«Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное», – сказал Христос в Нагорной проповеди.
Герой Репиной, библиотекарь Лев – современный юродивый, который в свои 32 года не касался женщины, но понимает птиц и животных. Лев одержим судьбой поэта мандельштамовского круга Климента Сызранцева и постепенно сближается с обитателями музея-квартиры поэта. Однажды вскрывается страшная правда…
Роман потрясает проникновением в самые скрытые механизмы болеющей души. Увидеть привычный мир глазами блаженного – удивительное переживание.
Для тех, кому близка проза Аллы Горбуновой, Марии Степановой и Марианны Ионовой.
1.0
© Репина Н., текст, 2021
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021
Лева был единственный в семье, кто любил порядок. Каждый его день начинался бы со страдания, если бы он не умел сосуществовать с хаосом. Но он пока умел.
Утром он вставал раньше всех и шел в ванную. Умывальник матово отливал желтизной, в глубине унитаза мерцало черное. Томилось в ванне несколько дней тому как замоченное белье. Оно пахло кислым. Иногда со дна – бурлум! – поднимался пузырь газа, и тогда белье вяло шевелилось, как старая медуза.
Лева умывался и шел на кухню. Расчищал себе место на столе, между чашкой с въевшимся во внутренность чайным ободком и сковородой, пошедшей нежной дымчатой плесенью.
Мама Татьяна спала в дальней комнате под тихо работающий телевизор. Она не любила тишину. Если она не занималась сама – мама была концертмейстер в Гнесинской школе, – то работало радио или телевизор. Или она напевала что-нибудь.
Иногда Лева представлял: вдруг так вышло, что мама и баба Клава исчезли. Допустим, как-то погибли. И как он приводит квартиру в порядок, всё моет и убирает. Но когда в мысленной уборке он доходил до ванной, то его неизменно удивляло, что в стаканчике останется только одна зубная щетка. Не только удивляло, но и пугало – и он спешил думать о чем-нибудь другом.
На кухне Лева завтракал бутербродом с сыром, а уже какао ему варила баба Клава, которая вплывала на кухню, неся с собой волны того же кислого запаха, что и в ванной. Молоко часто портилось при кипячении и вызывало бабы-Клавин гнев. Но он был не столько страшен, сколько громок и, что важно, на Леву не распространялся.
Лева знал, что его все любят: мама и баба Клава, соседи, одноклассники. На даче его любил садовник Василь Василич и все из ближних домов – Гальперины, Екатерина Анатольевна с сестрой и старшие Сахрановы. Его любили друзья во дворе (Илюша, Сережа и Люда) и на даче (младшие Сахрановы – Вова и Катя, – а также Верблюжонок Тишка, Алик-детектив и Колька Богданыч).
Он их тоже всех любил. И еще он любил порядок. Потому что порядок – это правильно, это как должно быть. А если правильно – значит, хорошо.
Этот простейший рецепт счастья он никогда не формулировал, но всегда знал. И ему казалось вполне естественным, что он стремится к порядку. Ибо кто же не хочет, чтоб было счастье?
Когда Лева уже заканчивал завтрак, вставала мама. Она была чудесная – теплая, рыхлая и лицом немножко крот, когда без очков. Лева был похож на нее, тоже теплый и рыхлый, но лицом немножко мышь. Мама обнимала Леву и говорила бессмысленные, но смешные вещи вроде «левацкий элемент уже бодрствует», или «полевые работы начались», или «да здравствует басилевс!», или еще что-то с его именем внутри, и Лева не уставал удивляться, сколько всего она могла изобрести.
После завтрака он, если не надо было в школу, садился за рояль. Он любил заниматься и любил рояль, старый кабинетный «Шредер» с желтыми костяными клавишами и тусклой крышкой. Рояль был завален нотами. Они копились и время от времени лавиной сходили на пол; их делили на пачки-холмы и возвращали на крышку, где они вытягивались в новые горы, ждущие возможности обрушиться вниз.
Лева был не без способностей – так говорила мама. Во втором классе он играл сонаты Моцарта и ноктюрны Шопена. Мама мечтала, чтобы он поступил в ЦМШ или к ней в Гнесинку, но не получилось, не взяли. Ничего, он просто любил заниматься, особенно когда из разученного получалась музыка – это тоже было правильно и хорошо.
Этим утром, 6 июня 1976 года, в день рождения Пушкина, он неожиданно встал позже всех. Проспал и не разбудили. Дело в том, что они собирались ехать на дачу. Разговоры шли уже с середины мая, но сборы случились в последнюю ночь. Мама не спала и собирала чемоданы, баба Клава не спала и критиковала маму, Лева не спал и представлял, как они приедут на дачу и как он обежит участок – вдруг там уже есть грибы, – а потом пойдет к Сахрановым, Вове и Кате, узнать, что у них новенького за год случилось, а потом они все вместе пойдут к Верблюжонку Тишке, и, может быть, тот даст покататься на своем велике – тут он заснул, а когда проснулся, то и выяснилось, что такси уже пришло, а его забыли разбудить – непорядок, – и он кинулся помогать носить вещи вниз под крики «Лева, умоляю, возьми рогалик и сядь в машину!». Водитель такси пристраивал узлы и чемоданы в отверстый зев вытянутого грузового такси, раздраженно сплевывая при каждом новом «Таз! Таз-то забыли, ну мама же!». Неумытый Лева нечищеными зубами прогрызал ломкую корочку рогалика и погружался в благоухающий белый мякиш.
Наконец баба Клава втиснулась рядом с ним, сверху ей на колени втиснули свернутый тюк – подушка в одеяле, мама помчалась наверх запирать квартиру. Водитель сел и завел машину. В окошке справа виднелся Петр Авенирович, маленький, толстенький, в костюме и шляпе. Он то снимал ее, нервно обмахивался – несмотря на холодное утро, – то надевал обратно.
– Петр Авенирович переволновался, – сказала баба Клава скорее самой себе. – Такси заказали, а его нет и нет. На дорогу бегал встречать.
Лева с симпатией посмотрел на Петра Авенировича, который проявил такое участие к их судьбе.
– У меня вообще смена кончилась, выручаю чужой заказ, – водитель воспринял бабы-Клавины слова на свой счет.
– Я не в укор, упаси бог, – сказала баба Клава. – Просто переволновался Петр Авенирович.
Мама впрыгнула на переднее сиденье, захлопнула дверь:
– Всё, поехали!
Петр Авенирович замахал им шляпой, пошел вслед за машиной не спеша. Лева вывернулся как мог, провожая его взглядом. Петр Авенирович отстал, остановился, смотрел вслед.
Дождь. Мокрый асфальт на Калининском проспекте лоснится под колесами, здание СЭВ раскинуло страницы, Триумфальная арка стоит, пустуя входом. Лева мысленно говорит ей: «До встречи!» Это еще одна его потребность – разговоры с бессловесными. Никто не может поручиться, что дверь подъезда не чувствует боли, когда ею хлопают. Или что кресло не обижается, когда в нем долго не сидят. Лева старается понять их чувства. Это трудно. Может, наоборот, кресло любит свободу и обижается, если в нем сидят? Иногда ему кажется, что он понял. Но чаще он не уверен. Во всяком случае, он всегда извиняется, когда ударяется об угол стола или случайно задевает стул. Сейчас ему кажется, что арке было приятно его прощание и она, как Петр Авенирович, провожает его. Он опять выворачивается на сиденье и сколько возможно долго и дружески смотрит на арку.
Москва кончается, идет шоссе с поникшими под дождем одуванчиками, наконец остановка у переезда, который тренькает сигнальными звонками и опускает полосатую штангу шлагбаума прямо перед ними.
Лева вытягивает шею и между мамой и водителем наблюдает скорый поезд. Что за поезд? Если не смотреть в каждый пролетающий вагон, а поймать взглядом табличку на одном из них и как можно дольше провожать ее глазами, то можно прочесть, что это Харьков – Москва; из каждого окошка смотрят на их машину слегка загорелые люди, которые возвращаются из раннего отпуска, или деловитые харьковчане, которые едут куда-то через Москву. Или в саму Москву.
Асфальт сменяется бетонными плитами. «Бетонка», – мысленно радуется Лева. Бетонка – это уже практически дача. Дождя сейчас нет. Такси, колыхаясь, сворачивает на неровную дорогу, ныряет на колдобинах, расплескивает лужи. Где-то видны попытки заложить самые глубокие ямы камнями.
– Ну, Льву будет чем заняться этим летом, – тоже колыхаясь и держась за спинку переднего сиденья, говорит баба Клава. Мама смеется.
Лева как раз об этом думает. Каждый год он чинит дорогу. Большинство камней в колеях – его, и ему приятно, что они на месте, хотя он и не уверен, что камням приятно, как их давят ноги и колеса. Но он для себя решил, что камни выносливы и не восприимчивы к боли. В общем, этим летом для него есть работа.
Такси подкатывает к калитке, у которой их уже караулит Василь Василич. Он живет в совхозе «Московский», но на лето перебирается к ним, чтобы заниматься всякими практическими делами. Леве он очень нравится, потому что тоже любит порядок и всегда аккуратно одет в клетчатую рубашку с подвернутыми рукавами – как ковбой! Правда, Василь Василич уже порядком стар и не может наводить порядок так, как ему хотелось бы. Эта общая проблема сближает их с Левой.
Они таскают вещи на террасу. Водитель уезжает довольный, потому что мама дала ему щедрые чаевые (тайком от бабы Клавы).
Баба Клава с тюком подушка-в-одеяле налетает на Леву и изгоняет его в сад.
У них большой сад – больше, чем у остальных, огромный. У остальных девять соток, а у них восемнадцать. Это потому, что Левин дед, бабы-Клавин муж, сидел в первых скрипках оркестра Большого театра, а одно время даже был концертмейстером оркестра, правда недолго. Еще Лева слышал, что их квартира в доме на улице Неждановой – тоже большая редкость и предмет зависти. Но его это мало волнует, тем более что они сейчас живут только на мамины концертмейстерские и бабы-Клавину пенсию, и он долго носит всю одежду – до тех пор, пока она не станет совсем ему мала.
В общем, Лева идет в восемнадцатисоточный сад. Там растет много старых яблонь, от которых давно нет яблок. Там растет черноплодка, но это ближе к осени. Там густая трава. И, главное, – там грибы! Но сейчас он не будет их искать, это всё потом.
Он задирает голову. Небо еле видно через плотные яблоневые листья. Бело-розовые соцветия тоже почти теряются среди них. Но когда дует ветер, листья раздвигаются, роняя капли, и пропускают солнце, которое бьет Леве прямо в глаза. Он закрывает глаза и слушает, как нарастает рев поднимающегося в воздух самолета, – аэродром тут неподалеку. Сейчас все эти громкие взлеты еще заметны, а через пару дней ухо привыкнет – как привыкнет к свисткам и погрохатыванию электрички в отдалении.
А вообще здесь тихо. И мама с бабой Клавой перекрикиваются, как будто далеко.
Он возвращается в дом. Там много комнат: если переходить из одной в другую, то можно сделать круг по дому. В большой комнате тоже есть рояль, попроще, советский. На террасе с прошлого года осталась посуда, клеенка на столе загрубела, и края у нее завернулись. Как хорошо на даче!
Лева опять выходит в сад, но в другую его часть. Там всегда сумерки и такие заросли, что никто, кроме него, не может продвинуться вперед дальше, чем на метр. Василь Василич вечно собирается «со всем этим делом расправиться», но пока, к счастью, не может. Так вот, если пробраться через кусты, то окажешься у забора. За забором – Сахрановы, Вова и Катя. А под забором – под забором – самые лучшие грибы. Подберезовики, белые. Сыроежки, конечно, тоже. Он не выдерживает и лезет в кусты, мгновенно промокает, ветки сильно царапают его, ему приходится почти опуститься на четвереньки и так пробираться дальше. Но он все-таки достигает гнилого деревянного забора с несколькими большими проломами. А достигнув забора, можно выпрямиться, отряхнуть руки и…
Тут он и слышит голоса. Тихие Вовин и Катин голоса.
– Ну пойдем, Вов! – канючит Катя. – Они нас увидят, ну Вов!
– Отстань, – говорит Вова. – Они сюда не ходят. Слышишь, вещи носят?
– А Левочка?
Лева вздрагивает от счастья – друзья помнят о нем. Ему все равно, что они говорят «Левочка», как будто передразнивая кого-то. Ничего.
– И Левочка с ними. Прямо он тебе полезет… О!.. Ух ты, какой!
Наверное, Вова нашел хороший гриб. Лева не выдерживает и делает шаг вперед.
Дело в том, что Вова и Катя собирают грибы на их участке. На участке самих Вовы и Кати грибы почему-то не растут. И сейчас Вова и Катя сидят у небольшого пролома, через который они, очевидно, и проникли на их участок.
Лева смотрит на Вову и Катю. Внутренне он улыбается, но ему немного страшно – вдруг в этом году они не захотят с ним дружить. Поэтому на его лице улыбки нет.
Катя первая видит Леву. Не сводя с него глаз, она медленно поднимается с корточек. Отпускает подол сарафана, из которого на землю вываливаются два подберезовика и несколько розовых сыроег.
– Белый! – радостно говорит Вова, поднимает голову и тоже видит Леву.
Некоторое время они молчат. Потом Вова бросает гриб и быстро лезет в пролом. Катя лезет за ним.
Оказавшись на своем участке, они смелеют.
– Не поймаешь, не поймаешь! – дразнится Катя, хотя Лева и не собирался.
– Левочка! Иди к своей мамочке! Она даст тебе кашки! – и Вова корчит странную рожу, изображая не то Леву, не то его маму.
Странно, он совсем не ест кашу, да мама и не умеет ее варить. Наверное, имеется в виду, что баба Клава сварит, а мама уже будет его кормить.
– Дети, что там еще такое?! – кричит с крыльца их мама, прекрасная рыжая Светлана. Катя, кстати, тоже рыжая. А Вова в папу, белый.
Лева делает движение к забору, и Вова с Катей сразу убегают.
Что же делать с грибами?
Шуточное препирательство на кухне – милое, семейное, ах мы кормим детей одной яичницей, а ты бы хотела, чтобы мы их кормили одними конфетами, а что, они не против, знаешь, а я против, потом к зубному не наездишься, вечно ты драматизируешь – и вот уже препирательство приобретает раздраженный оттенок, значит, надо его гасить, опять уводить в шутку, а также демонстрировать оживление, когда дети врываются на кухню и радуются яичнице, радуются, что скоро поедут за грибами далеко, что встанут рано утром, что до обеда есть время поиграть в мушкетеров, что бабушка Лара вернулась со станции и принесла целый бидон молока и яйца в железной сетчатой сумке. И лишь бабушка Лара, Лариса Витальевна, мама Анатолия, позволяет себе не радоваться и не оживляться, даже искусственно. Ухватившись за перила, она упирается носком правого резинового сапога в пятку левого, стягивает его вместе с носком, брезгливой рукой стаскивает второй сапог за голенище, и, проигнорировав укоризны насчет своего похода на станцию («мы бы сами»), отдает продукты и уходит в свою комнату, где массивным выступом белеет печка, на стене – репродукция левитановского «Марта», наклеенная на картонку и в золоченой раме, а на столе – пожелтевший портрет военного.
– А что на станции говорят – правда, Полины Петровны внук кого-то ножом пырнул? – кричат ей вслед.
– Кого он пырнул, ему восемь лет, – сама себе говорит Лариса Витальевна, вытирая сзади взмокшую шею.
– А? – кричат в ответ.
Лариса Витальевна молчит.
На кухне Светлана и Анатолий переглядываются и тихо, но с излишним оживлением смеются. За окном Вова делает Кате новую шпагу из лозины, а Катя ковыряет в носу.
– Здравствуйте! – громко говорит Лева.
Лева?
Светлана и Анатолий вздрагивают и оборачиваются к двери. Там действительно стоит Лева. Он уже переодет в дачное – спортивные штаны с вытянутыми коленками и кофту. Живот, белея нежной кожей полного ребенка, нависает над резинкой треников – это видно, потому что низ кофты Лева держит завернутым наверх, а там – что же там?
– Грибы! – объявляет Лева.
– Что?
– Я принес грибы для ваших детей.
– Какие грибы, Лева? Здравствуй, вы давно приехали? Как мама, бабушка?
Лева молчит, потому что не может определить для себя последовательность ответов.
– Ваши дети забыли наши грибы у нас на участке, – наконец говорит он, не улавливая обличительного смысла. – Мы приехали сегодня. Мама и баба Клава чувствуют себя сносно.
Светлана и Анатолий переглядываются. Лева подходит к окну и смотрит на своих друзей, которые фехтуют за клубничными грядками. Потом осторожно выворачивает грибы из кофты на стул.
– Я пойду тоже поиграю, – говорит он Светлане и Анатолию.
Покидает кухню и бежит к друзьям, у которых для него находится запасная шпага, и вот уже бой выглядит вполне прилично – все-таки трое! – и Катя лихо колет Леву в попу лозиной, которая сгибается, заставляя всех смеяться – и на кухне тоже.
– Падай! – кричит Катя. – Падай, я тебя убила!
– Только ранила! – кричит справедливый Вова.
Лохматый кабысдох, то ли серый, то ли поседевший, трусит по сырой улице, время от времени наклоняясь к земле и принюхиваясь, но ничто из обнюханного не является едой. Наконец он останавливается и пробует воздух; это приводит его к прекрасной даче цвета охры, верх которой едва виднеется над высоким забором – а из-за него слышится железное: ложки о сковородку – и стеклянное: вилки о тарелку. Он спрыгивает в канавку перед забором, исследует забор и находит подкоп. Некоторое время судьба пса неизвестна, но вот слышно «кышкыш!» и «анувонпошел!!» и даже «Борис!!!», а затем мужские гиканья и шиканья. Вслед за этим из-под забора показывается голова псины, а затем выдавливается тело. Не теряя невозмутимости, пес вновь лениво трусит по улице. Его очертания размывает сеющаяся влага. Кое-где за заборами его присутствие порождает лай.
Размываемый моросью пес в этот день посещает также Рассказовскую, Федоскинскую и Солнечную улицы. С двух участков он агрессивно изгнан и еще раза три изгнан с чувством вины, в котором, впрочем, хозяева себе не признаются, скрывая его за громким криком.
А затем небо над поселком полностью затягивается сгустившимися облаками, которые становятся темно-серыми, затем, все более приобретая в цвете, грязно-лиловыми, черными – и замирают. Собака возвращается на Правленческую – туда, где грозный Борис, – задерживается у соседнего с ним забора, ветхого, склонившегося к земле, без труда проникает на участок и встает, нервно и выжидательно принюхиваясь. Люди здесь уже давно не живут, дверь дома заперта, окна закрыты посеревшими от дождей ставнями с остатками краски. Неизвестно зачем пес решает подойти поближе к дому – к тому окну, где ставень отломан и висит на одной петле. Не сводя глаз с окна, пес втягивает носом воздух, и уши его подрагивают. Что он учуял или услышал – неизвестно, но когда в глубине комнаты, которая еле освещается с улицы, сейчас померкшей почти до ночного состояния, внезапно мелькает тень, он, вздрогнув, отскакивает назад.
Отскочив, пес вновь замирает, готовый в любой момент отпрыгнуть еще, но больше ничего не происходит. Его бдительность ослабевает, он отвлекается на ворону, крикнувшую нечто с верхушки ели. Затем, разом забыв свое приключение, он отворачивается от дома и трусит на улицу, где окончательно растворяется под крупными каплями начинающегося ливня.
Пришедшая с Правленческой тьма внезапно накрывает и дачу Сахрановых. Радио пропикивает шесть раз и говорит: «Московское время четырнадцать часов. В эфире «Маяк». Передаем последние известия. Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев посетил с дружественным визитом…» Светлана снует с тарелками от кухни к террасе, где накрыт большой прямоугольный стол с букетом пижмы посредине. Над ним вполсилы зудят мухи и постанывают комары. Анатолий режет на кухне хлеб.
– Сейчас ливанет, – говорит Светлана, возникнув на кухне.
– Ты заметила, кошек нет, – отвечает Анатолий.
– Надо детей в дом загонять.
– Это потому что Неверовские приехали.
Если читать только четные или нечетные реплики, диалог обретает смысл, хотя и перестает быть диалогом.
– Знаешь, я пытался их посчитать, – говорит Анатолий в следующее Светланино появление на кухне. Она улыбается.
– Но многие похожи… – в следующее. (Она улыбается.)
– …И никогда не появляются все вместе… (Улыбается.)
– …то есть число колеблется от восьми до тринадцати…
– …то есть нас посещало примерно десять с половиной кошек в день.
– Ну вот, ливануло, – говорит Светлана.
Она забирает у мужа нарезанный хлеб и несет его на террасу; поправляет пижму в кувшине; задумывается, глядя через витражные стекла на темную пустую дорогу.
Радио поет «Вместе весело шагать по просторам…».
– Так какие новости на станции? – кричит с кухни Анатолий.
– Встретила Екатерину Анатольевну, говорит, в Востряково дом сгорел, – Лариса Витальевна, переодетая в домашнее платье, возникает на кухне. – Никто, слава богу, не погиб.
– А от чего загорелся-то?
– Так кто его знает, может…
И вот тут на кухне появляются рыдающая Катя и бледный Вова.
– Вова! – строго говорит Анатолий. – Сколько раз тебе объяснять, что Катя слишком маленькая для…
– Папа! – в ужасе говорит Вова. – Мы Леву убили.
Дальше начинается хаос и безумие, потому что за клубничными грядками действительно виден Лева, который лежит неподвижно под барабанящим дождем. Первой кидается к нему бабушка Лара, а за ней остальные, со своими «я только сказала умирай я тебя убила», «давайте я сбегаю за костей он же доктор», «господи какой позор чужой ребенок» и, наконец, «лева лева левочка».
Мальчика осторожно переносят в дом. Он дышит, но не приходит в себя. Анатолий растерянно топчется над Левой, теперь совсем мокрым, так как его с терапевтической целью решили посильнее увлажнить, – изо рта, как белье перед глажкой, – но от волнения вместо мелких брызг вылилось всё так. Катя рыдает, вывернув в реве распухшие губы и мешая слезы с соплями.
– Прекрати сейчас же! – требует Светлана. – Объясните мне, что произошло!
– Мы играли… (Вова)
– И его надо было убить. (Катя)
– Почему?
– Потому что меня нельзя, я красивая. Я кто, Вов?
– Арамис.
– Да. А Вова – Дэ Артьян.
– Д’Артаньян.
– Его тоже нельзя, он герой. А Лева все равно толстый. Он сказал, что не хочет умирать, а Вова сказал, что так надо. А Лева тогда сказал, что он вечером спросит у мамы… А потом Вова его ранил, и он упал! – Катя опять плачет и еще икает.
– Чушь какая-то! – говорит Анатолий. – Самый толстый – это, значит, Портос, что ли? А зачем его убивать? Он же в книге не умирает? Или я забыл?
– Толь, ты сейчас вообще не о том думаешь, – говорит Светлана.
– Нет, погоди! Зачем Портоса-то убивать?
– Ну кто-то должен умереть… – тихо и упрямо говорит Вова.
– Чушь какая-то! – опять говорит Анатолий. – Ну что? Надо действительно за Костей идти.
– Лева, оживааааай! – взвывает Катя.
И Лева сразу открывает глаза.
Так просто.
– Ты как, приятель? – осторожно говорит Анатолий.
Лева садится. Встает. Катя икает.
– Спасибо, неплохо, – говорит он. – Я пойду домой.
– Тебя проводить, Лёв? – спрашивает Светлана.
– Нет, спасибо! – говорит Лева.
И действительно идет домой. Никто не решается его проводить. Всем неловко, и все молчат. Но тут Катя икает опять, и все смеются.
Лева же возвращается на свой участок. Дождь шуршит по листьям. В глубине сада в гамаке под навесом дремлет мама. Ей на ухо сладострастно поют комары. Василь Василич торопливо тащит хворост в сарай. Из охапки, которую он несет, выпадает ветка. Лева поднимает ее и несет вслед за Василь Василичем. Кладет в кучу. Идет в дом. Там откуда-то взялись кошки – возможно, их десять с половиной. Он проходит в свою комнату, где на кровать уже водружен тюк подушка-в-одеяле и, не разворачивая тюка, сам сворачивается рядом с ним в улитку на толстом матрасе с подозрительными желтоватыми пятнами поверх блеклых голубых и серых полос. Пружины кровати лязгают, пару-тройку раз качают Леву и успокаиваются. За окнами настойчиво и равнодушно лупит ливень.
На той самой даче, откуда серого кабысдоха изгнал некто Борис, смотрят телевизор.
Хозяин, собственно Борис, – в кресле, вязаная кофта; хозяйка – за столом, красивая шаль, раскладывает пасьянс. Изредка взглядывает на экран. На стуле притулилась маленькая старушка, кто запомнил – Полина Петровна, бабушка того самого внука, который кого-то пырнул или не пырнул (внук Шредингера). Левина мама на другом стуле.
И вот гости в капюшонах. Баба Лара, Вова и Катя.
– Лариса Витальевна! Милая моя! – ошарашенно говорит хозяйка, пропуская их в дом. – Это же «Красное и черное»! Куда ж вы детей!
– Ничего, дружочек, они тихо, – невозмутимо говорит баба Лара. – Мы их сейчас куда-нибудь в другую комнату. Толька пошел на станцию провожать Светлану. Вернется – заберет, я ему записку оставила. Мы их где-то тут…
Хозяйка колеблется, потом решается.
– Нет уж, пусть с нами смотрят, хоть на виду. Все равно не поймут или… ну я не знаю, глаза им, что ли, будем закрывать…
Они идут в комнату. Смех и удивленные восклицания. Сосредотачиваются на экране. Старушка Полина Петровна вполголоса пересказывает Ларисе Витальевне, что она пропустила.
– Ну всё, Полина Петровна! – это хозяйка, тихо и убедительно: – Ларочка Витальевна сама разберется!
Госпожа де Реналь испуганно окликает своего сына, взобравшегося на дерево.
– Татулечка, как Лева? – тихо спрашивает Лариса Витальевна (как сказал бы Толстой, «по бессознательной для себя филиации идей»).
– Грех жаловаться, – несколько удивленно отвечает та. – А что?
– Нет, так, ничего.
Жюльен Сорель карабкается на скалы. Вова внимательно смотрит на экран. Катя разглядывает присутствующих. Дождь все сильнее. За окном ярко сверкает и почти сразу раздается сильный удар грома.
– Как жахнуло! – это Покровский. – Где-то прямо над нами!
Ему никто не отвечает. Жюльен Сорель целует руку госпоже де Реналь и заявляет, что придет к ней в два часа ночи. Теперь Катя, замерев, глядит на экран, взрослые тоже, а Вова рассеян.
Тут жахает особенно сильно, и в комнате гаснет свет. Фильм утягивается в тоненькую горизонтальную полоску и исчезает.
– Ну вот, как всегда на самом интересном! – говорит Лариса Витальевна.
Суета, темнота. Но вот уже огонек мерцает внутри прозрачного кокона керосинки, оставляя на его стенках черные мазки.
– Вряд ли свет быстро включат, а серия уже заканчивалась, – говорит подсвеченная колеблющимся светом Покровская.
Толкотня в дверях. Зонты вспархивают над головами и врезаются друг в друга. И – аистами, аистами шагать по дорожке, вздымая ноги над лужами и помещая их на островки суши.
Покровская проводила, возвращается в комнату.
– М-да-а-а… – говорит ее муж Борис.
– Да, – говорит она. – Надо как-то прекращать эти киносеансы. Вот пригласила один раз Ларису Витальевну, и весь поселок повадился. А она, нет, это тоже надо додуматься, с внуками прийти!
– М-да, – говорит муж.
Ливень.
Анатолий: бесполезная газета над головой, дорога киснет под скачущими ногами, на крыльце поскользнулся, дома никого, сразу к холодильнику, спасительная водка, толстая граненая рюмка. Посмотрел долгим взглядом в окно, где дождь избивает клубнику, вылил водку обратно в бутылку, поставил на место, рюмку помыл, убрал.
Светлана: тамбур электрички, кусты, поле, забооооор, опять кусты, неразборчивое объявление станции, пустая платформа, плакат «Что тебе дороже: жизнь или сэкономленные минуты?», указатель «В Москву». Двери открылись. Вышла, открыла красивый импортный зонт. Ступеньки вниз, ступеньки вверх. Соседняя платформа, указатель «Из Москвы», плакат «Что тебе дороже: жизнь или сэкономленные минуты?» Свистит встречная электричка. Заходит. Неразборчивое объявление, кусты, роооообаз, елоп, ытсук.
Дождь прошел, и свет дали. Дачные сумерки разбавлены фонарями и окнами; особенно хороши застекленные террасы – их густое желтое сияние обещает уют и покой. Там, конечно же, пьют чай с вареньем и ведут тихие беседы. Еще там, возможно, происходит нечто волшебное, отчего замирает сердце в предчувствии сказочных событий. Ночью они, вполне вероятно, начнут происходить.
Лева с мамой гуляют в вязаных кофтах и резиновых сапогах. Мама поет «L’amour est bien plus fort que nous», Лева чинит дорогу. Ему очень радостно, что в первый же день случились и грибы, и Сахрановы, и вот даже дорога. Он уже почти не помнит, что его смерти желали – пусть понарошку. Он ищет по обочинам крупные камни и кладет в лужи. Иногда не кладет, а роняет, орошая себя грязными брызгами. Темные струйки текут по голым ногам внутрь резиновых сапог. Наконец Лева уже не может найти нормального камня. Уперев руки в колени, он вприсядку высматривает камни.
– Лева, не уходи далеко! – говорит вслед мама.
В этот момент Катя и Вова выбегают из калитки.
– А давай попросим лото! – говорит Катя.
– У Покровских только домино!
– У дяди Кости есть!
– К нему далеко, папа не разрешает!
– А мы быстро! Скажем, Покровских дома не было! Ой! Здрасте, теть Тань!
И скорее бегом дальше. Лева провожает их взглядом.
– Он ей сказал? – шепотом спрашивает Катя.
Вова пожимает плечами.
Лева смотрит, как они припускают по улице и как смешно сталкиваются на повороте к даче Покровских: Вова хочет к ним, а Катя – бежать дальше. Побеждает Катя: они бегут дальше.
Мама зевает и говорит:
– Лев! Хватит, а? Пошли пройдемся, завтра дочинишь свою дорогу.
Она берет его за руку, и они отправляются на прогулку.
Дача Константина – это вам не мещанские грядки. Хирургам столичных больниц не пристало выращивать клубнику. Они живут среди сосен и елей; сначала сирень, а потом жасмин и шиповник дурманят их сердца влажными вечерами.
Одинокое окно горит на втором этаже сонным приглушенным светом. Катя с Вовой подбегают к двери. Она закрыта.
– Дядя Костя! – зовет Вова, задрав голову.
Тишина.
– Дядя Костя! – опять зовет он.
– Ты не так! – говорит Катя. – Смотри!
– Дя-я-ядя-я-я-я Ко-о-о-о-стя!
Тишина.
– Глухой он, что ли, – говорит Катя.
– Давай обойдем, – предлагает Вова.
Они обходят дом. Оказывается, с изнанки тоже есть горящее окно – кажется, кухня. И дверь есть, но тоже закрытая. Катя подпрыгивает.
– Давай! – Вова берет сестру за талию. Она еще раз подпрыгивает, цепляется за подоконник и —
– Вооовкаааа! – срывается.
– Ты чего, офигела? Руку мне чуть не сломала! – говорит Вова.
– Вовкааааа! – Катя переходит на шепот. – Там знаешь чего?
– Ребята! Эй, вы где?
Константин появляется из-за дома, с той стороны.
– Здрасте, дядя Костя! У вас лото есть?
«Tombe la neige», – поет Татьяна. «Tu ne viendra pas se soir», – сокрушается она.
Они сделали круг и опять вышли на свою улицу.
Навстречу Константину с ребятами.
Вова несет мешочек с лотошными бочонками, Катя – прямоугольные картонки с цифрами, Константин – сигарету с красным светящимся кончиком. Татьяна одергивает кофту.
– Ну всё! – говорит Константин. – Не заблудитесь?
– Ну конечно! – иронично и взросло говорит Катя.
Они бегут к своей даче.
– Бочонки не растеряйте! – кричит Константин вслед.
– Мы аккуратно! – кричат в ответ.
– Здравствуйте, Костя! – изменившимся лицом говорит Татьяна.
Ах, вот оно что! Но нет, невозможно. Не только из-за рыжей Светланы. Даже если бы ее не было. Просто вот это вот всё: немного мышь, очки, фортепиано, французский и такая же, как у Левы, общая пельменность внешнего вида (или, вернее, у Левы – такая же, как у мамы) – это точно не для Константина. Да и, правду сказать, Катя и то кокетничает удачнее.
– Здравствуйте, Таня! Вечерняя прогулка?
– Да вот вышла на мир посмотреть, себя показать… Лева, далеко не уходи!
– Вы какое-то странное время выбрали, Таня, себя показывать! Нет же никого.
– Ну… вот встретила вас.
– И все былое?
Пауза.
– Да, темновато тут у нас.
– Зато романтично.
А Лева пошел за ребятами на их дачу, а они заметили и спрятались в крыжовенных кустах. Он видит сдавленное копошение, но понимает, что по каким-то неизвестным ему правилам не должен его видеть. А еще Катя и Вова – его друзья, и они не могут от него прятаться – это ведь довольно странно. Если бы они хотя бы играли в прятки. Но они ведь не играют. Не играют? Нет, точно не играют. Он не считал с закрытыми глазами.
– Ау, – говорит повествовательно Лева, глядя в кусты.
Катя шепотом смеется, Вова зажимает ей рот.
– Ау! – опять говорит он кустам.
– Лева! – зовет его издалека мама грустно и раздраженно.
В центре стола – копейки, двушки, пятачки и даже один гривенник. Мешок с бочонками у бабушки Лары.
– Восемнадцать! – говорит она. – Пять. Одиннадцать, барабанные палочки.
– Почему? – спрашивает Катя.
– Потому что похоже, – отвечает Вова.
– На что?
Вова демонстративно вздыхает и смотрит на отца, ища сочувствия.
– На барабанные палочки, дочуш. Число одиннадцать похоже на барабанные палочки.
– А-а-а…
– Тридцать два!
– А тридцать два на что похоже?
– Ни на что.
Катя задумывается.
– Смотри, – оживляется Вова, – ну смотри, ты опять всё пропустила. Вот же у тебя еще два раза одиннадцать – вон и вон. И вот тридцать два. Чем ты смотришь, корявая!
– Это что за слова такие?! – угрожающе говорит бабка.
– А ты дурак! – подумав, отзывается Катя.
Она сползает со стула ниже, пытаясь пнуть Вову под столом, но не достает. Анатолий встает, берет Катю под мышки и сажает нормально.
– Семьдесят семь! – объявляет бабушка. – Семен Семеныч!
– А Василь Василич бывает? – спрашивает Катя и тут же перебивает себя: – Ой, пап, а знаешь чего? У дяди Кости зонтик как у мамы! Отстань, дурак! – говорит она Вове, который заволновался и тоже рыщет ногой под столом. – Мы когда за лото ходили, я видела. Я думала, это мамин, а Вова сказал, что просто такой же похожий!
– Он даже и не слишком похожий! Тебе вообще показалось! А когда кажется, креститься надо! – Вова сползает ниже, и нога его достигает цели.
– Ну ты! – Катя выворачивает нижнюю губу, демонстрируя готовность заплакать. – Пап, скажи ему, чего он!..
Бабка откладывает в сторону мешочек с бочонками и смотрит на Анатолия.
– Я сама видела! Он его сушил открытый! Мама тоже так всегда сушит! И одна спица сломана!
Анатолий внимательно выискивает у себя на карточке какую-то цифру.
– Пап, не слушай, она всегда придумывает! – говорит Вова. – Ты тупая, все так зонтики сушат!
– У нашего друга доктора женский зонтик, надо же… – сама себе говорит Лидия Витальевна и – руку в мешок. – Тридцать пять.
– Всякое бывает, – отзывается Анатолий, не отрывая взгляда от карточки.
– Бывает, бывает… Семь.
– Ну па-а-а-а-а…
– Ты, Анатолий, все-таки…
– Что я?
– Ничего! Пятнадцать! Двадцать девять! Три!
Анатолий работал старшим научным сотрудником в НИИ. Он познакомился со Светланой в гостях у своего бывшего одноклассника. Светлана заканчивала пединститут, отделение начальной школы. Они все тогда сильно напились, стали петь песни. Быстро выяснилось, что целиком никто ни одной песни не знает, каждый – по фрагменту, причем все фрагменты разные. Откуда-то возник песенник, позорище, но дело пошло на лад, к последней странице закончилось вино и даже портвейн. Нашелся второй песенник, и одноклассник сбегал за добавкой. В финале пели Визбора: «Ты у меня одна…»
Он пошел провожать Светлану, которая жила недалеко, в одной из хрущовок. Он чувствовал, что очень пьян. Про нее было непонятно. Шли молча и очень торопливо. У него к тому моменту уже три года не было женщины, а до этих трех лет – развод после бессодержательного брака. Он шел и медленно наливался желанием. На сдержать его уходили все силы, поэтому он молчал и только сильно дышал через нос (вдруг возникло пьяное убеждение, что это поможет). Про нее, опять же, было непонятно, но она тоже молчала.
Попрощались у подъезда, но он зашел за ней в подъезд.
Было уже очень поздно. Снаружи – темно-фиолетово, подъезд же резанул их глаза ярким солнечным светом. Светлана потянулась к выключателю, и одновременно с тем, как свет погас, он прижал ее к стене. Они стали целоваться, дальше смутно. Наверное, они решили, что их будет слышно в гулком ночном подъезде – поэтому дальше лавочка перед подъездом в темном фиолете. Светлана села к нему на колени верхом. Но теперь они, скорее всего, подумали, что тут их будет видно – поэтому дальше они обнаружили себя на детской площадке за домами, она стояла на коленях перед ним (опытная подруга однажды советовала), а он все прерывистыми кусками слов пытался сказать, что у него три года не было женщины. Дальше опять все смутно, совершенно точно стояние на коленях ни к чему не привело, потому что потом он обнаружился дома у одноклассника (к себе далеко и нет денег на такси) лежащим на полу и тянущим за руку его жену: «Иди ко мне!» Так они поссорились с одноклассником.
На другой день он с пульсирующей головой добывал Светланин телефон, звонил ей, но подходила мама. Он оставил свой номер.
Мама же слышала, что было в подъезде, и видела, что было на лавочке. Детской площадки, к счастью, не видела. Утром Светлана постаралась уйти в институт пораньше, потом поехала в гости к подруге и только оттуда решилась позвонить маме, которая сказала: «Или алкоголь, или мужчина. Одновременно не надо».
А потом Светлана обнаружила, что… нет, не беременна. Грибок не грибок, инфекция – в общем, что-то неприятное по женской части она обнаружила. Она никогда бы не позвонила Анатолию, но тут, возмущенная (три года у него не было, ага!), позвонила. Он не поверил, что это от него, потому что три года. Не хотел грешить на нее, но откуда же иначе?
Образовалась общая постыдная тайна, замешенная на недоверии.
О совместном лечении, как и о ночи, ставшей его причиной, он никогда даже про себя старался не вспоминать. Только песни Визбора не любил.
Потом было все как надо: трогательное ухаживание, постепенное привыкание, жертвенное служение рыжим волосам, ямочкам, смеху. И так-и-быть приятие его, невидного, как моль, подчинение неблизкому и неинтересному человеку только из-за той грязной ночи, которая связала их, как соучастие в убийстве.
Лева рассеянно следит за Анатолием-маятником. Они с Катей сидят на лавочке с корзинами, в белых панамках и резиновых сапогах. У Кати тренировочные штаны, у Левы колготы и сверху шорты. Катя не выспалась и хочет плакать, но повода нет. В ожидании повода она тихо скрипит голосом.
Вова сидит на перилах и палочкой направляет жука.
Анатолий ходит взад-вперед по платформе.
– Катя! – раздраженно говорит он. – Я говорил, что не надо идти, если не выспалась. Вчера не уложишь, сегодня не поднимешь, что нам с тобой в лесу делать?
Катя скрипит.
– Мама, наверное, уже не приедет, пап! – тихо говорит Вова.
Он всегда всё правильно понимает, этот Вова.
– При чем тут мама? Электричка бы приехала.
– А во сколько она?
– Семь ноль три.
– А сейчас?
– Пятнадцать минут. Отменяют – так хоть бы объявление повесили, честное слово.
– Может, просто опаздывает?
– Может.
– А если не придет?
– Пойдем домой и ляжем спать.
– Может, на следующей?
– Смысла нет, – говорит Анатолий, глядя на часы. – Пока доедем…
Он опять принимается ходить по платформе.
Вова вдруг давит жука.
Катя, наконец найдя повод, разражается рыданиями.
– Ты дурррааак!!!
Лева старается не плакать. Этот Вова такой – добрый и понимающий. Но он не понимает про живое и мертвое.
Это сложно объяснить. Это вам не кресло с потенциальными обидами или камни, которые, скорее всего, не чувствуют боли. Это не прощание с Триумфальной аркой. Как это объяснить, что жук только что находился в жизни, и вдруг вместо него сплющенная шелуха – то есть он никогда не попадет туда, куда он там спешил, когда Вова ему мешал; он не встретит других жуков, с которыми, возможно, дружил; и ему было очень больно, когда Вова его давил, сокрушая черные блестящие крылья, проволочные ножки и скорлупиный панцирь живота, откуда полезло что-то желтое.
Дело в том, что жук только что был частью их общей жизни, такой же необходимой частью, как хождение Анатолия, сипение электрички и негреющее утреннее солнце. Убить его – вынуть часть из целого. Лева задыхается от образовавшейся неполноценности. Он задыхается, но мысленно, и никто этого не видит.
Снаружи это выглядит так, что он просто беззвучно шевелит губами, как будто что-то сам себе шепчет. И как будто даже не обращает внимания на жука и Катины рыдания.
К соседней платформе подходит электричка. Из-за пыльных окон на них смотрят невеселые пассажиры. Шипят, закрываясь, двери. Электричка отходит.
Однажды он видел во сне Кольки Богданыча собачку Максика, которого сбила машина. Во сне Максик был еще веселее, чем в обычной жизни. Как было бы хорошо увидеть во сне этого жука, целого, бодрого, и чтобы…
– Вон, вон! Вон она! – вдруг громко кричит Катя.
– Где? – оживляется Анатолий, поворачиваясь в разные стороны. Вот так он себя и выдал. Но Катя указывает на зеленоватую точку, которая со свистом вырастает в поезд и удаляется от них, мелькая табличками Москва – Киев.
…и чтобы жук сказал Леве, что теперь уже ничего страшного и даже веселее, а ту боль он забыл.
– Ладно, – говорит Анатолий. – Шут с вами. Пошли в ближний.
Светлана, держась за калитку, перешагивает через лужу с улицы на участок, медленно идет по дорожке под взглядом Ларисы Витальевны, раздробленным витражными окнами террасы. Светлана отвечает лобовой атакой, идет взглядом на свекровь, и та не выдерживает, скрывается в глубине дачи.
Ранен.
Светлана садится на стул в кухне. Лариса Витальевна возится у плиты и в холодильнике.
– Как же это вы разминулись?
– Я опоздала, проспала. Они не дождались, наверное.
– Ну хоть выспалась.
Светлана зевает.
– И все равно не выспалась. Жалко, зря спешила… Пойду досыпать.
– Не выспалась?
Лобовая атака.
– Не выспалась.
Ранен.
На участке появляется седой кабысдох, лезет на грядку что-то разрывать.
– Дождь какой сильный был вчера, – говорит Светлана, глядя в окно.
– А ты откуда знаешь?
Лариса Витальевна с трудом разгибается от холодильника, держась за спину.
Лобовая атака.
– Лужи. Мокрющее всё, дорога раскисла.
– Ну да…
Убит.
– Эй, эй! – Лариса Витальевна замечает пса и кидается наружу. Светлана, улыбаясь, смотрит, как тот большими прыжками покидает огород. Огород покинут. Светлана, улыбаясь, смотрит на пустой огород.
Серым волком рыщет по жидкому перелеску невзрачный человечек – копия того, спрыгнувшего и прячущегося, только тот ночной, а этот дневной, с голубыми жилками на прозрачных висках, с белесыми бровками над близко посаженными глазами. Как взглянет – так уколет, как уколет – так отравит. Разлетайтесь, пеночки, разбегайтесь, ежики, тут большая охота, зыркнул прозрачным глазом на зазевавшуюся птаху – и упал мягкий комочек на траву, и вот уже суетятся вокруг него муравьи да спешат, пропуская сквозь себя землю, трудолюбивые черви.
А вот затрещал валежник да закачались кусты – кто это там идет, переваливаясь с лапы на лапу, не лесной хозяин ли бурый медведь? Грузный, в стеганом ватнике и бесформенной кепке.
– Ну? – говорит ему невзрачный.
– Да Игорях, что здесь – в Матвеевское надо. Ты же список пайщиков видел – нет тут у него никого.
Остановились, закурили. Стоят, думают, глядя в мать сыру землю.
– Пошли дальше.
И дальше – то рядком, то гуськом.
Лес редеет, светится впереди поляна, слышатся голоса. Остановились, переглянулись. Игорь спит, Игорь бдит, Игорь соколом глядит, мыслью поляну мерит.
– Пап, пап, смотри, Катька поганку взяла!
Смех.
– А ты дурак!!
Смех.
Анатолий сидит на траве и перебирает грибы, Лева внимательно следит. Вова дразнит Катю поганкой, Катя хочет ее отнять. Увидели чужаков, насторожились.
– Здравствуйте! – говорит невзрачный Игорь.
– Здравствуйте! – говорит за всех Анатолий.
– Что это у вас дети такие невоспитанные? – говорит Игорь. – Не здороваются.
Катя берет Вову за руку.
– Здравствуйте! – громко говорит Лева.
– А в чем, собственно, дело? – говорит Анатолий.
Вместо ответа на поляне соткался из воздуха парень в военной форме и с собакой на поводке.
– Ну? – невзрачный.
– Пусто, – парень.
– А остальные где?
– К машине пошли.
Собака, крупная немецкая овчарка, садится. Язык вывалила, дышит, не улыбается.
– Можно вас на минуту? – говорит невзрачный Анатолию.
Отошли.
– А как собачку зовут? – это Катя.
– Лада, – говорит медведь в ватнике.
– Лада, Ладочка, – говорит Катя. – Хочешь грибочек понюхать?
– Не надо, – говорит парень.
– Ей нельзя, у нее нюх испортится, – объясняет медведь.
– А можно ее погладить?
– Не надо, – говорит парень.
Один Лева занят делом: продолжает распределять грибы по кучкам: подберезовики, подосиновики, сыроежки.
– Хороший урожай! – говорит медведь. – Малины нет?
Какая малина в это время – шутит просто.
Вот и Анатолий с невзрачным.
– Ребята, вы никаких незнакомых людей не видели в поселке? – спрашивает Анатолий.
– Не-е-ет! – говорит Катя и подсовывает Ладе грибочек.
А Вова опускает глаза.
– Мальчик, ты никого не видел? – спрашивает невзрачный.
– А что?
Невзрачный внимательно смотрит на Вову.
– Ну, мало ли, кто-то незнакомый, может, ходил по поселку, может, поселился где-то кто-то новый, вы же тут все друг друга знаете, да?
– Нет.
Догадливый Вова все понял: ищут. Ту самую руку в окне, когда был дождь. Раз ищут – то преступник. Кто поймает – тот герой, не хуже, чем Д’Артаньян. Значит, Леву и Катю не посвящать, папу тем более. Справится в одиночку. В газете напечатают про подвиг.
– А где вы живете?
– Улица Солнечная, дом пять!
Катя болтушка.
– Молодец, девочка! – говорит невзрачный. – Будешь хорошая пионерка. Хочешь быть пионеркой?
– Не-а, – говорит Катя.
Еще и дура.
– Ну и ладно, – примирительно говорит медведь. – Тогда до свидания.
Прошли несколько шагов, волоча собаку, остановились. Ну что еще?
– Если что увидите…
– Да-да, конечно!
– А дети у вас все-таки невоспитанные.
– До свидания! – громко говорит Лева.
Ушли.
– Вов, ты правда никого не видел?
Вова честно смотрит на отца.
Лева достал из корзинки мухомор и растерянно разглядывает грибные кучки.
Светлана идет к колодцу за водой, когда в конце улицы появляются грибники. Анатолий несет на руках спящую Катю, Вова тащит две корзины, привыкая к роли человека, способного на подвиг. Он и куртку свою намотал на голову наподобие тюрбана. Необычно.
И тут в конце улицы Светлана.
– Ой, пап, это мама! – говорит Вова.
– Да, вижу, – говорит Анатолий.
– Я догоню. Я догоню, ладно? – это уже почти на бегу, бросив корзины, не спрашивая, а утверждая.
– Ма-а-ам!
Светлана его не слышит, а Катя просыпается.
– Мама? – сонно говорит она.
Вова догоняет мать уже у колодца. Ведро несется в глубину, деревянный валик постепенно отпускает цепь, бешено крутится железная колодезная ручка (Вова, отойди, даст по голове!). Светлана смотрит на Анатолия. Скрипит валик, обрастая цепью, всплывает из темной глубины новенькое сверкающее ведро с новенькой сверкающей водой. Анатолий косо несет корзины и сползающую Катю. Лева идет следом, подбирает выпавшие грибы и кладет их обратно. Они сворачивают на дачу Левы.
Поход по грибы не порадовал Леву. Вернее, не сам поход, а все, что было вокруг. Он иногда чувствует себя антенной, которая ловит чужие состояния. Как будто лучи исходят от остальных и проходят через Леву. Если лучи нормальные, создается такая добрая сетка, в которой существовать приятно. Сегодня всё не так: недовольный дядя Толя, хнычущая Катя, какой-то не такой Вова, неприятные люди в лесу, которые заставляли его здороваться и прощаться. С ними пришло особенно много нервного и тревожного. Люди ушли, а состояние осталось.
И мама, и баба Клава, и Василь Василич обрадовались грибам и хвалили его. Но тут еще не всё. Грибы поставили в соленую воду, чтобы вылезли все черви. И червей надо спасти. Однажды он попытался сделать это прилюдно, но был не понят. С тех пор приходится тайком пробираться на кухню, вылавливать их ложкой и выкидывать за дом. Нескольких несчастных придется оставить плавать, чтобы не вызвать подозрений. Он мучительно долго выбирает обреченных, стараясь найти немолодых или, может быть, уже умерших. Настроение от этого портится еще больше.
Исправить все это можно только одним способом.
Еще в прошлом году мама дала ему почитать «Кондуит и Швамбранию». Книга потрясла его. Всё, что бродило в нем разрозненными частями, по разным уголкам его сознания, здесь облеклось в идеальную форму. Свое государство. Конечно же, надо просто создать свое государство. Нарисовать его, придумать, оживить. Не допустить туда смерть, плохие лучи и ямы на дорогах. Странно, что он сам до этого не додумался. Он завел специальную тетрадь – очень старый бабы-Клавин блокнот с желтыми страницами (она разрешила), начертил там свое государство. Именно начертил, по линейке, потому что так было ровно и хорошо. Столица была круглой формы, улицы расходились из центра такими правильными радиусами, что Петра творенью не снилось. Деревья круглились аккуратными шапками, дома были ровнее и проще хрущевок. Когда он листал страницы со своим государством, ему становилось спокойно. Небольшая проблема была в том, что он не мог придумать названия ни стране, ни столице. Долго мучился – всё казалось ему неестественно звучащим, – а потом решил, что это необязательно, потому что все равно он никого в свою историю посвящать не собирается. А ему и без названия было нормально. Он же не зовет сам себя «Лева». Он для себя сам собой разумеется. Пусть так же будет и здесь.
Он садится в своей комнате с блокнотом и между вылазками на кухню пишет закон, запрещающий убивать червей, которые живут в грибах. Но это значит, что червей будут жарить вместе с грибами. Может, тогда велеть червям не жить в грибах? Но чем же червям питаться? Может, тогда людям не есть грибы? Но это так вкусно. Он чувствует, что совсем выбился из сил.
Нет покоя и Сахрановым. Упрямая Катя стала добиваться правды с маминым зонтом. Она очень ждала маму, потому что та-то должна была подтвердить, что это ее зонт, и тогда все бы поняли. Но мама не подтвердила, и очень сердито. Обедать садятся раздраженные, и только Вова, как обычно, пытается как-то сгладить.
– Вов, ты чего так плохо ешь? – спрашивает Светлана. – У тебя после похода должен быть зверский аппетит.
Вова вспоминает, что он будущий герой. Со всего размаха, как человек, привыкший поедать телячьи ноги, кусает помидор; из треснувшего бока вырываются красные сочные брызги с желтыми зернышками, врезаются в стекло террасы и медленно стекают вниз.
– Здорово! – восхищенно говорит Катя.
– Не то слово! – говорит Анатолий.
Катя, зажав в кулаке вилку, втыкает ее в котлету и поднимает вверх, примериваясь, с какого бока укусить.
– Прекрасные манеры! – язвительно говорит бабка. – Дети воспитаны безукоризненно.
– Кушай, кушай, дочуш! – в присутствии жены Анатолий сразу переходит на шутливо-ироничную манеру. – Еще намучаешься с этим политесом.
– Ш чем? – спрашивает Катя с полным ртом.
– Да ну, действительно, Толь, – говорит Светлана. – Что вы как маленькие? Катя! Сядь нормально!
Катя, глядя на мать, откусывает от котлеты большой кусок.
Ранен.
– И положи котлету в тарелку!
Катя смотрит в окно, сосредоточенно жуя, потом кусает еще.
Ранен.
– Катя! Ты слышишь, что я тебе говорю?!
Катя молча жует. Вова смотрит на мать.
– Девочки, не ссорьтесь, – это Анатолий.
– Никто и не ссорится, я просто прошу Катю есть по-человечески.
Катя безучастно смотрит в окно.
– Катя!!
Ранен. Четырехпалубный?
Катя смотрит в тарелку, потом поднимает голову на мать.
Молча смотрит, потом опять принимается за еду. Светлана растерянно взглядывает на Анатолия.
Убит.
– Спасибо, – тихо и никому говорит Вова.
Вылезает из-за стола и скрывается в глубине дома.
Светлана вскакивает и, не придумав, как грамотно отступить, быстро уходит с террасы во двор.
Через окна видно, что она хватает ведра, которые стоят рядом с крыльцом на деревянной лавке, выливает из них воду в железную бочку и идет с ведрами за калитку.
Вот теперь из-за стола выходит и Катя. Она тоже идет к калитке. На улице, с мрачным торжеством обернувшись на мать, отправляется в противоположную сторону.
Она идет туда, куда ей нельзя одной и даже вдвоем с Вовой. Но теперь только там она может добиться справедливости. А дорогу она знает, здесь ничего особенного: по бетонке до конца, потом через поле – дорожка не очень мокрая, пшеница еще не созрела, а в июле будет скрывать ее с головой. Через плотину, направо, направо – и вот она, длинная дорога между высокими заборами. Главное – не разговаривать ни с кем посторонним.
– Дядя Костя! – кричит она почти от калитки.
– Дядя Костя! – зовет она, подходя к дому. Дверь не закрыта.
В глубине дома радио поет «Это наша с тобою судьба, это наша с тобой биография…». Жужжит оса, стукаясь об оконное стекло.
Она поднимается на второй этаж.
– Дядя Костя!
Дядя Костя спит на диване, сильно и тяжело дыша, рядом на полу валяется газета «Советский спорт». На столе, застеленном скатертью, поет транзисторный приемник с длинной антенной, в стакане с серебряным подстаканником недопитый чай. В вазочке с медом возится оса. Особенная тишина всегда стоит в комнате со спящим человеком и особое настроение: ты один, но как бы не один. Можно рассмотреть спящего так хорошо, как никогда не рассмотришь бодрствующего. Катя подходит к дяде Косте и внимательно смотрит на него. Ну, в общем, ничего нового. Еще можно исследовать дом и вещи. Застекленную полку – медицинские справочники и немного детективов. Платяной шкаф – дверца скрипит, не открыть. Этажерку: наверху – зеркало, пониже – много пузырьков. Катя берет один, самый красивый, и пытается его открыть. Пузырек выскальзывает и падает на пол. Он не разбивается, но шумное дыхание дяди Кости прерывается. Он поворачивается на бок. Очки соскальзывают с лица, проезжают по подушке, останавливаются. Радио допело, пикают позывные. Катя нагибается за пузырьком, и там, на нижней полке, как раз на уровне ее глаз, – красивый альбом. Батюшки мои, это марки. Самолеты, животные, картины! А дальше – и вовсе чудеса. Школьные дневники! Старые, посеревшие. На ладонях остаются пыльные следы. Дальше грамоты, вместе с ними вытискивается фотография: на фоне развернутого знамени – бритый налысо мальчик в школьной курточке.
– Катя? – слышит она голос дяди Кости.
Когда Лева был маленький, он часто спрашивал у Татьяны, где его папа. Она отвечала: «Он с нами не живет». Это было плохим ответом (потому и спрашивал, что с нами не жил), но сбивало Леву с толку и на какое-то время нейтрализовало – пока он не научился обходить мамину казуистику вопросом «Почему папа с нами не живет?». Но она справилась и здесь – отвечала: «Он не живет с нами давно». Лева спрашивал не об этом, но вроде бы получал ответ, хоть и не на свой вопрос. Он отставал. Со временем ему надоело сражаться с маминой изворотливостью, и он перестал задавать вопросы.
Левиным папой был совсем молодой человек. Когда Лева появился на свет, папе едва исполнилось девятнадцать. А маме тридцать два.
Об этой истории надо было строго-настрого молчать. Левин папа был учеником Гнесинской школы, а мама – его концертмейстером. Он играл на скрипке, она аккомпанировала.
Конечно, он начал первый, а в восемнадцать лет не думают дальше сегодняшнего вечера. Татьяна была добрая и понимающая, он жил в Гнесинском интернате и скучал по маме, оставшейся в Екатеринбурге. По папе, живущем во Фрунзе («он не живет с нами давно»), он не скучал.
Но Татьяна-то о чем думала, принимая его ухаживания. Возможно, о том, что ей тридцать один и у нее никого до сих пор не было. Они оба были невинны и мечтали о любви. Конечно, не сексуальный, а простой жизненный опыт мог бы ей подсказать, куда ведут подобные истории. Но любви хотелось сильнее. Мальчик был красивый, с большими глазами и вьющимися волосами, высокий, худой, талантливый, и было даже непонятно, почему он не нашел себе какую-нибудь девочку. Ну, не нашел – и слава богу.
Мама жила на даче, Татьяна с мальчиком готовились к выпускным и вступительным экзаменам, много занимались. Влюбленная и вдохновленная, она помогала не только ему, но и его друзьям, тоже выпускающимся-поступающим струнникам. Тем летом с ними образовалась удивительная дружба. Они были полны надежд, и она тоже, хоть и на свое. И так, на волне надежды, почти все успешно поступили, и мальчик тоже. Уехал домой, а потом не выдержал и вернулся. В общежитие еще не заселяли, он нашел Татьяну, которая бестолково слонялась по пыльной Москве, не в силах уехать на дачу и вообще не понимая, что ей теперь делать. Она оставила его у себя в квартире («а я – на дачу»). Но ни на какую дачу не уехала. Две ночи они гуляли по Москве, взявшись за руки, потом – и вот тут уже ее откровенная вина – она как-то так умудрилась сделать, что они поцеловались, и целовались еще сутки. В восторженной панике она позвонила своей хорошей подруге – секретарю в учебной части. Той было восемьдесят два, но она мыслила и поступала разумнее многих. Подруга сказала: «Мальчик молодой, полный сил, что ты ему нервы мотаешь». К сожалению, сугубый реализм подруги перевесил собственное Татьянино ощущение, что с интимом надо повременить. Она решительно уложила его в постель в ту же ночь. Всё получилось, и он даже не понял, что для Татьяны это было так же ново, как и для него. Но вот позже, когда они расставались, он предъявил ей счет за свою поспешно оскорбленную невинность. Впрочем, он тогда все хорошее редактировал до противоположности.
Роман продолжался два с половиной месяца. Конечно, мама обо всем узнала. «Ты понимаешь, что это ненадолго?» – спросила она Татьяну. «Конечно! – ответила Татьяна, не исключая, что вдруг навсегда. – Сколько ни будет – всё мое». «Ну-ну», – сказала мама. Но она истосковалась по любви для дочери не меньше самой дочери, поэтому лишь молилась о том, чтоб не узнали. Хотя формально он уже не был школьником, и восемнадцать исполнилось, но тем не менее.
Август был прекрасен. Потом стали съезжаться поступившие одноклассники и новые ребята. В сентябре он разрывался между ней и увлекательными хлопотами, которыми всегда полна сентябрьская жизнь первокурсника. Она очень ревновала его ко всем девочкам, все время старалась куда-то увезти, один раз даже в Загорск. Впечатление от поездки осталось смутное. Обоим казалось, что в электричке все на них смотрят и всё понимают, потом ему неожиданно почудились мамины московские знакомые, он убежал в соседний вагон и сидел там до самого Загорска. В лавре они и вовсе растерялись, потому что только здесь Татьяна сообразила, что, строго говоря, их связь не совсем моральна. Она не была уверена, что верит в Бога вот прямо так буквально, но «что-то там такое есть» никто не отменял.
В октябре он стал отдаляться. Чем больше она старалась угадывать его желания и поддерживать любое его мнение, тем сильнее его это раздражало. Он начал писать стихи, вступил в какой-то клуб и все время проводил с этими одноклубниками-поэтами, среди которых, конечно же, было много девушек.
Самое интересное, что он ее покинул не из-за девушки, а, так сказать, по совокупности. «Я всегда старался говорить тебе, что я тебя люблю, — сообщил он ей по телефону, сделал паузу на Татьянино поспешное «да-да» и закончил: — Теперь я этого сказать не могу». Это был довольно изысканный эвфемизм на «я тебя больше не люблю», занятия в поэтическом клубе не прошли даром.
Она положила трубку и неожиданно для себя закричала, хотя вообще умела сдерживать эмоции. Вошла мама, посмотрела на нее и ушла. «Ты же понимала, что это ненадолго», — сказала она позже.
С тех пор у нее больше никого не было.
Для Левы настали скучные дни. Сначала за поход к Константину и общую тенденцию к неповиновению была наказана Катя. Ее на неделю оставили дома; периодически Лева слышал с соседней дачи ее рев.
Потом отдалился Вова. То есть сначала он, наоборот, все время заставлял Леву фехтовать с ним, но потом остыл к этому занятию. И просто так общаться с Левой перестал.
Гуляли они с матерью мало: все время шли дожди. Да и прогулки потеряли свою ценность: они больше не давали ему возможности чинить дорогу, потому что мама заводила его все дальше и дальше, в те места, где дорога не нуждалась в починке, — но где Татьяна могла случайно встретить Константина, чей остроносый профиль в тяжелых очках преследовал ее воображение. Она влюблялась редко, но надолго и была в чувстве своем терпелива — осень, зима и весна, проведенные в разлуке, не ослабили его.
Лева уже стал подумывать о крайней мере: рассказать Вове о своей стране, — но тут случилось неожиданное: его взяли в бузинную войну.
Бузинные войны велись в поселке уже третий год. Две команды набирали ягоды бузины и обстреливали друг друга через трубки, сделанные из полых стеблей неизвестного растения, которое в изобилии росло по канавам поселка. Вот и все развлечение, если посмотреть со стороны. Но это не так. Еще были совещания с командиром; вылазки разведчиков с целью обнаружения штаба вражеской команды; поиски бузины (в это время еще не ягод, а завязей; их запасы быстро истощались); сам бой, попытки прорваться неизвестно куда сквозь град зеленых шариков, которые иногда попадают прямо в лицо… да мало ли.
Прошлые два года Леву и Катю не брали на войну. Вову брали, хоть он был младше всех воюющих. Но с ним дружил Мишка Беляев, командир одного из отрядов. В этом году Вова потерял интерес даже к бузинным войнам, а Алика-детектива мама увезла на курорт. Образовалось две вакансии. На одну взяли нового мальчика с Федоскинской, на другую — скрепя сердце — Леву.
Он, конечно, гордился — с одной стороны. С другой — мама сказала равнодушно, что это бессмысленное занятие («но если тебе нравится, то»), а он привык доверять маминому мнению. Она мало что ему запрещала, но всегда формулировала свою точку зрения и влияла на него силой авторитета. Баба же Клава высказалась категорично и парадоксально: «Вот останешься без глаза — тогда увидишь». Тем не менее перевесило доверие Мишки Беляева.
Настоящая же проблема состояла в том, что Леве в бузинных войнах нравилось не всё. Увлекательно было ходить в разведку с Верблюжонком Тишкой, который возил его на багажнике своего велика; принимать участие в разработке планов наступления на противника (один раз Лева даже подсказал важную вещь); стрелять из трубочки и между выстрелами кричать: «В атаку! Ура!»
Но вот растения.
В первый раз Леву отправили на сбор бузины вместе с новым мальчиком с Федоскинской. Они быстро разговорились и так, в непринужденной беседе, прошли через поле и плотину. По слухам, девственные заросли бузины находились как раз недалеко от дачи Константина, и вроде как противники об этом еще не прознали.
Они нашли эти заросли. Бузины и вправду было много. Кое-где она еще доцветала: сухие желтоватые лепестки, трепеща, осыпались на землю, стоило задеть куст. Но на солнечной стороне гроздья уже заканчивались не цветками, а вполне себе сформировавшимися зелеными шариками.
— Как раз они сейчас самые твердые, — сказал мальчик с Федоскинской, — стрелять хорошо.
Он схватил одну ветку и наклонил к Леве.
— Давай!
Лева принялся обрывать зеленые кисти. Он делал это почти бездумно, блуждая мыслью от предстоящего боя к Вове, от Вовы к «здесь лучше целиком оторву», и нарвал довольно много.
Мальчик отпустил ветку, и она, ободранная, нелепая, лишившаяся не только завязей, но и части листьев, закачалась над ними.
И тут Лева почувствовал боль.
— Ну чего ты? — сказал мальчик, который уже наклонил вторую ветку.
Лева потянулся к ней и снова стал механически обрывать мелкие зеленые шарики. Его постепенно охватывал если не ужас, то мучительное чувство, что он делает нечто противоестественное, похожее на самоубийство. Но он не мог пока точно сформулировать, о чем ему хотят сказать эти жалкие ветки, уставившие в небо свои обглоданные пальцы.
На обратном пути он был молчалив, и мальчик с Федоскинской, обрадовавшийся, что на новом месте так быстро обзавелся другом, тоже приуныл и почти обиделся на Леву.
Война между тем продолжалась, и Лева не находил в себе сил дезертировать. Он лишь избегал сбора бузины и чаще ходил в разведку с Тишкой, который научил его ездить на раме.
Он возвращался домой к вечеру, уставший, немного подтянувшийся и посвежевший от постоянной беготни, отчего даже баба Клава стала находить положительные моменты в «этом диком занятии».
И вот наступил день генерального сражения — очередного, ибо генеральными объявлялись все сражения. Мишка Беляев лично разработал план наступления. В двух предыдущих сражениях они проиграли, и противник вытеснил их с Солнечной улицы практически к яблоневым садам. Но там обнаружились отличные канавы, заросшие кустами, и в них-то и посадили резерв, то есть Леву и Кольку Богданыча. Идея возникла такая: заманить противника к кустам, заставить выдохнуться, а потом ударить со свежими Левиными и Колькиными силами.
Итак, они сидят в засаде и сдерживают друг друга, слыша, как Мишка, мальчик с Федоскинской и Тишка ведут неравный бой. Линия фронта уже совсем рядом. Колька нервно срывает с куста лист за листом, рвет и бросает на землю. Сначала Лева как будто не замечает этого — только какое-то смутное чувство беспокоит его. Но потом рваный зеленый ошметок опускается ему на колено, не удерживается, соскальзывает на землю, и Лева больше не думает о сражении.
Как будто в кино, он видит Кольку, который, ломая ветки, наконец устремляется из укрытия на помощь своим; слышит Мишкин крик «Левыч!!!»; на него чуть не падает, опять же производя в кустах сокрушительные разрушения, мальчик с Федоскинской. Волосы полны зеленых шариков, дно канавы усеяно листьями и ветками, которые топчут ноги сражающихся, — без его поддержки прекрасный Мишкин план развалился, противник вытеснил в канаву все войско и добивает превосходящей силой.
— Левыч! — кричит Мишка. — Левыыыыч!
Лева смотрит на свою трубку, ради которой было уничтожено целое высоченное растение — большая часть стебля выкинута, листья сорваны и брошены. Вспоминает драную ветку бузины, которая качалась на фоне серого неба. Прямо перед его лицом — перебитая лапа куста с обнаженным нежно-зеленоватым по краям и белым в центре разломом. Весь этот непорядок и вся эта боль — только ради того, чтобы они могли развлечь себя, ради бестолкового пыхтения на дне канавы и криков «ура!». Десятки зеленых шариков, которые могли стать ягодами и дожить до своей старости. Он задыхается. Мальчик из отряда неприятеля вырывает у него из рук трубку и ломает с криком «добыча!». Дерущиеся толкают его, и Лева падает.
— Стой! Аут! — кричит Мишка. — Чур, нет игры!
Побоище останавливается. Задыхающегося Леву поднимают. Он молчит, постепенно приходя в себя. Сначала никто не собирается его осуждать. Но, увидев, что Лева не пострадал, мальчик из отряда неприятеля — тот самый, что отобрал у него трубку, — говорит Мишке:
— Ну, ты взял придурка!
И никто из команды не заступается за Леву. Все молчат, и непонятно, что делать дальше.
— Короче, всё, — наконец говорит Мишка и машет своим уходить.
Лева отправляется вместе с ними. Он идет в самом конце, стараясь держаться поближе к Тишке, но тот как будто не хочет этого и ускоряет шаг.
На бетонке, пересекающей Солнечную улицу, компания останавливается.
— Топай домой, — говорит ему Мишка, не глядя в глаза.
Лева отправляется домой и остаток дня, к удивлению мамы и бабы Клавы, проводит в комнате. Он занимается своими привычными делами, и сквозь них проступают вопросы, на которые он не знает ответа. Даже если он больше не будет рвать листья, как быть с деревянными предметами? Шкаф, стол, стул. Дом, сарай. Рояль.
Он берет журнал «Наука и жизнь» и листает его, бездумно рассматривая цветные вклейки. Мама говорила, что бумагу тоже делают из деревьев. Он откладывает журнал в сторону.
Кошки роятся у его ног и ноют с заученными интонациями попрошаек. Кошки едят живых мышей. Он ест кур и больших животных, из которых делают говядину.
Больно ли огурцам и помидорам? Яблокам?
Дождь тихо сеется. Так проходит несколько дней. Они серы: неясно, когда наступил рассвет, и не замечаешь заката.
Во все домашние игры сыграны по нескольку раз, журнал «Наука и жизнь» полностью изучен, кроссворды разгаданы, неразгаданное признано навечно неразгаданным. Вещи на террасе влажные, воздух пахнет сырым деревом.
Один раз он видит проходящий по Солнечной улице Мишкин отряд — вместо него взяли внука Полины Петровны.
Наконец баба Клава решает пойти в библиотеку и берет его с собой. Они надевают резиновые сапоги и плащи. Находят подходящие сумки для книг.
Сначала долго идут по раскисшей тропинке. Носы резиновых сапог празднично сверкают под дождем, пока подошвы давят грязь, выползающую с боков.
Вода в Сетуни поднялась почти до уровня мостика. «Держись за перила!» — говорит баба Клава, и он держится за мокрые железки, а потом не знает, обо что вытереть руку.
Далее они карабкаются по скользкой деревянной лестнице на высокую, почти вертикальную кручу. Библиотека не должна быть доступна, тогда добравшийся до нее получает награду — стеллажи, битком набитые книгами, и ни одного посетителя.
Тихая женщина с химической завивкой беседует с бабой Клавой о различном качестве молока в бочке и в бутылках. Лева нюхает книги.
Они берут очень-очень много — столько, что баба Клава доверяет ему нести часть. «Вы уж, пожалуйста, не задерживайте!» — говорит женщина с завивкой. О, не беспокойтесь. И вот теперь, когда тело Левы перекособочено от тяжести сумки с книгами, зыбкое равновесие в его душе, наоборот, начинает восстанавливаться. Ему есть куда уйти от вопросов и, возможно, есть где найти ответы.
Но кто его просил на обратном пути закрепить успех?
— Ба, а мы можем так жить, чтоб не есть других и не трогать деревья?
— Нет.
Конечно, вряд ли кто-то в поселке задался бы целью отслеживать перемещения невзрачного Игоря и медведя в ватнике, имя которого не столь важно. И напрасно, потому что, имей наблюдатель эту цель, он был бы весьма озадачен. Ему бы показалось, что Игорь и медведь одновременно находятся почти на всех улицах поселка. Что их в меру грязные белые «Жигули», нырнув в одну колдобину, выныривают из другой уже далеко отсюда. Что эти «Жигули» припаркованы сразу в нескольких местах. Что Игорь, пульсируя своей жилкой на виске, разговаривает одновременно с Екатериной Анатольевной — у гамака между елями, с родителями Кольки Богданыча — у калитки на Рассказовской, с доктором философских наук Геннадием — у круглого бетонного колодца на спуске в овраг и много, много с кем еще. Его интересует одно: такой же, как он, невзрачный человечек. Но если Игоря видят все и везде, то, как назло, человека-ящерицу никто и нигде не видел.
Серое небо посыпает их почти неощутимой моросью. Влажный воздух далеко разносит свистки электрички. Игорь вновь и вновь хлопает «жигулиной» дверцей; он так привык к тряске, что дороги кажутся ему ровными; он давно не хочет есть и писать. Его верный спутник медведь без устали крутит баранку. Но наконец выдыхаются и они — вернее, не выдыхаются, а больше некого им становится опросить в этом мокром слепом и глухом поселке.
В этот момент они вспоминают про грибников из ближнего леса.
— Солнечная, она сказала, — говорит Игорь, разглядывая небольшую карту. — Солнечная, Солнечная… Вот накрутили, не разберешь.
— Время потеряем, — говорит медведь.
— А на что ты хочешь его употребить? — спрашивает Игорь.
О, он бы употребил! На обед и пиво, на сон, на сигареты, на отпуск вдалеке от неутомимого и настырного, как комар, напарника. Но ему еще семь лет давить в себе ненависть к своей работе — грустную ненависть, которая, как тошнота, каждое утро поднимается откуда-то из кишок.
— О, бабулька.
Через лобовое стекло они видят Полину Петровну. «Жигули» тормозят, Игорь опускает стекло.
— Извините, где здесь Солнечная, не подскажете?
— А что? — говорит бабка.
— Здесь вопросы задаю я, — сурово говорит Игорь. («Инспектор Томин, мать его», — думает медведь.)
Полина Петровна машет со словами «туда и туда».
— Мерси, родина вас не забудет, — говорит Игорь, и машина отъезжает.
— Да глупости все это, — почти ни на что не надеясь, говорит медведь.
— Нутром чую, понимаешь? Что-то мальчонка видел.
— Ну-ну.
Вечереет, моросить перестало, солнце светит закатным оранжевым светом. Дача Покровских. Лариса Витальевна, Полина Петровна, Татьяна. Фернандель.
— Слыхали? — говорит Покровский. — Сетунь от дождей как разошлась. Мостик у Дома культуры затопило.
— Дом культуры! — раздраженно говорит Лариса Витальевна. — Это такой Дом культуры, что туда детей нельзя одних отпускать. Одна компания этого кривого, как его, чего стоит. Даже я туда лишний раз не пойду.
— Но библиотека там, согласитесь, славная, — говорит Татьяна.
— Библиотека славная.
Комические злодеи пакуют бомбу в коробку из-под торта. Что-то будет!
— Лариса Витальевна! — спохватывается Татьяна. — А что там войны — продолжаются, не знаете? Лева носился-носился с этой трубкой — а теперь из дома не выгонишь.
— Да дикость, не говорите. Вовка в этом году вроде остыл, тьфу-тьфу.
— Дорогие мои, ну давайте уже смотреть! — несколько раздраженно подает голос Покровская.
— Смотрим, смотрим.
За окном к даче с оторванным ставнем вприсядку и почти ползком подбирается Вова.
За несколько дней в Вове прошли серьезные изменения. Сначала встал вопрос, как именно ловить преступника. Оглушить его во сне Вова считал подлым, но по поводу наяву не был уверен в своих силах. Одно время смутно маячило что-то, связанное с фехтованием, он даже назначил усиленные тренировки с Левой, но потом отказался и от этого. Идея требовала реализации, время поджимало, потому что в любой момент преступника могли поймать без него. По ночам он ворочался без сна: ощущение тупика делало ночи бессонными. Мама стала обращать внимание на его измученный вид и потерю аппетита.
Однажды он сидел на корточках недалеко от калитки и играл сам с собой в ножички. Ножик плохо втыкался в твердую землю и падал плашмя. Вова кидал его снова и снова — так же, как снова и снова обдумывал неосуществимые планы поимки человека с заброшенной дачи. И вдруг простая и искусительная мысль проявилась у него в голове. А почему он решил, что этот человек — преступник? Может быть, преступниками были те, кто его ловил? Да, с ними был парень в военной форме и поисковая собака. Но, может быть, они его обманули? Может быть, они шпионы?
Так впервые Вова на собственном опыте познал спасительную силу казуистики и, как многие искушаемые, даже не заметил, что был искушен.
План спасения оказался не менее увлекателен и, что важно, осуществим. Сначала — наладить с беглецом контакт и убедить его в своей лояльности. Проще всего — тут на память пришли десять с половиной кошек — через еду. Для первого раза он попросил бабу Лару сделать ему бутерброд с колбасой. Завернул в газету, спрятал на ночь под подушкой, а рано утром, когда все еще спали, сбегал к заброшенной даче и положил на подоконник. Отметил для себя, что надо решить вопрос с упаковкой и хранением: под подушкой бутерброд расплющился и смялся, а газета влипла в хлеб. Ну, ничего. Он не стал ждать реакции беглеца. Из рассказов Джеральда Даррелла о животных он знал, что, предлагая пищу, надо демонстрировать нейтральное отношение. Но днем он специально прошел мимо той дачи и постарался хотя бы мельком посмотреть на окна. Ему показалось, что бутерброда на подоконнике не было.
На следующее утро он принес два бутерброда с сыром и помидор. Ему показалось, что кто-то наблюдает за ним из глубины дома, и у него застучало сердце.
Как человек, взявший на себя кормление другого человека, он волновался о количестве пищи. Ведь если его бутерброды — это все, чем питается беглец, то такие порции ничтожно малы. Увеличить их он не мог: боялся, что привлечет к себе внимание домашних. Промучившись три дня, Вова принял решение о двухразовом питании. На пробу он налил в майонезную банку немного супу — уровень в кастрюле не понизился — и стащил котлету, прибавив к ней ложку картофельного пюре. Он положил их в кулек из плотной оберточной бумаги. Для второго раза пришлось идти днем, но он успокаивал себя тем, что взрослые давно привыкли к тому, что они, дети, повсюду бегают.
Так прошло несколько дней. Однажды, придя с утренним кормлением, он нашел на подоконнике пустую майонезную банку от вчерашнего супа. Это Вову приободрило. Он осмелел и почти перестал волноваться.
Вова подползает к подоконнику со ставнем. Отсюда видно мерцающее голубым светом окно Покровских и внимательные профили в нем. Вова привстает. Окно прикрыто. Он осторожно тянет окно, и оно поддается. Чуть отодвинув оконную створку, он кладет сверток на подоконник.
В соседнем доме раздается общий громкий вздох. Он испуганно падает на землю и ждет. Ничего не происходит. Он осторожно поворачивает голову в сторону Покровских. Ничего больше не мерцает голубым, в окне движутся серые силуэты. Отключили свет. — догадывается Вова. Надо выбираться до того, как баба Лара и соседи пойдут по домам. Он отползает от окна, пересекает участок и через отошедшие доски забора вылезает улицу.
Там его крепко берет за плечи человек-медведь.
— Здравствуй, пионер, — говорит второй человек, невзрачный Игорь.
Вова поднимает голову.
Бессознательный животный страх охватывает его при взгляде в эти прозрачные глаза. Но продолжается недолго и выливается в страх осознанный и формулируемый. Будут ли его пытать — так он формулируется. У него есть альбом с пионерами-героями. Почему его назвали пионером — потому что собираются пытать? Вова в замешательстве ищет выход.
— Я октябренок, — с надеждой говорит он.
— Что ж ты так, — укоризненно говорит невзрачный. — Ну, пойдем, побеседуем с тобой.
Они ведут его к «Жигулям», которые, как всегда, только что были там — и уже здесь.
Сидя в заточении, Катя действительно иногда плакала. Но не слишком часто. Ее грело не осознаваемое ею, но очевидное чувство победы над мамой.
Зонтик был уже и не важен — бог с ним совсем. И тот факт, что дядя Костя отверг все Катины предположения, но при этом не смог продемонстрировать своего якобы такого же зонтика, тоже не слишком ее расстроил.
Зато они пила у него чай, и он ухаживал за ней, как за большой.
Этому действительно могли бы позавидовать и Татьяна — самому факту, и Светлана — тому, что это происходило не втайне.
— Мед берите, девушка, — придвигал ей вазочку Константин.
— Нет, — отказывалась Катя, — у вас там оса ела.
— Ну и что? — спрашивал Константин. — Разве ты не любишь ос?
— Люблю, — соглашалась Катя. — А Вовка их убивает. Прямо берет чего-нибудь и по осе. И жуков тоже.
— Зачем?
— Он говорит, интересно.
И так далее.
Триумф был подпорчен появлением Анатолия, который в резко агрессивной форме заставил ее уйти с ним домой, но уже на выходе Кате удалось послать Константину совершенно взрослую улыбку и свести унижение на нет. К тому же Константин дал ей с собой пряник.
Теперь, сидя в комнате, она снова и снова вспоминает подробности своего визита, и они утешают ее.
Развлечений, конечно, мало. Песни спеты, куклы одеты и накормлены. Пару дней она втихую раскладывает на кровати лоснящиеся карты с обтертыми краями и помутневшим рисунком — баба Лара вчера хватилась, да поздно, не нашла. Хитренький пиковый валет с лисьей мордочкой — к бровастой пиковой даме. Туз треф, напоминающий дуб, — к трефовым кустам десятки и девятки. Сочные сердца на шестерке сулят море любви. Жаль, что она не знает никаких игр и гаданий. Но постойте! А как же Андерсен! Сказка про карты — мама ей читала. Катя, правда, ничего не поняла, но там были карты и домик. Она осторожно составляет две карты углом — вот и хижина. Можно добавить кого-нибудь с боков, теперь одну сверху, потом все это падает, но не страшно. А если попробовать склеить кусочками пластилина?
Два прекрасных дня уходят на карточные замки. Сначала она просто осваивает технологию. Потом приходит к выводу, что ведь можно строить так, чтобы в окошки кто-то смотрел. И вот из шестерок и семерок выглядывает надменное лицо короля, а в воротах-тузах щурятся сразу два веселых валета. Хорошо. Теперь. Что за окна без света?
Свечных огарков полно на кухне. Початых спичечных коробков тоже. Карточные лица озаряются шаткими огоньками. Дамы гримасничают, короли топорщат усы, валеты откровенно веселятся. Вот эта дама будет мама, она смотрит через окно на папу-короля. Валет — Вовка, а она сама — прекрасная бубновая красотка с цветком. Она выше всех, в теремочке.
Знал бы Лева, что прямо по соседству рождается еще одна империя, империя-дом. Но Лева уже который день с утра до вечера долбит этюды Черни и один за другим приводит их в состояние хорошего и правильного.
К исходу третьего дня она строит настоящих карточных монстров, сталинские высотки, саграды фамилии. На четвертый день — особый день — назначен бал во дворце, будут все наши.
Использованы почти все карты и полностью все свечи. Она зажигает их и отступает в сторону, любуясь. О, дивный новый мир.
Сначала черная подпалина ползет по бубновой девятке и перекидывается на валета. С той стороны, откуда смотрит Катя, этого не видно — только слегка чудится приятный запах, как когда они жарили сосиски в лесу. Потом над домом появляется дымок, и вся конструкция немного заваливается набок. Катя подходит ближе посмотреть, в чем дело, и видит веселое оранжевое пламя, доедающее лицо пикового короля. Плавящийся пластилин пока не дает картам распасться. Катя опять отходит в сторону и большими глазами смотрит, как, пританцовывая, огонь расправляется с ее грандиозным домом. Надо сказать, это необычно и даже красиво — дух захватывает, как на американских горках.
Мама («а где все, мы обедать-то будем сегодня») сначала по инерции проходит ее комнату, но, уловив боковым зрением жаркое солнечное сияние на полу, возвращается.
Дальше все очень быстро. Она отталкивает Катю, делает какой-то гигантский прыжок в центр комнаты — ногами прямо на ее дом — и топчет его, подхватив подол сарафана. Отталкивает молча, прыгает и топчет тоже молча, и эта молчаливая сосредоточенность, в глубине которой — страх, наконец пугает Катю.
Она не успевает заплакать: вторым гигантским прыжком растоптавшая пожар мама оказывается прямо над ней и с размаха бьет по лицу.
Не по попе.
Этим ударом Светлана признает в Кате соперницу.
И это день только начался.
Он проливается затем небольшим дождем, на который даже не стоит обращать внимание. Дождь к вечеру проходит, но желания выйти поразмяться ни у кого нет, даже у бузинных воинов.
Татьяна с трудом отрывает от рояля Леву, намертво вцепившегося в Черни. Она не понимает, что у него не осталось другого спасения, что стоит ему оторвать пальцы от черно-белого полотна рояля, как приходит такая растерянность, что ему хочется убежать в ближний лес. Он больше не справляется с непорядком, вот в чем дело.
Они отправляются за молоком аж в Лукино, где есть настоящие коровы. Бочоночное и бутылочное, возможно, не настолько хуже, но путь в Лукино лежит мимо дачи Константина.
Поход получается бездарный: и за молоко много взяли, и Константина не встретили. На обратном пути они заходят на станцию, мама звонит соседке, которая поливает цветы, — узнать, все ли в порядке, и та сообщает грустную новость: умер Петр Авенирович. У него все были на даче, хватил удар, даже не смог в «скорую» позвонить. И нашли не сразу.
Вряд ли, конечно, что он умер в тот день, когда переволновался, высматривая для них такси. Но все же какая беда. Лучше не думать об этом. Но как не думать.
Когда они в сумерках возвращаются назад, обнаруживается, что не только фонари не горят, но и весь поселок снова погружен во тьму. На душе становится еще более тоскливо. Татьяна не поет.
Зато поет невысокий мятый мужичонка, который приближается к ним с другого конца Солнечной. Это электрик Антоныч, по вине которого Покровские со товарищи не смогли посмотреть целиком практически ни одну серию «Красного и черного».
— Здорово, Алексанна! — присмотревшись, приветствует он Татьяну.
— Привет, Антоныч! — говорит Татьяна. — Ты что ж это, змеюга, делаешь? Поселок опять без света.
— Иду, Алексанна! Иду! — говорит Антоныч.
Но вместо этого останавливается и задумывается.
— Слышь, Алексанна! — говорит он после раздумья. — Слышь, а в бидоне что? Пивко?
— Пивко! — Татьяна невесело смеется. — Молока из-под коровы не хочешь? В Лукино ходили, свежее… Антоныч, иди делай свет, тебе же хуже будет!
— Да иду! — Антоныч сплевывает, от чего теряет равновесие. Упирается рукой в фонарь. Вряд ли поселок получит свет в ближайшее время. Антоныч оглядывает темные перспективы:
— К кому-то гости пожаловали.
— Где?
— Вона!
В конце улицы «рафик» неопределенного цвета сворачивает на Правленческую.
Если бы Антоныч мог проникнуть взором за поворот, он увидел бы, как «рафик» тормозит недалеко от заброшенной дачи, где его поджидают серые в сумерках «Жигули».
Из «рафика» на дорогу бесшумно высыпаются люди в одинаковой форме и тут же сливаются с забором. Не проходит и мгновения, как они чудесным образом оказываются уже не перед забором, а за ним. Там они, не говоря друг другу ни слова, повинуясь тем самым внутренним законам, которые заставляют рыб синхронно двигаться в огромных стаях, окружают дом, уделив особое внимание окну с оторванным ставнем. Двое поднимаются на крыльцо, ломают запертую дверь.
Игорь и медведь выбираются из «Жигулей», медведь идет к забору, Игорь ходит около машины. Ему нет нужды сливаться со стенами заброшенного дома. Паутина, которую он плел эти дни, незримо покрывает участок, поселок, всё киевское направление, и разве что самолеты из Внукова, свободные и гордые, парят над нею.
В окне заброшенного дома показывается маленький человечек. Он делает прыжок и приземляется прямо на людей в одинаковой форме. Они тут же сгибают человечка пополам, вывернув его руки вверх наподобие крыльев. Медведь за забором издает хэкающий звук — то ли восхищение, то ли удовлетворение. Игорь издалека смотрит на забор; он не видит узника и не хочет торопить события, смакует.
И тут случается непредвиденное и невозможное. Ведомый по тропинке человечек делает кульбит, кувыркнувшись на собственных руках, что заставляет одинаковых людей на мгновение ослабить хватку. Он выскальзывает из держащих его пальцев и бросается в сторону — туда, где кусты, забор и участок Покровских.
Матерный отрывистый рев оглашает Правленческую улицу. Игорь замирает. Человек-ящерица ввинчивается в кусты, просачивается в прореху между штакетинами и оказывается у Покровских, которые коротают время за обильным ужином около мерцающей керосинки.
Треск ломаемых кустов и сразу три тяжелых прыжка раздаются вслед за тем, а за треском и прыжками — несколько сухих хлопков, которые хорошо слышны даже Татьяне и Антонычу, так и не решившемуся покинуть фонарный столб.
Человек-ящерица падает, его тело сокращается, рука царапает землю, упрямо желая двигаться дальше. Она загребает несколько комьев, рвет нежные земляничные листья и замирает.
Уже не скрывая своего присутствия, люди в форме заполняют участок Покровских, которые прервали ужин и в оцепенении стоят на террасе.
Медведь прибегает через калитку. За ним не спеша идет Игорь. Он мрачен. Не такого триумфа он хотел. Запустить свой взгляд, лишающий покоя и сил, прямо в глаза беглеца. Как паук, выпить из его души все жизненные соки, прежде чем, закованного, того отправили бы обратно в колонию, замкнув тем самым круг его путешествия. Вот чего он хотел.
Но глаза беглеца заведены далеко ко лбу, и получается, что ему все же удалось ускользнуть от Игоря.
Хорошо, что единственные свидетели: одинаковые люди, медведь и Покровские, которые так и не решаются сдвинуться с места, — не понимают, что триумф его неполноценен. Хорошо, что больше никто не видел, — мимолетно, неосознанно, тенью мысли думает он.
Темнота окончательно опускается на поселок. Антоныч отправлен на исправление этой темноты, хотя перспективы, конечно, сомнительные.
— Пойдем, Левчик, домой, — уставшим голосом говорит Татьяна и понимает, что Левы рядом нет.
Полчаса назад Лева проскользнул на участок Сахрановых. Вид подскакивающего Вовы устыдил Леву, который уже давно не чинил дорогу. Он подумал, что Вова подвернул ногу в какой-нибудь не заделанной яме.
Он понимает, что Вова прячется в тех же кустах, где они уже прятались от него с Катей. Он подходит к кустам и зовет Вову. Вова молчит, беззвучно трясясь от плача и вытирая футболкой сопли. Лева не уходит. Он снова и снова зовет своего друга Вову, с которым происходит непонятное, и вот-вот его зов услышат в доме, выйдут и обнаружат Вову.
И Вова вылезает из кустов и тихо кричит на Леву. Он называет его тупым жиртрестом, придурком и корявым. Он много чего обидного кричит еще Леве, сам не зная, что он хочет заглушить этим криком: собственное предательство или открывшийся ему страх смерти. И Лева уходит потрясенный, потому что никогда еще Вова не был с ним так жесток.
Надо немедленно исправить дорогу. Если не исправить дорогу, с ним, как с жуком или ветками бузины, случится непоправимое.
Он укладывает камни в ближайшие колеи.
В поисках новых камней он отходит все дальше и сворачивает за угол. Мама увещевает Антоныча и не замечает. За углом оказывается абсолютно бездарный участок дороги, весь в траве. Лева рискует свернуть еще раз и набредает на россыпь прекрасных плоских камней. Завернув низ кофты, он долго нагружает ее камнями — они все время выпадают, — а потом обнаруживает, что забыл, с какой стороны пришел. Вроде бы он проходил мимо большого двухэтажного дома, в котором на высоких, режущих слух частотах ругалась женщина, — но теперь она затихла, а большие двухэтажные дома есть и слева, и справа.
Приседая под тяжестью камней, на полусогнутых ногах Лева по-утячьи ковыляет к углу улочки, но не узнает открывшейся перспективы. Доходит до другого угла, но и там не узнаёт. Он выпускает на землю камни, — один больно чиркает его острым краем по колену, другой попадает по ступне, — и замирает, не понимая, что предпринять. Идти наугад опасно, проверить все возможные пути — заблудишься еще сильнее. Просто стоять — глупо. Кричать и звать на помощь представляется ему неловким, хотя вариант неплохой. Лева решает приберечь его на крайний случай. Он закрывает глаза и мысленно проходит весь путь. Ему кажется, что он все-таки пришел с той стороны, где около дома растет сосна. Помедлив, он идет к сосне и дальше — к сожалению, в противоположную от правильной дороги сторону.
В это время Лариса Витальевна, в очках с толстой черной оправой, читает, вплотную придвинувшись к керосиновой лампе. В темное окно, перебирая длинными ногами и треща крыльями, бьется малярийный комар.
Лариса Витальевна, послюнив палец, перелистывает страницу.
Светлана и Анатолий убежали с фонарями в ночь, вслед за обезумевшей Татьяной, а Лариса Витальевна давно уже поняла, что волноваться, не имея возможности изменить ситуацию, — совершенно бессмысленное занятие. Поезд не пойдет быстрее оттого, что ты нервничаешь в вагоне. Лева не найдется оттого, что она не станет читать. Поэтому она читает.
Катя, получившая свою порцию внушений и наказаний, спит. Вова покинул кусты крыжовника и вернулся домой. Он чувствует усталость и как будто немного температуру. Болит подвернутая нога. Он лежит в постели с открытыми глазами и слушает, как дышит Катя. В окно светит луна. Вдалеке лает собака.
Вова садится на кровати и, спустив ноги на пол, сидит так некоторое время. Странно лежать и спать, если все равно умрешь, но и сидеть странно. Вообще странно делать все, что делал раньше, а что теперь делать — непонятно. Он выходит в коридор. Под дверью Ларисы Витальевны горит тусклая оранжевая щель.
Вова тихо открывает дверь и встает на пороге. Лариса Витальевна поворачивается и смотрит из-под очков.
— Что?
Вова пожимает плечами.
— Тогда иди спать.
— Бабуль, — помолчав, говорит Вова. — Мы ведь пойдем завтра на плотину?
— А при чем здесь я, — глядя в книгу, отвечает она. — Это все к отцу, пожалуйста.
— А ты не знаешь?
— Надо думать, пойдете.
Вова не двигается.
— Что еще? — все так же не глядя, говорит Лариса Витальевна.
— А если дождь будет?
— Не задавай глупых вопросов.
Некоторое время оба молчат. Вова стоит то на одной, то на другой ноге, грея босые ступни о собственные икры. Бабка переворачивает страницу.
— Бабуль! — опять начинает Вова.
Лариса Витальевна не отвечает.
— Бабуль! — повторяет он. — А можно я тогда возьму флягу деда Васи?
— Вова! — вздохнув, бабка снимает очки и поворачивается. — Каждый гражданин СССР имеет право на заслуженный отдых. Я ясно выразилась?
Вова молча пятится в коридор и, прикрыв дверь, долго смотрит в щель, как бабка читает.
После второго или третьего поворота время для Левы перестает существовать. Каждый раз за поворотом открывается новая улица, все они в темноте одинаковы, и эта дурная бесконечность делает происходящее похожим на сон. В темном сне бредет Лева по улицам без людей, и только мерцают то слева, то справа голоса да огоньки керосинок за темными квадратиками окон.
Лева бредет мимо деревянных заборов и мимо сеток, натянутых между бетонными столбами; мимо железных ворот и скособоченных калиток; мимо высоких сосен, тянущих к нему свои лапы через заборы, и кустов шиповника перед заборами. Все это похоже на то, что есть на его улице, и Лева каждый раз думает, что он наконец попал домой, — но не находит своей калитки, а только череду похожих калиток. И это тоже сон.
Несколько раз он пытается прочесть названия улиц на белеющих в темноте табличках и прочитывает — но эти названия ему ни о чем не говорят.
В какой-то момент он находит дачу, где на террасе видны тени людей в танцующем свете керосинки. Люди ругаются, падает и бьется посуда. Этот всплеск жизни на мгновения вырывает его из сна; он встает на нижнюю перекладину забора, но, как только пытается влезть повыше, из глубины участка хрипло басит собака, с дачи напротив ей визгливо отвечает другая, вступают еще несколько — и Лева спрыгивает с перекладины.
В какой-то момент седой лохматый кабысдох догоняет его и бежит рядом, то обгоняя, то возвращаясь, но, когда Лева уже начинает радоваться, что у него теперь есть друг, пес ныряет под забор и исчезает на темном участке.
В какой-то момент он видит через сетку забора женщину, которая появляется на крыльце террасы с тазом в руках. Он молча смотрит на нее, но она не замечает его, уходит за угол — слышно, что она выплеснула воду, — возвращается и скрывается в глубине дремлющего дома.
И в какой-то момент дачи кончаются, Лева выходит в поле, моментально превратившись из человека в точку, и вдруг понимает, что вот это, скорее всего, и хорошо, и правильно, потому что так он больше никому не помешает — ни деревьям, ни животным, ни камням.
Сон обнимает его, заставляет остановиться, замереть.
Далеко слева видна темная туча леса, далеко справа — смутные пятна деревенских домов. А впереди, кажется, ничего нет, кроме бесконечного поля.
Татьяна кричит: «Лёва! Лёёёёва!»
Катя скрипит во сне, собираясь заплакать. Ей снится пожар.
Вова лежит и смотрит перед собой. Он не хочет умирать. Но, может быть, когда это случится, он будет этого хотеть?
Светлана, Анатолий и еще другие люди рассыпаются редким горохом по улицам поселка и тоже кричат, вызывая смятение в темных дачах.
Лариса Витальевна давно уже смотрит на одну и ту же страницу.
Лева садится на корточки. Не шумят от ветра листья, не лают собаки, не долетают отзвуки человеческих голосов.
В беззвучной темноте он говорит:
— На помощь.
но издалека раздается тихое постукивание. Оно набирает силу, и вот на горизонте, свистнув, как чайник, появляется игрушечный состав с желтыми точками окон. Он тянется через поле — от левого края к правому, — настигает правый край, несколько мгновений занимает всю длину горизонта, от леса до деревни, и постепенно скрывается за деревней.
Вспыхивают фонари у него за спиной, зажигаются окна, и сразу с нескольких дач доносится торжествующий вопль. Громко вступает заработавшее радио, дует ветер, и лают собаки.
— Лёёёва! — кричит мама.
Лева оборачивается. По улице, передаваемая фонарями из одного круга света в другой, бежит Татьяна.
— Спасибо, — говорит Лева.
Я просыпаюсь раньше всех и иду в ванную.
Желтая раковина, серые трещины, черные треугольнички выщерблин. (Не совсем треугольнички. Точнее говоря, это небольшие трапециевидные выщерблины.)
Я чищу зубы, травмируя десны. Розовые разводы в густой белой пасте. Сплевываемой.
Из унитазного бака по желто-бурой полоске струится тоненький ручеек. В темное чрево его. Непрерывно.
Я иду на кухню, ставлю чайник, делаю бутерброд с сыром.
Квартира тихо дышит теплым несвежим воздухом. Мама еще на даче; в терпеливом ожидании ее тихо поет радио «Орфей». Баба Клава ворочается.
На запах еды ма-те-ри-а-ли-зу-ют-ся кошки. Дачные везунчики, привлекшие внимание расцветкой, характером или ущербностью настолько, что невозможно не забрать. Им вчерашнюю гречневую кашу.
Я быстро ем, допиваю на ходу растворимый кофе, нахожу что-нибудь не очень грязное и мятое.
Иду на работу.
Я окончил вечернее отделение филологического факультета Московского государственного университета имени Ломоносова, но работаю в библиотеке. Многие считают, что это как бы профессиональный мезальянс, и, возможно, это так и есть, но
Тут вот что.
Я все еще думаю, что счастье — это когда хорошо и правильно. Я не ем убитых животных и не использую кожаные вещи, не дарю срезанных цветов и не убиваю мух и тараканов. Но я не могу не пользоваться теми продуктами, для производства которых все равно требуется уничтожение живого мира, и, эрго, невольно становлюсь частью несправедливости.
Отношения с людьми, которые я пытаюсь выстроить по разумным и простым законам, мгновенно влекут за собой хаос и абсурд. Оглушительные. Ибо на самом деле они требуют не простоты, а сложности: понимания подтекста слышимого, уместности говоримого, сопоставления с понятым ранее, этсетера, этсетера. Бог весть сколько глупостей, вызвавших обиды, ссоры и усложнение отношений, я уже сказал. И сколько всего нужного, ожидаемого, необходимого не догадался произнести.
Иногда я решаю, что, поскольку ничего с этим поделать не могу, надо просто жить, стараясь причинять как можно меньше ущерба миру. Но грех мой предо мною есть выну. Состояние Пилата, который умыл руки, зная, что не умыл их.
Я тоскую по утраченному, еще не будучи обретенным, порядку.
Библиотека же имеет непреложные правила. Они собраны в книге под названием «ББК». Библиотечно-библиографическая классификация. 83.3 Р1 — Б43. Белинский. «Статьи о литературе». 24.5 — Б82. Борнацкий. «Основы физической химии». 63.3(0)4 — И90. «История средних веков». Да, многое спорно, особенно теперь, когда печатают, например, Набокова и Бродского. Это русская литература или зарубежная? А Горький — русская или советская? Но ББК решает эти вопросы за меня, и необходимость подчинения и смирения, даже в сомнении, меня бережет. Некоторым образом снимает ответственность.
Я люблю объяснять читателям, как работать с каталогом и что значат эти буквы и цифры. Читатели хаотично не понимают, забывают, путаются, но процесс объяснения меня успокаивает и никогда не утомляет.
Среди постоянных посетителей абонемента у меня есть свои любимцы — те, что приходят в одно и то же время (многие — одетые в одно и то же) и берут книги из одного и того же раздела. Большинство из них взятых книг не читают — это видно и по девственным, не гнутым корешкам новых поступлений, и по закладкам, лежащим между одними и теми же страницами. Девочки-библиотекарши недолюбливают их за создание лишней работы. Бессмысленной. Но я уважаю за сохранение незыблемой устойчивости порядка. Мне иногда хочется поговорить с ними и спросить, как они управились с теми проблемами, которые я считаю неразрешимыми, но я подозреваю, что их поведение имеет бессознательно-механическую природу — следовательно, не поможет мне в поисках ответов. Кстати, вы-ше-о-зна-чен-ны-е девочки-библиотекарши считают (я знаю), что я на этих читателей похож. Но я не похож. Я странен иной странностью. Абсолютно.
Так я живу — в некоей онтологической стагнации.
Это Платонов. В этом году был хороший выпуск «Филологических записок» — весь по Платонову. В прошлом году были статьи по Мандельштаму. Я писал диплом по «Воронежским тетрадям» Мандельштама. Мы выписываем «Филологические записки». Но старые номера быстро списываем.
Его фамилия Сызранцев. Я увидел ее (фамилию) в прошлом году, когда читал про Мандельштама. У меня осталась привычка реагировать на упоминание Мандельштама — как, наверное, у людей после развода, когда вдруг кто-то упомянет бывшего мужа или бывшую жену. Желание, иногда неосознанное, знать, как там у него или у нее дела.
Но не знаю, точно ли это сравнение: я не разводился и не женат. Меня это печалит: мне кажется, я мог бы быть хорошим мужем: заботливым, хотя немного «рассеянным профессором». Я даже говорю с такими интонациями, профессорскими, — в исполнении, скажем, Яншина. И картавя. Подкартавливая. Но, во-первых, я не нравлюсь девушкам и женщинам. Скорее всего, из-за того, что они находят меня странным. И из-за внешности. У меня живот, и я ношу подтяжки поверх рубашек. Клетчатых или полосатых. Я похож на толстую мышь, если бы она имела высшее филологическое образование. Во-вторых, я не уверен, что уже достаточно взрослый, несмотря на то, что мне тридцать два. Когда кассирша в очереди обращается ко мне «мужчина», я вздрагиваю, и мне становится неловко.
Возможно, это из-за отсутствия физиологического опыта. В грехе малакии я ходил каяться в Ново-Спасский монастырь, это было по молодости и по незнанию. Получил епитимью, которую исполнил. Более ничего.
Мне нравятся девушки с глубоким внутренним содержанием — но они полны драм и тяготеют к мужчинам с еще более глубоким внутренним содержанием и тоже драмами. Эти мужчины, по странному совпадению, привлекательны внешне. Моя однокурсница Лиза, которую я любил в университете, в свою очередь, любила преподавателя, который вел у нас семинар. Потом у него образовался какой-то неприятный скандал с приставаниями к юным абитуриенткам. Лиза в нем глубоко разочаровалась и страдала, но меня так и не полюбила.
Когда я устаю от наполненных девушек, я влюбляюсь в этакое легкое дыхание — неглубоких и гармоничных девушек. Такой была Вика, она недолго работала у нас в каталогах. Их гармоничность завораживает меня не менее неуклонного поведения наших постоянных читателей. Я отдыхаю в этой любви. Несложно догадаться, что оленьки мещерские меня также отвергают.
И вот еще. В библиотеке есть посетительница — она появилась вскоре после того, как я поступил на работу, — Екатерина Ермолаевна Шутько.
Ей было лет тридцать, когда она записывалась, и, насколько я понял, она недавно вступила на бюрократическую стезю (тропу). Какой-то отдел чего-то культурного. Подотдел очистки, да.
Тогда она выглядела несколько зажатой — не сама по себе, а от соприкосновения с материалом, который, по-видимому, не был ей органичен. Брала общедоступные книги по истории Москвы, простейшие. Помню, хотел посоветовать ей Пыляева и Гиляровского, но не дерзнул.
Далее. Она была не из тех, кто входит в круг моих интересов. Ни драматичная, ни гармоничная. Но в ней было много телесности, физиологичности — возможно, ею не осознаваемой. Не в смысле декольте, а по сути.
Несколько лет я наблюдал, как она менялась, входила в силу. Матерела. Появилась властность, стала смотреть по-другому. Не знаю насчет замужества — кольца на пальце не образовалось. Скорее всего, нет, замуж не вышла. Что-то не то чтобы одинокое, но отдельное, не коллективное в ней просматривалось.
Стала лучше одеваться, полюбила лоснящуюся одежду, но не шелковую, а синтетическую. Я так уверен, потому что мама всегда критикует синтетику. Синтетическая одежда свидетельствовала о невысоком чиновничьем статусе, но желании выглядеть.
Монолитно уложенные волосы. Пронзительные серые глаза. Говорила мало, низким виолончельным контральто. Тело прибавило в корпулентности, но ей шло.
Под конец стала появляться редко — лишь иногда приходила в читальный зал, просматривала периодику.
Природу своего интереса к ней я определить не мог и не могу. Совершенно точно она мне не нравилась — но при этом притягивала. Сказал бы, завораживала, но это что-то сказочное. Впрочем, да, наверное. Однажды: когда я сидел на подмене в читальном зале и выдавал ей газету, у меня немного задрожала рука. Она заметила и подняла на меня глаза — лениво и равнодушно.
Да, но Сызранцев. Я прочел о нем в «Филологических записках», в статье про Мандельштама, в сноске, в длинном перечне фамилий (Я список кораблей прочел до середины). Я люблю сноски — они дают жизни перспективу.
Сначала он привлек меня чисто фонетически. Легкое окончание, на -цев. Вприпрыжку. Новосельцев, Анатолий Ефремович. Доктор Верховцев. Юрий Ряшенцев.
Никаких сведений. Некий воронежский литератор. Как-то профигурировал, когда Мандельштам жил в ссылке в Воронеже. Могли встречаться, а могли и не встретиться.
Я искал упорно. Третий зал Ленинки. Зеленые абажуры, длинные ряды. Умные девушки. Бледные юноши. Научные сотрудники с плохим зрением и ущемленным самолюбием. Свои странные постоянные читатели. Иногда появляется человек в мотоциклетном шлеме и быстро ходит между столами. Никогда не видел, чтобы он читал. (Однажды я встретил его в метро. Он так же быстро, как в библиотеке, шел по вагону в этом своем шлеме. От него исходила непредсказуемая, иррациональная агрессия. Казалось, еще немного — и он бросится на кого-нибудь. В библиотеке такого не было. Почему? Может быть, эта агрессия — крайняя форма беспокойства? Ведь метро — это хаос. А в библиотеку он, как и я, ходит за утишением? за порядком?)
Хорошо. Сызранцев беспокоил меня, как не вспо-ми-на-ю-ще-е-ся имя, к которому есть фамилия. Или как лицо, к которому не хватает имени. Не знаю почему. Исследовал журналы. Местные, краеведческие. Информации не было, не было.
Постепенно он стал стихать в моей душе, как одна из ничем не закончившихся любовей; неловкость охватывала меня, когда в памяти проступало это имя. Нет, эта фамилия — имени я не узнал, только инициалы: «К.А.». Кирилл, Константин, Казимир, Кшиштоф, Клаус. Я старался иронично смотреть на свою одержимость фамилией неизвестного человека.
Вчера. Вчера, 19 октября 1999 года, все изменилось.
У меня был выходной, и я, по обыкновению, пошел в Ленинку. Без всякой надежды, механически, просмотрел новые выпуски воронежской периодики и, не зная, чем себя занять, отправился в буфет. Люблю ходить в буфет по узкому коридорчику за гардеробом. В окна виден Кремль, золотые шапочки собора — не знаю его названия, грешен. Много маленьких куполов, прекрасные.
Мне нравится быть посетителем другой библиотеки — как будто я существую в двух измерениях сразу.
В буфете я купил… неважно. Я купил и сел за столик. В общественных местах питания, где у меня нет возможности читать за едой, я разглядываю окружающих. Незаметно. Я люблю наблюдать жизнь. Очевидно, в тщетной надежде насмотреться настолько, чтобы научиться максимально достоверно ее копировать.
И вот двое. Его голова теплилась прекрасной медной рыжиной. Рыжестью. Медью, теплилась прекрасной медью. Борода, небольшая. Голубые глаза, легкий загар. Еле чувствующийся. Клетчатая рубашка, подвернутые рукава. Худ, вогнут.
Далее. Девушка. Коса, длинная юбка, блузка застегнута даже на верхнюю пуговицу. Безрукавка. Таких было много в начале девяностых. Они толпами посещали отца Артемия, который приходил к нам на факультет просвещать. Отец Артемий звал их «филологические барышни». Лиза ходила к нему не только на лекции, но и в храм на улице Неждановой. Ныне Брюсов переулок, опять. По-моему, она была в него влюблена. Это уже после истории с преподавателем. Потом эти девушки куда-то подевались. Прежние вышли замуж, а новые не образовались на их месте.
Медноволосый говорил, немного подгнусавливая и растягивая слова. Девушка кивала и смотрела на него, когда он на нее не смотрел.
Сначала он просто рассуждал. Любопытные, кстати, вещи. Девушка в августе была в Пушкинских горах, и ее раздражали посетители, снимающиеся на фоне Пушкина (и птичка вылетает).
— Не понимаю! — эмоционально (немного слишком) говорила она. — Снять памятник — понимаю. Сняться самому — понимаю. А вместе — не понимаю.
— Ну как же, — отвечал медный. — Одна из ключевых потребностей человеческой особи, отражающая ее, особи, подсознательную экзистенциальную неуверенность в собственном существовании. А также понимание мимолетности своего эфемерного бытия. В итоге получаем страсть запечатлеваться на фоне вечного, сомнения в своем бытии не вызывающего. Этакое «Здесь был Вася». При том что оное вечное, все эти Колизеи и Царь-пушки и есть самая большая…
Тут мимо прошли два шумных студента, и завершения фразы я не услышал. А когда опять стало тихо, я услышал, как медный человек сказал: «Сызранцев».
Мне пришлось очень долго ждать, когда они с девушкой наконец расстанутся. Они сели рядом в Третьем зале. Он взял много довоенных книг маленьких провинциальных издательств. Некоторые из них я хорошо знал, потому что хотел найти в них след Сызранцева. Она читала что-то более историческое. Я разглядел Шенрока, гоголевские материалы. Создалось впечатление, что в конце совместное пребывание в библиотеке стало его тяготить. По-видимому, они были плохо знакомы. Вероятно, познакомились здесь. Может быть, даже сегодня. И скорее всего (четыре конструкции подряд с вводными словами), одушевление, вызванное возможностью блеснуть перед умной девушкой неким редким знанием, уступило страху ненужного знакомства. Ненужного. Почему ненужного? Ну, я не настолько хорошо разобрался в этом человеке. Кстати, его имя было Евгений. А ее Алевтина.
Они расстались, когда библиотека уже закрывалась. Я встал за ними в очередь сдавать книги. Свои они отложили. Потом пошли вниз по лестнице, он с ней почти одного роста, она слегка касалась его рукавом, он говорил о Сызранцеве, я подойти ближе не дерзнул. Нет ничего предосудительного в моем интересе к Сызранцеву, и я преспокойно мог его обнаружить. Но мне хотелось дать девушке шанс завоевать этого медноволосого Евгения. Правда, она демонстрировала большую, чем следует, вовлеченность, что сводило ее усилия на нет.
В результате получилось крайне нелепо: я его проворонил. Они спустились (мы спустились) в метро, попрощались, и Евгений неожиданно вскочил в закрывающиеся двери вагона — как раз в тот момент, когда я был уверен, что он подождет следующего поезда.
В отчаянии я хотел обратиться к девушке и выспросить ее подробно о том, что ей рассказал Евгений. Но побоялся показаться странным. Точнее, еще более странным.
Признаться, я лукавлю: кое-что важное я услышал. У алжирского дея под самым носом шишка. У царя Мидаса ослиные уши. Шучу.
В Москве, на улице Бакунинская, в доме номер тридцать… (дальше не услышал) есть музей-квартира Сызранцева. Климента Алексеевича Сызранцева.
И вот гражданин Неверовский (я) спешит домой. Он с трудом удержался от немедленной поездки на «Бауманскую». Все же обязательства перед бабой Клавой, ждущей к ужину. Баба Клава стара стала. Плохо слышит, ей скоро девяносто. Она согнута и шаркает тапочками, как конькобежец на треке, надо только заложить одну руку за спину. «А? — говорит она. — А?!»
Мама весит много, ее живот колышется под кофтой, она одышлива, и на верхней ее губе часты мелкие прозрачные капли. Пока мама с остальными кошками на даче, я наношу им визиты. На выходных. Ближайшие выходные, движимый иррациональным интересом к неизвестному человеку, я пропущу.
Климент Сызранцев меж тем нужен мне не только потому, что я уже «втянулся и завелся». Я чувствую перед ним ответственность. Ответственность?
Тут вот что. Всё, чего касается моя жизнь, недопроявленное или забытое, вопиет ко мне. Я крестился в девятнадцать лет, потому что тосковал по бесконечности и Божьему окормлению. До этого я был невероятно одинок, несмотря на маму и бабу Клаву. Поэтому я прекрасно понимаю одиночество тех, кто не только не имеет жизни бесконечной, но и вовсе отвержен и забыт. Сорванный и брошенный одуванчик, выкинутый продавленный стул без ножки, висящая на ветке варежка. Если бы я мог, я бы, как Вощев, собирал их в тайное отделение дорожного мешка, чтобы их тоска и бесприютность хотя бы ре-ду-ци-ро-ва-ли-сь.
Людей мне жаль меньше — лишь тех, память о ком постепенно растворяется в небытии. У нас на Немецком кладбище много могил, холмики которых почти сровнялись с землей, а на стертых табличках едва можно прочесть имена. «Эх, горемыка! — говорю я им мысленно. — Каким ты был или была, как жил(а), какими надеждами билось твое сердце, в чем ты был уязвим, беспомощен и смешон? Что в тебе пожалеть, о чем восплакать?»
Вероятно, я похож в эти моменты на Чичикова, перебирающего реестрики с мертвыми душами.
По сути, раз память Сызранцева кто-то продолжает, я могу быть спокоен. Но я потратил довольно много сил, удерживая в бытии его ускользающее имя (мне даже кажется сейчас, что и музей этот вместе с медным Евгением возник усилием моего сознания), и мне нужно запечатлеть в своей душе его присутствие.
В музей не пошел. Пришлось поехать на дачу, досадно. Пришлось — не совсем точно. Я люблю дачу, просто хотел бы посетить музей. Горел нетерпением. Но позвонила мама. Сказала — кровь из носа. Какие-то баллоны привезут, не понял по телефону.
У нас на даче есть телефон — это редкость. Большой театр ставил своим в Апрелевке, и каким-то образом у нас тоже оказался. Неведомым.
Многие ходят к нам звонить, даже племянник Покровских. Они сами уже не приезжают на дачу — стары стали. Лариса Витальевна умерла, дядя Толя развелся с тетей Светой и круглый год живет на даче, также ходит к нам звонить. Вова — милиционер, точнее, следователь, Катя закончила школу-студию МХАТ, служит в ТЮЗе. Она тоже считает, что я говорю с интонациями Яншина.
Меня встречают кошки. Не перевезенные. На кухне варится, кажется, суп. Серая кошка сидит на столе лицом к плите, караулит суп. В глубине комнаты говорит телевизор.
На даче уже холодно в это время, а отопление, к сожалению, не образовалось так же удачно, как телефон. Мама лежит на диване, накрытая одеялом и пальто.
— Ну, наконец-то, — говорит она. — А баллоны уже привезли. Переключи мне, пожалуйста, телевизор.
Щелк-щелк-щелк. Нашли «Комиссара Рекса» и рады. Я сажусь рядом с маминым диваном на стул, смотрим. Зря приехал, но все равно хорошо, на даче всегда хорошо.
Вечером заходит Катя. Вообще она редко здесь бывает, но дядя Толя — в Москве, она «захотела отдохнуть от людей». Катя-Катя. Катя играет себя — то ли этому специально учат в театральных вузах, то ли болезнь профессионального роста. Я знаю, что она рада нас видеть, но она как будто «рада нас видеть» из какого-то спектакля. И мы рады, и сначала я тоже вовлекаюсь в этот спектакль и как будто подаю реплики. Но я не могу, быстро устаю быть образом Левы.
Катя — звонит. Звонит, «оживленно». Потом «возмущенно». Ничего, неважно. Она добрая и никогда не смеется надо мной — хотя, возможно, это потому, что она слишком занята собой, чтобы отвлекаться на других. Пусть, мне с ней легко.
Для Кати я делаю оладушки с яблоками, благо яблок полон сад (луной был полон сад). Расчистил стол: книги, толстые нитки с цыганскими иголками, засохшие корки, дырявый носок. Катя рассматривает альбом Клода Монэ, ничего. Носок был почти чистый.
Мы едим и беседуем о недавних симфониях Шнитке в Большом зале, ценах на квартиры, погоде на завтра, армянах, купивших заброшенную дачу, на которой когда-то поймали рецидивиста, — теперь там стоит двухэтажный каменный дом, нам не нравится. О том, как было раньше и как никогда не будет теперь.
Осенняя песня, покой. Провожаю Катю на их дачу. Мало ли, вдруг там кто-то, и уже темно. Мы идем прямиком через другой пролом в заборе, между нашими дачами. Я по-стариковски бормочу Кате в спину, что да, теперь все по-другому, нас, бывших, почти не осталось, всё нувориши, место престижное, земля дорогая, Вадим с Рассказовской продал… Она меня не слушает. Безусловно. Мы приходим к двери, она включает фонарь над крыльцом. В его свете виден слабый парок нашего дыхания. Наших дыханий. Я не ухожу, но Катю это не раздражает, милая Катя. Она даже мне улыбается. По-видимому, ей все равно, с кем кокетничать, это правильно, актер должен вовлекать в любовь к себе. Она отпирает, мы идем на кухню, включаем свет, я исследую дачу и кричу Кате из дальних комнат, что Вадим с Рассказовской продал участок за восемьдесят тысяч долларов, и ведь купили, с ума сойти, откуда у людей такие деньги.
Потом ухожу. Катя стоит на крыльце. Я мелькаю среди яблонь, издалека освещаемый фонарем, теряюсь в ряби их веток и исчезаю на своем участке, где в глубине темных комнат мерцает синий экран. Мама, наверное, ждет, чтобы я включил свет.
Теперь Катя остается одна. Сын Джулии Ламберт боялся, что наедине с собой Джулия перестает существовать, но я думаю, что в уединении можно дать себе-актеру еще бульшую волю. Насладиться: снимать и одновременно смотреть фильм «читаю», «мою посуду», «ложусь спать». А вот что происходит во сне, вот что.
Почти все диктанты в школе содержат эту фразу.
Осеннее солнце золотит верхушки дерев, заливает негреющим теплом крыши домов, приникает к асфальту. Все видно с дополнительной отчетливостью. Вот они, эти дома, старые дома. Старые дома, трехэтажные, пыльные. На Бакунинской почему-то много пыльных домов, я замечал. К сожалению, я не знаю, в тридцать каком доме музей. Последовательно вхожу в каждый подъезд и поднимаюсь по лестницам. Сырые, акустически прекрасные подъезды. Первый этаж, второй этаж, третий этаж. Не здесь. Первый этаж, второй этаж, третий этаж. Первый этаж, второй этаж. «Музей-квартира К.А. Сызранцева». Мы с дверью друг перед другом, противостояние. Наверное, теперь можно и уйти.
Дверь мне открывает невысокий плотный мужчина. Залысины, смотрит исподлобья, похож на Грибова. Я так хорошо знаю старых актеров МХАТа, потому что мама их любит.
— Простите, — говорю я. Подкартавливая. Грассируя. — Здравствуйте. Я в музей, можно?
Он смотрит удивленно. Молчит.
— Ведь здесь музей Сызранцева? — уточняю я. Грассируя.
— Мы… уже закрылись, — говорит он.
Из глубины квартиры слышна скрипка (
— А когда можно прийти?
Он опять молчит.
Сзади образуется женщина, примерно моя ровесница, темные короткие волосы, вздернутый нос, вытирает руки полотенцем.
— В музей, — не оборачиваясь, говорит Грибов.
— Фима! — кричат из глубины пронзительным старческим голосом. — Фиииима!
Тонкое «ииииии» сверлит воздух. Грибов с досадой морщится. Скрипичные арпеджио забираются вверх, срываются. У скрипача проблемы с интонацией. Как жалко, что я сегодня не попаду в музей, надо было прийти раньше. Баба Клава попросила съездить на рынок.
— Я могу прийти завтра. Когда мне прийти завтра?
— В двенадцать, — говорит Грибов.
— В час, — говорит женщина.
Он оборачивается на нее, она поднимает брови.
— В час, — говорит Грибов.
— Спасибо.
Довольно странно, что тут люди, и много. Музей-квартира. Квартиры больше, чем музея. Завтра в час.
Сызранцев сидит, опираясь
Воронежский государственный университет историко-филологический факуль
Дорогой Сергей спасибо что не забываешь я
женщина в беретке, полные губы
Государственной безопасности на производство ареста и обыска
при коих в Верхнем Мамоне по ведомости на 1798 год значится приходских мужеска 1368, а женска
Воронежское областное книго
белая рубашка заправлена в брюки, слегка мешковатые; рукава подвернуты
Витрины с документами и фотографиями, пишущая машинка, дерматиновая папка, жилетка. Когда я волнуюсь, я не воспринимаю информацию. Она бьется об меня и разлетается мелкими бусинами.
Тоже пришлось остановиться. Сел на стульчик в углу комнаты, поручил сам себе должность музейной старушки. Грибов не возразил. Руки за спину, смотрит в окно.
За окном двухэтажный особнячок, пыльный.
Неожиданно — старческое сопрано за стеной, дребезжит, но точное:
— Я встрееетил вас, и всеее былое в отжииившем сеердце ооожило…
— Полина! — кричит Грибов, не оборачиваясь. — Она поела!
Вчерашняя женщина образуется в дверях.
— А самому слабо отнести? — недовольно спрашивает она.
— Посетитель, — говорит он.
— У поющей хороший слух, — говорю я, чтобы как-то извинить свое присутствие.
Полина заходит в комнату.
— А вы вообще откуда о нас узнали?
Приходится выдать Евгения. Привел Евгений хвоста, как ни крути.
— Кто бы сомневался, что это твой прекрасный, — говорит Грибов Полине.
— Я вспооомнил вреееемя, время зо-ло-то-е…
— Она поела, — напоминает Грибов.
Очевидно, пение и еда как-то связаны.
Женщина срывается с места, почти хлопает дверью.
— А в других комнатах что?
— Это вся экспозиция, — отвечает Грибов.
Пожалуй, мне пора, но мешает ощущение неполноты и незавершенности. Во-первых, я фрагментарно усвоил информацию. Во-вторых, жители этой квартиры представляются мне не менее интересными личностями, чем Сызранцев. Как они с ним связаны, неужели никак? Быть того не может.
— Когда я могу прийти еще?
И тут неожиданное.
Грибов оборачивается ко мне от окна.
— Вы уверены, что в этом есть необходимость? — спрашивает он.
Это все крайне странно. Разве им не нужны посетители? Хотя за вход они ничего не взяли — сказали… не помню, какое-то смутное объяснение.
— Мне интересна личность Климента Алексеевича, — говорю я максимально напористо. — Я хотел бы серьезнее ознакомиться.
Он смотрит на меня, как будто прикидывает в уме, какое именно из объяснений подойдет, чтобы я отвязался. Перебирает. Выбрал.
— Возможно, мы закроемся на месяц. На реконструкцию.
Наверное, врет. Но не уличить.
Я не знаю, что делать, но понимаю: если наш разговор останется в реальной плоскости, я буду вынужден уйти, и неизвестно, пустят ли меня опять в эту странную музейную квартиру. Не пустят, как не пустят? Ну, например, просто не откроют, с них станется. Скорее всего.
Грибов ждет: вопрос решен, и я предполагаюсь уходящим.
— Но послушайте! — говорю я.
И увлекаю его на свою территорию. Прибегаю к доводам экстравагантным. Говорю про исчезающих в небытии людей и свою жалость к ним, про бесконечность пространства, открывающегося в сносках, и про безуспешное чтение воронежских газет. Он молчит — значит, слушает, хотя со стороны, конечно, нет более дикой картины, чем визитер, который намерен посещать музей, потому что охвачен состраданием.
Подействовало, однако:
— Мы открыты каждый день, кроме понедельника. С часа до пяти.
Итак, мне больше нет нужды ходить в Ленинскую библиотеку, это немного печально, я ведь привык. Что теперь будет? Со временем я найду новую неизвестную фамилию в примечаниях?
Сызранцев почему-то беспокоит меня.
Я заставляю себя не ходить в Ленинку, просто гуляю по Москве. В этом году удивительно теплая осень, весь сентябрь стояла практически летняя погода, да и теперь вполне комфортно. Москва не спеша остывает. Я хожу любимыми переулками, на конце каждого из них — что-то приятное. Собиновским всегда прохожу к консерватории, куда не дерзнул поступать. Выбрал синицу в руках, но не жалко — я люблю слова не меньше, чем звуки. Раньше можно было пройти через школьный двор в конце переулка, потом задами вспомогательных консерваторских зданий и через арку между Большим и Белым залами выйти прямо к кассам. На одном из конкурсов Чайковского, они же Чайники, я так ходил. Я очень страдал тогда из-за Лизы, и конкурс спасал меня. Волноваться за участников, любить и отвергать, восемь раз послушать Первый концерт Чайковского.
Теперь это Малый Кисловский переулок.
Возле ГИТИСа роятся громкие первокурсники, уверен, что первокурсники, у них наибольшая нужда при любой возможности показывать себя вовне. Девушка, похожая на Катю, громко курит и смеется с молодым человеком в длинном черном пальто.
Иногда мне тоже хочется выглядеть заманчиво. Но тут вот что. Несколько раз в студенческие годы, когда я был еще не так толст и мы получили гуманитарной помощью из Америки интересную одежду, — несколько раз, надев эту одежду, я нравился себе и шел по улицам, наслаждаясь своим внешним видом. Но мне быстро становилось непонятно, что же мне делать дальше, помимо того что я так славно одет. Как будто я решил не ту задачу. И вис верса — когда мне было абсолютно все равно, как я выгляжу
Нет, это долго, тут много, это потом
Потому что в этот момент к воротам ГИТИСа подъезжает черная «Волга». Из «Волги» выходит человек и направляется в проходную. По-видимому, какое-то начальство решило нанести визит. Первокурсники без стеснения заглядывают в окошечки «Волги», но стекла затенены.
Это я вижу издалека. Пока я иду, ничего не происходит, только переговоры в проходной. Но когда я оказываюсь близко, дверь машины открывается, и на свет божий появляется, вот не ждал, та самая Екатерина Ермолаевна. В брючном костюме и мерцающей куртке.
Так получается, что в этот момент я оказываюсь как раз на уровне машины, и она бросает на меня взгляд. Это естественно, поскольку я проходил мимо — не в силу того, что на меня нельзя не обратить внимание.
Удивительно, что в ней все равно осталось что-то провинциальное. Я бы сказал, оно стало менее очевидным, но более укоренившимся.
Она ненадолго задерживает на мне взгляд. У нее плохое настроение, она раздражена. Я всегда чувствую такое. Взгляд не выражает узнавания.
С другой стороны машины образуется мужчина. Это классический чиновник с крахмальным брюшком и брезгливым лицом.
— Ну что там? — спрашивает он ее.
Она пожимает плечами, закуривает.
Первокурсники разражаются хохотом — скорее всего, по какому-то своему поводу, они уже отвлеклись, для юных творческих людей пара, подобная этой, не представляет интереса. Но она быстро взглядывает на них. Впрочем, это одно мгновение: даже не взглянула, а мазнула. Без тревоги, проконтролировала.
Из проходной выходит тот самый человек — водитель, по-видимому. Ворота раскрываются. Неохотно. Водитель садится, она следом. Садясь, она взглядывает на меня, вопросительно и раздраженно. Я ведь так и стою рядом с их машиной — шедший куда-то, но вдруг бесцеремонно застывший.
Юные актеры опять смеются.
Вот на второй взгляд она меня, кажется, узнала, и я иду далее, не осознавая более Собиновского переулка.
Я был в музее еще несколько раз и изучил экспозицию. Досконально.
Сызранцев родился в селе Верхний Мамон Воронежской области в 1898 году. Учился в Воронежском университете, на историко-филологическом факультете, куда поступил в 1919 году. По окончании работал в Воронежском губернском отделении государственного книжного издательства, где и напечатал первый сборник своих стихов («После быта») в 1926 году. Женился в 1929 году на Ольге Мережаевой, сотруднице местного радио, но супруга скончалась в 1932 году. Детей у них не было. Предположительно зимой 1935 года познакомился с сосланным в Воронеж поэтом Сергеем Рудаковым, который свел его с Мандельштамами. Близкого знакомства не получилось. В 1939 году переехал в Москву, снял комнату в квартире на Бакунинской, у Елены Самуиловны Ковалевой, на которой женился и усыновил ее ребенка от первого брака, Фиму. Почти сразу по доносу соседей был арестован и приговорен к 8 годам исправительных работ в Белбатлаге, где погиб при пожаре клуба в 1940 году.
Биографии без деталей выглядят стертыми. Казалось бы, факты — единственная неоспоримая вещь, но фамилии и даты не рождают образ. Образ — это то, на что нельзя положиться. Та паутина, которую мы сами плетем из фамилий и дат.
На даче начинает по ночам подмораживать, пора бы маме перебираться домой. Но она включает на ночь обе конфорки, накрывается двумя одеялами и спит в пальто. Из города я ее не понимаю, но когда приезжаю сюда, то вижу в этом определенный резон.
Деревья облетают. Стремительно. То, что шелестело над головой, теперь шуршит под ногами. Дачу Сахрановых лучше видно, но там только дядя Толя, возится на грядках. Он как муравей. Я не знаю, что именно он делает на участке, возится подходит лучше всего.
Мы отправляемся с мамой на прогулку, ей нужно гулять, нельзя все время лежать под пальто.
Пошли к ветеранам. Был славный дом ветеранов-большевиков на той стороне железной дороги, теперь просто дом престарелых, хотя называется по-научному. Там обитали музейные персонажи, совершенно. Какие-то фантастические истории слышал я про этих ветеранов. Что якобы там жила бывшая секретарша Коллонтай, гражданка Швеции, навсегда уехавшая в СССР. И личная секретарша Ленина. И участник Нюрнбергского процесса. И еще какая-то героиня Гражданской войны, воевавшая у Буденного, которую пытали белогвардейцы и даже выжгли у нее на лбу пятиконечную звезду. В детстве мы часто наведывались сюда, смотрели издалека на скрюченные человеческие стручки в инвалидных креслах. Жизнь-то прошла, а словно и не жил.
До ветеранов не дошли. Не стоило, конечно, идти через станцию. Но сейчас в поселке не разгуляешься: на месте колхозного яблоневого сада — новостройки, на месте поля по дороге к плотине — новостройки, этсетера. На маленькой нашей площади перед универмагом кружат автобусы. И алкоголики кружат, потому что ресторан «Сетунь» остался. В детстве я их всех не то чтобы знал — но чувствовал местных, как признаю теперь посетителей Третьего зала Ленинки.
Мама вдруг меняет ритм движения. Синкопы. Так я и думал, что мы встретим дядю Костю. Не стоило через станцию.
Он сидит на скамеечке недалеко от ресторана. Волосы с проседью отросли и вьются. Куртка нараспашку, свитер не скрывает живота. В руке початая бутылка пива.
Поднял голову и смотрит на нас. Мы киваем ему, он нам. Он не делает попытки встать и подойти, но мамина маршрутная тахикардия становится еще значительнее. Ее лицо выражает страдание и страх.
Когда я начал ходить в храм и читать святоотеческую литературу, первое, что меня поразило, — это лукавство всего, чему мы привыкли в себе доверять.
Чувства. Я думаю, что я радуюсь отличной оценке за курсовую, но это не радость, а тщеславие. Я обижен грубым словом. Нет, это корчится моя уязвленная гордыня. Я плачу над судьбами мира. Нет, я унываю.
Двуликие монстры живут в моем сердце, тайные и неизведанные корешки питают привычные, как одуванчик, душевные проявления. Я углублялся в себя, как в горный карьер, и добывал обескураживающие открытия неведомого меня.
Потерял тогда почву под ногами. Можно ли доверять себе. Можно ли что-либо утверждать с определенностью.
Когда я любил Лизу, когда я любил Лизу, Лизу ли я любил? Когда я разлюбил ее — что произошло? Разочарование? Приближение к реальной Лизе разрушило Лизу вымышленную? А к реальной ли Лизе я приблизился — или к еще одному своему представлению о ней?
Я посещаю квартиру на Бакунинской, чтобы восстановить жизнь давно умершего человека, и, конечно же, восстановлю не ту жизнь, которая существовала на самом деле. Но если допустить, что восставший из гроба (которого у него, впрочем, не было) Сызранцев одарит меня аутентичной версией себя, то, по сути, и она будет не более правдивой, чем мое предполагаемое прочтение.
И вот еще. Допустим, сама Лиза. Была влюблена в этого преподавателя, но разлюбила, узнав о его постыдном поведении. Эрго, ее любовь была заблуждением, вызванным недостатком информации. Но. Два года свечения и мерцания, всплесков радости и опухших глаз, интересная худоба, эк-заль-ти-ро-ван-ны-е выступления на семинарах. Можно предположить, что существуют некие суррогатные чувства, либо
Либо чувство обладает собственной подлинностью, не зависящей от предмета, его вызвавшего.
Я хожу в музей, как на работу. Раз в неделю. Веду себя деликатно. Понял, что вопросов здесь не любят, — возможно, им неловко, что они не слишком много знают о Сызранцеве. Но я стараюсь произносить оригинальные и уместные комментарии — придумываю их дома заранее. Иногда с юмором. Это работает, они смягчаются, постепенно привыкают. Однажды приглашают почайпить. Грибов и есть тот самый Фима, сын от первого брака. Ефим Львович, можно «Фима, вы».
За чаем, чтобы укрепить фундамент моего пребывания в квартире, стараюсь (продолжаю стараться) быть приятным собеседником. К счастью, я работаю в библиотеке и могу много рассказать о книжных новинках. Я увлекаю Фиму. «Писатель и самоубийство» Чхартишвили, «Generation “П”» Пелевина, «Черная книга» Памука.
Они внимательно смотрят на меня, как будто наблюдение даст им больше информации и позволит прозреть свое будущее, которое должно либо не должно быть связано со мной. Как ни странно, я замечаю изменение отношения, когда упоминаю, что изучал в университете французский. Почему-то им это нравится, хотя я сразу же признаюсь, что не силен в языках и французский у меня очень слабый, максимум «четверка». Пассе композе с плюс-ке-парфе не перепутаю, но на слух ничего не понимаю.
— А, например, перевести что-нибудь сможете? — спрашивает Фима.
Мне очень хотелось произвести впечатление, но
— Это зависит от текста.
— Ясно.
С моего места видна соседняя комната, и в ней — маленькая старушка, утонувшая в глубоком кресле. Она прижата столиком-подносом — кажется, там остатки еды. Старушка пьет из большой чашки, проливая часть жидкости (какао?) на платье. Это Елена Самуиловна Сызранцева, урожденная Ковалева.
Елена Самуиловна упирает подбородок в грудь, чтобы лучше видеть пятно, и тщательно растирает его.
Растерев, вздыхает и запевает тоненьким и точным сопрано:
— Что ты жадно гляяядишь на дорогуууу…
— Поела, — говорит Фима.
— А самому слабо отнести? — спрашивает Полина, не двигаясь с места.
— Разрешите мне?
Они переглядываются, и Полина слегка пожимает плечами.
— Спасибо! — вежливо и громко говорит мне вслед Елена Самуиловна, когда я уношу поднос. Петь она перестала, как только лишилась подноса, вот какая связь.
Полина — дочь Фимы.
Когда я возвращаюсь на кухню, разговор уже сбит на некие бумаги и чей-то визит. Затихнув в углу, я восстанавливаю содержание беседы.
Тут вот что. Дом расселяют и будут ломать. Вот почему в подъезде всегда так тихо, я замечал. Но если музей-квартира получит официальный статус музея, возможно, ситуацию получится изменить. А сейчас? Сейчас это музей хозрасчетный. Я не очень понимаю, как это. Как кооперативный, что ли.
Таковы стихи Сызранцева. Пытаются издать сборничек, Евгений помогает, но пока сложно.
В начале ноября резко похолодало.
Не могу понять, почему мама так упорствует в этом году с переездом. Мне приходится разрываться между ней, бабой Клавой и Сызранцевым. Но, конечно, ее право.
Вот я думал, что приехал забрать ее, а оказывается, погостить.
Сад наш давно зарос. Принялся зарастать непосредственно после смерти Василь Василича. Не страшно, можно бродить, трогать холодные стволы, хрустеть за-ин-де-вев-ши-ми листьями. Соседей почти нет, но много народа из новостроек гуляет с собаками. Они разглядывают наши дома. По-туристически. Я тоже из-за своих деревьев разглядываю их.
Одна фигура привлекает мое внимание — сначала потому, что у нее нет собаки, затем потому, что кажется мне знакомой. Медленно идет (бредет) по улице, смотрит на наш участок. И вот забавно. Прежде чем осознать, кто это, я сначала думаю: только бы не увидела мама, а уже затем понимаю, что это дядя Костя.
Я до сих пор помню ту фразу, и она наверняка тоже.
Конечно, я не все понимал ребенком, но на постоянные фланирования мимо его дачи не мог не обратить внимания. А они продолжались все лето. Потом мама как-то раздобыла его телефон и принялась ему названивать уже из Москвы. Она не то чтобы скрывалась от нас с бабой Клавой, когда звонила, но — укрывалась, безусловно. Мы старались не прислушиваться. Но я слышал, что все мамины предложения совместных походов в театры и на выставки были отвергаемы.
Тем не менее однажды она, сильно накрашенная, уехала, отказавшись признаться мне куда.
Это было самое начало следующего июня. Везде летал пух, засорял глаза. Стояла удушающая жара, но наша квартира не на солнечной стороне, и дома настолько холодно, что за те десять минут, что идешь до метро, едва можно отогреться.
Мама ушла, задев меня ледяной рукой, вернулась через несколько часов. Закрылась на кухне с бабой Клавой, и это был единственный раз, когда я поступил, как в каком-нибудь детском фильме или комедии: подошел на цыпочках к двери и прислонил ухо. Если бы дверь внезапно открылась, то я, следуя сценарной схеме, должен был бы кубарем покатиться, а потом сесть, потирая лоб. Но этого не случилось. Я услышал буквально одну фразу в небольшом контексте. Судя по контексту, это была цитата.
— Если душа не лежит, то ничего не стоит, — процитировала мама.
Я ничего не понял, но мне стало неприятно, и я отошел. Смысл этой фразы я понял через несколько лет, в старших классах, усилиями одноклассников.
После этого мама больше не звонила украдкой. Переехав на дачу, мы стали гулять другими маршрутами, хотя дядю Костю иногда встречали и беседовали с ним вполне мирно. Мирно и нервно.
После развода дяди Толи и тети Светы он на нашей улице появлялся редко. Вова и Катя рассказывали, что они сначала дружили с ним в Москве, но потом перестали.
Бог с ним совсем, скорее бы прошел мимо.
Я вижу, что он сворачивает к даче дяди Толи, дальше не видно.
Ночь, мама спит. Я зачем-то взялся смотреть комедию «Почти беременна» по ТВ-6. Впрочем, что значит «зачем-то» — затем. Это все тот же опыт жизни. Мужчины, женщины, отношения. Постельные сцены — прекрасно. Пытаюсь запомнить, как и где нужно дотрагиваться до женщин, может, все же когда-нибудь пригодится. Понимаю, что искусство, но хоть толика правдоподобия есть, должна быть. И все равно мне больше неоткуда брать информацию. Помнится, в университете я попытался откровенничать с однокурсником Мишей (к третьему курсу нас стало три мальчика, на первом я был один), но он сказал, что природа сама подскажет, что и как делать. Боюсь, это не мой случай. Единственный раз, когда мы остались наедине с Лизой и забрезжил некий призрачный шанс (это было после преподавателя), природа мне ничего не подсказала. Так что я все же руководствуюсь словами Генриха Нейгауза относительно темпа rubato: «Не чувствуешь — считай».
Когда в окно стучат, я пугаюсь не бандитов, а что кто-то застигнет меня за этим сомнительным процессом постижения жизни. Поднырнув под занавеску и приложив к стеклу руки загородочками, вижу на тропинке дядю Толю. Он показывает в направлении двери.
На улице сначала его не разглядеть — такая кромешная тьма. Но винный запах обозначает его присутствие.
— Как дела, Лева? — говорит он.
Наконец вижу.
— Спасибо, сносно, — говорю я.
Еще одна невнятная фигура колеблется в отдалении. Ее присутствие обозначает светящийся кончик сигареты.
— Лёв, мне неловко очень, — говорит дядя Толя, — но, это самое, у тебя есть взаймы?
Фигура — это ведь дядя Костя, наверняка.
— Конечно! — говорю я и ухожу в дом. Только бы мама не проснулась. Я не пью. Не знаю, сколько стоит водка или вино. Сколько им дать? Спросить бы, но ходить туда-сюда. Достал примерно, вынес.
— Спасибо, Лёв, я верну, ты ж понимаешь! Завтра верну!
— Ничего, не волнуйтесь. Можно потом.
Возвращаюсь в дом и пытаюсь смотреть телевизор. Проснулась ли мама?
Через полчаса, когда я задремываю перед бессодержательным и бесполезным фильмом, слышится гудение двух голосов. Дело в том, что через нашу дачу на станцию ходить быстрее. Значит, они возвращаются. Надеюсь, денег им хватило. Но в окно опять стучат.
Я выхожу сразу на крыльцо. Дядя Толя стоит оживленный, протягивает мне бутылку пива «Балтика» и сигарету. Дядя Костя ждет его поодаль.
— Не надо, зачем!
— Бери-бери!
Беру пиво, сигарету удается отвергнуть.
Уходя в дом, слышу, как дядя Костя, продолжая начатый, очевидно, ранее разговор, старательно, но неотчетливо, как обычно это бывает у пьяных, произносит:
— Баба дура не потому, что дура, а потому что баба.
Фильм кончился, экран шуршит сине-белой крапинкой.
Господи, как же грустно это всё, вот что мне думается.
В музее дверь открывает Полина, смотрит неопределенно и сразу уходит. Из музейной комнаты слышны громкие голоса. Это первый раз на моем веку, когда здесь посетитель.
Стою в прихожей. Из комнаты выходит Фима, выпустив громкое:
— Ни одного издания?! — женским голосом.
Голос кажется знакомым, но слишком быстро приглушен закрывшейся дверью.
Фима смутно взглядывает на меня и идет на кухню. Потом останавливается.
— Лев, не поможете?
— Конечно!
— Можете сделать чай? На четверых. Если останетесь — пятерых.
Он ныряет обратно в комнату, откуда успевает выскользнуть мужское гнусавое «ну почему, Рудакову он писал трижды…».
Это все не похоже на экскурсию. Хорошо, чай. Наверное, нужны красивые и одинаковые чашки из комода. Надо сказать, что посуда здесь исключительно старая, щербатая. Но благородных кровей — не исключаю, что кузнецовская. Впрочем, и вся обстановка. Из пятидесятых и ранее. Не думаю, что это от бедности, — скорее видится последовательный принцип.
Елена Самуиловна дремлет в кресле. Спящие старики похожи на мертвых. Я иногда стою над бабой Клавой и взволнованно всматриваюсь — хотя знаю, что она жива.
Голоса за стеной исполняют некий контрданс. Резкое требовательное наступление неизвестной гостьи (вперед) — короткий бормоток Фимы (на месте) — протяжный мужской комментарий (ответное движение) — пауза на месте реплики Полины (на месте). Опять гостья.
Вода вскипела, чай заварен. Могу ли я зайти и сказать им об этом? Если ждать, чай остынет. Когда решение не очевидно, проблема мучает меня. Пожертвовать чаем или контрдансом?
Голоса приблизились к двери — пусть это будет знаком. Открываю дверь.
У двери стоит Екатерина Ермолаевна.
Рядом с ней тот самый Евгений из Ленинки. Он пунцов; полыхает лицом, как могут только рыжие люди. Голубые глаза тоже горят, борода топорщится. Его остановили, но он не остановится. При первом же удобном.
Фима смотрит в пол. Полина вспарывает взглядом голову Екатерины Ермолаевны. И я вспоминаю про их намерения изменить статус музея и другие непостижные уму хозрасчетные идеи. Вот почему она здесь. Абсолютно.
— Чай готов, — говорю я, стараясь казаться приятным.
Она взглядывает на меня, мимолетно. Не понимаю, узнаёт ли.
— Это… Лев Александрович, — говорит в пол Фима. — Наш постоянный посетитель. Он…
— Он пишет монографию о Сызранцеве, — вдруг говорит Евгений.
Что?!
Екатерина Ермолаевна взглядывает еще раз, теперь с удивлением, и я тоже смотрю на нее, в замешательстве, довольно долго, прежде чем понимаю, что она протягивает мне руку. Вечная беда с этими руками. Зато она наконец улыбается.
Ну, здесь не хрупкое, конечно.
Когда мы садимся пить чай, я оказываюсь рядом с ней. Разрез ее юбки — сбоку, подол откинулся, открывается значительная часть крепкой скаковой ноги. Пока я подбираю эпитеты к ноге, смотрю на ногу. Она решает, что я пялюсь. И, сдается мне, удовлетворена. Такую ее я не знаю. Что-то властно-игривое. Повелительно-насмешливое. Надеюсь, рука моя, держащая чашку, не дрогнет.
— Так вы писатель? — спрашивает, улыбаясь.
Может быть, разрез умышлен?
— Я… пишу.
Я не успеваю определиться, какую стратегию поведения мне выбрать. По-видимому, Евгению обо мне и моем интересе доложили. Он ловко вписал меня в музейные нужды. Но надо сказать правду. Я никогда не вру.
Я умею врать, и когда позволял себе это, то делал вполне прилично. Но вранье органически претит мне. Более того: если я вижу ложь, она заставляет меня мучиться, как если бы я наблюдал насилие над кошкой или птицей и не имел возможности вмешаться. По сути это то же насилие, над жизнью. Безусловно. Поскольку ложь есть дополнительное и сознательное искажение мира, который и без того жестоко изъязвлен искажениями бессознательными.
Если скажу правду — буду изгнан. Но музей и Сызранцева я уже увидел, так что
Но, может быть, мне следует помочь этим людям, иначе произойдет то, чего я опасался: музей закроют, дом сломают, а Сызранцев таки исчезнет в небытии.
Смогу ли я написать монографию?
Она не допивает чай и встает. Евгений порывается проводить ее и «изложить еще некоторые мысли о Сызранцеве». Она не разрешает. Начальственные интонации появляются в ее голосе мгновенно.
После ее ухода мы все молчим.
Выяснилось: расспрашивала дотошно, удовлетворилась ли расспросами, неясно. Как видим, речистого Евгения (нас таки познакомили — «можно Женя», суховат, почти надменен) отвергла, ко мне неожиданно оказалась благосклонна. Я пока скрываю факт нашего с ней в некотором роде знакомства.
Через месяц некая комиссия, но до этого надо как-то посильнее очаровать эту Екатерину Ермолаевну. Как? Смятение, смятение.
— Ускорься со стихами, — говорит Фима Жене.
— Я не машина, — слегка раздраженно парирует Женя. Его мысли (эрго, он сам) были отвергнуты, он в не-рас-по-ло-же-ни-и.
Полина делает резкое и сердитое движение головой на Фиму, тот устало машет в ответ.
— Лев знает французский, — говорит Жене Полина.
Женя поднимает на меня голову.
— Не вполне хорошо, — уточняю я.
По шкале Рихтера война в Заливе не достигла бы и двух-трех баллов. Эскалация нереальна; все происходит так, как если бы создать
нет
И далее:
Тут вот что. На днях Женя зашел ко мне в библиотеку и предложил такое: если еще возникнет разговор о монографии, он готов ее написать. По крайней мере, создать видимость начала процесса — никто же не потребует сейчас всю. Но ему нужна моя помощь в переводе.
Он достал из сумки газетный сверток. В нем — прозрачные пергаментные страницы многократно перепечатанной, почти слепой копии.
— Это Жан Бодрийяр, французский философ. Посмотр‰те, сможете?
Я пролистал. Беглые просмотры не моя стихия, я не могу ничего понимать бегло. Допустим, переведу. По крайней мере, это не монографическое вранье.
Сверток отправился ко мне в портфель.
Сборник статей назывался «Войны в Заливе не было»[2] и увлек меня чрезвычайно. Бодрийяровское представление о том, что событие может быть создано, например, средствами массовой информации и в представлении миллионов стать неоспоримой реальностью, — о, это умно. Нечто близкое я чувствовал уже давно, но, конечно, не мог сформулировать и обобщить подобным философским образом.
Для событий, выдающих себя за реальность, но на самом деле ею не являющихся, Бодрийяр использует слово simulacre. Я не нашел русского эквивалента, так и оставил — симулякр.
Иногда мне бывает невыносимо плохо. Морально. И я не могу понять, с чем это связано. Дождь ли, вещи ли, не осознаваемые как проблемы, но проблемами являющиеся, мамино ли раздражение.
Особенно обидно, когда это происходит в хорошую погоду. Я очень люблю солнце и хорошую погоду, дорожу ими. И в такое время мне бывает неловко за мое личное дождливое состояние. Господь дарит мне в ноябре прозрачное солнце, безветренное утро, немноголюдную воскресную улицу и покой на встречных лицах. Но мне так плохо, и так особенно плохо из-за того, что я не могу этому радоваться. Я пытаюсь расправиться, вобрать тишину и покой, но ничего не получается. Отчаяние такое, что захожу в ближайшую подворотню и там плачу. Страшно неловко.
Я прихожу на работу с покрасневшим носом, веки опухли. Ничего, никто не смотрит. А когда приходит время пускать читателей, уже не видно.
Краем глаза от своей кафедры выдачи я вижу, как на второй этаж в читальный зал поднимается Екатерина Ермолаевна. Ну да, сегодня же воскресенье. Если она и приходит, то по воскресеньям. Я внутренне сжимаюсь, потому что не знаю, что ей говорить, если мы столкнемся.
Потом меня отвлекают на дорасстановку вчерашних книг. Я люблю расстановку. Каждая книга обретает свое место, заполняет зияние, оставшееся на полке после того, как ее взяли. Это успокаивает, время без усилий движется к обеду, я почти забыл о своих утренних слезах, сейчас мне просто никак, осталось только сожаление, что я проворонил сегодняшний дар: такой замечательный день вряд ли еще повторится.
И вот тут за мной в глубину стеллажей приходит девочка-библиотекарь Марина и говорит, что меня спрашивают. Я как-то сразу понимаю, что это Екатерина Ермолаевна.
Она холодно здоровается со мной.
— У вас здесь есть где недолго побеседовать?
На втором этаже маленькая комнатка для отдыха, с плитой и телевизором. Тем, кто работает давно, в этой комнатке позволены знакомые. Но мне неловко туда ее вести. И мало ли что подумают девочки.
Я беру куртку, она одевается в гардеробе, мы выходим на улицу. Она закуривает, и курит красиво, уверенно.
— Так вы писатель? — опять спрашивает она.
Разрази, в самом деле, гром этого Женю.
— Я делаю некоторые попытки. Личность Сызранцева мне очень интересна.
Да, так неплохо.
Она молча смотрит на меня. Пожалуй, насмешливо. Может, вспоминает, как я пялился. Я не пялился.
— Возможно, у меня есть некоторые материалы о Сызранцеве, — вдруг говорит она.
Вот это неожиданность.
— Да?
— Я из Липецка, Воронеж от нас недалеко. Мой дед учился там в университете и, судя по датам, в одно время с Сызранцевым. От него остались дневники тех времен. Я читала — там упоминается какой-то студент, который пишет интересные стихи. Правда, дед называет его Клим. Но Климент и Клим — это ведь одно и то же?
— Я не знаю. Но да, возможно.
Не забыть уточнить в святцах.
— Вам это пригодится?
— А вы говорили об этом в музее?
— Нет.
— Почему?
Она молчит, смотрит на меня. Мне кажется, или она смотрит на меня с улыбкой? Затаенной.
— Сотрудники музея не произвели на меня должного впечатления.
Мне становится приятно, и я некоторое время готов ради нее на любые жертвы. Стыдно, батенька, это ведь дешевый прием. Что-то ей от меня нужно. Но что с меня взять?
Вокруг нее разливается тепло. Мне кажется, я чувствую, как она дышит, как мягко и слаженно растягиваются под ее кожей сухожилия и сокращаются мышцы, когда она поворачивает голову и поднимает руку, как непрерывная работа нейронов рождает разряды и заставляет прозрачные серые глаза скользить по мне, оценивать, улыбаться, заманивать. Я присутствую рядом с абсолютно чужеродным мне существом и не могу понять, в чем заключается ее власть надо мной. Физиологичность все же неточно. Грубая осязаемость. Не знаю, но ближе.
— Так что, вам интересно или нет? — уже немного раздраженно спрашивает она.
— Интересно, конечно! Безусловно.
— Вы можете заехать за ними. Есть где записать адрес?
У меня нет где записать и чем. Она достает записную книжку в «крокодиловом» переплете, паркеровскую ручку. Пишет, вырывает листок.
— Вот. И здесь телефон. Это домашний. Это сотовый. Позвоните предварительно. В ближайшие три дня меня не будет в Москве.
Она живет где-то в районе Хорошевки.
— Всего доброго.
И уходит, уверенно (начальственно) ставя ноги, почти печатая шаг. Сапоги плотно облегают икры. Сумка висит на локте. Как будто сразу забыла о моем существовании, как будто ее ждут важные и интересные дела, бурлящая жизнь, полная значимых событий. Возможно, неправда.
В очередной приход к Сызранцеву я застаю чаепитие не только с Евгением, но и с Алевтиной. Расширенное. Я решаю пока ничего говорить о беседе с Екатериной Ермолаевной, потому что
Не знаю почему.
Частично — из-за Алевтины. Атмосфера. Атмосфера сегодня совсем другая.
Алевтина не видит никого, кроме Евгения. Полина — о, тут много. Усталость, досада, я бы сказал, внутренние слезы. Фима весь в себе, Елена Самуиловна опять дремлет.
За стеной разучивают концерт Сибелиуса. Проблемы с интонацией. Удивительно, но я пока ни разу не столкнулся с таинственным скрипачом. Ранее в разговорах упоминался некий Митя — думаю, что это он.
Меж тем Женя читает.
Нашел неизвестное стихотворение Сызранцева. По-видимому, на смерть Маяковского, так как датировано 14-м апреля тридцатого года. Хорошо, хотя слабее «Квартиры». Но Женя извлек из него тему для импровизации.
— Задумайтесь на минуту, — говорит он. Сегодня его аудитория — мы с Алевтиной. Фима демонстративно углубился в газету, Полина взялась за мытье посуды. — Вот Сызранцев. Человек, о котором вы ничего не знали.
— У нас на пятом курсе будет…
Алевтина университетская. Русское отделение.
— Неважно. Вот задумайтесь. А вдруг его фамилия на самом деле была не Сызранцев, а Мелитополев. Или Житомирский. И с Сергеем Рудаковым он вовсе не дружил, а был шапочно знаком. А дружил он с Андреем Платоновым. Который, кстати, на самом деле Андрей Климентов и который, кстати, тогда же учился в Воронежском университете. Или он дружил с Валентином Ющенко. Который, кстати, тоже работал в Воронежском книгоиздательстве. А первой жены Ольги у него вообще не было — просто ошибка в книге регистрации. Это все имеет значение?
Алевтина смотрит Жене в лицо, стараясь угадать, какой ответ будет правильным.
— Имеет, — говорит она.
И ошибается.
— Ничего, дорогая моя, подобного, — говорит Женя.
У него интонация человека, удачно показавшего фокус.
Так я и думал. Женя — идеолог всего, что здесь происходит. Происходит? А что здесь происходит?
— Но как же, личность и общая картина…
— Нету.
— Чего?
— Картины нету. И насчет личности можно поспорить.
Это удивительно близко тому, о чем я думаю. И о чем у этого удивительного француза. Надо поговорить с Женей наедине.
— А что же есть? — спрашиваю я, чтобы не быть окончательно исключенным из беседы.
Женя поворачивается ко мне так, как будто не подозревал о моем существовании.
— Есть стихотворение. Вот этот вот текст. Единственная реальность. Все остальное — домыслы, предположения, построения. Время написания, кому посвящено, где написано, кем… Придумали стройную концепцию, потом нашли новые сведения, опровергли чье-нибудь утверждение, и — мамочки! вся конструкция завалилась набок, гляди — рухнет… Вот вы…
Он возвращается к Алевтине, она его больше вдохновляет.
— Насколько помню, вы занимаетесь «Выбранными местами…» Николая нашего Васильича.
Тихий утвердительный писк.
— Хорошо… Это реальные письма?
— Частично да, некоторые восстановлены из черновиков, некоторые…
Алевтина теряет уверенность очень быстро. Надо подбодрить ее при случае.
— Откуда вы знаете?
— Ну… свидетельства…
— Свидетельства? А кто их писал, эти свидетельства? Вы их видели, этих людей? Свидетелей! Папа ваш родной это писал?..
Алевтина молчит.
— Хорошо…
Сейчас что-то будет. То, к чему он вел.
— Гоголь сам — был?
— Ну здравствуйте! — не выдерживает Фима из-за газеты.
— Был.
— Докажите!
— Докумен…
Алевтина замолкает. Она не знает, как парировать. К тому же Женя победно агрессивен.
— А вы говорите — письма.
— Ну а тексты-то? — вдруг вступает Полина от своей посуды.
— Что тексты?
— Кто-то их написал.
— Вот именно, что кто-то. Кто?! Вот кто?.. Ну, хорошо. Допустим, Гоголь — не самый удачный пример. Но вообще наше априорное доверие к информации, зафиксированной на бумаге, особенно твое, Полина, меня…
Скрипичное прекращается, и из комнаты выскакивает юноша. Взлохмаченные темные волосы. Такой же, как у Полины, вздернутый нос. Полные губы — будь он девушкой, сказал бы аппетитные. Длинными паганиниевскими пальцами держит скрипку за гриф, как будто пытается ее задушить. Смычок в правой руке готов к фехтовальному выпаду. Вот оно, долгожданное явление Мити.
— А можно снизить децибелы? — яростно спрашивает он.
Окидывает взглядом аудиторию в намерении продолжить филиппики, но, обнаружив двух незнакомцев, осекается.
— Мы же терпим твоего Мендельсона, — говорит Фима.
— Сибелиуса!
— Ерунда.
— Попей лучше чаю, — говорит Полина и освобождает на столе место между Женей и Алевтиной. — Это Алевтина, это Лев… Александрович.
Митя неопределенно кивает нам. Пристраивает скрипку со смычком назад в комнату, возвращается и втискивается, куда сказали.
Женя мрачнеет, углубляется в чай.
Возникает пауза. Между Алевтиной и Митей сгущается воздух. Если бы они были муравьями, то сейчас обследовали бы друг друга своими усиками-антеннами.
Частично я с Женей согласен, но насчет Гоголя он, конечно, хватил через край.
Я позвонил Екатерине Ермолаевне. Сказал себе, что мною движет интерес к Сызранцеву в первую очередь. Строжайшим образом сказал.
Подъехал к высотке на бульваре Карбышева. Екатерина Ермолаевна спустилась в накинутом на плечи пальто, принесла запах тепла и сигарет. На ногах — тапочки на каблучке, скорее домашние туфельки, с открытыми носами. В руках — никаких дневников.
— Здравствуйте!
— Здравствуйте.
Пауза.
— А дневники…
— Пойдемте.
Стыдно чувствовать себя невинной девицей, которую заманивает в сети опытный ловелас. «Мы ничего не будем делать, просто посидим рядом». Я невинен, но не девица, и, что важно, непривлекателен для противоположного пола. Зачем всё это?
Мы едем в лифте на девятый этаж, я стараюсь не касаться ее гладкой обнаженной руки, которой она придерживает соскальзывающее с плеч пальто. Думаю, дома у нее много синтетического шелка и искусственного бархата. И кожаный диван.
Дома у нее, во-первых, собака. Нечто атакующе визгливое.
— Барчи, фу! — говорит она.
Барчи.
— Какая это порода? — я пытаюсь погладить Барчи. Тщетно.
— Чихуахуа.
Ах вот они какие, всегда хотел узнать.
Сквозь Барчин лай из комнаты доносится: «Ты стучала в дверь открытую…» Никогда бы не подумал, что она слушает Земфиру.
— Проходите. Чай будете?
— Я… честно говоря…
— Да отдам я вам дневники, что вы в самом деле!
— Нет, это я так. Буду чай, спасибо, конечно.
Наверное, надо идти на кухню.
— Проходите в комнату, я сейчас.
Комната единственная. Земфира хорошо, но громко. Не могу на такой громкости слушать, теряюсь в громкости. Уместно ли будет самому приглушить? Или попросить ее. Плевать, прикрутил.
В комнате — да, так и есть — тяжелые шторы под парчу. Стеклянный столик. Диван не кожаный, правда, но на кровати шелковое покрывало в цветах. Барчи неистовствует под ногами. Книги. Так, книги. Довольно странный выбор: словарь Ожегова, школьный орфографический, книжка про Ельцина, Чуковская об Ахматовой, Есенин, трехтомник Довлатова, Коэльо, «Целебное голодание»…
— Не то что в вашей библиотеке, да? — говорит она за спиной.
Принесла поднос с чаем и сластями, переставляет на столик.
— Ну… наш фонд…
— Да и у вас дома, небось, не меньше.
У нас много, да. Но не знаю, как ответить, чтоб не выглядело
— Садитесь, садитесь.
Столик стоит у дивана, напротив есть стул, но на нем сидеть слишком высоко по отношению к столику. Она садится на диван. Я, пометавшись, на стул.
Все та же снисходительная улыбочка.
— Значит, вы писатель.
— Скорее пробую себя.
— А библиотека почему? Ну по-че-му?.. — вдруг пропевает она, цитируя Земфиру. И улыбается, глядя на меня. Ее взгляд задерживается чуть дольше, чем это было бы естественно. Барчи атакует мои ноги, она поднимает его, относит на кухню и там, по-видимому, закрывает. Возвращается.
— Писательством много не заработаешь.
С кухни слышен оскорбленный лай, глухой, но столь же визгливый.
— Жалко вашего Барчи.
— Ничего, потом дам вкусного.
Политика кнута и пряника. Для собак и, наверное, людей.
— Где учились?
— МГУ.
Она уважительно качает головой.
— А я вот в «кульке». Институт культуры.
Я тоже киваю — не то чтобы уважительно, но со знанием дела.
— Да не надо.
— Нет, почему, я знаю многих замечательных людей, которые окончили…
С досадой и немного обидой:
— Ой, ну перестаньте!
Пауза. На ней простая юбка, блузка с коротким рукавом и значительным вырезом. Когда она наклоняется к столику, я отвожу глаза.
— Один живете?
— С мамой. И бабушкой.
Полуулыбка.
— А у меня в Липецке папа.
— А мама?
— Рано умерла. Рак.
Я сочувственно киваю. Молчим, пьем чай. Я хочу варенья — оно выглядит крайне привлекательно, — но боюсь, что уроню его с ложки на пути ко рту.
— Берите варенье!
Она очень умна. Хотя почему умна? Просто наблюдательна.
— Нет, спасибо! Я так.
Молчит, смотрит.
— Вам нравится, как развивается ваша карьера? — неожиданно спрашиваю я.
— В смысле?
Кажется, смог удивить.
— Я имею в виду — вы пошли по пути… эээ…
Бюрократическому? Чиновничьему?
— Ну, не всем же книги писать.
Опять обидел? Я не знаю, что делать, встаю и хожу по комнате. Слоняюсь. Вроде как я осматриваюсь. Осматривать особенно нечего, опять иду к шкафу и в его стеклянной дверце вижу Екатерину Ермолаевну, которая смотрит на меня. И она видит мой взгляд. Я поворачиваюсь к ней. Она продолжает смотреть на меня.
— У вас есть кто-нибудь? — вдруг спрашивает она.
— Да, — вдруг отвечаю я. Даже не успев подумать. Даже не успев содрогнуться от откровенности вопроса.
Она поднимает брови.
— Ее зовут Лиза, мы были однокурсниками, и теперь продолжаем… отношения.
— Что ж не женитесь?
— Мы… не готовы.
Она кивает, как будто сочувственно. Еще отпивает чая, потом по-мужски хлопает ладонями по коленям.
— Ладно! Значит, говорите, дневники.
Берет мой стул, идет к шкафу, скидывает свои тапочки на каблуках. Юбка затрудняет движения.
— Может, лучше я?
— Лучше дайте руку!
Моя ладонь холодна и потна. Я поспешно тру ею о штанину, пока требовательная шуйца Екатерины Ермолаевны протянута ко мне.
Она опирается на мою руку и встает на стул. Теплая, мягкая рука. Сразу убрала, я бы держал еще. Екатерина Ермолаевна роется на верхних не застекленных полках. Рядом с моим носом — ее блузка. Духи.
— Вот!
Рука протягивает мне сверху старую тетрадь в черной дерматиновой обложке.
— И вот эта.
Еще одна, с обтрепанными коричневыми краями страниц.
Теплая ладонь вновь требует мою лягушачью лапку.
Спускается.
— Что это у вас руки такие холодные?
Улыбается, накрывает мою ладонь второй рукой. И, прежде чем мое лицо успевает покраснеть, а дыхание — сбиться, тут же отпускает.
Прозрачные серые глаза смотрят на меня. На радужной оболочке есть разноцветные точечки. Сама радужка обведена темной окружностью. Такое я видел только у детей. Между нами совершенно определенно возникает напряжение, и я понимаю, что мне все равно, что Екатерина Ермолаевна старше лет на семь, что она на самом деле мне не нравится, что она чиновница-карьеристка, у нее нет вкуса и она по всем признакам чужой мне человек. Я готов пуститься на этот неожиданный эксперимент с самим собой, мне нужны эти отношения, или что там сейчас происходит, я
Звонит телефон, она быстро отходит, берет черную трубку с антенной.
— Да?.. Уже приехала… ну вчера, а что?.. вряд ли… устала… не знаю, позвони завтра.
Нажимает на кнопку отбоя, поворачивается ко мне. Я уже успел домыслить, что она разговаривала с мужчиной, любовником, что она не хочет его сегодня видеть (из-за меня? из-за меня?), да и завтра тоже, потому что у них явный разлад в отношениях.
— Папа, — говорит она мне, слегка улыбаясь. — Всё домой зовет заехать, да куда там.
Возможно, врет. Я вру, что у меня есть отношения, а она — что нет.
— Ну, вот так, — говорит она, поскучнев. — Имейте в виду, в обратную сторону пятьдесят девятый троллейбус останавливается не на той стороне бульвара, а совсем в другом месте. Смотрите.
Она берет меня под локоть и ведет к окну.
— Вооон там, видите?
Синие в сумерках дома с редкими огнями, черные газоны и костлявые остовы деревьев. На остановке топчутся серые фигурки.
Мы молчим у окна, и мне начинает казаться, что, возможно, я смогу ей хоть немного объяснить про то, что составляет мою картину мира. Надо только поколебать вот эти ее закоснелые примитивные установки, это са-мо-до-воль-ство — не в бытовом смысле, а, так сказать, в онтологическом. Екатерина Ермолаевна довольна своим существованием и всем, что с ним связано, в этом доме и вообще. А я в своем сомневаюсь и нет.
Идея отвезти Митю на нашу дачу была не вполне мною продумана. Точнее, она была плодом неудачной импровизации.
Тут вот что. Митя — брат Полины. Мама их так и не знаю где, неловко выспрашивать. И Митя учится на последнем курсе МИРЭА. Но. Митя хочет быть скрипачом. И чтобы не кричать в сорок лет, что он мог бы стать скрипичным Шопенгауэром или Достоевским, Митя решился на перемену участи. То есть по окончании МИРЭА поступать в музыкальное училище.
В Мерзляковском его отвергли — там берут четырнадцати-пятнадцатилетних. А вот в Гнесинском согласились принять документы.
Все это я выяснил, сопроводив Митю однажды после чаепития до «Макдональдса», где он подрабатывает в свободное от МИРЭА время. Кстати, Алевтина тогда тоже была, но, к Полининому сожалению, осталась допивать с Женей чай. Что-то там ее муравьиные антенны в Мите забраковали.
Судя по той музыке, что я слышал за стеной, Мите лучше быть слушателем, чем исполнителем. Уверен, он хорошо все понимает, но выразить не дано. Я не знаю, как Мите это сказать, потому что вижу в его глазах фанатичный, экс-та-ти-чес-кий блеск, когда он говорит о музыке. Надеюсь, он меня не спросит о своих перспективах. Но если он меня спросит.
В общем, я предложил позаниматься с моей мамой — она все равно бездействует на даче, а ему нужен концертмейстер. Возможно, профессиональная помощь поможет. Более того — у нее остались в Гнесинке кое-какие связи. Он с радостью и благодарностью принял мое предложение. И вот мы приехали на дачу.
Я иду набрать яблок для оладушек, а он бережно открывает скрипичный футляр. Благоговейно. Скрипка прячется в нем, завернутая в красный павлопосадский платок.
Яблоки уже нехороши. Промерзшие, с темными боками. Надо было позаботиться об альтернативе. Митю нечем будет кормить. Разве занять чего-нибудь у дяди Толи? Но он пока не отдал мне деньги, и это будет выглядеть как намек. И вдруг у него дядя Костя.
Из сада мне слышна репетиция. И довольно быстро я понимаю, что, кажется, оказал Мите медвежью услугу. Он не в состоянии играть с концертмейстером. Насколько я знаю, он окончил ДМШ. Шут его знает, что это была за ДМШ.
Митя не попадает в такт и вообще никуда не попадает. Он просто играет сам по себе. Сначала они не могут вместе начать, несколько раз. Затем быстро расходятся в темпе. Далее. Кажется, мама указывает ему на неверные ноты — по крайней мере, ноты точно были неверные, проблемы с интонацией, да. Далее, высчитываю я мамин алгоритм, она, очевидно, решает плюнуть на всё и просто дать ему возможность доиграть, подстраиваясь, насколько это возможно. Это разумно, нельзя так уж сразу уж де-мо-ра-ли-зо-вать исполнителя.
Но Митя останавливается сам.
Я даю им возможность побеседовать. Мне надо собирать яблоки. Найти хоть какие-то. Или на самом деле я малодушно предоставляю маме вынести приговор.
На кухне я роняю несколько, в попытках подобрать их роняю еще. Яблоки глухо скачут по полу. В комнатах слишком тихо. Не могли же они поссориться.
— Мам?
— Да?
Я захожу в комнату, где мама так и сидит за роялем.
— А Митя?
— Ушел.
— ?
— Что непонятного? Ушел.
— Ты что, ему что-то сказала?
— Нет. Просто перестал играть, попрощался, схватил футляр и ушел. Буквально умчался. Вот платок потерял. Я не успела придумать, как его остановить.
Павлопосадский платок лежит на полу, яркий, среди нашего сереющего от времени хлама. Беда, беда. Дорога в квартиру Сызранцева мне отныне, похоже, заказана.
— Бедный мальчик, — говорит мама. — Никаких шансов. Кстати, Толя вернул тебе какие-то деньги. Может, сходишь на станцию за варениками?
У нас в библиотеке среди моих любимцев — постоянных читателей — есть одна пожилая женщина, которую я люблю более других. Девочки зовут ее «Каркуша». Она всегда приходит по понедельникам, и от нее удушающе сильно пахнет вьетнамской «Звездочкой». Каркуша одевается многослойно, голову заматывает платком, у нее большой острый нос, действительно делающий ее похожей на ворону. И говорит она отрывисто, резким голосом. Каркуша всегда либо берет «Квартеронку» Майн Рида, либо сдает — с тем чтобы на следующей неделе взять опять. Это постоянство завораживает меня настолько, что один раз, когда книжку захотел взять другой читатель, я испугался до пота и дрожания в руках — и отказался ее выдать, сославшись на необходимость реставрации. Книжка и правда была сильно засалена и пахла «Звездочкой».
Надо же было такому случиться, что в то самое время, когда Женя заходит ко мне забрать перевод (я пока остерегаюсь идти к Сызранцеву: в портфеле у меня лежит павлопосадский платок, я Фрида), — так вот, когда Женя приходит в библиотеку, Каркуша впервые обращается ко мне не по поводу книг.
— Позвоните, пожалуйста, моей маме! — выкаркивает она. Выкаркивает, да.
Признаться, я вздрагиваю.
Женя весь внимание.
— Что?
— Позвоните, пожалуйста, моей маме!
— Ну… извольте.
Она диктует телефон.
— А что сказать?
— Скажите, что я задержусь. Я приду в десять.
Сейчас только шесть часов, и она явно собирается уходить из библиотеки. Мне очень хочется разузнать, где она проведет эти промежуточные четыре часа, но
Говорю маме — та совсем не удивилась звонку, — что ее дочь задержится, и кладу трубку.
— Спасибо, — говорит Каркуша. Без тени реальной благодарности.
У нее есть мама. Это странно. Странно. Почему это странно?
— У нее есть мама, — говорю я Жене с удивлением, когда Каркуша уходит.
— Почему же нет? — спрашивает Женя.
— Как-то странно.
— Отнюдь, — говорит Женя, и глаз его вспыхивает вдохновенным голубым сиянием. — Существование у этой женщины мамы и вообще жизни за пределами библиотеки
вернее, ваше удивление от этого факта
приводит нас к вот какому осознанию: читатели являются для вас не реальными существами, но лишь частью библиотечной системы. Вам кажется, что они растворяются вместе с книгами, едва выйдя за дверь. Как читатель могу сказать, что и вы, библиотекари, кажетесь нам кем-то, кто остается на ночь за запертыми дверями, исчезает между стеллажами и материализуется утром. Мы сосуществуем, закрытые от восприятия друг друга.
— Не является ли это доказательством того, что каждый человек бережет свои границы от вторжения окружающего мира с его страхами и мглами? — интересуюсь я в ответ, получаю полный изумленного одобрения взгляд и продолжаю: — Того, что каждый пытается так или иначе закуклиться, создать свой автономный мир и хотя бы неустойчивое равновесие в нем?
Женя улыбается.
Мы поднимаемся на второй этаж. Жене можно в нашу комнатку. Две девочки, у которых тоже сейчас перерыв, жарят на плите пельмени и посматривают в телевизор. Мы им не помешаем, потому что Женя для девушек привлекательнее телевизора. У него удивительная способность нравиться женщинам, не навязчивая. Он почти стеснителен, сдержан, внезапно оживляется, голубые глаза светятся новыми мыслями, он краснеет, начинает проповедовать, его мысль летит и удивляет его самого. Даже некоторая гнусавость и тягучесть его голоса придает ему привлекательность (однажды я слышал запись голоса Бродского — очень похоже, очень).
Женя увлечен собой и этим, возможно, увлекает за собой. Нет, увлечен скорее не собой, а своими идеями, той постоянной работой сознания, которая в нем происходит.
Мы беседуем, заглушая телевизор. Женя поет гимн симулятивности. Волшебные имена Делеза, Батая и Клосовского порхают вокруг его медной шевелюры, создавая ореол. Не помню, когда я испытывал такое потрясение. Разве что лет десять назад, когда неподлинность моих чувств стала открываться мне.
Кстати, интересно. Женя также рассказал. Митя сообщил сестре и отцу, что моя мама совершенно уже не может аккомпанировать. Как рассказала Жене Полина, ее брат приехал с нашей дачи «весь опрокинутый», закрылся в комнате, долго там пребывал, не беспокоемый несколько встревоженной родней. А потом вышел повеселевший и огласил. Потеряла квалификацию. Дескать.
Я не знал, что возразить. И надо ли? Ведь тогда получается, что я могу дальше посещать музей? Слегка предав маму — но уверен, она бы только посмеялась. Хотя говорить ей не буду.
Митя, Митя…
Екатерина Ермолаевна позвонила и пригласила меня в театр. На «Черного монаха». Кама Гинкас поставил в ТЮЗе «Черного монаха» с Маковецким. Вся Москва говорит.
Я не люблю театр. Его пресловутая магия не искупает для меня его условности. Я вижу, как актер незаметно поправляет одежду или прическу. Как сорвавшийся голос вынуждает актрису прокашливаться, по возможности неслышно. Я вижу работающих людей, изображающих, но не бываю тронут историей, которую они рассказывают.
Возможно, я не был на хороших спектаклях. Но я был на «Головлевых» со Смоктуновским, на том самом «Мастере и Маргарите» на Таганке. Ничего. Nihil.
Но этого «Черного монаха» мне было бы интересно посмотреть. Фильм Дыховичного я видел, и он меня не убедил. Слишком красиво.
И, конечно, дело не в спектакле, а в приглашении. Да, тема Лизы окончательно ре-ду-ци-ро-ва-на, она поняла правду, мне нет смысла громоздить ложь.
Мы оба пришли в пиджаках: она в бархатном, я в вельветовом. У меня есть специальный вельветовый пиджак для выходов, еще со времен гуманитарной помощи, я его редко ношу, поэтому он неплохо сохранился. Темно-зеленый. Она — в вишневом, переливающемся. Блузка, расстегнутая несколько больше, чем нужно. Блестящие украшения, тоже переливающиеся. Сумочка без ручек — забыл, как такие называются, — с золотыми штучками, оформление. Берет меня под руку, идем гулять вдоль портретов.
— Вот это моя соседка по даче, — говорю я Екатерине Ермолаевне, указывая на смеющуюся Катю.
— У вас есть дача?
— Да, в Переделкине.
Тем боком, который ближе к ней, я чувствую разливающееся по ней тепло удовольствия.
— Ну, не совсем там, — надо уточнить, а то нехорошо, — платформа «Переделкино», но по другую сторону от писателей.
Молчит. Звенит один звонок. Может быть, надо в буфет?
— Пойдемте, может быть, в буфет?
— Пойдемте.
Моя рука крепко зажата ее бархатным локтем. Надо о чем-то говорить.
— Вы любите театр, Екатерина Ермолаевна?
— Как официально! Можно просто Екатерина.
— Да, конечно, извините.
— Я люблю театр.
Она рассеянно оглядывается по сторонам. У меня впечатление, что она кого-то ищет. Мы встаем в очередь за молодой парой: он в черном вязаном свитере, она — в сарафане и водолазке. Увлеченно обсуждают «Дон Кихота» с Калягиным. Не «увлеченно обсуждают», а увлеченно обсуждают. Девушка немного похожа на Алевтину. Что я тут делаю с перламутровой женщиной, от которой пахнет пронзительными духами. Мне даже ее немного жалко — до тех пор, пока она не уставляет в меня эти свои глаза с ободком.
Щекочущее чувство, что ты кому-то нужен. Ну, вот так получается, что ей. Судорожный поиск, за что зацепиться. Физически я уже поражен этим ее радиоактивным телом. Безусловно. Она старше лет на пять-семь. Неважно. Но мне все же нужна какая-то
Какое-то обоснование, что-то в ней найти: скрытую беззащитность? наивность? неустроенность?
— Я недавно была на премьере в «Эт сетера», — говорит Екатерина Ермолаевна (Екатерина). Чуть громче, чем необходимо, чтобы я услышал. — У Калягина Рыцарь печального образа просто усталый старик.
Мне кажется, я видел рецензию с таким заголовком. Когда подшивал газеты в читальном зале.
Она опять оглядывает буфет, столики. Быстро отворачивается. Увидела того, кого искала? Звенит второй звонок. Скорее бы третий.
Мы берем по бокалу шампанского и бутерброды: я с сыром, она с соленой рыбой. Свободных столиков нет. Отходим к подоконнику, устраиваемся там. Пузырьки бьют в нос, мгновенно возникает отрыжка, и не ясно, что делать. Екатерина (Ермолаевна) через мое плечо церемонно кивает кому-то. Я оборачиваюсь, но не могу определить, кто это.
— Здесь ваши знакомые? — говорю я.
— Так… — небрежно говорит она.
Я отворачиваюсь, но почти сразу слышу сзади густое мужское «здравствуйте».
Обнаружившийся мужчина мне неприятен. У него глаза с поволокой и брезгливый рот. Он смотрит устало и снисходительно. Он старше меня не намного, но мне сразу кажется, что я ребенок, а он взрослый.
— Стас, — он протягивает мне руку.
У меня в одной руке бокал, в другой — бутерброд. Я поспешно подцепляю бутерброд кончиками пальцев, держащих бокальную ножку.
— Лев.
— Лев Александрович — писатель, — говорит Екатерина.
Стас поднимает брови.
— Пробую перо, пробую перо, — невнятно говорю я. — Пробую перо.
Екатерина громко и неестественно смеется:
— Он скромничает!
— Что пишете, Лев?
— Монографию. Об одном писателе. Неважно.
Третий звонок спасает меня.
Зал маленький, мы сидим недалеко от Стаса. Если она хотела, чтобы он приревновал, то даже я понимаю, что это глупо. Что же, что же. Не могу смотреть спектакль, сосредоточиться.
Тут, наверное, вот что. «Лев Александрович — писатель». Скорее всего, я нужен для этого. Писатель с дачей в Переделкине (можно не уточнять про «по другую сторону») и знакомой актрисой. Очевидно, среди номенклатуры это престижно — сводить знакомства с людьми творческих профессий. Ну, вот она никого не смогла найти, только я попался. Да?
Спектакль мне скорее нравится, чем нет. Возможно, из-за того, что звучит чеховская проза, а я многое воспринимаю через текст. И есть определенное напряжение между Ковриным и Монахом. Завораживающее.
Все же удивительно, как правдиво бывает несуществующее.
— История на краю обрыва, — громче, чем нужно, чтобы я услышал, говорит потом Екатерина.
Кажется, такой заголовок я тоже видел. Мы стоим в гардеробе. Рокового Стаса не видно.
— Мне кажется, — продолжает она, — в этом прочтении монах в большей степени бес. А вы, как вы считаете, Лев?
Я не знаю, что ей сказать. Не рассуждать же с ней всерьез.
Я не осознаю своего бытия. Она осознаёт нечто, на самом деле не являющееся бытием, но воспринимаемое ею как вполне-себе-бытие.
Но подождите. Ведь наверняка есть подлинное. Когда ее мама умирала от рака. Когда ее, по-видимому, бросил этот Стас. С моей стороны было бы нечестно отказывать ей в истинности существования.
Но в той части, которая досталась мне. Не может же быть, что что-то во мне ей искренне
Нет, устал.
После спектакля я проводил ее до дома. Она предложила зайти. Но я никак не мог. Баба Клава прихворнула. На спектакль-то вырвался, мучимый совестью.
Но Екатерина, кажется, обиделась, так что я мучим совестью вдвойне.
Решительно извлекаю маму с дачи. А кошки пе-ре-дис-ло-ци-ру-ют-ся к дяде Толе.
Мы заходим к нему попрощаться до лета. Идем гуськом мимо яблонь, через пролом в заборе. Мамины просторные одеяния цепляются за сухие ветки, она приостанавливается, я освобождаю ее.
У Сахрановых славный порядок после нашей дикости и заросшести. Выбираемся на тропинку, проплываем мимо окон. Дядя Толя тускло, через занавески, возится (все-таки удачное слово) у плиты. Свистит вскипающий чайник.
— Надо было нам к чаю чего-нибудь, — говорит мама.
Стучим в окошко, машем. Заходим.
Только начали разговор, и тут неожиданное.
Сахрановы продают дачу.
В это невозможно поверить.
В это невозможно поверить.
— В это невозможно поверить, — говорит мама, оседая на стул.
Дядя Толя изображает мимикой и жестами «ну вот такие дела».
— Но почему же?
Оказывается, Вова и Катя нуждаются в деньгах. И не связывают свое будущее с дачей. Не намерены нянчить здесь внуков, как, по умолчанию, предполагалось дядей Толей и — ранее — бабой Ларой. Вова «и дома-то не бывает», а Катя вовсе намерена покорять Голливуд. Впоследствии.
— Ну… сейчас многие уезжают, — говорит мама.
Я тоже не могу придумать, что сказать.
Дядя Толя смотрит через кухонное окно на клубничные грядки.
Начинается и будет происходить нечто катастрофическое. Дом сломают, и мы: детские версии меня, Вовы и Кати; молодые мама, дядя Толя, тетя Света — все мы будем уничтожены, погребены под развалинами дома. Ведь дом сломают?
— Дом сломают? — спрашивает мама.
Дядя Толя кивает.
Крыжовенные кусты, береза, старые яблони, шиповник, черноплодка, флоксы, анютины глазки, маргаритки.
Горячие края железного корыта, в котором нас троих купают душным летом.
Зеленая пластмассовая бочка с черной дождевой водой, в которой дрожит твое лицо.
Собака Тинка, прогрызшая мой мяч, я плакал.
Бадминтонные ракетки, в которых постоянно застревает воланчик.
Утренние загорания на крыше, пока солнце полезное и битум не такой раскаленный.
Комары ножка-попляши.
Я теперь обречен составлять этот список. Сначала я буду добавлять туда пункты, хлопотливо, по-ежиному носить и припрятывать шишечки, яблочки, крохи. Потом они примутся оттуда исчезать, и я даже этого не замечу. У Сахрановых и мамы будут свои списки. По сути, всё уже давно стало воспоминанием — но не казалось трагической потерей, пока дача существовала. Она соединяла ускользающее прошлое с настоящим.
— Мне хватит на однушку и ребятам останется, — говорит дядя Толя.
— Сейчас нелишне, — говорит мама.
Он настаивает, чтобы мы попили чаю. Предметы на прощанье являют себя с дополнительной отчетливостью. Железный чайник с подпалинами. Пиалы с узбекскими узорами, у одной отбит край. Старый железный поднос под самовар, дореволюционный. Курага к чаю и мед — дядя Толя не признает шоколада и всего такого. Зеленый чай заваривается в специальном чайнике.
Без сомнения, он перенесет в новую квартиру все эти процедуры, а также запах этого места.
— Приезжайте летом в гости, — говорит мама.
— Да-да, конечно, спасибо!
В Москве мы не общаемся. И нет смысла начинать теперь.
Я думаю, не походить ли напоследок по участку, но уже нет никакого смысла. Не надышишься.
Пока мы едем в такси, подавленные, в скверном настроении, я держу в памяти дядю Толю, сутулого, облысевшего, который стоит у калитки и машет нам вслед, демонстрируя, что ничего страшного не происходит. Он стоит перед моим внутренним взором, и мне стоит значительных усилий удерживать его. Потом я отвлекаюсь на товарный поезд, мелькающий перед шлагбаумом, а когда, спохватившись, восстанавливаю дядю Толю у калитки, это уже наверняка не тот же самый человек и не та же самая калитка.
По сути, что ж. Когда я мечтал о наших отношениях с Лизой, я представлял себе романтические сцены, задушевные разговоры, радостное совместное пребывание. Создавал картины, не упуская деталей. Любимые и самые удачные эпизоды проигрывал по многу раз.
И не осуществившееся будущее, и ушедшее прошлое живут только в моем сознании.
И разница между ними — одно было, а другого не было — является не такой уж и принципиальной.
В последнее время я веду светскую жизнь. Мало того что я стал постоянным гостем в музее. Я был в гостях у Екатерины. И вот теперь я иду к Жене. Уверен, будем обсуждать интересные вещи, хотя пока не знаю какие.
Женя живет в крепкой пятиэтажке, довоенной, недалеко от Протопоповского переулка. У них три комнаты. Раньше семья Жени была большая и раз-вет-влен-ная. Но большинство тетушек и дядюшек скончались бездетными. Отец ушел из семьи, когда Женя был подростком. И вот в результате остались двое: Женя и его мама Ольга Дмитриевна.
Что забавно: мама всю жизнь преподавала политэкономию в Институте марксизма-ленинизма. И вот такой сын. Кстати. Женя тоже числится там на кафедре — только институт преобразовали в какую-то сложную аббревиатуру.
Дома сумрачно — и из-за нелепой советской дылды, которая взгромождена напротив и застит свет, и из-за обилия книг, которые повсюду: в старинных шкафах, на застекленных гедээдровских полках и просто на досках, пристроенных и прибитых повсюду. Многие опасно прогнулись под тяжестью книг. Как говорит баба Клава, держатся за воздух.
— Женюш, — кричит из глубины квартиры женский голос, когда мы заходим. Наверное, это мама. — Я нашла практически идеальное положение крана! Почти совсем не капает, иди посмотри!
— Мама, у нас гости! — кричит Женя в ответ.
Ольга Дмитриевна немного похожа на мою маму, хотя худая. На ее голове седой венчик из кос — кажется, такая прическа называется «праздник урожая». У нее звонкий голос и немного протяжные интонации — как у Жени.
И в наших квартирах есть сходство. Но также я вижу здесь попытки порядка. Хотя «практически идеально» капающий кран открывает истинное положение вещей.
Мы отправляемся в Женину комнату, густо заставленную книгами. Наигустейше. На письменном столе много исписанной бумаги. Женя торопливо запихивает ее в стол. Не хочет, чтобы я читал. Понимаю.
— Боюсь, нам придется задуматься о монографии, — признаюсь я Жене.
Вкратце рассказываю ему об отношениях с Екатериной. Незнакомое чувство: делиться с кем-то рассказом об «отношениях». Как мои девочки-библиотекарши в комнатке на втором этаже. Мне хочется делиться с Женей. Я ему доверяю. Моя история приводит его в восторг.
— Это же прекрасно! — восклицает он. — Теперь она у нас под контролем.
Не уверен, что я могу контролировать Екатерину. Мне кажется, она решает все сама.
— Сегодня же начну монографию, не беспокойтесь, — говорит Женя.
Входит Ольга Дмитриевна, ставит прямо на письменный стол поднос с кофе и поломанной на квадратики шоколадкой.
— Простите, больше нечем порадовать, — говорит она. — Женя не предупредил.
— Что вы, спасибо! Кофе и шоколад — мое любимое сочетание.
Я не вру. И с ними обоими очень легко.
— Ты бы хоть стол разобрал, — говорит она Жене. — Позорище.
— Обязательно разберу! — говорит Женя.
И оба улыбаются.
А дальше мы с Женей углубляемся в разговор — такой разговор, который случается нечасто. В таком разговоре слова не успевают за мыслью, и, произнося нечто, ты одновременно сожалеешь, что пришлось отсечь еще две или три идеи, которые проистекают из того же корня, что и высказываемая сейчас мысль, — но ей отдано предпочтение, а эти отсеченные ответвления обязательно забудутся, но вперед, вперед, перебивать самого себя и собеседника, подхватывать мысль прямо в полете и подсказывать слово, в поиске которого на мгновения остановился говорящий, — чтобы не дать прерваться движению, не дать остановиться.
Когда я писал диплом и особенно уставал, то, ложась спать, я как будто видел стихотворные строки как движущиеся потоки, сливающиеся, разделяющиеся, обвивающие друг друга, взаимодействующие. К сожалению, я так и не смог найти нужных слов для их описания. Но до сих пор уверен, что это было бы самым точным анализом текста.
Сейчас происходит примерно то же самое. Те же потоки вьются в воздухе, и наша совместная мыслительная импровизация, кажется, будет длиться бесконечно — но тут
— Да, дорогая, проходите! — говорит Ольга Дмитриевна за дверью. — Дома-дома!
Оказывается, кто-то звонил, но мы не услышали.
Затем открывается дверь Жениной комнаты.
— К тебе еще гости! — восклицает из прихожей Ольга Дмитриевна, а на пороге
На пороге возникает Алевтина.
Мы с Женей на мгновение зависаем в воздухе, а затем обрушиваемся с высоты. Головокружительной.
— Алевтина?
— Половина десятого! — в отчаянии говорит Алевтина. Вместо приветствия.
— Половина десятого?
— Мы договорились встретиться в семь.
Женя смотрит на меня. Он в изумлении. Я пришел в себя чуть быстрее и понимаю, что Женя должен был встретиться с Алевтиной и забыл об этом. Вместо этого позвал меня в гости. Я не виноват, но чувствую косвенную вину.
— Я как раз ухожу, — говорю я.
— Нет-нет! — говорит мне Алевтина. И Жене: — Я только проверить, что все в порядке, вы живы-здоровы.
Она чуть не плачет.
— Как это я так… — говорит Женя обескураженно.
Алевтина порывисто поворачивается и выскакивает из комнаты, ударившись плечом о косяк.
Женя смотрит на меня.
— Наверное, надо проводить, — предполагаю я.
Он неохотно выходит вслед за Алевтиной.
Некоторое время я слышу ровное и невнятное бормотание голосов: гнусаво-утешительного и звонко-безутешного. Но постепенно они нарастают crescendo и наконец завершаются кульминационным sforzando Алевтины:
— На самом деле я всё знаю! Всё!
Затем хлопает дверь.
Интересно, что она знает? Какие такие тайные пороки Женя может скрывать?
Я жду его возвращения, но он не возвращается. Затем голоса доносятся уже с улицы. Осторожно выглянув, я вижу двор: там Алевтина, она порывается уйти, Женя следует за ней, и что-то в его репликах заставляет ее остановиться и спорить — затем следует новый порыв.
Ждать ли его? Как недавно у Екатерины, я прогуливаюсь по комнате и осматриваюсь, стараясь выглядеть непринужденно. Так проходит несколько минут.
Выхожу в коридор. Никого, тихо.
— Ольга Дмитриевна?
— Да, дорогой! — она появляется в конце коридора, из кухни, очевидно. Где кран.
— Я, пожалуй, пойду.
— А где Женька?
— Он… с дамой… пошел за дамой…
— Он такой рассеянный, — весело говорит Ольга Дмитриевна. Кажется, она рада, что Женина рассеянность отрицательным образом сказалась на его отношениях с Алевтиной. Если там есть отношения, в чем лично я сомневаюсь. Но Ольга Дмитриевна теперь нравится мне меньше.
Нужно как-то так выйти, чтобы не натолкнуться на ссорящихся. Выхожу из подъезда, озираясь, как преступник. Во дворе никого нет. Похоже, что теперь Женя забыл про меня.
Не страшно, ничего.
Волшебный, духоподъемный вечер у Сызранцева. Утром выпал первый снег и покрыл свежим и чистым все уставшее и грязное. Стало легко, свободно, весело.
Полина порхает, Елена Самуиловна поет, Фима не прячется за газетой, а Митя не играет на скрипке. Алевтина не пришла, и тоже как-то легче.
И еще оказывается, что буквально сегодня утром Екатерина поставила свою подпись на каком-то важном документе, который практически позволяет музею существовать официально. Осталось приложить совсем немного усилий, самое тяжелое позади. Я чувствую некоторую гордость, что мы с ней не подвели.
Разговор, естественно, посвящен исключительно Клименту Алексеевичу.
Я вспоминаю, что в дневниках деда Екатерины наткнулся на любопытную запись: в университете открыли факультет «исключительно для рабочих и крестьян», и там спустя время выявился студент чуждого происхождения. Собрали аутодафе, заклеймили позором, по итогу составили коллективное письмо в ректорат с требованием исключить самозванца. Когда бумага дошла до Сызранцева, он написал: «Если бы этот ребенок был мой, то я изжарил бы его на сковородке и съел бы». Был большой шум, пришлось переписывать письмо. Но Сызранцеву, как ни странно, ничего не было.
Меня поразило столь обэриутское поведение Сызранцева; я не был уверен, что подобное возможно. Но оказалось, что он действительно отличался экстравагантностью. Фима рассказал — а ему Елена Самуиловна, когда еще была в ясном сознании, — что однажды, гуляя в компании по Андреевской набережной, Климент Алексеевич с размаху сел на тротуар. Так он отреагировал на новость о взятии Выборга после подписания мирного договора с Финляндией.
Таким образом, косвенно подтверждается, что Клим, упоминаемый в дневниках, скорее всего, действительно Климент Сызранцев. Надо будет сказать Кате.
Тут я ловлю себя на том, что думаю о ней как о Кате.
Более того — я представляю, как приведу ее сюда, уже не в роли начальственной дамы, а как возможную часть этой уютно сложившейся компании. Сызранцев объединит нас — умный и непосредственный, ироничный и ранимый, бесконечно талантливый.
Это Женя вспоминает из Сызранцева. И сборник почти готов, всё к одному.
— Ком-со-моль-цы — до-бро-воль-цы… — поет в своей комнате Елена Самуиловна.
Хочется длить и длить такие вечера. Как жаль, что они быстро кончаются.
Итак, гражданин Неверовский (я) идет в гости к гражданке Шутько.
Я знаю, зачем туда иду и что сегодня будет. Что сегодня может быть. Мне неловко и тревожно. Но я полон решимости. Мне тридцать два года. Я хочу, чтобы у кого-то была потребность во мне. Именно во мне. И это желание сильнее сомнений, тому ли я человеку нужен. Той ли. Это все пусть потом.
Забавно, что мама родила меня в тридцать два. Значит, значимое для нас число. Значит, значимое. Однокоренные.
Я несу цветы — результат серьезной внутренней борьбы. Их нежный аромат (это розы) как будто укоряет меня. Я приношу эту жертву на алтарь своего эгоизма. Мысленно прошу у них прощения, разговариваю с ними всю дорогу от остановки троллейбуса до ее подъезда. Надеюсь, они меня поняли и простили.
Она встречает меня в двусмысленном наряде. От волнения мне сначала кажется, что это пижама, но это всего лишь костюм — настолько блестящий, что блики от него создают дополнительное освещение.
Свет приглушен. Слишком приглушен. Разве мы не должны сначала хотя бы немного побеседовать? Я бы хотел поделиться с ней своими впечатлениями от последнего посещения музея. Может быть, прочитать новые стихи, которые Женя раздобыл в Ленинке. Ему больше везет, чем мне, он как-то умеет их находить.
На стеклянном столике — бутылка вина, бананы и виноград. Это дорого. Ладно, неважно. Надо выпить, это хорошо. Мой однокурсник Миша говорил, что выпить помогает для расслабления — только немного, а то можно оконфузиться. Ну, это мое слово, он использовал очень конкретный глагол.
Виноград мне никак нельзя, у меня от него метеоризм.
Мы садимся и насильственно беседуем. Играет томная музыка. Мне кажется, я эти песни откуда-то знаю. Они старые, помню их со студенческих времен. Уместно ли спросить, что это за музыка?
Кровать, покрытая шелковым покрывалом с большими цветами, волнует меня. Я стараюсь не смотреть в ее сторону.
Глаза Кати кажутся темными. Она делает большие паузы, во время которых молча смотрит на меня. Я стараюсь купировать возникающие паузы рассказами о книжных новинках. Это все труднее делать. Наконец я выдыхаюсь. Мы молчим.
— Мон-ме-ка-ма… — тихо подпевает она певице. — Вам нравится эта песня?
Я прислушиваюсь.
— Да, наверное.
— Интересно, что она поет? Э-ка-ти-брий…
— Не совсем так, — не выдерживаю я.
— А как?
— Mon mec а moi, il me parle d’aventures… Et quand elles brillent dans ses yeux… — я решаюсь даже не произнести, а почти пропеть.
— Ничего себе! Вы знаете французский?
— Да. Так получилось. Зато английского не знаю.
— Неважно! Ну-ка рассказывайте, что она там хочет?
Она так оживилась, что даже забыла на время об общей томности обстановки.
Я слушаю песню.
— Ну, вот в припеве… Мой парень рассказывает о своих похождениях… у него от них такой блеск в глазах, что я могла бы провести всю ночь…
— С ним?
— Не понял… кажется, нет. Вот в этих его приключениях, что ли…
— Ладно, плевать на перевод! Ну-ка, научите меня! Мон-ме-ка-ма…
— Mon mec а moi…
— Мон мек а муа…
— Верно.
Она смеется, я тоже.
— …il me parle d’aventures…
— Иль ме парль даван…
— Там такой носовой звук: -en-.
— Ан.
— Нет! Откройте рот, но при этом как будто у вас заложен нос.
Я подхожу к ней, наклоняюсь.
— -en-! Попробуйте!
Она берет меня за голову и прижимает свое лицо к моему. Не успеваю заметить, когда мой рот тоже становится открытым. Он тут же смыкается с ее ртом.
Долгая беззвучная, черная пауза, провал. Как будто я окружен пустотой. Кажется, я пытаюсь двигать челюстями. Мне очень неудобно стоять, боюсь, что упаду на нее. Одна моя рука опирается на столик, другая висит вдоль тела. Наверное, надо дотронуться до Екатерины Ермолаевны, но я не могу.
Наконец рты рассоединяются. Я выпрямляюсь, смотрю на нее, но почему-то плохо вижу.
— Ты же совсем не умеешь целоваться! — говорит она. С удивлением и радостью, что ли.
— Нет.
— Ничего, этому всему можно быстро научиться. Даже не переживай.
— Нет, — опять говорю я.
Она вопросительно хмурится, слегка. Как будто не поняла, что я сказал.
— Не надо, — говорю я.
Певица еще поет, но какая-то звенящая тишина.
— Ну… — говорит Екатерина Ермолаевна.
— Извините, — говорю я.
Она молчит.
На улице мне становится смутно и тошно. Не то от самого поцелуя, не то от того, что он не удался.
Не то от того, что я теперь опять не нужен.
Не могу идти домой.
— Женюша, к тебе гость! — Ольга Дмитриевна стучит в дверь Жениной комнаты.
Он выходит из комнаты взъерошенный и, кажется, сначала меня не узнает.
— Я не вовремя, извините!
— Нет-нет, все в порядке!
Он распахивает дверь пошире.
Я вхожу и протягиваю ему бутылку, купленную по дороге.
Он хохочет. С удовольствием.
— Что случилось?
Первая бутылка кончается, пока я излагаю Жене события последних часов. Событий мало, но рефлексии по этому поводу у нас обоих предостаточно.
Вторую бутылку мы находим у Жени дома. В конце этой бутылки Женя признаётся, что однажды четыре года не был у причастия, потому что имел отношения с женщиной, но не женился на ней. Я нахожу это честным. Стыдно сказать, я только сейчас задумываюсь о том, как бы я стал решать эту проблему.
Ольга Дмитриевна ложится спать. Мы звоним моей маме и предупреждаем, что я у друга. Я у друга. У меня есть друг. А несколько часов назад у меня почти была любимая женщина. Но она оказалась си-му-ляк-ром. Трудно произносить это слово после двух бутылок вина. Си-муля-к!-р!
Но у меня все еще есть друг.
— Баба дура не потому, что дура, а потому что баба, — говорю я ему.
Он смеется. Мы оба смеемся.
В два часа ночи мы идем за третьей бутылкой и чего-нибудь поесть. Женя читает вслух, громко:
Этими стихами он хочет завершить сборник. Стихи мне очень нравятся. Я хочу выучить их наизусть. Мы приступаем к разучиванию прямо на улице.
— Я сначала хотел написать «на мертвой реке», — говорит Женя, — но так слишком мрачно.
Написать?!
Что значит — написать?
Женя обнимает меня за плечо. Бутылка торчит из кармана его искусственной дубленки.
— Друг, — говорит он, — друг! Не расстраивайся ты! Друг! Не было никакого Сызранцева!
Это кажется удивительно смешным и мне, и ему. Мы хохочем. Я тоже обнимаю его за плечо.
Ночью потеплело. К утру снег растаял, превратился в серую слякоть.
Я выхожу на улицу, оставив спящего на кухне Женю. Не помню, почему на кухне. Кажется, мы пытались что-то готовить. Я еще нетрезв и осознаю это. Разум подчиняется мне, тело — нет. Я налетаю на прохожего, извиняюсь, потом еще на женщину с ребенком, спотыкаюсь об их прогулочную коляску, извиняюсь. Я почему-то не помню, как идти к метро. Сворачиваю во двор. Ладно, иду через этот двор. «Эй, алкашня, алкашня!» — зовут мальчишки и кидают мне в спину
Женя придумал Сызранцева. Составил его из кусочков, как Франкенштейн. Климент Алексеевич Сызранцев, муж Елены Самуиловны, действительно существовал, был арестован, сослан, погиб. Но он никогда не бывал в Воронеже. И не писал никаких стихов. Письма некоему Сергею были, но писал их дед самого Жени, и, конечно, не Рудакову. Вещи в музее принадлежали разным людям, все они куплены на блошиных рынках. Какой Клим упоминается в тетрадях деда Екатерины Ермолаевны, останется загадкой. Стихи. Стихи писал Женя. Он относился спокойно к своему поэтическому дару. Хотел писать прозу, стихотворчество считал забавой. Он читал Алевтине главы своего фантастического романа, Алевтина же углядела на обороте черновые наброски «Сызранцевского цикла» и догадалась.
Всё это ради спасения дома, в котором родились и выросли Фима, Полина и Митя.
Мужчина в пуховике, с бесформенным портфелем стоит на краю тротуара, глядя на дорогу. Проходит несколько шагов туда-обратно, косится на мою лавочку. Я смотрю на него. Подходит трамвай. Мужчина торопливо карабкается в него, встает ко мне спиной.
Плетется пожилая женщина с сумкой. Смотрю на нее. Женщина недоуменно и неодобрительно взглядывает в ответ.
— Чего уставился? — говорит молодой парень, сплевывает и независимо заходит за остановку.
Две девушки с любопытством оглядывают меня, потом одна говорит:
— Вам помочь?
— Не знаю, — говорю я. — Вряд ли. Чем тут.
Симулякры, несмотря на их однозначно лживую природу (а мы знаем, кто отец лжи), не являются в Женином представлении злом. Они дают возможность многообразия, бесконечных вариаций на тему реальности. Человек — творец, — говорил мне Женя на кухне несколько часов назад, — и это главное, в чем он подобен Богу. Он может творить реальность. Пусть симулятивную. Но это интереснее, чем какое-то там искусство, которое, расшаркиваясь, заранее расписывается в своей вторичности. Создавать на основе одной реальности другую.
— А как же та единственная, исходная реальность? — кричал я шепотом на Жениной кухне, боясь разбудить Ольгу Дмитриевну.
— Да где ты ее видел, исходную-то? — шептал Женя мне в ответ. Поражая тем самым прямо в сердце.
И улыбка змеилась в его огненной бороде.
На светофоре останавливается машина. Женщина, сидящая рядом с водителем, стряхивает в открытое окно пепел и бросает на меня равнодушный взгляд.
Молодая женщина ведет за руку ребенка, тот поднимет на меня глаза и неожиданно заходится в плаче.
Комочком сваливается на тротуар воробей, склевывает невидимую крошку, косится одним глазом, улетает.
Я уничтожен, меня нет. Странно, что все они продолжают меня видеть.
Однажды в детстве я заблудился и попросил о помощи кого-то, о ком не имел тогда никакого представления. И кто-то («кто-то»! Точию Ты, Господи) ответил на мой призыв, пустив по краю поля электричку. Несовершенное состояние жизни дает лазейку таким событиям, которые невозможны в состоянии жизни упорядоченном. Ибо есть буква, а есть дух, есть закон, а есть благодать. Живая жизнь: обходные пути, спонтанные решения, приблизительные отношения, мистификации, допущения и компромиссы. Да, соглашаюсь я сам с собой, — но тут же признаю, что не соприроден такому миру — хотя и тысячу раз благодарен ему за факт своего чудесного спасения.
Я только пытаюсь быть честным.
Только пытаюсь быть.
Екатерина Ермолаевна открывает дверь и удивленно поднимает брови.
— Екатерина Ермолаевна, простите, мы вас обманули, — говорю я. — Войны в Заливе не было.
Стала просыпаться все позднее, первые секунды пробуждения безмолвны, во мне живет покой; место оставлено сном, но жизнь еще не вернулась. Постепенно проступает воспоминание, кто я, что со мной происходит.
Встаю очень поздно, с головной болью. Голова болит уже несколько недель, даже во сне; впрочем, это не сон: зыбкое полубодрствование, похожее на сон не больше, чем паутинный остов листа на его сочную зелень.
Мелкими шагами, минуя ванную, добираюсь до кухни, чтобы кофе немного приглушил мое отчаяние.
Стали возникать странные видения. Например, замечаю краем глаза, что на диване кто-то сидит, но когда поворачиваюсь, то понимаю, что это просто нагроможденные папой подушки. Такое бывало со всеми, но со мной в последнее время происходит часто, и видения эти довольно отчетливые. Вчера видела на балконе Льва. Когда повернулась, обнаружила за стеклом голубя. Нахохлившийся, он качался вместе с веткой осины: ветер сдувал его, но он не хотел улетать. Точно на уровне его ветки оказалась последняя ступенька стремянки, выставленной на балкон, на ней колом торчала замерзшая тряпка, потому мне и привиделась человеческая фигура.
Не помню день, когда обратила внимание на приглушенную жизнь над моей головой, когда отметила для себя, что раньше наверху как будто никто не жил, но теперь постоянно что-то слышно: шевеление, глухая возня.
Не знаю точно, кто там живет. Один раз видела немолодую тетку — это было летом, нас всех залили соседи с пятого этажа, вода была даже на нашем втором, и я тогда побежала наверх, чтобы разобраться, откуда течет. Позвонила им на бегу, долго не открывали, и я уже подумала, что там никого нет, но потом вышла она, заспанная, в халате, охала и благодарила, крича мне уже вверх, где я разговаривала с сантехником.
Однажды под Новый год над головой загрохотало каблучищами, быстрым, тяжелым шагом, хаотично, из угла в угол, потом бахнула дверь. Я не удержалась и посмотрела в глазок: по лестнице спускалась, переваливаясь с боку на бок, женщина лет тридцати. Не женщина — деваха, что-то такое. Высокие каблуки, черное пальто, плохо сходящееся на груди, вытравленные соломенные волосы, в каждой руке по шуршащему пакету из дешевого сетевого магазина, продукты выпирали углами, торчали сверху. Я решила, что это дочь той тетки в халате.
И вот квартира надо мной стала приходить в движение: ночью мебель броуновски, в своем тяжеловесном ритме покидала старые места, обретала новые и опять их покидала. Иногда она падала. Мы с папой ложимся не рано, поэтому сначала недовольство мое носило формальный характер: после двадцати трех ведь не положено, разве нет? Я жаловалась папе, он мне сочувствовал, но он плохо слышал на одно ухо, спать ложился на слышащее и тем самым локально решал проблему.
Первый раз я поймала себя на мысли, что поведение соседей сверху меня тяготит и выходит за рамки допустимого, когда они убирали квартиру в два часа ночи. Убирать квартиру — это ведь не только вой пылесоса. Это таскать его за собой, скрести раструбом по тем местам, где нет ковра, двигать мебель, ставить ее на место. Потом мыть пол, стучать ведром, двигать мебель, ставить ее на место.
Это случилось в сентябре, когда я встретила Льва.
В центре, когда навещала неблизкую знакомую. Сентябрь был холодный, полный мороси, пронзительного ветра, иногда даже снега. Мы поговорили с этой знакомой о каких-то неважных вещах, и беседа показала, что наше общение не приведет к дружбе; я ушла с облегчением. Прежде чем ехать домой, зашла там в подвальный продуктовый магазинчик купить коньяку папе и, возможно, себе, поскольку чувствовала сильную усталость после бессмысленной встречи. На кассе, расплачиваясь, вдруг почувствовала тяжелый кислый дух грязной одежды и немытого тела. Почти как у бездомных, но запах все же был выносим.
«Вонючка пришел», — с недовольством сказала вполголоса кассирша через меня другой кассирше, напротив, и проводила кого-то взглядом за моей спиной. Мне стало любопытно, и я обернулась. Это был Лев. В бесформенной, многослойной одежде, он шаркал ботинками со смятыми, как у тапочек, задниками, сальные пряди свисали вдоль лица, топорщилась щетина, но я заметила, что руки у него чистые, кажется, даже без грязи под ногтями. Он двигался медленно, глядя в пол, как будто понимал, что его присутствие вызывает неприязнь. Не знаю почему, но я его окликнула — может быть, обиделась за него на кассирш.
Он поднял на меня голову. «А, Полина, здравствуйте», — сказал он, и я вспомнила, что он картавит. Выражение лица у него осталось прежнее — робкое и как будто задумчивое. Поздоровавшись, мы оба замолчали, потому что не совсем понимали, как себя вести: все же он был сильно виноват, что выдал нас той женщине-чиновнице, и понимал это. «Какими судьбами?» — спросил он потом. «Была у знакомой», — ответила я.
Я уже расплатилась на кассе и отошла в сторону, раздумывая, стоит ли мне уйти или дождаться, пока он сделает свои покупки. «Я сейчас», — сказал он и направился в глубь магазинчика. Кассирши неприязненно косились в мою сторону, и я, немного смутившись, стала смотреть на сутулую спину Льва с большим темным пятном на правой лопатке. Неожиданно я поняла, что думаю о нем как о старике, которому простительно, особенно если он живет один, подобное неряшливое состояние. Но ведь Лев был моим ровесником, может быть, немного постарше, то есть ему едва ли было шестьдесят. Скорее, около пятидесяти пяти.
«Я купил к чаю, — сказал он мне, когда вернулся к кассе. — Вы не откажетесь выпить со мной чаю?» Я почувствовала неловкость перед кассиршами, что вожу такие странные знакомства, и в душе пожалела, что окликнула Льва. Ничего не ответив ему, я пожала плечами и поспешно вышла из магазина, но там, на улице, стала его поджидать. Мне не хотелось домой, там не было ничего, что звало бы меня.
Вскоре Лев, слегка задыхаясь, поднялся по высоким магазинным ступенькам. В руке у него болталась матерчатая сумка. По дороге мы молчали, если не считать «теперь сюда» и «вот тут налево». Несколько раз мы останавливались: Лев подбирал брошенный мусор и относил в ближайшие урны.
Мы дошли с ним до подъезда композиторского дома в Газетном переулке. Я вспомнила, что его мама была как-то связана с музыкой, потому что Митька однажды ездил к ним на дачу заниматься, — но не ожидала, что они жили в таком престижном месте. Я представила наше уничтоженное жилище на Бакунинской, потом убогую серую башню на окраине Москвы, где мы теперь жили, никакую, угнетенную собственной бездарностью, и это восставило меня против Льва. Я подумала, что не стоит пить с ним чай, но никак не могла решиться уйти: нечто робкое и смиренное в нем сделало бы мой уход несправедливо жестоким, как если обидеть ребенка. Конечно, удивительно, что после всего сотворенного им я боялась его обидеть.
В прохладном и гулком парадном консьержка сдержанно кивнула Льву и осмотрела меня — ненавязчиво, но довольно внимательно. «Мне только надо будет сварить пшено, — вдруг сказал Лев. — Многие кормят птиц сухим пшеном, но это им не полезно». Я молча кивнула и опять подумала, что не надо мне к нему идти.
В лифте несвежий запах Льва особенно чувствовался; я предположила, что у него в квартире сильно захламлено и есть тараканы.
Мои мысли движутся не так, как раньше. Они потеряли свою живость. Это одно из последствий недостатка сна. Я мучительно составляю слова вместе, не всегда понимая, возможно ли то или иное их сочетание. Чтобы подстраховаться, я использую самые общеупотребительные и, как сказали бы химики, многовалентные. Стараюсь выражать свои мысли просто.
В квартиру Лев позвонил. Это стало неожиданностью: я почему-то представляла, что он живет один. Дверь открыл молодой человек, буйно кудрявый, с прозрачной бледной кожей, синеватой у висков. «Это Петр», — сказал мне Лев. Не знаю почему, но явление Петра наполнило меня решимостью. «Ой, вы знаете, — сказала я, неубедительно и вяло изображая внезапное воспоминание, — я никак не могу, я вспомнила, мне срочно надо. Простите, никак». Лифт еще стоял на лестничной клетке. Я кивнула Льву и Петру — точнее, мотнула головой в направлении пола, не глядя, отступила назад и ткнула пальцем в кнопку лифта, дверь которого тяжело, но незамедлительно открылась. Больше не глядя на Льва и Петра, я укрылась в глубине кабинки.
На улице прошла дворами в сквер с памятником Низами.
Я люблю этот сквер и Низами с его прямой спиной. Каждый раз, проходя здесь, присаживаюсь на лавочку хотя бы ненадолго.
Дождь моросил, не переставая. Я села, постелив на лавочку пластиковый пакет. Но это даже хорошо, в сквере никого не было. Я достала папин коньяк. Меня мучило сомнение, правильно ли я поступила, уйдя так стремительно, но всколыхнувшаяся горечь от переезда и тоска по Бакунинской перевесили. Я сделала глоток и сразу еще один. Это было неприятно, гортань обожгло, но спустя несколько мгновений я почувствовала тепло; сразу потянуло в сон.
Я сидела в скверике довольно долго, не спеша отпивая коньяк; в рюкзаке нашлась мятая шоколадка. Неустанно сеющийся дождь не мешал — скорее наоборот, он охлаждал мысли, которые я никак не могла привести в порядок, и гасил ненужный энтузиазм, сопутствующий опьянению. Сквер темнел; в чернеющей листве окрестных улиц зажглись фонари. Время от времени по дорожкам, таща угловатые футляры, деловито проскальзывали консерваторцы и бесшумными тенями проплывали жители окрестных домов, ведомые своими питомцами. Мне не хотелось домой — близилась ночь, а с ней мучительное вслушивание в жизнь над головой, не желающую ни знать тебя, ни принимать в расчет твое существование.
Помню точно: уже в конце сентября я жаловалась на работе на шум (хотя это еще было вне меня: предлагаемые обстоятельства, тема для разговора). Мне хотелось привлечь на свою сторону хотя бы формальное сочувствие.
Все телеканалы и мелкие службы, работающие для них, вроде моей студии дубляжа, полны оживленной, хотя и несколько поверхностной жизни. Легкость в общении и чувство юмора здесь высоко ценятся. Поэтому такие, как я — нелюдимые одиночки — не всегда удачно вписываются в подобные коллективы. Раньше у меня получалось неплохо справляться со своей инаковостью, сохранять баланс, даже позволяющий перекидываться с коллегами парой-тройкой ничего не значащих реплик. Но теперь, ослабленная урывочным и неполноценным сном, я с трудом выносила суетливое бурление вокруг. Мне стало казаться, что оно имеет своей целью уязвить меня, отторгнуть. Жизнь шла обычным чередом, но для меня атмосфера на работе стала подобна смогу или ядовитому дыму пожара. Он стоял в комнате, вызывая у меня удушье.
Чем больше времени проходило с момента нашей встречи со Львом, тем сильнее я жалела, что отказалась выпить с ним чаю. Папа тоже считал, что мне стоило быть снисходительнее, несмотря на его предательство. В конце концов, мы знали Льва как порядочного человека, и если он совершил такой неожиданно гадкий поступок, возможно, на то существовали какие-то серьезные причины.
Я стала ловить себя на том, что в свободное время прокладываю свои маршруты вблизи от сквера с Низами и дома в Газетном. Один раз я вижу издалека Льва — он кормит голубей, которые, шумно хлопая крыльями, слетаются к нему с разных сторон. Приглядевшись, я замечаю также в стороне от голубиного слета несколько худых и грязных кошек, которые, давясь, торопливо поедают что-то из пластиковых тарелок. Несмотря на то что к этому времени я уже твердо решила примириться со Львом, увидев его, я поспешно ухожу. По стечению обстоятельств, в эти дни мы дублировали передачи о людях с патологической страстью к накопительству. Я вспоминаю, как выглядят квартиры этих людей, и поэтому не решаюсь окликнуть Льва: войти в такую квартиру я не смогу.
Меня по-прежнему занимал вопрос, кто живет надо мной и что эти люди делают по ночам. Не знаю, как бы это знание облегчило мою жизнь, но это лучше, чем неопределенность. Я подглядывала в глазок, когда слышала, что наверху хлопает дверь. Так я выяснила, что кроме девахи с соломенными волосами и ее матери там есть еще какое-то существо. Я не сразу определила пол — не смогла разглядеть через искажающую оптику глазка. Сейчас мне это кажется значимым.
Выяснилось, что у них две собаки, одна — огромная. Вот откуда шум, подумала я. Собаки. Может быть, они обижают большую — поэтому шум? Несколько дней я следила за их квартирой еще пристальнее. Однажды на лестнице большая псина остановилась. Деваха потянула ее за поводок (второе существо молча ждало). Собака упрямо не двигалась. «А вкусняшку?» — спросила деваха. У нее оказался мелодичный и нежный голос с немного детскими интонациями. Забавно, что после этой фразы собака двинулась дальше. Я улыбнулась с облегчением. Они явно любили своих собак, следовательно, не могли быть плохими людьми. Это примирило меня с ночным шумом, наверное, на пару недель. Когда сверху раздавался грохот, я успокоительно думала: это собаки, наверное, прыгают по квартире, играют, роняют вещи. Собакам можно, я потерплю.
Субботним октябрьским днем, когда неожиданно потеплело и раньше времени выпавший снег растаял, я решаюсь навестить Льва.
Дверь мне открывает Петр, он смотрит непонимающе, но я напоминаю ему о себе. У Петра заспанный вид, несмотря на то что уже три часа дня. Его прозрачные щеки покрыты серой щетиной. Он говорит, что Льва нет дома, и его голос оказывается неожиданно высоким, почти женским.
Тем не менее я почему-то прохожу в квартиру — может быть, чтобы дождаться Льва?
Там неожиданно чисто, в коридоре стеллажи с книгами тянутся вдоль стены и уходят под потолок. По скрипучему темному паркету прохожу на кухню; по пути миную комнату, мельком заглядываю в нее: тоже книжные стеллажи, картины и массивный письменный стол с лампой под абажуром тяжелого зеленого стекла.
На кухне хозяйничает Петр — очевидно, это он наводит здесь порядок.
Он оборачивается ненадолго от плиты и кивает: да, он. «А Льва не смогли приучить?» — спрашиваю я. «Нет, — отвечает Петр, — дома Лев опрятен, просто носит на улицу специальную одежду, которую не позволяет стирать. В последнее время, правда, начал и дома ее носить. Мы из-за этого ссоримся».
Над кухонным столом склонилось бра на выдвижной ножке; под ним качается фигурка птички. Петр предлагает мне чай, но я прошу кофе. Он дает мне чашку, по округлым стенкам которой Алиса гонится за белым кроликом. Давно ли они знакомы со Львом? Петр говорит, что, когда он освободился, Лев пустил его пожить. Освободился — это слово пугает меня. Через форточку налетает порыв холодного ветра, птичка качается сильнее. Страх шевелится во мне.
Петр режет на части вишневый пирог, который я, наверное, принесла с собой. Вишня выдавливается по краям, напоминая кровь.
Из кухни виден огромный рояль, он занимает всю комнату напротив и даже чуть больше.
«Вы не волнуйтесь, — говорит мне Петр. — Я сидел за мошенничество, срок небольшой. Пришел к Богу». Он рассказывает мне, что Лев переписывался с колонией от храма, это было его послушание. Когда Петр освободился, он нашел храм, а потом Льва и теперь живет тут за уборку и готовку. Я никак не могу привыкнуть к его высокому женскому голосу: он как будто существует отдельно от Петра. Я спрашиваю, где же сейчас Лев, и выясняется, что он уехал на дачу, на сколько — неизвестно. Петр дает мне его телефон, но абонент недоступен.
Примерно через три недели после подсмотренной мною сцены в подъезде, ночью, меня разбудило рычание пылесоса, как обычно сопровождаемое падением мебели и топотом. Был третий час. Я не выдержала, надела белый махровый халат — он выглядел прилично и по-домашнему — и поднялась наверх. Позвонила. Собаки отозвались дружным лаем. Потом послышалась возня. «Кто?» — спросил все тот же нежный голос, похожий на колокольчик. «Соседи», — ответила я. Я боялась громко говорить — ведь я могла разбудить людей в других квартирах. «Нет, это бесполезно, — резюмировал голос-колокольчик борьбу с собаками. — Что вы хотели?» — «Не поздновато для уборки?» — спросила я, хотя до этого решила обойтись без сарказма. По-видимому, из глубины квартиры у колокольчика что-то спросили, та самая неопределенная фигура. «Не поздновато для уборки?» — процитировала она меня. Ей что-то сказали. «Мы больше не будем!» — процитировала она мне ответ. Я еще помялась перед дверью, но за ней ничего больше не происходило, и я ушла.
Когда я спустилась к себе, то услышала, что уборка продолжается, и растерялась. Подниматься опять наверх мне почему-то было неловко, да и запас решительности я исчерпала первым визитом. Решила для себя, что они все же шумят меньше, и попыталась заснуть. Удалось это только под утро, часов в восемь, мне снились высокие сугробы — наверное, потому что я не люблю зиму.
Я еще несколько раз пробовала звонить Льву, но мне неизменно отвечали, что абонент недоступен. Чтобы понять, что звонить по этому номеру бесполезно, можно было бы ограничиться несколькими попытками, но я продолжала каждый день набирать этот номер с такой же последовательной и безрезультатной настойчивостью, с какой стала добиваться от своих соседей тишины.
Забегая вперед, скажу, что безрезультатность, тщетность усилий угнетали больше всего. Моя жизнь стала напоминать прокручивание винта с сорванной резьбой. Я просила этих людей не шуметь, они обещали больше этого не делать и тут же продолжали. Когда я вызывала полицию, а дошло и до этого, то очень точно могла определить, доехал ли наряд. Именно в те несколько минут было тихо. Потом наряд уезжал, и шум возобновлялся. А утром я набирала номер Льва и выслушивала бесстрастный и далекий — как будто из тех неведомых мест, где сейчас, возможно, скрывался Лев, — голос, который предлагал мне перезвонить позже.
Я почти уверена, что Лев пропал и что Петр к этому причастен.
В ноябре я встретила то самое неопознанное существо. Мы столкнулись у входа в магазин. Я узнала его по собакам.
Это был мужчина. Маленького роста — едва ли выше меня, — опрятно и со вкусом одетый. Низкий лоб неандертальца бугристо нависал над глубоко сидящими глазами, которые светились странным светом, прозрачным, безвоздушным.
Мы поговорили, и я до сих пор помню это ощущение — как будто говорю совсем не то, что хочу сказать и что собиралась говорить. Я интересовалась, что именно они двигают и почему это так шумно. Он удивлялся, потому что они ничего не двигали — разве что кресло у двери чуланчика: предыдущие жильцы так нескладно все организовали. «Я новый зять, — сказал он. — Понимаете, идет притирка. Пожалуйста, потерпите. В январе мы уедем». У него оказался низкий, глубокий голос, который как будто образовывался не связками, а шел откуда-то из глубины тела.
Мы вместе дошли до подъезда и расстались у моей квартиры почти друзьями. Собаки — белая застенчивая гигантша и крикливая рыжая клякса — дали себя погладить. После разговора я испытала облегчение, что все так просто уладилось и нам удалось найти общий язык.
Ночью я не спала от невыносимого шума.
Заявление о пропаже Льва у меня нигде не принимают, потому что я не являюсь ему никем, а он взрослый, самостоятельный человек, который имеет право уехать, куда вздумается. Выясняется к тому же, что я мало знаю о Льве — только имя-отчество и фамилию, ни года рождения, ни места работы — какая-то библиотека. Всего этого недостаточно.
Я стою в растерянности в предбаннике отделения милиции. Там много досок с приказами и распоряжениями, продавленное кресло у стола. Я изучаю приказы в надежде получить какую-нибудь подсказку, как же мне теперь искать Льва. Когда я отворачиваюсь от досок, в кресле обнаруживается женщина с сумочкой-ридикюлем, как в пятидесятые годы.
С Митей и его женой Айгуль мы едем на дачу Льва. Поселок обступили высотки. Он огорожен тюремным жестяным забором — маленькое дачное гетто.
Долго блуждаем по поселку, темнеет. На некоторых дачах загораются огни, очень редкие. Наконец оказываемся у проломленного забора, его уцелевшая часть почти лежит на земле. Даже отсюда понятно, что на даче никого, но мне непременно надо попасть туда и удостовериться, что Льва там нет. Мы шагаем гуськом по замерзшим листьям. В соседнем каменном доме светятся окна и громко работает телевизор. «Там никого нет!» — кричит нам человек, который курит на крыльце.
Двери дачи открыты, внутрь намело скрюченные бурые листья. Мы бессмысленно ходим по комнатам. На кухне я нахожу кастрюльку со сваренным пшеном. Его варили недавно, оно не успело испортиться. Значит, Лев здесь все-таки был?
Петр подходит ко мне, когда я сижу в сквере у Низами. Садится рядом, мне страшно его присутствие, но я должна ради Льва. «Он ведь, как и вы, не любил меня и боялся», — говорит мне Петр своим тонким голосом. «Зачем же он пустил вас?» — спрашиваю я. Он улыбается и смотрит на меня. Теперь я начинаю сомневаться, что он виноват в исчезновении Льва, — иначе зачем ему быть со мной таким откровенным? Если только это не часть его плана.
Я попала в ловушку в собственной квартире. Это перестало быть условием задачки, которое пишется в верхней части страницы, — стало бесполезным перебиранием решений, ни одно из которых не приводит к ответу. Ночью некуда идти, но оставаться невыносимо. Как ни странно, очень досаждал непостоянный характер шума: он как будто играл со мной. Вдруг наступало затишье, заставляя думать: ну, кажется, на сегодня всё. Я засыпала — и через полчаса вскакивала от громкого удара, многократно увеличенного сном. Я склонна к созданию экстравагантных теорий, и мне стало казаться, что люди у меня над головой каким-то образом узнают, что я заснула, и именно в этот момент возобновляют свой шум. Признаться, я и сейчас до конца не отказалась от этой теории.
Если Лев был на даче и варил птицам пшено, значит, он не чувствовал никакой опасности, а напротив, имел вполне конкретные планы на ближайшее время. Но почему же он не покормил птиц?
Сосед курит на крыльце, в доме громко работает телевизор. Сосед говорит, что в последний раз видел Льва несколько недель назад, он приезжал с Петром. Точной даты не помнит. Правда, на днях вроде бы в доме было слышно радио, — хотя, возможно, ему показалось.
Я очень спешу, потому что приехала сюда перед работой, но сосед неожиданно увлекается и начинает рассказывать мне о Льве. У соседа были сомнения в его психическом здоровье. Однажды летом он видел Льва, который сидел на земле неподалеку от своей дачи и заглядывал в лица проходящих людей. Сосед подумал, что Лев пьян, но спустя время тот встал, отряхнулся и спокойно пошел домой. Тогда-то сосед и подумал, что Лев страдает душевным расстройством, и на всякий случай стал его сторониться. Но в прочее время Лев вел себя как абсолютно нормальный человек.
На прощание сосед скидывает мне по «Вотсап» фотографию — они со Львом у калитки дачи. Лев там еще с короткими волосами. Сосед говорит, что фотография старая. Лев выглядит на ней грустным.
Продавщицы в «Пятерочке» на станции кричат на меня: «Женщина, вы мешаете работать!» Я хожу с фотографией по залу, подхожу к продавцам и покупателям, не знаю, откуда у меня такая решимость. В какой-то момент я понимаю, что спрашиваю у одних и тех же людей — магазин почти пустой.
«Это вонючка, его все здесь знают, — тихо говорит мне в спину молоденькая кассирша восточного вида. — Не говорите, что я вам сказала». Я не понимаю, почему такая тайна, но она объясняет, что я не представитель власти и не имею права интересоваться. Еще кассирша говорит, что видела Льва две недели назад — он как раз покупал пшено. Был не один, а с пьяным стариком, которого называл «дядя Костя». О большем я не успеваю ее расспросить, потому что к ней спешит строгая женщина — вероятно, старшая смены. Я поспешно ухожу.
На станции строят новую платформу. Я долго хожу между рабочими в надежде найти кого-нибудь пьяного — возможно, он укажет мне на старика Константина. Рабочие странно смотрят на меня, и тут я понимаю, что уже страшно опоздала на работу.
После очередной бессонной ночи я почувствовала, что не одолею дорогу на службу — казалось, вот-вот упаду в обморок. В поликлинике мне дали талончик к дежурному врачу. Она померила давление и послушала сердце. Все оказалось в норме. Я заплакала. «Ну что вы плачете, женщина, — сказала она. — Я не могу дать вам больничный. Могу написать, что у вас нервное истощение». Я ничего не ответила, и она ничего не написала. Я позвонила на работу и предупредила, что опять опоздаю. Никто не спросил меня почему: все знали, что это связано с шумом, и не хотели выслушивать мои жалобы.
Из поликлиники я пошла в наше отделение милиции — оно оказалось очень похожим на то, в которое я ходила в связи со Львом. Там я написала заявление. Ручка была плохая, с бледно-голубыми чернилами, они писали еле видно. Мне показалось, что буквы растворяются и исчезнут после моего ухода.
Мне очень не хочется ехать к Жене, но, возможно, он мне что-нибудь подскажет. Я не видела его уже лет пятнадцать; ему сейчас за шестьдесят. Странно, этот возраст мне кажется неприменимым к нему.
Женя живет по прежнему адресу; интересно, что и мама его жива, ей девяносто шесть. Она плохо слышит, но голова ясная. Мы все втроем стоим в прихожей, и мама что-то такое добивается от меня насчет реновации, показывает документы, выписки. Это странно, потому что они живут в добротном старом доме и их не собираются ломать. «Не обращай внимания», — говорит мне Женя. Его волосы поредели и поблекли, изо рта пахнет. Во мне просыпается чувство близости родного человека — оно всегда просыпается во мне рядом с ним, и удивительно, как такое сильное чувство может быть односторонним. Я спрашиваю его про Льва. Почему-то не сомневаюсь, что они общались, несмотря на то что поступок Льва разрушил Женино детище — музей. Я оказываюсь права. «Сейчас, — говорит Женя, — минуту». Уходит, оставив меня с мамой, которая настойчиво говорит мне про свои документы. Не дождавшись, я иду вслед за Женей. Он стоит на стремянке, роется в книгах, вытаскивает некоторые, передает мне. Сначала я держу их, потом складываю на пол. Женя спускается со стремянки, держа в руках книгу большого формата, протягивает мне. Она называется «Культурная история юродства». «Зачем мне?» — спрашиваю я его. Он поясняет, что все эти книги Лев брал у него читать в последний год. Они все о юродстве. Психологи считают, говорит Женя, что в юродивых, как бомба замедленного действия, заложены начатки сумасшествия. Поэтому распространенное мнение о том, что они имитируют безумие в соответствии со своими задачами, неверно. И потом, даже если изначально ничего не было, если долго вглядываться в бездну, то сама понимаешь. Вспомни андреевскую «Мысль». Он дает мне «Мысль», и я начинаю прямо там ее читать, но никак не могу одолеть первые страницы, все время сбиваюсь, да и Женина мама настигла нас в комнате и задает вопросы о реновации.
Не знаю, как все это поможет мне искать Льва.
Я ухожу домой, но тут же звоню Жене по мобильному. «Как ты думаешь, зачем он пустил к себе жить человека, которого боялся и не любил?» Женя начинает что-то говорить в ответ, но связь прерывается.
Мы опять встречаемся с Петром у Низами. Петр признаётся, что незадолго до исчезновения Лев прописал его. «Но я ничего не трогаю в квартире, — говорит Петр. — Только кошек повыгонял, не люблю их, воняют».
Иногда я встречала их — деваху с соломенными волосами и прозрачноглазого неандертальца — на улице. Они гуляли под ручку, и деваха нежно звенела своим голосом-колокольчиком. После того как они проходили мимо меня, они смеялись. Но невозможно было доказать, что они смеялись по моему поводу, к тому же некому и незачем.
Еду на дачу Льва, к соседу. «Как вы думаете, — спрашиваю его, — может быть, Лев юродствует?» Он смотрит на меня удивленно и ничего не отвечает. Я понимаю, что он ничего не знает про юродивых. Покидаю его и иду на дачу Льва. В комнатах холодно, как на улице. Постоянно слышны звуки: какое-то потрескивание, поскрипывание. Рояль покрыт слоем промерзшей и слипшейся рухляди. Открываю крышку, нажимаю ноты. Раздаются дребезжащие звуки; некоторые клавиши молчат. Я иду на кухню и вижу, что пшена в кастрюльке нет, лишь чуть-чуть на стенках, а на столе лежит ложка с налипшими остатками.
На крыльце оглядываюсь, пытаясь понять, где Лев кормит птиц, — может быть, я найду там какой-то знак? В конце тропинки появляется крупный грязно-белый кот с тяжелой головой. Я смотрю на него и тем самым заставляю его посмотреть на меня. Посмотрев, он поспешно скрывается в колючих кустах. Иду за ним, но кусты непреодолимы.
Мысль о возможном юродстве Льва занимает меня. Я звоню Жене. «В наше время феномен юродства отсутствует», — отвечает он. «Почему?» — спрашиваю я. «Из-за изменения сознания общества. В том смысле, что общество невоцерковлено. Некому маркировать юродивых как юродивых». — «А там, среди них, в церковной среде?» — спрашиваю я. «Василий Блаженный внутреннего назначения? — говорит он. — Да нет, вряд ли». — «Я скучаю по тебе», — говорю я. На том конце трубки странная тишина, абсолютно беззвучная, неживая.
Встречаю в метро страшного человека, страшного. Молодой парень с коричневой от грязи кожей, одетый, видимо, в чужую одежду, которая велика ему и сползает. Он стоит на полусогнутых ногах, держится одной рукой за поручень, в другой у него пластиковый пакет, который вот-вот выскользнет из пальцев. Несмотря на явно долгий срок бродяжничества, его густые волосы лежат на голове относительно аккуратной шапкой, да и лицо — человека не из подонков общества, скорее студента, начитанного, воспитанного. Но абсолютно отсутствующий взгляд. Очевидно, что он не понимает, где находится. Иногда он оглядывает вагон, и в его черных бессмысленных глазах тем не менее читается отчаяние. Возможно, ему нужна помощь, но он страшен, я не решаюсь к нему подойти. Я украдкой смотрю на него и думаю о Льве. Я уже почти уверена в его добровольном исчезновении, связанном либо с развившимся безумием, либо с осуществлением непостижимого для меня намерения.
В одну из ночей у меня случилась истерика, первый раз в жизни. Я ходила по комнатам и громко хохотала. Мой смех разбудил папу. Он дал мне воды, усадил, обнял и долго сидел рядом. Я сильно плакала, потом перестала: мне сделалось хорошо. Несчастье переживается легче, когда ты не один. Жаль, что обычно папа ведет себя отстраненно; нам с Митей кажется, что он привязан к нам не больше, чем мама, оставившая ему нас при разводе.
Потом папа оделся и пошел наверх. Он спустился довольно быстро: ему не открыли.
Опять еду на дачу. Наверное, в этом нет смысла, но мои силы на исходе, и я не могу придумывать новые пути поиска — только повторяю прежние. Правда, одну новую вещь я делаю — распечатываю на работе фотографии Льва с просьбой сообщить о нем и своим телефоном. Расклеиваю их в Газетном, но оттуда они быстро исчезают — надо думать, Петр их снимает. Возможно, он напрямую не виноват в исчезновении Льва, но он, конечно же, не заинтересован в его возвращении.
Я также расклеиваю свои листовки на платформе и по пути следования на дачу Льва. Сосед говорит, что это пустое занятие.
Обхожу церкви вокруг дома Льва. В одной нахожу батюшку, отца Леонида, к которому Лев часто ходил. Отец Леонид мне нравится — он немолод, у него карие глаза и теплая быстрая речь. Но он не знает ничего определенного насчет Льва. Свою теорию про юродство мне неловко ему озвучить — вроде как я лезу не в свою область.
Дежурная, когда я в очередной раз вызывала полицию, проговорилась, что в той квартире делают ремонт.
Я поднялась туда рано утром, захватив блокнот и ручку, и стала звонить, не снимая руки со звонка. Мне открыла мать. Она выглядела заспанной, из квартиры пахло несвежим. Я сказала, что подам на них в суд. «Вы уж извините», — сказала она, и губы ее скривились в плаксивую скобку. Я попыталась узнать фамилию неандертальца, но она ее не знала или не хотела мне сказать.
Еще раз еду в Газетный. Петр больше не хочет со мной общаться. Он открывает, но разговаривает через щель; на лестничной клетке очень темно; серая щетина на лице Петра давно превратилась в небольшую бородку. Я все спрашиваю и спрашиваю обо Льве, а Петр молча смотрит на меня.
В эти дни я получала много советов, зачастую очень наивных. Например, советовали беруши. Или релакс-музыку. Снотворное. Как будто за два месяца я сама об этом не догадалась. Я ходила к другим соседям в надежде найти союзников, но оказалось, что никого, кроме меня, этот шум не беспокоил. В «Фейсбуке» на мой отчаянный пост я получила много шуток и веселых идей вроде пригласить трубача позаниматься в моей квартире.
Наверное, надо было действовать более решительно: купить профессиональный шумомер, подать в суд, в конце концов, пригласить телевидение. Но воля моя к этому времени была полностью парализована. На работе я постоянно думала о том, как приду домой и не смогу спать. Впрочем, я уже и не пыталась заснуть, потому что все время прислушивалась к звукам сверху, даже когда было тихо. Уровень шума я не могла оценить объективно: любой звук казался слишком громким. У меня испортились отношения с близкими и друзьями, которым надоело меня жалеть. Я постоянно плакала. О нормальной работе не могло быть и речи.
Мите я говорить ничего не стала, но он прочел мой пост в «Фейсбуке» и поставил грустный «лайк».
Неожиданно мне начинают звонить по объявлению. В основном рассказывают одно и то же: что видели Льва, который в грязной одежде собирал на станции и по дорогам мусор. Кто-то видел, как он таскал этот мусор в пункты раздельного сбора отходов.
Среди звонивших оказывается и тот самый «дядя Костя». Он говорит, что знает Льва с детства, и приглашает меня в гости. Судя по голосу, он сильно пьян, и мне не хочется к нему ехать. Я прошу Женю поехать со мной, хотя не уверена, что у меня нет другого выхода, кроме как позвать именно его. Я просто хочу еще раз его увидеть.
По дороге я пытаюсь пожаловаться на соседей, но он, как и раньше, не слушает меня, а рассуждает об особенностях подвига юродства. Я все хочу добиться у него, почему все-таки Лев пустил к себе жить Петра, но не могу найти паузу. Хочется плакать, но я просто перестаю слушать и смотрю в его глаза — когда-то голубые, теперь водянистые.
Константин встречает нас на станции, он трезв. Долго идем в дальний конец поселка. Недавно выпал снег, но тут же растаял. Мы сходим с асфальтовой дорожки на раскисшую черную землю.
Видно, что дача Константина была когда-то очень приличной. Я сажусь отдыхать на кухне — мне стало тяжело ходить на большие расстояния. Константин ставит угощение, конечно, с выпивкой. Наверное, ему скучно без Льва, и он рад людям.
Они разговаривают и разговаривают с Женей. Я жалею, что выпила, — теперь мне очень хочется спать. Незаметно ухожу в комнату и засыпаю там на диване. Сквозь сон слышу гул голосов и странные звуки, как будто кто-то то ли воет, то ли тянет одну протяжную ноту. В комнате пахнет советским одеколоном — я чувствую это тоже сквозь сон. Я уже не могу спать по-настоящему.
Константин и Женя смеются, стоя надо мной. «Ты, мать, совсем не умеешь пить», — говорит Женя. Я опять пытаюсь объяснить ему про соседей, но он уже не слушает.
Константин говорит, что последний раз видел Льва примерно неделю назад. Лев зашел к нему в гости, несколько минут посидел молча на кухне и ушел. Константину он показался очень грустным.
В темноте мы возвращаемся на станцию. Константин не идет нас провожать, остается пить. Женя что-то говорит. Недалеко от станции мы видим драку; это бомжи, и в одном из дерущихся я узнаю Льва. Двое бьют его, он не сопротивляется. «Эй, эй!» — кричу я, но мне только кажется, что кричу, я едва слышна. «Мать, не лезь», — говорит Женя вполголоса. «Лев, Лев», — тихо говорю я, чтобы сэкономить силы, и пробую бежать. Лев падает на землю. «Э, алё!» — кричит наконец Женя. Двое несколько раз пинают упавшего Льва, а потом валяющиеся рядом мешки, которые отзываются стеклянным и жестяным звуком. Женя бежит, двое скрываются между деревьями. «Лева!» — кричит Женя. Лев поднимается, смотрит на нас и, хромая, убегает по дороге. «Лев! Это мы! — тихо кричу я. — Леееев!» Мой крик похож на выдох.
Во мне поселилась ярость. Когда я думала о соседях, у меня начинали трястись руки, стучало сердце, сбивалось дыхание. Я десятки раз представляла себе, как прихожу в их квартиру и разбиваю гантелей уродливый низкий лоб неандертальца, как бью его, поверженного на пол, ногами. Мне не становилось легче от этого чувства, скорее наоборот. Ненависть не находила выхода. Однажды в пять утра я позвонила в службу психологической помощи. Со мной разговаривал молодой человек по имени Егор. Я поделилась с ним своими мечтами о мести. Он воспринял их как намерение и стал отговаривать меня это делать. Егор посоветовал мне бить подушки или даже найти такую услугу, где за деньги можно крушить списанные вещи. Меня тронуло его искреннее, как мне показалось, участие, но я знала, что физические действия мне ничего не дадут.
Я жду Петра у подъезда — когда-то он должен выходить на улицу. Выпал снег, но тепло, он наверняка растает. Легкий пар все же виден при дыхании. Петр выходит и, увидев меня, делает движение вернуться домой. «Подождите, — говорю я, — у меня только один вопрос. Почему он позвал вас жить, если не любил?» — «Глупая вы, — говорит Петр. — Потому и позвал».
«По большому счету любовь тоже нудится, и нуждницы восхищают е»[3], — говорит Женя по телефону. Не понимаю его.
Иногда они ссорились по ночам, в основном мать и дочь. Колокольчик превращался в пустую консервную банку. Он кричал матом, пронзительно, долго, а мать отвечала короткими испуганно-агрессивными репликами.
В декабре я уже спала раз в трое суток, два-три часа. Работать я не могла, меня уволили. Мне было все равно. Голова кружилась. Помню это странное состояние звенящей пустоты, когда ты весь сконцентрирован на том, чтобы ровно сделать шаг. Простые формулировки. Соленые огурцы — вкусно, хорошо. Снег — холодно, плохо.
Я больше не могла искать Льва, с трудом ходила даже по квартире. Папа смотрел на меня со страхом и говорил: «Ну что тут сделаешь, хамы, а против хамства…» Я начинала плакать, и он замолкал. Я много плакала.
Вызываю такси и еду на дачу. Снег в этом году никак не ложится. Еду к дому Льва и застаю его там. Он варит пшено. «Лев! — говорю я. — Ну наконец-то!» Но я не рада, скорее раздосадована — зачем он скрывался? Он смотрит на меня грустно и ничего не говорит. «Вы пустили Петра, а он прогнал кошек, — говорю я. — Петр не стоит того». Он хмурится и отворачивается к окну. Я зачем-то рассказываю ему историю, которую прочитала недавно в «Фейсбуке», — про Тоньку-пулеметчицу, которая во время войны расстреливала своих, но ушла от возмездия и жила счастливой советской жизнью. Совесть ее не тревожила.
Лев напряженно смотрит в окно, и я понимаю, что мучаю его этим рассказом. И я опять и опять, с новыми подробностями, рассказываю ему про эту Тоньку, пока он не начинает плакать.
В какой-то день — это уже было в январе — я, сама не зная зачем, поднялась к ним. Открыла мамаша. Я снова стала говорить что-то про суд, сама себе не веря. «Ну, хватит!» — сказала она и вытолкнула меня за дверь. Я не удержалась на ногах и села на пол. Мне пришлось довольно долго так просидеть, пока папа не заволновался и не пошел меня искать.
После этого заболела. Поднялась температура, я не могла заставить себя поесть, пропал голос. Я по-прежнему не спала, но стала проваливаться в спасительные обмороки.
И вот тогда-то, между обмороками, путая день с ночью, я поняла.
Как же я сразу не догадалась! Бывает ущербность физическая, отсутствие части тела от рождения, бывает душевная, из-за неверного набора хромосом. Может быть, есть и духовная? Прозрачные глаза, затягивающие в пустоту, нутряной голос, нависший лоб несформировавшегося человека… Назовите их мелкими бесами или, как где-то писал Набоков, личинками людей. Убогие, недоразвившиеся, они отчаянно пытаются воспроизвести жизнь нормального человека — так, как они ее себе представляют. Они заводят собак и гуляют под ручку. Покупают новую мебель и приличную одежду. Но наступает ночь — и мутный недочеловеческий хаос проступает и диктует свои условия. Голос грубеет, вылаивая мат вместо слов; тело корчится, не удерживая — в чем? в лапках? щупальцах? — предметы; ненависть и презрение ко всему, что не ты, диктует поступки и слова. Бессознательное копошение, животные инстинкты, непроизвольные сокращения нервных окончаний… Как бы привлекательно ни выглядели они днем со своими собаками и ремонтом, — каждую ночь человеческая оболочка спадает. И они не знают, что с этим делать.
Какое страшное наказание, замкнутый круг, когда грех и есть возмездие; я содрогаюсь от ужаса и жалости.
Но тут новая мысль — о чудовищном, глубинном фарисействе моих выводов посещает меня.
И я понимаю, что там, на даче, Лев плакал не над Тонькой-пулеметчицей. Надо мной.
Над головой продолжается суетливая возня, но я отчетливо слышу тиканье ходиков в папиной комнате. Мир и тишина поселяются во мне.
Потом я засыпаю.
Константин звонит мне и говорит, что Лев умер. Он нашел его на даче. Сердечный приступ.
Константин рассказывает об одной удивившей его вещи. Когда он нашел Льва, тот полулежал в кресле, а неподалеку сидели большой грязно-белый кот и голубь. Они сидели бок о бок, совсем рядом, и наблюдали за Константином, за приехавшими затем санитарами и полицией.
После того как Льва унесли, кот скрылся в кустах, а голубь улетел.
Здесь и далее стихи Мирона Левина (1917–1940).
«Войны в Заливе не было» («La Guerre du Golfe n’a pas eu lieu», 1991) — собрание из трех эссе Жана Бодрийяра, где он утверждает, что война в Персидском заливе (1990–1991) была не столько войной, сколько злодеянием, поскольку американские военные имели значительное военное преимущество и почти не вступали в прямое столкновение с иракской армией. Всё, что люди узнавали о войне, было продуктом пропаганды. Таким образом, «война в Заливе» являлась симулякром — подмененной, несуществующей реальностью; копией, не имеющей оригинала.
«Царствие Небесное нудится, и нуждницы восхищают е». Мф, 11:12 («Царствие Небесное усилием берется, и употребляющие усилие получают его»).