? Если мы посмотрим на доводы, которые приводит тот же Ващиковский, — а он говорит, что присутствие альянса должно быть видимым, альянс должен показать, что уверен в себе, и что оборона и сдерживание являются настоящими — то получается, что сам бывший министр как раз таки не уверен в том, что силы НАТО достаточно серьёзны. Причём не уверен именно потому, что Польша после вступления в НАТО, лишилась суверенитета в пользу США. Так, впрочем, происходит со всеми государствами, вступившими в НАТО. Единственное, во что остаётся верить Ващиковскому, — это в могущество США, на военные интересы которых и работает сегодня НАТО. Призывая усилить военную группировку НАТО, он тем же самым накликает на себя войну. Любое наращивание вооружений с одной стороны границы всегда приводит к наращиванию вооружений с другой стороны границы. А это есть ни что иное, как эскалация военного потенциала, которая рано или поздно может привести к вооружённому столкновению.

По сути, министр иностранных дел Польши, как и большая часть нынешних польских элит, призывает войну. Он её заклинает и тем самым создаёт ещё большую угрозу для своего государства, и в этом он не одинок. А объясняется такая позиция тем, что это, на самом деле, не министр иностранных дел Польши, а просто натовский представитель, местоблюститель министра иностранных дел Польши, который не суверенен и пытается озвучивать те представления и концепты, которые складываются в штабе НАТО, но никак не в Польском государстве. Коллективный «ващиковский» идёт ещё дальше, настаивая на том, что теперь-то пришло время отказаться от сотрудничества с Россией и в решении «международных» проблем, вернуться к каким-то, как он выражается, «традиционным методам защиты территории стран-членов НАТО». Видимо, под «традиционными» имеются ввиду те методы, которые сложились за годы холодной войны. По сути это констатация неизбежной войны, которой вожделеет польский министр иностранных дел, а вслед за ним и вся польская элита, и здесь Россия, как и в прежние исторические периоды, является государством, которое всячески пытается отложить нагнетаемый Западом конфликт. Как и в прошлые столетия, Россия вынуждена будет отвечать на агрессию Запада, который каждые 100 лет забывает предыдущий свой опыт, своё поражение, и заново готовится осуществить агрессию против нашей страны. Это урок, который Запад никак не может выучить на протяжении уже практически 1000 лет. Именно от этого урока Россия в очередной раз и пытается предостеречь НАТО. Короткая память европейских политиков, их безудержное стремление всякий раз наступить на одни и те же грабли поистине удивляют. Неужели они не сделали никаких выводов после Второй мировой, в ходе которой Польша просто перестала существовать как государство?

Но зачем Польше этот призыв к войне? Можно предположить, что Польше как государству и тем более её жителям война совершенно не нужна. Проблема в том, что нынешняя Польша управляется чужеродной элитой. Наместники США, которые совершенно безразличны к интересам польского государства и его населения, не задумываясь о последствиях, определяют сегодня его судьбу. Нынешнее руководство Польши безропотно выполняет директивы Вашингтона. В этом, что становится всё более очевидным, и заключается главная функция элит, благодаря чему, впрочем, они и оказались на вершине власти. Как и во многих других восточноевропейских государствах — бывших членов «Варшавского договора», — в Польше мы наблюдаем абсолютный диссонанс между устремлениями элит и чаяниями большинства. Всё это есть ни что иное, как следствие сдачи Восточной Европы Западу со стороны России в момент распада Советского блока. И сегодня не только мы пожинаем плоды своей недальновидной политики, в результате которой позволили Западу и НАТО расширить зону своего стратегического влияния на Восточную Европу, но и сами народы государств Восточной Европы.

А дальше был саммит НАТО в Варшаве. Результат: Варшава будет продолжать двигаться по пути эскалации напряжённости у своих границ, а польские элиты, которые подчиняются Вашингтону, будут продолжать наращивать антироссийскую, русофобскую истерию, призывая войну. И вновь, как уже бывало прежде, для них всё закончится в любом случае плачевно. Либо они будут снесены в результате внутреннего возмущения самими гражданами Польши, либо станут жертвами очередного столкновения России и Запада, отправившись в топку истории первыми. Конечно, это незавидная судьба, но — в первом случае — представителей польских элит, во втором случае — всей Польши вместе с её гражданами. Не мы нагнетаем воинственные агрессивные настроения. Не Россия провоцирует войну, что не раз показала история нескольких последних столетий. Но именно Россия всякий раз завершает войны, начатые Западом, спасая народы Европы то от одного, то от другого агрессора.

«Едва пробило восемь утра, как открылись огромные ворота казармы Миньска-Мазовецкого, чтобы впустить сюда около 50 мужчин, юношей и девушек. Стуча каблуками высоких кожаных сапог, группа молодых и не очень молодых людей, ни разу не сбиваясь с ритма, по команде распределяется в центре площадки и ожидает указаний командира» [74]. Подобные мероприятия проводятся для того, чтобы «нарастить военный потенциал добровольческих групп, в данном случае — Стрелковой ассоциации, — и при помощи военных экспертов и курса обучения под их непосредственным надзором подготовить будущих защитников»[75]. Так Министерство обороны Польши в сотрудничестве с Национальной гвардией США создаёт подразделения территориальной обороны, которые станут пятым родом войск. Своего рода пятым колесом в польской военной телеге. Его создание в Минобороны Польши объяснили «необходимостью противодействия гибридным угрозам». С инициативой сформировать подобные подразделения выступил министр обороны страны Антоний Мацеревич, предложив зачислить туда до 35 тысяч человек. Первые подразделения территориальной обороны появились уже в начале 2017 года, разместившись на востоке страны. Полностью же процесс формирования этой структуры должен завершиться до конца 2019 года.

В этом устремлении по изобретению пятого колеса всё предельно прозрачно: появление подразделений теробороны в Польше представляется вполне логичным, учитывая последние тенденции польской внутренней политики, а также заявления высокопоставленных чиновников, в частности главы внешнеполитического ведомства о том, что Россия представляет собой главную угрозу для воссозданного по итогам Второй мировой войны государства. Воссозданного, напомним, Россией. Плюс нагнетание информационной истерии внутри Польши, где уже более 50 % населения считают именно Россию самой опасной страной. Всё это укладывается в рамки американской стратегии «Анаконда», главным принципом которой является использование союзников для нанесения ударов по противнику и избегание прямого столкновения с противником со стороны самих США[76]. То есть Польшу буквально готовят на заклание. Она представляется главным орудием США по нанесению удара по России в Восточной Европе. Таким образом, создание подразделений территориальной обороны — совершенно логичное действие, которое готовится под реализацию этой стратегии: для того, чтобы попытаться ослабить Россию военным образом, но не своими руками, а руками новых преданных восточноевропейских вассалов.

Понимают ли сами поляки этот замысел, либо они искренне готовы сыграть роль агнца? Поляки как население польского государства, обычные жители, ещё сохранившие способность разумно осмыслять происходящие события, конечно, понимают всю пагубность подобной политики. А вот нынешние политические элиты, представляющие собой прямую агентуру Вашингтона ничего понимать и не собираются. За них уже всё решили. Именно они мобилизуют собственное государство на реализацию американских планов в Восточной Европе, направленных против России, и, по большому счёту, ставят американские интересы выше интересов собственного государства. Этот диссонанс между интересами населения Польши и устремлениями польской элиты — ещё одна причина, по которой создаются отряды территориальной самообороны: их можно будет использовать для подавления недовольства внутри самой Польши.

Подразделения польской территориальной обороны создаются именно в сотрудничестве с национальной гвардией США не случайно. Национальная гвардия США представляет собой своего рода заградотряды, которые будут наблюдать за тем, чтобы польские отряды территориальной самообороны героически сражались и самоотверженно погибали за интересы США. То есть представители американских силовых структур будут следить за тем, чтобы американские интересы в Восточной Европе отстаивались до последнего поляка, вступившего в отряды территориальной обороны. Их основная миссия — морально и физически подготовить новых жертв американских интересов для борьбы с Россией.

Любопытно также, что Эстония и Польша активно продвигают идею создания своего рода «военного шенгена» для обеспечения беспрепятственной переброски войск НАТО между странами — членами альянса. Цель — оперативный американский военный контроль за всем происходящим. Для реализации этого замысла есть самое главное — воля Вашингтона к тому, чтобы создать такой «шенген» и снять последние препятствия в виде границ национальных государств Восточной Европы для продвижения американских сил к рубежам России. Вопрос практически решён. Собственно, Эстонию-то, по большому счёту, вообще никто и не спрашивает. Её задача — формально завизировать уже принятые в Вашингтоне решения и обеспечить их реализацию в рамках американских стратегических планов. Сама Эстония — как государство, как культура, как народ, как исторический субъект — американцев вообще не интересует, это для них чистый расходный материал.

Ко всему прочему территориальная оборона Польши может выполнять и функции некого местечкового территориального спецназа, предназначенного для отчуждения земель, которые когда-то принадлежали Польше, а теперь принадлежат, например, Украине. Когда дестабилизация на Украине достигнет пика, а нынешние представители украинской хунты бегством покинут территорию распадающегося государства, воспользовавшись внутренним хаосом и окончательным развалом того, что раньше мы называли «Украиной», польская территориальная оборона перейдёт в наступление, чтобы вернуть себе своё. Предполагаемые 35 тысяч человек вполне смогут взять под контроль те или иные фрагменты распадающегося соседнего государства, прибрать те земли, которые сегодня считаются спорными, и на которые теперь уже открыто и без стеснения претендует Польша. Когда на Украине возникнет очередное замешательство, грех не воспользоваться ситуацией и не занять то, что поляки считают своим по праву. Но это спровоцирует большой передел в Восточной Европе. Ведь не только Польша претендует на куски бывшей «Украины», но и Венгрия, Румыния. Будет открыт «ящик Пандоры», к чему так стремятся США. Германия может припомнить той же Польше, за счёт чьих земель она стала самым большим государством в Европе. А там не далеко и до провокаций в отношении Калининграда со стороны подобострастных американских лакеев.

Учитывая нынешнее состояние России в целом, и российской армии в частности, какие-либо откровенные провокации в отношении Калининграда — большой риск для провоцирующей стороны. Потому что сейчас это чревато последствиями. Пока Россия сильна, её территориальная целостность незыблема. Но если только возникнут какие-либо признаки ослабления государства или намёк на децентрализацию управления, тут же возрастут риски не только провокаций, но и попыток отчуждения Калининграда в пользу тех или иных сил.

В будущем, когда американцы сформируют восточноевропейский штрафбат территориальной обороны и им подобные подразделения на базе преданных сателлитов, снабдив их своей старой техникой — провокативный сценарий в отношении Калининграда вполне возможен. И тут уже очередной большой войны чужими руками, пожалуй, не избежать. Вот только для Польши это вряд ли закончится благополучно. Ещё одного раза в плане восстановления польской государственности может и не быть…

Венгрия — бывший партнёр России по социалистическому лагерю, хоть и открестилась от советского наследия одной из первых, а счастья так и не обрела. Страну эту трясёт и лихорадит с момента выхода из советского блока, хоть и служит она верой и правдой Америке. Ситуация там обостряется с завидной регулярностью. В Будапеште то и дело происходят столкновения между полицией и антиправительственно настроенными политическими активистами. В городе вводятся повышенные меры безопасности — и не напрасно, ибо наихудшие предчувствия властей регулярно оправдываются.

Взять хотя бы очередное празднование годовщины революции 1848 г., которое едва не вылилось в новую революцию — в сентябре 2006 года десятки тысяч венгров вышли на улицы Будапешта с требованием отставки премьер-министра[77]. Сначала это была мирная манифестация, но к вечеру город заполонили агрессивно настроенные группы, которые шли по улицам, сметая всё на своём пути. Митингующие возводили баррикады, били окна автомобилей и витрины магазинов, поджигали урны с мусором. В общей сложности в беспорядках участвовало около 100 тысяч человек. Полиции пришлось использовать спецсредства. Представители правящих социалистов тогда посчитали, что ответственность за случившееся ложится на оппозиционную партию «Фидес» — Венгерский гражданский союз. Партия «Фидес» выросла из Союза молодых демократов, созданного в 1988 году. Сейчас она представляет в основном сельских жителей и средний класс. Но если чуть приподняться над внутриполитическими разборками венгерских оппонентов, становится очевидным, что вся эта ситуация — следствие проведения последовательной политики США по демонтажу социалистических, прежде ориентированных на Советский Союз режимов. И американским кураторам по большому счёту всё равно, чьими руками действовать — социалистов или демократов, анархистов, либералов или сексуальных меньшинств, всё стремительнее становящихся европейским большинством. Главное — демонтировать остатки российского культурного и стратегического присутствия, выраженные во всё ещё сильной инерции советского периода.

Долгое время правящей партийной структурой в Венгрии были именно социалисты, что объясняется традиционной симпатией рядовых венгров к России. Социалисты составляли правящую коалицию многие годы после крушения социалистического блока. Однако с самого момента его крушения Соединенные Штаты последовательно занимаются демонтажём всех остатков советской системы, Ялтинского мира и тех режимов, которые раньше были ориентированы на Россию. Поэтому венгерские беспорядки всякий раз не случайны. Это ни что иное, как элементы последовательного методичного подхода США по удалению оставшихся социалистов от власти в странах Восточной Европы.

Первая серия беспорядков 2006 года продолжалась вплоть до годовщины восстания студентов 1956 года. Всё началось со скандала, когда в прессу попала пленка, на которой премьер-министр Венгрии признавался, что врал, скрывая подлинную ситуацию в венгерской экономике, чтобы выиграть выборы. На записи, попавшей в прессу, были слышны признания в том, что «правительство Венгрии никогда ещё не вело себя так тупо». Последовавшие за этим откровением выборы стали первым серьёзным событием, окрашенным в «оранжевые» цвета: правая партия «Фидес» получила на треть больше голосов, чем социалисты, которые традиционно пользовались наибольшей популярностью в Венгрии. Но это был лишь первый шаг.

Дальше в Венгрии всё развивалось по «оранжевому» сценарию, как это происходило в своё время на Украине. Там тоже всё началось с прослушки разговоров Кучмы, а закончилось свержением его режима и перманентным политическим хаосом, который в итоге и привёл Украину к распаду. Та же участь предуготована не только Венгрии, но и всем странам, бросающим вызов гегемонии США. Сначала обнародование признаний премьера, потом столкновения с полицией, затем постепенное выдавливание социалистов из политики с помощью толпы «цветных» активистов, управляемых напрямую из Госдепа. Неспроста лидеры партии «Фидес» признались, что они ожидали активного вмешательства в эту ситуацию Запада, и в первую очередь, конечно, Соединённых Штатов. И «Фидес» её получила, став правящей партией. Все действия партии как раз и были направлены на то, чтобы спровоцировать вмешательство во внутриполитическую ситуацию в Венгрии, лишив её суверенитета. Это и есть типичный «оранжевый» сценарий, осуществляемый в соответствии с жёсткой политической логикой США по устранению ориентированных на Россию режимов.

И вот уже в апреле 2009 в Венгрии сформировано так называемое антикризисное правительство. Оно не пользовалось поддержкой населения, потому что проводило проатлантистскую линию на дерусификацию, которая в Венгрии, уже давно отошедшей от опьянения свалившейся ей наголову «свободой», не может быть популярной по определению. В 2010 году парламентом Венгрии избран новый президент страны — представитель партии «Фидес» Пал Шмитт, а после его ухода в отставку в связи со скандалом в 2012 году, новым президентом Венгрии стал опять таки представитель «Фидес» — Янош Адер. Получив конституционное большинство, «Фидес» инициировала принятие новой Конституции, которая вступила в действие в 2012 году. Однако основная и фундаментальная причина всех проблем Венгрии — это кризис геополитической ориентации. Если Венгрия выбирает ориентацию на Запад, тогда она, естественно, должна отказаться от социалистических «пережитков». Но, отказавшись от них, не обязательно принимать прозападный вектор — на чём настаивает стремительно набирающая популярность политически правая партия «Йоббик» — «За лучшую Венгрию», до недавнего времени ориентировавшаяся на Россию и выступавшая за вхождение Венгрии в Евразийский союз (однако в какой-то момент с партией начали происходить странные трансформации, связанные, видимо, со сменой лидера).

Здесь следует сделать небольшое отступление, и напомнить, что прежний лидер партии «Йоббик» Габор Вона покинул свой пост после того, как пообещал сделать это в случае проигрыша его партии на выборах. Поскольку «Йоббик» действительно проиграла (заняв второе место) правящей партии «Фидес», получившей большинство в две трети голосов, Вона выполнил своё обещание. Новый лидер «Йоббика» Тамаш Шнайдер, по слухам состоявший в 1990-х в движении скинхедов, радикально изменил курс партии[78]. Поставив главной целью партии свержение правительства премьера Виктора Орбана, Шнайдер не брезговал для достижения этой цели сотрудничать с либералами и левыми силами, всё более явно заявляя о европейской ориентации Венгрии. Этот новый курс прежде пророссийского, и даже евразийского «Йоббика» оказался в тренде американской политики. Сразу после выборов в апреле 2018 Брюссель пригрозил Венгрии санкциями за отсутствие демократии, а накануне стало известно, что при планировании общеевропейского бюджета Венгрию «накажут» снижением финансовых дотаций на 2020-е годы за позицию по мигрантам. Все эти угрозы направлены, в первую очередь, против премьера Венгрии Орбана, а захваченный «Йоббик» с ними солидаризируется, фактически перейдя на сторону атлантистов. Собственно, «русский вопрос» и принятие партией всё более про-брюссельской позиции может вызвать большой раскол в самом «Йоббике». Ведь в нулевых годах партия обрела популярность именно благодаря твердой про-венгерской позиции, хотя порой и весьма радикальной. Теперь же, изменив базовые позиции, удержать электорат весьма непросто. Последовательная прозападная ориентация по умолчанию означает либерал-демократию, жёсткий рынок, минимум социальных гарантий, что не устраивает массы, обычных граждан, привыкших к социальным элементам экономики за годы советского периода.

Если Венгрия хочет сохранить социальные принципы в системе управления государством, то она должна однозначно заявить об сближении с Россией, отвернувшись от Америки. Речь в случае Венгрии идёт именно о кризисе геополитической ориентации, а не просто о внутриполитическом кризисе. Если руководство Венгрии будет ориентироваться на Запад, то не сможет сохранить те социалистические моделей, которые обеспечивали сносный уровень благосостояния. А если не будет пытаться сохранить популярные в народе социалистические принципы и ориентацию на Россию, ему будет трудно удержаться у власти, подвергаясь обструкции со стороны парламента и венгерских пророссийских политических сил. Круг замкнулся. Каковой бы не была идеологическая платформа — правой или левой, — геополитическая ориентация на Россию и отказ плясать под дудку США является главным фактором электорального успеха и последующей политической устойчивости. Если Венгрия не определится, то Америка сделает своё чёрное дело, используя внешнеполитическое, дипломатическое давление. И просто приведёт к власти непопулярный в народе, зато управляемый марионеточный режим либералов, закрепив де-факто своё прямое управление Венгрией. А мы получим ещё один американский плацдарм в Восточной Европе.

И всё же далеко не все политические силы в Венгрии настроены проамерикански. Несколько лет назад на Социологическом факультете МГУ состоялась конференция «Россия и Европа: геополитический диалог в XXI веке» с участием лидеров одной из крупнейших и динамично развивавшихся современных европейских национал-патриотических партий «Йоббик» — «За лучшую Венгрию»[79]. Мероприятие посетили тогдашний лидер фракции «Йоббик» в венгерском парламенте Габор Вона, а также депутат Европарламента от партии «Йоббик» Бела Ковач. Их позиция, не смотря на изменения в руководстве партии и смену её курса в дальнейшем, отражает позицию большинства населения нынешней Венгрии, поэтому с ней не безынтересно ознакомиться.

По мнению Габора Вона, под чьим руководством партия «Йоббик» получила 47 мест (17 % голосов) на парламентских выборах 2010 года, «будущее Европы будут определять Германия, Россия и Турция». Открывая работу конференции, Габор Вона в своём докладе сделал акцент на необходимости пересмотра участия Венгрии в Евросоюзе как единственно возможной альтернативе. Венгерский политик считает, что, учитывая нынешнее состояние ЕС, независимое положение Венгрии является куда более желательной перспективой. Однако идеальным путём развития для Венгрии Вона назвал интеграцию в Евразийский союз: «Венгрия должна стремиться присоединиться к Евразийскому союзу или сохранить независимое положение».

Вместе с тем партия «За лучшую Венгрию» в своей политической деятельности много лет придерживалась евразийской геополитической ориентации, что стало исключительным случаем для нынешнего Европейского союза. «Атлантистский вектор — это путь в никуда, дорога, которая никуда не ведёт», — уверен экс-глава партии Йоббик. При этом наиболее перспективный вариант развития Венгрии, по мнению Вона, должен быть начат с восстановления нормальных отношений с Россией: «Следует обновить отношения с Россией в культурной, энергетической, политической и экономической областях».

Венгерский парламентарий отметил тупиковость развития и самого Евросоюза, особо акцентировав внимание на безыдейности и бессмысленности этого образования. Как заявил Габор Вона, «европейское общество нуждается в смыслах. Отсутствие их — самая слабая точка современной Европы». Признав некоторый скепсис в отношении ЕС, Габор Вона при этом назвал себя патриотом Венгрии и Европы в целом: «Евросоюз — это тонущий корабль. Но мне не безразлично будущее Европы», — уточнил политик.

По словам главы партии «За лучшую Венгрию», основным препятствием на пути интеграции Венгрии в Евразийский союз является высокая степень опасений значительной части населения страны за собственную экономическую стабильность. Пока что венгры не видят альтернатив ЕС, хотя разочарование в этой структуре и достигло критической точки. «Нужно разработать формы сотрудничества с Евразийским союзом, тогда это станет реальной альтернативой членству в ЕС», — убеждён Вона. Сама партия «Йоббик», заявившая в 2009 году о создании Альянса европейских национальных партий, долгое время являлось одной из наиболее активных националистических организаций Европы, придерживающихся антиатлантистских взглядов. Следует отметить, что многие пункты программы партии, провозглашённые на конференции в Москве, сегодня реализуются премьер министром Венгрии Виктором Орбаном, как наиболее здравые и определяющие самостоятельный курс развития Венгрии, способствующие сближению с Россией и с евразийскими структурами в целом.

24 марта 1999 года стало не только датой начала натовских бомбардировок Югославии, осуществлённых без мандата ООН на фоне бессильных протестов международного сообщества. По сути, это день начала глобальной войны Америки за единоличное правление, за однополярный, американоцентричный мир. Это начало конца эпохи государств-наций, и завершение мира национальных государств. С этого момента уже никто не мог помешать Соединённым Штатам лишить суверенитета любое государство, разделив его, создать на его месте несколько государств, а затем, допустим, слить то, что получилось, в нужной Америке конфигурации. Почему нет, когда всё позволено?

Произошедшее с Югославией стало не только трагедией для народов этого некогда цветущего государства юга Восточной Европы. Распад Югославии стал моделью, один раз обкатав которую американцы применяют теперь раз за разом во всех точках планеты. Не случайно Збигнев Бжезинский ввёл в оборот термин «балканизация». В представлении западных стратегов хаос, возникший на Балканах, перемешавший существовавшие там модели социально-политического устройства и переконфигурировавший это пространство в нужном для Америки ключе, стал хорошим инструментом достижения американских целей во всём мире. Создание множества маленьких марионеточных государств на месте одного большого — вот то, что предлагает Америка всем, кто хоть как-то претендует на субъектность, на независимость действий, на геополитический статус, на то, в конце концов, чтобы сохранять хотя бы минимальный суверенитет.

С тех самых пор, как НАТО осуществило вероломные бомбардировки Югославии, Сербия и косовский вопрос, ставший самой больной точкой распада Югославии, не сходят с лент ведущих информационных агентств и страниц мировых СМИ. Именно это небольшое балканское государство оказалось на стыке геополитических интересов Востока и Запада. Причём, несмотря на ожидания скептиков, Западу так и не удалось склонить чашу весов международного мнения в пользу силового решения косовского вопроса. Никакого победного шествия косовского суверенитета, о котором возвещали сторонники этой идеи, мы так и не увидели. И не столько потому, что большинство стран мирового сообщества встало на сторону Сербии, сколько потому, что в этой ситуации все видят последствия американских подходов в целом, и в конечном итоге непосредственную угрозу для себя. «Сегодня они, завтра — мы». Вот о чём думают лидеры многих стран мира, глядя на так называемый «косовский суверенитет». Именно по этой причине мы стали свидетелями консолидации наиболее трезво мыслящей части международного сообщества, которая осознаёт, к каким последствиям привело возникновение на политической карте мира преступного, самопровозглашённого и стоящего на натовских штыках государства Косово.

Может ли Россия, уже однажды сдавшая «братьев сербов» на растерзание американской военной агрессии, превратить процесс строительства косовской государственности в долгострой века? К каким последствиям привело возникновение этого полулегального государства, созданного в обход основных международных институтов и прав, без референдума и законных процедур, и почему страны Европейского союза всё же согласились на создание в самом сердце Европы этого криминального государства-изгоя? Дилемма для них на сегодня такова: утереться и смолчать или начать обострение отношений с Америкой. Независимое государство Косово было провозглашено именно для того, чтобы окончательно позиционировать США как единственного мирового арбитра, подчиняться которому требуется беспрекословно. Это был знак: с этого дня можно было забыть о наднациональных институтах эпохи холодной войны, таких как Организация Объединенных Наций и Совет безопасности ООН. Мы все в одночасье оказались в мире, который сравним с миром начала XX столетия, временем расцвета империализма[82], когда решающим фактором политики являлись только сила и военное могущество. Больше никаких наднациональных институтов и международного права, на котором продолжает настаивать только Россия. Отныне США являются единственной инстанцией, которая будет решать, какие государства останутся суверенными, а какие вообще перестанут существовать. Собственно, признание Косово — это в первую очередь вызов России.

Россия, спустя несколько лет после этого незаконного признания, пыталась довольно вяло позиционировать себя в качестве самостоятельной силы, обозначиться как геополитический субъект, ведь косовский вызов стал своего рода моментом истины. Это была очередная проверка — решится Россия взять на себя ответственность самостоятельного игрока со своими интересами и начать какие-то ответные действия, либо умоется, утрётся и, в конечном итоге, признает могущество единственного мирового господина — США.

В первом случае Россия должна была бы перейти к активным действиям, начать развивать тему суверенитетов в свою пользу там, где это выгодно нам, например на Донбассе. Мы теперь прекрасно знаем, что Запад играет исключительно в своих интересах, не считаясь ни с кем. После того, как Америка перешла определённую черту, эту логику можно со спокойной совестью принять на вооружение и нам самим. Российская власть всегда была слишком мягкой, слишком сговорчивой и порядочной. В то же время США всегда в ответ демонстрировали лишь вероломство, наглость, хамство и политику двойных стандартов. С момента провозглашения Косово мы можем спокойно сказать, что политика двойных стандартов выведена в легальное поле, посему и мы берём её на вооружение. А почему нет? Будем способствовать сепаратизму там, где это выгодно России, и гасить сепаратизм там, где нам он не нужен. А выгоден сепаратизм нам везде, где установлено влияние США. К примеру, выделение Приднестровья в самостоятельное государство нам было выгодно, когда Молдавия находилась под патронажем США; сепаратизм в Грузии, где стоят американские базы, нам выгоден, причем любой — мегрельский, абхазский, осетинский, и мы это, наконец, продемонстрировали на деле, признав независимость Абхазии и Южной Осетии. Сепаратизм распадающейся Украины, допустившей проамериканский вооружённый мятеж нам также на руку[83].

Любые анклавы, ориентирующиеся на Россию мы также должны автоматически признавать независимыми государствами. В то же время нам не выгоден тот сепаратизм, который касается и затрагивает наши интересы, в частности сепаратизм Чечни, много лет разогревавшийся США, проект «Великая Черкессия», разработанный Британией, любой другой сепаратизм у наших геополитических союзников. Его мы должны всячески гасить всеми возможными способами. То же касается и Косово — никакой государственности, никогда, раз этого хотят американцы и не хотят наши братья-сербы. Такая политика двойных стандартов должна быть принята нами как ответная, уравновешивающая, реалистская мера. Мы должны действовать быстро, смело, решительно — только тогда мы остудим пыл США и спасём многие суверенные государства от развала, но в то же время спровоцируем сепаратизм там, где это выгодно нам и невыгодно Америке. В этом суть реалистской политики. Стоит разогревать и поддерживать сепаратизм басков в Испании, отделение Шотландии и Северной Ирландии от Великобритании, провоцировать сепаратистские настроения во Французской Гвиане, на Корсике, подогревать к отделению германоязычный Эльзас, кельтскую Бретань, Валлонию в Бельгии. Но в первую очередь нас должен интересовать сепаратизм в США, которые и так трещат по швам из-за своей предельной неоднородности и наличия массы внутренних противоречий. Мы вполне способны спровоцировать множество сепаратистских очагов на Западе и в Америке в частности, именно для того, чтобы им стало не до нас.

Однако вместо реализации такого подхода российская власть вновь выступает с позиции международного права, пытаясь использовать моральные преимущества такой позиции для того, чтобы оказаться как бы вне критики. По мнению сторонников такого подхода, именно косовская ситуация нас этим всем «вооружает», потому что наша позиция с точки зрения международного права абсолютно безупречна. Да, безупречна. С точки зрения международного права, с которым, в том-то и проблема, Америка перестала считаться. А следом и её союзники, тоже плюющие на международное право и законность при первом удобном случае. Цинизм и аморальность, которые демонстрируют США, лишают нас тех преимуществ, которыми мы располагаем сейчас, следуя строго в рамках принятых правовых моделей. Да, это морально. Но с позиции реалистского подхода — предельно неэффективно и ведёт в конечном итоге к проигрышу. К тому же удачная крымская кампания 2014 года открывает дорогу к более решительным действиям и на других направлениях. Нам необходимо развивать крымский успех и далее.

Рассматривая косовскую проблему, многие исходят из того, что Косово — это некая спорная территория, и по поводу её статуса есть точка зрения, отстаиваемая албанцами и их патронами — США, а есть некая правда сербов, молчаливо и безучастно поддерживаемая Россией. На самом же деле существует одна географически, исторически, геополитически и правовым образом обоснованная истина: Косово, в прежние времена называвшееся Старая Сербия или Космет (от Косово и Метохия), — это именно сербские исторические территории. Мало того, именно отсюда пошло начало сербской государственности, в Косово находится самое большое количество православных памятников, могил, храмов и монастырей, — более тысячи объектов на таком небольшом клочке земли. Это примерно то же самое, что новгородские или псковские земли для нынешней России, не говоря уже об оккупированном американскими наймитами Киеве. Почему же тогда так остро встала именно косовская проблема? Надо понимать, что изменение границ тех или иных субъектов — это в первую очередь изменение границ естественного проживания тех или иных народов или этносов. А границы естественного проживания меняются как естественным путём, так и искусственно.

Следует напомнить, что албанцы во время Косовской битвы были союзниками сербов против турок. В период 1920—1930-х годов албанцы не были так воинственно настроены в отношении православного сербского населения, что создавало все предпосылки к мирному совместному сосуществованию. Однако албанцы — далеко не однородное с культурной и этнической точки зрения явление. Есть албанцы-православные, албанцы-католики, албанцы-мусульмане. Албанцы в Албании — это одна общность, а албанцы на территории Косово — совсем другая. Здесь нет и не может быть какого-то универсального подхода. При этом следует признать, что албанцы являются автохтонным населением Балканского полуострова, и это совершенно неоспоримый факт. Исторически, в силу своей пассионарности, албанская экспансия продвигалась на север. Но где пределы этой экспансии?

Помимо собственно Албании, албанское население присутствует в таких странах, как Сербия, Македония, Греция, Черногория. При этом албанцы обладают потрясающим качеством: они могут создать численный перевес в любой точке своего проживания не только путём естественного воспроизводства, но и посредством миграционной динамики. В нужный момент албанцы из всех своих мест проживания собираются туда, где это необходимо. Так было и с ситуацией в Косово. Это легко мигрирующее население, его можно направить в любую необходимую политикам сторону. Сегодня помимо собственно самой Албании и ставшим албанском Косово, встаёт вопрос и об отдельной албанской Македонии. А это значит, что уже три албанских государства появятся на территории Европы. Где же предел?

Самая главная проблема, с которой мы сталкиваемся сейчас, это даже не двойные стандарты, а разрушение вообще каких бы то ни было стандартов, за исключением права сильного. Парадоксальным образом Запад сам сейчас столкнулся с проблемой разрушения собственных правовых представлений. Следует также понимать, что, когда мы говорим «Запад», мы должны учитывать отсутствие единства этого самого Запада по косовской проблеме. Сегодня Америка действительно разрушает стандарты международного права в пользу права силы. В рамках Ялтинского мира были две державы, которые определяли некоторые правила игры, обязательные для всех. Сегодня — это одна держава, играющая без правил, основываясь на диктате сильного и собственных интересах.

Проблема Косово для Европейского союза заключается в том, что подход к косовскому вопросу разрушителен для самого Евросоюза. Силы, стоящие за косовской независимостью, находятся за пределами ЕС. Независимость косовского «государства», его законность или незаконность — категория геополитическая. Соответственно, оценка ситуации отличается настолько, насколько отличается геополитическая ориентация оценивающей стороны. Строго говоря, любая государственная независимость на каком-то этапе является самопровозглашённой и незаконной. С точки зрения, допустим, англичан, США — это самопровозглашённое государство, которое оставалось таковым до тех пор, пока не был подписан мирный договор. В таком же статусе долгое время находилась и Советская Россия. Степень признания или непризнания зависит от того, какое количество государств признают или не признают новообразование. И вот здесь как раз главным критерием является то, какую геополитическую позицию занимает признающее государство. В случае с Косово — признание обеспечено со стороны США, стоящих за реализацией этого проекта, и тех государств, которые принимают американскую геополитическую, то есть атлантистскую, ориентацию. Против — Россия и её немногочисленные в своей проявленности союзники. Что же касается Европы, то здесь как раз и возникает главное противоречие. За признание Косово Европа атлантистская, ориентированная на США, а это в первую очередь страны Восточной Европы, бывшие участники советского блока, наиболее преданные марионетки США, всеми силами стремящиеся ещё и ещё раз доказать свою преданность. Против, а скорее, не совсем «за» — те европейские государства, которые мыслят Европу самостоятельным геополитическим субъектом, не подчинённым США, а равным им по статусу, — это в первую очередь страны центральной, континентальной Европы. Элиты этих государств понимают, что раздробленность выгодна в первую очередь не самой Европе, но Америке, разделяющей и властвующей на европейском пространстве так, как ей заблагорассудится.

Однако главная проблема ЕС заключается в том, что новое государство Косово в принципе нежизнеспособно. Это известно тем, кто его поддерживает, и в некоторой степени, как ни странно, успокаивает евроконтиненталистов. Потому что ни Косово, ни Босния как государственные образования не могут существовать иначе как в форме протектората объединенных сил Евросоюза. И возможно Евросоюз давно бы уже и отказался от их поддержки, но это наталкивается на противодействие евроатлантистов, которые хотят сохранения Косово и Боснии в качестве независимых национальных государств, что на самом деле обеспечивает дополнительный контроль за Восточной Европой со стороны Америки. Раздробленной Европой легче управлять. Именно в рамках Евросоюза и проходит линия противостояния по косовскому вопросу. Исходя из этого политика России должна исходить из интерпретации косовского конфликта исключительно как возможности или повода поддержать евроконтиненталистов, стоящих за самостоятельность Европы, а значит, за придание Косову, Боснии и другим американским «новоделам» статуса failed states — несостоявшихся государств, политически целиком и полностью зависимых от США, а экономически — от стран Срединной Европы. Конечно, России крайне невыгодно выделение теперь уже проамериканского анклава Косово в суверенное государство из состава пророссийской Сербии. Это минус для евразийской геополитики. Но уж коли такое выделение состоялось, новое образование, как минимум, должно остаться под контролем евроконтиненталистов, в первую очередь под контролем Германии. Самым же плачевным сценарием развития является прямой американский трансатлантический протекторат над Косово, так как в этом случае оно становится исключительно плацдармом атлантистской геополитики в Европе, зоной нестабильности и элементом американского санитарного кордона.

Вообще сепаратизм — обоюдоострый геополитический инструмент, которым надо уметь пользоваться. С геополитической точки зрения России выгоден скажем, абхазский сепаратизм. Не из чистой деструкции и человеконенавистничества, а потому, что грузинские элиты ориентированы на США. Здесь следует вспомнить о том, что именно в Абхазии был сформирован батальон Шамиля Басаева для отстаивания позиций абхазского сепаратизма. Он воевал против националитической Грузии, а значит в пользу России. Правда вскоре этот же батальон начал воевать уже против России. Можно воскликнуть — какая беспринципность! Американцы перекупили, а тем всё равно, за кого воевать. Однако не следует забывать о том, что в тот момент атлантистские элиты находились в Кремле, российская власть исповедовала либеральную парадигму и Абхазия оказалась между молотом грузинского национализма, развивавшегося, как сейчас понятно, в интересах США, и наковальней российского либерализма, атлантистского по сути. Получается, что именно Абхазия стояла в тот момент на позициях евразийской геополитики, а интересы Басаева с его батальоном лежали в области возврата к Традиции. Прими тогда российская элита чёткие евразийские геополитические позиции на основе традиционализма и консерватизма, и Басаев со своим батальоном снова оказался бы на нашей стороне. Но так как этого не произошло, с ним начали работать спецы бывшей Британской империи, имеющие большой колониальный опыт модерирования малых народов и поймавшие Басаева именно на удочку исламизма, взятого, что также характерно, в английской «политической» версии.

Понятно, что дестабилизация Кавказа нам невыгодна, так же как дестабилизация Приднестровья. Это задача как раз таки атлантистских стратегов. Нам выгодна стабильность, но не любой ценой, а на базе традиционализма и консерватизма, в интересах евразийской геополитики. Стабильный американский плацдарм под боком у России — лишь сиюминутно безопасен (потому что стабилен), но создаёт опасность глобальную. России нужно стабильное мирное Закавказье, но только не ценой признания единой Грузии в интересах США. Но и независимая Абхазия любой ценой — тоже не есть главная цель. В случае евразийской ориентации Грузии эта проблема снимается автоматически. Здесь мы вновь возвращаемся к теме двойных стандартов, вытекающих из политики американского реализма. Провоцированием дестабилизации на Кавказе много лет и довольно последовательно занимаются США. Американцы не были заинтересованы и в интегрировании в европейское пространство сильной, единой Югославии, поскольку это исключало возможность включения всего балканского пространства в НАТО. Распад Югославии — это мини-модель распада России: сначала от Социалистической Федеративной Республики Югославия (СФРЮ) откалывались отдельные республики, вооружённые конфликты на территории бывшей СФРЮ начались в марте 1991 года, полномасштабные боевые действия в Словении — в июне 1991-го, а в августе того же года распался СССР. Более самостоятельные и ориентированные на Запад или исламский мир республики СФРЮ одна за другой начали провозглашать независимость. Затем начали колоть на части уже саму Сербию, представлявшую в составе СФРЮ единый субъект. То же самое происходило с Советским Союзом. Россия, как и Сербия, уже стояла на грани распада. Провозглашение суверенитета Чеченской Республики Ичкерия должно было, по замыслу американских стратегов, открыть парад суверенитетов. Мы знаем, что Башкортостан, Татарстан, Якутия стояли на пороге провозглашения собственной суверенной государственности и были готовы включиться в общую пантюркистскую ось, разрезающую Россию.

Провозглашение Косово — есть некий этап геополитического алгоритма, который реализуется США для того, чтобы обкатать модель распада России.

Дестабилизация Кавказа — это американская игра в зоне российских стратегических интересов, осуществляемая, дабы спровоцировать парад суверенитетов. Суверенитет Косово — это та же самая игра в уменьшенном масштабе. Здесь бесполезно обращаться в те инстанции, с которыми Америка больше не считается, в первую очередь это касается ООН, в том числе, её Совета Безопасности. США открыто демонстрируют — нет больше никакого Совета Безопасности, забудьте, всё, мы — хозяева мира, хотите что-то решить — обращайтесь к нам. Взывание к Совбезу ООН выглядит в нынешних условиях как минимум наивно. Мы имеем дело с реалистами. Пока мы обивали пороги ООН, заваливая жалобами её комитеты, они создали суверенное государство Косово и двинулись на Кавказ. Создали плацдарм в Грузии и готовят продвижение теперь уже вглубь России, на Северный Кавказ, где у них возникла временная техническая заминка, а потом и далее. 18 февраля 2008 года, в день, когда несколько стран синхронно объявили о признании независимости Косово, было зафиксировано — ООН больше не существует. Пора прекратить обращаться к этому бесполезному институту и начать исходить исключительно из своих собственных интересов и своих собственных (включая союзников) военно-стратегических возможностей, как это произошло в Крыму.

Мир баланса безопасности, основанный на международном праве, закончился в тот момент, когда Косово стало независимым суверенным государством, признанным США и их союзниками. Это значит, что в рамках своих геополитических интересов мы имеем моральное право, невзирая ни на ООН, ни на кого-то ещё, провоцировать сепаратизм в тех государственных образованиях, которые сегодня ориентированы на США. В первую очередь это, конечно, Грузия, ставшая военным плацдармом НАТО, и захваченная бандеровцами Украина, готовящаяся туда войти. Грузия сегодня нужна Америке для того, чтобы раскачать Кавказ, потому что в Чечне очаг сепаратизма погашен. Сепаратизм в Чечне нам был невыгоден, а в Грузии, пока она смотрит на Америку, выгоден. Поэтому мы признаём Южную Осетию и Абхазию и провозглашаем там суверенные государства по модели Косово. И существовать они будут как минимум до тех пор, пока Грузия не переориентируется на Россию. Возможность сепаратизма должна разогреваться в антироссийских государствах до тех пор, пока тот или иной режим не вышвырнет оттуда американские военные базы. Как только к власти в Грузии, в Молдавии, где-то ещё на постсоветском пространстве или в Восточной Европе придёт человек с евразийской ориентацией, процесс начнёт развиваться в обратную сторону. Возможно, не быстро, но начнёт. После того как Грузия войдёт в стратегический блок с Россией, вместе с Осетией и Абхазией, проблема сепаратизма снимется сама собой. Абхазия вышла из Грузии, ориентированной на Америку, в пользу России. Абхазы говорят: «Мы хотим быть с Россией». Они отсоединились от Грузии не в пользу Турции, и не в пользу Китая. Они выделились в пользу евразийской геополитики. То же самое относится к Южной Осетии и Приднестровью — это также сепаратизм в пользу России, в пользу континентальной геополитики. Те же государства, чьи элиты заявляют о готовности переориентироваться на США, будут иметь проблемы с сепаратистскими регионами. Если же о сепаратистских намерениях будет заявлять одна из так называемых «национальных республик», как это делала Чечня времён Масхадова — Удугова, не скрывавших, что пытаются выйти из состава России в пользу Запада, тогда мы будем с этим сепаратизмом бороться жёстко и бескомпромиссно. Но пока что новые независимые государства отделяются от проамериканской Грузии в пользу Евразийского союза, а революция в Армении осуществляется в интересах США.

Глядя на американскую активность на постсоветском пространстве, являющемся зоной геополитических интересов России, мы, невзирая ни на что, должны продолжать выступать против независимости Косово, но за независимость ДНР-ЛНР. И предпринимать для этого все возможные меры. Такова неумолимая геополитическая логика. Сепаратизм — инструментарий, который либо спасёт нас, либо, если мы будем неправильно им пользоваться без опоры на ясную геополитическую стратегию, — убьёт. И если мы в ближайшее время не сформулируем ясную геополитическую программу — мы получим распад России по модели СФРЮ. «Евразийские Балканы», в терминах покойного Бжезинского, наступают…

История с признанием независимости Косово не решила ни одной проблемы: ни албанскую, ни сербскую, ни общеевропейскую проблему стабильности в целом. Одним словом, не привело ни к чему. Наоборот, это ещё более усложнило проблему европейского единства и вывело Европу на новый виток эскалации внутренних конфликтов, усложнило ситуацию с интеграцией и обретением субъектности ЕС.

Да, формально действительно есть абсолютно правовые пути мирного решения проблемы Косовского, Абхазского, Юго-Осетинского, Приднестровского сепаратизма, многих других проблем подобного рода. Суть такого решения — широкая автономия под крышей стратегического единства. Сербы как раз это и предлагали албанцам в Косово, албанцы не согласились. Хотя, если быть до конца откровенными, это американцы не согласились, ибо Сербия всегда будет ориентироваться на Россию, как на неё не дави, какое проамериканское руководство не ставь. Этот же вариант широкой автономии мог бы быть предложен Южной Осетии и Абхазии, и это как раз было бы решением проблемы. Однако возможен он только в рамках единой стратегической ориентации заново складывающегося геополитического образования. И, очевидно, такая автономия полностью исключена, если она геополитически ориентирована противоположным образом. Тогда она превращается в инструмент дестабилизации в интересах геополитического противника. Интерес атлантистов заключается в том, чтобы подобные проблемы плодить, следуя принципу «разделяй и властвуй», который на примере Югославии на наших глазах был воплощён в жизнь. Управляемый конфликт Косово с самого начала был создан для того, чтобы контролировать эту часть Балканского полуострова, в частности иметь выход ко всем нефтепроводам, проходящим через юг Европы. Помимо геополитической проблемы Косово несёт в себе проблему социально-экономическую, так как это самое бедное и экономически несостоятельное административное образование в Европе.

Стратегия Вашингтона в этой ситуации ясна — создать максимум условий для дальнейшего развала, теперь уже Сербии, чтобы присутствовать в этом регионе, восседая на дымящихся руинах. При этом американцам выгодно всё сводить к социально-экономическим вопросам, задвигая геополитику, которая является главным фактором, на задний план. Как же в этих обстоятельствах действовать России? В 1999 году мы ещё могли активно вмешаться в балканскую ситуацию и как-то скорректировать её развитие. Сегодня единственное, что нам остаётся, это принять Сербию… в состав Российской Федерации. Тогда решится и косовский, и даже боснийский вопрос, пусть радикальным образом, но окончательно — по чеченскому сценарию. Иначе два субъекта с разнонаправленной геополитической ориентацией ужиться не смогут. В этом случае за спиной сербов будет стоять Россия, причём более явно и убедительно, нежели американцы — за спиной косовских албанцев. В принципе начать можно уже сейчас, приняв Сербию в Евразийский союз. Пусть с экономики, пусть с малого, но начать…

Очаги кавказского сепаратизма существуют уже давно — как в пользу, так и против России. И главным ответным шагом России, бесспорно, стало то, что мы признали Южную Осетию, Абхазию и приняли в свой состав Крым. Все эти три субъекта сами сделали свой выбор, без нашей помощи, мы же только закрепили юридически то, что сложилось по факту. «Подстрекать сепаратизм» надо теперь не на Кавказе, а в самой Америке, чтобы Техас стремился выделиться в самостоятельное государство, индейские резервации, Дакота, китайская Калифорния — везде должно начаться освободительное движение за независимость от США. На сегодняшний день уже 29 штатов из 50 в той или иной мере заявили о желании выйти из состава США.[84] Вот что станет симметричным ответом — распад США по балканскому сценарию на множество частей, а именно — «балканизация» США, как завещал Збигнев Бжезниский из ада. Фоном для этого должно стать изменение общественных настроений на Западе, бóльшая уверенность в стремлении Германии, являющейся главным экономическим локомотивом ЕС, к суверенитету. И здесь Россия должна поддержать Германию, желающую играть бóльшую роль в принятии политических решений. Что, в свою очередь, должно сказаться на поведении руководства США и Британии, которые всё чаще наталкиваются на возрастающее недовольство своего населения. Примером чего стали лондонские погромы и акции Occupy Wall Street в США. Из этого, как следствие, вытекают другие проблемы, прежде всего социально-экономические. В этом плане действия России, направленные на вскрытие противоречий на Западе, в первую очередь в Америке, указание на огромное количество нарушений в области прав человека и демократии со стороны российского МИДа вызывают симпатию по всему миру. Неудивительно, что по балканскому процессу у России сейчас в Европе больше сторонников, чем раньше. Правда должна быть на нашей стороне, а для этого России, безусловно, необходимо действовать, основываясь на принципах нравственности и справедливости, но с опорой на силу. Только такая позиция может обеспечить нам поддержку общественного мнения на Западе и увеличить количество наших союзников.

Поляризация европейского общества вскрывает контуры новой геополитической модели внутри Европы, разделённой на два лагеря. С одной стороны, мы имеем евроконтинентальные государства — это страны Центральной Европы, прежде всего Германия, а также Франция при некоторых президентах, которые были заинтересованы в сближении с Россией по геополитическим, энергетическим и экономическим причинам. С другой стороны, в Европе присутствуют евроатлантистские государства. Это Англия и бывшие страны советского лагеря из Восточной Европы, которые сегодня ориентированы на США и готовы ради доказательства своей преданности на всё. Но и там всё громче звучат голоса в пользу сближения с Россией. То есть поляризация в Европе происходит по геополитическому принципу — ориентация на США vs ориентация на континентальную интеграцию.

В отличие от 1999 года, когда в США наблюдался абсолютный национальный консенсус относительно того, что сербы — «плохие ребята», которых надо бомбить, а бедные албанцы от них страдают, сегодня в американском обществе такого консенсуса нет. Показателем стало то, что накануне признания Косово три ведущих американских внешнеполитических эксперта, среди которых Лоуренс Иглбергер (посол США в Белграде в 1980-е, позже госсекретарь США) и Джон Болтон (американский ястреб, бывший представитель США в ООН, который не любит ни русских, ни сербов) написали статью о том, что США надо изменить позицию по Косово. Что, они вдруг полюбили сербов? Или русских испугались? Ни то, ни другое. В своей статье они весьма обоснованно доказывают, что позиция безоговорочной поддержки косовского сепаратизма вредит в первую очередь самим США. Всё это говорит о том, что даже среди американских элит нет единой позиции относительно Косово. Да и в Европе уже нет того единства мнений относительно необходимости силового воздействия на Сербию, какое было ещё в 1999 году, когда несогласных с американской агрессией просто «ломали через колено», заставляя признать, что гуманитарные бомбардировки «Милосердный ангел» — это благо и для Европы, и для сербов. Сейчас обосновать такую позицию значительно сложнее. К числу не поддерживающих жёсткие меры давления на Сербию можно отнести Испанию, Грецию, Кипр. Очень недовольны действиями американцев в Косово в Румынии, имеющей головную боль в Трансильвании. Несогласие всё чаще звучит и в континентальной Европе. Даже эти государства, абсолютно зависимые от США, демонстрируют наличие национальной суверенной позиции по данному вопросу.

Ситуация вокруг косовской проблемы важна для Европы тем, что она впервые за последние десятилетия безропотного подчинения США совершенно чётко заявляет о собственном видении европейской политики. Пускай пока не на основании полного консенсуса, но даже такая частичная демонстрация неповиновения воле США для Евросоюза уже большое достижение. Потому как признавать или не признавать — всё равно будут решать на уровне национальных государств. Сам же ЕС как механизм именно на примере решения косовской проблемы пока демонстрирует свою несостоятельность, и виной этому — непомерное внешнеполитическое влияние США.

Эпоха национальных государств уходит по мере наступления многополярности — эпохи больших блоков. В новом формате глобального мироустройства косовскую ситуацию можно решить либо путём интеграции всего балканского анклава в Евросоюз при условии принятия им независимых от Америки стандартов ведения внешней политики, чего США всячески стараются не допустить. Либо путём интеграции всего бывшего югославского анклава в единый евразийский стратегический блок с участием России — но уже иной, сильной, чего также не хотят допустить американцы. Их задача — создать на Балканах зону нестабильности между Россией и континентальной Европой. Исходя из этой логики, они и действуют все эти годы, окружая Россию санитарным кордоном, состоящим из очагов дестабилизации — от Прибалтики через всю Восточную Европу с заходом на Балканы, Кавказ и далее везде вплоть до Японии. Эта стратегия удушения континента, «стратегия анаконды», будет реализовываться либо до полного завершения, пока от России ничего не останется, либо до пресечения американского глобального доминирования, то есть до полного завершения так называемого однополярного момента.

Обернуть ситуацию нашего «удушения» вспять можно только, во-первых, позиционированием России в качестве самостоятельного геополитического субъекта на Евразийском континенте, что происходит последнее время, а во-вторых, началом симметричных ответных действий. России необходимо прорвать санитарный кордон, получив прямой выход на континентальную Европу. Ответ США — предотвращение вхождения Украины в Евразийский союз через её захват посредством кровавого майдана, а также блокирование газопровода «Южный поток», так как в этом случае Сербия и Балканы в целом стали бы промежуточным плацдармом на пути России к тёплым морям — Адриатическому и Средиземному.

Нашим стратегическим ответом на стратегию «Анаконды» должно стать разжигание очагов сепаратизма и нестабильности в Америке по побережьям, в индейских резервациях и Техасе. Америка — это лоскутное одеяло, которое трещит по швам, и организовать там очаги сепаратизма ещё легче, чем в России. За плечами евразийских народов — века совместного проживания, общей истории. У американцев нет ничего, что сплачивало бы их слепленную из чего попало нацию, кроме постпозитивистского образа общего врага — сначала одного, потом другого, третьего… Двести лет принудительной толерантности случайного атомизированного сброда, приехавшего из Европы, по линейке расчерченные штаты-государства — территориальное деление, которое вообще ничего не отражает. А значит, ничего вместе и не держит.

Ситуация, к которой привело признание Косово, иначе как понятием «гуманитарная катастрофа» не определишь — поток беженцев, настоящий исход сербов, которых уже больше 100 тысяч. Но и для них граница между Северным Косово и Сербией сейчас закрыта. Возникают перебои со снабжением продуктами, электричеством, медикаментами. Для России это повод вмешаться самым активным образом. Гуманитарная катастрофа возникает везде, где Америка пытается реализовать свои интересы. Главная задача США — заставить нас заниматься внутренними проблемами и не мешать им перекраивать мир. Для нас же возможность сохраниться и вернуть своё влияние — симметрично и адекватно отвечать на стратегическом и геополитическом уровнях, не размениваясь лишь на тактические, ситуационные ответные удары. История последних лет показала, что в странах Евросоюза так и не удалось прийти к единому мнению по поводу того, как же вести себя в ситуации с Косово. Но и в российском политическом сообществе мы также пока не видим единства мнений, без которого руководству нашей страны будет очень трудно выработать стратегию поведения. Бесспорно лишь то, что Россия должна принимать самое активное участие как в разрешении того кризиса, который был вызван односторонним провозглашением независимости Косово, так и в делах Европы в целом. Удары НАТО по Сербии, признание независимости Косово — всё это ни что иное, как очередной рубеж на подступах к самой России, и его мы не удержали. Фронт сместился на восток бывшей Украины. Самое время ударить в тыл врагу.

Только признание геополитической логики нынешним руководством России спасёт нас от разрушения. В противном случае всё будет сводиться к социально-экономическим вопросам, к той проблематике, которая навязана нам со стороны США, дабы прикрыть их собственную реальную геополитическую экспансию. Экономическая ситуация в Косово — это то, чем нам будут заговаривать зубы, продолжая потихоньку отрывать куски от Сербии, оккупируя её идеологически, чтобы затем продвигаться дальше вглубь континента. Принятие бесконечных резолюций и обращений исходя из принципа минимального гуманизма — «лишь бы не было войны» — это позиция потенциальной жертвы. Война идёт, на нас наступают, из зоны наших стратегических интересов выводят одно пространство за другим. Это самая настоящая война Америки против России. США победили в холодной войне и неумолимо движутся к финальной, горячей, стадии. Мы же, проиграв холодную войну, долгое время отступали, увеличивая вероятность поражения в грядущей, теперь уже горячей войне. Мы лишимся России, если продолжим и дальше строить из себя «миролюбивых болванов».

Сегодня мы являемся свидетелями всеобъемлющего конфликта между Востоком и Западом, подобного которому не было со времён Холодной войны. Что составляет подлинные причины этого, пока ещё не военного конфликта и каковы его перспективы? В основе исторического противостояния между Востоком и Западом лежит онтология развития двух типов цивилизации — как их определяет геополитика — цивилизации суши и цивилизации моря. Это цивилизационное противостояние не снимаемо, вне зависимости от идеологических моделей, форм государственного устройства и является основой исторического развития человечества. Геополитический взгляд на мир, как не пытаются занизить его значимость идеологи глобализации, остаётся константным, вновь и вновь подтверждаемым самим ходом истории подходом. Можно, конечно, отрицать геополитику как метод, но результат этого отрицания всегда один — ошибочность прогнозов, неточность оценок и принимаемых решений, катастрофичность последствий. Происхождение, идентичность, типы цивилизаций — вот константы человеческой истории, без учёта которых её логика всегда будет оставаться, как минимум, непонятной.

Цивилизация моря, в соответствии с определением немецкого геополитика и социолога Карла Шмитта, отличается динамикой, стремительностью перемещения, ликвидностью и поверхностностью восприятия. Экономической основой цивилизации моря является торговый строй, дискретная масса торгующих индивидуумов, движимых жаждой наживы, корыстью и эгоизмом.

Цивилизация суши, напротив, статична, консервативна, ориентирована на приоритет религиозности, духовности и сакральности, отличается глубиной и основательностью. В основе хозяйственного развития цивилизации суши лежит принцип справедливости, нестяжательства и доминирование всеобщего благополучия над личной корыстью.

Такое различие архитипических моделей двух типов цивилизаций и приводит к противоречиям, которые складываются в исторический процесс взаимодействия России и Запада. Последней острой фазой противостояния этих двух типов цивилизаций была холодная война, но даже самоликвидировавшись и выйдя в одностороннем порядке из противостояния, а, по сути, капитулировав, Россия не устранила конфликт, а напротив, спровоцировала ещё большую агрессию, которая выразилась в ничем не сдерживаемом продвижении НАТО на Восток, вероломстве Запада, вторжении и продвижении вглубь евразийского континента. По сути, последовательный отказ от цивилизационного противостояния в одностороннем порядке означает конец не только России, но и для всех государств и народов, представляющих собой сухопутные цивилизации. Ибо отсутствие сдерживающего фактора приводит Запад к состоянию вседозволенности, что оборачивается глобальным порабощением и колонизацией всех народов мира.

Сильная Россия, напротив, является сдерживающим фактором и гарантом свободного и суверенного развития всего многообразия народов, культур и цивилизаций. Таким образом, противостояние между Востоком и Западом не может быть отменено, но может быть сбалансировано.

Обострение ситуации на Украине так же является следствием геополитического отступления России, которое произошло в момент распада Советского Союза. Оставленные Россией постсоветские республики, созданные ею же в советский период как суверенные государства, закономерно не смогли сохранить свою самостоятельность и независимость, и стали объектом воздействия атлантистских геополитических стратегий. Многие из них сразу же были оккупированы США и силами блока НАТО, превратившись в плацдарм для дальнейшего наступления на Россию. Мы вполне могли мириться с Крымом в составе нейтральной Украины, подчёркивающей свой внеблоковый статус. Но Крым в составе Украины, оккупированной США, — это явление недопустимое, напрямую угрожающее безопасности российской государственности и ставящее под сомнение присутствие российского флота в Чёрном море, что могло окончательно заблокировать последний выход России к так называемым тёплым морям[86].

По сути, устроив антироссийский переворот на майдане, США обострили конфликт, загнав Россию в угол и не оставив ей иного выхода, нежели тот, который был реализован в виде возвращения Крыма в состав России. То же самое и с Юго-востоком бывшей Украины: приведя к власти бандеровский русофобский режим в Киеве, США не оставили русским Новороссии никаких шансов, поставив их под угрозу геноцида. Чтобы физически сохраниться, им пришлось отстаивать свою идентичность с оружием в руках, что опять-таки стало вынужденным ответом на рукотворный кризис, учинённый американскими стратегами. Таким образом, именно США привели украинскую государственность, созданную Россией за несколько предыдущих десятилетий, к неминуемому краху, а саму Украину — в состояние распада. Всё, что происходит там сегодня, есть следствие наступления цивилизации моря на Россию в пространстве, которое чуть ранее Россия оставила как нейтральное. Теперь именно это пространство стало зоной цивилизационного противостояния России и Запада.

Четверть века с момента распада СССР НАТО перемещает свои силы всё ближе к границам России. И вот уже в Польше проходят военные учения под кодовым названием «Анаконда». Само по себе НАТО — это инструмент достижения американских геополитических целей за счёт так называемых союзников. В первую очередь на пространстве Европы и, что самое важное, за счёт неё. Здесь следует ещё раз напомнить о том, что название «Анаконда» изначально получил план американского генерала Макклеллана в период гражданской войны 1861–1865 годов между Севером и Югом нынешних США. Суть плана заключалась в блокировании индустриального Юга с суши и моря с помощью военных сил и дальнейшее экономическое его удушение через блокирование внешней торговли, поставок сырья и технологий. Стратегия «Анаконда» включает в себя, в том числе, такие пункты: уклоняться от прямого столкновения с врагом до момента его полного экономического истощения, достигаемого посредством блокады; изматывать противника с помощью локальных периферийных конфликтов, провоцируемых руками союзников[87]. Достигнув успеха однажды, англосаксы взяли эту стратегию на вооружение и используют её по сей день.

Ярким проявлением реализации стратегии «Анаконда» была холодная война. Начав окружать Россию военными базами сразу после окончания Второй мировой войны, вводя ограничительные санкции и блокируя торгово-экономическое развитие Советского государства, США провоцировали локальные конфликты на периферии советского блока. Америка изматывала ослабленную экономическими санкциями советскую государственность руками союзников и постепенно продвигала свои базы вглубь Евразийского континента, при этом избегая прямого столкновения с непосредственным участием вооружённых сил США. Это приближение к границам России и её поэтапное окружение и есть прямая ассоциация с кольцами анаконды, которая, обвивая свою жертву, постепенно удушает её.

Являясь геополитическим блоком, НАТО использует геополитику в качестве основного теоретического инструментария, а натовские генералы мыслят сугубо геополитическими категориями. Называя свои учения «Анаконда», натовские генералы дают понять, что приступают к финальной фазе удушения России. И здесь новым американским союзникам из Восточной Европы не позавидуешь, ибо изматывать с помощью локальных военных конфликтов экономически ослабленную Россию США будут их руками и за их счёт. Польша, а также другие страны Восточной Европы, присягнувшие сегодня Америке, — это то, что в первую очередь полетит в топку американских интересов в Европе. С их помощью США будут пытаться спровоцировать и ослабить Россию военным образом. Именно этот штрафной батальон новых Восточно-Европейских «союзников» США первым падёт в бою с Российской Армией, равных которой нет, не было и не будет.

На сегодняшний день самой крупной патриотической структурой в России является Изборский клуб — идеологическая площадка в рамках которой осуществляется выработка стратегий, планов развития и идеологических концептов для российского государства, возвращающего себе свою геополитическую субъектность, мировое влияние и военную мощь. Если говорить о создании филиалов клуба за пределами России, то это возможно только в том случае, если речь идёт, во-первых, о союзниках России, а во-вторых, о тех государствах, которые нуждаются в выработке патриотических идеологических моделей, геополитически ориентированных на интеграцию евразийского пространства, на многополярный мир и выступают против однополярной глобализации. Именно в рамках экспертного сообщества Изборского клуба разрабатываются ответные стратегии, способные противостоять интеллектуальному накату Запада по всем направлениям, в том числе, противостоять и стратегии «Анаконда».

Как уже было сказано ранее, одной из первых точек геополитического воздействия на Россию после крушения советского блока стала Югославия и её правопреемница Сербия. Сегодня оккупированная Западом Сербия расколота так же, как и многие другие страны Восточной Европы: элиты в большинстве своём ориентированы на Запад, в то время как население преимущественно занимает пророссийские, а значит проевразийские, с точки зрения геополитики, позиции. До тех пор, пока эта двойственность не будет устранена руками самих жителей Сербии, Изборский клуб, его деятельность и его задачи не будут востребованы в Сербии, по крайней мере, со стороны официальной власти. Но это не значит, что невозможны различные варианты сотрудничества между Изборским клубом и неправительственными организациями внутри Сербии, ориентированными на взаимодействие с Россией, налаживание с ней дружеских отношений и вывода Сербии из-под жёсткого глобалистского влияния. Это особо актуально, если учесть то обстоятельство, что против Сербии, как, впрочем, и против России ведётся гибридная сетевая война.

Сетевая война — это новейшая технология захвата государств без использования обычных вооружений, которая активно используется странами Запада «против своих врагов, нейтральных сил и друзей» — именно так сформулированы задачи сетевой войны в американских учебниках[88]. Главным условием успешного проведения сетевых операций является осетевление этих пространств, то есть покрытие их сетями различного свойства и качества. И чем более технологически развитыми являются эти сети, тем быстрее и эффективнее американские стратеги ставят под контроль то или иное пространство. Но самое главное: сетевые войны ведутся в рамках парадигмы постмодерна, поэтому для того чтобы понять их и выработать ответные контрстратегии, необходимо понять постмодерн. Пока это не сделано, любое государство, народ или цивилизационное пространство являются абсолютно уязвимыми перед воздействием сетевых стратегий, неумолимо приближая американское единоличное могущество.

До тех пор, пока Сербия не восстановит свой полноценный суверенитет и не избавится от ценностных моделей Запада, которые насильственно, через военную агрессию перепрошили сербское общество, заставив его следовать американской воле, Сербия будет оставаться послушным инструментом сетевой войны Запада против России. И здесь у Сербии нет никаких иных способов вырваться из американских сетей, кроме цивилизационного восстания против США и возвращения сербам гордости за свою страну. Вернуть суверенитет и геополитическую субъектность возможно только при поддержке России, являющейся геополитическим гарантом свободного и суверенного развития любого народа и государства, стремящегося вырваться из лап США. И в этом смысле, ответить на вопрос, каково геополитическое будущее Сербии — в лагере Запада или же в Русском мире — не так просто, как кажется на первый взгляд.

У Сербии на сегодня, как, впрочем, и у многих других европейских государств, не только Восточной, но и Западной Европы, есть два пути. Первый — стать жертвой американского вероломства, раствориться в западном мондиалистском плавильном котле, став топливом для поддержания агонии западной цивилизации и перестав существовать как самостоятельное явление, как народ, как государство со своими особенностями, традициями, верой и культурой. Второй вариант — принять покровительство России и сохранить свою идентичность, целостность, суверенитет и геополитическую субъектность, получив возможность свободно развиваться в новом, более справедливом многополярном мире. Этот выбор — следствие воли народов, проживающих в Сербии, и никто, кроме них самих, не сможет сделать его за них. Запад, что стало очевидным для всех народов мира в последние два с лишним десятилетия, — это абсолютное зло, хаос, кровь и беспредел, творимый носителями его цивилизационных ценностей по всему миру. Отрадно то, что руководство Сербии больше не принимает западный путь развития безусловно, признавая евразийский вектор ориентации на Россию как возможный. Плохо то, что вслед за многими, уже давно не существующими режимами постсоветского пространства и Восточной Европы, сербские руководители вновь пытаются усидеть на двух стульях — сохранить связи с Россией и в то же время угодить Западу, не испортить с ним отношения. История последних десятилетий свидетельствует о том, что никому ещё ни разу это не удалось. Итог всегда один: неполноценные отношения с Россией и как следствие — смещение элит западными политтехнологами, десуверенизация и превращение государства в американскую колонию. Не хотелось бы, чтобы теперь и Сербия прошла по этому пути. А значит, как бы ни было страшно, ей придётся сделать однозначный выбор: либо Россия, либо Запад.

Америка — это враг человечества, жёстко подчиняющий всех своей воле, не спрашивая ничьего мнения и не считаясь ни с чьими интересами. Это глобальный хаос и большая кровь, которой питается западный транснациональный капитал, неизбежно двигая мир к концу. Единственной альтернативой этому чудовищному сценарию Запада является Русский мир, представляющий собой русский взгляд на глобальные мировые процессы. Это взгляд с иными представлениями о справедливости, добре, морали и нравственности, ставящий все эти категории в основу развития человеческой цивилизации. Русский мир — это то, что вновь должно загнать антихриста глобального Запада под спуд нашей православной веры, удерживающей мир от зла, обеспечивающей гармонию и благоденствие. Перестав сдерживать вероломство и варварство так называемых «носителей цивилизации», выйдя из противостояния с Западом в одностороннем порядке, Россия спровоцировала его на волюнтаризм и беззаконие. Этим отступлением Россия обрекла весь остальной мир на страдания и вынужденные потери от вероломства той части человечества, которую представляет собой абсолютное меньшинство Запада, возомнив себя при этом единственным источником истины и эталоном цивилизационного развития. Запад — это вконец обнаглевшие меньшинства, захватившие власть над большинством и указывающие большинству его место в западной же системе ценностей. Поставить этого зарвавшегося карлика на место — задача России и тех её союзников, включая Сербию, которые больше не хотят мириться с губительным волюнтаризмом Запада, ведущим мир к погибели.

В последнее время в странах Восточной Европы, особенно в Прибалтике, активно набирают обороты профашистские настроения. При этом, как ни странно, мало кто на Западе осуждает это, а иные государства даже поддерживают. Объясняется такая поддержка, в первую очередь, необходимостью разжигания русофобии с целью, как уже было не раз сказано, отрыва Восточной Европы от России. Особенно тех государств, которые раньше входили в советский блок или в состав Советского Союза. Задача — как можно дальше отвести их от большого пространства, окончательно вывести из сферы не только стратегического, но и цивилизационного влияния России. А это возможно лишь с помощью негативного настроя против России с её историей и точками внутренней консолидации, одной из которых является незыблемость Великой Победы над европейским фашизмом. Антироссийские настроения в целом, антирусские настроения в частности, русофобия и местечковый национализм — всё это и есть универсальный способ вывести то или иное государство из сферы стратегического влияния России, основываясь на отрицании. Инструментарий, используемый для этого — привлечение фигуры Гитлера, других нацистских преступников, пособников нацизма как исторического явления — вполне подходящий для данной ситуации.

Идеология национал-социализма — это абсолютно европейское явление, которое перед угрозой либерального размывания ставит в основу ценность государства-нации, то есть реализует правые идеологические принципы в политике и левые, социалистические принципы в экономике. Но даже если наложить на национал-социализм расовую теорию, что и произошло в начале XX столетия в Германии, то и в таком виде он останется вполне европейским явлением. Самим европейским народам в большинстве своём вообще свойственно цивилизационное высокомерие и чувство собственной исключительности, самовлюблённость и менторский тон по отношению к другим цивилизациям. В обострённой форме это выливается в расовый подход, описанный таким понятием, как евроцентризм. Кратко поясним это понятие.

Евроцентризм — подход к развитию человечества, историческим оценкам и формированию образа будущего с позиции европейского, шире — западного исторического и цивилизационного опыта. В основе евроцентризма лежит этноцентризм — стремление каждого этноса поставить себя в центр мироздания. Данное стремление переносится далее на такое надэтническое явление как народ (лаос), на такую политическую форму государственного устройства, как нация, а далее — на цивилизационное единство, в случае Европы — европейских народов. Главным проявлением евроцентризма является цивилизационный расизм — стремление создать так называемую иерархию цивилизаций, на вершину которой ставится западная цивилизация, принимаемая за эталон развития во всех областях — религиозной, культурной, научной, экономической, бытовой.

Евроцентризм принимает по умолчанию западный опыт исторического развития как универсальный, определяя, собственно, сам Запад как цивилизацию. Тех, кто стремится «стать Западом», но отстаёт от эталона, евроцентризм определяет как варваров, которых только предстоит «облагородить» западным образом жизни, а тех, кто не стремиться стать Западом, сохраняя свой собственный путь развития — как дикарей. Последние воспринимаются с точки зрения евроцентризма как элементы живой природы, полновластным хозяином над которой поставлен представитель цивилизации Запада — совершенный и абсолютно развитый человек.

Наиболее ёмко подходы евроцентризма и проявления цивилизационного расизма описаны у Джона Хобсона[89]. По Хобсону, политическим инструментом продвижения интересов Запада является методология евроцентризма, рассматривающая весь остальной, не западный мир, как пустое пространство, открытое для колонизации. Частным проявлением евроцентризма является расизм, выстраивающий некую иерархию теперь уже не цивилизаций, но народов, оцениваемых с точки зрения большего или меньшего соответствия западному образцу[90]. К европейскому (западному) обществу при этом могут относиться как любые народы и государства, так и отдельные граждане, сознательно выбравшие для себя европейскую систему ценностей в качестве базовой, вне зависимости от того, в какой части света они находятся и к какой (не европейской) цивилизации изначально принадлежали. Таким образом, евроцентризм представляет собой идеологему, сформировавшуюся в Европе и провозглашающую превосходство западной цивилизации в целом и европейских народов в частности над другими народами и цивилизациями, высокомерно представляющую свой исторический опыт, сложившийся образ жизни, а также систему оценок как эталонные. Роль европейских народов в мировой истории признаётся особой, исторический путь, пройденный западными странами, провозглашается универсальным для всех, а интересы глобального Запада, объединяющего народы и государства на основе евроцентризма, объявляются исключительными.

В этой связи, расовая теория, являющаяся неотъемлемой компонентой идеологии национал-социализма, напрямую вытекает из идеологемы евроцентризма, создавая своего рода иерархию рас, а на самом деле народов, рассматриваемых в увязке с их этническими корнями. Немецкий национал-социализм ставит на вершину этой иерархии германскую расу, а если определять точнее, с точки зрения этносоциологии, то германский народ, подчёркивая его этническую компоненту, выражающую общее происхождение его базовой, стержневой, «арийской» части. То же самое, но уже в качестве некоей пародии, пытаются воспроизвести национал-социалисты других государств, выделяя среди всего населения так называемый базовый народ, подчёркивая при этом его этническое, или как они и далее ошибочно называют его — расовое единство. Это приводит к тому, что одна научная ошибка, помноженная на другую псевдонаучную глупость, питаемые высокомерием евроцентризма в итоге порождают чудовищных химер превосходства и исключительности, выливающихся в преступные политические формы и проекты. А учитывая некую исчерпанность Модерна, всё это, как правило, принимает пародийные, уродливые формы. Но, тем не менее, в совокупности — и евроцентризм, и национал-социализм с его расовой теорией, и фашизм без оной, являются ни чем иным, как идеологическим следствием западных, европейских цивилизационных установок.

Номинально, после окончания Второй мировой войны, «обжегшись на молоке», Европа прошла через отрицание этнической идентичности как таковой, приравнивая всякое её проявление к печальному опыту германского национал-социализма. Было решено — никаких этносов и народов, никакой органической общности, только искусственная, политическая общность атомарных индивидуумов, а попросту — политическая нация, или государство-нация. Теперь этническая идентичность предъявлена уже самой Европе. Но не на основе европейского национализма середины XX столетия, а на основании модели поведения иммигрантов, которые не учли опыт «денацификации». Просто потому, что такого опыта у них не было. Именно поэтому для них он является чуждым. Сами европейские государства в это же время пытаются окончательно избавиться от последних элементов того, что хоть как-то отдаленно напоминает европейский этнический национализм, который полностью дискредитирован, очернен и осуждён в Европе. Пытаясь настойчиво растворить свои народы в плавильном котле политических наций, Европа сталкивается с абсолютно неприкрытым этническим национализмом со стороны иммигрантов, который автоматически не демонизируется обращением к гитлеровскому опыту. Вот тут-то европейская парадигма и терпит абсолютный крах.

Ответом на органическую идентичность иммигрантов, потоками прибывающих в Европу, всё чаще становится… фашизм. Точнее, формы политического национализма в его лайт-версии. Но не только миграционный наплыв является причиной возвращения фашизма в Европу, особенно, когда мы говорим о Европе восточной, ведь столь активная миграция наблюдается лишь в последние годы. Если не рассматривать точечные проявления фашизма в виде идеологических кружков, свойственные периоду советского присутствия в Европе, можно сказать, что фашистские настроения начали набирать там популярность после крушения Советского блока. Факельные шествия бывших эсесовцев проходят в странах Балтии, пособники нацистов героизируются на Украине, подобные же настроения набирают популярность в Польше и в странах центральной Европы, включая Германию и Австрию. Учитывая драматическую историю Европы XX столетия и те последствия, которые она пережила, возникает естественный вопрос — почему фашизм?

Ответ нужно искать, как ни странно, в идеологической структуре Модерна. Преодолев Традицию и относительно успешно демонтировав её проявления, Модерн новейшего времени, а в политических формах особенно с начала XX столетия, кристаллизовался в трёх идеологических направлениях, или, как определяет их философ Александр Дугин, в трёх политических теориях — либерализме, марксизме и фашизме. Для всех трёх основой является именно Модерн, с его подходами к социально-политическому устройству и взглядами на Традицию. Если все проявления Традиции, среди которых Бог, Дух, вера, религия, Церковь, в целом метафизика, вынести за скобки, то в сухом остатке основными столпами любой идеологии Модерна становятся: позитивизм, прогрессизм, и материализм. Все три эти понятия и составляют суть либерализма, марксизма и фашизма. Все три понятия вместе, а не по отдельности.

Различие этих политических теорий, на основе которых и создаются разнообразные идеологические вариации, — собственно, идеологии, — заключается лишь в определении главного субъекта — носителя идеологии. В либерализме таковым является торгующий индивид; в марксизме — класс, понимаемый не в социологическом, а в марксистском представлении, разделяющем любое общество на два класса — класс труда, и класс капитала; в фашизме же таким субъектом является политическая нация, искусственная политическая общность индивидуумов. Пусть индивидуумов, но всё-таки общность, складывающаяся на основе политического договора и принятых в качестве консенсуса политических целей или национальных интересов.

Следует оговориться, что индивидуум, противостоящий любой органической общности, является базовой категорией Модерна в целом. Главное же различие его проявленности в трёх политических теориях — в какой контекст он помещается. В либерализме он помещён в структуру броуновского движения торгующих индивидов, жаждущих наживы, комфорта и удовольствий, без какого-либо складывания в общности или объединения, ибо атомарность, отдельность, индивидуальность — являются догматическим условием либерализма. В пределе — всё человечество должно представлять из себя единый плавильный котёл торгующих, стремящихся к комфорту и удовольствиям индивидуумов. Суть такого либерального общества можно условно охарактеризовать французским понятием Liberté[91].

В марксизме индивидуум тоже «мера всех вещей», но он помещён внутрь политического класса и уравнен с другими индивидуумами, в отличие от либеральной доктрины, где равны только стартовые возможности, но не сами индивиды, каждый из которых движется своим курсом. Помещается такой индивид либо в класс труда, который осознаёт себя в качестве политической силы и стремится к политическому доминированию; либо в класс капитала, который временно доминирует, но через революцию должен быть свержен. Что в итоге должно завершиться окончательным доминированием класса труда — равных во всём, а не только в своих возможностях, политически осмысленных индивидуумов. Суть марксистского подхода условно определяем понятием Égalité[92]. Отсюда — эгалитаризм, основа так называемых «народных демократий» советских и просоветских режимов, построенных на искусственных коллективных общностях, запрессованных в класс.

В фашизме индивидуум помещён в более узкий, но тоже искусственный формат политической нации, как правило, совпадающей с границами национального государства — État-nation. Именно нация, а не индивидуум или класс, является главным субъектом фашизма. И вот тут-то, лишённый в Модерне коллективной идентичности народ, или этнос, за счёт узости формата национального государства обнаруживает лазейку — возможность обратиться под видом так называемой национальной идентичности к народной или даже этнической идентичности, и через формат государства-нации тем самым закрепить её. Сохранившись, таким образом, как народ (лаос), или этнос, то есть, соблюдя свою органическую общность и свойственную ей идентичность.

Таким образом, в формате государства-нации народ, или этнос обнаруживает шанс на спасение, на сохранение своего кровного, культурного, языкового родства, своей Традиции и происхождения. Номинальный Модерн не оставляет ему такого шанса. Это, конечно, не нормативно, и теоретически Модерн подобной возможности не предусматривает, отрицая органическую общность как таковую, но по факту, за счёт некоторого понятийного зазора и неточности определений, а порой и умышленно допускаемой понятийной путаницы, это так. Суть данного подхода обозначим понятием Fraternité[93].

С учётом описанной модели рассмотрим ситуацию в Европе XX столетия. За период с момента становления национальной государственности как таковой, там сложились государства на основе всех трёх политических теорий: то есть государства либеральные, государства марксистские или советские, и государства фашистские. Причём, следует отметить, что все они были по своей структуре национальными, и, как их ещё называют, буржуазными. Но только для либерализма и марксизма такое национальное или буржуазное государство — это то, что в пределе должно быть преодолено — через создание глобального гражданского общества Liberté в одном случае, или глобального общества Egalité в другом; а для фашизма национальное государство — это и есть суть, цель, предел, а не переходный этап от традиционных империй к единому глобальному обществу, как национальное государство видят либерализм и марксизм.

Теперь рассмотрим ситуацию в постсоветской Европе. Большую часть XX столетия там разворачивались баталии за победу между сторонниками одного из двух проектов. Но сначала либерализм и марксизм (советизм) совместно расправились с фашизмом, и только после устроили схватку друг с другом за, ни больше ни меньше, глобальное доминирование в мире. Результат всем известен: либерализм одержал верх, и стал единственной, доминирующей политической теорией Модерна. Тут-то и обнаружились все издержки такого доминирования, вскрылся и был зафиксирован весь кошмар и бесчеловечность либерализма, до своей полной победы прикрывавшегося маской «благой» демократии, «свободы» (Liberté) и так называемого «развития».

Сегодня всем, кроме агентов и адептов либерализма очевидна его чудовищность, тоталитарность, жестокость и волюнтаризм. Закалившись в борьбе со своими конкурентами — марксизмом и фашизмом, — либерализм впитал в себя все самые жёсткие и тоталитарные их проявления. По сути он и был таковым изначально, лицемерно изображая свою «особость» и «отличность» от своих оппонентов. Сейчас, когда оппоненты разгромлены, скрывать больше нечего и незачем. Подлинная сущность либерализма, столь же жёсткого, нетерпимого и тоталитарного, как и его поверженные оппоненты, обнажилась во всей полноте.

Теперь оценим идеологические трансформации Европы в прикладном аспекте. После окончательной победы, либерализм стал не просто единственной идеологической моделью, но данностью без какой-либо альтернативы. То есть идеологией по умолчанию. Фактически либерализм — это уже не одна из трёх политических теорий, а самой собой разумеющейся, «естественный» набор взглядов и воззрений. Это смысловой код, эпистема современного мира, который теперь рассматривается как либеральный по факту исторической победы. Либерализм — это и есть на сегодня отсутствие идеологии. Запрет на идеологию, присутствующий в конституциях тех или иных государств, — это фактически запрет на альтернативу либерализму, то есть на марксизм и фашизм. Нет никакой идеологии — это значит есть только либерализм — Liberté — и больше ничего. Жёстко. Безапелляционно. Без всяких разговоров. Только либерализм — как системная, мировоззренческая матрица на пути к глобальному либеральному человечеству, либо «мы летим к вам».

Тоталитарная суть либерализма очевидна всем, кто хоть раз задумывался на эту тему, однако не все сегодня понимают, как с этим быть. Это касается не только Европы в целом и Восточной Европы в частности, но и постсоветского пространства. Однако выбор альтернативы либерализму, оказывается, не велик, если мы продолжаем оставаться в рамках Модерна. Если не либерализм то… что? Рассмотрим варианты. Если не либерализм, то марксизм, он же советизм, как форма реального политического воплощения марксизма в истории. Именно потому, что марксизм был реализован в советском проекте, он имеет конкретные — исторические, эстетические, политические, культурные — зафиксированные признаки. То есть, если марксизм, — значит советизм. А советизм мы все уже видели, проходили, с ним всё понятно. К тому же марксизм — это та же глобализация, только на чуть иных основаниях, не на базе атомарного индивида, а на базе доминирующего класса труда, Egalité, — тотальное равенство, да к тому же без комфорта и благосостояния, которых, впрочем, и так и так нет, но каждый надеется, что всё же обретёт их за счёт другого, чего при тотальном Egalité не предполагается по определению.

И тут сознание невольно обращает внимание на вторую альтернативу: а что если… если не либерализм, и не марксизм-советизм, то… Не может быть, но других вариантов нет. То… фашизм? Фашизм. Фашизм! А почему нет? А что ещё?! Пройдя через горнило советского эксперимента, ужаснувшись восторжествовавшим по праву сильного либерализмом, но всё ещё по инерции оставаясь в рамках Модерна, Европа в целом, Восточная Европа в частности, а за ними постсоветское пространство выбирают фашизм.

Конечно, успокаивают они себя, у нас будет не такой фашизм — без газовых камер, концентрационных лагерей и расовой теории. И это в основном действительно так, ведь всё, что связывают с ужасами фашизма, а на самом деле германского национал-социализма, — есть следствие конкретного исторического опыта конкретной исторической политической силы, а именно нацистской партии Германии середины прошлого столетия, и не является неотъемлемой частью третьей политической теории или составляющей идеологии фашизма. Напротив, в эпоху победившего минимального гуманизма, всё, в том числе и все виды идеологий, выстроенных на основе третьей политической теории, гуманизировано до предела.

Но апологеты либерализма ничего и слышать не хотят о какой-либо альтернативе. В их картине мира третья политическая теория — это фашизм, нацизм, Гитлер, газовые камеры и холокост. А чтобы вообще больше не повадно было искать альтерантиву, к ним же приравнивается советизм, который есть сталинизм, а значит ГУЛАГ, которой равен концлагерю, то есть опять Гитлер и холокост с газовыми камерами — теорема доказана, альтернативы либерализму нет. Но это только в головах у либералов.

В действительности же гуманизированная Европа, пройдя через фашизм, советизм и ужасы либерализма, неизбежно вновь возвращается к фашизму, блуждая в трёх соснах трёх политических теорий Модерна. Чего уж говорить о постсоветском пространстве, где настолько «наелись» советизмом, особенно в его выродившейся, постсталинской версии, что до сих пор не могут прийти в себя. При этом либерализм настолько омерзителен и неприемлем, что ничего кроме как вновь обратиться к фашизму им не остаётся. Тем более именно в фашизме, как и прежде, народы Европы видят возможность для сохранения собственной идентичности, пусть не легальную, но хоть какую-то. А поскольку народы и этносы в Модерне остаются вне закона, то по факту происходит принудительная политизация реально существующих народов и даже этносов через отождествление их с политической нацией и присвоение им политических атрибутов государственности. Отсюда перекосы в виде нетерпимости к представителям иных этнических групп и народов, лишение их политических и даже гражданских прав, свойственных гражданам политических наций, что мы наблюдаем, например, в Прибалтике. Но это уже из разряда эксцессов, которые, впрочем, происходят тем чаще, чем чаще народы Европы, за неимением лучшего, обращаются к третьей политической теории с её политической нацией, политическим договором и исторической целью-миссией, как к альтернативе либерализму и марксизму. Поэтому — фашизм. До тех пор, пока Европа будет загнана в жёсткие рамки догматики Модерна, огороженная непреодолимыми стенами прогрессизма, позитивизма и материализма, фашизм будет рассматриваться в качестве реальной альтернативы.

Но всё это проблемы Европы, тогда как для России идеология национал-социализма и фашизма не приемлема по всем пунктам. Во-первых, Россия является не государством-нацией, а государством-империей. Россия полиэтнична, ей не свойственна подобная модель государства, в отличие от кусочков Европы, включая «младоевропейцев», которые как раз вполне подходят для новых национал-социалистических «экспериментов». А если сюда ещё добавить расовую теорию, то вообще получается идеальная комбинация для того, чтобы натравливать эти наплодившиеся карликовые европейские «государства» против огромной имперской России. Ну и, во-вторых, русские всегда с уважением относятся к другим народам, культурам и цивилизациям, без всякого высокомерия. Нам в принципе не свойственно унижать и оскорблять кого-то, в отличие от Европы и Запада, поэтому расовые проявления нам онтологически чужды. Всё это и заставляет наших врагов использовать самые дикие для нас формы и проявления европейского провинциального высокомерия, вновь привлекая национал-социализм и фашизм для разжигания русофобии и борьбы с Россией со стороны евро-карликов с их фейковой историей.

Сегодня американцы размещают свои базы в Прибалтике, ссылаясь на то, что когда-то также поступал Советский Союз, который, якобы, «оккупировал» Литву, Латвию и Эстонию. Однако в советский период страны Балтии добровольно вошли в Советский блок и были гармоничной составляющей частью Советской империи. К примеру, та же Литва имела равные со всеми остальными республиками права. СССР обеспечивал безопасность Литвы, не угрожая при этом её жителям. Ведь Литва — не субъект мировой политики. Американские же базы устанавливаются там сегодня против России, создавая потенциальную угрозу самим этим странам.

Был и такой период, когда Литовское княжество было настолько могучим, что его войска стояли там, где сейчас находится Останкино. Литва находилась тогда в составе Литовско-Польского государства, а польские войска входили в Москву при поддержке литовских полков. Но уже в XVIII веке не было никакой Литвы, как не было и Эстонии с Латвией. Была Латгалия, была Померания. Литва стала самостоятельным государством только благодаря декрету Ленина. Сейчас часто вспоминают пакт Молотова-Риббентропа, а ведь этот пакт подписывался как чисто политический документ. И в то время Литва стремилась к вхождению в состав Советского Союза. Но почему-то об этом сейчас не вспоминают. А когда советское государство начало слабеть, — что там началось? Сначала Запад взращивал оппозицию, потом оказывал ей содействие в борьбе за власть. Когда же ушли наши войска, их место заняли натовские подразделения. То есть произошло то же самое, что и в середине XX столетия, но с обратным знаком. Подобные вещи происходили на всём постсоветском пространстве: сначала создавалась оппозиция, а затем приходили натовские войска. Сегодня необходимо что-то противопоставить не только военным, но и информационным технологиям Запада. И в первую очередь мы должны противопоставить геополитическую волю. Россия является сердцевинной землёй континента, основой континентального пространства, с точки зрения геополитики — естественным центром Евразии. Все преимущества на нашей стороне, нужно только ими воспользоваться…

Когда-то Россию называли жандармом Европы. Но сейчас наша роль на этом пространстве совершенно иная, да и вообще не понятно, нужна ли Европе такая сильная Россия, как сегодня, и нужна ли России Европа? Собственно, наши отношения во многом зависят от того, как Россия видит себя в будущем мире. Если она собирается оставаться региональной державой (даже за этот статус приходится бороться), тогда, в принципе, России Европа не нужна, да и сама Европа может не обращать на нас внимания. России в этом случае достаточно контактов лишь с некоторыми государствами Восточной Европы, в частности, с Украиной. Это нужно для того, чтобы иметь статус Евразийской державы, так в противном случае Россия становится азиатской страной. Или с Белоруссией, так как там находятся, например, системы раннего предупреждения пусков ракет и их перехвата. Кроме того, Белоруссия производит высококачественную сельхозпродукцию.

Но если говорить о позиционировании России как глобального игрока на международной арене, тогда, безусловно, Европа является главным стратегическим направлением и одним из основных геополитических векторов для нашей страны. Собственно, западный вектор всегда являлся приоритетным в Российской политике, и для возвращения России статуса глобальной мировой державы он таким и должен оставаться. То есть отношения с Европой в таком случае должны становиться первоочередными и, учитывая сложность нынешних отношений России с Европой, здесь есть над чем работать. Это сложное направление, которому должно уделяться гораздо больше внимания, нежели уделяется сегодня.

Так кто же в ком нуждается больше — мы в Европе или Европа в нас? Как ни странно, но это зависит в большей степени от нынешней России, нежели от нынешней Европы. Европа нужна нам для минимализации стратегического воздействия с Запада, в этом случае границы нашего стратегического влияния должны передвинуться ближе к Атлантике. То есть зоной наших стратегических интересов в этом случае должна быть вся Европа, вплоть до восточных границ Атлантического океана. Если рассматривать исключительно экономические перспективы, то здесь интерес обоюдный, так как Европа являет собой индустриального гиганта, лишённого ресурсов, в то время как Россия обеспечена ресурсами в избытке, но не имеет достаточного количества промышленного, и технологического потенциала, — тех самых высоких технологий, за которые сегодня идёт борьба. Два этих субъекта по отдельности — Россия и Европа — являются неполноценными, как друзья Дороти, у каждого из которых по отдельности чего-то не хватает. Но, взаимодействуя и налаживая стратегические отношения, в том числе в области экономики, новый субъект, который складывается из России и Европы, представляет собой колоссальный потенциал. Европа и Россия комплиментарны друг другу, взаимно дополняя отсутствующие друг у друга элементы. Сложившийся субъект будет значительно превышать экономический потенциал Соединённых Штатов Америки и даже Китая, который сегодня претендует на то, чтобы стать экономикой номер один.

Именно по этой причине в мире есть силы, которые стараются не допустить сближения России с Европой, дабы исключить возможность создания мощнейшего конкурента.

Западный вектор является приоритетным для России, если она собирается вернуть себе статус глобальной мировой державы. Но в культурно-цивилизационном плане нынешняя Европа в её деформированном виде уже очень далека от России как цивилизация. Нам ближе некий средиземноморский культурный тип, греческая цивилизация, по отношению к западной Европе относящаяся скорее к Востоку. В современной Европе этот культурный тип практически утрачен. С другой стороны, ещё одна составляющая нашей цивилизации происходит из того пространства, которое в геополитике определяется понятием Туран. То есть, в совокупности, туранская культура, византийская, восточно-европейская — ближе к Югу, — и восточное направление в целом. Но, при этом, не Юго-восточная Азия, не Китай и не Индия, а те народы и страны, которые исторически долгое время находились в ареале влияния большой России, — вот наше культурно-цивилизационное пространство, которое близко Русскому миру. Оно гораздо ближе, чем цивилизационное пространство нынешней Европы, несмотря на то, что многие апологеты сближения с Европой кричат о том, что Россия является исключительно европейским государством.

Если же мы посмотрим на ситуацию глобально, с геополитической точки зрения, то Европа становится важнейшим геополитическим плацдармом, влияние на который и взаимодействие с которым очень важно для России. Таким образом, Россия не является исключительно европейским государством. Россия есть евразийская, самобытная цивилизация, включающая в себя и европейские культурно-цивилизационные элементы, и азиатские, если мы говорим о туранском ареале. Но с точки зрения геополитики, безусловно, европейский вектор является главным.

Создание Евразийского Союза — это шаг к более справедливому, плюральному, многополюсному миру, одним из плюсов которого сегодня уже является по факту Европейский Союз. В многополюсном мире Евросоюз, наравне с американским и с евразийским полюсами, становится одним из центров принятия глобальных решений, касающихся судеб всего человечества. Но эти полюса ещё должны сложиться. Возможно формирование и других полюсов: азиатско-тихоокеанского, исламского, арабского и так далее. В этой череде Европейский Союз и Евразийский Союз становятся центрами глобального планирования, и никакого противоречия между ними нет. Напротив, создание Евразийского Союза является ещё одним шагом к построению многополюсного мира, альтернативного однополярной глобализации, которую мы наблюдаем сегодня, и которая совершенно не учитывает интересы множества государств и цивилизаций, развивающихся альтернативным от американского путём. Этот глобалистский американский полюс подавляет интересы всего того культурно-исторического многообразия, которое сложилось в ходе развития человечества. И здесь Евразийский Союз дополняет Европейский Союз как ещё один полюс цивилизации в справедливой картине мира, альтернативной однополярности, на которой настаивают Соединённые Штаты Америки.

И всё же — сетуют сторонники европейского пути — Европа не стремится к безвизовому режиму с Россией. Происходит это потому, что в нынешнем виде Европейский Союз — это колосс на глиняных ногах. Он гипертрофированно развит экономически, хотя и это в условиях глобального экономического кризиса ставится под сомнение, но абсолютно не развит в плане политическом. И тем более не является геополитическим субъектом. То есть в плане геополитических решений и ориентиров, определения векторов Евросоюз абсолютно не самостоятелен. Он полностью зависит от Вашингтона, от некой высшей геополитической воли, которая транслируется американским гегемоном. В этой связи Европа не может полноценно принимать политические решения, а создание безвизового режима с Россией лежит в области политики. Он открывает путь к серьёзному стратегическому взаимодействию, выходящему далеко за рамки чисто экономических вопросов. А вот этого Вашингтон и не может позволить Европейскому Союзу по той самой причине, что Евросоюз и Россия дополняют друг друга. У Евросоюза нет ресурсов, у России нет высоких технологий и развитой промышленности, у Америки есть желание контролировать и то и другое. Для того чтобы альянс России и Европы не сложился, американская сторона создаёт всевозможные препоны, одной из которых и является визовый режим между Россией и Европой.

Если бы решение об отмене виз зависело только от Евросоюза, безусловно, оно было бы принято. Но из Вашингтона этот вопрос не только постоянно откладывается, но и становится нерешаемым. Но чем больше представителей неевропейских народов бесконтрольно въезжает в ЕС, тем больше сомнений — а так ли нужен России этот безвизовый режим, если уже даже некоторые страны внутри самого ЕС пытаются изолироваться от нескончаемого потока мигрантов, дабы сохранить свою идентичность?

Как только Россия начнёт вести себя более субъектно, то есть более ясно и последовательно будет выражать свои стратегические приоритеты, тогда и сближение Евросоюза с Россией получит новый импульс. Тогда и Евросоюз начнёт действовать более решительно. Но до начала Специальной военной операции на Украине позиция России была непредсказуема, и это затрудняло принятие решения о сближении, потому как правила постоянно менялись, приоритеты мерцали, а союзники не понимали как себя вести и на что ориентироваться. Сначала Путин декларирует сближение с азиатскими странами, потом приходит Медведев и обозначает европейский и западный векторы, как приоритетные, а страны СНГ ставит на третью позицию по значимости для внешней политики России. Потом возвращается Путин, и всё окончательно запутывается. Такая переменчивость в приоритетах во внешней политике пугает европейцев, потому как они любят стабильность и предсказуемость.

Как только Россия стабилизирует свои позиции и более-менее чётко сформулирует свои внешнеполитические приоритеты, ясно обозначив стратегические векторы развития и расставив их по значимости, так Европа начнёт сближаться с Россией более решительно и уверенно, и, как следствие, сама начнёт набирать геополитический вес. Ибо без России в нынешнем виде Евросоюз его не имеет. Тогда голос Брюсселя зазвучит более уверенно, а ЕС сможет сам решать, отменять или вводить визы, и окрики из Вашингтона будут уже не так пугать нынешних европейских чиновников.

Как считает европейский философ Ален де Бенуа, «глобализация — это завершение эпохи Модерна»[99]. Модерна с его рассудочностью и абсолютом разума, пришедшими на смену Богу и религии. Сам Модерн Бенуа определяет следующим образом: «Модерн — это время, которое характеризовалось буржуазным индивидуализмом, экономически — капитализмом, идеологией прогресса. В течение всего периода современности мы видим восхождение класса буржуазии, которая была носительницей ценностей, которые не являлись ни аристократическими, ни народными»[100]. Всё это стало следствием исключительно европейского опыта. Опытом небольшого клочка человеческой цивилизации, возомнившего себя новым материальным «абсолютом», источником истины и смыслов, универсальных для всего человечества. Но это цивилизаторское высокомерие сыграло с Европой очень злую шутку. Идеалы рассудка, рационализма, материализма и позитивизма не только не прижились в различных частях света, но и поставили на грань существования саму Европу, загнав её в тупик неразрешимых противоречий. Идеалисты Модерна утверждали, глядя на Европу того времени, что человечество само, без всякого Бога, на основании чистого разума установит идеальные критерии существования мира, гармонии, законности, и материально-технического благоденствия. Стоит только — считали они — разработать и принять для всеобщего пользования все эти идеалы — продукты человеческого рассудка, отбросив «устаревшие» религиозные догмы и «пережитки», и мир заживёт без войн, в благополучии и материальном достатке. На кристаллизацию этих принципов ушло XIX столетие, и вот, преисполненное самых радужных надежд, западное человечество вступило в новое — XX столетие — столетие победившего Модерна, основанного на чистом человеческом рассудке, на ценностях абсолютного разума, без всяких религиозных примесей. Век мира и благоденствия стал — и это неоспоримый позитивисткий факт — столетием двух самых кровавых за всю историю человечества войн, унесших в совокупности до ста миллионов человеческих жизней.

Плод человеческого разума в его европейской версии породил чудовищ двух величайших и самых кровавых войн, обернувшись кошмаром не только для Европы, но и для всех тех народов и государств, что приняли её новые «ценности». Мир без Бога был залит кровью, а человечество без религии превратилось в машину взаимного уничтожения для многих нардов, принявших на веру догмы европейской цивилизации. С этого момента стало понятно, что Модерн стал самой кровавой и беспощадной химерой, новой «религией» добровольно десакрализовавшегося человечества. Именно «религией», ибо Модерн с его ценностной основой существует только до тех пор, пока в него верят. Пока народы Европы и те, кто слепо последовал за ними, убеждены, что Бога нет, а есть лишь «субъектно-объектная пара» человека и природы. Субъект — человек, объект — природа. Вот так, поверив в нового «бога» человеческого разума, европейский фрагмент земной цивилизации сотворил себе новый языческий пантеон, погрузившись в самое мрачное мракобесие поклонения новым богам — «позитивизму», «прогрессизму» и «материализму». «Идея прогресса является одной из теоретических предпосылок Модерна. Не без причины её часто называют “подлинной религией западной цивилизации”. Исторически эта идея была сформулирована приблизительно в 1680 году в ходе спора “ревнителей древности” и “современников”, в котором участвовали Террассон, Перро, аббат де Сен-Пьер и Фонтенель. Она уточнялась по инициативе следующего поколения, к которому принадлежали Тюрго, Кондорсе и Луи-Себастьян Мерсье», — так об этой новой «религии» Модерна пишет Ален де Бенуа[101]. Но именно эта новая вера ужаснула всё человечество, которое содрогнулось перед разрушительно-мрачным могуществом своих новых богов.

Объяснение было всё же найдено. Проблемы, порождённые чудовищем Модерна, были списаны на то, что не все народы приняли их на веру. Не все поклонились новым языческим богам Европы. Некоторые втайне, а кто-то и открыто, вопреки логике развития абсолютного человеческого рассудка и противясь диктатуре человеческого разума, продолжали верить в своих богов, сохраняя «устаревшие» неевропейские религии, поклоняясь тому, что было отторгнуто Европой — этим «передовым отрядом» человечества. Новым проектом Запада в момент осознания данного упущения и стала глобализация — тотальное и всеобщее насаждение западных, европейских по своему происхождению ценностей Модерна по принципу «не можешь — научим, не хочешь — заставим». Главной же машиной повсеместного установления западных ценностей стали США — этот новый полигон выведения гомункула «совершенного» — живущего без страха божьего — человечества. И полетела западная глобализация на крыльях американских бомбардировщиков туда, где всё ещё отказываются принимать цивилизационные химеры Модерна, настаивая на своём пути, на своём суверенитете и на собственном, отличном от западного, выборе развития. Глобализация на короткий момент стала тем ультрановым религиозным учением, которое оправдывало любые средства, насаждение которого стало новой гуманитарной миссией Запада в отношении «отсталых» и «неразвитых» народов. С этого момента — глобализация — новая вера человечества, присягнувшего Западу, а любые западные бомбардировки несогласных с новой верой есть исключительно гуманитарные бомбардировки.

Однако, чем масштабнее расползалась глобализация по миру, тем нагляднее вскрывалась её обратная сторона. И первыми весь негатив глобализации, лежащий по ту сторону глобалистских грёз и идеалов, испытала на себе именно Европа, дальше всех зашедшая в дебри глобализации, настолько далеко, что обратного пути уже не видно. Стало ясно: глобализация — это не только унификация, но и раздробленность. Именно в Европе народы прошли по пути дробления, превращения в множества, как определял их Жак Аттали. Субъекты народов были размолоты в биомассу, на которую, в отличие от народа, невозможно опереться. Биомасса не способна к мобилизации. Она разрознена и дискретна по своей природе, ведь как раз этого хотели от неё архитекторы глобализации — податливости, покладистости, управляемости, отсутствия какой-либо резистентности. Глобализация разложила Европу так, что теперь её можно брать голыми руками, без войны, — просто прийти и установить свою волю. Ведь в Европе воли не осталось вовсе. Никакой.

И всё же глобализация — это движение, которому можно оказать сопротивление, у неё есть слабые места, и их очень много. Глобализация уязвима. Хотя бы в силу того, что оказалась неспособна стать всеобъемлющей и всеохватной в короткие сроки. Количество «уверовавших» в глобализацию в абсолютных величинах так и осталось минимальным. Это меньшинства, присутствующие в этом своём статусе меньшинств в любом обществе, в любой части планеты. Глобализация столкнулась с издержками, которые сама же и породила. Покрыв всё сетями и устранив любые преграды для распространения информации, глобалисты сам оказались в среде, в которой всё происходит в нулевое время — локальный кризис сразу трансформируется во всемирный, любая ошибка или просчёт одномоментно становится достоянием всех, а голос оппонентов, их доводы и альтернативы слышны одинаково хорошо в любой точке планеты, наравне с голосом и позицией глобалистов. Кризис, возникший в США распространился, как вирус, по всей планете, а все американские проблемы, противоречия элит и внутренние распри всем видны, как на ладони. При этом не западные цивилизации, видят всё по-своему, интерпретируют иначе, и, в отличие от Запада, готовы не только к сопротивлению глобализации, но и к отстаиванию своих принципов. Трансформировавшись в соответствии с параметрами глобализации, западная цивилизация взглянула в лицо своей смерти. Ведь именно сегодня, сейчас она максимально разложена, обезоружена и беспомощна. Секунда — и её беспомощность и недееспособность станет достоянием всех. Ещё секунда — и обнаружение её несостоятельности откроет дорогу любому, кто посягнёт на её существование. Так приходит конец мирской славы Запада. Finis Gloria Mundi.

Однако абсолютно утопичной кажется и идея вернуться к эпохе, предшествовавшей глобализации. Конечно, утопична — не значит невозможна. Любая утопия возможна, если к ней приложены воля и ум. Но с этим в Европе сейчас очень большие проблемы. Воля и ум в большом дефиците, но именно по этому пути — возвращения к эпохе, предшествующей глобализации, — похоже, вознамерились двинуться некоторые западные политики. Они хотят вернуть всё как было: национальные государства, валюты, суверенные правительства, локальные европейские армии, и самое главное — свободу от глобализма, от Америки, от всевидящего ока большого брата и невидимой, но очень жёсткой руки транснационального капитала. Когда-то Карл Шмитт говорил о номосе земли, имея ввиду общий порядок в мире. Его, идеалиста, тогда не послушали, взяв в итоге за основу всё то, что он с презрением отрицал, в первую очередь, дух глобального капитала и безраздельную власть материи. Европа всё ещё задание, она всё ещё возможна — Европа как цивилизация, а не как человеческая помойка, не как плавильный котёл последних людей, высмеянных Ницше, но к удивлению и ужасу ставших данностью. Пришло время вновь начать говорить о номосе Европы. Европы — цивилизации.

Куда мы движемся — к однополярному или многополярному миру? Этот вопрос интересует не только Европу, но и всё остальное человечество, однако нас здесь больше интересует, что будет с Европой в первом и во втором случае. Однополярный мир по большому счёту, как концепт, максимально продвинулся к своей заданной форме именно в Европе. Нынешний ЕС — это и есть уменьшенная модель однополярности: единый бюрократический аппарат, тотальное доминирование транснационального капитала разрушение и смешение культур, человеческий плавильный котёл. Взглянув на ЕС сразу становится понятно, что предуготовано человечеству архитекторами однополярности. Скудность, унификация, серость и примитивизм во всём, помноженный на тоталитаризм системы и безальтернативность мнений. Свобода выражена только в выборе татуировки, пирсинга, пола, и одежды, всё остальное — под жёстким контролем однополярного универсализма.

Вместе с тем, с точки зрения многополярного подхода, разнообразие человечества, многообразие культур, народов, стран и составляет его богатство. Стремление к унификации — это стирание многообразия народов. Это не многообразие множества атомарных индивидов, что подсовывают нам как раз таки теоретики мондиализма. Это многообразие коллективных субъектов — этносов, народов, наций, — это локализация культурных и цивилизационных форм, а их не может быть бесконечное множество, как не может быть стольких культур, сколько проживает человеческих особей на земле, на чём настаивает постмодерн с его «сколько людей, столько и мнений». Культура — это всегда продукт коллективного творчества, цивилизация — это то, что созидается усилиями органической общности. Всё это является соборным, а, следовательно, уникальным артефактом коллективного человеческого творчества, соборного созидания. Поэтому многообразие культур и цивилизаций, как и народов и этносов, носит заведомо ограниченный, а не бесконечный характер. Многообразие — это не хаос и вседозволенность, с которыми борется рациональное европейское диурническое сознание, а порядок ограниченного числа культурно-цивилизационных систем, отличающихся от европейского представления о них и о культуре, о цивилизациях и о том, что представляют собой хаос и порядок.

Парадигма консерватизма, выступающая против безудержного раскрепощения мондиализма, сегодня требует сохранения разнообразия в мире. Но и консерватизм на сегодняшний день разделился в своих определениях, и как мы видим, тоже бывает разный: есть консерватизм в категориях Вечности, вертикальный, обращённый к Богу, вере и спасению. А есть западный консерватизм Модерна, своего рода ностальгирование по империалистическому величию прошлого, консерватизм бытовой, остановка прекрасного мгновения колониального доминирования с мохнатыми шапками, красными двухэтажными автобусами, кэбами-такси и телефонными будками в дизайне конца XIX столетия. Не говоря уже о троцкистском нео-консерватизме США. Модерн не только отверг Традицию, но и перетолковал все её дефиниции на свой манер. Консерватизм Запада представляет из себя именно заморозку, стремление остановиться на пике представлений о могуществе, став явлением исключительно материалистическим и мёртвым, не имеющим ничего общего с консерватизмом живой Традиции.

По мнению Алена де Бенуа, высказанному в рамках его выступления в МГУ в 2008 году, сегодня существуют три мировых центра, каждый из которых предлагает свой образ будущего мира. Это США, Россия и Китай. «А где же Европа?» — как бы самому себе задаёт он вопрос. По мнению Бенуа, Западная Европа — это мощная экономическая, но не политическая сила. Однако более важным является то, что на сегодня у Европы нет своего проекта видения мира, который мог бы быть предложен в качестве альтернативы американскому проекту однополярной глобализации. Можно было бы сказать, что основные параметры этого проекта вызрели именно в Европе в течение последних четырёх столетий. Возможно это и так, но в авангарде его реализации оказались США и транснациональные компании под руководством глобальной олигархической верхушки, давно оторвавшийся от своих национальных корней. В итоге Западная Европа не существует, потому что она не осмысляет мир. Да, Европа пытается создать хотя бы себя, но и это ей пока не удаётся, хотя бы по той причине, что на наших глазах в Европе реализован не европейский цивилизационный проект, но американский — мондиалистский, — встраивающий ЕС в американскую модель однополярного мира в качестве вспомогательного сегмента.

Осмысляя весь курс, который прошла Европа от момента зарождения проекта по созданию европейского единства до нынешних дней уже можно вычленить несколько принципиальных ошибок, не давших оформиться европейскому цивилизационному проекту и поставивших Европу под американский стратегический контроль.

Первой, и самой часто называемой ошибкой стало стремление создать Европу экономическую в ущерб политической. Странным было не заметить, как с момента окончания Второй мировой войны Европа всё больше и больше лишалась политической самостоятельности, становясь естественным продолжением политики Вашингтона, чем бы такая политическая зависимость не обосновывалась — обеспечением европейской безопасности со стороны США и НАТО, перспективами экономического развития, которые жёстко и безапелляционно увязывались с трансатлантическим взаимодействием с таким естественным, как казалось, европейским покровителем, спасающим Европу сначала от советской угрозы, а затем от угрозы экстерриториальной, террористической. В самой же Европе, обнаружив всё увеличивающуюся зависимость ЕС от США, тоже нашли, чем себя успокоить. Все эти годы в европейских элитах считалось, что экономически сильная Европа волшебным образом создаст Европу политическую. По крайней мере, так заклинали друг друга европейские бюрократы.

Вторая крупная ошибка, которую сегодня не сложно обнаружить, — это стремление создать единую Европу без народов Европы. Именно народы, как органическая общность, а не безликая человеческая биомасса сложили честь, величие и славу Европы в течение всей её истории. Отказавшись от этой естественной изначальной субъектности, Европа лишилась своей сути, превратившись в нормативный регион глобального мира, реализовав на своей территории концепт глобализма, но лишившись, при этом, своей сути. Каждый, конкретный, исторически определяемый социально единый народ (лаос) единой европейской цивилизации, а не оторванный от своих корней индивидуум, выступает субъектом «коллективного исторического идеализма», как определял его Карл Шмитт. Ибо народ сохраняет, проходя сквозь разные стадии существования качественное единство, духовную непрерывность Традиции и органическую свободу воли, динамической и наделённой своим собственным законом[102].

Третья ошибка — стремление создать Европу сверху, бюрократически, без учёта основ, без субсидиарного принципа подразумевающего стремление решать проблемы с самого низу, когда люди получают возможность самостоятельно принимать решения, соучаствовать в своей судьбе. На более высокий уровень, в этом случае, передаются лишь более общие, стратегические проблемы. Сегодня же брюссельская Еврокомиссия решает всё и за каждого.

Четвёртая ошибка — расширение, а не углубление Европы. ЕС слишком поспешно присоединил к себе страны Восточной Европы, желавшие получить деньги и встать под защиту США. Сегодня именно от них исходят главные импульсы распада.

Чтобы найти выход из того тупика, в котором оказалась Европа, необходимо проследить путь, по которому она туда пришла, умозрительно открутив его как бы в обратную сторону. Ведь это только с точки зрения прогрессистов Европа и западная цивилизация в целом двигались синхронически однонаправлено — лишь вперёд и вверх, по пути так называемого «прогресса», становления, к светлому будущему. Но это лишь один взгляд на историю, причём взгляд довольно предвзятый, взгляд фанатиков, остервенело навязывавших его всем на протяжении четырёх столетий, а значит, взгляд, относящийся к категории веры. Чтобы увидеть прогресс и развитие в историческом пути Европы, нужно сначала в него поверить. Без веры в прогресс, в «светлое будущее» нет и самого прогресса, а будущее, обнаруженное сегодня, не такое уж и светлое. Ведь если взглянуть на стремящуюся вперёд и вверх линию европейского развития с другой стороны, мы увидим, что стремиться она как раз таки в обратную сторону — назад и вниз, стремительно и неумолимо пикируя. Так видят путь Европы, например, традиционалисты, — европейское идеологическое течение, возникшее в начале XX века. Основоположник традиционализма француз Рене Генон видел Европу совершенно иначе, и, как мы понимаем сегодня, довольно прозорливо предсказывал нынешний её финал, отбросив иллюзии прогресса, восхищение позитивизмом и фасцинацию материализмом, свойственные Европе становления Модерна в целом.

Рене Генон утверждает, что Запад находится в смертельной опасности. Исходящей, правда, не от «химерической угрозы» большевиков — в прежние времена, или России — в нынешние. И даже не от «жёлтой опасности», под которой сегодня понимается так называемая «китайская угроза», а во времена самого Генона подразумевали «японский милитаризм». Угроза Западу исходит из того, что сам он не основан ныне ни на чём более существенном, нежели превосходство в промышленном производстве, что в последние годы вообще вытеснено так называемыми «высокими технологиями» и даже более эфемерным «духом финансизма»[103]. И это взгляд начала двадцатого столетия. Что уж говорить о Европе дня сегодняшнего. Остаётся только констатировать опасения традиционалистов как данность. Не большевики и не советизм разложили Европу, напротив, они освободили её от очередного, своего же собственного тирана, чуть не пустившего её под нож. Это не вездесущие китайцы заполонили европейские города, наводнив их своими чайна-таунами и насаждая китайскую идентичность яростно сопротивляющимся европейцам. И уж тем более не «японский милитаризм», которого так боялись в Европе во времена Генона, поработил европейскую цивилизацию, огнём и мечём выжигая всё подлинно европейское, вычищая остатки идентичности народов Европы. Страшная тайна заключается в том, что всё это сделали… сами европейцы.

Искренне поверив в химеры прогрессизма, приняв идеологию либерализма, без остатка отдав себя материально-техническому прогрессу в ущерб Традиции и идентичности, приняв в качестве догмы идеалы позитивизма, отринувшие Бога и религию европейцы просто перестали существовать, ведь они демонтировали всё, что составляло их сущность, всё, что определяло их отличительные черты, формировало контуры и содержание европейской цивилизации столетиями. С фанатизмом одержимых сектантов европейцы уничтожили себя сами, а вместе с собой пустили под ковш экскаватора Модерна саму Европу, камень за камнем снося её древние стены, костёлы, религию, доблесть, честь и культурные основы. В итоге оказавшись среди дымящихся руин того, что мы всё ещё по привычке именуем Европой, напоминающей сегодня, скорее, зловонную помойку, кишащую вездесущими арабами, магрибинцами, и представителями сексуальных меньшинств, ведущих себя как большинство.

Как утверждает современный европейский философ Ален де Бенуа, «идеология прогресса основывается на однолинейном понимании развития человечества, на идее, что всё новое имеет ценность постольку, поскольку оно ново. Отсюда проистекает убеждение, что сегодня лучше, чем вчера. Исторические последствия этого — недооценка традиций прошлого и истории; кроме того, разрушение традиционных органических социальных структур»[104]. Промышленное превосходство, высокие технологии, материально-техническое развитие, финансовые институты, комфорт и благосостояние, как оказалось, не сделали европейцев счастливыми. Ведь за это они отдали, не много не мало, свою бессмертную душу, заплатив за всё сполна уже здесь и сейчас, не дожидаясь страшного суда. Жалкие потуги выбраться из своего плачевного состояния с помощью усилий вездесущих евробюрократов вызывают лишь сочувствие. Ведь Европа лишилась главного — идеи Европы.

Просматривая хронику европейской истории как своего рода кино, можно выделить несколько основных этапов становления Европы. Если отбросить позитивистские догмы, являющиеся плодом сознания европейских философов начиная с XVI века, и загоняющие всё в рамки грубой и бездушной материи, то общая картина становится как-то повеселее. Традиция и вытекающий из неё примордиалистский подход в этносоциологии, помещает в основание любого общества не либерального индивида, не марксистский класс, и не фашистскую нацию, а традиционный этнос.

Этнос является базовой категорией любого общества, если рассматривать его с точки зрения Традиции, поэтому, прежде чем двигаться дальше, необходимо описать его. И здесь вполне подойдёт дефиниция европейского философа и социолога Макса Вебера, который определял этничность (Ethnizität) как «те человеческие группы, которые поддерживают субъективную веру в общее происхождение в силу сходства физического типа или обычаев, а иногда и того и другого, в силу памяти об общей колонизации или миграции; эта вера может быть чрезвычайно важна для формирования группы». В своём осторожном определении Вебер акцентировал момент именно субъективной веры в общее происхождение, а не установленный факт биологического происхождения от общего предка, как это должно быть в чистом виде, потому как в то время позитивистская наука требовала наличия точных доказательств именно биологического единства, что на тот момент уже было затруднительным. Однако, умозрительно, с учётом идеалистического подхода, этнос — это именно кровное происхождение от общего предка, без учёта, что свойственно большинству традиций, фактора женской линии. Сам же Вебер определял этнос следующими категориями: вера в общего предка; наличие общего набора обрядов, традиций, уклада[105]. Сюда же стоит отнести и наличие общего языка, что присутствует в определении русского этнолога Сергея Широкогорова[106]. С точки зрения этносоциологии[107], «этнос — это изначальное общество, которое лежит в основании всех обществ»[108].

Являясь базовой основой любого общества, этнос тем не менее претерпевает различные трансформации, в результате которых возникают последующие производные от него. Размыкаясь, входя во взаимодействие с другими этносами и становясь участником исторических процессов, этнос становится составляющей более сложного явления, такого как народ, или лаос в терминах этносоциологии. Народ, также как и этнос, имеет уже скорее не общий язык, а некую общую производную от сложившихся языков влившихся в народ этносов, что определяется терминами койне, язык, на котором по историческим обстоятельствам говорит народ, или полиглоссы — многоязычие в рамках одного народа. На месте веры в общего предка у народа появляется вера в общую, историческую цель, а сама структура народа обретает более сложную иерархию, возникает кастовая или сословная дифференциация, а сам народ делится на элиты и массы.

Если в общих чертах переложить эту модель на европейскую историю, то можно сказать, что в Европе, как и в других регионах мира, становление народов происходило таким же образом — этносы, или, как их иногда называют, племена, входили во взаимодействие, размыкались (до этого любой этнос представляет собой замкнутую среду), а затем сливались в народы добровольно или через насилие одного этноса над другим. Процесс слияния двух или более этносов в русский народ этнолог и евразиец Лев Гумилёв определял, например, понятием этногенез, то есть становление народа через вхождение в историю, формирования общего языка — койне, — и возникновение внутренней, более сложной по сравнению с этносом, социальной структуры, иерархии. Помимо этого народ (лаос), как правило, открывает для себя Большого Бога, в отличие от малых, «бытовых» богов этноса. Можно сказать, что народ — это базовая структура развитого исторического общества, где этническое начало всё ещё довольно сильно.

Если рассматривать историю Европы линейно, как это, собственно, там и принято, то можно свести всё вышеизложенное к следующей схеме. Этносы сливались в народы, а народы, в свою очередь, входя в историческое взаимодействие между собой, добровольно или через насилие, создавали европейские империи, которые, в дальнейшем, распадались на политические нации, или просто нации. С точки зрения этносоциологии, если народ — это первая производная от этноса, то нация — вторая производная, имеющая свои, иные, нежели чем у этноса или народа критерии. Один из самых авторитетных исследователей вопроса о происхождении политических наций Эрнест Геллнер показал в своих исследованиях, что нации возникают в контексте появления буржуазных государств, где доминирует третье сословие — торговцы, ремесленники, землепашцы. Концепт нации становится приоритетной формой организации общества Нового времени, главным субъектом которой является атомарный индивид, или гражданин, он же горожанин, бюргер, буржуа. Геллнер показывает, что в основе нации лежит не миф, как у этноса и, отчасти, народа, а сознательная мистификация. Таким образом, нация есть искусственный конструкт, возникший в Новое время в буржуазных государствах Европы, пришедших на смену империям. В национальных государствах этнос присутствует как бы нелегально, ненормативно, на уровне социального бессознательного, в качестве вытесненного и цензурированного элемента коллективного подсознания, как об этом писал другой европейский социолог Энтони Смит. Туда же, на переферию, вместе с этносом вытесняется сакральность, а в дальнейшем вместе с народом — Бог, вера, Традиция. Пришедший на смену философу и герою буржуа несёт за собой другие ценности. Таким образом, наша цепочка продолжается — этносы сливаются в народы, народы создают империи, империи распадаются на национальные государства.

Можно рассмотреть эту последовательность иначе, через смену исторических циклов, осуществляемую посредством кастовых или сословных революций. Эпоха жрецов и философов заканчивается тогда, когда им бросают вызов кшатрии — войны и герои, утверждающие, что это именно они проливают свою кровь за идеалы, в то время, как жрецы лишь молятся за них, а философы «только лишь» мыслят, созерцая Идеи, идеальные образы бытия. Революция кшатриев возносит на вершину власти королей и воинов, потеснив клир и философов. Но и их время приходит к концу, войны заканчиваются, и вот уже третье сословие, вайшьи и буржуа, предъявляют им претензию — мы создаём весь материальный достаток в то время, пока вы в перерывах между всё более редкими и ничем не обоснованными (за неимением святости и веры) войнами разлагаетесь на пирушках, праздно кутя и тираня население. За революцией кшатриев следует революция буржуа, сменивших королей и героев на пьедестале власти, чтобы, в свою очередь, быть свергнутыми классом пролов, кастой шудр и рабов. Или не свергнутыми? В любом случае, вслед за пролетарской революцией грядёт революция чандал, последних, никчёмных людей, который не молятся, не сражаются, и ничего не производят.

Так же и буржуазная нация не стала устойчивой формой социального устройства. Пережив серьёзные катаклизмы, претерпев кардинальные трансформации в XX столетии и лишившись исторических сверхцелей, европейские нации двинулись по пути окончательного распада, превращения в атомизированную массу гражданского общества. Последнее — изощрённое порождение либеральной мысли, переживающее расцвет в эпоху смены парадигм, перехода от Модерна к постмодерну. И если в нации Модерна граждане ещё хоть как-то скреплены политическим единством национального государства, мобилизованы и устремлены к общей исторической цели, то гражданское общество отметает и эти последние элементы пусть искусственной, но всё же коллективной идентичности. Атомарный индивид окончательно раскрепощается, погружаясь в марево непрерывного стяжательства, поиска комфорта и наслаждений, полностью освобождаясь от всего, что ему в этом мешает — государства, общества, социальной ответственности, морали, нравственности, не говоря уже о долге. Гражданское общество, взятое само по себе, теперь уже в отрыве даже от нации, — это социологическая абстракция, в законченном виде представляющая собой проект существования граждан без национального государства, то есть ради самих себя, самих по себе. Гражданское общество в чистом виде — это содержание без формы, «общество, основанное исключительно на индивидуальной идентичности, по ту сторону всех форм идентичности коллективной — этнической народной, сословной, религиозной и даже — освободившись от нации — национальной, то есть политической»[109]. И это следующая за политической нацией стадия европейского развития. Таким образом, из этносов и народов, сложившихся в империи и распавшихся на национальные государства, происходит (как предполагается его адептами) гражданское общество.

Нынешний Европейский союз есть ни что иное, как реализуемая на наших глазах стадия становления гражданского общества на том месте, где раньше были этносы, народы, империи и государства-нации. Гражданское общество ЕС выходит за пределы национальных государств, оставляя их, согласно данной, линейной логике исторического и социального развития, позади, противопоставляя себя политическим нациям как формам организации, подлежащим постепенному упразднению. Искусственная, возникшая в рамках Модерна политическая национальная идентичность уходит в прошлое, уступая место идентичности сугубо индивидуальной. Европа сменяет свою сущность, превращаясь из Европы национальных государств в Европу индивидуумов, где любая форма коллективной идентичности должна быть окончательно упразднена. Вот он, тот самый линейный, синхронический путь Нового времени, прогресса, Модерна, путь становления, накопления и приращения материального. Путь от народов Европы к плавильному котлу безликой человеческой биомассы. Путь в тупик. Или в пропасть?..

Принимая линейную схему последовательной смены этносоциологических циклов в качестве этносоциологической модели, всё же не стоит забывать о цельном восприятии Европы как цивилизации. А это подразумевает некое синхроническое, одновременное соприсутствие всех свойств этой цивилизации, включая её изначальные, традиционные проявления, которые, в этом смысле, сосуществуют все одновременно, но в разных масштабах. С точки зрения цивилизационного подхода, Европа — это не бездушное географическое пространство, населённое безликими атомарными индивидуумами, как её видят либералы, но сложное, многообразное наложение культурных, религиозных, этнических слоёв, народов, языков, традиций.

Не смотря на засилье либерального эксперимента, охватившего большую часть Европы и превратившего её в человеческую помойку, сквозь зловонье бесполой биомассы и прав человека всё ещё проступают островки индоевропейской цивилизации, остатки народов, культур и даже этносов. В процессе становления Европы каждый последующий этап исторического развития отменял предыдущие этапы лишь номинально. Это только умозрительно этносы перестали существовать, когда слились в народы, народы растворились в империях, а империи распались на национальные государства, безвозвратно превратив народы Европы в атомарных граждан-буржуа, чтобы окончательно слить и перемешать их в котле гражданского общества. На самом же деле эта теоретическая позитивистская схема существует лишь до тех пор, пока в неё продолжают верить. Но стоит взглянуть на пространство Европы иначе, и мы увидим, что всё, что составляло её суть — на своём месте, — только слегка присыпано помоями Постмодерна. А в сфере идей — затравлено, демонизировано, представлено в меньших масштабах и имеет меньшее, чем когда-то, влияние на умы. Это означает, что Европа, пережившая чудовищный эксперимент Модерна и чуть не погибшая под катком, казалось столь «неотвратимой» глобализации, всё ещё может быть восстановлена. И это не движение назад, как утверждают одержимые глобалисты, а синхроническое разрастание во все стороны одновременно всех ценностных основ Европы как индоевропейской цивилизации за счёт вытеснения всего чуждого, бездушного, мёртвого и разлагающего. Для наглядности всё же воспользуемся схемой, определяющей этапы этого восстановления. То есть мысленно представим себе последовательное восстановление того, что было разрушено, демонтировано, а отчасти и уничтожено экспериментом Модерна за последние четыре столетия европейской истории.

Плавильный котёл гражданского общества не окончательно растворил национальные государства, которые всё ещё остаются последним, пусть искусственным, политическим, но оплотом хоть какой-то коллективной идентичности жителей Европы, в которой сохраняются и все остальные, органические черты европейских народов, понятых в этносоциологическом смысле, как лаос. Не математическая сумма случайных людей без свойств, не случайное множество «людей», по недоразумению или, скорее, по привычке всё ещё называемых народами, не people, а именно лаос — органическая общность, объединённая историей, Традицией, культурой, общностью корней, подразумевающей присутствие никуда не девающегося этнического начала, памяти крови, в конце концов. А это значит, что не только национальные государства, но и сами народы Европы, казалось бы безвозвратно похороненные под обломками империй, раздробленные на атомарных индивидуумов — но лишь умозрительно — могут быть восстановлены и реабилитированы. А с ними и сами империи, понимаемые как большие пространства народов, а вслед за ними и само большое пространство Европы-цивилизации.

Всё это в рамках синхронического подхода не утрачено безвозвратно, но соприсутствует, таится, спит, но живёт, а значит, может проснуться, вернуться в силах, воспрять от гнёта чудовищных экспериментов Модерна, насилия материализма, химер прогресса, отчуждённости, узости и примитивности позитивизма. Дух Европы всё ещё способен заявить о себе, возродиться, восстать, а значит, надежда всё ещё есть. Стоит лишь освободиться от морока примитивного модернистского взгляда на вещи, на народы, на ход истории.

Ещё в ходе своей избирательной кампании 2017 года Марин Ле Пен предложила заменить Евросоюз новым объединением суверенных государств. Об этом она заявила, выступая на радио Europa 1. По словам Ле Пен, новый Европейский альянс позволит суверенным нациям объединиться в проектах, которые не противоречат их национальным интересам. Сама Марин Ле Пен считает себя «европейкой», но не видит для Франции будущего в ЕС, так как эта структура «стала практически тоталитарной». В этом высказывании содержится ни что иное, как указание на цивилизационный аспект Европы: быть европейцем значит принадлежать к европейской цивилизации; и вместе с тем, оно акцентирует присутствие национального государства, этого последнего оплота идентичности. Прежде чем начать процесс восстановления народов Европы, необходимо чётко зафиксировать статус национальных государств, в которых эти народы вопреки всему, пытались сохраниться. Подобные планы переустройства Европы разрабатываются довольно давно, о чём, в частности, пишет французский исследователь румынского происхождения Жан Парвулеско в своей книге «Путин и Евразийская Империя»[110], ссылаясь на труды Ганса Вернера Нойлена[111] и Гербера Таеге[112], которые, в свою очередь, анализируют проект, разработанный германским исследователем Александром Долежалеком ещё в конце Второй мировой войны. Данная разработка сделана в контексте конкретной исторической ситуации, связанной с будущим послевоенной Европы, но содержит в себе и некоторые константные тезисы, которые могут быть осмыслены и в сегодняшнем контексте.

Главная идея, на которой базируется весь проект, обозначена в качестве «Европейской конфедерации», которая как раз таки является контурным политическим оформлением более масштабного проекта европейской цивилизации. На момент окончания Второй мировой войны план, в отличие от всем известных последующих исторических событий, предполагал некоторую альтернативу и обособление от англо-саксонского мира в пользу стратегического сближения со сталинским, национал-большевистским проектом тогдашнего Советского блока. Это предусматривало подготовку заключения мира со Сталиным и кардинальные внутренние трансформации подходящего на тот момент к своему закату национал-социалистического режима, «который должен был социализировать германскую экономику, приближая её к советской модели»[113]. Собственно, со всем германским рейхом должны были произойти такие изменения, которые в последствии произошли с ГДР и восточной Европой в целом, то есть подразумевалось построение социализма с европейской спецификой, учитывающей особенности именно европейской цивилизации в целом и каждого европейского народа и нации, в частности. Такая перспектива возникновения нового русско-германского социалистического блока должна была исключить возможность «безоговорочной капитуляции» перед англосаксами. К чему привёл срыв данного сценария всем нам известно: Германия капитулировала не только перед англо-американской коалицией, но в унизительной форме была вынуждена ещё раз подписать акт о безоговорочной капитуляции ещё и перед советским командованием, она была разделена между союзниками на многие десятилетия и до сих пор не оправилась от тогдашнего тотального поражения, которое нанесли Запад и Россия (СССР). В случае же заключения мира со Сталиным, что было вполне возможным при условии добровольной перестройки немецкой системы на советский, номинально коммунистический, а на самом деле, национал-большевистский лад, ни англичане, ни американцы не решились бы не только требовать безоговорочной капитуляции, но и вести какие-либо дальнейшие военные действия. Ведь это означало бы уже войну не с Германией, а с новым военно-политическим союзом. Однако история пошла своим чередом. Гитлер сделал ставку на сближение с англосаксами и проиграл, окончательно уничтожив Германию как геополитический субъект и превратив её в придаток атлантистского, либерально-глобалистского проекта, пока без видимых перспектив на реальное возрождение. Но нас в большей степени интересует именно модель Европы, как «европейской Конфедерации», основанной на принципах добровольного сотрудничества, национальных и этнических свобод народов Европы, а так же «гибкого социализма, чья структура и характер должны варьироваться в зависимости от национальной и культурной специфики регионов»[114]. Всё это предполагалось в качестве нового «фундаментального порядка» для будущей Европы, основанной на принципе «прав народов». В отличие от нынешнего принципа «прав человека», подразумевающего механическое суммирование атомарных индивидуумов в произвольной форме в рамках общего «смешения», принцип «прав народов» подразумевает сохранение органической цельности народа, понимаемого как нечто большее, нежели сумма произвольно взятых людей. Нынешний Запад воспринимает народ как нечто искусственное, оторванное от качественной природы. Мы же говорим о евразийском, качественном видении народа как органической общности, первичной по отношению к индивидууму. Всё богатство подлинного народа (лаоса) заключено в его этнических основах, языке, культуре, специфическом отношении к пространству и времени, к вызовам природы и истории…

В своё время авторы данного проекта исходили из стремления отбросить все универсалистские пангерманистские аспекты немецкой политики, которая обрекала малые народы на насильственную ассимиляцию. Перекладывая это стремление на сегодняшний день, то же самое следует применить по отношению к глобалистскому, либеральному универсализму, навязанному Европе англосаксами — отбросить его полностью. Именно либеральный плавильный котёл стал нормативом, угрожающим полным исчезновением и растворением в человеческой биомассе не только малым европейским народам, но и народам Европы вообще. Поэтому ещё тогда авторы проекта Европы народов также отвергали идею «недифференциированного и монохромного равенства всех народов, и особенно американский идеал сплавления разноэтнических иммигрантов в одно сообщество»[115]. И тому и другому подходу была противопоставлена европейская концепция Volksgenossenschaft, то есть содружества народов, которые не должны были бы быть при этом перемолоты на либеральной мельнице в безликую массу. Следует ещё раз подчеркнуть: речь идёт о полноценных народах (лаос) как органических общностях, а не о либеральных «народах» (people), состоящих из абстрактных «людей», «граждан», «индивидуумов», которые в случае перегруппировки, переезда в другую страну или смене гражданства, образуют другой «народ». Такой «народ» есть нечто искусственное, оторванное от качественной природы.

В идее «Европейской Конфедерации» каждый народ свободен устанавливать по своему усмотрению особый политический строй и устраивать по своей воле свою политическую судьбу. И здесь мы видим явное пересечение понятий народ и политическая нация. Ибо, когда мы говорим о Европе Модерна, мы автоматически подразумеваем Европу национальных государств, то есть тех самых искусственных политических общностей, созданных на базе политического договора. Такой тип государственности подразумевается как бы по умолчанию, но именно политическая нация всё ещё остаётся последним оплотом хоть какой-то, пусть облечённой в искусственные рамки, формы сохранения органической идентичности. Которая окончательно растворяется в гражданском обществе, поглощающем уже и политические нации. То есть, по сравнению с гражданским обществом, претендующим на глобальность, политическая нация — это хоть что-то, хоть какая-то форма, в которой всё ещё может сохраняться народ, как органическая общность. Да, формально нынешняя Германия — это плавильный котёл гражданского общества, собственно, как и Франция, и большинство других европейских государств. Но в этих котлах всё ещё есть немцы, французы, и другие народы (лаос). Что же будет, если границы, административные и политические особенности и другие различия будут упразднены окончательно, теперь уже даже номинально. И Германия, и Франция перестанут существовать даже в виде географических форм. Что уж говорить о культурных, лингвистических, этнических особенностях, истории или, тем более, Традиции. Это будет полный конец и немцев, и французов, и всех остальных народов Европы, слившихся в единую человеческую массу. Это и будет тот самый конец Европы, угрозу которого мы здесь пытаемся описать. Поэтому национальное государство, это то, что сегодня всё ещё позволяет хоть как-то сохраниться народам Европы, а завтра может стать колыбелью их подлинного, полноценного возрождения, отправной точкой восстановления европейской цивилизации. Именно поэтому мы говорим о «Европейской конфедерации», как о союзе суверенных государств, нацеленных на решение совместных задач в рамках единой европейской цивилизации. Ведь в этих национальных государствах всё ещё живут народы. Устрани национальные государства — и народы будут затоплены сточными водами безликой глобализации.

Теперь рассмотрим проект «европейского мира», что называется, в деталях. По замыслу авторов, данный проект сводится к нескольким основным пунктам.

1) План мира для Европы. Пункт, отменяющий доминацию одного государства или государства и его союзников над другими государствами и народами Европы, о чём уже было сказано выше. Это исключает не только военное доминирование, но и политическую, идеологическую или социальную унификацию. Согласно этому пункту, нынешняя Европа не способна находиться в мире и гармонии, пока над ней доминируют США и их Британские союзники со своими подходами к глобализации и либеральными идеологическими моделями расчеловечивания.

2) Социализм völkisch, то есть социализм с учетом этнической или

национальной (если речь идёт о национальных государствах) специфики. Этот пункт к моменту окончания Второй мировой войны подразумевал адаптацию Европы под советский социалистический проект. Однако, глядя на вероломство и беззаконие транснациональных корпораций, грубо эксплуатирующих народы не только европейских, но и всего мира, становится понятно, насколько актуальна тема освобождения в том числе и Европы из-под власти всепроникающего транснационального капитала, воспринимающего государства и народы исключительно как источник безмерной эксплуатации и наживы.

3) Экономическая кооперация — альтернатива безраздельному доминированию транснационального капитала. Система, подобная той, что была реализована в рамках социалистического Совета экономической взаимопомощи (СЭВ). Данный пункт в значительной степени реализован в рамках нынешнего ЕС, где сделан акцент именно на экономике. Отличием от нынешнего положения дел может быть более справедливая система распределения экономических возможностей. А так же смягчение нынешних строгих стандартов, из-за которых большое количество выпускаемой продукции на базе имеющегося производства многих европейских стран выпадают за рамки установленной в рамках ЕС стандартизации готовой продукции.

4) Свобода для всех народов и этносов. В этом пункте содержится принципиальное отличие от той модели, которая реализуется сегодня в Европейском союзе. Нынешний ЕС представляет собой мондиалистский проект унифицированного единого мира атомарных граждан без коллективной органической идентичности, где такие категории, как этнос и народ (лаос) считаются преодолёнными, а сами эти явления воспринимаются некими пережитками и по умолчанию не учитываются. Вместе с тем, именно принадлежность к тому или иному этносу и народу является одной из главных составляющих идентичности большинства жителей земли, на ряду с религиозной, языковой, культурной и другими базовыми идентичностями.

5) Защита малых народов. Этот пункт является логическим продолжением предыдущего и предусматривает наличие гарантий защиты малых народов от принудительной ассимиляции, в случае нынешней Европы, в цивилизационные стандарты глобального, либерального Запада, выработанные в рамках исторического опыта англосаксов, и навязываемые на сегодня в качестве неких универсалий всем народам Европы. В целом, такое растворение народов Европы в глобалистском плавильном котле принимается сегодня (как и сама глобализация), как некий неизбежный процесс, происходящий по умолчанию и отождествляемый с такими категориями, как развитие и прогресс. Народам Европы, таким образом, подсовывается ложная формула: «глобализация = развитие и прогресс», что не только не является аксиомой, но требует целого комплекса доказательств, большинство из которых базируется на категориях веры.

6) Свобода труда. Этот пункт подразумевает наличие возможности трудится свободно, а не вынужденно, и тем более, не по принуждению, что имеет место сегодня в Европе, когда человек в рамках потогонной системы вынужден заниматься не тем, к чему он предрасположен или что ему интересно, а тем, что приносит ему доход, позволяющий выжить в условиях крайней эксплуатации и вынужденной, в рамках рыночной модели, несвободы выбора профессии и способа заработка. Подлинная же свобода труда обеспечивается лишь в том случае, когда любая профессия или род деятельности, которой бы ни занимался человек без принуждения и насилия над собой, приносила бы ему доход, достаточный для достойной, безбедной жизни.

Суммируя данные пункты, можно предположить, что главным достижением позитивной цели создания Европейской Конфедерации, станет формирование системы солидарного и социалистического сообщества народов и политических наций Европы, субъектных в своём цивилизационном и геополитическом выборе, суверенных в плане определения стратегий единой Европы и вопросов формирования собственной идеологии и мировоззрения, независимых от навязываемых извне идеологических форм или внешнего политического доминирования. Такое сообщество, составив основу европейской цивилизации, станет одним из полюсов складывающегося на наших глазах многополярного мира.

Перед тем, как описать принципы, на которых должна строиться Европа будущего, то есть Европа народов, рассматриваемая в качестве следующего этапа развития европейской цивилизации после уже упомянутой выше «Европейской конфедерацией», необходимо ещё раз остановиться на определении понятия народ (лаос), теперь уже в чётких, этносоциологических категориях. Для начала следует ещё раз отбросить всё, что не относится к понятию народ и лишь запутывает любое обсуждение данной темы. «Народ» — это не сумма случайных людей, абстрактных индивидуумов или даже граждан одного государства, как это трактуется в категориях Модерна, который отбрасывает как нечто устаревшее органическую, коллективную идентичность вместе со всем нематериальным. Такой «народ» мы берём в кавычки, как искажённое, неточное определение того, что правильнее было бы обозначить понятиями «люди», «массы», «множество». Ведь простую механическую сумму случайных по отношению друг к другу людей не связывает ничего, кроме сиюминутных поверхностных политических, социальных или, что самое низменное, экономических интересов, а вместе с их исчезновением исчезает и основа для такой общности. Частный случай искусственной общности — создание политической нации на основе общественно-политического договора — в мире Модерна отождествляется с понятием «народ». Поэтому в современном политическом языке граждан того или иного национального государства определяют понятием «народ». Однако это так же является лишь терминологическим допущением. Конечно, среди граждан того или иного государства, особенно, если мы говорим о Европе, могут быть представители одного или нескольких народов. Но это не является достаточным основанием называть народом весь массив граждан, который, как правило, с точки зрения подходов к созданию политических наций, является довольно разнородным и в случае несогласия с политическими или идеологическими воззрениями элит, ещё и в значительной степени разобщённым. То есть «народ» — это не случайная группа людей, и даже не граждане одного государства. С точки зрения этносоциологии, то есть строгого, традиционного, примордиалистского подхода, народ (лаос) — это единая социальная органическая среда, возникшая на основе группы этносов, говорящая на одном языке, осуществляющая общую историческую миссию и обладающая общим религиозным или культурным укладом жизни, отличающимся от укладов других народов. Существование народа обусловлено созданием религии, цивилизации или традиционного государства. Средой существования народа является большое пространство, состоящее из аграрных и городских элементов с более сложным (по отношению к этносу) социальным устройством. То есть народ — это некая надэтническая социальная группа, включающая в себя по крайней мере два или более этносов, но сохраняющая общую органическую этику.

Главным отличием народа от этноса в этом смысле становится то, что народ обретает историческую цель, объединяя в себе разомкнутые этносы, которые благодаря этому отходят от своего бытового однообразия и циклизма, создавая некую более сложную универсальную модель самоорганизации. Объединяясь в народ, этносы, таким образом, входят в историю и растворяются в общей органической массе народа. По сути, народ представляет собой полиэтничное, но, тем не менее, органически единое в социальном смысле образование. Рождаясь из этнического многообразия, народ берёт общее самоназвание. Народ — это более сложная по своему социальному устройству, следующая после этноса, ступень развития общества. Здесь уже о едином происхождении речь не идёт, так как в народе объединяются несколько этносов, либо даже целых этнических групп.

Языки этносов, входящих в состав народа, сливаются в общий язык, конструируемый на базе одного доминирующего языка. Сакральность, транслируемая через фигуру жреца или шамана заменяется религией, чаще всего монотеистической, замещающей собой все существовавшие в исходных этносах верования и культы, но допускающей их сохранение. Общей матрицей сборки народа становится культура. Такие народы — органические общности — формировали цивилизационное поле европейской истории. И даже во времена формального доминирования политических наций, — как реализованного исторического концепта, — именно народы с их органически коллективным устремлением оставались главной движущей силой европейской истории. К такой общности — народу — апеллируют все, кто ищет альтернативы для нынешней, погибающей в тисках Модерна и окончательно всё разлагающего Постмодерна, Европы.

Создатели проекта «Европейской конфедерации» так сформулировали свои цели: «Европейские силы созидания бьются за утверждение пяти основополагающих правил и шести основополагающих свобод предоставленных каждому народу». Рассмотрим же эти правила и свободы более детально.

Рассмотрим для начала «Пять основополагающих правил» Европейской конфедерации:

1. Устройство мира по принципу больших пространств континентального объема. Несмотря на то, что речь идёт о проекте времён окончания Второй мировой войны, в нём уже содержится прямое указание на многополярное устройство мира, состоящего из так называемых Больших пространств, или, как их сейчас называют — полюсов. Также в качестве аналогов Большого пространства используют термины Цивилизация или Империя. Собственно, Европейская конфедерация народов и есть ни что иное, как Европейская цивилизация или Большое пространство Европы, на целесообразность создания которой указывали многие европейские теоретики. Континентальный объём Европы — необходимое условие не только для сохранения единых цивилизационных основ, но и для формирования европейской геополитической субъектности, об утрате которой мы уже много говорили в предыдущих главах. Многополярное устройство мира предусматривает создание нескольких полюсов-цивилизаций, количество которых гораздо больше двух, но значительно меньше, чем количество национальных государств. В большинстве геополитических разработок речь идёт о шести-семи цивилизационных полюсах, в числе которых американский полюс, геополитическая Евро-Африка, Евразия, арабский, индийский и азиатско-тихоокеанский полюса[116]. Конечно, такой расклад является пока что предварительным, представляя собой следствие теоретических разработок. Практическая реализация может содержать в себе и издержки. Но так же и непредусмотренные ныне, вскрывающиеся в ходе становления многополярной модели положительные факторы. Однако мир, устроенный по принципу больших пространств, — это точно не однополярный мир, предлагаемый глобалистами. В этом заключается его самая главная отличительная черта. Европа многополярного мира — это Европа, независимая от США, самостоятельная, суверенная, субъектная, Европа-цивилизация. Европа — большое континентальное пространство, консенсусно участвующее в определении судьбы человечества. Европа народов, а не братская могила атомарных биомеханоидов.

2. Устройство европейского континента по принципу Европейской Конфедерации. Об этом довольно подробно уже было сказано выше. Единственное, на что ещё раз стоит обратить внимание: конфедерация — это политический или стратегический союз национальных государств, который является своего рода этапом, переходным состоянием к полноценному, итоговому формату Европы народов. Пока что именно в национальном государстве восстанавливаются европейские народы, но это уже путь обратный растворению национальных государств в глобальном гражданском обществе.

3. Устройство конфедеративной экономики по принципу разделения труда, взаимопомощи и сотрудничества. У каждого народа есть свой собственный культурный код, основанный на историческом опыте, влиянии пространства, климата, особенностей трудовой этики и экономического уклада, вытекающего из этого его культурного кода. В этом смысле, каждый народ уникален и склонен к той или иной производительной деятельности, свойственной большинству, к тому или иному типу свободного труда. Какой-то народ более тяготеет к аграрному производству, какой-то — к промышленному. В одном развивается ремесло, в другом преобладают стремления к научным изысканиям. Где-то интересуются финансами, а где-то — торговлей, достигая виртуозности в этом виде деятельности. Такая схематизация, безусловно, нигде не присутствует в чистом виде, но всё же позволяет говорить о возможности разделения труда в рамках больших блоков, объединяющих народы, пусть и принадлежащие к общей цивилизации, но имеющие свою культурную, региональную, географическую — если брать во внимание ореол проживания — специфику. В конце концов пространства проживания народов по-разному обеспечены ресурсами, находятся в различных климатических зонах, что так же неизбежно сказывается на формировании народного характера. В рамках единого экономического блока каждому найдётся своё место в системе общего обмена товарами, технологиями, ресурсами, производительными силами. Сам экономический уклад, в этой связи, может быть не только рыночным, основанным на духе стяжательства атомарного индивидуума. В основе экономики того или иного народа может лежать принцип кооперации, артельность, коллективная собственность на средства производства, а может — многоукладная экономика, где крупная собственность принадлежит всему народу, средняя — общинам, а мелкая — частникам. Не говоря уж о социалистической экономике или, допустим, плановой, показавшей свою значительную эффективность во многих отраслях, за исключением мелкого производства товаров массового потребления. Мы уже упоминали советский СЭВ. Его, а не транскапиталистическую ВТО, стоит взять за базовую модель экономической кооперации свободных, освобождённых от духа бесконечной наживы и безудержного стяжательства народов Европы, возвращающейся к своей исходной индоевропейской матрице.

4. Устройство жизни каждого народа по принципу Völksgemeinschaft, то есть по принципу общины, постоянно утверждающей и защищающей уникальную специфику, свойственную каждому этническому или народному образованию. Самой главной отличительной чертой данного подхода является цельное, а не атомарное восприятие народа, в котором общее гораздо больше, нежели механическая сумма частного. Община, а не индивид является главной категорией такой органической общности, как народ. Будь то этническая, религиозная, или любая другая община — она всегда качественно выше любой суммы случайно скомбинированных граждан, объединённых сиюминутными, а не уходящими в глубь Традиции, религии, или семейных ценностей интересами. Таким образом, народ, в отличие от нации или тем более гражданского общества, состоит не из атомарных граждан, ограниченных каждый своей индивидуальностью, а из органических, естественных, традиционных общин, в основе которых лежит онтологическая, бытийная сущность, формирующая народ, как живой, единый организм.

5. Устройство семьи как первичной органической ячейки каждого народа. Здесь принципиальный акцент сделан на традиционной семье, что, наверное, казалось само собой разумеющимся в середине XX столетия, но совсем не так очевидно в Европе нынешней, где традиционная семья, состоящая из мужчины, женщины и их детей, оказалась если пока не под юридическим, то уже под идеологическим запретом, уступив сначала семьям однополым с усыновлёнными детьми, а затем и бесполым, движущимся полным ходом к индивидуальной мутации, киборгизации и клонированию. Без семьи как части рода, сохраняющего свою связь не только с рождёнными естественным образом потомками, но и с предками, в том числе, умершими, не может быть народа, и здесь именно семья является его минимальным форматом.

Теперь рассмотрим шесть основополагающих свобод, сформулированных создателями проекта Европейской хартии.

1. Свобода народов от любого насилия, проявляемого мировыми сверхдержавами. Для нынешней Европы — крайне актуальный тезис. Народы Европы сегодня подвержены не только насилию со стороны сверхдержавы — США, но и со стороны её миньонов — транснациональных корпораций, эксплуатирующих европейские народы так, как будто это аморфная биологическая субстанция, источник энергии, подобный кокону из голивудского фильма «Матрица». Европейские народы нуждаются в освобождении, и это давно уже не фигура речи подслушанная у марксистов, но условие их сохранения и выживания. Прежде всего народам Европы нужно освободиться от США, от эксплуатации мировыми корпорациями, от духа потребительства, стяжательства, от выхолащивания и безбожия. От Модерна и его последствий. Народы Европы могут и должны быть свободны. Но для этого они должны вновь осознать себя народами.

2. Свобода народов самим устанавливать внутренний политический строй. Как и экономика, политический строй является следствием исторического опыта народа. В нём зашифрован культурный код, в нём отражаются элементы религиозности, уклада, системы ценностей, складывавшихся столетиями. В этом смысле политический строй не может быть универсальным для всех, как на это претендует, например, нынешнее национальное государство с его «демократией» и республиканской формой правления. Политический строй всегда уникален, и даже если за его основу берётся универсальный шаблон, у каждого народа он всегда имеет свои особенности, свои неповторимые черты. Никто не может навязать народу его политический уклад, иначе такой народ будет порабощён и подавлен.

3. Свобода народов защищаться от любого вида внешнего угнетения и всякого Umvölkung, то есть спланированного изменения этнической субстанции, исторически обосновавшейся на конкретной территории, методом переселения {туда} инородческих этносов. Здесь речь идёт о той проблеме, которая красной нитью прошла через всю книгу: о проблеме сохранения идентичности народа перед угрозой неконтролируемого наплыва мигрантов извне. Конечно, народ открыт, и его частью может стать представитель любого другого народа или этноса, но только при условии, что он сам хочет этого. То есть, с одной стороны, его никто не заставляет это делать — как сегодня принято в рамках политических наций, осуществляющих принудительную ассимиляцию в европейское гражданское общество, с другой стороны — он действительно хочет стать частью того народа, в среде которого он оказался, добровольно принимая его идентичность, язык, культуру, традиции, образ жизни, поведения, ментальность. Это происходит естественным образом, если носитель иной идентичности добровольно стремиться стать частью базового общества, принимая на себя его систему ценностей. Но если иммигранты прибывают, например, в Европу исключительно по экономическим соображениям, не признавая или даже презирая европейские ценности, создавая анклавы и навязывая представителям базового общества свои ценности, а в конечном счёте, идентичность, — такое поведение ведёт к размыванию идентичности принимающей стороны, перепрошивке принимающего общества, и, в конечном итоге, угрожает ему. Всё это неизбежно происходит, если количество приезжих превышает 10 % от базового населения в поколение. В этом случае происходит изменение этнического и культурного баланса, и, в конечном счёте, представляет собой проявление внешнего угнетения, разрушения культурных и цивилизационных основ Европы, а значит, неизбежно требует контроля и регулирования.

4. Свобода личности от всех нарушений её автономии в той сфере, которая касается вопросов индивидуальной ответственности. Этот пункт является сугубо европейским, основанным на западном представлении об индивидуализме и персональной ответственности, лежащих в глубинах многих цивилизационных особенностей Европы, в частности, в основе римского права. Индивидуальная ответственность — это базовая ценность Европы, и уж коли традиционный европеец готов нести её в рамках всех вопросов, касающихся его персональных действий, то в ответ он вправе требовать невмешательства в сферу его индивидуальных свобод, действий, и принимаемых решений. Всё это снижает влияние государства на жизнь европейца и минимализирует количество областей, на которые распространяется государственное регулирование. В нынешнем формате ЕС имеет место обратный процесс: европейская бюрократия стремится регламентировать все сферы деятельности, включая сугубо личные (с пошаговым контролем и слежением) и индивидуальные. Обратной стороной автономности и индивидуальной ответственности, гарантированных в качестве базовых свобод, является большая самостоятельность, большее самоуправление, ведущие к разделению ответственности между государством и обществом, каждым его коллективным субъектом. Такое общество можно назвать более зрелым, самостоятельным, а значит более устойчивым к внешним воздействиям и катаклизмам.

5. Свобода культур народов от всех форм культурного давления и массификации. Крайне актуальный пункт перед лицом угрозы, идущей от засилья американской унифицированной, примитивной, редуцированной под потребности самого низкого уровня масскультуры. По сути Европа находится сегодня в состоянии даже не культурной оккупации, с чем на фоне военной и политической оккупации там давно уже смирились, а в состоянии культурного геноцида, когда практически под корень уничтожается всё, что составляло основу собственно европейской культуры, с её с её вековой историей, с опорой на лучшие образцы греческой и средиземноморской культурной традиции, преобразованными культурным возрождением в период европейской христианизации. Всё это, по большому счёту, уже вынесено на свалку адептами масскультурной унификации на американский примитивный манер. Всё это призвано загнать европейцев в стойло американской глобализации самым грубым образом именно на культурном, ментальном уровне. С чем у самих американцев очень большие проблемы, учитывая их откровенную культурную и ментальную деградацию. Освобождение от американской культурной оккупации, в этом смысле, является одной из жизненно важных европейских задач.

6. Религиозная свобода от Gottlosigkeit, то есть безбожия, утраты чувства Божественного, а также от всякой политической манипуляции. Безбожие стало не только правом, но и фактически обязанностью «нового европейца». Религиозная свобода становится предельно актуальным требованием, особенно учитывая стремительную духовную деградацию Европы, вызванную, как раз таки, вероломством и волюнтаризмом безбожников-атеистов и откровенных в религиозном, а не переносном, смысле сатанистов. Безбожие давно превратилось из набора догадок философов позитивистов и материалистов конца Средневековья, в общеобязательную парадигму, принятие которой стало чем-то само собой разумеющимся, утверждаемым по умолчанию. Всё это тем более опасно, если учесть, что в отношении прибывающих без всякого контроля мигрантов из исламских стран это требование абсолютно не применяется, то ли в силу бесполезности этой затеи, то ли из опасения тяжких последствий для европейской стабильности и устойчивости нынешней власти. Утрата чувства Божественного — это именно то, что самым жёстоким образом кастрировало европейскую цивилизацию, выхолостив её до механической суммы атомарных индивидов, пришедших на смену пресократикам, философам платоновской школы, эллинам древней Греции и христианам священного Средневековья, со всеми его плюсами и минусами. Нынешнее безбожное, десакрализованное, население Европы, превратившееся по причине отказа от своих религиозных корней в управляемое множество — отличный материал для любых политических и социальных манипуляций со стороны транснациональных мондиалистских элит. Право на Божественное, в этом смысле, — одна из основополагающих свобод новой Европы.

Изложенные пункты являются применением евразийского цивилизационного подхода к европейской действительности в качестве альтернативы интеграционному проекту, который был реализован в рамках ЕС. Главным и самым первым вопросом, на который необходимо здесь ответить: в чём же заключается принципиальная разница между евразийским и европейским подходом к интеграции, если и там, и там подразумевается приведение управления к единому центру (проекты ЕС и ЕАЭС, и шире — европейский и евразийский цивилизационные проекты)? Вопрос действительно очень важный, ибо разница принципиальная.

Субъектом либерального, мондиалистского проекта ЕС является атомизированный индивид, а сама система построена на полном регулировании и тотальном регламентировании его жизни, вплоть до контроля его индивидуальных взглядов, хозяйственного уклада и быта. По сути, ЕС занят редуцированием остаточного многообразия к единым унификационным стандартам по модели государства-нации для создания гомогенного, стандартизированного в социально-экономическом смысле общества атомарных индивидуумов.

Евразийский подход абсолютно иной. Он подразумевает стратегическое единство многообразия, где субъектом является коллективная органическая общность — народ (лаос) или этнос, и невмешательство в его идентичность, уклад, быт. С сохранением лишь стратегического единства всего объединения. В задачи евразийского центра, таким образом, входит лишь глобальная безопасность, целостность, макроэкономические параметры большого пространства. При этом сохраняется многообразие форм и плюральность, вплоть до правовой. В функции центра не входит бытовое, детальное регулирование жизни коллективных субъектов евразийского объединения, контроль и вмешательство в жизнь конкретного человека и корректировка его идентичности, как это имеет место в западном, и, в частности, в нынешнем европейском интеграционном проекте.

Взирая на нынешнюю Европу, Россия получает последний знак. Единственная мысль, которая возникает в этой связи у здорового человека: «Слава Богу, что Россия пока ещё не настолько европейская страна, как Франция или Германия». Сегодня наше отставание от Европы — это и есть наше главное преимущество.

Конечно, у России ещё имеется шанс «модернизироваться», пройдя по европейскому пути до конца, испив эту горькую чашу до дна. Ускорившись, развив до предела нынешние социальные тенденции, мы тоже очень быстро придём к схожей ситуации. Но этот выбор для нас всё ещё не сделан окончательно, и благодаря нашему «отставанию» от Европы, России ещё не поздно сделать верные выводы из этого европейского урока, из того социального эксперимента, который Европа провела над собой.

По православной русской традиции нам надо трижды плюнуть на Запад, со словами «Отрекаюся сатаны», а про себя подумать: «Какое счастье, что мы не пошли по пути Европы. Нам как можно скорее надо забыть о том кошмарном сне, который называется «западная цивилизация». Вычеркнуть раз и навсегда из своего сознания все её химеры — «глобализацию», «политкорректность», «толерантность», «либерализм», «права человека», — всё то, что тащит нас к европейскому концу времён. Забыть весь этот чудовищный бред, порождённый больным сознанием Модерна.

Как уже было не раз констатировано выше, современный (Модерн) Запад зашёл слишком далеко по пути расчеловечивания, лишения тех, кто оказался на Западе, последних человеческих черт — пола, права быть мужчиной и женщиной, права быть человеком, превращая жителей Запада в постлюдей. И в этом своём стремлении к постчеловечеству Запад, сам же ужаснулся своему эксперименту. Особенно ужаснулись массы (элиты знали, к чему всё идёт). А Европа, как источник парадигмы Модерна, к своему же ужасу оказалась в авангарде этой тенденции. Глядя на тот кошмар, в который погрузилось западное общество постлюдей, в то же время, в русском народе Запад обнаружил последние остатки человека. Того, человека каким он должен быть в его полноте, в его цельности, в его изначальном виде. Если смотреть из Европы, русские — последний европейский народ, который всё ещё сохраняет в себе человеческие признаки, и не так далеко ушёл от своей изначальной, индоевропейской сущности. Из числа народов индоевропейского ареала, западного цивилизационного пространства — если иметь в виду греческие корни, Византию — русские больше всех сохранили изначальные черты народа, понятого как органическая общность. Из всех народов, носителей европейской культуры, русские в наибольшей степени сохранили в себе основы человека, каким он должен быть, человека вертикального, и менее всех остальных народов Европы прошли по пути расчеловечивания, утраты видовых черт.

В русских здоровая Европа (за пределами нынешних глобалистских элит) видит некий всё ещё сохранившийся эталон человека. Эталон представления о справедливости, здравом смысле, нравственности, обо всём том, что на Западе давно изжито самими же западными философами, идеологами, стратегами. Стёрто в погоне за новым постчеловеком, человеком пост общества, человеком прошедшим через Модерн и шагнувшим в Постмодерн. В своём ажиотажном стремлении в будущее, о котором имеется довольно приблизительное представление, Запад ушёл довольно далеко от изначальных человеческих основ, понятий и представлений. И теперь спохватившись, пытается вернуть себе человеческий облик, в этом своём стремлении всё чаще обращаясь к русскому народу, к русским людям, которые всё ещё на людей похожи, всё ещё сохраняют в себе человеческие качества: доброту, отзывчивость, справедливость, приличия. В этом плане интерес Европы и Запада в целом, а особенно обычных его граждан, к России и русским понятен.

В первую очередь, Россия близка европейским обывателям, представителям народов Европы, но не элитам, которые совсем уже потеряли человеческие черты и движутся семимильными шагами в ад, в социальную бездну. Обычные люди не всегда разделяют оптимизма по поводу прогресса, каким его видят элиты — современные философы и мыслители Запада, стратеги глобализма. Народы Европы — отдельно от элит — пытаются сохранится и остаться людьми. В этом плане русские являются для них неким эталоном, народом, который сохранил в себе человеческие качества, а русская культура — отдушиной. Отсюда популярность русских песен, интерес к живописи и русской культуре в целом, к русской ментальности, русскому мироощущению. Попытка понять, как русские осмысляют и ощущают мир.

Конечно, на Западе всё это принимает несколько суррогатные формы, представляя собой нарочитую имитацию русского и, прежде всего, это касается масс-культуры. Но, тем не менее, это хоть какая-то отдушина для людей, живущих в обществе, которое в принципе потеряло человеческий облик. Все эти эксперименты над людьми, особенно детьми, запрет на нормальные семьи, гипертрофированное насаждение гей-браков, однополых семей, бесполых людей, которые усыновляют двуполых детей, которым начинают принудительно менять пол с 6 лет, безвозвратно ломая им психику, превращая в монстра постчеловечества — ужасают всякого здорового человека.

В то же время улицы европейских городов наводнены арабами, которые в гробу видали всех европейцев не только с их Модерном, новшествами и извращениями, но и с их культурой и традициями, историей и социальными нормами, отношением к закону и прочим европейским условностям. Европейцы, похоже, давно уже и сами ошарашены тем, что оказались в таком паноптикуме, в тяжелейшей атмосфере неминуемо надвигающегося конца Европы. Для обычного европейца, которому всё нормальное, человеческое запрещено, но который в тайне всё ещё хранит в себе нормальные человеческие качества, переживает нормальные человеческие чувства, русская культура, русская музыка, русские песни — это как напоминание о давно минувшем Золотом веке Европы. О том времени, когда люди были людьми, мужчины были мужчинами, героями, женщины — женщинами, хранительницами домашнего очага, а дети были полноценными — мальчики мечтали стать мужчинами, созидателями истории, а девочки — женщинами, матерями, что сейчас фактически запрещено в Европе и на Западе в целом.

Но всё это пока есть у русских. Ностальгия по здоровой Европе, по лучшим временам, переполняет сердца и души обычных, более-менее сохранивших своё человеческое достоинство европейцев, всё больше заставляя их задумываться о том, а на правильном ли пути находится Европа?

Для нынешнего западного общества и западного мира в целом русская идентичность — это идентичность здорового человека, в отличие от больного человека Запада с перевернутыми мозгами, с его растворённой в котле биомассы гражданского общества постчеловеческой идентичностью. И тот, кто имеет русские корни или является носителем русской идентичности, ещё имеет какой-то шанс на спасение, на то, чтобы остаться человеком и в принципе сохраниться в этом мире западного постмодернистского постчеловеческого безумия. На людей с русской идентичностью смотрит с надеждой весь западный мир обычных людей — не элит, не идеологов, не либералов, не сексуальных меньшинств, просто людей. Потому что русские являются коллективным субъектом, равняясь на который можно откатить всё назад. Вернуться опять к нормальному, человеческому, здоровому обществу, к коллективной идентичности, к органической общности. То есть, ко всем вещам, которые представляют суть здорового человечества, а не постчеловечества, насильно навязываемого на Западе, да к тому же, предлагаемого всем остальным цивилизациям в качестве некого норматива. Высокомерно, объявляя западный исторический опыт и западную социальную трансформацию в качестве универсальной и всеобщей, сам Запад, далее всех пройдя по пути этих социальных трансформаций, ужаснулся тому, что получилось. По сути, Запад замер в полушаге от бездны, задумался на мгновенье о том, как ему отойти немного назад, вернуться в человеческий облик.

Обычный житель Европы всё больше обращает внимание на русских людей, в том числе, и живущих по тем или иным причинам в самой Европе. И всё же русские на Западе — это во многом люди, постепенно теряющие свою русскую идентичность. То есть это такие «угасающие» русские. Потому что оторвавшись от своей почвы, от своей среды русский, как «всечеловек», впитывает в себя в качестве норматива ту культуру и социально-политический этикет, в которых пребывает, пытаясь подстроиться под то общество, в котором живёт. И так постепенно утрачивает свою базовую русскую идентичность, которая является наивысшей ценностью в нём для представителей принимающего общества. То есть, находясь на Западе, русский в первую очередь ценен тем, что он русский, а не тем, что он постепенно трансформируется и превращается там в американца, во француза, англичанина или немца. И в этом, конечно, кроется внутренний казус для всякого русского: с одной стороны он пытается адаптироваться и пройти ритуал некой адопции[117] в западное, принимающее общество; с другой стороны, понимает, что именно сохраняющиеся в нём русское — русскую идентичность больше всего и ценят те, кто окружает его в этом принимающем обществе. И здесь встаёт дилемма: остаться русским или стать частью западного общества, по сути, лишившись человеческих черт, человеческой идентичности, растворившись в этой постчеловеческой биомассе.

Вопрос крови так же играет не последнюю роль. Западные артисты, музыканты, актеры часто ссылаются на свое славянское происхождение, на русские корни, имея в виду не до конца утраченную возможность вернуться в человеческий облик. И это некий знак качества для иностранца — иметь в себе славянскую кровь, являться носителем русской идентичности. Здесь нельзя забывать о таком понятии как память крови. То есть о том, что кровь, как жёсткий диск компьютера записывает всю информацию, которая впитывается поколениями того или иного народа. В нашем случае, всё, что русские пережили за тысячу лет развития своей цивилизации, государственности, культуры, своей истории — всё это отпечаталось в крови русского человека. И этот опыт, конечно, крайне ценен. Даже небольшая крупица, крошечная составляющая русской идентичности делает человека Запада более качественным, потому что в этом смысле это особый тип, впитавший и сохранивший в себе культуру народов сухопутной цивилизации — духовность, консерватизм, созерцательность, высокую мораль, а также широту и устойчивость, склонность восприятию, осмыслению и развитию в формате динамического консерватизма. Человек с русскими корнями всегда выделяется из западной, несколько чопорной, механистичной массы людей — наследников и носителей западной культуры, исторического опыта народов Запада. Она, конечно, тоже богата на события, но это совершенно иной тип людей со своеобразной параллельно-перпендикулярной логикой, своим жёстким мировосприятием, являющимся следствием развития в ограниченном пространстве Европы, постоянных трений, столкновений и конфликтов. К тому же, людей, добровольно, волевым образом и последовательно поместивших себя в рамки бездушного Модерна.

В то же самое время русский человек воспитывался, рос и развивался как часть своего народа в течение десяти столетий в бескрайних просторах континентальных евразийских широт, впитывая в себя культурные особенности и тюркских народов, и народов алтайское группы, и европейских народов, и народов Кавказа. То есть Россия-Евразия — это такое перекрестие, которое синтезировало в себе разные культуры. Не смешала их как в плавильном котле на манер Запада, превратив в рыхлую, атомизированную человеческую массу, а сохранила, наслоила на себя целыми культурными пластами. Такой подход, когда культурное воздействие одного общества на другое происходит без смешения, в ходе обмена, взаимного культурно обогащая друг друга, в этносоциологии определяется понятием аккультурация. Аккультурация лежит в основе евразийства, как цивилизационного синтеза традиционных народов без разрушения их внутренней структуры с сохранением их идентичности. Русская культура, развивавшаяся столетиями в рамках евразийской цивилизации, представляет собой в этом смысле некий поликультурный синтез, гармонично сложившийся из разных культурных слоёв, множества народов и этносов, из разных исторических эпох. Она взяла всё самое лучшее. В то время, как Запад шёл по пути дробления и смешения, атомизации и выхолащивания человека до атомарного индивидуума, которого легко растворить в массе таких же индивидуумов. Результат обоих подходов мы можем наблюдать сейчас, спустя четыре столетия модернистского эксперимента, который в России проходил со скрипом и серьёзным сопротивлением, так в результате и не состоявшись; зато на Западе, в Европе был воспринят с энтузиазмом и реализован с излишним усердием и одержимостью.

Итог: западное общество — это сегодня общество безликих атомарных индивидуумов, потерявших свою коллективную идентичность, не представляющих больше — кто они. На Западе запрещено, по сути, быть немцем, французом, итальянцем. Нормативен лишь усреднённый, безликий гражданин ЕС, желательно арабского происхождения, желательно сменивший пол, желательно занимающийся финансами, торговлей и ещё с механической ногой. Совсем желательно, чтобы он был вообще как можно дальше от человека, неумолимо превращаясь из субъекта в объект — на чём сегодня настаивает объектно-ориентированная философия. Запад утратил уже даже истоки происхождения собственных народов. А русский народ сохранил. И великоросская кровь действительно запечатлела в себе то культурное многообразие евразийского континента, которое накладывалось на русскую цивилизацию в течение столетий. Европейцам же остаётся надеяться, что в тот момент, когда придёт конец Европы, Россия окажется рядом, как можно ближе, чтобы подхватить падающее знамя европейской цивилизации.

А что делать русским, глядя на нынешнюю Европу? Русским надо, наконец, отбросить весь западный опыт с его извращёнными социальными экспериментами и вновь начать строить собственную, российскую государственность, возрождая полноценную русскую цивилизацию в её полном, евразийском масштабе. Надо экзальтировать нашу русскую идентичность, восстановить её — едва не утраченную в ходе западного эксперимента над собой — по крупицам. Осуществить реконструкцию русской государственности от самых её основ, от Рюриковичей, с отсылками к собиранию земель времён Ивана III, походом Ивана Грозного, выходу в широкое морское пространство Петра I, нациоал-большевистскому континентальному модернизационному рывку государства Сталина. В мобилизационном режиме надо поднимать всю страну, весь русский народ на то, чтобы немедленно восстановить наш собственный цивилизационный проект. Возродить нашу этнокультурную идентичность — великоросскую, православную и русскую, вслед за которой возродятся и все остальные этносы и народы нашей общей евразийской цивилизации. Мы должны это сделать, если хотим обезопасить себя от эрозии под воздействием западного влияния. Для этого нам важно ввести нормы этнокультурной гигиены, «отмывающей» нашу идентичность от иной, чужеродной, западной. Немедленно, чтобы сохраниться. Сделать это исходя из опыта Европы, поскольку опыт Европы — это конец Европы.

Тот, кто пережил кризис советской системы, ещё помнит, как это происходило, получив страшный, но бесценный опыт падения одной из цивилизаций, порождённых Модерном. Ровно то же самое мы наблюдаем сейчас: в Европе происходит ни что иное, как падение европейской цивилизации. Тот самый «закат Европы», который так холодно и обстоятельно предвосхитил Освальд Шпенглер (о, это странное свойство провидцев мыслить масштабно, предвидеть далеко за рамками обывательских циклов!). Глядя на это крушение Европы, на то, как осыпается всё ещё напыщенная в своём самолюбовании и самоуверенности политическая система США, нам нужно в срочном порядке, немедленно плюнуть на Запад. Плюнуть трижды. «Отрекаюся…». Начать генеральную уборку наших мыслей, чистку ума, освобождение от остатков всех доктрин Модерна, вышвырнуть всё это из своего сознания, из общественной системы координат, из страны, вон, на помойку истории. Вытолкать взашей последние остатки наших атлантистов, пустивших глубокие корни в самых верхах власти, выкорчевать правозащитников, продолжающих смердеть из разных щелей, вымести последние ошмётки либералов и западников, всё ещё транслирующих со всех медиа-углов свои разрушительные идеи, одурманивая сознания масс. Всё это отправить туда, где и гноятся остатки модернистского хлама — на дымящиеся помойки нынешней Европы, пусть они рассуждают о «правах человека» среди бомжей и мигрантов на улицах Парижа, увещевая протестующие массы восставших против глобализации народов о том, «кому в России наступают на горло».

Глядя на зловонный Запад, необходимо как можно скорее снять последние ограничения и табу на русское возрождение в России. Немедленно. Ибо, не смотря на уже явно заметную, осязаемую катастрофу русской цивилизации, вопреки всякой логике и здравому смыслу до сих пор перед любым проявлением русской идентичности возводятся препоны, ограничения, осуществляется её фоновая демонизация. То там, то тут раздаётся вой западных «партнёров», правозащитный визг, либеральный лай, административный смрад, начинается паника в верхах, бьётся в истерике русофобская пресса.

Европа получила сполна «прав человека», заглушая идентичность своих народов, просеивая их через сито «гражданского общества», растворяя в получившейся массе всё новые потоки миграционных орд на основании того, что «они тоже люди», перемешивая, и вливая всё новые и новые дозы. Проблема вскрылась тогда, когда обнаружилось, что массово прибывающие «новые европейцы» не растворяются, не ассимилируются и даже не интегрируются в европейскую биомассу, а сохраняют свою идентичность, живя анклавами. Мало того, они не только не признают и не принимают базовые европейские ценности, но и открыто презирают их, бросая вызов всему, что так дорого современной (Модерн) Европе. Причём бросают этот вызов настолько открыто и, порой, агрессивно, что это всё чаще выплёскивается на улицы европейских городов — Парижа, Берлина, Лондона. То, что представляют собой «новые европейцы» — есть ни что иное, как облик новой постевропы. Они всё чаще становятся мотором «этнических революций», о которых предупреждал Рене Генон в начале XX столетия. Под этим натиском Европа всё больше проседает, неспособная удержать то, что считает проявлением европейской цивилизации в Модерне. На смену ей идёт новая сущность Европы, уже совершенно не европейская ни по форме, ни по содержанию. То, что происходит в Европе, представляет собой гражданскую войну — не только внешне, но и мировоззренчески. Европа получила то, что заслужила. И мы получим то же самое, если сделаем ещё хотя бы один шаг в сторону Европы, в сторону Запада. Всё это будет и у нас, в России.

Конечно, то, что произошло с Европой с момента окончания Второй мировой войны — есть следствие американского участия. Америка приложила руку к произошедшим социальным трансформациям, способствуя на всех уровнях системному закабалению Старого света, когда-то Америку породившего. Сегодня Новый свет мстит Европе за её прежнее высокомерие, за недостаточную покорность, за временами колеблющуюся позицию в отношении поддержки американских авантюр. Глобалисты при поддержке США превратили теперь уже саму Европу в колонию Америки, поменяв колониальную полярность и эксплуатируя Европу в своих интересах, ставя на ней глобалистские эксперименты. Но и России не стоит тешить себя иллюзиями. Несмотря на внешний суверенитет, который есть у неё сегодня, уже завтра, через культурную оккупацию, глобалисты будут всё больше влиять и на ситуацию в стране. И делать это они будут по европейским лекалам и при поддержке полностью подконтрольного глобалистам ЕС — так же искусственно политизируя наши диаспоры, так же настраивая против центра наши этнические группы в российских городах. Никто из них не застрахован от влияния американских фондов, НКО, правозащитных групп и либеральных, глобалистских сетей, пронизавших российскую государственность сверху донизу. Эти сети так же подконтрольны глобалистским центрам, как и в Европе, где давно отлажены механизмы манипуляции массами. Единственное отличие — у нас ещё не так слепо верят в идеалы Модерна и глобализации, не так одержимы идеей создания постчеловечества, как в Европе. И тем не менее, нам всё это угрожает в не меньшей степени. Можно, конечно, скорчить либеральную мину, скрючить общечеловеческую физиономию, мол, не надо нагнетать, может быть, всё ещё обойдётся. Не обойдётся, если в срочном порядке не пересмотреть своё отношение к этнической проблеме в России. А то, действительно, будет как в Европе.

Давно замечено, что как только мы начинаем допускать какую-либо критику Модерна, его апологеты тут же дают самый жёсткий отпор, в котором одним из самых главных и хлёстких аргументов становится угроза «Средневековья». То есть с точки зрения тех, кто не смотря на катастрофические последствия развёртывания Модерна в течение вот уже почти четырёх веков, продолжает отстаивать его догмы, вся альтернатива нынешнему западному типу цивилизации тут же упаковывается в концепт «Средневековья» — всё, что касается любого проявления религиозности, этнического самосознания, Традиции, ощущение себя органической общностью народа, да вообще всё надматериальное. Стоит нам хотя бы упомянуть что-либо из этого списка, как в ответ летит жёсткое и безапелляционное обвинение, не требующее, по мнению тех, кто его выносит, никаких доказательств, ибо оно окончательно и обжалованию не подлежит — любые альтернативы Модерну или сомнения в его непогрешимости — это возвращение в «Средневековье».

За последние три века средневековье настолько демонизировано, что у любого, кто пытается подвергнуть эту категорию хоть какому-то критическому осмыслению, под шквалом критики, неприязни и открытой ненависти просто опускаются руки. Проще согласится с апологетами Модерна, нежели пытаться что-либо исследовать и объяснить. Коли так, то ради торжества истины сделаем это, переступив через страх и неприязнь, через сомнения и ненависть пойдём от противного, открыто заявив: «Да, Средневековье! Да, это именно Оно! И да, именно туда мы вас и приглашаем, предлагая этот путь в качестве альтернативы Модерну! Страшно, непривычно, жутко? Ну, раз уж это сделано, давайте теперь поразмыслим, что же это такое есть — Средневековье?»

Не на ровном месте возникает этот вопрос. Не волюнтаристически, не исходя из собственной прихоти, мы приглашаем обратить взор на это явление, а только потому, что кризис современного западного общества, исчерпанность парадигмы Просвещения и есть приглашение к возврату в Средневековье. Секрет в том, что сам Модерн возник в результате кризиса Средневековья. Так называемое Позднее Средневековье накопило в себе большое количество критических ошибок — индульгенция, ментальный упадок высших сословий, вырождение католической схоластики, — всё это, в свою очередь, породило ошибки в сфере политического и социального. Одни ошибки следовали за другими, суммируясь. В результате чего и были поставлены вопросы: политически — о непогрешимости сословного, феодального устройства со стороны окрепшей и всё более влиятельной буржуазии; социально — об оправданности имперского государственного устройства, отчуждающего знать от масс, находящихся в строгих рамках Империи и католицизма, всё более теряющих привлекательность в следствии указанного вырождения. Однако вместо исправления ошибок, категорично-диурническое европейское сознание поставило под вопрос весь традиционный уклад целиком, начав поэтапный снос всей социально-политической модели вместе с её религиозным базисом. То есть Модерн стал ответом на отчуждение, порождённое большим количеством ошибок модели европейского Средневековья. Обнаружив онтологическую проблему средневековой Европы, Модерн решил, что дело в Средневековье — то есть в христианстве как таковом, в Империи, как форме традиционного государственного устройства, в сословности, как в социальной системе, а не в отчуждении, порождённом вырождением[118].

В каком-то смысле Россия сама пошла по этому же пути. Сначала столкнувшись с династическими проблемами и смутой русское общество запустило процесс модернизации социально-политической системы Святой Руси, вылившийся в петровские реформы. Критической точкой трансформации перехода от Руси к России стал церковный раскол XVII века, учинённый Алексеем Михайловичем Романовым тоже под предлогом «исправления ошибок» в богослужебных книгах, однако вместо исправления модернизировавший русскую Церковь в целом, что и привело ко всем последующим катаклизмам — революции, а далее — к советскому марксисткому модернистскому эксперименту. Но и сама советская государственность, выродившись в поздний период и породив отчуждение, не пошла по пути исправления ошибок, а была снесена целиком, точно так же, как было снесено Средневековье — под предлогом исправления ошибок. Сегодня же мы воочию можем наблюдать не только пагубные последствия распада СССР — главной геополитической катастрофы XX века, — но и чудовищные последствия крушения Средневековья и его замещения Модерном, ставшего самой масштабной катастрофой периода XVII–XX веков.

Конечно, когда мы в России говорим о возрождении СССР, мы не имеем ввиду буквальную его реконструкцию вместе с марксизмом, который так и не лёг на русскую традиционную почву, ГУЛАГом, превратившимся в инструмент насаждения марксистских догм там, где для этого не было никаких условий; с ошибками в экономике и издержками некритически принятого атеизма. Конечно мы имеем ввиду, прежде всего, идею социальной справедливости, восстановление континентального государства на базе цивилизационного единства народов Евразии и суверенную мощь традиционного государства-империи, воссозданного с учётом исправленных ошибок, устранения элементов провалившегося Модерна и восстановления Традиции. Но ровно то же самое мы подразумеваем под возвращением Средневековья — исключение издержек и ошибок и восстановление Духа, Традиции и целостности европейской цивилизации, чему, собственно, и посвящена вся эта книга. Это будет уже Новое Средневековье, воссозданное с учётом лучшего опыта времён Золотого Века, и исключающего всё, что привело к упадку и зарождению Модерна как такового.

Да, нам нужно строить новое Средневековье, Модерн свою повестку исчерпал. Сама парадигма Модерна отходит в прошлое. Безвозвратно. Хотим мы этого или не хотим, мы всё же возвращаемся к Средневековью. Вопрос лишь в том, пустим мы этот процесс на самотёк, вернувшись к худшим проявлениям Средневековья, либо же возьмём его под контроль, и обратимся к лучшему, новому Средневековью, к тому, к какому сами пожелаем. Тем более что на этом пути мы уже проделали достаточное количество шагов. Как бы не возмущались атеисты и материалисты, но после крушения Советского Союза Россия начала возврат к своим исконным, традиционным ценностям. Можно сколько угодно клеймить «Средневековьем» повышение роли Церкви в нашем обществе, новое становление русской идеи, но всё это уже стало данностью. Мы стремительно выходим из парадигмы Модерна, выздоравливая и самовосстанавливаясь как народ и как цивилизация. А весь негатив в отношении этого процесса есть следствие остаточного влияния Модерна. Именно парадигма Модерна в своё время дала пристрастную и чисто негативную оценку Средневековью как некой «дикости», представляя его «варварством», ассоциируя с «тьмой» и «мраком». Но всё это, как мы сейчас ясно понимаем, было ни что иное, как политическая пропаганда. Средневековье подверглось умышленной дискриминации в эпоху так называемого «Просвещения», всё просветительство которого выражалось в осмеянии и вычёркивании из истории ценностей Традиции и насильственном насаждении вместо них суррогатов Модерна. Всё «Просвещение», собственно, и было направлено на отрицание. Но если посмотреть на Средневековье другими глазами, не оценивая его в категориях Модерна, то мы обнаружим, что этот период являет собой Золотой век мировой истории. Средневековье — это самобытный уникальный расцвет традиционной политической антропологии: вера, подвиг, сила, доблесть, великие люди и героические свершения, породившие могущественные Империи и прекрасную культуру. Средневековье — это Золотой век человечества, такой красоты искусства, такого возвышения человеческого духа, такой широты подвигов и действий, такого напряжения исторического драматизма и духовной полноты, такого расцвета религии и сакральности не знала, пожалуй, ни одна другая эпоха. А если в ней и было что-то нехорошее, то совершенно не обязательно его восстанавливать. Средневековье — это лучшее, что было у человечества, и поэтому возврат в Средневековье — это прекрасно!

Если попытаться оценить критично варианты развития нынешнего, современного (перешедшего из Традиции в Модерн) мира, то мы сможем обнаружить либо волевой, добровольный, осмысленный возврат к Средневековью в его лучших для нас проявлениях, к своему Средневековью; либо мы попадём в чужое для нас Средневековье, например, в Средневековье всё более наступающего исламизма — современной версии ислама взятого в его самых выхолощенных, модернизированных формах, при этом приправленного элементами средневековой жестокости, нетерпимости и коварства. Но даже если взять и традиционные формы ислама, а также других традиционных культур и цивилизаций, то и в этом случае получится не лучший вариант для Европы. Как писал по этому поводу Рене Генон: «Для Запада будет гораздо лучше, если он создаст цивилизацию, приспособленную к его собственным условиям, что убережёт его от более или менее болезненной ассимиляции теми традиционными формами, которые ему не подходят» [119]. Есть и ещё вариант — взять всё самое негативное из Средневековья: насилие, грязь, мрак, взаимную вражду, нетерпимость к инакомыслию, жестокость, — и приложив всё это к нынешней версии современного общества Модерна, получить ту его версию, к которой стремительно и катится нынешний всё более вырождающийся Запад, с тотальным падением ментального уровня, обескультуриванием и культивированием самых низменных и порочных человеческих черт. То есть выбор Запада, по большому счёту, заключается не в том к Средневековью он стремится или нет (ответ здесь уже очевиден — к Средневековью, к концу Модерна, в любом случае), а к какому Средневековью: к своему или к чужому? Именно в этом заключается вопрос не только для нынешней Европы, но и для нас.

У России тоже переживала своё Средневековье — блистательное и величественное в своём высоком Духе. Средневековье московского царства Ивана Грозного, опричнины, доктрины «Москва — Третий Рим», симфонии властей и принятия православной миссии спасения мира, переноса Катехона от Византийской Империи на Святую Русь, из павшего Константинополя в Москву. Это наше Средневековье, наша новая русская Империя. К нему, а не к его европейской версии и надо возвращаться, со всеми лучшими его проявлениями в сфере Духа, Святости, и спасения. Иначе мы, как и Европа, окажемся где-то на периферии чужеродного для нас средневекового халифата или в центре глобальной человеческой помойки выродившегося до предела нынешнего Запада. Наша дилемма — либо русское Средневековье Руси сакральной, либо место в отбросовых формах всё более наступающего на нас «Средневековья», порождённого Модерном, в качестве порабощенных народов, среди свалки отходов, каменных джунглей одичалых мегаполисов и выгоревших пустынь с опалёнными нынешней выродившейся «Цивилизацией» аборигенами. К такому «Средневековью» движется, например, нынешняя Американская «Империя». Она строит своё «Средневековье», причём то, которого, у этой страны никогда не было, замахнувшись, при этом, на глобальные масштабы. Сегодня американцы грезят о мировой «Империи» в худших проявлениях «Средневековья», с его крестовыми походами, геноцидом целых народов, разрушением цивилизаций. И в этом американском «Средневековье» всем остальным — кто не присягнул американскому гегемону — уделена далеко незавидная роль.

Таким образом, альтернативы Средневековью нет, а возврат к Средневековью — это и есть смысл Постмодерна, построенного на преодолении и отмене исчерпавшей себя парадигмы Модерна со всеми её чудовищными извращениями, с нигилизмом и отрицанием всего нематериального. И то, что происходит сегодня в Европе — это последняя точка в конце Модерна. Это не столкновение цивилизаций, а конец одной из цивилизаций — современной западной цивилизации. Её больше нет, хотя она пока агонизирует, и может агонизировать так ещё довольно долго в масштабах человеческой жизни, но не в масштабах истории. В России последними носителями химеры Модерна всё ещё остаются постаревшие сотрудники советских НИИ, военные пенсионеры и бывшие партаппаратчики, закончившие институт марксизма-ленинизма. В них всё ещё теплится Модерн. А больше никакого Модерна нет. Всё давно уже движется сквозь Постмодерн в Средневековье. Впереди эпоха новых крестовых походов, новых Империй и новых элит. В Средневековье не было мировых войн, зато были варвары, которые время от времени Империи разрушали. И то, что происходит в Европе — это восстание варваров, пытающихся утвердится внутри разлагающейся вялой системы. Европейская цивилизация, которая долгое время считала себя цивилизацией Модерна, выдавая свои достижения за вершину «развития», оказалась ни чем иным, как догнивающими обломками былых Империй. История набрала такую скорость, что парадигмы человеческого бытия меняются практически мгновенно. Стоит один раз моргнуть глазом — и мы перемещаемся в иное смысловое пространство, где от привычного нам мира не остаётся и следа. Ещё раз — и мы откроем глаза у самого конца бытия. Конец уже близок, и то, что сегодня происходит в Европе — тому подтверждение.