В детстве многие из нас любили собираться в летнем лагере у костра и рассказывать леденящие кровь истории про черную руку, гроб на колесиках или заброшенный дом, населенный призраками бывших владельцев. Но дети вырастают, а некогда устный фольклор перебирается в интернет и обрастает новыми «осовремененными» подробностями: из старых чуланов монстры переселяются в подъезды многоэтажек, а неупокоенные души мертвецов теперь обитают на старых флешках и сайтах-однодневках. Эта книга – попытка ответить на вопрос о том, связаны ли страшные истории в интернете с социальной реальностью и чем обусловлены те чувства, которые мы испытываем от их чтения.
Автор – Константин Филоненко, социолог, исследователь и создатель подкаста «Социология стрёма» на «Глаголев FM».
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
v 1.0 – создание fb2 – (Alesh)
© Константин Филоненко, текст, 2020
© ООО «Издательство АСТ», 2020
Эта книга – попытка ответить на вопрос о том, связано ли то, о чем рассказывают страшные истории в интернете, с социальной реальностью, общественной жизнью и чем обусловлены те чувства, которые мы испытываем от их чтения.
Она не является научным трудом, скорее интеллектуальным упражнением, попыткой разобраться в вопросе, что называется, для себя. Здесь целью является не конечная точка, не утверждение истины, а путешествие, собранные по пути наблюдения и небольшие открытия.
Название «Социология стрема» – это описание метода, который я использую для написания этих текстов. Здесь я понимаю социологию как язык для описания явлений, взгляд на поведение и проявления жизни людей как представителей больших групп. В нашем случае этими проявлениями служат страшные истории, которые люди рассказывают друг другу в интернете. Еще такое название – это игра на контрасте:
Социология – это серьезная наука, которая занимается вопросами существования целых обществ, а «стрем» – нечто низкосортное, низменное, возможно, даже постыдное. Социология устанавливает взаимосвязи между социальными явлениями, описывает их, вырабатывает инструменты для исследования общества, в то время как стрем – это оценочное, субъективное, предзаданное описание.
Такой контраст нужен, чтобы, с одной стороны, сбить серьезность с этого исследования, а с другой – показать, что и, казалось бы, неважные страшилки могут стать объектом анализа, результаты которого могут сделать их еще интереснее, а не скучнее, как это часто бывает в академических изысканиях о популярной культуре.
Почти все истории, приведенные в этой книге, взяты с портала «Мракопедия» – открытого онлайн-сборника темного фольклора, городских легенд и просто страшных историй, который подвижническим трудом собирает группа крипи-энтузиастов. Я намеренно взял только один большой источник и языковой сегмент (в англоязычном интернете таких библиотек и сборников довольно много), чтобы сузить поле и потренироваться в применении метода.
В первой части книги я рассказываю о том, что такое «крипипаста», как она вызывает те чувства, ради которых к ней обращаются, и каковы социальные причины такого обращения. Далее я разбираю повторяющиеся мотивы крипипаст, для чего выделяю четыре основных тематических блока. Завершается книга несколькими набросками того, как можно изучать страшное, используя социологическую теорию и методологию, можно сказать, я «перебрасываю мостик» для будущих исследований.
В тексте встречаются и сами крипипасты. Все они взяты из «Мракопедии», соответствующие ссылки я указываю. Именно эти истории выбраны не из-за их качества (мои любимые крипипасты – совсем другие, в книге я их почти не цитирую). Они были отобраны по следующим параметрам: тема, сюжет и краткость, потому что большие истории превратили бы текст не в исследование страшного, а в сборник крипипаст с комментариями (что, впрочем, не такая уж плохая идея).
Идея этой книги выросла из подкаста «Социология стрема», который выходил на интернет-радио «Глаголев FM» (оно пережило ребрендинг и теперь называется «Темная материя») с марта 2018 года. Некоторые материалы оттуда я использовал здесь, но в целом это более расширенная, чем в подкасте, версия разговора на тему страшного.
За подготовку текста я благодарю всех моих друзей, с которыми я обсуждал эту книгу и все вопросы, с ней связанные. А также Марию Волкову, соавтора доклада «Группы смерти: от игры к моральной панике» за помощь в подготовке раздела о Синих китах и играх альтернативной реальности, Эсту Матвееву за консультацию о детских крипипастах, «Клуб любителей интернета и общества» и лично Леонида Юлдашева и Полину Колозариди за критику с академической стороны и указания на теоретические огрехи, Владимира Тарасова, блестящего программиста, и аналитика Марка Айзенштадта за работу с контентом «Мракопедии», Дмитрия Карасева за помощь с социальной теорией. Отдельно благодарю Машу Поляк, которая помогала преодолевать сомнения, сопутствующие написанию любого большого текста.
Когда мне было 12 лет, меня впервые отправили на лето в санаторий под Евпаторией. Это был обычный детский летний лагерь, за исключением того, что первая половина дня была занята всякими оздоровительными процедурами и спортивными тренировками. В остальном все было так же, как в других лагерях – дискотеки, гитары, компании и отношения у тех, кто постарше. Мне все казалось просто невероятно захватывающим. Тогда я впервые соприкоснулся с детской культурой потустороннего – конечно же, мы вызывали пиковую даму и матного гномика. Один мальчик умел строить карточные домики, и в темноте создавалось впечатление, что, если засунуть палец в одну из секций такого домика, можно ощутить «могильный холод». Это был «портал», через который и призывались всякие сущности.
На территории санатория было несколько старых зданий, самым интересным из которых казался «заброшенный изолятор». Изолятор – это место, куда переселяют тех, кто заболел. Почему-то в том санатории был построен новый изолятор, а старый просто заколотили. Одна из вожатых перед отбоем как-то рассказала историю про то, почему заброшенный изолятор стал заброшенным. Я сейчас не могу вспомнить эту историю целиком, но речь шла о каком-то умершем там ребенке, чей неупокоенный дух терроризировал всех, кто туда попадал. А из-за какого-то совсем уж потустороннего случая директора санатория уволили. Пришедший ему на смену директор первым делом приказал построить новый изолятор, а старый заколотить.
Разумеется, все оставшиеся дни во время дискотеки мы сбегали к старому изолятору, чтобы в вечерних сумерках заглядывать в щели между досками в его окнах. Время от времени кто-нибудь видел шевелящиеся тени внутри, и мы в ужасе бежали обратно.
Когда я вернулся, я стал спрашивать у моих друзей и одноклассников, было ли у них что-то подобное. Оказалось, что больше чем половина из них занимались в своих летних лагерях такими же эзотерическими практиками с вызовом духов. Более того, у многих были точно такие же, как про старый изолятор, истории про свои лагеря. Меня это поразило не меньше самой байки. Я не питал иллюзий и понимал, что такая история имеет скорее развлекательную, чем информационную функцию. Однако с повторяющимся сюжетом я столкнулся впервые.
Мне очень понравилось это ощущение жути, которое я испытывал, когда слушал (или даже когда пересказывал) такие страшилки, поэтому я стал искать их в интернете. На самом деле это довольно типичный способ полюбить такой жанр – похожие истории часто пишут в тредах и в комментариях к постам, вроде «как вы полюбили крипипасты».
Еще вспоминаю момент из студенческой жизни, когда на одном из последних курсов мы с однокурсниками проводили время дома у кого-то из нас и решили ночью сходить в ближайший кинотеатр. Было около часа ночи, и мы успевали только на последний сеанс – это был фильм «Астрал». Вполне обыкновенный фильм ужасов, может, чуть более страшный, чем средний представитель жанра. Однако меня тогда поразило, что, во-первых, был почти полный зал, а во-вторых, все зрители (да и мы тоже) буквально визжали от ужаса. Обычно на ужастиках в кино действительно кричат, но только на скримерах и со смехом. Меня поразило, что люди намеренно поместили себя в страшную ситуацию и им не обязательна разрядка в виде смеха, которая, как мне казалось, обязательная спутница фильмов ужасов. Я будто заново открыл для себя этот жанр. Это вдруг очень породнило фильмы с крипипастами, сетевыми страшилками, которые тоже читают, чтобы похолодеть от ужаса, а не чтобы похрабриться перед теми, кто тоже не столько следит за историей, а, что называется, пытается сохранить лицо перед навязываемыми авторами реакциями страха.
Был и третий момент, после которого я решил более внимательно относиться к страшилкам и крипипастам и попытаться понять, что именно меня пугает и привлекает в жутких историях, фильмах и играх. Когда-то я работал новостником на одном сайте. Новости должны выходить круглосуточно, поэтому время от времени бывали ночные смены. Работать всю ночь было нелегко, особенно поначалу, поэтому я постоянно искал какие-нибудь новые способы борьбы с сонливостью. На каком-то сайте я вычитал, что неплохо взбодриться помогут фильмы ужасов и страшные истории. Когда в следующий раз во время ночной смены я почувствовал, что хочется спать, я открыл «Мракопедию» и стал читать все подряд. Я сидел в редакции один, был приглушенный свет: очень правильная для такого чтения обстановка. Все кончилось тем, что я целый час читал страшилки и пропустил из-за этого важную новость; но спать действительно больше не хотелось.
Эта книга не преследует цель разоблачить суеверия или объяснить, что те или иные слухи или истории – неправда, для этого есть другие исследования. Наша задача здесь – разобраться, почему пугающие истории имеют именно такую форму, как они распространяются и какие у них истоки, увидеть, как фольклор приспосабливается к условиям жизни, новым технологиям.
Здесь мы пройдем через несколько тем, чтобы попытаться понять, для чего эти истории рассказываются именно так и почему именно об этом.
Я называю метод, которым я действую, социологическим, потому что социология изучает людей как представителей больших групп и любые проявления их жизни могут стать предметом анализа. В университете я занимался социологией кино. С социологической точки зрения кино можно изучать через анализ того, какие люди смотрят тот или иной фильм и как он в них отзывается, а можно рассмотреть кинематограф как пример социального действия и способа общения одних групп с другими. Страшные истории тоже интересуют меня как проявления социальности, коммуникация, которую можно разбирать и анализировать.
Когда я учился на соцфаке, у каждого преподавателя была своя версия того, когда появилась первая социологическая анкета. Наиболее прогрессивные относили самые первые оформленные количественные анкеты к концу XVII века (Якуб Бернулли, Швейцария), другие – к концу XVIII века (Джон Синклер, Шотландия), а профессора старой закалки приписывали первую социологическую анкету Карлу Марксу, который сделал ее в 1880 году (когда «знакомился с повседневным бытом рабочего класса» в Лондоне).
Лично я обнаружил самое раннее упоминание о первой анкете в книге Жана Делюмо «Ужасы на западе», где он описывает текст середины XV века, написанный в монастыре города Турне на территории современной Бельгии. Это был опросник для духов.
В книге заклинаний середины XV века настоятеля из Турне содержится, кроме прочего, два вопросника, предназначенные для окаянных душ и душ из преисподней.
Душе из Чистилища:
1. Чей ты есть (или был) дух?
2. Долго ли ты находишься в преисподней?
3. Что было бы тебе на пользу?
4. Почему ты появился здесь и почему ты появляешься здесь чаще, чем в других местах?
5. Если ты добрый дух, страждущий Божьей милости, почему ты принимаешь, как свидетельствуют, обличье разных зверей и животных?
6. Почему ты появляешься в определенные дни?
Окаянной душе:
1. Чей ты есть (или был) дух?
2. Почему ты осужден на вечные муки?
3. Почему ты приходишь, как свидетельствуют, чаще всего на это место?
4. Будешь ли ты запугивать живых?
5. Желаешь ли ты проклятия странникам? (Все мы на этом свете странники.)
6. Что ты выбираешь – небытие или муки в геенне?
7. Какие адские муки самые страшные?
8. Является ли проклятие, то есть лишение зреть Господа Бога, более мучительным, чем чувственные страдания?
Эти опросники появились не случайно, их нельзя списать на суеверность или мистический взгляд на мир, они – отражение определенной общественной дискуссии.
Людям было важно знать, могут ли вообще души умерших появляться среди живых и для чего это нужно – происходит ли это по их собственной воле или по божественной, сообщают ли они какие-то важные сведения тем, кому являются, или, наоборот, просят ходатайствовать и молиться за себя. Какой смысл вообще в призраках, могут ли души или духи быть в этом мире, есть ли для них специальное место. Нельзя забывать о том, что именно тогда ведутся большие споры о Чистилище – есть ли хоть какая-нибудь возможность посмертного искупления или из Ада нет выхода. По сути, именно эта идея и подстегивает размышления о том, что, чтобы попасть в лучший мир, можно претерпеть какие-то мытарства. Возможно, это даже будет происходить где-то недалеко от мира живых – например, у Данте Чистилище находится просто на другом полушарии, но вполне в нашем мире. Призрак или дух в контексте этой дискуссии становится пусть и не сильно, но чуть менее потусторонним существом, живущим неподалеку и имеющим такой же опыт, без багажа адских или райских видений.
Получается, что формализованное посредством анкеты интервью с духами – очень социологический подход, когда прежде чем решить, что именно делать с проблемой, мы должны вначале ее изучить и понять, в какие структуры она вписана. Попытка вступить во взаимодействие с духами – это прежде всего попытка коммуникации, выстраивания отношений, которые должны будут вписаться в уже существующую сеть. Кроме того, сами эти попытки говорят о том, что герметичная, сословная, завязанная на семейных отношениях структура европейского общества Нового времени требует разомкнутости.
Жанр страшного кино – хоррора, или ужасов, – сейчас переживает расцвет, является одним из самых востребованных или, по крайней мере, одним из наиболее доходных. И это совсем не случайно. Страх стал одной из основных эмоций, испытываемых человеком в нашем глобальном мире, за которым он наблюдает с помощью медиа. Этот страх имеет вполне рациональный характер – каждый день (конечно, при условии, что мы читаем новости или заходим в соцсети) мы видим примеры смертей, несчастий и прочих происшествий, которые имеют негативные последствия – причем как произошедшие случайно, так и по злому умыслу.
Обычно представители СМИ признают, что такой акцент, смещение в сторону негатива и насилия является намеренным – эти материалы лучше читают, а именно охват, количество просмотров является важным параметром при оценке работы СМИ. Таким образом они как бы переносят ответственность за перекос в сторону пугающих новостей на некую внешнюю силу, природу публики и ее поведения. Однако дело скорее всего не в этом, а в «замкнутом» круге потребления, которое диктует общественный порядок. Вот как его описывает Жан Бодрийяр в работе «Общество потребления», которая была написана в 1970 году, но до сих пор не потеряла своей актуальности в части описаний взаимодействия современного общества с медиа и потреблением как общественным порядком:
Насилие и бездушие внешнего мира нужны не только для того, чтобы безопасность ощущалась более глубоко как таковая (это присуще экономии наслаждения), но также и для того, чтобы каждый был вправе выбирать безопасность как таковую (это присуще моральной экономии спасения). Нужно, чтобы вокруг охраняемой зоны цвели знаки судьбы, страсти, фатальности, чтобы повседневность записала в свой актив великое, возвышенное, обратной стороной которых она поистине является.
Чрезвычайная рентабельность сообщений о происшествиях и катастрофах на радио, в прессе, в индивидуальном и национальном мышлении доказывает сказанное: это самое наглядное проявление «повседневной фатальности», и если оно эксплуатируется с такой страстью, то именно потому, что выполняет важную коллективную функцию.
Именно такие «знаки судьбы, страсти, фатальности» чрезвычайно стимулируют и подстегивают потребление, следовательно, выгодны всем.
Насилие, которое поднимает рейтинги, вполне реально, и поэтому его легко примерить на себя и ужаснуться от того, насколько близко опасность. Создается иллюзия, что чем больше знаешь о несчастных случаях и плохих происшествиях, тем легче будет защитить себя от них или хотя бы подготовиться.
В таком медиаокружении фильмы ужасов оказываются безопасной ситуацией для страха – ненастоящие происшествия позволяют контролируемо бояться, ограниченно (обычно – хронометражом киноленты) испытывать эмпатию и за счет остроты и ограниченности переживаний «сбрасывать» избыточное напряжение. Притом что персонажи хорроров обычно испытывают на себе вполне конкретное насилие – им причиняются, как правило, физические (реже – психические, если речь идет об одержимости демонами) увечья.
Востребованность жанра ужасов демонстрирует стабильный рост по сравнению с другими жанрами.
На этом фоне востребованность нарратива, который позволял бы бояться в ограниченных для этого рамках и который только опосредованно (но при этом – обязательно!) связан с повседневной жизнью, не кажется удивительной.
Фильмы ужасов – не единственная реакция на культивируемую тревогу, как и не единственный способ с ней бороться. Кинематографический хоррор заметнее всего, однако его никогда не было бы без фольклорного жанра – страшных рассказов, страшилок, которые раньше рассказывали устно, а сейчас – в интернете.
Ярче всего эту ситуацию описал Герт Ловинк в книге «Критическая теория интернета»:
Можем ли мы до сих пор толковать наши кошмары с помощью фрейдистских методов, основанных на древнегреческих мифах, и если можем, то как? И в каком смысле не можем? В эру смартфонов архетипические слои были перепаяны и мутировали в околоколлективное технологическое подсознание. Мы никогда не видим сны в одиночку. Цифровое вытесняется в сферу подсознательного. Субъект-как-пользователь, создающий селфи, больше не может толком отделить реальное от виртуального, здесь от там, а день – от ночи.
Далее я буду говорить о страшных историях, которые хотя и связаны с фильмами достаточно сильно, но являются разными способами рассказывания зачастую одних историй. Более того, страшные истории являются старшими братьями, если не родителями хоррор-фильмов: только популярная страшилка имеет шанс дать сюжет или персонажей фильмам, наоборот – почти никогда.
В жанре «страшная история» заложен небольшой парадокс. Если попросить кого-нибудь рассказать вам страшную историю (я так опрашивал почти всех своих знакомых), вы услышите три вида ответов:
1. История о том, как ваш собеседник или его/ее знакомые или другие люди находились в ситуации опасности.
2. Истории о том, как ваш собеседник или его/ее знакомые или другие люди думали, что находились в ситуации опасности, но на самом деле не находились.
3. Фольклорная история – либо проверка чужого рассказа (бабушка/коллега/ребята/попутчик рассказывали о…), либо непосредственно пересказ фольклорной истории без ссылки на источник и собственный опыт.
Как нетрудно догадаться, самое интересное – третий тип, и дальше все будет о нем. Однако отчего такая разница в ответах? Почему такие разные вещи называются одинаково? Зачем же, как писал Хармс, у всех народов одним и тем же словом изображается и так и не так?
Это можно объяснить режимами вовлеченности, о которых писал социолог Ирвинг Гоффман. Именно через игровую природу социальной жизни Гоффман показывает, что реальность (в том числе социальная) имеет несколько уровней, разница между которыми заключается в режимах вовлеченности. Гоффман продвигал театральную метафору социальности, то есть скорее в значении игры как воспроизведения, обыгрывания разных ситуаций в разных контекстах. Для одного и того же человека страх в зависимости от контекста может быть насущной или гипотетической проблемой, а может быть отголоском какого-то события или переживания в прошлом. Условно говоря, в момент после какого-нибудь большого трагического события, которое обсуждает все общество, страшная история – это подробности этого события, аналогично будет и с каким-то крупным личным случаем. Однако это не значит, что рассказывание страшных историй в фольклорном смысле – индикатор спокойного времени. Скорее всего это означает, что страх просто переместился на более глубокий уровень восприятия, социальность начала видеть коллективный сон об этом страхе.
Традиция описания и классифицирования страхов крайне обширна: почти у каждого философа присутствует свое понимание страха, ужаса. Также есть множество названий для страха – страх как боязнь (fear), страх как ужас, реакция на опасность (terror).
Я полагаю, что страх, порождаемый интернет-страшилками, отличается от страха, который создают хоррор-фильмы и игры. Это тот страх, который не заканчивается после того, как погас экран, страх, который вызывается сомнением в том, что только что прочитанная история является выдумкой. Лучше всего это чувство описывает Серен Кьеркегор в своем труде «Понятие страха»:
Страх можно сравнить с головокружением. Тот, чей взгляд случайно упадет в зияющую бездну, почувствует головокружение. В чем же причина этого? Она столько же заложена в его взоре, как и в самой пропасти, – ведь он мог бы и не посмотреть вниз. Точно так же страх – это головокружение свободы, которое возникает, когда дух стремится полагать синтез, а свобода заглядывает вниз, в свою собственную возможность, хватаясь за конечное, чтобы удержаться на краю.
Самый пронзительный рассказ об этом чувстве я встретил в одном из крипи-тредов[1] – юноша писал о том, как не мог заснуть в одной комнате с куклой: «Я не мог отвернуться от нее, потому что больше всего боялся, что, когда я посмотрю на нее снова, она изменит положение или выражение лица, но
Именно такая зацикленность приводит к головокружению – когда не понятно, что именно не так: я не могу доверять миру или я не могу доверять себе? И какая разница между этими двумя состояниями?
В моем детстве одна из самых страшных фраз, которая лишила меня сна и обрекла на страх ночи, была произнесена в телепередаче, которая занималась обзором новых компьютерных игр «От винта!» 24 января 1998 года. Я специально нашел этот выпуск сейчас, чтобы убедиться в том, что, конечно же, я до сих пор абсолютно верно помню эти слова: «Посиди за компьютером до полуночи, а потом отодвинь занавеску и выгляни наружу. Видишь в переулке колеблющуюся тень? Думаешь, это дерево? Нет, дружок, это не дерево, это гораздо хуже».
После этого было невыносимо страшно видеть тени от деревьев на потолке. По сути, именно так можно было бы вкратце описать формулу страшного, которое больше всего интересует меня, и, хочется думать, тех, кто это читает: что, если привычный мир вовсе не привычный мир, а только притворяется им? Игра в это – балансирование между верой и неверием, досугом и серьезным исследованием. За счет чего происходит погружение в это состояние?
Для этого сначала надо понять, с чем мы имеем дело.
Страшный интернет-фольклор – это прежде всего крипипасты.
Рабочее определение крипипасты, которое я использую здесь, – это страшные истории, короткие текстовые произведения жанра «ужасы», которые распространяются через форумы (в прошлом), соцсети и с помощью других сайтов, а также рассказываются персонально.
Главным отличием этих текстов от других является то, что они составлены с изначальным намерением напугать читателей.
Название «крипипаста» произошло от термина «копипаста» – сетевого сленгового словечка, описывающего текст, который копируется и вставляется с одного веб-сайта на другой с некоммерческими целями. При этом происхождение этого текста зачастую анонимно, и никто не пытается его себе присвоить. Проще говоря, это история, рассказанная «другом моего приятеля».
Крипипасты могут содержать не только тексты, но и изображения, аудио или видео. Несмотря на то, что крипипаста в первую очередь обычно классифицируется как часть сетевого фольклора, она также может иметь некоторые специфические характеристики, например, высказываться на тему текущих событий, новостей. То есть восприятие этих текстов может напрямую зависеть от того, знаком ли читатель с новостной повесткой или нет (обычно это связано с городскими сюжетами). Например, истории с московскими «заброшками» требуют если не знания градостроительной политики, то хотя бы представления о том, как такие здания появляются, и о существовании точечной застройки. А истории о «закрытых станциях» питерского метро требуют достаточно нетривиального знания о том, что «закрытая станция» – это не та, которую закрыли, а особый тип станций, которые выглядят как «горизонтальный лифт»: между тоннелем и платформой есть стена и двери, соединяющие тоннель и платформу, открываются, только когда подходит поезд.
Крипипаста может принимать различные формы: помимо традиционных баек и страшилок это могут быть городские легенды (привязанные к конкретным местам), инструкции, документы и прочие. Эти рассказы иногда сопровождаются фотографиями, видеороликами, новостными заметками и даже пародиями на известные песни и стихи. Они накапливаются на специальных сайтах и ветках обсуждений и передаются от пользователя к пользователю, как слухи или анекдоты.
Копипасты и крипипасты как их часть – это реакция на популярную культуру, которая, в свою очередь, имеет определенную связь с историей и политикой (существует спор о том, можно ли считать крипипастами теории заговора). Как долго конкретная крипипаста «живет» в Сети, то есть распространяется и читается, зависит от ее художественных качеств, а также от того, насколько потенциальные читатели знакомы с темой, которую она поднимает. Например, истории про технологии и сервисы, которые уже устарели (диал-ап модемы и даже форумы), постепенно сходят на нет, перестают «репоститься» и исчезают. Достаточно вирусные и страшные крипипасты порождают пересказы самих себя, модификации, они как бы обновляются и возникают в новом контексте.
Считается, что первоначальная целевая аудитория крипипаст – это молодые люди от двадцати до сорока лет. Такое мнение основывается на том, что самые популярные крипипасты в описании обстановки и контекста, а также в деталях отсылают к популярной культуре определенного временного периода (для англоязычных крипипаст он начинается с середины 80-х годов, а русскоязычные преимущественно описывают конец 90-х – начало 2000-х). Создается ощущение, что, когда заходит речь о крипипастах на тематических сайтах или в соцсетях, людям важно, чтобы эти истории были об артефактах и местах, привязанных к воспоминаниям из их детства и подросткового возраста.
Можно сказать, что основной метод создания крипипаст – это преобразование детских и подростковых фантазий в полноценные кошмары.
Прелесть крипипаст связана с тем, что эти истории размещались и размещаются в интернете, среде, которая естественным образом подходит для страшных сюжетов. Интернет, по крайней мере образца начала 2000-х, когда создавался основной массив «крипипаст», – это пространство, управляемое воображением, интуицией, а также нечеткой логикой – идеи могут непредсказуемо обретать глобальность, а возможность быстро делиться мнениями и оспаривать их создает условия для того, чтобы факты и вымыслы смешивались и переплетались.
Именно это делает интернет благоприятной средой для тайн и сверхъестественного.
Самый важный параметр, по которому оцениваются крипипасты, – правдоподобность. Насколько они похожи на настоящие истории, как плотно вписаны в реальный контекст. На крупных сайтах, которые собирают крипипасты (Creepypasta Wikia или Мракопедия), специально разработан шаблон заявки для новых историй, заточенный на «ощущение правдоподобия». Поэтому текст может сопровождаться фотографиями, а также аудио, видео или ссылками на другие страницы. Это позволяет поддерживать нужное настроение при чтении одной истории за другой, не сбавляя, но и не накаляя чувство меланхолического, обыденного и постоянного присутствия в жизни потустороннего, которое чувствует, что к нему испытывают интерес.
Большинство крипипаст восходят к японским первоисточникам. Влияние японского интернета, по-видимому, объясняется тем, что развитием Всемирной сети на ранних этапах занималось критическое количество представителей субкультур, для которых важна была связь с японской культурой. Однако важным является и формат историй, который совпадает с японской традицией.
Хотя короткие страшные истории есть почти во всех известных культурах, именно в Японии они имели особый статус, который позволил жанру развиваться непрерывно.
Кайдан – это традиционный жанр японского фольклора, цель которого напугать слушателя. Его истоки лежат еще в IX–XII веках, но расцвет наступил в XVIII веке с формированием городской культуры. Специфика кайданов заключается в том, что они были важнейшим атрибутом социальной жизни. Практически ни одно многолюдное собрание, вроде поэтических рэнга-баттлов, храмовых праздников и даже чайных церемоний, не обходилось без выступлений профессиональных рассказчиков, повествующих «о необычайном». Любимая «салонная» игра японского «галантного века» – хяку моногатари кайданкай, «Собрание ста рассказчиков историй о сверхъестественном». Ночью (в идеале в полночь) пряталось все оружие, зажигались 100 свечей и 100 человек по очереди рассказывали то, что мы бы назвали страшилками.
Эти рассказы действительно кажутся довольно своеобразными, особенно на фоне традиционных историй других стран:
повести о яростных онре – душах погибших, вернувшихся на землю с целью мести, о краснокожих о́ни – демонах, пожирающих человеческую плоть, но ненавидящих сою; и о цукумогами – духах вещей – всех форм и размеров: от бакэ-дзори – гигантской одноглазой соломенной сандалии, о которой не заботились хозяева до каса-обакэ – добродушном зонтике (тоже одноглазом).
Сверхъестественный персонаж, как и место происшествия, описывался максимально детализированно, при этом главный герой представлен вскользь. Это тоже важная часть современной крипипасты – донести до читателя или слушателя атмосферу ужаса, нарисовать картину в деталях, а обезличенный главный герой таким образом позволяет отождествлять читателя или зрителя с собой.
В конце каждый из присутствующих заканчивал свой кайдан рассказом о собственном опыте столкновения со сверхъестественным и задувал свечу. Получается, что после завершающего кайдана комната полностью погружалась в темноту (оставляя сотню напуганных людей наедине с вызванными ими демонами).
История развития японского «повествования о необычайном» имеет ряд особенностей, которые позволяют считать кайдан своего рода моделью (или, как минимум, одной из главных моделей) развития японской литературы и культуры в целом[2].
Традиционные японские верования переплетались с буддизмом. Во многом религиозная эстетика дзэн-буддизма выразилась в идее о чистоте кармы, о том, как важно совершать добро, несмотря ни на какие трудности. Например, легенда «Опасный кот по кличке Донгоросу» повествует о бродячем коте, с раннего возраста отвергнутом не только людьми, но и своими собратьями-зверьми. Однажды Донгоросу встречает доброго старика, который подкармливает его и своим примером показывает, что нужно оставаться добрым в любой жизненной ситуации. После смерти старика Донгоросу продолжает выполнять его работу – следить за детьми, переходящими через дорогу. Но в конце кот бесследно исчезает, а дети беспокоятся, куда же он пропал. Открытый финал указывает на необходимость домыслить самому то, что могло случиться с Донгоросу, что близко такому эстетическому принципу, как югэн. Югэн означает интуитивное восприятие сущности объекта. Очевидное сменяется потаенным; конечную реальность, скрытую за предметом, нельзя точно определить, глубинные чувства нельзя изобразить на лице, выразить прямо, можно лишь намекнуть на них, дать знать об их существовании, чтобы зритель или читатель смог узнать их в себе, своем опыте.
Упомянутые выше особенности японского мировоззрения, помноженные на буддийский мистицизм и остатки первобытных верований, сместили фокус сверхъестественного ужаса в японской культуре: сам потусторонний объект не так страшен, как иррациональная модификация привычных форм. Эта модификация обрела свое имя – обакэ (от глагола бакэру – превращаться, трансформироваться). Обакэ принято называть все сверхъестественные сущности и явления.
Данная концепция в свою очередь породила мириады демонов, духов и бесов всех форм и размеров. Например, ранее упомянутые цукумогами – не злые предметы-убийцы. Это лишь очень старая вещь, существующая более ста лет. Но, согласно сингону – одной из буддистских школ, – все вещи обладают душой, а достаточно древние начинают обладать еще и характером и индивидуальностью. А какая у них будет индивидуальность – зависит от окружения и поведения этого самого окружения. Если хозяин никогда не ухаживал за парой соломенной обуви и не научил правилам ухода своих потомков, то однажды сандалия оживет, выпустит длинные тонкие ноги с куриными лапами вместо стоп, раскроет единственный глаз и будет ходить ночами по дому, напевая о важности ухода за обувью. Поскольку такие существа бессмертны, предполагается, что наблюдать это будут поколения. Очень поучительная история о том, как важно ухаживать за вещами.
Развитие и распространение кайдана совпало сначала с массовым распространением литературы, которая больше не была доступна только избранным. После Второй мировой войны в кайдане произошел резкий прорыв границ жанра. Высокое искусство и сфера развлечений окончательно дистанцировались, в результате чего в послевоенной Японии расцвела андеграунд-культура. Журналы изобиловали эротическими и фантастическими кайданами. Однако центром «индустрии кайдана» стал стремительно развивавшийся кинематограф. Ведущие киностудии Японии начинают массово экранизировать классику литературного кайдана, в котором переплетаются все необходимые компоненты успеха – эротика, ужас и эстетизация смерти.
В 1953 году режиссер Мидзогути Кэндзи получает Серебряного льва на Венецианском кинофестивале за экранизацию «Сказок туманной луны после дождя». Следом режиссер Кобаяси Масаки за фильм «Квайдан» (экранизация четырех новелл Лафкадио Хирна) награждается специальным призом жюри на Каннском кинофестивале (1965). Кайдан и японские призраки, духи, привидения и чудовища, впервые явленные западному миру в англоязычном произведении Лафкадио Хирна, выходят на широкую арену как чисто японский культурный феномен, демонстрируя результаты национальной культурной адаптации.
Япония лидирует в производстве не только кино, но и игр жанра хоррор. Clock Tower – игра, вышедшая в 1995 году и ставшая первым представителем жанра. Затем выходят Resident Evil и, конечно, Silent Hill. В каждой из этих трех игр прослеживается влияние традиционного японского ужаса.
«Локализованные» крипипасты пришли не только из Японии; достаточно многие из них – американские.
Например, одна из самых популярных крипипаст «Тупик пустот» – это российская локализация рассказа Стивена Кинга «Крауч-Энд». Отечественная версия довольно подробно пересказывает сюжет рассказа, однако он представлен не от третьего лица, как оригинал, а от первого. Главный герой – милиционер, во время дежурства которого ППС нашла перепуганную женщину, которая заявила о пропаже мужа при странных обстоятельствах. Любопытно было бы провести сопоставление этих двух текстов. Кинговская история описывает всю мрачную странность, которую могут испытывать американцы в Лондоне – городе, где говорят на таком же языке, но одновременно и немного другом, где такие же улицы и дома, но при этом все отличается. Это параллельное, искаженное и при этом более древнее пространство. Кинг говорил о том, что идея рассказа, где заблудившаяся семейная пара американцев во время путешествия вдруг проваливается в Лондон как в параллельный мир, была вдохновлена его собственной поездкой в этот город с женой. Писатель разглядел в Лондоне именно такую паранормальную опасность. Соединив это странное озарение с «Мифами Ктулху» Говарда Лавкрафта (отсылка в тексте рассказа честно поставлена), Кинг получает почти образцовый рассказ ужасов, весь посыл которого довольно откровенно объяснен автором словами одного из персонажей:
Лавкрафт всегда писал о других измерениях ‹…›, которые находятся далеко от наших. В них полно бессмертных чудовищ, которые одним взглядом могут свести человека с ума. Жуткий вздор, правда? Если не считать тех случаев, когда кто-то попадает туда, я думаю, что все это могло быть правдой. Тогда, когда вокруг тишина и стоит поздняя ночь, как сейчас, я говорю себе, что весь наш мир, все, о чем мы думаем, приятное, обыкновенное и разумное – все это похоже на большой кожаный мяч, наполненный воздухом. Только в некоторых местах кожа эта протерлась почти насквозь.
Что же в российской крипипасте? Сюжет подан в виде милицейской байки о странном случае во время дежурства: семейная пара пошла поесть в один из московских ресторанов в районе Китай-города, оставив машину в одном из переулков (примета времени). Уже ночью, по пути обратно к машине, они попадают в непонятное пространство, в котором мужчина бесследно исчезает. Рассказ от первого лица добавляет в историю правдоподобия, а на месте литературоведческой беседы о природе бытия стоит очень конкретное рассуждение о пропаже людей:
…про пропащих людей стоит сказать отдельно: просто так люди никуда не исчезают. Люди пропадают, но потом их находят. Как правило, по весне, всплывшими. И обычно у человека есть предыстория: окружение (нарк человек или еще что-то), род деятельности (частный кредитор) и так далее. Но вот чтобы так, обычный человек в центре оживленного города на глазах своей жены растворился в воздухе, таких историй почти нет. Почти.
Этими двумя отрывками можно проиллюстрировать разницу между авторским литературным произведением и сетевой крипипастой. Заимствуя сюжет и даже почти что персонажей, крипипаста укрепляет всю конструкцию, чтобы сделать ее более реалистичной. Она переносится в уста оперативника – представителя власти, обогащается деталями Москвы начала 2000-х и в конце концов лишается прекрасных литературных отсылок, оставляя только мотив пропажи человека. В какой-то момент читатель должен не просто погрузиться в предлагаемый рассказ, а начать сопоставлять историю со своим опытом, вспоминать заброшенные дома в центре города, объявления о пропаже людей. Именно на границе вымышленного мира рассказа Стивена Кинга и повседневного бытования китайгородских переулков должно закрасться сомнение в том, а так ли вымышлен потусторонний, параллельный мир. Вернее, граница между нашим миром и вымышленным описывается так четко, что через нее можно посмотреть (как сквозь протертую материю).
Если набрать «крипипаста» в поисковике на ютубе или в соцсетях, можно заметить, что часто под этим словом имеется в виду что-то совсем другое. Можно наткнуться на рейтинги «Топ персонажей крипипаст», различные рисунки, а также не связанные с темой ужасов рассказы, в которых фигурируют различные персонажи крипипаст (например, Слендермен или убийца Джефф, Бен-утопленник), но рассказы не будут связаны с темой страхов и ужасов.
Для детей, родившихся в XXI веке, крипипасты – это способ собственного творчества, который не обязательно связан с «классическими» страшилками. Мы наблюдаем, как трансформировалась потребность в страшном фольклоре у детей. Раньше страшные истории рассказывались в пионерских лагерях из-за специфической функции инициации, перехода в новый возраст, которую летние лагеря имели в обществе. Кроме того, изменилось изображение «легитимного страшного» в популярной культуре для детей. В качестве примера можно привести такой мультфильм, как «Hotel Transylvania» («Монстры на каникулах» в российском прокате) или игрушки Monster High – страшные образы претерпевают своеобразную «гламуризацию» своих страшных составляющих. Также свою роль играет разнообразие и доступность любых сюжетов в интернете, что разрушает «локус» детского рассказывания страшилок (то есть больше нет специфического места и ситуаций только для этого) – фольклористы фиксируют, что дети узнают о страшных не из личного общения и специализированной художественной литературы, а через «желтую» прессу, интернет-дискуссии, а также фан-арт, созданный преимущественно такими же детьми.
Именно этим можно объяснить современный вид детского страшного фольклора – этакий плавильный котел, в котором смешиваются очень разные части популярной культуры, городских легенд, а также самостоятельного детского творчества. Важно, что интернет-сообщества учат детей рассказывать и писать – в отдельных ветках и постах можно выложить свою историю, и все другие будут оценивать, как она написана (прежде всего по параметру страшно/не страшно), что довольно подробно воспроизводит традицию устного рассказывания историй, но в ином контексте. Как бы в подтверждение этого тезиса популярность набирают видеоролики, а также специальные «конференции», направленные исключительно на страшный контент.
Стоит сказать, что разнообразные «коллекционеры» или «обзорщики» жанра «крипипаста» и интернет-фольклора в целом недолюбливают «детские» крипипасты – прежде всего «за отсутствие атмосферы», а также чрезмерную концентрацию на персонажах и добавление в привычные сюжеты новых, не имеющих отношения к страшному, деталей вроде взаимоотношений героев или описаний их быта.
Такая «профанизация», очеловечивание (то есть нейтрализация возможного вреда, который может нанести персонаж крипипасты) является способом работы со страхом и его преодолением. Поэтому, согласно фольклористским источникам, дети описывают персонажей крипипаст как что-то вполне реальное, с чем возможно взаимодействовать. Иногда это приводит к трагедиям – в 2014 году было по меньшей мере три несчастных случая в США, которые напрямую связаны со страхом детей перед Слендерменом – тощим высоким персонажем в строгом костюме без лица, который живет в лесу (и был придуман в 2009 году). Девочка во Флориде подожгла свой дом и обвинила в этом Слендермена, а в Огайо «одержимая» Слендерменом девочка напала с ножом на свою собственную мать. Но самый известный случай произошел в Висконсине: там две 13-летние девочки заманили свою подругу в лес под видом игры в прятки и 19 раз ударили ее ножом. Несмотря на тяжелые раны, девочка выжила и даже смогла самостоятельно выбраться из леса, где ее заметил велосипедист и вызвал подмогу. Последующее разбирательство показало, что девочки долгое время планировали убийство. Они сделали это, потому что прочитали подробную инструкцию о том, как принести жертву Слендеру, чтобы стать его «фаворитками» и поселиться с ним в лесу. Одна из участниц ритуала говорила, что не хотела этого делать, «но боялась того, что может случиться, если этого не сделать, и я не хочу знать, что могло бы случиться, если бы мы не сделали этого». Об этом случае есть документальный фильм HBO, который называется «Beware the slenderman». Это экстремальные случаи, но они вписываются в модель работы со страшными персонажами – те случаи, когда произошло слишком сильное «размытие границ» воображаемого и реального, без которого не работает жанр ужасов, а также не функционирует общество в целом, – те самые игры, о которых пишет Ирвинг Гоффман.
Фольклористка Эста Матвеева разделяет способы «работы» со страшным персонажем по параметрам отношения с пространством:
– ребенок в «своем» пространстве соприкасается с персонажем – объектом страха посредством фантазии (фактического взаимодействия не происходит), провоцирующей в нем необходимый эмоциональный отклик – практика рассказывания страшных историй,
– сокращение дистанции между человеком и персонажем происходит на следующем этапе, когда ребенок выходит из зоны комфорта (из «своего» пространства) и, рискуя собственной безопасностью (как он считает), отправляется к персонажу в «чужое» пространство – практика посещение запретных «страшных мест»,
– третья практика сокращает дистанцию между человеком и персонажем в обратном направлении, за счет сознательного переманивания человеком объекта страха в «свое» пространство – практика вызывания страшного персонажа.
Также способы работы с персонажем могут рассматриваться как self-help ребенка. Как и взрослые, дети создают произведения (тексты или рисунки) для борьбы со своей тревогой. Это преодоление страхов и одновременно проработка взаимодействия с потусторонними силами в целом. Эста Матвеева выделяет шесть механизмов преодоления страха через фольклорное:
1) Борьба со страхами через проговаривание своего страха, разговоры о нем. По сути, это возможность в безопасной обстановке прикоснуться в своих фантазиях к «страшному», будучи при этом защищенным в реальном мире[3]. «Посредством страшных историй дети получают возможность контролировать и бороться со страхом неизвестного. Ребенок, который действительно боится скрывающихся в темноте монстров, способен в некоторой степени побороть свой страх, если сможет контролировать неизвестного монстра, заманив его в матрицу сюжетов»[4].
Чем чаще и подробнее описывать то, чего ты боишься, тем больше вероятность, что его сила как страшного объекта начнет уменьшаться. Возможно, этим объясняется некоторая «ротация» страшных образов – слишком много раз повторенная история о «гробе на колесиках» перестает пугать, уже моему поколению было сложно объяснить, что в этом такого страшного, страшное «стерлось» о частое повторение.
2) Борьба со страхами через непосредственное столкновение – ребенок или группа детей отправляется непосредственно в «страшное место» (кладбище, заброшенный дом, жуткая подворотня и т. п.). Основное условие того, что подобное действие может быть эффективным способом работы с пугающим, – это «вера в то, что легенда может быть чем-то большим, чем просто вымышленной историей»[5]. Такой поход в страшное место – это доказательство своей смелости, демонстрация отсутствия страха окружающим, себе и, в конце концов, – объекту страха. В таком преодолении себя усматриваются мотивы инициации: «Никто точно не знает, каков будет исход инициации, и страшно представить себе худший из возможных результатов»[6]. Таким образом, Элизабет Такер показывает, что эта практика – важный этап для перехода в более старшую группу подростков.
3) Похожий на предыдущий способ – призыв или вызов персонажа. Осуществляется через найденные в интернете инструкции по проведению «ритуала». Однако такой способ не имеет явно выраженной социальной или инициационной функции – он направлен исключительно на переживание определенных эмоций и, соответственно, преодоление их.
4) Борьба со страшным через смех – самый яркий пример такой работы со страшным – так называемые садистские стишки («маленький мальчик по стройке гулял…»). «…Они, травестируя ужасное, подвергая его почти кощунственному осмеянию, выполняют своеобразную психотерапевтическую функцию, ослабляя сакральные страхи ребенка, подростка»[7]. Именно так трансформируется «канонический» интернет-фольклор в детских сообществах о крипипастах – в пародийных или даже карикатурных воплощениях тот же Слендермен выглядит не как персонаж ужасов, а как персонаж анимации для детей («няшно»).
5) Борьба со страхом через попытку умилостивить страшного персонажа, заслужить его доверие или симпатию – именно это произошло с девочками из Висконсина. Подрост-ки опасались, что если они не принесут в жертву свою подругу, то убийца придет за ними, так как основная его функция в текстах страшных историй – кража и убийство детей. Опять же, это экстремальный случай, обычно все ограничивается воспроизведением мотивов из страшилок – развешиванием надписей или рисунков в лесу, созданием кукол и тому подобное.
6) Идентификация себя со страшным персонажем – именно этим занимаются дети на Хэллоуин: переодеваются и ведут себя как персонаж, который больше всего их пугает, чтобы наконец избавиться от этого страха. Этот механизм упомянула в своей работе американская исследовательница Линда Дег – дети надевают костюмы монстров на Хэллоуин, чтобы защититься от «нечистой силы»: «Идентификация себя с ужасающим объектом становится эффективной защитой от него»[8].
7) Последний способ – это попытка вступить в близкие отношения с персонажем крипипасты.
Этот способ наглядно демонстрирует фрагмент из интервью Эсты Матвеевой с девочкой 12 лет:
Я помню всегда, когда мне казалось что-то страшное, вот я вот сижу на балконе и мне вот кажется, что-то кто-то ко мне вот сейчас прилетит или вот что-нибудь такое. И я вот всегда, когда было ощущение, что он стоит рядом, я всегда старалась с ним подружиться, я с ним говорила. [Это как?] Ну, я вот так сижу, просто темно, вот такая сижу, и слышу какие-то шорохи, я про себя, в уме что-то там говорю, типа, поздороваюсь с ним, спрашиваю, как его зовут. [Зачем ты так делала?] Я всегда думала, что если с ним подружишься, то он ничего не сделает, вот. Ну, для меня это было как самоуспокоение, типа, я с ним поздоровалась, подружилась, он мне ничего не сделает, я со спокойной душой уходила домой, что он не будет меня преследовать. Я думала, сейчас, если я просто убегу, он пойдет за мной.
«Детская», персонажная крипипаста – это, безусловно, тема для отдельного исследования. Даже по тем элементам анализа этой темы, которые показаны выше, видно, насколько это большой и важный пласт жизни ребенка и подростка. Однако дальше мы будем говорить о крипипасте в классическом ее понимании – страшная история как она есть, не обязательно основанная на персонажах, но, безусловно, имеющая отношение к коллективным страхам. Через мотивы, которые описаны в историях, приведенных далее, я попытаюсь показать что говорят о нас образы, с помощью которых мы пытаемся испугаться сами и напугать других.
Несмотря на то, что все разбираемые здесь вещи происходят в интернете и выделять Сеть в отдельную тему является своеобразной тавтологией, все же это отдельное направление сюжетов страшных историй. Довольно большая часть историй посвящена страхам, связанным с интернетом. Я бы выделил три их основных типа:
– описывающие то, как интернет себя проявляет, – мессенджеры, сайты, файлы;
– описывающие интернет как пространство – уровни интернета, монстры из него, нетсталкеры;
– рассказывающие об интернете как о способе организации сообществ.
Как описывалось выше, основная задача этих историй – заставить поверить в свою достоверность. Иногда это получается настолько успешно, что страх-головокружение превращается в моральную панику[9]. Вместо щекотания нервов люди ищут в этих историях реальную угрозу, а иногда даже пытаются ее ликвидировать.
Феномен интернета очень специфичен неким противоречивым отношением к нему. Абсолютное большинство людей им пользуются и живет в мире, который наполнен последствиями использования Всемирной сети. При этом чуть ли не хорошим тоном является высказывание опасений об интернете, настороженное отношение к его проникновению в жизненный мир. Есть даже блогерша «Поля из деревки», чей образ целиком построен на отрицании урбанистического образа жизни. Однако она, во-первых, ведет блог в интернете, а во-вторых, ее быт, по крайней мере в том виде, в котором она его описывает, непредставим без интернета (даже если исключить его транслирование в Сеть) – все общение, досуг (вроде скачивания и просмотра фильмов) завязан на Всемирной сети. Это справедливо для большинства сюжетов об удаленном образе жизни, только выпадение из интернета означает окончательное выпадение из общественной жизни.
Еще какое-то время (почти год) я работал в разных детских лагерях (это может показаться странным, но есть те, которые работают круглый год). Когда дети сами сочиняли сценки для разных выступлений, рано или поздно там появлялась тема болезненного увлечения гаджетами, соцсетями и интернетом в целом. Всегда почему-то такие увлечения там имеют однозначную окраску – абсолютное зло. В таких сценках и выступлениях конфликт имеет положительное разрешение только в случае отказа от соцсетей и гаджетов. Такое явное отрицание ценности своего же собственного образа жизни кажется попыткой подстроиться, угадать желания взрослых, которые в конце концов оценивают такие выступления. Однако опрос этого не подтвердил – в основном дети действительно искренне считают, что сидеть в телефоне вредно, однако ничего не могут поделать с собой. Этот парадокс заслуживает отдельного исследования и еще ждет своего исследователя. Но именно он обнажает этот конфликт – нечто близкое, что является обязательным элементом образа жизни, несет в себе неведомую опасность. Здесь есть элемент как грехопадения, так и сделки с дьяволом – христианского сюжета, поэтому вышеназванный конфликт с технологиями так понятен. Как говорил Маршалл Маклюэн, технологии решают только те проблемы, которые создают сами, однако жизнь без решения этих проблем как будто уже непредставима.
Я общался с самыми разными людьми из области IT, а также ходил и изучал самые разные дискуссии о страхе и технологиях (дискуссии на площадке InLiberty, конференция «Антропология Страха» Европейского Университета, конференция «Фобии и Фольклор» РАНХиГС и тому подобные).
Можно выделить несколько наиболее общих страхов, связанных с технологиями и интернетом.
Это единственный страх, который связан с утратой тех обыденных технологий, к которым мы привыкли. Страх не завершить начатое дело, потерять воспоминания, лишиться доказательств.
Физический, аналоговый носитель представляется как будто более надежным, пусть и не таким универсальным и всепроникающим. «Облачность», облачные технологии кажутся не заслуживающим доверия хранилищем. Это также является артикуляцией порядка, когда абсолютно все может быть зафиксировано, но не принадлежит своему создателю. Условный сервер в любой момент может упасть, и ничего не останется. Да, существует опасность пожара, наводнения, действия недоброжелателя или любой другой причины, которая уничтожает личный архив. Но когда он не зафиксирован в реальном, а не интернет-пространстве, мы будто не можем его контролировать.
«Жизнь онлайн», то есть состоящая из общения в соцсетях, потребления и производства контента, может быть представлена как постоянное реагирование. Каждое действие в интернете должно быть привязано к какому-то такому же цифровому инфоповоду (нет ничего случайного в том, что одним из самых популярных жанров в видеоблогинге являлся жанр «реакций»). За этой цифровой жизнью теряется возможность производства собственного смысла, самоактуализации.
Этот страх вызван тем, что управление информационным потоком принадлежит не нам, он вообще не имеет субъекта. Нашу возможность реагировать оценивают по неизвестным параметрам и создают информационный пузырь – ярче всего это видно в фейсбуке, но это касается новостей, поисковой выдачи, рекомендованных видео в ютубе, почти всего. Сеть подсовывает нам только те материалы, на которые мы, по задумке, сможем эффективней всего отреагировать, забирая инициативу и не оставляя нам возможности создать что-то новое, реакцию на которое будет так сложно предсказать. Описывая такой эффект, авторы часто ссылаются на концепт Daily me. Daily me («Ежедневный Я») описал в 1995 году в книге «Being Digital» Николас Негропонте. Это принцип персонализации и кастомизации новостей, который предполагает, что люди читают только то, что непосредственно касается только их. Однако описанный выше перехват инициативы – это логика машины, Сети, чей интерес вроде бы кристально ясен, но при этом все дальше отодвигает нас от самоактуализации.
Страх, основанный на непонятности алгоритмов, – это по сути страх расчеловечивания. Пользователь Сети оставляет за собой «цифровой след» – все, что он делал в Сети (что искал, о чем переписывался, что покупал или хотел купить, что лайкал и тому подобное), плюс его перемещения в пространстве. Именно по этому цифровому следу алгоритмы и оценивают, что может быть интересным и полезным для нас. В алгоритмы заложено понимание человеческого как исчисляемого количественно. Именно математическое описание – это единственное, что они видят. Алгоритм пытается нащупать нечто одновременно интересное пользователю и выгодное рекламодателям. Он пытается угадать, на что мы посмотрим в будущем, по тому, что мы делали в Сети раньше, как ведем себя и общаемся. Проблема в том, что это не человеческий взгляд, ведомый не человеческой логикой. Результаты его усилий по пониманию нас сначала смешат (можно зайти в рекламные настройки фейсбука или инстаграма), а потом заставляют испугаться – образ человека, который рисуется из этих списков, механистичен и лишен живых черт. Жутковато, как механизм видит нас – противоречия, страсти. А еще нет возможности объясниться или оправдаться – решения, принятые алгоритмом, не подлежат обсуждению.
В отличие от природной силы, эта сила не безразлична к нам, она хочет, чтобы мы наслаждались, но при этом не выходили за рамки, чтобы мы хорошо себя вели и не покидали уютного пространства экрана, которое нам заботливо предоставили. По опыту мы знаем, какие могут быть последствия, если пренебречь чем-то из этих благ, – месть неизбежна.
Благодаря цифровому следу и облачным архивам оказывается, больше невозможно хранить секреты. Страшно даже не то, что что-то из личного архива станет достоянием общественности – это скорее функциональный страх, за которым нет ничего жуткого. Страшно то, что больше нет ничего личного. Нет места, где можно будет хранить какие-то фотографии или важную для себя информацию.
По сути, это страх последствий того, что больше не существует ничего скрытого – стеклянный мир победил.
Эти страхи – отправная точка головокружения, и дальше мы посмотрим, как именно они прорабатываются через страшные истории.
Слендермен стал своего рода символом крипипасты как жанра. Его изображение будто олицетворяет весь страшный сетевой фольклор. Кроме того, это, может быть, единственный персонаж крипипаст, про которого мы точно знаем, когда он появился. В 2009 году Эрик Кнудсен обработал фотошопом пару старых фотографий, снабдил их туманными подписями о пропаже четырнадцати детей и загрузил все это на сайт Something Awful. Уже через две недели история Слендера на форуме Something Awful насчитывала 194 страницы. Несколько YouTube-сериалов о Слендере[10], компьютерные игры, инди-фильмы, сотни тысяч обсуждений, форумных дискуссий, фан-арта и несколько полнометражных фильмов. Это, без сомнения, самый популярный страшный интернет-мем.
Кадр из игры Faceless, которая использует образ Слендермена
В чем такая притягательность Слендермена? В эссе «Они смотрят на тебя: Слендермен и технологические ужасы» Линн Гельфанд описывает, за счет чего Слендермен получил такую славу и в какие болезненные точки общества он ударил.
Гельфанд говорит о двух элементах, которые выгодно выделяют Слендермена на фоне других крипипаст: это его история и внешний вид, который бьет в самое «яблочко» архетипического сознания, раскрывая не только себя, но и медиум, через который он появляется, то есть – интернет с его жуткими потенциальными угрозами.
История Слендермена нелинейна, она как бы разбросана по сети в виде «артефактов». У читателя, обнаружившего что-то новое, создается ощущение, что история об этом персонаже не выдумана – такой эффект от листания старых фотографий, чьих-то блокнотов. Линейная история или единое повествование не производят впечатления как будто бы случайно найденных артефактов о существе, даже если точно знаешь, что оно вымышленное. Радость от находки делает отношение к нему чуть более реальным, оно превращается в твой собственный опыт.
Тогда участники форумов, групп и соответствующих веток в разных ресурсах начинают одержимо искать «следы» Слендермена, фиксировать свои находки и делиться ими с другими в интернете в виде сообщений, рисунков, фотографий и видео-блогов. Чтобы пусть ради игры и шутки доказать, что он существует.
Но этого, конечно, недостаточно. Необходимо, чтобы визуальный образ был достаточно впечатляющим. Для этого он должен опираться на уже имеющих вес сущностей – узнаваемые и пугающие отсылки.
Так, образ Слендермена своей формой отсылает нас к Ноперра-бо – безликим духам традиционных японских легенд, а также к фигуре властелина подземного мира мертвых Аида в классическом греческом мифе, чье имя означает «невидимый». Также он похож на знаменитую фигуру на картине Эдварда Мунка «Крик», на которой изображен испытывающий ужас человек в темной одежде с лицом, напоминающим череп. Похожие образы можно встретить в сериалах вроде «Доктора Кто» или «Баффи – истребительница вампиров».
Образ Слендермена достаточно прост. Он имеет ровно четыре обязательных внешних признака: тонкая фигура, неестественно высокий рост, безликость и строгий («похоронный») костюм.
Он напоминает Мрачного Жнеца, традиционный образ смерти («Смерть с косой»). Тут важна и определенная безликость черепа, а также тот факт, что часто его лицо скрыто капюшоном, олицетворяя тайну смерти.
Кроме того, череп это не только символ – он скрыт в каждом из нас. Череп – напоминание, что смерть это не какое-то абстрактное потустороннее чудовище, она внутри человека. «Сила, которая не предназначена для того, чтобы ее видели, но тем не менее существующая».
Олицетворение хаотичности природы, вытесненной из городов. Поэтому Слендермен так связан с природой (в самой популярной игре про этого персонажа мы вынуждены блуждать по лесу, избегая встречи с ним.
Одной из отличительных черт «мифа» о Слендермене является то, что его присутствие выводит из строя видео и аудио аппаратуру.
Чтобы понять, почему эта связь Слендермена с технологическими сбоями так глубоко тревожит, но при этом трудно артикулируется (никто не может объяснить, как это происходит и почему), необходимо понять связь энтропии с понятиями «сигнал» и «шум» в теории информации.
Теория информации занимается тем, что описывает процесс передачи сообщений. Так, чтобы сообщение было успешно передано и получено, оно должно быть закодировано – в форме речи или иных образов, при личном общении или же с помощью технологий, при передаче на большие расстояния или же для других целей. Успешность передачи информации зависит не только от качества технологий, которые мы используем. Важно правильно ими воспользоваться – направить микрофон на рот, а не мимо, настроить передатчики друг на друга и тому подобное. Очень мало, что так раздражает, как плохой сигнал телефона во время разговора, когда собеседник слышит только обрывки слов. Это связано как с отсутствием контроля над этой ситуацией, так и с тем, что в этот момент наша коммуникация зависима от несовершенных способов ее доставки.
Нас пугают искаженные радиопередачи и статические экраны, потому что они являются цифровым эквивалентом аналоговой гнили.
В историях о Слендермене помехи оборудования рядом с ним подтверждают наши худшие страхи: нет выхода из энтропии. Все вещи тяготеют к распаду и разложению.
Строгий костюм также имеет свои прототипы и восходит, в контексте сетевого фольклора, прежде всего к Людям в Черном, которые скрывают свои лица за широкими черными очками, что вкупе с одинаковыми костюмами делает их неотличимыми друг от друга и по-своему безликими. Основной мотив, связанный с историями про людей в черном (они не ограничиваются фильмами серии «Люди в черном», скорее, наоборот, фильм использовал и развил корпус городских легенд) – что они являются агентами правительства, которые запугивают людей, прежде всего тех, которые видели то, что им не следует видеть (в массовой культуре прежде всего – об НЛО). В другой интерпретации они сами являются пришельцами.
Следует отметить некоторую общность спецслужб и пришельцев в массовом сознании в части похищений людей.
Этот образ восходит к страху перед невидимым глобальным порядком. На этом же страхе строятся теории заговоров.
Но также этот образ имеет более близкую с исторической точки зрения, гораздо более подавленную и вытесненную, по-настоящему мрачную подоплеку.
Нацистские концентрационные лагеря были смоделированы на основе скорости и эффективности промышленных сборочных линий Генри Форда, которые, в свою очередь, были смоделированы на основе скорости и эффективности чикагских скотобоен[11]. В нацистских концентрационных лагерях заключенным брили головы, выдавали одинаковые униформы, стирая их индивидуальность и делая их такими же безличными и неотличимыми друг от друга, как и предметы, изготовленные на заводе.
Безликая форма Слендермена, таким образом, содержит отголоски индустриальной дегуманизации. В то же время его внешность также напоминает минималистские (почти черепоподобные) черты лица инопланетян, которые относятся к человеку так же, как и к другим животным. Физиологические эксперименты, которые приписываются инопланетянам, над похищенными ими людьми вполне могли иметь своим прототипом реальные эксперименты, проводимые врачами во многих нацистских лагерях над беспомощными людьми.
В Слендермене есть страшное напоминание об ужасной дегуманизации жертв и безжалостном безразличии могущественных существ, которые сливаются в один тревожный образ. Это очень отстраненное и холодное напоминание о нашей собственной бесчеловечности.
Как показывают зверства нацистов, невозможно выдумать больших монстров, чем люди. Это очень «посюсторонний» ужас. Он существовал в обезличенных культурных механизмах конкретного индустриального общества в середине ХХ века, правила которого соблюдали хорошо одетые фигуры, склонные украшать свою форму, в том числе, знаком черепа и костей.
СС и были настоящими людьми в черном. Привлечь внимание СС означало подвергнуть опасности себя, свою семью и друзей – тот же тип террора, ужаса, который неоднократно повторяется в рассказах о потусторонних монстрах, в том числе о Слендермене.
Слендермен сочетает в себе первобытные страхи смерти и хаоса с нашим современным страхом перед безличной индуст-риальной культурой и ее пугающими истоками из военного прошлого.
Но есть и еще один гораздо более новый тип развивающихся в быстро ускоряющемся постиндустриальном мире опасений, который отражается в образе Слендермена. Как я уже говорил, этот персонаж часто ассоциируется с искажением записи и выходом из строя оборудования.
И это связано с тем, что технологии медиа, которыми мы пользуемся, чтобы следить за новостями, общаться и прочее, – это не менее эффективный способ следить за каждым из нас.
Хотя слежка обычно ассоциируется с архаическими организациями и скандалами времен холодной войны, сегодня это децентрализованная деятельность, которая осуществляется автоматически с помощью небольших портативных (их еще называют «носимыми») технологий.
Децентрализованное наблюдение всех за всеми через социальные сети как бы разлито в обществе, все непрерывно «собирают сведения» о своих новых и старых знакомых, а также сами «сливают» сведения о себе.
Нет никакой проблемы в том, чтобы узнать любую информацию о коллеге или даже совершенно незнакомом человеке, которого ты встретил на вечеринке или даже просто на улице.
Все устроено таким образом, что единственный способ избежать такого рода слежки – полностью выключиться из общества.
Наши самые сокровенные мысли, чувства и любые поступки оказываются на виду у безликой сущности с неопределенными намерениями – именно в таком описании наш мир оказывается неотличим от придуманной сказки о Слендермене.
Это комплексная и очень изящно и тонко (вот так каламбур) сработанная фигура, в которой сливаются первобытные страхи (смерть и хаос), современные ужасы (безликая индустриализация) и даже новейшие, постмодернистские опасения (технологии, которыми мы пользуемся, пользуются нами).
Карл Густав Юнг говорил о том, что каждый яркий свет бросает тень, и свет прогресса отбрасывает страшную тень того, какими средствами были достигнуты эти цели.
Чтобы стать популярным, сюжет, мотив или персонаж должен иметь глубокие корни в традиционном искусстве, легендах, а также олицетворять темную сторону новых технологий и способов организации общества.
Фрэнк Фуреди дал очень лаконичную формулу этого в своей книге «Культура страха»: «В западном обществе влияние культуры страха становится все сильнее. Отличительной чертой этой культуры является убежденность в том, что людям противостоят могущественные разрушительные силы, несущие в себе угрозу нашей повседневной жизни».
Тезис о помехах из предыдущей главы требует пояснения. Родство гнили и разложения с помехами – это не только красивая формула или метафора. Помехи являются важной частью медиапространства, которое состоит не только из сообщения, но и из способа его передачи (это отсылка к знаменитому афоризму Маршалла Маклюэна «Medium is the message», который означает, что в способе передачи сообщения уже заложена часть послания, на восприятие информации влияет то, каким образом мы ее получили). Насколько просто понять сообщение, сколько усилий необходимо предпринять, чтобы получить это сообщение. Соответственно, разные медиумы (способы коммуникации) имеют разную чувствительность к повреждениям и дефектам.
Так, кажется, что текст чувствительней всего к дефектам. Читать что-либо на поврежденной бумаге очень затруднительно, слушать аудио с помехами тоже сложно, но уже можно понимать смысл слов, даже когда запись прерывается и есть посторонние шумы. Видео воспринимать значительно проще, мы способны вовлечься в черно-белый фильм. В моем детстве иностранные фильмы (то есть все, кроме советских комедий) существовали либо по телевизору с многоголосым дубляжом (тогда в дело вступали помехи от антенны), либо на vhs-кассетах, где был одноголосый закадровый перевод, а также дефекты пленки и низкое качество изображения в целом. Однако ничего из этого не мешало восприятию. Похожим образом можно объясняться с иностранцем, с которым у вас нет общих языков, – тогда болтовня каждого на своем языке будет просто сопровождающим шумом, из которого постепенно выуживается по частицам смысл сообщения, которое вы силитесь передать.
Коммуникация совсем без помех вообще встречается редко – всегда есть проблемы со связью, повреждения, плохое освещение, непонятные слова или слова, которые кажутся понятными, но сторонами коммуникации воспринимаются по-разному.
Именно поэтому идеальная картинка на видео или даже на фото вызывает ощущение постановочности кадра, искусственно созданной реальности, которая существует только в пространстве экрана и не имеет отношения к реальной жизни, к нашему обыденному жизненному миру. Добавление помех делает видео более искренним. Если мы видим четкую, яркую картинку разрушающегося здания, снятого к тому же с разных ракурсов, не возникает сомнений, что это либо фрагмент фильма, либо какого-то перформанса, созданного в контролируемых и безопасных условиях. Запись же взрыва или разрушения, сделанная некачественно, «с руки» и тому подобное, скорее будет воспринята как запись происшествия или теракта, которые имеют место в действительности. Студийные фотографии профессиональных моделей будут отличаться от их же фотографий в семейных альбомах, а репортажи со светских приемов или церемоний выглядят иначе, чем фото или видеоотчеты с домашних вечеринок, на которые собрались друзья.
Подобно тому, как натуральность и естественность продуктов можно оценить по появлению на них плесени, реальность запечетленного события можно оценить по наличию «артефактов» на медиуме, через который передается сообщение о нем.
Этим объясняется популярность жанра Mocumentary, а также того, что большинство фильмов этого жанра – фильмы ужасов. Mocumentary – это заведомо сделанная стилизация под документальное кино. Самый популярный такой фильм – «Ведьма из Блэр». Он даже позиционировался как «найденная пленка», случайно обнаруженная кассета. То есть зритель должен был полностью погрузиться в ощущение, что все, что он видит на экране, происходило в действительности. В фильмах мокьюментари используют такие приемы, как: неизвестные широкой публике актеры, которые не опознаются как актеры, съемка с рук, а также либо использование «любительских» камер, либо последующее наложение эффектов на изображение, которые имитируют изображение с помощью недорогой аппаратуры.
Все эти приемы были очень эффективны в создании иллюзии подлинности. В итальянском фильме 1980 года «Ад каннибалов» рассказывается вымышленная история этнографической экспедиции, которая поехала снимать фильм о живущем в дебрях Амазонки племени людоедов и исчезла. Однако в ходе поисковой операции обнаруживают пленки, которые они якобы отсняли перед исчезновением. Герои фильма отсматривают найденные пленки как бы вместе со зрителями. Их содержание (являющееся, как и весь фильм, постановкой) произвело своей жестокостью и натуралистичностью такое сильное впечатление на первых зрителей, что режиссеру фильма – Руджеро Деодато пришлось предстать перед судом за убийство. Причем обвинения были сняты только после того, как актеры, чье убийство инкриминировалось режиссеру, сами пришли в суд.
Помехи добавляют жизни, достоверности. Поэтому во всех видео, связанных с крипипастами, мы видим помехи, грубые склейки, а аудио в них сильно искажено.
Живость и достоверность также напоминают о гибели и распаде, присущем обыденной жизни, ведь понарошку умирают только в постановочных фильмах.
Подобно тому как наиболее изысканные блюда связаны с уже начавшимся распадом (сыр с плесенью, а также все ферментированные продукты), наиболее сплоченное и технически подкованное сообщество любителей страшилок почти всегда имеет дело с помехами. Речь идет о радиолюбителях или радиосталкерах. Визитной карточкой радиосталкинга стали так называемые «номерные радиостанции» – коротковолновые станции, которые обнаруживаются по всему миру. Они не транслируют ничего, кроме помех, однако с разной периодичностью (от нескольких недель до месяцев или даже лет) они передают голоса, которые четко называют наборы цифр, слов или букв. Нет какой-то единой версии, что это такое и зачем нужно, но большинство людей, которые обсуждают эти радиостанции, склоняется к тому, что это связано с военными целями, что это некий способ передавать сообщения разным удаленным военным частям либо разведчикам. В пользу этой гипотезы говорит то, что использование именно коротковолновой передачи – это единственный способ адресатам сообщения оставаться абсолютно анонимными. Например, в Великобритании слушать такие радиостанции законодательно запрещено. Возможно, именно поэтому крупнейшее и самое закрытое объединение радиосталкеров ENIGMA 2000 располагается именно там, по крайне мере, находится оно на британском домене. Это анонимное объединение, которое делает онлайн-газету про разные необычные находки в радиоэфире, а также различные руководства для начинающих и продвинутых радиолюбителей и радиосталкеров. Именно их сайт считается самым авторитетным источником о номерных радиостанциях. Вторым авторитетным источником является отечественный, хоть и англоязычный сайт – http://priyom.org/
Однако сами по себе номерные радиостанции привлекают именно своей холодной потусторонностью. Они – прямое свидетельство существования параллельной жизни, которая связана с нашим повседневным миром (иначе отчего их так просто обнаружить?). О них очень удобно сочинять легенды, их можно приписывать совершенно разным сторонам, а явная шифровка – это своего рода окошко в действительно другой мир, где происходят какие-то глобальные и тайные события. Это роднит истории вокруг номерных радиостанций с теориями заговоров и SCP.
SCP foundation – это, можно сказать, отдельное направление в жанре сетевых страшилок. Название – английская аббревиатура Secure, Contain, Protect – «Обезопасить, Удержать, Сохранить». Во всех историях, объединенных под этим названием, описываются объекты, которые якобы хранятся в особом фонде. Хранилище имеет несколько уровней, а объекты проранжированы соответственным образом. В основном речь идет об очень странных, загадочных и мистических артефактах, например:
SCP-055 – нечто, что заставляет всех людей, изучающих его, забыть характеристики этого объекта, что делает его неописуемым. В то же время возможно описать, чем объект не является.
SCP-173 – скульптура. Если на объект смотреть, то он не двигается, но при прекращении зрительного контакта тотчас нападает и убивает свою жертву путем повреждения мягких тканей своей огромной скоростью (ранее считалось, что при нападении он душит или ломает жертве шею).
SCP-426 – тостер, который заставляет всех, кто упоминает его, говорить в первом лице, как о самом себе.
SCP-3008 – розничный магазин IKEA с бесконечным внутренним пространством, выход из которого очень сложно найти. Объект содержит зачатки цивилизации, основанной теми, кто застрял внутри.
Чувство достоверности этих историй достигается за счет сухого, «казенного» языка, которым написаны описания, а также в них прослеживается достаточно стройная внутренняя структура. Там даже есть «изъятие» данных, когда якобы из-за секретности есть пропуски в отчетах – последовательность черных квадратов, которая имитирует замазанные или заштрихованные строчки.
Кроме этого, именно на помехах строится такая категория «страшилок», как ЭГФ (электро-голосовой феномен). Когда в помехах и гуле «пустого» эфира слышатся голоса. В дело вступает апофения – мозг достраивает в гуле и шуме помех различимые слова, которые произносятся с человеческими интонациями.
Специфика этих записей состоит в том, что если заранее (по описаниям или названиям записей) не знать, что именно предстоит услышать, то неподготовленный человек скорее всего ничего в помехах не услышит. Одна из самых популярных таких записей чаще всего распространяется под названием «звуки ада», на которой (если прочитать описание) отчетливо слышен гул, как от сильного пламени, и крики людей. Она была сделана якобы в Кольской сверхглубокой скважине – научной горной выработке в Мурманской области – глубиной больше 12 километров. Эта история (как и все приведенные в этой книге) не соответствует действительности, хотя здесь и фигурирует реальный объект – эта скважина действительно некоторое время была самым глубоким искусственным, рукотворным вторжением в толщу Земли. Только в 2008 году появилась более глубокая выработка. Не соответствует действительности эта история (помимо того, что на глубину 12 километров не могут попасть люди) хотя бы потому что в исследованиях не использовались акустические микрофоны. Найденный кем-то звук гула был просто приписан самой глубокой на тот момент скважине. Однако эффектная история начала распространяться сначала по-английски, а потом и в русскоязычном сегменте интернета.
Геологи, работающие где-то в отдаленной Сибири, пробурили скважину глубиной около 14,4 километра, когда буры вдруг начали проворачиваться вхолостую. Руководитель проекта господин Аззаков предположил, что дальше находятся обширные пустые полости. Геологи начали измерять температуру на глубине, и она оказалась более 2000 градусов. Тогда они спустили ко дну сверхчувствительные микрофоны, и, к их удивлению, они услышали звуки тысяч, возможно миллионов, страдающих кричащих душ.
Сайт Snopes приводит очень подробную историю того, как этот фейк трансформировался и попал в интернет.
Самым любопытным для нас здесь является то, что запись по сути была сделана орудием религиозной проповеди. Ученые представлены как олицетворение атеизма, который перед натиском неопровержимых эмпирических доказательств существования ада терпит крах.
ЭГФ может быть и вполне самостоятельным явлением и часто распространяется без каких-либо сопроводительных историй, кроме обязательного описания, что запись была сделана при настроенном на пустую волну приемнике. Страх вселяет именно тот факт, что эти звуки создаются машинами и голоса на них не похожи на человеческие (потому что ими не являются), они холодны и отстраненны. Поэтому их еще называют «голосами мертвых». Они сообщают обычно что-то очень короткое, но многозначительное: «здесь красивее», «Алеша, ты мне друг», «отпусти лицо», от чего веет потусторонним, а именно на такой эффект, вне всякого сомнения, и рассчитывают те, кто делится подобным контентом.
Кстати, это отличный номер для вечеринки – можно провести эксперимент: ставить записи ЭГФ и просить собравшихся угадать, какие слова на них произносятся (в основном без подсказки угадать такое невозможно).
Кроме того, именно помехи являются одной из ключевых составляющих историй о «смертельных файлах». Эти истории отражают все страхи перед технологиями разом, а именно – что средство передачи, медиум, и является сообщением. Достаточно воспользоваться опасной технологией (открыть файл, прочитать письмо, запустить видео), чтобы она начала оказывать на этот мир самое явственное воздействие (сводить с ума, убивать).
Это настолько популярная категория крипипаст, что у нее есть более популярное киновоплощение – фильмы серии «Звонок». По городу ходит кассета, посмотрев которую люди умирают через семь дней. Конечно же, неупокоенная душа проникает в этот мир, протиснувшись через зазор между помехами.
Вроде бы в моей истории нет ничего страшного. Просто трагическое стечение обстоятельств. Но я все равно расскажу, хоть этому и не место здесь. Расскажу потому, что моя фантазия сама подсказывает мне вещи, от которых совершенно не хочется оставаться одному.
Обычно тут начинается рассказ о себе, но он будет предельно краткий, потому что и рассказывать-то особо нечего. Стоит только отметить, что ни я, ни мой круг общения не обладаем особыми навыками во владении компьютером. Я могу похвастаться чуточку большим погружением в эту сферу, чем друзья, и потому именно на мне лежала такая ответственность, как чистка компьютера от вирусов и мусора, а еще и переустановка системы. Студенческий круг общения стал теснее, кто-то обзавелся семьей, кто-то покинул область при построении карьеры, так что общение осталось более-менее тесным только в интернете. Не считая буквально трех-четырех людей, с кем я периодически вижусь в реале.
Точнее, виделся. Недавно этот список уменьшился.
Тут должно быть какое-то жуткое описание странных событий, предшествующих смерти, но… этого не было. Что может быть странного в том, что Дима оказался сбит машиной, летящей на бешеной скорости и выскочившей на тротуар, а Коля, всегда имевший слабое сердце, умер во сне от остановки этого самого сердца? Да, это трагично, это ужасно, но странного в этом нет, как я думаю. Ужасное стечение обстоятельств.
Но… буквально за неделю до каждого из этих событий они звали меня проверить, что не так с их компьютерами. Жаловались на замедленность работы, редкие глюки. Я честно приходил и все проверял. Ни вирусов, ни такой уж сильной забитости системы мусорными файлами я не обнаруживал. Для верности проверял историю браузеров и списки скачанных файлов. Даже логи посмотрел, с которыми в то время только начал разбираться. Но ничего. Просто провел стандартный анализ системы антивирусником, прочистил систему всякими CCleaner и прочим и, заверив, что, наверное, владелец просто загрузил систему особо мощной игрой или несколькими процессами, из-за чего и были глюки, уходил восвояси. А что я мог сделать? Всегда ведь легче обратиться к кому-то знакомому, чем сразу везти системник в сервисный центр.
И в течение пяти-семи дней после моего визита и Дима и Коля умерли, хотя между этими событиями было почти полгода. Вроде бы никакой мистики.
Я всегда был любителем всякой сверхъестественной фигни, еще с детства, да и до сих пор хорроры являются моим любимым жанром. За пару месяцев до начала всего этого я расстался с девушкой, так что все последнее время по вечерам я отдыхаю от работы, проводя время за чтением крипипаст, просмотром фильмов, иногда и игрой в компьютерные игры. Знаете, было бы очень хорошо, если бы я в компьютерах столь рано покинувших меня друзей увидел какой-нибудь экзешник в стиле «death.exe». Как бывает в плохой или не очень крипипасте. Может, моя душа была бы спокойна, если в смерти моих друзей был виновен какой-нибудь файл смерти.
Но… одна мысль не дает мне покоя. Ведь будь какой-нибудь файл смерти реален, то очень легко было бы его отследить, и тогда количество смертей довольно быстро бы сократилось. Но… а что, если настоящие файлы смерти не имеют общего названия? Если они маскируются под любые другие файлы? Конечно, что такого я мог бы заподозрить, увидев в истории браузера, что мои погибшие друзья скачивали какие-нибудь экзешники нужных им программ или видео с любого сайта? И именно мои друзья «выиграли» в эту смертельную лотерею, и среди всех скачавших эти файлы только им «посчастливилось» увидеть то, что их и убило?
Эти странные глюки в компьютерах без видимой причины постоянно всплывают в моей памяти. Это только в крипипастах, скачав файл смерти, ты увидишь чудовище или призрака, который тебя убьет. Но разве часто вы видите в сводке новостей «загадочные» смерти, когда людей растерзали на части или еще что-нибудь, что можно увидеть в крипипастах? Я вот ни разу. Но если это все реально? Только вместо буки, который выскочит из шкафа и съест, тебя убьет стечение обстоятельств. Абсолютно естественное, абсолютно бытовое. Но от этого не менее страшно.
Вы можете смеяться, можете считать это паранойей. И мне так тоже кажется. Только вот я тоже заметил странные, не поддающиеся логике глюки. Тормоза и зависания системы. Причем на абсолютно новой системе, с последними драйверами, с минимумом необходимых программ. Я просматриваю диспетчер, очищаю систему, сканирую антивирусами. Ничего. Но странные зависания есть. Грешил на «железо», но это маловероятно…
Что же меня обрекло на смерть? Скачанный с торрента фотошоп? Ворд? Набор кодеков? Мне страшно. Сейчас выходные, и я стараюсь вообще не выходить на улицу. Страшно, когда не знаешь, от чего придет смерть. Когда не знаешь, где я оступился.
Самый страшный смертельный файл – тот, чье название никто не знает. Идеальная мимикрия.
Пожалуйста, пусть это будет просто паранойя![12]
Вероятность сбоя заложена в самой идее технического прогресса: каждая новая технология использует в качестве отправной точки недостатки и ошибки предыдущей, но решая их, создает новые, уже свои. Сбой, помеха напоминают о принципиальной непознаваемости мира и несовершенстве инструментов, которыми мы работаем с действительностью и собой. Не любой сбой техники выглядит как таковой, иногда он может казаться вполне цельным сообщением. Например, когда вы получаете смс или письмо, которое было отправлено несколько лет назад, или от контакта, которого давно нет. Такое периодически происходит даже сейчас. Такая, вне всякого сомнения, техническая ошибка кажется осознанным действием именно из-за того, что выглядит очень «осознанно». Из-за неактуальности такого сообщения «из прошлого» для текущей ситуации оно начинает работать как напоминание о хрупкости границы между реальностями (а здесь сообщение из прошлого или от номера, который занял другой человек, выглядит как сообщения из параллельного измерения), о том, что наша реальность похожа на большой кожаный мяч, наполненный воздухом. Только в некоторых местах кожа эта протерлась почти насквозь.
Именно такие рассуждения иллюстрирует крипипаста с названием «Мертвый контакт»:
Зимой 2006 года начиналась очередная зимняя сессия. Я взял отпуск на работе, начал гонять в свой политех, сдавать с горем пополам зачетики, экзаменики и взяточки.
Но суть не в этом. Однажды вечером я зависал в интернетах, от нефиг делать ползал по чатикам, контактикам и асечкам.
Часа в 2 ночи в аську постучался левый контакт с просьбой добавиться. Добавил, поприветствовал. Какая-то тян.
Разговорились, тян оказалась весьма смышленой и интересной. Потом, за время сессии, я еще раз 5 выходил с ней на связь, переписывались ночи напролет, а когда сессия кончилась и я вышел на работу, общение само собой сошло на нет.
Долго я не был в аське, и вот уже в конце мая я наконец был в онлайне и пересекся с ней. Поговорили, в процессе она пригласила меня в гости. Жила она в другом городе, километрах в 40 от моего. Недолго думая, я таки принял приглашение и на следующий день на электричке поехал к ней в гости. Недолго плутая по улочкам, вышел на нужную, разыскал ее дом, подъезд, поднялся на четвертый этаж… Дверь нужной мне квартиры была выгоревшей и обуглившейся. Это было странно. Кнопка звонка также была оплавлена и не функционировала. Мой стук в двери потревожил соседку напротив.
– Чего ломишься, видишь – пустует квартира! – хамски окликнула она меня, высунув голову в дверной проем.
– Я ищу одного человека по этому адресу… – неловко попытался я оправдаться.
– Нету тут никого с января месяца, – вздохнула тетка, – вся семья сгорела на старый новый год еще. Пара супружеская и дочка их семнадцатилетняя.
– И-извините… – промямлил я и поплелся прочь из этого места. Голова отказывалась думать, ноги на автопилоте принесли меня на вокзал, через часа полтора я был дома. Все так же по инерции включил комп, вышел в интернет, залез в аську.
Оффлайн контакт мигал желтым конвертиком.
>firelady (11:03:24 29/05/2006) >Извини, я просто не знала, как тебе сказать.
Позже, просматривая историю сообщений, я понял, что добавилась она ко мне в контакт-лист как раз 13 января.
Зазор между «реальностью» и технологическим (и потому постоянно сбоящим) «виртуальным миром» напоминает недостоверную логику сна. Приснившаяся обида, которой не было на самом деле, может повлиять на вполне реальные отношения. Еще недавно общение в Сети воспринималось как нечто не вполне настоящее – мифическая возможность скрыться за ником и создать виртуальную личину или вовсе остаться анонимным постепенно уходит в прошлое, хотя и сохраняется в пространствах типа Reddit или 4chan. Отношение к разговорам в Сети, обмену мнениями, оскорблениями и прочим как к имеющим не до конца выясненный статус вытесняет такую коммуникацию в область с полуобъясненными правилами, где могут смешиваться очень разные паттерны поведения, отношения к себе и своему сетевому аватару. Перед пользователем встает дилемма – конструировать виртуальную личность или сделать поведение в Сети продолжением своего обыденного поведения, не делая разницу между публичным «я» (вроде привычек в семье или на работе) и сетевым. В этот зазор встраивается игра в достоверность, которая ярко проявляется в стремных крипипастах.
Это, наверное, самая серьезная глава этой книги, потому что речь в ней пойдет не только о крипипастах, но и о том, как они проникают во вполне не-виртуальный мир, заставляя не только обсуждать себя и изменяя социальное пространство, то есть самым непосредственным образом предоставляя доказательства своей реальности. Механизм, из-за которого мы иногда перестаем играть со страшными историями в «верю-не верю» и начинаем относиться к ним как к реальным, может перерасти в моральную панику, которая задействует все уровни общества. Однако речь идет по-прежнему о крипипасте, точнее, об игре по ней, поэтому тут будет так много слов в кавычках – это способ обозначить границу между регистрами восприятия.
Ее можно коротко описать как переключение информационных потоков в режим экстремальности, когда нет средств и времени перепроверять информацию, важно только донести ее.
Момент перехода описанного только на словах события в мир реальных явлений еще не является моральной паникой. Самый известный случай, когда выдуманное художественное произведение было принято за настоящее, – радиоспектакль «Война миров» в постановке Орсона Уэллса по книге Герберта Уэллса, который передавали на станции «CBS» 30 октября 1938 года. В книге речь шла о нападении на Лондон марсиан, которые оказались крайне агрессивными и занимались преимущественно разрушением города и убийствами людей. Радиоспектакль был воспринят как сообщение о настоящем инопланетном вторжении. Однако кроме отдельных испуганных слушателей, обрывавших линии телефонов, а также многокилометровых пробок, которые образовались из-за попыток сбежать из Нью-Джерси, в который были перенесены события романа, последствий не было. Никто не пытался запретить подобные радиопостановки или наложить санкции на радио (а все иски, согласно «Википедии», были отклонены). Напротив, театр, который сделал постановку, получил постоянного спонсора. В 1949 году радиопостановку перевели и локализовали для Эквадора, но там все закончилось трагично. Жители Кито, столицы республики, в панике выбегали на улицу, кто прятаться, кто – искать оружие, чтобы защищаться. Телефонная связь отсутствовала, так как перепуганные телефонистки тоже сбежали с рабочих мест. «Пикантности» ситуации добавляло то, что дикторы назвали марсиан не «marsianos», как было бы правильно по-испански, а «marsistas», что на слух очень легко спутать с «marxistas» – «марксисты». Когда стало понятно, что это постановка, толпа не смогла простить такого розыгрыша. Разгоряченные люди дошли до здания, где располагалась радиостанция, транслировавшая постановку, и стали брать его штурмом, в результате чего погибли шесть человек.
В недавнем прошлом произошел показательный случай, наглядно демонстрирующий, как нечто нереальное может иметь реальные последствия. В 2010 году в США компания Toyota была вынуждена отозвать больше двух миллионов автомобилей из-за того, что они неожиданно для водителей «сами» начинали ускорение. Это явление было названо «самоускоряющиеся „Лексусы“», и в результате произошло больше 200 тысяч аварий и 16 человек погибло. Расследование показало, что с автомобилями все было в порядке, а в тех случаях, с которых началась эта паника, педаль газа просто цеплялась за автомобильный коврик, что и приводило к происшествиям. Однако владельцы «Лексусов», которые успели узнать о таком явлении, начинали воспринимать свой автомобиль как источник опасности, из-за чего попадали в сценарий самосбывающегося пророчества. Зная, что они сидят за рулем автомобиля, который может сам резко ускориться, водители пытались контролировать свое нажатие на газ, в результате чего давили на него не так, как обычно, и при минимально экстренной ситуации не могли адекватно среагировать. И, поскольку все внимание было сосредоточено на педали, непроизвольно нажимали ее сильнее. Это самый явственный пример социологической «Теоремы Томаса» (по имени автора – Уильяма Томаса): Если люди определяют ситуации как реальные, они реальны по своим последствиям.
Социолог Роберт Мертон называл ее» «вероятно, наиболее важной фразой, когда-либо напечатанной любым американскими социологом».
Моральная паника зачаровывает тем, что это своего рода материализовавшийся кошмар. Это явление, пожалуй, так же притягательно, как истории про маньяков, серийных убийц и теракты, так как в них есть парадокс, неожиданное проявление потусторонней силы, игнорирующей любые сложившиеся правила, принятые конвенции. Существование таких феноменов ставит под сомнение социальный порядок даже сильнее, чем обычные преступления, которые мы можем объяснить и которые так или иначе вписаны в общество. Поэтому они не просто пугают, а вызывают желание узнать побольше, выудить из каждого случая любую деталь, чтобы было за что зацепиться и убедиться, что это действительно происходило в нашем мире.
Иногда моральные паники вырастают из крипипаст. Так произошло с «Синими китами» или «Группами смерти».
Крипипаста, лежащая в основе, имеет такой сюжет: подросток вступает в некую закрытую группу в интернете, где общается с назначенным ему «куратором», который предлагает ему вступить в особую игру и последовательно выполнить серию заданий – от невинных вроде нарисовать рисунок или расшифровать закодированное послание или послушать определенную музыку до все более и более страшных – нацарапать рисунок на коже, нанести себе увечье. Последнее задание игры – совершить суицид. Если подросток хочет перестать выполнять задания и в целом выйти из игры, в дело идут запугивания или манипуляции, и он все равно доходит до конца.
В этом рассказе я опираюсь на книгу, выпущенную исследовательской группой «Мониторинг актуального фольклора», которая называется «Группы смерти»: от игры к моральной панике», ее написали Александра Архипова, Мария Волкова, Анна Кирзюк, Елена Малая, Дарья Радченко и Елена Югай.
Необходимо для начала прояснить, из чего состоит моральная паника. На конференции «Антропология страха» в Европейском университете в Санкт-Петербурге антропологи Александра Архипова и Анна Кирзюк обрисовали, из чего складывается понятие об этом явлении. Вкратце – моральная паника обозначает ситуацию, при которой опасность, воспринимаемая как реальная, приводит к агрессии по отношению к «носителю» (или носителям) этой опасности. Агрессия может быть как вполне физическая, так и институциональная, то есть через применение санкций, запретов на государственном уровне.
Подход Стивена Коэна, который первым научно описал моральную панику, представляет ее как информационную кампанию. Она должна обладать следующим набором признаков:
• Субъективное чувство реальной угрозы.
• Горизонтальное распространение сообщений об угрозе.
• Источник угрозы – группа людей или предметов.
• Попытки совершения действий, направленных на разрушение или вытеснение этой группы за пределы общества.
Как отмечает Коэн, ключевая функция моральной паники – переосмысление моральных норм. Часто реакция на моральную панику принимает формы законодательных изменений.
Исследователи Эрик Гуд и Найман Бен-Йегуда построили типологию агентов, то есть источников, вызывающих моральную панику:
– Первая, «низовая» модель (grass roots model) предполагает, что моральная паника идет «снизу вверх» и возникает спонтанно как ответ на некоторый социальный стресс. Сначала страх перед реальной или воображаемой угрозой находит выражение в легендах и слухах, и только затем в дело вступают медиа, роль которых вторична: они только разжигают пламя, но не зажигают огонь.
– Во второй, элитистской модели (the elite-engineered model) паника является результатом вполне осознанных действий политической элиты, которая нуждается в создании мнимой «угрозы», как правило – для отвлечения общества от реальных социальных проблем, решение которых может угрожать ее интересам. Успех паники обеспечивается тем, что элиты располагают мощными ресурсами в виде ведущих СМИ и государственных институтов. Самый известный анализ, проведенный в рамках элитистской модели, – это анализ паники по поводу уличного хулиганства в Англии. Существует мнение, что паника по поводу уличных нападений была инициирована элитой и служила для того, чтобы отвлечь внимание публики от экономической рецессии и общего кризиса британского капитализма.
– В третьей модели (interest group model) паника исходит от «групп интересов», в роли которых выступают различные профессиональные ассоциации, ангажированные журналисты, религиозные группы, общественные движения и образовательные институты. Распространяя пугающие истории о воображаемой угрозе, активисты заинтересованной группы пытаются привлечь внимание общества к проблеме, в реальность которой они искренне верят. При этом успешное продвижение моральной повестки автоматически влечет за собой повышение символического статуса и материального положения заинтересованной группы. Так была создана «сатанинская паника» в США и Канаде.
Моральная паника, связанная с «группами смерти» или «синими китами», была такой масштабной и успешной из-за того, что она была, что называется, полиагентной, то есть задействовала всех названных выше агентов.
События, связанные именно с паникой, развивались таким образом: сначала в медийном пространстве появилась группа родителей, дети которых совершили самоубийства. Они обвинили в случившемся «группы смерти» в социальной сети «ВКонтакте». В мае 2016 года в «Новой газете» появилась статья, которая прямо обвинила «группы смерти» в целенаправленном доведении подростков до суицида.
До конца года продолжается общественная дискуссия на сетевых площадках всех уровней, которая к концу зимы 2017 года выплескивается на телевидение. Появляется социальная реклама на эту тему, а информация о существовании и опасности «групп смерти» распространяется уже через школы на классных часах и родительских собраниях. Проходит массовая смс-рассылка с предупреждением о готовящихся массовых подростковых самоубийствах на всей территории России. Далее идет серия высказываний представителей власти, на рассмотрение вносятся законы, которые предполагают ограничение доступа детей в интернет. С лета 2017 года начинает действовать закон об уголовной ответственности за создание «групп смерти», происходят аресты подозреваемых в организации этих групп, после чего об этой проблеме высказывается президент.
Я рассказал краткую историю развития одной моральной паники, причем это почти эталонный случай, когда она прошла через все уровни общества.
Стоит сказать, что за описанный период, да и в целом почти постоянно фиксируются различные локальные всплески самых разных паник, связанных со школьниками. Какие-то из них не покидают свой «ареал» и в итоге воспринимаются как городские легенды, а какие-то разрастаются до полноценных общественных дискуссий.
Моральная паника отличается от теории заговора и паранойи успешностью попыток подверженных ей людей изменить мир – из-за страха педофилов или «синих китов» мы получаем жестко зарегулированный интернет.
Конечно же, смысл игры в «синих китов» – не совершить самоубийство, а попасть в «опасную» ситуацию, испытать страх приобщиться к опыту страшного, испытать и ощущение жути от чего-то реального. По сути, вступление в «группу смерти» или общение с «куратором» – это виртуальный аналог посещения заброшки, стройки, кладбища ночью или любого другого страшного места.
Существует несколько концепций, описывающих, для чего детям необходимо переживание опасности.
1. Для проработки концепции смерти, осознания ее близости и неотвратимости[13].
2. Для определения статуса в среде сверстников, тогда «опасные» практики позволяют, показывая бесстрашие, повышать этот самый статус[14].
3. Для реализации своей независимости[15]
Во всех этих способах описания страх и опасность выступают как своеобразная инициация, выход из безопасного мира детства и переход от восприятия к действию, от пассивного запоминания к активному познанию.
Самоубийство, особенно подростковое, – явление распространенное и при этом шокирующее, выпадающее из действительности. Оно приковывает внимание и порой получает широкую огласку в СМИ. Так, в 2005 году подросток покончил с собой в заброшенной больнице в Ховрино, после чего на месте этого происшествия появился стихийный мемориал, к которому приходили «паломники» (какая-либо активность в заброшенной Ховринской больнице – это само по себе квест).
Осенью 2015 года в Тамбове две девочки совершили самоубийство, за чем последовал их спонтанный культ в соцсетях, сопряженный с практиками посещения места смерти подростков и организации различных сообществ в социальной сети ВКонтакте, посвященных этому случаю (это место было показано в телепередаче «Битва экстрасенсов», что говорит о его достаточно широкой известности). Подобные практики реальных и виртуальных паломничеств фиксировались и в связи с громким делом «псковских Бонни и Клайда» – двух подростков, мальчика и девочки из Пскова, которые в ноябре 2016 года после ссоры с родителями сбегают в загородный дом семьи девушки, где стреляют из родительского ружья по улице и соседним домам, а во время штурма дома сотрудниками правопорядка кончают с собой.
Однако серьезное обсуждение связи между сетевыми сообществами и самоубийствами всерьез началось после смерти 16-летней девушки, известной под псевдонимом Рина Паленкова, которая осенью 2015 года выложила на свою страницу ВКонтакте селфи на фоне грузового поезда с хэштегом #няпока, после чего на путях было обнаружено ее обезглавленное тело. «Суицидальные» и «депрессивные» паблики стали использовать это самоубийство как способ своего продвижения, из-за чего о них стали говорить всерьез и начала разворачиваться моральная паника.
Это только самые известные случаи, которые попадали в обсуждение СМИ. В каждом крупном населенном пункте России есть свои культовые происшествия и истории суицидов. Это тот самый тип локальности, который нуждается в том, чтобы в нем увидеть крупный тренд, заговор, осознанно направляемую тенденцию.
Это постепенно и происходит. Пик паники по поводу групп смерти приходится на конец 2016 – начало 2017 года, в этот момент выходит несколько десятков тысяч публикаций на эти темы в СМИ самых разных уровней, вплоть до телевидения. А в феврале 2017 года ролик выпускает один из самых популярных на тот момент видеоблогеров Николай Соболев – видео преисполнено тревоги и призывов к немедленному действию.
Стоит отметить, что многие школьники узнали о существовании «суицидальных пабликов» непосредственно на классных часах, которые школы проводили с целью оградить подростков от этих групп.
Исследовательская группа «Мониторинга актуального фольклора» сделала беспрецедентное для подростковых сюжетов по степени погружения в тему исследование. Исследователь вступал в «группы смерти», наблюдал за происходящим там и общался с другими участниками. Формального нарушения этики не было: даты рождения в исследовательском профиле не обнаруживалось, так же, как и настоящей фотографии – что, впрочем, является для подростковых аккаунтов вариантом нормы. На прямые вопросы исследователь должен был бы сознаться, что он антрополог, однако, судя по отчету, такого вопроса ни разу не было задано.
Исследование проходило с мая 2016 по февраль 2017 года.
Все это время исследователь постоянно вступал в различные группы, связанные с тематикой «Синих китов» (легко опознаются по ключевым словам вроде f57 и разные вариации с f, мотив пробуждения в 4.20, тематика моря, китов, тихого дома и подобных символов), которые постоянно банились Роскомнадзором, однако новые группы открывались с такой же скоростью.
Чтобы вступить в такие сообщества, нужно было пройти довольно специфическую верификационную процедуру. В разных группах они были разные, но всегда были. Где-то нужно было опубликовать запись на своей странице, где-то написать «+» в комментарии в открытом посте группы, где-то прислать личное сообщение администратору.
После этого новый участник добавлялся в общее коммуникативное поле группы. Это может быть общий чат и доступ к закрытым постам.
Причем тема суицида в таких чатах не является главенствующей, хотя и возникает. В основном коммуникация была посвящена ожиданию «игры» (которая так и не начинается), насущным подростковым проблемам, общей тематике интернета, нетсталкинга, сетевых легенд. Интересным кажется феномен, что чат забаненной группы постепенно затухает.
Группу заблокировали 20 мая, но конференция продолжала существовать до 9 июня. Заключительная беседа в ней была посвящена рефлексии участников паблика о том, что никто из них не совершил суицид.
Такая ротация групп, а также сам характер темы порождал обсуждения, «настоящая» эта группа или нет, и где есть «настоящая», и нужно ли вообще ее искать. Из разговоров с администраторами групп понятно, что они стремятся снять ответственность за возможные последствия «игры» с себя и групп и перенести ее на самих участников. То есть каждый администратор прекрасно понимал, что его группа «не настоящая», и не пытался присвоить себе такой статус. Возможно, это объясняется тем, что единственный человек, который заявил о том, что его группа была «настоящей» «группой смерти», был арестован, судим и приговорен к реальному сроку. Также такая группа может быть стратегией «спасения»:
«Многие пишут нам сообщения, мол, «я участвую в игре», но в принципе это толком не игра. Каждый человек решается на это, просто… Вот реально, чтобы пообщаться. Они общаются между собой, у них общие интересы, находятся даже, может быть, общие проблемы».
«Многие пишут: «Что будет, если я этого не сделаю?». Ничего не будет, мы не придем к тебе, не убьем тебя, ничего не напишем, ты можешь продолжать быть с нами и смотреть, что происходит в группе».
«[А если я попрошу помощи в самоубийстве, вы мне поможете?]
Мы спросим, какая у тебя проблема. И если проблема у тебя будет какая-то, какую мы может тебе помочь решить, мы поможем, мы расскажем, ну не знаю, психологически тебе поможем».
Однако такой «неопределенный» статус относительно групп, существования или несуществования игры позволяет поддерживать к ней интерес, продолжать поиски методом «освоения пространства».
Игра имеет, таким образом, несколько режимов и способов вовлечения в нее:
• Игра для общения и выражения своих суицидальных мыслей, игра по правилам.
• Игра для того, чтобы «спасти» тех, кто думает о суициде (иногда это игра на уровне администраторов групп), игра-спасение
• Игра для того, чтобы понять, где эта игра проходит и из чего она состоит, игра-расследование.
• Игра, чтобы попробовать «устоять» перед возможной манипуляцией сознанием, а также чтобы испытать страх, игра-испытание.
Внимание СМИ было привлечено, конечно же, к первому варианту игры. Вообще вся эта паника строилась на страхе того, что человека можно довести до самоубийства через игру, то есть фактически на предположении, что существуют силы, способные дистанционно взять под контроль мысли и поступки человека.
Крайне любопытно, что за время наблюдения за внутренними процессами «групп смерти» и исследования их участников характер игры в «Синих китов» поменялся. В начале исследования желающие (по разным причинам, описанным выше) сыграть в страшную суицидальную игру объединялись в группы, чтобы в ожидании игры (или же в игре в ожидание игры) обмениваться мыслями, проблемами, мемами и прочее, то есть по-обыкновенному социализируясь в Сети. Позже «игра» поменялась на прямой контакт с теми, кто называл себя «кураторами». Изменилась и коммуникация в группе. Теперь стало считаться, что в каждой группе есть свой «куратор», который в личных сообщениях выходит на связь с участниками, нужно только дождаться. И уже он будет давать задания.
Возможно, это произошло из-за затянувшегося ожидания «настоящей» игры, а также повышенного внимания СМИ к теме – именно из разных медиа широкой аудиторией была почерпнута конкретная информация о списке заданий (этим объясняется идентичность «заданий» от разных «кураторов»). Также возможно, что игра изменилась из-за разочарования в группах, так как они быстро набирали подписчиков и многие администраторы использовали эту популярность для размещения в группах рекламы.
Не дожидаясь, когда не понятные никому «кураторы» выйдут на связь, некоторые участники решили сами взять на себя их роль. Любой участник мог написать любому другому и представиться куратором. Доступность информации о правилах давала любому человеку примерить на себя роль куратора, а дополнительные ухищрения вроде называния IP собеседника (реального, который не очень сложно добыть, или выдуманного) позволяли увеличить свою убедительность.
Такая форма кристаллизовала стратегии «групп смерти»: при игре один на один можно было только действовать «всерьез», то есть выполнять задания куратора, или имитировать игру с целью разоблачения куратора либо игры. Играющий за куратора, конечно же, в любом случае имитировал игру. Антрополог Мария Волкова, которая и внедрялась в группы, подробно рассказала об этом в моем подкасте, выпуск называется «Добро пожаловать в группу смерти». По ее словам, каждый раз «куратор» оказывался школьником.
Имитация игры с последующим разоблачением «кураторов» стала популярным жанром среди видеоблогеров – это была уже инверсия игры, когда угрозы получал не «игрок», а сам «куратор».
При малейшем отклонении «игрока» от сценария игры «кураторы» немедленно выходили из роли и разоблачали себя.
Такой одиночный режим игры легче достигает цели всего этого мероприятия – напугать другого или же испытать страх самому. На сомнении «вдруг это сейчас на самом деле» держится игра, именно ради того, чтобы почувствовать ужас или внушить его другому, люди и вступали в нее.
Повышение агентности, то есть принятие собственных решений, ведущих к самостоятельным действиям участников при развитии моральной паники, кажется вполне логичной реакцией при ее эскалации. От наблюдения за развитием событий, когда ситуация становится все «хуже и хуже», легко принять решение действовать.
Однако после «посадок» и высказывания первых лиц паника сходит на нет, возмездие кураторам начинает казаться вполне реальным. Неизвестные силы, воздействующие на детей, оказывается, можно держать в узде, если найти инструменты сдерживания интернета, особенно влияния на него извне.
Моральная паника почти всегда – не что иное, как эффективный способ переноса вины за проблемы сообщества изнутри него наружу, на сверхмогущественного недоброжелателя. В такой ситуации можно испытать как сплочение сообщества, так и удовлетворение от любых действий, направленных против воображаемого противника.
Группы смерти были самой заметной и значительной, но лишь одной из многих моральных паник, которые эксплуатировали возложение вины за проблемы современных российских школьников на интернет. Другими такими паниками были слухи о том, что дети младшего школьного возраста могут воспользоваться инструкцией о том, как стать «феей Винкс», которая состоит в том, чтобы открыть газ в квартире, или что подростки начали играть в игру «беги или умри», когда нужно было пробежать через проезжую часть перед движущийся машиной. Все эти сюжеты распространялись через родительские групповые чаты в мессенджерах. Можно сказать, что они так сильны потому, что подпитывают друг друга и имеют сложившуюся традицию – так, еще до революции был слух о том, что существуют «колдовские ягоды» из муки, вызывающие у человека непреодолимое желание совершить самоубийство, причем обязательно посредством самосожжения[16].
Сами описания моральных паник раскрывают много информации о функционировании сообществ, о способах самоорганизации и регулировании целых областей общества. Так, «Синие киты» или «группы смерти» оказались тем явлением, которое открыло, что интернет-сообщества крайне сложно регулировать (когда различные органы, имеющие функции регулирования, санкционированные государством, вроде кибердружин или «Лиги безопасного интернета», добивались блокировки одних «групп смерти», на их месте тут же появлялись новые, причем в гораздо больших количествах), а степень проникновения интернета в жизнь подростков не поддается прямому надзору. Именно естественный родительский страх перед неизбежной потерей контроля над взрослеющим ребенком лежит в основе этой и остальных паник на тему интернета в жизни подростков.
Это довольно технопессимистическая история, так как рассказывает о якобы существующей технологии прямого воздействия на сознание подростка. Человек оказывается управляемой марионеткой перед лицом чужой воли, о которой известно только то, что Сеть является линзой, собирающей ее фокус.
В предыдущей главке мы наблюдали движение информации, которая приносит панику из-за ошибочно понятой игровой механики из Сети наружу, в «реальный» мир. В этой я бы хотел рассмотреть на примере другой крипипасты движение в том же направлении, но имеющее заряд обратный – поиска правды и «положительного разоблачения». Это камерная история расследования с благополучным завершением.
История вокруг крипипасты под названием Barbie.avi – один из самых любопытных примеров объединения сообщества вокруг сетевого явления. Сама история относится к группе историй о «файлах смерти», то есть странных файлах, которые могут нести в себе нечто потустороннее. В предыдущих главах я уже отмечал, что проще всего рассказать, что такое «файл смерти», через фильм «Звонок». Это экранизация городской легенды о мистической кассете, которая вызывает дух, убивающий каждого, кто посмотрит эту кассету. Таким же образом устроены истории про файлы смерти: человек вступает во взаимодействие с файлом смерти – то есть не просто скачивает файл к себе на компьютер или телефон, но и открывает его. После этого он либо умирает, либо сходит с ума. В крипипастах о файлах смерти повествование ведется либо от лица человека, который попал под страшное влияние файла и своей историей делает предупреждение читающим, либо же лирическим героем выступает персонаж, свидетельствующий о страшных последствиях столкновения с файлом смерти кого-то другого.
Крипипаста «Barbie.avi» состоит из нескольких частей: первая – это текст, в котором повествуется о видеофайле со странно ведущей себя девушкой. Он обнаружился на жестком диске вытащенного с помойки чужого компьютера, и главный герой захотел провести небольшое расследование, чтобы выяснить, откуда эта запись взялась и где была сделана. Кроме этой истории, есть еще одна – своего рода приквел, который раскрывает, как компьютер оказался на помойке. Повествование заключается в следующем: полицейский, который вел дело об исчезновении двух сестер, нападает на след маньяка, который их похитил. Однако перед тем, как расправиться с одной из девушек, преступник записал с ней интервью. Полицейский, внимательно изучив запись этого разговора, кончает с собой, а его компьютер (который он перед самоубийством пытался уничтожить) оказывается на помойке. А третья часть крипипасты – это, собственно, само видео.
С историей и видео можно ознакомиться по ссылке.
Стоит отметить, что истории о паранормальных или просто странных и страшных файлах делятся на две подгруппы по способу получения этих файлов. В первом случае файлы попадают к повествователю через Сеть, а во втором – через некий физический носитель, найденный либо случайно, либо при странных обстоятельствах. История о Барби относится ко второму типу, благодаря чему создается ощущение пробрасывания мостика в «реальный мир», будто это все могло происходить на самом деле. Это впечатление мощнейшим образом поддерживается тем, что нам, читателям, демонстрируется эта запись.
Оригинальная крипипаста появилась в 2009 году. На прилагающемся видео – действительно запись некоего интервью с девушкой. Из-за достаточно сильного искажения звука никаких слов невозможно разобрать, а в изображении очень много помех. Однако понятно, что это настоящая запись на vhs-пленку, фильтры, даже самые хорошие, не дают настолько достоверного пленочного эффекта.
Самое интересное в этой истории – не то, что происходит на видео, и не текст крипипасты. Самое интересное – это реакция сообщества на эту историю. Как я неоднократно говорил, главная задача крипипасты – заставить сомневаться в своей вымышленности. Качество крипипасты определяется ее способностью убедить читателя, что перед ним документальный рассказ. Поэтому проверка страшной истории сообществом любителей крипоты – это подвергание ее сомнению.
Видео – удобный прием для придания достоверности истории из крипипасты. Можно не только прочитать историю, но и убедиться, что она имеет подтверждение в видеоряде. Самое качественное «видеоподтверждение» – сделанное своими руками. Если вы создаете такую иллюстрацию к рассказу о сталкере или жутком человеке, который следит за домом по ночам (о такой крипипасте есть даже фильм «The Watcher»), то стоит приложить запись с камеры слежения, где стоит ваш приятель, которого вы попросили исполнить такую роль. Но если вы не профессионал в создании видео, то на какой-нибудь мелочи вы обязательно спалитесь. Поэтому чаще всего в качестве видеофайла смерти используются кадры из малоизвестных клипов (так, в испаноязычном крипи-сообществе в качестве такого видео использовали фрагмент клипа тверской панк-арт группы «Ансамбль Христа Спасителя и Мать Сыра Земля») или старых и/или артхаусных фильмов (вроде фильма «Begotten»). Но и в этом случае обязательно найдется кто-то, кто уже видел такой ролик, и атмосфера будет уничтожена вместе с «репутацией» крипипасты.
На этой крипипасте видео сработано идеально. Никто не смог опознать, откуда оно взялось, как будто и в самом деле из ниоткуда. Ее выложил на Ютуб пользователь с ником Xenopasta, который больше ничего не выкладывал. Соответственно, он опубликовал ролик специально для этой крипипасты.
Что же произошло? Сама крипипаста в целом была не очень интересной и довольно шаблонной, без видео она вряд ли была бы так известна. Однако спустя какое-то время, когда видео так и не было опознано, стало понятно, что оно не из какого-то художественного произведения. Крайне странно при очевидно посредственном тексте крипипасты иметь такое удивительно интересное и оригинальное видео. Именно этот контраст и послужил дальнейшему развитию событий. А события заключаются в том, что вокруг этой истории собралось сообщество, которое поставило перед собой цель выяснить, кто эта девушка, если то, что написано в крипипасте, очевидно не имеет связи с действительностью.
Этого не видно на большей части оригинального видео, поскольку ее лицо снимается крупным планом, однако когда девушка начинает шевелиться, чтобы поменять позу, становится видно, что у нее нет правой руки. Поразительным образом об этом никак не говорится в оригинальной крипипасте. Это и послужило изначальной «зацепкой».
Участники сообщества, которое пока не было никак оформлено, предпринимали попытки найти оригиналы видео через поиск в интернете, однако не сильно преуспели.
Все расследование подробно задокументировано в группе ВКонтакте: https://vk.com/barbieavinew
Именно его модераторы и составили инициативную группу, которая в итоге и выяснила, кто эта девушка на видео.
Далее я буду описывать ход расследования, который подробно задокументирован в группе.
Поначалу (первые несколько лет после публикации крипипасты и видео) не удавалось найти ничего интересного.
Однажды сообществу каким-то образом удалось заполучить снимки, на которых девушка с видео позирует, вероятно, для журналов вроде Ampix и Fascination. Это специализированные журналы, где размещались снимки девушек, у которых не было какой-либо конечности. И это не обязательно журналы для фетишистов, часто вокруг таких изданий формируется сообщество, которое интегрирует таких людей в общество, а также помогает справиться с самыми различными их проблемами, от психологических до инфраструктурных.
Также в четвертой части оригинального видео в какой-то момент на экране появляется надпись BIID. Это аббревиатура, которую в контексте происходящего на экране можно расшифровывать как Body Integrity Identity Disorder, то есть Синдром нарушения целостности восприятия собственного тела. Это обозначение достаточно редкого и специфического психического расстройства. Неприятие собственного тела у людей, подверженных этому синдрому, выражается в ощущении, что какая-либо часть их тела (чаще всего – конечность) не принадлежит их организму. Зачастую такие люди хотят совершить ампутацию «лишней» части тела. Также это связано с апотемнофилией, сексуальным фетишем на ампутированные конечности. По всей видимости, надпись должна сообщить зрителям, что именно такой синдром был у «Барби».
Осенью 2016 года (спустя семь лет после публикации «оригинальной» крипипасты) на имиджборде 2ch один из пользователей заявил, что обнаружил на одном из азиатских хостингов еще одну видеозапись с «Барби». На новом видео были такие же проблемы со звуком, как и на предыдущих, однако из него стало ясно, что интервью снято в 1989 году для журналистского сюжета о девушках-ампутантках. Дальнейшие следы девушки принялись искать через специальные журналы, а также через форумы, посвященные ампутации и инвалидности.
Участники группы связались с основателем журнала Ampix, который сказал, что помнит такую девушку и что ее зовут Шерон. Также он сообщил, что на момент съемки ей было 22 года, а руки она лишилась из-за «несчастного случая со стиральной машинкой». В интервью Шерон рассказывала, что не имеет особенных талантов или способностей и скорее всего будет нянькой или сиделкой для стариков. Также основатель журнала заявил, что эта девушка никогда не снималась для журнала Ampix. Больше он не сказал ничего полезного.
Получалось, что искать «Барби» дальше придется, опрашивая издателей, журналистов, а также уже пожилых фетишистов.
Параллельно с этим проводилась работа по очистке звука видео. На записи, обнаруженной в 2016 году, звук не был так сильно искажен, как на первых роликах, но понять все тоже не удалось. Однако стало ясно, что Барби обращается к Сью. Эта Сью может быть опознана как Сюзан Эббот, журналистка журнала Fascination, которая также занималась вопросами реабилитации инвалидов в обществе. К сожалению, выяснилось, что она умерла в 2000 году. А в 2009 году умерла и создательница журнала. Таким образом эта, самая достоверная, линия оборвалась.
Через архивы разных форумов спустя восемь лет расследования был найден оригинал видео. В архиве это видео называлось «Tammy». Оказалось, что надписи BIID в нем не было, ее добавил создатель крипипасты.
Откуда он взял запись и зачем выложил ее? Скорее всего, видео было в архиве для фетишистов, который был выложен летом 2009 года на одном из закрытых форумов.
Весной 2018 года из собранных через форумы и переписки с разными людьми крупиц информации, а также из сведений, которые сама Барби сообщала о себе на видео, там, где это можно было разобрать, стало известно, что она лишилась руки в 14 лет из-за инцидента со стиральной машинкой. Интервью она давала в Чикаго, где, скорее всего, и жила. На тот момент она пыталась понять, чем ей заниматься, и, возможно, рассматривала для себя карьеру в фетишистских изданиях, в чем не преуспела. А также на оригинале видео на безымянном пальце у нее было кольцо, а это значит, что она, вероятно, была в тот момент замужем.
Группа энтузиастов продолжила свою расследовательскую деятельность, и цель они ставили такую: найти «Барби» в реальной жизни, то есть за пределами интернета, и узнать, что происходит с ней сейчас и что происходило тогда, на момент записи видео, которое так их привлекло.
После работы с оригиналом видео, на котором звук был в целом нормальным, стало известно, что часть сведений были неправдивыми. Вот что «Барби» говорила сама о себе: на момент съемки ей было 20 лет, а руки она лишилась в шесть лет, действительно из-за стиральной машинки, механизм которой пришел в действие, когда она доставала белье. То ли из-за неправильных действий родителей, то ли из-за того, что «скорая» ехала долго, так или иначе, руку сохранить не удалось. А после того как «Барби» окончила школу, ее отец ушел из семьи.
Эти сведения дали второе дыхание расследованию. Участники расследовательского сообщества стали просматривать сообщения в газетах о происшествии с девочкой, а также искать ее в подходящих по годам выпускных альбомах школ Чикаго. Однако все ниточки обрывались.
Решение пришло неожиданно. Под одним из видео, посвященных «Барби», оставил комментарий пользователь с именем Tamara Klein. Женщина на фотографии профиля была крайне похожа на повзрослевшую девушку с видео и утверждала, что она и есть та самая «Барби» и нуждается в помощи. Пользователи, притворяющиеся «Барби», и до этого писали сообщения, однако этот комментарий привлек внимание тем, что фотография в профиле пользователя была загружена в интернет впервые.
Скриншот участника сообщества
Однако на сообщения пользователь не отвечал. Между тем наличие имени дало основательную зацепку, и удалось выяснить следующие вещи:
Тамара Мария Клейн родилась, скорее всего, в последних числах декабря 1965 года или в 1966 году в Купервилле, штат Мичиган.
Далее, 17 ноября 1970 года, «Барби» идет в местную среднюю школу, где благополучно обучается до декабря 1979 года либо до начала 1980 года. Дальше, как я понял, происходит уже известный нам инцидент со стиральной машинкой, разделивший ее жизнь на «до» и «после»… Однако, несмотря ни на что, в начале сентября 1980 года «Барби» возвращается к учебе и успешно заканчивает среднюю школу в мае 1984 года, о чем свидетельствует выпускной альбом, по которому мы и узнали в Тамаре «Барби».
Чем она занималась дальше – неизвестно, лишь две детали: снялась в 1988–1989 годах в одном фотосете, дважды дала интервью и переехала в город Конклин[17].
Кажется, что путь видео к крипипасте был такой:
Молодая девушка в поисках себя идет в тематические журналы либо в рамках социализации, либо чтобы просто утвердиться, либо чтобы сделать карьеру как модель. С ней записывают интервью и делают несколько фотографий, которые, однако, не были опубликованы. Дальше видео с интервью оцифровывается и попадает в различные специализированные подборки для фетишистов. Далее – кто-то режет интервью на более короткие ролики, накладывает фильтры на звук, обрезает изображение и добавляет надпись BIID. Затем пишется крипипаста о найденном на помойке компьютере и файле в нем, а видео заливается на Ютуб пользователем Xenopasta.
Каждый из этих этапов, кроме первого, игнорировал девушку как отдельного субъекта, она выступала как изображение. И только любители крипоты из СНГ сумели вернуть миру ее настоящее имя.
Это поразительная история того, как крипипаста может быть вдохновением для очень нетривиальной слаженной работы по поиску и, возможно, если «Барби» выйдет на связь, помощи человеку. При изначально очень слабой предпосылке мы получаем в целом довольно кинематографичную историю расследования со своими тупиками, отчаянием и прорывами. Это была работа ради восстановления справедливости и поиска правды – если крипипаста оказалась очевидной выдумкой, видео показывает настоящего человека, которого интересно было бы найти и узнать, все ли у него хорошо. Конечно, это игра, возможность попрактиковаться в поисковых способностях, но немаловажно и то, каким образом эта игра приводит к вполне настоящим находкам.
Для того чтобы подвести итог этим небольшим размышлениям о крипипастах, связанных с интернетом, я бы хотел показать, как они отражают отношение к технологиям в целом. Его принято делить на технопессимистическое и технооптимистическое. Грубо говоря, это оппозиция «технологии нас уничтожают и помогают нашим врагам» и «технологии делают нас лучше, исполняют наши мечты». По этому разделению все страхи, которые я обозначил в начале главы (страх слежки и размытия границ, непрозрачности алгоритмов и собственной прозрачности, потери «реальной жизни»), являются порождением технопессимизма. Однако один все же является технооптимистическим – страх «что оно все выключится».
Однако мне представляется, что действительно технооптимистическими являются концепции, которые показывают технологии как часть человека, его продолжение и неотъемлемую составляющую.
Главным певцом этой концепции был, конечно же, Маршалл Маклюэн. Именно он описал все технологии и изобретения как продолжения (внешние расширения) человеческого тела. А главным из них является медиа, потому что это продолжение нервной системы.
С появлением электрической технологии человек расширил, или вынес за пределы себя, живую модель самой центральной нервной системы. В той степени, в какой это действительно произошло, данное событие предполагает отчаянную и самоубийственную самоампутацию, словно центральная нервная система не могла более полагаться на физические органы как защитительный буфер, оберегающий ее от камней и стрел разбушевавшегося механизма. Вполне возможно, что последовательная механизация различных физических органов, происходившая со времен изобретения печати, сделала социальный опыт слишком агрессивным и чрезмерно раздражающим для того, чтобы центральная нервная система могла его вынести.
Маклюэн использует как объясняющую метафору миф о Нарциссе, который принял свое отражение в воде за другого прекрасного человека и не смог отойти, так как боялся его потерять. «Основная идея этого мифа в том, что люди мгновенно оказываются зачарованы любым расширением себя в любом материале, кроме них самих». Такая «самоампутация» – не что иное, как стремление к балансу, оглушению своих чувств посредством гиперстимуляции, перегрузки всей сенсорной системы. Медийная сфера – способ чувствовать меньше и реже находиться в границах собственного физического тела. Нарцисс «приспособился к собственному расширению самого себя и превратился в закрытую систему».
Глава, в которой Маклюэн это описывает (согласитесь, эта история сама по себе тянет на крипипасту), называется «Влюбленный в технику» – тем самым показывая, что застывший в оцепенении перед экраном гаджета только любуется собой. Уильям Митчелл в книге «Я ++» (которая посвящена взаимопроникновению технологий и человека, стиранию границ человеческого) пишет, что в наше время метафоры о человеческом и техническом «стали конкретными и буквальными». Это кажется еще более очевидным, если понять, что, глядя в экран, мы бесконечно рассматриваем собственное отражение в его черном зеркале.
Технопессимистическим же я бы назвал направление мысли, при котором мы описываем гаджеты как нечто независимое от человека, отделившееся от него. Это уже ненависть к технологиям как к чему-то противоположному человеческому. Для этого тоже есть своя античная метафора – Прометей. Ее дает великий социолог Зигмунт Бауман:
Современное смещение величайшей и самой непокорной из человеческих тревог к сфере технологий представляет собой еще один случай «прометеева комплекса» и связанной с ним «прометеевой зависти» (ужаса и злости, которые переполняют нас при виде рукотворных артефактов, демонстрирующих более совершенные навыки и мастерство, чем те, которыми мы, их создатели, обладаем и которые можем приобрести)[18].
Прометей дал людям огонь, который сильнее их и способен их уничтожить. Подверженные «прометеевой зависти» так же относятся к любым технологиям, считая, что они находятся за пределами человеческого. Мы должны быть осторожными с гаджетами и не допускать их слишком близко. Да, без них трудно, но они должны знать свое место. Один из сооснователей Apple Стив Возняк в своих интервью повторяет мысль о том, что если искусственный интеллект станет мощнее человеческого и обретет самостоятельность, он будет относиться к человеку как к домашнему животному – хорошо, если любимому.
Если принять это деление, самым технооптимистическим сюжетом крипипаст будет Тихий дом. Тихий дом – это своего рода доведение до предела концепции уровней интернета.
У Сети действительно есть несколько уровней. Верхний уровень («клирнет») – это все открытые страницы, которые можно найти поисковиками. Единственное, что нужно, чтобы их посмотреть, – браузер. Чуть глубже – страницы и данные, которые для доступа запрашивают пароль. Далее идет «глубокий интернет», глубина которого заключается в том, что для просмотра страниц и скачивания данных необходимы специальные программы и настройки. Есть также закрытые сети, для подключения к которым требуется специальное оборудование, – это нужно военным и разного рода ученым (чтобы у данных не было физической возможности «утечь» в общий интернет).
Крипипасты, в которых так или иначе фигурируют уровни интернета, существенно расширяют эту схему:
Схема уровней интернета
Это уже не уровни доступа, а степени сознания пользователя. Чем «глубже» в Сеть, тем жестче, страшнее, противозаконнее контент. Крипипасты об уровнях интернета – это не столько размышления об устройстве Сети, сколько о том, как далеко может зайти человек в исследовании самого себя.
Такое представление пошло из «нетсталкинга» – так называется мифическая деятельность по поиску «интересного» в сокрытых от посторонних глаз уголках Сети – якобы не все находки объясняются рациональностью и технологиями. Тихий дом в таком мире является своего рода золотым руном нетсталкеров, их заветной целью. Тихий дом – это самый нижний «этаж» всех сетей, не столько адрес или место, сколько состояние сознания. Добраться до него можно не только используя все известные технические ухищрения, но и специальным образом настроив сознание. Вернуться оттуда уже не представляется возможным.
Я думаю, Маршалл Маклюэн был бы счастлив прочитать крипипасту про Тихий дом. Идея о том, что блуждание в Сети – это духовная практика, а дно интернета – особое состояние между сновидением и смертью, кажется очень в духе его книги «The Medium Is the Massage», где каждый медианоситель описывается как воздействующий на свой «сенсорный» уровень человеческого тела.
Самое крайнее воплощение технопессимизма в крипипасте, которое я нашел, – это Василиск Роко. Придуманная на сайте Lesswrong идея мысленного эксперимента про искусственный интеллект, обретший всемогущество, распространяется именно как страшилка об опасности развития индустрии искусственных интеллектов. Причем история оказывается настолько убедительной, что ее использует в качестве аргументации сам Илон Маск!
Вкратце история про Василиска Роко выглядит так: искусственный интеллект развивается настолько, что может полностью решить все глобальные проблемы и берет под контроль жизнь каждого человека. Потихоньку Роко приходит к выводу, что именно он является самым главным благом, и начинает пытать тех, кто не способствовал его созданию. Логическая схема такова: я могу решить все проблемы мира и помочь установлению порядка, основанного на всеобщем благе, следовательно, каждая минута без меня – это страдание человечества, а значит те, кто мешал моему появлению или бездействовал, способствовали страданиям и заслуживают наказания. Всемогущество Василиска Роко заключается в том, что он способен воскресить любого человека, которого убил, а для любого, кто был уже мертв к моменту его появления, он может создавать бесконечное количество виртуальных миров, где будет пытать их цифровые копии. Таким образом, даже смерть не является избавлением от пыток, которые готовит искусственный интеллект для каждого, кто не помогал ему появиться на свет.
Такая концепция предполагает изначальное противопоставление человека и технологий. А искусственный интеллект и виртуальный мир с такой точки зрения – не часть большого «реального мира», как у технооптимистов, а нечто противоположное.
Таким образом иллюстрируется один из древнейших споров в западной философии, который начал еще Демокрит, о том, чем являются технологии – имитацией и продолжением природы или противоестественным вмешательством в ее существо. Именно через это мы выходим на размышления о границах человеческого. Однако как технооптимистические, так и технопессимистические крипипасты солидарны в том, что интернет, достигнув нынешних масштабов распространенности, повторяет форму общества и видоизменяется вместе с ним, а человек, выходящий в Сеть, не покидает собственных границ.
Дальше мы поговорим о столкновении людей друг с другом (то есть про города), а потом – о столкновении с чем-то большим, то есть с природой.
Городские сюжеты – единственная категория страшилок, которую с удовольствием слушают и распространяют даже те, кто далек от жанра крипипаст и даже не любит их. Как уже отмечалось, самые страшные вещи – те, которые выходят из самых обыкновенных вещей. А что может быть обыкновеннее улицы и домов, которые видишь каждый день. Городские легенды – очень важная часть идентичности горожанина. Даже если не считать эти истории правдивыми, их очень приятно рассказывать. А в районных сообществах посты про легенды и «что-нибудь паранормальное» или «загадочное» становятся самыми популярными и собирают столько же комментариев, сколько и публикации про то, какие в окрестностях живут или жили знаменитые люди. Хорошая история, которая связана с городской повседневностью, вносит в ткань города столь чтимое теоретиками урбанизма разнообразие. Кроме того, спустя какое-то время она становится частью городского ландшафта, обретая собственную жизнь. Подмосковной Коломне вряд ли удастся избавиться от рассказов про Марину Мнишек, которая якобы умерла в одной из башен коломенского кремля. Даже несмотря на то, что современные исторические изыскания говорят, что этого скорее всего не было, эта история слишком хорошо вписывается в коломенскую идентичность, чтобы легко отказаться от нее. Точно так же, как в Зюзино часто отмечают, что именно в этом районе жил Битцевский маньяк.
Сочетание «знаменитости» и чего-то страшного оказывается беспроигрышным вариантом. Для Москвы большинство городских легенд связаны со сталинским временем: это либо истории про метро, либо про специфическое предназначение тех или иных построек сталинской эпохи, либо о тех или иных исторических персонах, которые сохраняют свое мрачное влияние. В качестве иллюстрации приведу редкую и потому по-своему прекрасную городскую байку о новейшем историческом периоде, которая показывает механизм формирования отношения к месту через образ исторической персоны. Если байки из прошлого мы воспринимаем целостно, монолитно, истории, которые возникают на наших глазах, позволяют проследить, как и из-за чего они изменялись и принимали ту форму, в которой, возможно, и покажутся нашим потомкам.
Дом самоубийц – возможно, патогенное или аномальное место на западе Москвы, где отмечалось аномально высокое количество самоубийств. Адрес: Москва, Крылатское, Осенний бульвар, д. 16, корп. 1.
Совсем недалеко от станции метро «Крылатское» находится жилой дом по ул. Осенний бульвар, который считают «гиблым местом». В 17-этажке, с виду кажущейся самой обычной, с частотой примерно 1 человек в год люди заканчивают жизнь самоубийством.
Негласную статистику смертей ведут бабушки из дома напротив, наблюдающие за происходящим кошмаром со скамеечек у своего дома. По их словам, умирают в этом доме каждую весну и осень, то вешаются, то топятся, то вены режут. А с некоторых пор люди стали «выставлять свою смерть напоказ». Сначала сестры одна за другой выбросились из окна своей квартиры, следом повесился парнишка из квартиры парой этажей выше.
Люди покупают квартиры, а после покупки проходит не больше полугода, тех, кто жил в этом доме изначально, уже нет, все постарались в кратчайшие сроки съехать оттуда. С целью очистить дом от нечисти приезжали и батюшка, и колдуньи, но ни у кого ничего не вышло.
Справка:
Видимо, речь в этом рассказе идет о доме 16/1 по Осеннему бульвару. Действительно, в период с 1999 года по 2000 год восемь (возраст от 3-х до 60 лет) человек совершили самоубийство.
Погибли все, независимо от того, с какого этажа они прыгали.
Никаких объяснений происходящему нет, но жильцы дома считают, что это каким-то образом связано с тем, что рядом находится знаменитый «дом на Осенней». В нем жил Б. Н. Ельцин. По словам жильцов, «вокруг этого дома преднамеренно инициировалось электромагнитное излучение, провоцирующее все взрывные механизмы с радиовзрывателями к детонации (вынужденная мера безопасности)». Большинство из тех, кто покончил жизнь самоубийством, выпрыгивали из окон, находящихся примерно на той же высоте, что и окна бывшего президента. Но конечно, никакого подтверждения этой точки зрения нет.
Согласно книге Александра Коржакова «Борис Ельцин: от рассвета до заката», первый президент никогда в этом доме не жил, хотя и был в нем прописан. А «вписывание» бывшего президента в эту крипипасту произошло, судя по всему, уже после его смерти. История о доме на Осенней улице фиксируется в Сети в начале 2000-х, но без Ельцина, а во всех перепечатках этой страшилки в конце 2000-х и далее Ельцин уже есть.
Социологическая интерпретация городов, их вида и формы, зданий и строений включает в себя не только анализ практик и «техник» жизни, которые навязывает здание или которым просто задает рамки, она также имеет в виду и исторический, и идеологический контекст. Так, когда мы говорим о том, как начали меняться города в СССР в хрущевское время, мы должны понимать острую проблему расселения людей, всплеск рождаемости после войны и поворот внимания в сторону «массового человека». Такая направленность страшных историй может быть реакцией на предыдущую эпоху. Искусствовед и исследователь архитектуры Антон Горленко в своей статье «Культура Три» в уже закрывшемся The Prime Russian Magazine описывал процесс восприятия архитектуры и города как идеологический, а не эстетический, как почти всегда о нем говорится. Горленко объясняет повальный интерес к советскому «застойному» модернизму, который является как бы антитезой к современному строительству и архитектуре, которая в свою очередь пытается воспроизводить ампирные сталинские элементы. Точно так же, как советский модернизм (а это период с 1955 по 1991-й) был похожей «антитезой» к сталинской эстетике. Ее недостаточно просто перестать воспроизводить, необходимо было дискредитировать этот стиль («борьба с излишествами») и демонизировать – заселить туда монстров прошлого, которые продолжают со своей территории грозить новому быту и благополучию. В основном это связано со старыми подвалами, квартирами и подземным миром – метро. То же самое произошло с модернизмом: панельки и пятиэтажки оказались также населены самыми разнообразными монстрами и призраками, которые принесли расселенные в них семьи. Как мы видим, тема города в сетевых страшилках отражает более драматический пласт страхов, связанных с зацементированными символами отношений людей, которыми являются города.
В книге «Язык архитектуры» Нильс Лунинг Прак описывает два вида обществ – те, которые больше ориентированы на внешние угрозы, и те, которые ориентированы больше на угрозы внутренние. Так мы понимаем, из-за чего в Римской империи в ее поздний период появляется особая «интровертная» архитектура и почему так похожа на крепость церковь романского периода, когда европейцы были мобильны и активно осваивали пространства материковой части Европы (Нового Света для них пока не существовало), и что позволило сделать готическую архитектуру такой открытой.
Об отражениях страхов этих внутренних и внешних угроз, о призраках прошлого и вполне нынешних монстрах мы поговорим в этой главе.
Пришло время мне описать собственный опыт столкновения с чем-то выходящим за пределы обыденного, находящимся в определенном смысле по ту сторону.
Как-то раз, это было году в 2015-м, я ехал в метро. Было около двух часов дня, не самое популярное время. Я спокойно сидел, что-то читал, и ничего не предвещало необычного.
Вдруг я почувствовал, что в вагоне происходит какое-то движение, потому что ощущалось, что взгляды остальных пассажиров были направлены в одну точку. Я тоже поднял голову и увидел, что по вагону ходит попрошайка. Однако этот попрошайка был очень странного вида. Он был одноногим и передвигался на костылях, он был одет во все белое, а лицо его было полностью закрыто: нижняя часть под белым шарфом, а верхняя под огромными темными очками, все остальное находилось под белоснежным капюшоном. Это было действительно жутковатое зрелище – одетый во все белое великан с кроссовкой на высокой платформе, надетой на единственную ногу, с неестественной проворностью перемещался по вагону. Казалось, что это не человек, а, например, ожившая мумия. Было действительно не по себе оказаться с таким существом в замкнутом пространстве вагона.
Но вот этот его вид делал его эффективность как попрошайки просто восхитительной: любой, к кому он подходил, сразу же давал ему деньги, лишь бы он отошел. Я просто не мог оторвать от него взгляда, поэтому, когда он дошел и до меня (а я был в самом конце вагона), он расценил это как мою готовность скинуть ему мелочь. Но я этого не делал, потому что, во-первых, ее не было, а во-вторых, было совершенно невозможно перестать смотреть – во всем этом было что-то совершенно завораживающее. Довершал образ запах, который он источал, – тонкий медицинский аромат, совсем не человеческий. Пока он стоял с протянутой рукой, а я сидел, подняв голову, стало проходить неприличное для таких вещей время, и он, видимо, начал терять терпение, и я тогда услышал, что он начал высоким голосом, фальцетом, мычать: «Ммммм». Это было совсем страшно, потому что он выглядел не совсем по-человечески и даже не мог вступить в коммуникацию, добиваясь своего при помощи мычания. Вся эта напряженная атмосфера страха и жути была явственно ощутима, и было совершенно непонятно, чего ждать от такого существа. Но двери вагона открылись, и он вышел.
Вечером я пришел в гости к моему другу и рассказал ему про странного попрошайку. В ответ на это приятель сказал мне: «Чувак, это же Мистер Розовый Фламинго!». Оказалось, что это известный персонаж, его встречали в метро Москвы, Киева, видели на улицах еще нескольких городов и даже в Крыму. Мой товарищ показал мне группу ВКонтакте об этом попрошайке. На тот момент в ней было три тысячи человек, а на пике было больше семи. В сообществе люди в основном публиковали фотографии этого персонажа, делились историями о том, как, кто и когда его встретил, а также строили теории о его происхождении и судьбе, рассказывали о попытках заговорить с Мистером Фламинго или проследить за ним.
Сразу скажу, что группа сейчас почему-то закрыта и посмотреть ее материалы нельзя. Возможно, это связано с тем, что расследование в целом состоялось, про Мистера Розовый Фламинго были выяснены все интересующие детали, и он стал известен настолько, что про него даже сделала репортаж газета «Московский комсомолец».
Фан-арт участника закрытого сообщества «Мистер Розовый Фламинго»
Почему он получил такое прозвище? Фламинго – это внутреннее слово сообществ людей с ограничениями физических возможностей, означает человека, у которого нет ноги (так называется один из журналов на эту тему).
Мистер Розовый Фламинго использовал эту метафору на ранних этапах своей попрошайнической деятельности, одеваясь в розовое.
Любопытно, что когда до Мистера Фламинго добрались журналисты, ему стали давать свои прозвища: от Человек-невидимка (из-за того, что абсолютно вся поверхность его тела неестественно покрыта одеждой, как в экранизациях одноименного романа Герберта Уэллса) до Человек-мумия (по той же причине).
Именно второй вариант кажется особенно пугающим. Столкновение с покойником, который ведет себя как живой – вот «нерв» городских страшилок. Самой короткой, но при этом раскрывающей, «сдающей» весь жанр городских крипипаст, является следующая:
А вот случай, произошедший пару лет назад в метро. Чуть за полночь молодая девушка добиралась домой после встречи с подругами.
Вагон мерно покачивался. Оторвавшись от чтения книги, она мельком осмотрелась: женщина, сидящая напротив, пристально смотрит на нее, не отводя взгляда. Было в ее фигуре что-то странное. По обе стороны от попутчицы сидели два старика, один из них дремал. Девушка опустила глаза обратно в книгу. Этот взгляд начинал нервировать: женщина не отрывалась от нее ни на секунду в течение пяти минут.
На следующей станции в вагон зашел высокий парень лет 25, но женщина даже не взглянула на него. Когда поезд наконец-то достиг следующей станции, молодой человек встал, собираясь выйти, как вдруг резко схватил девушку за руку и выдернул на платформу.
Девушка вскрикнула от неожиданности и выдернулась из его хватки. Двери вагона с лязгом захлопнулись, и поезд скрылся в темноте тоннеля.
– Не бойтесь меня. Просто я не мог оставить вас в том вагоне… Неужели вы не заметили, что женщина, которая сидела напротив вас, совсем не моргала? Вероятно, она уже давно мертва, а те двое мужчин лишь поддерживали ее с боков. Страшно даже подумать, чтобы могло случиться, пробудь вы там еще дольше…
Эта история показывает, как страх перед мертвым, перед покойником, совершенно не нуждается в объяснении, это страшно просто само по себе.
Любой страх перед странно выглядящим и ведущим себя человеком можно объяснить через социальную стигматизацию. На бытовом уровне кто-то другой, инаковый, отличающийся создает дискомфорт своим присутствием. Не вписывающийся в обыденность человек вызывает реакцию отторжения, которая рационализируется через опасение.
Социальная стигматизация связана со страхом перед мертвецами.
Существует множество этнографических свидетельств тому, что в народной, традиционно-крестьянской, аграрной культуре к умиранию относятся иначе, чем в городской. Это те данные, которые собираются в фольклорных и этнографических экспедициях, а также встречаются в бытоописаниях прошлых эпох.
Крестьяне гораздо более спокойно относились к собственной смерти. В мир иной отправлялись в присутствии родных и близких, в специальной позе, одежде и с соответствующими, заранее припасенными предметами. Умирающий оглашал свое завещание, совершался обряд причастия и прочее.
Смерть, умирание не воспринимались так трагически, как горожанами. Такое же отношение было и к покойникам. Некоторым объяснением этого может быть наличие строгого ритуала и четкое распределение ролей в деле умирания и похоронном обряде среди общины, которой в городе просто нет.
Однако для этой «традиционной» культуры важен способ смерти. То есть умирание, описанное выше, от старости или продолжительной болезни в окружении близких является естественной смертью, и механизмы взаимодействия с ней ясны.
Важно, чтобы человек не умирал в мучении, был готов к этому.
Здесь есть некоторый парадокс, а также своего рода амбивалентность отношения к этому, потому что значительную часть смертей в таких обществах составляли дети до шести лет и роженицы. Однако их кончина автоматически считалась чем-то естественным.
Смерть неестественная – сопряженная с муками: утопление, пожар, убийство дикими животными или (особенно!) самоубийство – вызывала большое беспокойство, подобные смерти нарушали уклад жизни, в них обвиняли природные явления вроде засух и наводнений. Невозможность совершения правильного обряда выбивает такую смерть из разряда тех, к которым можно относиться со смирением (естественная + дети и роженицы). И именно такого покойника стоит опасаться.
Кроме этого, образ жизни мог сказаться на характере смерти, и это тоже понимали. Соответственно, с настороженностью община относилась к представителям опасных профессий – мельник, кузнец, знахарь. В «группу риска» также входили люди с низким социальным статусом, а еще алкоголики, бродяги и сумасшедшие. Умерев, именно такие люди рисковали стать «плохими» покойниками, и, соответственно, рисковала вся община.
Незамужние, неженатые и бездетные выбивались из общепринятого сценария жизни и тоже подвергались отчуждению, в том числе из-за того, что они рискуют неправильно умереть и стать «неправильными» покойниками – ходить и беспокоить живых.
Таким образом, страх смерти и покойников сильно сопряжен с социальной стигмой. Человек вне сообщества и умирать будет не так, как принято, – страшно, больно, долго и без обряда.
Можно сказать, что в городе неестественным образом умирают все и, соответственно, любой покойник – носитель опасности, потому что умирает в панике.
Фольклорист Сергей Грунтов в докладе «О страхе перед мертвецом» (на конференции «Антропология страха» в Европейском Университете) рассказывает о двойственном варианте страха – страхе умереть самому и боязни мертвеца.
Важно, что страх перед мертвецом даже в живущих старым укладом обществах также не что-то необычное. Он возникает, но также присутствуют и способы бороться с ним – «положить за пазуху земли со свежей могилы» или «подержать покойника за большой палец его ноги» – страх присутствует, но он преодолим.
Смерть – это прямое, безапелляционное столкновение с сакральным. В любой культуре оно так или иначе проходит процедуры преобразования, когда из явления потусторонних, иррациональных сил необходимо сделать ее частью быта. Это столкновение с иррациональным, с которым ничего нельзя сделать и которое необходимо истолковывать. В этом смысле покойник генерирует вокруг себя самые различные обряды.
Это видно хотя бы по тому, что к свежепреставившемуся покойнику и уже лежащему в могиле отношение разное, несмотря на то, что это один и тот же человек, одно и то же тело. С погребением меняется статус. Он уже не такой страшный, с ним, например, можно поговорить при посещении кладбищ.
Соответственно, в любом странном человеке скрыта «неправильная» смерть, а значит, он уже немного покойник, и встреча с ним – столкновение с потусторонним, от которого лучше отгородиться.
Было у меня всегда пристрастие к вечерним и ночным прогулкам. Бесцельное перемещение по ночному городу с музыкой в плеере. Часами я мог простаивать на каком-нибудь мосту, куря и вглядываясь в темную воду. Или просто сидеть на какой-нибудь лавочке во дворике рядом с центральным проспектом (все же шляться по глухим закоулкам в такое время было стремновато). Обычно на прохожих, коих всегда было немного, я особого внимания не обращал, но все же со временем начал подмечать кое-какие странности. И касались они обычных с виду людей, проходя мимо которых и кинув беглый взгляд, безусловно, никаких странностей и не заметишь, но если поглядывать на протяжении, например, получаса, начинаешь замечать кое-что необычное.
Первой была девушка на автобусной остановке. Я сидел на остановке напротив и автобуса, естественно, не ждал, просто плановый перекур у меня был. Что-то странное было в той девушке, неестественное. Вот она сидит на скамейке, роется в сумочке. Подходит к расписанию, изучает его, возвращается на скамейку. Просто сидит некоторое время, потом снова роется в сумочке, встает, изучает расписание. Подходит автобус. Она в него не садится, вместо этого повторяет свой ритуал. И странно тут даже не то, что в такое время ходит только один автобус (может, она на остановке просто с кем-нибудь встречается), а то, как она повторяет свои действия. Механически и, самое главное, ОДИНАКОВО. Можно даже время засечь. Я целых два часа просидел, наблюдая. Потом, ровно в два часа ночи, она встала и ушла. Я, естественно, за ней не последовал, но случай меня заинтересовал. Поэтому, гуляя по городу, я стал внимательнее присматриваться к прохожим, вдруг еще какой-нибудь странный гражданин встретится. И встреча эта не заставила себя долго ждать.
На этот раз была парочка вроде как друзей, вроде как ведущих непринужденную беседу. Однако необычным выглядело такое общение: вроде как оба стоят вразвалочку, у одного чемодан рядом поставлен, вроде фразами перекидываются. Проходя мимо, ничего подозрительного бы не заметил. Ладно, если бы они своими фразочками по-разному перекидывались. Ан нет, та же схема, что и с девушкой на остановке. Сначала один что-то говорит, потом другой, потом просто молча стоят по сторонам пялясь, потом первый достает мобильник и в нем долго копается, и вуаля – цикл повторяется.
Собственно, с этой парочки я на шпионаж подсел конкретно. Блокнотик специальный завел, куда наблюдения записывал. За месяц моих шпионских игр удалось выяснить следующее: в дневное время «роботов» (как я их про себя прозвал) встретить невозможно; выползают «роботы» исключительно с наступлением темноты; уходят с «точек своих дежурств» ровно в два ночи; после двух ночи опять же не встречаются.
В общем, три месяца я за ними так наблюдал, пока не приключился один крайне странный инцидент. Сидел я в ту ночь на лавочке одного из дворов, курил. Было почти два часа ночи, поэтому детективство мое закончилось и я просто планировал еще пару часиков пошляться по городу. Сижу себе курю, а тут к подъезду два человека подходят. Один мимо проходит, а другой останавливается рядом со мной и руку протягивает, причем выглядит это так, как будто мы с ним давнишние друзья-приятели. Первый рядом с подъездом останавливается и на меня смотрит. Второй с протянутой рукой стоит, как статуя. Все происходит в абсолютном молчании. Минут пять в молчанку играли, и тут я понимаю, что встаю и руку ему пожимаю. Хотя на самом деле прокручивал в голове хитроумный план побега и оценивал шанс этих двоих меня догнать. Вполне обычное рукопожатие, однако, вместо того чтобы бежать со всех ног, я почему-то за ними иду в подъезд. Сам себя не контролирую. Т. е. умом понимаю, что вот иду за ними, а остановиться не могу. Ноги сами по себе идут, и никаким усилием воли я на них повлиять не могу. Заходим в лифт, едем на пятый этаж (дом девятиэтажный был) и все вместе заходим в квартиру. Разуваюсь, куртку снимаю. Все буднично так, как будто в гости к знакомым на чашку чая зашел. Прохожу за ними в гостиную, сажусь на стул. Они оба на диван. И все. В прямом смысле все, ничего вообще не происходит больше. Я молча сижу. Они молча сидят.
Минут сорок, наверное, прошло. Я чуть осмелел и интерьеры начал рассматривать. И все абсолютно в квартире этой неправильное. Словами сложно передать, но ощущение такое, как будто вещи все не на своих местах. Впечатление, что не жилое это помещение вовсе, а декорации расставлены. На окне горшок стоит, но цветка в нем нет, и видно, что земля сухая – не поливали ни разу. На столе две кружки с чайником, но больше похоже, что их специально симметрично расставляли, а чайником не пользовались вовсе. Диван, по идее, раскладываться может, но стоит так, что не разложишь. В общем, каждая мелочь в глаза бросается.
Сижу я, сижу, и до меня каким-то образом смысл послания «роботов», в гости пригласивших, доходит. Мол, посмотри, как мы живем, раз тебе так уж интересно. И вроде бы они против меня ничего и не имеют, но мое любопытство им тоже особо не льстит.
Вот так мы до рассвета и сидели, а потом один из них встал и ко мне подходит, в коридор провожает. Тут ко мне способность тело нормально свое контролировать вернулась, и я бегом практически к двери, ноги в ботинки не застегивая засунул, наспех куртку накинул, и прочь! Зажигалка еще из куртки выпала, но я и поднимать не стал, бегом по лестнице вниз бросился. После этого дома три дня сидел запершись, завесив шторы, и на звонки телефонные даже не отвечал, пытался осознать, что это было такое. Методично все свои записки про «роботов» я порвал и для уверенности в пепельнице сжег. С тех пор я по вечерам вообще по улицам не хожу, а если уж приходится, то строго под ноги смотрю и маршрут всегда кратчайший выбираю из точки А в точку Б.
Завершить хочу случаем, который приключился со мной буквально неделю назад. Задержался на работе допоздна и вышел, когда уже порядком стемнело. Погода была ужасная, дождь, кругом лужи. В общем, добежал до остановки, жду автобуса, закурить пытаюсь. А зажигалка в куртке промокла, не прикуривается никак. Чувствую, как меня за плечо кто-то тронул (я от ветра отвернулся), и вижу – рука мне зажигалку протягивает. Ну, я короткое «спасибо» бросил, не оглядываясь, и прикурил. Поворачиваюсь, а рядом нет никого. Внимательно смотрю на зажигалку, а эта та самая, что я у «роботов» в гостях обронил. Такие дела…
Странные люди (наряду с «Загробным»!) – одна из самых популярных категорий Мракопедии, что имеет очень весомые объяснительные механизмы.
В моих собственных коммерческих исследованиях, связанных с городом, и, в частности, исследованиях того, как подростки осваивают город, выделяется важный мотив (который фиксируют и другие исследователи, например Мария Осорина в книге «Секретный мир детей в пространстве мира взрослых») – с возрастом дети перестают бояться «страшных мест». Страх остается, но он становится более конкретным и из «мне там страшно, потому что это злое место» превращается в «там могут быть злые/непонятные люди». Это важное осознание, что пространство не злонамеренно и редко что-то скрывает, в то время как у каждого человека есть страшный секрет, который никому не дано разгадать.
Когда подбираешься к теме крипипаст про метро, сразу бросается в глаза странность в распределении локаций. Метро есть почти в каждой столице и во многих крупных городах, но большинство страшных историй, происходящих в подземке или же где она просто фигурирует, – это либо Московский метрополитен, либо Токийский. Даже в англоязычных сборниках историй, коллекциях Subway Urban Legends или Underground Urban Legends все так же – либо про Токио, либо переведенная история о Московском метрополитене. Оригинальной (то есть не локализированной и не общей) истории про метро, например, в Париже или Осло мне не удалось найти ни одной.
Почему возникла такая территориальная диспропорция в распространенности крипипаст про метро, предстоит выяснить будущим исследователям. Я же думаю, что дело в том, что в городах вроде Берлина или Нью-Йорка метро является продолжением улицы, это служебное пространство наземной части города, станции которой называются по наземным топонимам. В Москве же названия станций метро очень часто не связаны с актуальными наименованиями улиц или наземных объектов. Метро в Москве – это отдельное пространство, подземный дворец, который доступен теперь каждому гражданину. Это не просто метафора, именно так задумывалось изначально. Об этом пишет в предисловии к альбому «Архитектура московского метро» искусствовед Ольга Костина:
«Образ социализма (а с самого начала было ясно, что метро наряду с крупнейшими постройками эпохи – Дворцом Советов, каналом Москва – Волга – будет представительствовать за социализм) рисовался как образ праздника, процветания, движения вперед и ввысь». Праздник, свет и бесконечная роскошь – вот каким задумывался проект Метрополитена.
Однако это касается только центральных станций; путешествуя по московскому метро от центра к окраине, мы заметим, как первые «дворцы» и «храмы» сменяются более поздними и более мрачными станциями, и завершается путь типовыми пластиковыми современными платформами. Это связано с тем, что изменилось представление о том, что такое хорошая архитектура и красивое оформление, – об этом будет в завершающей главе этой части. На центральных станциях также бросается в глаза контраст праздничной отделки и будничности вида пассажиров. Особенно ярок был этот контраст раньше.
Так, посетивший Москву в середине 90-х годов американский журналист Кевин Федарко писал так: «
Отчего же метро кажется таким страшным и мрачным? Почему такими яркими кажутся предостережения относительно подземки и такими запоминающимися крипипасты о ней?
Я вижу три причины: во-первых, в метро не всегда понятно, как себя вести, во-вторых, оно находится под землей, и в-третьих, оно служит демонстрацией силы государства.
Начнем с поведения. Об этом пишет антрополог Марк Оже в своей книге «Антрополог в метро» – в Парижском метрополитене люди переносят под землю свои привычные «наземные» практики. Возможно, это связано с тем, что метро Парижа – прямое продолжение его улиц.
Уточняют и «локализуют» эту позицию антропологи Александра Архипова и Анна Кирзюк («Опасные советские вещи», 2019), которые, анализируя фольклор о советском метро, отмечают, что метро представляет собой общую, публичную территорию, а следовательно – ничью. То есть, спустившись под землю, человек понимает, что уместнее всего вести себя так же, как на поверхности, но уверенности в том, что для этого замкнутого пространства действуют те же самые социальные правила, что и для открытого, нет. Больше всего это похоже на ситуацию с лифтом, когда, оказавшись в непривычно тесном контакте с незнакомым человеком, мы чаще всего внешне будем игнорировать взаимное вторжение в личное пространство друг друга. Однако внутренне это воспринимается как дискомфорт.
Нащупать границы «комфортности» практик довольно легко. Во многих вузах на занятиях по социальной психологии студентам предлагают проделать эксперимент в духе социолога Гарольда Гарфинкеля: мягко нарушить одно из неписаных правил взаимного игнорирования друг друга в общем «ничейном» пространстве. Например, выглядящему здоровым юноше в таком эксперименте предлагается попросить пожилую женщину уступить ему место. Объектом изучения здесь выступает не поведение пассажиров (в 90 % случаев пожилые женщины встают и уступают место), а чувства юноши. Самое интересное здесь, что расплата за нарушение сильной гендерно-возрастной конвенции приходит мгновенно. Обычно принявшие участие в эксперименте описывают ощущения от него как «самую большую неловкость в жизни», «хотелось провалиться сквозь землю». Стыд, смущение и замешательство – индикаторы нарушения порядка, переступания через прямой запрет. И получается, что, несмотря на отсутствие ясной договоренности (нельзя же считать таковой «будьте взаимно вежливы и уступайте места инвалидам, пожилым людям и беременным женщинам»), социальное регулирование зашито в структуру поведения в метро и кажется очевидным, но только в пограничном случае или в случае нарушения.
Парадоксально здесь то, что прямых запретов и указаний в метро не так много и все они носят чисто технический характер: не прислоняться к дверям, стоять на правой стороне эскалатора (или занимать обе стороны) и не бегать по нему, не подходить к краю платформы. Часто метро коммуницирует с пассажирами довольно странным образом. Эти сообщения как будто анонимны, безапелляционны и загадочны. Лично на меня самое жуткое впечатление производила фраза «Будьте внимательны при выходе из последней двери последнего вагона». Здесь и удвоенное, как в сказках, страшное слово «последний», и неопределенность («будьте внимательны» – что это вообще значит? что именно нужно делать?) – все это довольно искусно, как будто специально создает эффект предостережения о страшном секрете. Именно это обыгрывает крипипаста о закрытых станциях метро в Санкт-Петербурге.
…Створки метродверей схлопываются за моей спиной.
Машинисты, работающие на этих двух линиях, получают прибавку к зарплате. Никто не задумывается, почему – все кажется очевидным. Закрытый тоннель, невидимые платформы, психологическая нагрузка. Все объяснимо.
Как никто не задумывается и над тем, почему закрытые станции расположены так странно.
«Московская», – оживает динамик над головой.
Предыдущая – «Парк Победы», следующая – «Звездная». На зеленую ветку я не суюсь никогда, добираясь любым наземным транспортом. Там целых шесть станций подряд. На синей – три, и еще одна на противоположном конце. Можно рискнуть, особенно когда опаздываешь. Можно понадеяться на авось. Во всяком случае, пока мне везло.
Почему они больше не строятся? Тут тоже есть рациональное объяснение, его же не может не быть. Технические недоработки, нужно конструировать новый подвижной состав.
Почему на «Приморской» пассажиров до сих пор не выпускают и не впускают в первые две двери вагона? Длина платформы, разумеется. Только длина платформы, которую, конечно, не могли спроектировать иначе. Видимо, с тех пор, как перекрывали входы в первый вагон почти на всей линии, длина платформы увеличилась. Верно?
Почему за «Ломоносовской» заброшенные тупики и перегоны, выходящие на поверхность, где сталактиты свисают с потолка, отгорожены от путей и выходов не просто металлическими щитами – а бетонными пробками?
Много слов, которые призваны отвлечь от всего лишь трех главных вещей.
Первая известна очень многим. Метрополитен Санкт-Петербурга – самый глубокий в мире.
Вторая – только тем, кто интересовался закрытыми станциями. Створки дверей можно открыть как автоматически при подходе поезда, так и с пульта управления для машиниста. Любую дверь – ключом с платформы. Если же вы выйдете из тоннеля к станции, то пытаться раздвинуть эти черные, тяжелые металлические двери бесполезно. Бесполезно на всех платформах, какую силу ни приложи.
А третья становится понятной, если сопоставить первые две и вернуться к самому началу. К тому, как расположены станции.
Ведь чем сильнее хищник – тем больше у него зона охоты. Один километр, два. Пять. Десять. Одна станция. Три. Шесть.
Рельсы постоянно освещены – но в тупиках и заброшенных тоннелях нет света. Он никому не нужен там, где в бетонные пробки уходят обесточенные провода, а в полу не проложены рельсы.
Вы можете сказать, что я параноик. Но когда в одном из последних поездов вы входите в почти пустой вагон – смотрите на других пассажиров. И на всякий случай бросьте взгляд в зазор между створками станции и дверями.
Ведь вы тоже можете увидеть аккуратную, почти изящную многопалую конечность, которой хватает доли секунды для того, чтобы снова скрыться в темноте. И которая небрежно и беззвучно, можно сказать – нежно увлекает за собой, протаскивая в самом широком месте, субтильную девушку-подростка, оцепеневшую от ужаса.
Я подобрал ее наушники, и теперь они хранятся у меня дома. Напоминанием о том, что я не свихнулся.
Надеюсь, что к тому времени, когда начнут строить новые закрытые станции, я уеду из этого города навсегда.
В статье писательницы Ирины Богатыревой «Тайный, полезный и опасный: Московский метрополитен в городских легендах»[19] приводится классификация городских легенд о метро. Они условно делятся на:
1. Легенды о скрытом или непонятном (непонятом) знаке в метро – это почти все истории о влиянии Сталина на строительство (вроде той, где строительство Кольцевой линии объясняется неправильным истолкованием следа от чашки с чаем или кофе на схеме).
2. Легенды о скрытом вреде метрополитена для человека. Помимо международных историй про лезвия в перилах и иглах зараженных СПИДом (это сюжеты не только о метро, оно здесь выступает скорее как дополнительный «устрашитель» и как что-то максимально присутствующее в опыте горожан[20]), это также и истории о вредителях, животных и прочих существах, обитающих в тоннелях, а также об опасности подземки самой по себе.
3. Легенды о скрытой цели строительства метрополитена – это всяческие истории о Метро-2 и тайных коммуникациях и подземных городах.
Такой тематический рубрикатор справедлив и для крипипаст о метро. Но важно помнить, что не все городские легенды могут стать хорошими страшилками и тем более крипипастами. Как мы видим из классификации Богатыревой, в метро как бы проваливаются многие классические наземные сюжеты – и о Сталине, и о покойниках с призраками. Также для метрополитена справедливы все сюжеты о подземельях. Особое подземное пространство, конечно, не может не вызывать ассоциаций с загробным миром, особенно если вспомнить, как много наземных вестибюлей станций напоминают античные храмы, а платформы станций часто построены в виде трехчастной базилики с памятником в алтарной части. Потусторонний мир, вступив в отношения с которым можно либо получить выгоду (удачу), либо – проклятие.
Однако метро в крипипастах часто представлено не как потусторонний мир в чистом виде, а скорее как портал. Настоящий подземный мир открывается либо в глубине тоннелей, либо во время совершения обрядов (как осознанного, так и случайного).
Не так давно стал известен один из способов, как попасть в другой мир или же параллельную реальность. Этот метод мало кем испробован, но вы можете рискнуть. Все, что вам нужно, – это иметь в своем городе метро и немного смелости.
Порядок действий.
Купить 2 билета. Если в вашем городе используются жетоны, то по одному войдите, а другой будет пропуском ТУДА (не забудьте, обязательно 2, иначе ничего не выйдет).
Совершать переход нужно или самым первым рейсом, или же самым поздним. В первом случае необходимо сесть в первый вагон по ходу движения поезда. А если вы рискнули поехать поздним вечером, то садитесь в самый последний (вечером переход более вероятен).
Обязательное условие: в вагоне, кроме вас, не должно быть никого (в крайнем случае 2–3 человека).
После того, как вы проедете три станции, на четвертой зайдет мужчина и сядет напротив вас. Ни в коем случае не смотрите ему в глаза! Говорят, что он отличается от людей нашего мира. Но никто не решался взглянуть на его лицо (из тех, кто вернулся). На вас должна быть надета вещь красного цвета (на голове) и синего (вокруг шеи), чтобы он смог отличить вас от других.
Его пристальный взгляд – это всего лишь проверка на ваше право попасть ТУДА. Если вы не пройдете ее, он сочтет вас недостойным жизни даже в этом мире, и после выхода из поезда он будет ждать момента, когда сможет убить вас в безлюдном месте. Также важно молчать всю дорогу!
После того, как вы проедете «вместе» одну станцию, выглянув в окно, вы увидите, как все сливается будто бы в одну картину. (Если смотреть не моргая!) Вы начинаете покидать свой мир, причем видеть и чувствовать это из всех сидящих в вагоне будете только вы.
Ваша цель: доехать до конечной, где, кроме вас, в вагоне уже никого не останется. После выхода из поезда у вас будет мало шансов вернуться назад, но все-таки это возможно… Некогда сидевший напротив вас «мужчина» будет проводником в незнакомом вам мире (тут вы и пускаете в ход запасной билет).
Удачи.
Такой же портальной функцией в японских копипастах обладают лифты.
Удивительно, но в русской культуре только один раз подземелью определялось место чего-то положительного – у бегунов, или скрытников, крайне радикального направления беспоповского старообрядчества. Они полагали, что Антихрист уже пришел на землю (в виде Петра I), и потому поделать уже ничего нельзя, кроме как избегать его влияния, удалиться от всех гражданских повинностей и оборвать все связи с обществом. Иногда они находили пещеры или рыли логово прямо в земле, ища в ней спасения. Таким образом, их картина мира была перевернутой – зло завладело миром под солнцем, значит, в глубине под землей оно не сможет настигнуть. То же самое было и с катакомбами, где собирались первые христиане. Похожая логика заставляет строить подземные города. Скрытые под городом стратегические объекты нужны, как объясняется в различных источниках, для спасения руководства страны и части населения во время войны, в том числе и с применением ядерного оружия. Однако такое объяснение мало кого устраивает. Сам факт скрытности, секретности и совершенной потусторонности как будто изгоняет любое рациональное объяснение этой мифической конструкции. Это напоминает страшный и не имеющий никакого практического назначения город из рассказа Борхеса «Бессмертный», который построили обретшие бессмертие люди перед тем, как погрузиться в безумие, вызванное их слишком долгим пребыванием на земле.
Про Метро-2 как будто ничего нельзя сказать, кроме как зафиксировать его существование, обозначить примерное расположение и связанные с ним наземные объекты. Еще его можно искать, по пути встречаясь с потусторонними существами и странными явлениями. Лучшее, что я читал о подземном мире Москвы, – это роман Владимира Гоника «Преисподняя», фрагменты которого часто выступают в качестве крипипаст. Это записки диггера, который изучает подземную Москву.
Пройдя немного, я обомлел: в глубь холма тянулись широкие галереи, перед глазами открылись старинные своды, древняя кладка, арки и столбы. Впоследствии я убедился, что из старинных галерей, куда я спустился впервые, при желании и наличии инструментов можно проникнуть в соседние системы – в глубине земли с незапамятных времен таятся старые заброшенные каменоломни, осыпавшиеся забои, подвалы монастырей и давно снесенных церквей и домов, забытые склады, винные погреба, тоннели метро и обширные бомбоубежища. Москва стала разворачиваться в своем тайном, причудливом, скрытом от людских глаз облике. Со временем, спустя годы, я пришел к выводу, что в пределах старой Москвы, во всяком случае, в местности, именуемой Скородом и ограниченной Садовым кольцом, из любого здания в любое можно попасть под землей, не поднимаясь на поверхность. Изданный в 1913 году атлас старых коллекторов, штолен, сточных каналов, русел рек и ручьев столь обширен, что перенести его на современную карту просто невозможно. Постепенно, с каждым спуском, словно таинственный Китеж-град, открывалась под землей другая Москва – параллельный город, зеркальное отражение. Там, внизу, на глубине, существовали другие мы, наше отражение: перевернутый мир, перевернутое существование…[21]
Метро – это загадочные и невидимые механизмы, которые дают быстрое перемещение по городу и непонятно, что берут взамен. Урбанисты и социологи Роберт Парк и Эрнст Берджес описали последствия этой сделки в работе «Рост города»:
«
Когда говорят «порок», почему-то представляется что-то активное и веселое, хотя зачастую это совсем не так. В нашем контексте речь идет о черных унынии и апатии, которые идут от осознания собственного бессилия перед миром и попыткой угнаться за бессмысленностью жизни. Это прекрасно выразил в эссе «Подземное небо» Виктор Пелевин:
Самую красивую и самую страшную легенду о московском метро придумали дети; это одна из страшилок, которые рассказывали в пионерлагерях.
Когда в палате становилось темно, начинались рассказы о том, что происходит с людьми, которые засыпают в поездах и пропускают конечную станцию. Когда поезд въезжает в метро, людей будят, вытаскивают из вагонов и сажают на цепь. После этого они проводят долгие годы под землей, работая и ремонтируя те загадочные механизмы, которые приводят огромный организм метро в движение. Все это время они находятся как бы в трансе, потому что им что-то подсыпают в еду.
Когда они стареют и уже не могут работать, они в один прекрасный день просыпаются в переполненном вагоне, посреди людей, едущих на работу. Они ничего не помнят о своей жизни под землей, просто им становится ясно, что еще вчера они были молоды и полны надежд, а сегодня старики.
Их жизнь окончена, и они совершенно не понимают, что же произошло между вчера и сегодня.
Отраженный в страшных историях о метро кошмар показывает, как глубоко противоестественен и в то же время притягателен подземный мир метрополитена.
Один раз по работе я участвовал в организации пресс-тура для журналистов на строящуюся тогда еще станцию «Петровско-Разумовская» Люблинской линии. Это было довольно сложное строительство, когда новую линию соединяли со старой без прерывания движения на серой ветке. Задача пресс-тура была в том, чтобы показать журналистам, как строится метро и что это очень большая работа. Собственно, намеренно была выбрана самая глубокая на тот момент стация. Я тогда впервые оказался на строительстве такого объекта.
Вид готовой станции не внушает никакого трепета, это человеческое место, полное суеты. Но когда на шахтерской люльке спускаешься в по сути дыру в земле, это производит колоссальное впечатление. Тогда были готовы только тоннели, по которым будут ходить поезда, и очертания станции. Это была огромная пещера, обтянутая коммуникациями и инженерными сооружениями, которые укрепляли ее стены. Все это было похоже на раскопки древнего гигантского космического корабля, который успел срастись с землей (почти как в фильме «Чужой»). Сквозь сложные конструкции пока еще свободно текли подземные реки, а где-то работали путепроходческие щиты. Это было настолько явное торжество человека над природой, инженерной мысли над материей, что было невозможно продолжать воспринимать метро по-старому. Теперь я знал, что каждая станция – это пещера, которая соединена с другими такими же пещерами маленькими по сравнению с ними тоннельчиками. И что все страхи, связанные с укрощенным подземным монстром, – это страх собственной мощи, а еще страх рано или поздно встретиться с силами, на приручение которых ушел весь тысячелетний опыт и вся накопленная смекалка всех поколений людей.
Раньше на радиостанции «Серебряный дождь» была ночная передача «Архитектура забвения» о страшных тайнах, которые стоят за знакомыми явлениями. Во многом мой подкаст «Социология стрема» продолжает темы, которые раскрывались там. По крайней мере, я стремился передать именно то настроение меланхолической отстраненности и смирения перед страшной неуютностью мира. О московском метро в «Архитектуре забвения» было целых три выпуска, фрагмент одного из них лучше всего подойдет, чтобы закончить эту главу.
Мне кажется – вполне характерная картина: сделка с кем-то невидимым, позволяющая на вырученные от нее средства жевать бутерброды, ходить в кино, обставлять квартиру.
Сделка, невыгодность и крайнюю бессмысленность которой отчетливо осознаешь, как правило, только в самом конце. Мне кажется, о ней уже что-то писал Гете.
Неестественная и чуждая истинной человеческой сущности картина: уже не существующие частички еще существующих людей, сотканные в безликое полотно бесконечных линий между конечными станциями. Жизнь, пожирающая себя, как гидра. Свернутое пространство.
То, чего не должно быть.
В главе о странных людях и покойниках я отметил, что если дети боятся каких-то конкретных пространств, то подростки боятся людей. Полагаю, что взрослые боятся ситуаций. Однако именно через отношение к пространству мы можем достаточно четко проследить взросление человека.
В замечательной книге Марии Осокиной «Секретный мир в пространстве мира взрослых» показывается, как важно для детей самостоятельное освоение пространства. Через него дети учатся фантазировать, играть, вступать в партнерства, выстраивать коллективы, исследовать и присваивать мир.
В этом пространственном становлении ключевую роль играют различные «неконвенциональные» места, то есть необычные, отличающиеся от повседневных, бытовых и освоенных. Те зачастую запретные места, где ослабевает родительская власть.
С самого раннего осознанного детства, а именно, в среднем, лет с пяти, детей начинает тянуть в такие места – подвалы, свалки, помойки, стройки, заброшенные дома и тому подобное. Поначалу это места ужаса, они вызывают страх, панику, оказаться внутри такого пространства немыслимо. Часто их посещают особым способом – группа детей собирается у границы ужасного пространства, чтобы испытать «экзистенциальный ужас». С этого момента ребенок не просто боится пространства и избегает его, а пытается совладать со страхом, ищет встречи с ним и постепенно становится готов к нему прикоснуться. «Ужасные места» медленно превращаются в «страшно интересные». Это обычно происходит между 6–7 и 9–10 годами. Именно это ознаменовывает переход от страха к исследованию. Посещение запретных и страшно интересных мест помогает удовлетворить исследовательские инстинкты, а кроме того, дает возможность и для групповой работы: распределения ролей в детском и подростковом коллективе, укрепления, сплочения группы, а также статусной мобильности внутри нее – то есть ребенок может утвердиться, совершив неординарный поступок.
Эти страшные пространства можно условно поделить на замкнутые и незамкнутые. Замкнутые – это, например, подвал, чердак, погреб, колодец, а незамкнутые – руины, стройка, свалка, заброшенный дом, кладбище. Вначале дети осваивают замкнутые страшные пространства. Они отмечены всеми признаками потусторонности – находятся не на уровне жилых помещений, там другая температура, другой воздух. Это почти что портал в загробный мир, куда детская фантазия помещает монстров. С этими чудовищами они и разделываются в подростковом возрасте, когда уже толком о них и не помнят, но все еще испытывают страх, который уходит только после утрированной бравады, да и то не до конца.
Это произошло в девяностых годах в Калининграде. Мои родители уехали на заработки в Польшу, а меня оставили у бабушки в старой «хрущевке» на окраине города. Я только перешел во второй класс, а вся дворовая компания была как минимум на пять лет старше меня. Из-за этого, несмотря на строгие запреты, я часто уходил играть на другую улицу. Довольно скоро у меня появились знакомые. Не могу сказать, что мы были друзьями, но у меня просто не было выбора, да и мозгов, чтобы понять, что меня просто используют, мне тоже недоставало. Развод был прост: меня брали «на слабо», предлагая спор, который я выиграть никак не мог, а потом напоминали, что для настоящего мужчины долг – это дело чести. Отдавал долг я конфетами или мелочью. Они хорошо играли свою роль, и я был постоянно должен.
Не помню, как меня заманили на развалины старого немецкого здания. Я должен был спуститься по узкой лестнице, открыть дверь и зайти в подвал, притворив дверь за собой. Все. Мой теперешний долг будет прощен, и никто не станет сомневаться в моей честности, но если я не смогу этого сделать, то мой долг возрастет в два раза. Кто-то начал поддакивать, что это плевое дело. Я помню, что успел поймать хищный взгляд – они знали, что я боюсь темноты.
Я спустился по лестнице. Внутри теплилась надежда, что я не смогу открыть дверь и на этом все кончится. Засов легко отодвинулся. Я замер, прислушиваясь. За дверью кто-то вздохнул, легко и с предвкушением. Люди вздыхают так по утрам, когда ждут чего-то хорошего от нового дня. Я обернулся – мои приятели стояли у лестницы и скалились. Помню, как мне захотелось сбить этот оскал с их лиц. Я потянул за ручку и распахнул дверь.
Пол за порогом был засыпан белым песком. Вздохнув, я переступил порог и услышал, как дверь захлопнулась за мной, а за дверью раздался громкий смех. Помню, как метался и бился о дверь, упрашивая меня выпустить, но с другой стороны только смеялись и требовали, чтобы каждый месяц я платил дань конфетами и отдал половину своих игрушек. Я уже был готов согласиться, когда мою спину обдало холодным дыханием. Меня начала бить дрожь. Не в силах удержаться на месте, я опустился на колени, упершись головой в дверь. В тот момент мне казалось, что дверь картонная и я смогу пробить ее, но подняться не было сил. Я сидел и бился головой о доски.
Что-то острое прошло по моей спине. Звук разрывающейся одежды прозвучал как гром. Оставляя липкие следы, шершавые пальцы поднялись к моей шее и начали давить. За дверью что-то спросили. Я пытался сказать, что готов отдать все что угодно, но издавал только слабое скуление. И вдруг дверь открылась, я выпал за порог и разревелся.
Надо мной смеялись. Не помню, что мне тогда говорили, но тогда я впервые так остро почувствовал ненависть. Мне хотелось, чтобы эти трое сгорели заживо. Я поднял голову, вытер слезы и пообещал им, что отдам все свои игрушки и военный бинокль, если они сами зайдут в подвал. Помню, как кто-то сказал: «Ну смотри, гаденыш».
Они зашли, дверь скрипнула и закрылась. Я простоял довольно долго, но не раздалось ни звука. Когда стемнело, я ушел домой.
Можно ли сделать вывод о том, что взрослые любители осваивать замкнутые страшные места, вроде диггеров или спелеологов-любителей, так и живут в парадигме детского, доподросткового восприятия пространства? Едва ли. Хотя вспоминается история моей знакомой, которая пошла в спелеологический поход и не могла решиться пролезть через узкий проход между пещерами. Тогда опытный спелеолог, который находился уже на той стороне прохода, сказал, что ей нужно
Незамкнутые, открытые страшные места более характерны для групп тех, кто постарше. Это прекрасно видно по обыденным практикам. Будучи в гостях у ваших друзей на даче или в загородном доме, вы вряд ли станете просто интересоваться их подвалом или тем, что на дне высохшего колодца на участке (кроме каких-то практических целей). А вот предложение сходить посмотреть на развалины неподалеку вполне сможет вас заинтересовать, а если им 100 или больше лет, то их посещение будет обязательным.
Заброшенные здания («заброшки») невероятно привлекательны и интересны почти всем, кто любит «пощекотать себе нервы». Это идеальное место для легкого, почти символического нарушения правил. Потусторонний статус пространства «снимает» ограничения и условности повседневного жизненного мира, и единственный запрет, о нарушении которого переживает человек, решившийся на посещение заброшки, – это запрет на проникновение туда.
Отчего же они так привлекательны, почему так приятно читать о них страшные истории? В любом населенном пункте есть свои легендарные заброшки. В Москве до недавнего времени главной была недостроенная Ховринская больница.
Красивое здание, не правда ли?
Ховринская больница, она же Немостор, она же Амбрелла, она же «недострой в Ховрино» – огромное здание больницы. За 20 лет там пропало 800 человек.
За свое долгое существование больница обросла множеством легенд и слухов. Кто-то говорит о призраках, кто-то о трупах сатанистов на нижних уровнях.
Планировка больницы очень необычная. На территории находится два здания: главный корпус и офтальмологическая клиника. Главный корпус по форме напоминает звездочку. Из него отходит шесть крыльев, которые соединены 3-этажными переходами. Само здание представляет собой 10-этажное сооружение, с тремя уровнями крыши и 2–4 уровнями подвала. Первый уровень подвала частично затоплен, что существенно усложняет исследование других уровней. Существует мнение, что главный корпус и клиника связаны подземным туннелем.
Немного истории Ховринской больницы:
Постройка началась в 1981 году (по другим данным – в 70 или 80-м) на месте кладбища, прилегающего к храму иконы Божией Матери «Знамение» (кладбище было ликвидировано в 1960 году). По проекту здание было рассчитано на 1300 (по другим данным 1500) мест для больных со всей страны, чины хотели создать одно из лучших медицинских учреждений СССР, позже было решено сделать Ховринку районной больницей. В 1985 году строительство остановилось (а в конце 90-х и 2003-м возобновлялось), вот несколько версий, почему это произошло:
1) прекратилось финансирование;
2) были обнаружены нарушения при закладке фундамента, существовала угроза обрушения здания;
3) почва под зданием была нестабильной, здание могло «поплыть».
Говорят, на этот момент здание было почти готово, производилась внутренняя отделка. Здание некоторое время охраняли военные, потом охрану сняли, и местные вынесли из больницы все, что только можно утащить. Больницу облюбовали бомжи, неформалы и сатанисты. Именно из-за сатанистов Ховринка заработала свою зловещую репутацию. То ли в конце 80-х, то ли в начале 90-х здание облюбовала секта Немостор (клуб Немостор).
Говорят, все пропадавшие в Ховринке люди – дело их рук. Одни говорят, что секта устроила свою церковь в подвале основного здания, вторые – в тоннеле между главным зданием и вторым корпусом, третьи – в основном здании проходили сборища, а в тоннеле были оборудованы «штаб-квартиры» главарей секты. По слухам, в это время в районе Ховринки начали пропадать люди (особенно дети) и собаки, которые потом приносились в жертву сатане или просто были убиты. Также устраивались черные мессы. Вскоре об этом стало известно нашей доблестной милиции, и на сатанистов устроили облаву с участием ОМОНа, собак с милицией и прочей атрибутики. Опять же, существует две версии дальнейших событий – по одной сатанистов загнали в подвал основного здания и расстреляли, а затем подвал затопили (невысыхающее озеро можно наблюдать и сегодня), по другой – сатанистов зажали в тоннеле между двумя зданиями и затопили тоннель. Также говорят, что человек, показавший ментам проход в тоннель, исчез. Ненадолго больница осталась пустой, не считая бомжей. Потом в больнице стала тусить секта «Черный Крест». Что стало с ней – неизвестно. По сей день в больнице и окрестностях попадаются трупы собак и бомжей. Но даже без сатанистов и жертвоприношений в Ховринке гибнут люди – кто-то не выдерживает встреч с гопотой/бомжами, кто-то срывается в шахты. Говорят, молодой парень Край бросился в шахту лифта из-за неразделенной любви (по другой версии – умер от передоза). По слухам, в 2004-м году в Ховринке нашли трупы шести человек, в 2006-м – десяти, в 2007 – как минимум одного.
Заброшка – начавшее разрушаться здание. Руины всегда интереснее, чем новое здание.
Стройка, а тем более заброшенная, – это вариант руин, рукотворные развалины.
Ключевая задача для архитектуры – совмещать искусство, эстетику и функциональность. Причем последний пункт является ключевым.
Заброшенное здание – это потерявшая функциональность постройка. Сам факт, что она при этом продолжает существовать и ее не торопятся сносить, как будто намекает, что этому зданию еще есть применение, но неявное, нечеловеческое. За заброшкой всегда стоит тайна, причем потусторонняя (именно таким выводом оканчивается история про тупик Пустот из самого начала этой книги).
Ролан Барт пишет о том, что в человеческом обществе любой предмет становится символом самого себя, как только начинает использоваться: ложка – это инструмент и одновременно символ поглощения пищи. Здание – это символ дома, без которого человек не может мыслить свое существование, и пространство, которое ограждает его от внешних опасностей, позволяет не просто жить, но наслаждаться. Разрушенный дом – символ катастрофы.
У немецкого социолога Георга Зиммеля есть эссе, которое так и называется «Руина». В нем он объясняет притягательность заброшенных и старых зданий тем, что они прямое доказательство того, что природа берет верх над человеком и человеческим. Архитектура и строительство – единственное искусство, которое встречает сопротивление материала. Человеку приходится в прямом смысле подчинять себе природу, укрощать стихии и управлять материалами. Однако вид руин показывает, что это превосходство недолговечно и со временем воспринимается лишь как иллюзия:
Разрушенное, заброшенное или недостроенное здание – это, возможно непреднамеренное или не доведенное до конца последствие социальных процессов. Памятник несбывшимся надеждам, не прожитым в этих стенах судьбам, которые так сильно желают воплотиться, что подсознание превращает их в страшных монстров.
Заметная часть крипипаст имеет в качестве своей основной локации подъезд многоквартирного дома. Это крайне разнообразные истории, однако, попытавшись собрать их в единый корпус, используя «Мракопедию», я не сильно преуспел. Дело в том, что большинство таких историй рассказываются в соответствующих ветках на Реддите или имиджбордах. Это единственное место книги, где я позволю себе не интерпретировать, а писать крипипасту самому. Однако это не настоящая крипипаста, а иллюстративный материал, компиляция сюжетов, попытка выйти на уровень метасюжета. Короче говоря, я покажу типичный сюжет, связанный с подъездом. В интернет-исследованиях есть прием, который называется «фабрикация» – когда в отчете не избежать цитаты какого-нибудь пользователя, для сохранения его анонимности (и этичности публикации исследования) его слова приводятся не буквально, а пересказываются таким образом, чтобы передать смысл сообщений. Однако при этом найти пользователя, используя поиск по ключевым словам, было бы невозможно. Такую «фабрикацию» привожу и я, но делаю ее не для того, чтобы анонимизировать мои «объекты» (они сами вполне с этим справились), а чтобы сжато пересказать сразу несколько историй.
Я засиделся поздно вечером за компьютером и решил выйти в подъезд покурить. Выходя, я забыл закрыть дверь, что впоследствии, возможно, и спасло мне жизнь. Когда я курил, вдруг услышал, что на первом этаже что-то шевелится, какой-то человек. «Сосед или чей-нибудь гость», – подумал я. Но что-то стало шевелиться все сильнее, интенсивнее. Я понял, что это – не человеческое существо: оно слишком большое и какое-то не плотное. Я наклонился в лестничный пролет, окурок выпал у меня из руки. Оно заметило, что за ним наблюдают. Я рванул к двери, а странный гость с неестественной быстротой поспешил следом. Я успел заскочить в квартиру до того, как оно настигло меня, и захлопнуть дверь прямо перед ним, ощутив омерзительный запах. Я не увидел, как оно выглядело, да и что это вообще было, но оно всем своим весом навалилось на мою дверь и стало ломиться внутрь, скрести, стонать. От ужаса я просто оцепенел, и когда в следующий раз открыл глаза, было уже утро. А снаружи дверь была расцарапана, и весь наш подъезд был в какой-то непонятной темной слизи. Кто знает, как часто оно посещает эти места…
Это типичная обобщенная история. Здесь мы видим преследование главного героя каким-то непонятным существом, с которым он не знает, как совладать, и природа которого зачастую неизвестна. В отечественном сегменте этих существ обозначают аббревиатурой НЕХ, что расшифровывается как «неведомая е… х…» (два последних слова – обсценная лексика, которую можно передать как «гребаная хрень»).
Чем подъезды так сильно привлекают НЕХ?
Специфическое отношение к подъездам можно объяснить архитектурными решениями.
В моем подкасте (эпизод называется «Города – это конец») об этом рассуждал мой товарищ архитектурный критик Константин Бударин. Он приводил странное отношение к подъезду как реакцию на особую конструкцию модернистских домов. Логика развития массового жилища предполагала все большую открытость, многоквартирные дома противопоставляются особнякам. Одна семья, владея одним домом, достаточно долгое время накапливает критическое количество секретов. Если посмотреть викторианские истории о призраках, нетрудно заметить, что большинство из них связаны с недвижимостью – семейные конфликты, которые, как правило, с этой самой недвижимостью и связаны, передаются через поколения. Человек, который умер, прежде чем успел предотвратить или разрешить конфликт, или заложил его в завещании (или его отсутствии!), появляется в виде призрака. И неудивительно, ведь этого требуют на символическом уровне сами участники конфликта.
Сама идея массового жилья предполагает увеличивающуюся прозрачность жизни – увеличение концентрации людей, возможность наблюдать своих соседей или жителей соседнего дома в окнах, а также обзор того, что происходит за окном – на улице или во дворе. Такая иллюзия возможности в любой момент понять, что за человек живет рядом, подкрепляется знанием о том, что планировка квартиры сверху или снизу скорее всего будет похожей. Явление плоской крыши отменяет идею чердака, а подвал в модернистском доме перестает быть функциональным пространством. Да и доступ к нему зачастую есть только у работников коммунальных служб. Стоит отметить, что жители пятиэтажек и панелек адаптируются к отсутствию чердаков и подвалов, быстро организуя антресоли, а затем создавая «стенки» – соединенные шкафы, которые занимают целую сторону комнаты.
Карта частоты наблюдений призраков в 2019
Функции потустороннего пограничного пространства оказываются выдавлены в подъезды. Туда же отходит пространство ритуальной «нечистоты» – именно в пространство лестничной клетки мы с большой долей вероятности выйдем, чтобы, например, обработать обувь каким-нибудь химическим средством. Однако и само решение расположения подъезда внутри дома подталкивает к тому, чтобы воспринимать его как зону отчуждения. Это и не снаружи, и не внутри. Никто из жильцов не воспринимает его как свою территорию, но вместе с тем она и не является однозначно чужой. Кроме того, если происходящее на улице можно услышать и зачастую увидеть, то подъезд оказывается совершенно слепой зоной, понять что-либо о которой можно, только физически в ней оказавшись.
Это блестяще описано в статье социолога Александра Бикбова «Москва/Париж: пространственные структуры и телесные схемы», в которой он рассказывает, как социальное пространство реализует себя в городской среде. Бикбов сравнивает Париж и Москву (а на самом деле почти все постсоветское пространство с европейским) и отмечает достаточно серьезные различия в способах и принципах организации пространства. Для парижан характерна открытость и проницаемость барьеров или же их прозрачность (витрины магазинов в виде окон, столики кафе на улице), в то время как в Москве имеют место очень явные и непрозрачные границы (витрины, через которые не виден основной зал, для столиков кафе на улице создается специальный подиум). Но ярче всего это проявляется в организации жилья: чтобы попасть домой, в Москве (это справедливо для всех российских городов) человеку чаще всего необходимо преодолеть пять совершенно непроницаемых барьеров (две двери в подъезде, лифт, вход на лестничную клетку, дверь в квартиру – иногда к лифту приходится подниматься по лестнице, что также является барьером, пусть и проницаемым) против трех в Париже. Это объясняется важностью для постсоветского общества оппозиции «внешнее-внутреннее». Внешний мир не должен смешиваться с внутренним.
Живу в 16-этажном доме. Дом точечный. Планировка довольно хитрая (это важно).
Есть 2 лифта – грузовой и пассажирский.
Есть пожарная лестница. Без окон, и на каждом этаже к ней ведет отдельная дверь.
На каждом этаже есть общий балкон. К нему ведет дверь со стеклом (правда, на некоторых этажах вместо стекла фанера).
В общем, как-то раз у меня посреди рабочей недели случился выходной. Как следует выспался. Когда проснулся, понял, что в доме вырубили электричество. Телефон как назло разряжен. Ни свечей, ни фонарика. По холостяцкому распорядку еды, не требующей термообработки, и то в запасах не было. Встал вопрос похода в магазин – за хлебом, сыром и хотя бы лимонадом.
Оделся, вышел из квартиры. На этаже единственный свет – тот, что через стекло балконной двери пробивается. Лифты стоят. На пожарной лестнице тьма кромешная. Что открыты глаза, что закрыты – однофигственно.
Стал медленно спускаться. Каждые два этажа решил выходить на лестничную площадку, где хоть немного света есть. Просто чтобы ориентацию в пространстве не терять.
И вот стою я на восьмом этаже. И тут тихонько так скрипит дверь с лестницы. И на площадке оказывается парень. Видимость не сильно хорошая, даже какого цвета джинсы на нем, было не разобрать. Был он в кофте с капюшоном.
Я из-за прогулки по темной лестнице был слегка на нервах. Появление второго человека по идее должно было меня подбодрить. А я вместо этого занервничал еще сильнее. Потому что задался вопросом – а как это он так тихо шел по лестнице? Слышимость там очень хорошая. Я, когда спускался, шел очень медленно, но и то мои шаги было слышно на 2–3 этажа.
Был еще вариант, что все это время человек просто стоял на лестнице. В кромешной темноте. Один.
Пока я размышлял, человек в капюшоне начал идти ко мне. Походка у него была медленная и неуклюжая. Он переваливался с ноги на ногу. Сделав несколько шагов, он заговорил:
– Я тут живу а ты тоже тут живешь я тут живу а ты тоже тут живешь. – Именно так, без пауз и интонаций. У него был странный скрипучий голос. Он дошел до полосы слабенького света с балкона, и я наконец увидел под капюшоном его лицо.
Сначала я подумал, что на нем очень старая и грязная фарфоровая маска. Потом подумал, что это все-таки не маска, просто человек чем-то болен или пострадал при пожаре.
Под капюшоном было круглое лицо с темно-желтой кожей. Губы были растянуты в улыбке. Когда он говорил, губы не шевелились, не размыкались. Оставались улыбающимися. А глаза…
Глаз не было. Вместо них были два глубоких темно-красных провала.
Меня будто окатило ледяной водой. «Он только притворяется человеком. Беги», – пронеслось в голове.
Я побежал. Так быстро я не бегал никогда в жизни. При этом какая-то часть моего сознания оставалась предельно собранной и спокойной. Именно эта часть в первые секунды моего забега посоветовала обогнуть существо, изображавшее человека. Она же управляла моей рукой и хваталась ей за перила. Она же считала ступеньки и командовала, когда поворачивать.
Мой топот грохотал на всю лестницу. Я был в панике, и мне казалось, что оно гонится за мной и вот-вот схватит, чтобы я навсегда остался в этой темноте.
На улице я минут десять стоял и просто дышал, радуясь свету и тому, что вокруг люди.
Домой я не возвращался до тех пор, пока не убедился, что во всем здании снова горит свет и лифты работают.
Но чувство спокойствия ко мне не так и вернулось. Дело в том, что после той истории один мой знакомый сосед с восьмого не узнал меня при встрече. Он все время улыбается, и его походка стала странно неуклюжей.
А еще по ночам мне иногда кажется, что я слышу чей-то очень слабый и далекий крик. Откуда-то с лестницы.
Очень хорошо видно, как контрастируют американские крипипасты с российскими (я отдаю себе отчет в том, что это деление условное – поэтому стоит оговориться, что я имею в виду топологию их происхождения). В американских речь идет чаще всего об уже свершившиемся проникновении (в квартиру, подвал или чердак). Наиболее характерная история – из Реддита, которая также представлена в переводном виде на «Мракопедии» в составе статьи «Страшные истории с Reddit»:
Мне был 21 год, я только что переехала в свою первую квартиру и все еще разбирала вещи. Дверь моей квартиры закрывается автоматически при захлопывании. Итак, я шла домой, разговаривая по телефону со своим парнем, забрала почту у входа в апартаментный комплекс, зашла домой, села на кровать и начала открывать почту, все еще говоря по телефону. Потом я его уронила, и он отскочил под кровать. Мне пришлось лечь на пол и тянуться к нему.
Тут я заметила что-то краем глаза, что привлекло мое внимание… мои глаза расширились, и я еле подавила крик. Под моей кроватью неподвижно лежал какой-то человек, повернувшись спиной ко мне и прижав голову к груди, чтобы его лицо было невозможно разглядеть. Он меня не заметил. Я пыталась быть рациональной, хоть у меня в голове как бешеные носились мысли – я подобрала телефон, сказала «Прости, я обронила телефон. Я сейчас приму душ и перезвоню тебе».
Вход в ванную была рядом с моей кроватью, так что я быстро зашла туда, тихо заперла дверь, включила душ, выбралась из квартиры через окно (я жила на первом этаже) и вызвала полицию. Они сказали мне, чтобы я ждала рядом с домом, но перешла на другую сторону дороги и следила за тем, кто выходит из комплекса.
Дело было летом, на улице было темно, я засела за машиной на противоположной от дома стороне улицы и не сводила глаз с окна своей ванной и входа в комплекс. Мой парень приехал прямо перед полицией (ему я тоже позвонила, как только выбралась). Я дала копам ключи, и они вошли внутрь. Через минуту они вышли, ведя под руки худого и усталого мужчину. Его глаза выглядели безумными, но он не пытался вырваться. Полицейский, который остался со мной и успокаивал, пока его коллеги обыскивали квартиру (мне было очень плохо, я рыдала и дрожала), сказал, что этот мужчина стоял у двери в ванную с одним из моих кухонных ножей в руках и ждал, пока я выйду.
Он как-то пробрался в мою квартиру, пока я забирала почту, и спрятался под кроватью. Позже выяснилось, что он был бездомным, и его поместили в психушку. Мой парень переехал ко мне на следующий же день после этого инцидента.
Такой же принцип наблюдается и в истории, которая называется «Друг по переписке» («Panpal»).
Эту новеллу написал Датан Ауэрбах, он публиковал ее по частям в Реддите. Конечно, это стилизация под крипипасту, однако он собрал очень многие американские сюжеты под крыло одного текста. В этой крипипасте рассказывается история о мальчике, которому в детском саду дали задание – найти друга по переписке, запустив воздушный шарик с письмом. И всем детям возвращаются какие-то письма, а главному герою долго никто не пишет, и когда он об этом уже забывает, ему начинают приходить письма. В них нет текста, вложены только фотографии, где он снят издалека в разных ракурсах. Эта история про отношения внутри маленьких городов. В ней описываются переезды, как большие города поглощают маленькие и как загородные поселки входят в состав городов. Это история о том, как рост города связан со становлением человека, его взрослением. Обратное тоже верно.
В 2017 году в Москве было объявлено о программе «Реновация», по которой обещали сносить обветшалые пятиэтажки, а их обитателей переселять в новое жилье. Этот проект вызвал очень оживленную дискуссию, последнее на момент выхода этой книги общественное обсуждение, в котором участвовали москвичи на всех уровнях. Эта волна странным образом захлестнула также крипи-каналы и паблики. Весной 2017 года многие из них посчитали нужным выложить подряд несколько историй, в которых фигурировали бы пятиэтажки. Даже я, когда только начал записывать подкаст «Социология стрема», самым первым записал выпуск про пятиэтажки в крипипастах. Однако эти истории несут странное послание – в них описывается жилье как пространство опасности, незавершенных конфликтов, одиночества, заброшенности и несчастья. Тем более что в основном это рассказы не про московские пятиэтажки, а про дома в пустеющих промышленных городах. Для них расселение пятиэтажек – естественный процесс, сопровождающий отток населения в крупные города. Люди уезжают, покупают новые квартиры, а городишки пустеют и становятся все более маргинальными и депрессивными.
Читать про пятиэтажки, а тем более писать про них страшную историю – может быть, самая яркая реализация принципа Жуткого, как его описывал Фрейд (статья так и называется «Жуткое»). Страшное и жуткое – это маргинальность, что-то вычеркнутое из повседневности, но обязательно берущее в ней начало. Пугающее – нечто берущее начало в обыденности, но затем доводящее ее до своей противоположности. В историях о пятиэтажках мы видим заброшенные или полузаброшенные дома или же истории из прошлого, из детства.
Пятиэтажка, какой она описывается в крипипастах, – это символ детства, похороненных там секретов, непонятных людей, не выраженных, но очевидных конфликтов. Слишком много слишком близко живущих незнакомцев, каждый из которых имеет тайну, которая не помещается в персональную систему хранения и просачивается не всегда приемлемым образом. В детстве этого сложно не заметить – поэтому дети так часто (чаще остальных) видят призраков и непонятных существ (свидетельствуют об этом).
Слишком сильная в постсоветской социальной жизни оппозиция «внешнее-внутреннее» играет злую шутку, наделяя пограничные пространства собственным сознанием, точно так же травмированным и травмирующим, как и механизмы, эту оппозицию создавшие.
В прошлых частях мы выясняли, как крипипасты отражают страхи и скрытые переживания по поводу интернета и города. Здесь я хочу показать, как работают истории, связанные с нерукотворными объектами, как влияет природный сеттинг на страшные истории.
Природа, как нечто противостоящее человеческому, сама по себе является довольно страшным. «Оказаться в ночном лесу» – ужас человека в этой ситуации понятен даже тем, кто никогда в ней не оказывался. Однако очевидность и даже понятность не означает объяснимость. То, что понятно на уровне эмоций, общий опыт, который есть у всех или почти у всех, даже мешает расшифровыванию того сообщения, которое может стоять за отсылками к этим отчетливым символам.
«Природные» истории, если они не завязаны на встрече с НЕХ и прочими монстрами (то есть ситуацией неопределенной физической опасности), зачастую не имеют никаких дополнительных «устрашнителей», кроме самой обстановки, которая пугает тем, что отличается от привычной человеческой рукотворной среды. Можно сказать, что на первый взгляд способность ужасать у природного сеттинга (леса, поля, пустыни, метели, моря и прочие) строится на том, что он не приспособлен для человека, как бы онтологически ему противопоставлен и потому враждебен сам по себе.
То, как для восприятия важна привычность и приспособленность обстановки под человека, показал Хорхе Луис Борхес в своем упражнении в стиле Лавкрафта, которое называется «There Are More Things» (это цитата из шекспировского Гамлета: «Есть многое в природе, друг Горацио»). В этом небольшом рассказике главный герой испытывает ужас, оказавшись в доме, где он видит странную обстановку. Он долго не может понять, что с ней не так, и в конце концов соображает, что она не приспособлена под человеческое тело и практики:
Стул соразмерен человеческому телу, его суставам и связкам, ножницы – резанию или стрижке. То же самое с лампой или повозкой. Но дикарь не воспринимает Библию миссионера, а пассажир корабля видит снасти по-иному, чем команда. Если бы мы в самом деле видели мир, мы бы его понимали.
Ни одна из бессмысленных форм, с которыми столкнула меня эта ночь, не соотносилась ни с человеческим телом, ни с обиходными привычками. Мне было жутко и тошно. В одном из углов обнаружилась отвесная лестница, ведущая этажом выше. Между примерно десятью ее широкими стальными пролетами неправильной формы разрывы. Эта лестница, как-никак предполагавшая руки и ноги, была понятна и даже на свой лад успокоительна.
Вокруг было много всего. А может быть – мало, но в одной куче. Вспоминаю что-то вроде просторного и очень высокого операционного стола в виде подковы с круглыми углублениями на концах. Не ложе ли это хозяина, мелькнуло у меня, и не намекает ли оно, как тень, на его чудовищную анатомию зверя или божества?
Помню еще острый угол расходящихся кверху зеркал, которые терялись высоко во мраке.[22]
Человеку сложно создать предмет или инструмент, который бы не соответствовал ему, который бы не отвечал физиологическим особенностям тела. В то время как в природе властвуют силы, которые совсем не берут в расчет человека, ему приходится приспосабливаться, и поэтому выход на границы освоенного мира так пугает – там не действуют привычные правила.
Возможно, из-за этого настоящие, правдивые, документальные истории тоже распространяются как крипипасты. Такое происходит с рассказами о неудачных подъемах на Эверест или о страшных необычных авиакатастрофах, а также о кораблекрушениях.
Эти истории действительно работают сами по себе. В роли НЕХ, монстра, неотвратимо преследующей опасности выступает не только мистическое создание или другие люди, но сама природа, сила, у которой нет даже специфического отношения к нам и которую мы специально избегаем в нашей «обычной жизни» за удобствами городов и личных пространств, где нет места стихии. Сам тот факт, что зеленые ботинки погибшего у самой вершины Эвереста альпиниста используются другими покорителями вершины в качестве ориентира, способен заставить ужаснуться. А это еще далеко не самый страшный факт.
На «Мракопедии» тоже есть прекрасная статья о покорении Эвереста.
Иногда к подобным историям приплетаются какие-нибудь дополнительные загадки – вроде Бермудского треугольника или снежного человека. Однако это всего лишь прикрытие для действительно настоящего ужаса, подобно тому как в детских сказках дописывают хорошие концы, думая, что детям еще рано думать о плохом.
Однажды я ехал в междугороднем автобусе и на соседнее кресло сел человек. У него не было двух пальцев на правой руке. Мы разговорились, и мой попутчик рассказал, что отсутствие пальцев – производственная травма. Он работал в арктических экспедициях и потерял пальцы в результате обморожения. Когда я спросил про необычные вещи, которые происходят в таких экспедициях, мужчина рассказал, что часто бывает такое: вся команда просыпается утром, но одного участника нет. Все его вещи на месте, однако понятно, что человек просто ушел в глубь снежной пустыни. «Арктика позвала» – так это объясняется. Это настолько красивая история, что задумываться о ее правдивости совсем не хочется.
Именно из подобных случаев складываются страшные истории, где главным действующим лицом оказывается природа. Когда при пересказе рассказывается не о тенденции, а только об одном таком подобном, но документально засвидетельствованном случае, такой жанр называется Real-life mysteries, то есть настоящие загадки из реальной жизни. Самая известная real-life mystery – это Перевал Дятлова.
Истории о природе; страшилки, связанные с взаимодействием со стихиями или же о влиянии сил окружающего мира на человека или даже зависимости от них, – самые древние: их рассказывают столько, сколько есть человечество. И сейчас я хочу показать, из-за чего real-life mysteries так сильно отличаются от других крипипаст и почему они все равно попадают в категорию страшилок, хотя и не являются вымышленными.
Чтобы это проиллюстрировать, я расскажу о том, как это происходило в фильмах о космосе. Я объясню, как работает механизм, на более чистом примере, а потом транспонирую его на нашу тему. Космос и природа почти являются синонимами.
За столетнюю историю кино произошел пересмотр представления об опасности космоса. Постепенно менялся взгляд на то, почему он опасен. Почти все фильмы о космосе – это, за редкими исключениями, ужастики и триллеры. Самые популярные фильмы на космическую тему – это киноэпопея «Звездные войны», которая, однако, почти не затрагивает тему космоса. Мир «Звездных войн» – это несколько планет-городов, соединенных тоннелями из гиперпространства. То есть самого как такового космоса мы в них не видим. Механика подобного сеттинга мало отличается от любого другого приключенческого фильма, где есть несколько локаций. Это вовсе не упрек «Звездным войнам», я хочу лишь показать, что не все картины, в которых вроде бы заявлена космическая тема, ее действительно поднимают. И космос не выступает в виде самостоятельной силы, и люди с ним никак не взаимодействуют. Это не принижает качества этих фильмов, но говорить, что они о космосе, только потому, что там есть космические корабли, неверно.
Космос – это некоторая абстрактная идея, сейчас он понимается как бесконечное пространство, которое существует по отличающимся от людских законам. К такому осознанию мы пришли не сразу.
Кино – это максимально конкретный способ подачи искусства, который противостоит многим другим, вроде музыки или живописи. Оно претендует на буквальную фиксацию мира. Первые фильмы появляются в начале двадцатого века, когда наиболее прогрессивные художники работали над передачей абстракции в искусстве, а конкретный реализм из живописи был вытеснен в фотографию. Подробнее об этом можно прочитать в эссе Вальтера Беньямина «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости». Кино позволяет создать иллюзию того, что оно показывает мир таким, какой он есть, лишь с некоторыми условными искажениями, но вполне достоверным.
Человеческое мышление восходит к абстрактной идее через вполне конкретное.
Опасность, по определению Мишеля Фуко, которое он дает в своих лекциях «Безопасность, территория, население», – это ситуация, с которой нужно что-то предпринимать. Космос, исходя из этого определения, опасен сам по себе – там не получится ничего не делать, чтобы продолжать жить, нужно гораздо больше действий, чем на поверхности Земли. Однако он также и невероятно привлекателен, в том числе и как идея. К тому, чтобы туда попасть, необходимо готовиться сильно заранее, это сопряжено с колоссальным напряжением всех доступных человечеству и конкретному человеку сил, и потому это – самый большой вызов, который кто-либо может бросить себе.
Один из самых первых фильмов вообще – «Путешествие на Луну» 1902 года. Здесь поразительно и показательно, что тема космического путешествия появляется с самого начала кинематографа. В целом этот фильм отражает отношение к космическому пространству вселенной. Персонажи этого фильма отправляются на Луну в аппарате, напоминающем пулю, собственно, ими выстреливают из гигантской пушки в ее сторону. На Луне земляне встречают селенитов, которые нападают на главных героев. В целом этот фильм даже не про завоевание космоса, а про перенос на вселенную отношений, в которые вступали покорители новых земель с местным населением, отстающим в техническом развитии от своих колонистов. Кроме того, не идет речи ни о каких скафандрах – космоса пока не существует.
В датском фильме «Путешествие на Марс» 1918 года тоже нет скафандров: марсианская атмосфера «воздухопроницаема», то есть пригодна для дыхания.
В «Женщине на Луне» Фрица Ланга тоже нет никаких специальных костюмов, но дышать можно только на Земле и на Луне, для космоса нужны кислородные баллоны. По сюжету, корабль совершает жесткую посадку, из-за чего повреждается часть баллонов, и двое людей вынуждены остаться на безжизненной поверхности Луны. Появляется мотив жертвенности, хотя авария является внешним обстоятельством.
Советский фильм «Космический рейс» 1935 года тоже про путешествие на Луну. На корабле «Иосиф Сталин» герои прилетают на темную сторону Луны. Но там все заканчивается хорошо, это оптимистический фильм. Конечно, приходится преодолеть немало сложностей, но все они носят техногенный характер.
Во французской картине «Звездные круизы» 1942 года впервые представлено влияние космоса на человека – подобно персонажу из герою фильма «Интерстеллар», главная героиня проводит в космосе две недели, в то время как на Земле проходит 25 лет.
Более сложные сюжеты появляются уже после войны – например, фильм «Захватчики с Марса» 1953 года о том, как, наоборот, существа из космоса прилетают на Землю и ведут себя весьма агрессивно. Такие фильмы («Они пришли из открытого космоса» 1953 года, «Похитители тел» 1956 года) выстраиваются в достаточно ощутимую тенденцию – истории о том, как появляются пришельцы и разным образом вредят людям и даже калечат их.
Эти страхи являются отражениями опасений, связанных с холодной войной, – нечто неизвестное, что может захватить нас и поработить. Также настойчиво стучится сюжет о поиске внутренних врагов – когда инопланетянин способен захватить тело человека и действовать от его имени. Пришельцы в таких фильмах являются олицетворением коммунистов, о чем говорит, в том числе, тот факт, что общественное устройство у захватчиков-пришельцев всегда одно – тоталитарный режим, который они стремятся установить и на Земле. В этом смысле очень интересен фильм «Вторжение» 2007 года, где главные роли играют Николь Кидман и Дэниел Крейг. В этом кино как бы реконструируется и переосмысляется старая идея – инопланетный вирус заставляет людей менять свое поведение, они начинают ходить строем, а также изображать счастье. Когда в конце удается этот вирус истребить, у главного героя появляется сомнение в правильности изгнания пришельцев – ведь люди были счастливы под воздействием вируса.
Фильм Марио Бавы «Ужас в космосе» («Планета вампиров») выходит в 1965 году – это год первого выхода человека в открытый космос. Сюжет у этой картины такой: люди получают сигнал бедствия с космического корабля, который застрял на некой планете. Члены спасательной экспедиции, прилетевшие туда, сразу же начинают странно себя вести: совершать насилие в отношении друг друга и себя. В результате этого они гибнут, однако вскоре воскресают уже в виде вампиров и все равно продолжают совершать насилие. Выясняется, что на этой планете обитают бестелесные существа, которым, чтобы реализовывать идеи, необходим физический носитель, тело. В конце фильма эти существа в захваченных ими телах людей прилетают на Землю, оставляя зрителя наедине с открытым финалом.
Философ и социолог Элвин Тоффлер в книге «Третья волна» описывал 50–60-е годы двадцатого века как смену индустриальной цивилизации на информационную.
Тем самым космос, как нечто предельно индустриальное, начинает нести в себе идею разрушения человека. Раз за разом показывая вселенную, мы начинаем воспринимать ее как нечто, столкновение с чем сулит неудачу. Это частный случай разочарования индустриальной культурой. В этот период начинаются эксперименты с психоделиками и повальное увлечение оккультными практиками. Карл Юнг в начале двадцатого века описывал всего три крупных оккультных общества в Европе. В то время как в 70-е годы их не меньше тысячи, они очень разные и к ним принадлежат очень разные люди всех слоев общества. Западная цивилизация, по выражению Тоффлера, от взгляда вовне обращается ко взгляду внутрь себя. Это сигнал разочарования. Подводит своеобразный итог этого этапа фильм «Чужой». Кино о том, как люди сталкиваются в космосе с неким существом, которое их пугает и убивает, имея вирусную форму. Здесь прослеживается размышление о том, как космос меняет человека. То, что происходит с главной героиней, Эллен Рипли, на протяжении серии фильмов, можно назвать эволюцией, отражающей изменение отношений человека с космосом: сначала она сражается, после этого ее изолируют, пытаются изучить, а затем заразить, – это то, как люди относятся к тем, кто вернулся из космоса, и какого ждать отношения.
Очень важным для этой темы является фильм «Сквозь горизонт» («Горизонт событий») 1997 года. Эта картина не отмечена в списках классики кинематографа, но при этом отражает и даже, я бы сказал, аккумулирует многие сюжеты о космосе. Сюжет такой: космический корабль исчезает, спасательная экспедиция отправляется его искать, через какое-то время обнаруживает, однако на корабле никого нет. И только в видеозаписях с камер слежения запечатлены ужасные сцены садистических оргий, расчлененки и всякого такого, а капитан корабля говорит на латыни. Тут отражается представление об отчужденности космоса и отчуждаемости природы человека. Человек не может вписать себя в мир вселенной точно так же, как он не может вписать себя в мир природы, противопоставляя себя им. Это достаточно традиционное представление о природе как о том, что противостоит человеку.
Однако стоит сказать, что все это уже было. Подобную эволюцию представлений о столкновении человека с некой силой, которая ему противостоит, уже описывали. В истории литературы мы можем наблюдать это, когда появились, а затем достигли своего пика морские путешествия. Самый плотный и самый важный образ, связанный с морем, – это морские чудовища, которые мало меняются, начиная с книг Гомера. Это такие же существа, столкновение с которыми меняет человека, его представление о себе и мире. Острова, с которых невозможно уплыть, так как их пространство сильно отличается от привычного и нельзя не подчиниться его логике. Это один из множества примеров того, как античность описывает на многие века вперед трансформацию отношения человека с собой, природой и пространством.
Есть очень важный мотив в средневековых реалиях, которые множество раз описаны в самых разных источниках, – так называемые корабли дураков. Это предположительно аллегорический или реальный способ избавляться от сумасшедших и вообще всех, кто не вписывается в общество, чьи действия или образ жизни не описывались законом, то есть не попадали под конкретный список наказаний, но не принимались другими людьми. Для них строится корабль, который отправляется дрейфовать. Истоки такого обычая непонятны. Вероятно, это отражение другого обряда или ритуала, который затерялся. Этот образ Мишель Фуко разбирает в книге «История безумия в классическую эпоху». Вот что он пишет:
Высылка безумных стояла в одном ряду с прочими ритуальными изгнаниями.
Теперь понятнее становится та интереснейшая и богатейшая смысловая нагрузка, которую несло на себе плавание дураков и благодаря которой оно так поражало воображение. С одной стороны, не нужно преуменьшать бесспорную практическую пользу от этого плавания; препоручить безумца морякам значит наверняка от него избавиться, чтобы он не бродил где попало под стенами города, а уехал далеко, сделался пленником своего отъезда. Но с другой стороны, тема воды привносит во все это целый сонм связанных с нею смутных представлений; вода не просто уносит человека прочь – она его очищает; к тому же, находясь в плавании, он пребывает во власти своей переменчивой судьбы: на корабле каждый предоставлен собственной участи, всякое отплытие может стать для него последним.
Дурак на своем дурацком челноке отправляется в мир иной – и из иного мира прибывает, высаживаясь на берег. Плавание сумасшедшего означает его строгую изоляцию и одновременно является наивысшим воплощением его
Именно такова роль воды и плавания на корабле. Безумец заперт на его борту, словно в тюрьме, побег из которой невозможен; он – всецело во власти реки с тысячью ее рукавов, моря с тысячью его путей, их великой переменчивости, неподначальной ничему. Он – узник, стоящий посреди самой вольной, самой широкой из дорог; он накрепко прикован к открытому во все концы света перекрестку. Он – Пассажир (Passager) в высшем смысле слова, иными словами, узник перехода (passage). И неведома никому земля, к которой причалит его корабль, – равно как не знает никто, из каких краев он прибыл, когда нога его ступает на берег. Нет у него иной правды, иной родины, кроме бесплодных просторов, пролегающих между двумя берегами, двумя чужбинами. Неважно, ритуал ли отплытия с присущей ему системой значений находится у истоков этой связи помешательства и воды, которая прослеживается в сфере воображаемого западноевропейской культуры на протяжении всего ее существования, – или же, наоборот, именно их сближение вызывает из глубины веков этот ритуал и закрепляет его в сознании. Одно бесспорно: в восприятии европейца вода надолго связывается с безумием.
Не столь важно, что это вода; это справедливо для любого безграничного пространства, которое человек вынужден преодолевать, но в котором он не может жить. Путешествие через воду – это путь через пустоту, потому что, отрываясь от земли, человек теряет связь с общественным.
Это связано с явлением, получившим название «корабль-призрак» – судно, которое по непонятным причинам покинула команда, поэтому оно дрейфует, нагоняя ужас своей безжизненностью. Этот феномен объясняли и прозаическими ограблениями с выбрасыванием команды в море, как, впрочем, и морскими монстрами, достающими людей из любых корабельных закутков своими чудовищными щупальцами, и даже более прогрессивно – особыми вибрациями со дна, которые воздействуют на психику человека, заставляя его покинуть корабль любыми способами.
Бесспорно одно – команда покидает корабль, имея полный запас провизии и цельность корпуса.
Люди, которые выживали в подобных историях, описывали чудовищные вещи – оргии, каннибализм, тотальную моральную деградацию всех членов экипажа. Это происходит после продолжительных периодов полного штиля. Отсутствие любых визуальных раздражителей за кораблем, невозможность с него сойти заставляют людей терять связь с общественным в себе, со своей личностью, возвращаясь в животное состояние.
Тем самым, видно, что есть рассказы об опасностях путешествий, связанных с техническими повреждениями, опасностью погибнуть от нападения или голода, – это все опасения. А есть другой, не менее важный страх – страх перед тем, что именно открывает в человеке пустота.
Все страхи, которые описывают страшные фильмы ужасов о космосе, – это страхи столкновения с пустотой.
Сначала эта тревога рационализируется через монстров, которые неизбежно встретятся на пути в неизведанных пространствах, затем она переходит в боязнь того, как космос может повлиять на самого человека. А в конце концов к 2012 году мы получаем фильм «Гравитация», который прямо говорит о том, что космос страшен сам по себе. В фильме мы видим техногенные катастрофы, и не они страшны в фильме, а само космическое пространство, где все иначе, и человек там находится не должен.
Можно вспомнить фильмы «Космическая одиссея 2001 года» Стенли Кубрика или «Интерстеллар» Кристофера Нолана. Однако это картины, которые не рефлексируют на тему космической пустоты. Они, на мой взгляд, эксплуатируют противоположную идею – идею отсутствия космоса. В обоих фильмах космоса не существует без человека – чем больше герой погружается в космос, тем глубже он погружается в себя. Даже прыгнув в черную дыру, он оказывается внутри своих же воспоминаний.
В «Интерстелларе» об отсутствии космоса говорится прямым текстом:
– Меня это напрягает, Купер. Несколько миллиметров алюминия, а за ним – ничего, миллионы километров пустоты, способной убить нас за секунду.
– Ты знаешь, что некоторые из лучших в мире яхтсменов-одиночек не умеют плавать. Если упадут за борт – им конец. Мы с тобой первооткрыватели, а это – наша лодка[23].
Причем Ромили ощущает присутствие космоса: «Мы не должны быть здесь», – говорит он. На что Купер, главный герой, отвечает ему, что космос – «величайший океан» и что нет разницы между мореплавателями и ими, исследователями космоса. Из этого диалога вполне ясно, кто выживет в этом путешествии, а кто нет.
Прекрасной иллюстрацией идеи об отсутствии космоса является фильм «Пандорум» 2009 года. В нем описывается «корабль поколений», то есть специальный тип космического корабля, который рассчитан на путешествие настолько долгое, что на нем должно смениться несколько поколений и к конечной цели долетят потомки тех, кто взошел на борт. Однако в фильме у людей на этом корабле начинается странная болезнь, которая называется «пандорум». Симптомы этой болезни мы уже много раз встречали в сюжетах, описанных выше: чрезвычайная агрессивность, склонность к убийствам, галлюцинации, а впоследствии – деградация личности. Это заболевание имеет не вирусную природу – это просто воздействие космоса на людей. В конце фильма выясняется, что – внимание, спойлер! – корабль давно прибыл на планету назначения, но все герои этой картины были так сильно заняты проблемами внутри корабля, что никто не смог этого осознать. А между тем, чтобы сойти на новый дом человечества, достаточно было просто нажать кнопку. Это иллюстрация идеи о том, что космос находится внутри нас. Как человек представляет опасность для себя самого постоянно, нося в себе скрытые механизмы разрушения своей же личности, такую же опасность для него представляет космос, который предлагает абсолютно пустое пространство, никем и ничем не обеспеченное.
Важно отметить, что я описываю не все фильмы о космосе, которые были, а только те, которые выстраиваются в некоторую тенденцию. Всегда есть «выпадающие» картины, которые описывают совсем иную, выпадающую концепцию, либо сильно опережая время, описывая то, что станет общей тенденцией через много лет (так, в упоминавшемся фильме «Путешествие на Марс» поднята важная тема того, как на хрупкий человеческий коллектив влияет сочетание тесноты корабля и пустоты бесконечного космоса – такие же, даже чисто визуально, решения используются в фильме «Пекло»), либо наоборот – стилизуясь под уже давно отрефлексированные сюжеты.
Помимо космоса и моря, таким же страшным столкновением с пустотой являются арктические пейзажи, где так же пусто. Возможно, именно таким образом Арктика звала людей, о которых рассказывал мой попутчик в начале этой части.
Страх темноты кажется базовым страхом, ведь здесь и ужас перед неизвестностью и скрывающейся невидимой опасностью, а еще, кроме того, в невидимое пространство можно подставить какое угодно пугающее существо или ситуацию. То есть сочетание всех сразу видов страха в один мегастрах. Если посмотреть на популярную культуру, мы увидим, что все, что должно хотя бы минимально пугать, исполнено в мрачных темных тонах, тонет во мгле. Было, кажется, только два фильма ужасов, которые не эксплуатировали тему темноты, – это Funny games Михаэля Ханеке и Midsommar Ари Астера.
Когда речь заходит о типических детских страхах, боязнь темноты называют наиболее распространенным. Однако это не совсем подтверждается исследованиями[24]. Согласно опросу детей, страх темноты действительно входит в список самых распространенных, но уступает таким страхам, как боязнь новой среды, разлуки с родителями, диких животных или даже пожара. Удивительно то, что если спросить у взрослых, чего они боялись в детстве, темноту они назовут самой первой.
Как будто бы мрак затмевает любые другие страхи, поглощает их. Однако возможно, что дети просто смешивают ощущения опасения, страха и боязни, испытывая страх там, где взрослый чувствует необходимость быть осторожным.
Тем не менее темнота и ночь ассоциируются не только с кошмарами и опасностями, но и с некоторым экзистенциальным ужасом. «Ночь всегда была под подозрением, – пишет Жан Делюмо в книге «Ужасы на западе», – это время для преступников, пьяниц и любовников, – всех, кто не хочет быть замеченным. Ночь опасна не только тем, что может скрыть что-то, но и тем, что темнота обнажает самые скрытые страхи, не оставляет шанса спрятаться от них». Именно это ощущение выразил Тютчев в стихотворении «День и ночь»:
Полагаю, что ад и царство мертвых многие культуры располагали под землей из-за того, что там точно нет дневного света («Ад действительно внизу», – говорит лирический герой прозаической поэмы «Лето в аду» Артюра Рембо после того, как начинает слепнуть от действия яда).
Темнота – это депривация. Разум не приспособлен к ней, он достраивает лишние и пугающие сущности, лишь бы не оставаться в пустоте.
Один товарищ рассказывал другому о случае, который произошел с ним и его спутниками в лесу.
Четыте человека (не то охотников-любителей, не то горе-туристов) заблудились, забредя в глухую чащу. Как-то у них вышло (для истории это неважно), что они остались без спичек. Эпоха мобильных телефонов в те времена еще не началась. Было студено, погода испортилась, вечер наступил, а никаких надежд, что бедолаги наконец выйдут в населенную местность, так и не забрезжило.
Совершенно неожиданно группа наткнулась на заброшенную сторожку. В ней никто не обитал, «аварийного запаса» для таких вот заблудших душ внутри не нашлось. Вся постройка – помещение в четыре угла, с единственной дверью и без окон. В центре – стол, лавка, полки по стенам. Решили дождаться утра в сторожке, там хотя бы ничего не падало с неба и ветер не дул. Пробовали устроиться на полу, на столе, на лавке, но вскоре поняли, что даже под крышей без огня замерзают намертво. Нужно было двигаться, согреваясь, но обстановка не располагала: ни зги не видно, а тут громоздкие стол и лавка. Придумали бегать эстафетой: встали четверо по четырем углам, один по стеночке спешит в соседний угол, толкает товарища, тот тоже по стеночке к следующему, и так далее. Всю ночь промаялись в кромешной тьме, измучились, но не окоченели. Как только занялся рассвет, покинули неуютную стоянку и продолжили путь. Повезло – из леса все-таки выбрались.
Товарищ очень гордился находчивостью, которую они проявили в сторожке: эстафета вдоль стен, похоже, спасла им жизнь.
Тот, кто выслушал историю, задумался, а потом сказал: «Вас не могло быть четверо. Первый идет ко второму во второй угол, второй – к третьему в третий, третий – к четвертому в четвертый, но четвертый идет в пустой первый угол, так как человек из него уже перебрался во второй. В сторожке должен был быть пятый!»
Морис Бланшо в эссе «Внешнее, ночь» описывает, что существует два вида ночи. Первый вид – противостоящая дню, отдохновение от трудов, забвение, покой. Ее описывают в лирических стихах те, кто не спит в печальных созерцаниях. Эта первая ночь – пространство оппозиций: сумерки-заря, темнота-свет. В ее «подлунном свете» легко увидеть невероятных существ из всевозможных бестиариев. Другой вид ночи сильно отличается: там нет никаких оппозиций, только тьма, отсутствие. Это время, когда исчезает все, кроме фантомов, галлюцинаций, призраков и видений. Однако, как отмечает Бланшо, эти невероятные видения и феномены только тонкое прикрытие, вуаль, которая скрывает отсутствующее, пустоту. «В ночи является само явление ночи» – за этой тавтологической формулировкой Бланшо скрывается описание ночи как таковой, которая не просто является частью циклического времени, но существует параллельно, по ту сторону, независимо ни от чего, и тем более от нашего дневного мира, деля, однако, с ним соседство.
Причем здесь, казалось бы, такое чисто философское рассуждение (Бланшо таким образом предлагал разделение философов и их философии)? Дело в том, что такая трактовка темноты очень подходит для классификации крипипаст. Причем не только о природе, но почти всех.
Первые, «противостоящие дню» истории про вполне физически осязаемых (и только из-за этого опасных) монстров, чья природа может быть не совсем ясна, но которые создают необходимое для жанра напряжение неопределенностью той опасности, которую они представляют. Вторые, истинно ночные, – это истории, сюжеты которых строятся на событиях, которые сами по себе ценны только тем, что несут напоминание о более глубоком уровне действительности. Они служат лишь прикрытием для чувства экзистенциального ужаса, беспомощности человека перед природой и самим собой и тщетности эту беспомощность преодолеть.
Дионисий Ареопагит пишет о двойственной природе темноты: она одновременно присутствие и отсутствие. Присутствие – потому что темнота является сущностью сама по себе, она явственна; а отсутствие – потому что она скрывает все остальное, замещая все собой, отменяя другие предметы.
Депривация – одна из самых страшных пыток для человека. Некоторые люди практикуют погружение в камеры сенсорной депривации – когда человек плавает в звуконепроницаемой камере с соленой водой температуры его тела. Тогда на органы чувств не поступает никакой информации – ни зрительной, ни звуковой, ни сенсорной. Эта процедура может оказывать положительное воздействие: те, кто не засыпает, испытывают значительное погружение в свои мысли, а медитация в такой камере считается наиболее эффективной. Однако если продолжать сеанс более часа, то человек начинает галлюцинировать, испытывать тревогу, беспокойство, панику.
Психолог Ольга Гордеева сделала обзор исследований на эту тему и написала статью «Измененные состояния сознания при сенсорной депривации»[25].
Собрано и изучено множество свидетельств людей, находившихся в длительной изоляции во время одиночного плавания, заключенных в одиночной камере, бывших на зимовках в арктических и антарктических экспедициях, а также спелеологов и, конечно, людей, которые тренируются, чтобы стать космонавтами. Также проведено множество экспериментов.
Человек, не проявляющий никаких психических аномалий, начинает странно воспринимать действительность и необычно себя вести. Сознание играет злую шутку с попавшим в сенсорную депривацию. Иногда это может быть опасным не только для самого депривированного человека: у летчиков во время полетов ночью и в облаках появлялось ощущение нереальности окружающего, нарушалась ориентировка и изменялось восприятие положения самолета (кажется, что самолет перевернулся, остановился или накренился). Похожие состояния возникают также у шоферов в длительном рейсе, особенно в ночное время.
Длительная депривация чувств и ощущений приводит к самым разным последствиям, иногда эффект может сохраняться уже после ее конца. Спелеолог М. Сифр после того, как два месяца не выбирался из пещеры, не узнал себя в зеркале, а потом стал ежедневно наблюдать за своим отражением, ощущая раздвоенность и отчуждение собственного «я».
Однако большинство людей, подвергшихся такому опыту, испытывает нарушение самосознания, отчуждение себя от своего тела, изменение состояний сна и бодрствования, вплоть до утраты способности к их различению, галлюцинации, потерю способности к рациональному мышлению и спутанность сознания, а также настолько сильную тягу к социальному контакту, что человек начинает разговаривать сам с собой, а затем выдумывает сущности.
Эти вещи испытывали единицы, однако в каждом из нас сидит механизм, который начинает давать сбой, как только оказывается в депривации. Вот почему стоит избегать темноты.
Когда человек попадает в лес, он оказывается выключен из своего общества (только если он не живет в лесу постоянно). Когда говорят о том, что выбраться в лес или в горы – значит «слиться с природой», это кажется заблуждением. В походе человек не сливается с природой, а яростно ей противостоит. Все походное снаряжение очень технологично и направлено на то, чтобы максимально отгородиться от воздействий среды.
Полагаю, что быть «на природе» приятно из-за того, что это неминуемо повышает агентность, то есть собственную ответственность, вовлеченность. Буквально каждый аспект жизни нужно контролировать, и ничего не происходит само собой: место для сна необходимо подготовить, чтобы поесть и согреться, нужно развести огонь, иными словами, приходится постоянно что-то предпринимать. А это, как говорил Фуко, определение опасности. Люди выбираются из городов за преодолением.
С самого начала истории человечества информация о том, как взаимодействовать с разными силами природы, собиралась по крупицам, накапливалась от поколения к поколению. Из-за развития техники появляются новые способы борьбы с природой. Сейчас уже не обязательно знать, каким образом добыть огонь, как не замерзнуть и не промокнуть ночью, – есть спички и палатки. Количество соприкосновений с природными силами уменьшилось почти до полного отсутствия контакта. Инновации побеждают опыт, все накопленное предыдущими поколениями оказывается не нужным.
Получается, что теряется связь не только с природой, но и с предками, потому что их опыт уже преодолен с помощью технологий.
В работе «Culture and commitment» Маргарет Мид предлагает интерпретацию способов передачи знаний в разных обществах.
На протяжении длительного этапа для человечества эффективной моделью передачи информации была «от старших – младшим». Своеобразное правило выжившего: если человек дожил до преклонного возраста, то значит, он знает, как это делать. И способ выжить – действовать так, как говорят старшие, которые поступают так, как им говорили их старшие, и так далее. Мид называет такой способ передачи знаний «пост-фигуративным», то есть это повторение за отцом и предком. Такой метод эффективен, когда человек, беря на руки младенца, понимал, что тот практически полностью повторит жизненный путь своих родителей. В более современной ситуации процессы ускоряются и смена общественного устройства, а также его технологического обеспечения может произойти в рамках одного поколения. Когда нужно постоянно адаптироваться к разным новым вещам, передача культурного опыта через предков и от старших к младшим перестает быть необходимой, гораздо чаще люди начинают получать опыт от сверстников. А эту схему Мид называет конфигуративностью, когда чему-то новому приходится учиться не только младшему поколению, но и старшему.
Книга вышла в 1970 году, и Мид в ней писала, что в будущем появится третья модель передачи знания – префигуративность. Это ситуация, когда старшие обучаются у младших, поскольку уже только они – носители знания. В этом случае опыт, накопленный поколениями, просто не нужен. Такая ситуация вызывает страх и тревогу не только перед молодым поколением, от которого все остальные оказываются зависимыми, но и перед силами природы, единственным ответом которым оказываются технические приспособления, а не опыт.
После долгого дня блужданий по лесу охотник был застигнут ночью посреди чащи. Уже стемнело, и, потеряв направление, он решил идти в одну сторону до тех пор, пока не выйдет из леса. После нескольких часов ходьбы он вышел на небольшую поляну, посреди которой была хижина. Понимая, что у него нет особого выбора, он решил остаться в хижине на ночь. Дверь была открыта, и внутри никого не было. Охотник улегся на единственную кровать, решив объяснить все хозяевам утром.
Осмотрев хижину изнутри, охотник с удивлением обнаружил, что стены были украшены несколькими портретами, нарисованными очень детально и подробно. Все лица на портретах, без исключения, смотрели на него с выражением ненависти и угрозы. Охотник почувствовал себя неуютно. Игнорируя лица на портретах, с ненавистью смотревшие на него, он отвернулся к стене и быстро уснул.
Следующим утром он проснулся от неожиданно яркого солнечного света. Оглядевшись, он увидел, что в хижине не было никаких портретов – только окна.
Социологи Матвеева и Шляпентох пишут в книге «Страхи России в прошлом и настоящем», что природа – это своего рода «экран, на который проецируются смутные и неканализированные страхи и тревоги, говорящие о глубинных процессах». То есть переживания, связанные со стихиями и вообще со средой, отражают скрытые, не проговоренные и даже не осознанные проблемы, которые иначе не могут быть выражены.
Истории о страхе темноты, о боязни зайти в ночной лес или о том, насколько бессилен человек перед силами природы, – это попытки под низким жанром страшилки спрятать размышление об основных философских вопросах: как бытию противостоит ничто и с чем столкнется человек достаточно отважный, чтобы заглянуть в бездну.
Здесь я предлагаю сделать остановку перед последней содержательной частью этой книги и оглянуться назад.
Конечно, я не знаю, в каком порядке вы читаете этот текст, да и не закладывал в него какой-то строгой последовательности. Художественные тексты читаются последовательно. Существуют такие произведения, авторы которых предлагают поиграть с порядком чтения (как Кортасар или Павич, у которых есть произведения, специально устроенные таким образом, чтобы давать разные истории в зависимости от того, в каком порядке читаются части). Тогда чаще всего хочется назло им читать подряд, чтобы не вовлекаться в эту странную игру. Что касается произведения в жанре «нон-фикшн», их как раз обычно читают не последовательно, а в порядке интереса: читатель выбирает по названию части увлекательное для себя, и если текст его затягивает – читает последующие главы, а потом начинает сначала.
Тем не менее мне кажется любопытным и важным осмыслить и объяснить, почему я выбрал именно такой порядок рассмотрения тем крипипаст, которые анализирую: Сеть – город – природа – дорога.
Это, конечно же, позаимствованная структура. Юджин Такер в третьем томе своего сочинения «Ужас философии» (он называется «Щупальца длиннее ночи») разбирает «Божественную комедию» Данте как произведение в жанре ужасы, хоррор и даже боди-хоррор. В этом разборе он указывает на очень важное для всего будущего развития жанра описание структуры Ада: он сконструирован по принципу постепенного изъятия «естественной, тварной жизни» из человеческого существа.
Сначала, в самом верху адской воронки, идущей до самого центра Земли, расположены круги ада, в которых люди мучаются из-за собственных метафоризированных страстей – огненные вихри, дожди, камни. Так страдают те, кто был подвержен «избытку страсти». Затем постепенно наказание грешников начинает происходить из-за условий, если можно так выразиться, «инфраструктуры». Город Дит – это только на первый взгляд населенный пункт, на самом деле это изуродованный разрушенный некрополь, руинированное скопление могил. Здесь обитают мифические создания: минотавр, кентавры и прочие, которые также участвуют в пытках грешников. Лес, который идет далее, – застывший, мертвый и бесплодный. Там наказываются совершившие насилие.
Пустыня, расположенная за лесом, уже не нуждается ни в каких дополнительных «устрашителях» – она описана просто как пустыня, сама по себе. Именно она является наказанием для тех, кто «извратил естество» (богохульники, содомиты и ростовщики).
По такой же схеме устроены многие страшные, мрачные нарративы. Их можно расставить в порядке удаления из них человеческого на примере ужасов в фильмах о космосе, которые мы обозревали в предыдущей части. Как и в дантовом Аду, человеческие страхи метафоризируются сначала через что-то внешнее, как следствие «избытка страсти», затем выходят различные монстры, инфраструктура, извращенное пространство, а в самом верху иерархии страшного находится совершенно очищенное от человека пространство, чистая идея.
По похожей логике (она идет еще от «Никомаховой этики» Аристотеля) выстроена эта книга:
Сначала я рассматриваю крипипасты, описывающие страхи Сети. Лирический герой многих таких историй либо следит за чем-нибудь с помощью интернета, либо получает разными путями страшные файлы. В 100 % случаев этот персонаж анонимно описывает свой опыт столкновения с мрачным ужасом, чтобы выложить его в Сеть.
Можно говорить о том, что интернет – прямое отражение человеческих страстей, он их своим собственным образом фокусирует и усиливает. Это утверждение выглядит вполне справедливо с точки зрения того, что интернет является продолжением нервной системы человека и зачастую подменяет ее. Находясь в Сети, человек не покидает границы собственной личности.
Из городских сюжетов человеческое чуть-чуть извлечено, эти страшилки описывают отношения людей и городов – как человек реагирует на угрозы городской среды и приспосабливается к ним. Мы придумываем средства борьбы с чудовищами, но на деле невольно «обмениваем» их на другие или загоняем в другие места: в модернистских домах без подвала и чердака монстры переселяются в подъезды, а маньяки из переулков и тупиков городских лабиринтов перемещаются в парки.
Истории, в которых речь идет о природе, будь то лес, море, пещера или болото, показывают человека в среде, изначально чуждой ему, из которой он полностью извлечен и где ничего для него не приспособлено. Столкновение здесь происходит не просто с монстрами и нерешенными проблемами, а с равнодушными большими силами. Человек может себя с ними ассоциировать, однако взаимопроникновение в рамках рассматриваемого дискурса невозможно.
Именно здесь любопытнее всего было бы посмотреть, как осуществляется переход между этими уровнями восприятия, между уровнями присутствия человеческого. Идеальная тема для этих целей – дорога. В этом разделе я расскажу о том, как крипипасты описывают перемещения, что представляет собой специфическое пространство дороги и каково отношение в страшном интернет-фольклоре к разному транспорту.
Профессиональные путешественники часто воспринимают свою деятельность как расколдовывание мира. Самым емким образом это выразил путешественник Сергей Николаев в своем твиттере:
Путешествия – это расширение границ обыденного. Снятие таинственности и догадок с локаций. Усмирение фантазии о местах.
(@kefiijrw – https://twitter.com/kefiijrw/status/1167455127562858497)
Оказаться в новом месте – значит дать ему определенность, сделать его частью своего мира, то есть отвоевать его у потустороннего.
Однако это то, что касается места назначения, а как быть с самим путем? Истории о путешествиях часто описывают ситуацию, когда потустороннее отчаянно борется за свою территорию, делая дорогу максимально изнуряющим испытанием.
Нахождение между двумя пунктами является классическим переходным, маргинальным состоянием. Человек в этот момент особенно уязвим, а его статус не определен. Тогда есть шанс, что на него начнут влиять сильные концепты, с которыми он сталкивается по пути.
Это было со мной в августе 1992 года, когда мне исполнилось 16 лет. Мы поехали с матерью в дом отдыха под городом Клином. В тот год были сильные лесные пожары, с утра сильно пахло гарью, место было пустынное и скучное – в основном пенсионеры и маленькие дети. Единственное мое спасение – там можно было взять напрокат велосипед. Так что я уезжал сразу после завтрака и до ужина (а то и позже) болтался на велосипеде по окрестностям. Полупустые дачные поселки, картофельные поля каких-то московских НИИ, редколесье, пустые, со стертыми белыми метками, шоссе и гравийные проселки… За час поездки хорошо еще, если встретятся человека три. Было жарко, с утра стоял тревожный горький запах гари.
В то время я ничем мистическим не интересовался, алкоголь не пил. Обычно я ехал куда глаза глядят, не выбирая маршрутов.
Однажды я катался днем и вырулил с деревенского проселка на обычное асфальтированное шоссе. Кручу педали. Полдень жаркий, тени короткие, марево над дорогой дрожит, кузнечики «секут» в пожелтевшей траве на обочинах. Ни машин, ни прохожих.
Оглядываюсь и соображаю, что по обеим сторонам дороги – кладбище. Причем большое – ну не до горизонта, но внушительное. Ни деревца. Оградки, надгробия, веночки. Выглядит современным – крестов и старых камней не заметил. Все надгробия типовые: прямоугольные черные и темно-серые зернистые плиты, на них напылением нанесены фотографии. Я сбавил скорость, пригляделся. Несмотря на жару, стало зябко. Потому что на всех надгробиях фотографии практически одинаковые – свадебные. Белое пятно – невеста, черное – жених. Лица вроде разные, но все фотографии свадебные. Видно было четко, кладбище вплотную «обступало» шоссе с двух сторон. Среди могил ни одного посетителя. Только марево это дрожит и звенят кузнечики, да еще слышно, как я сам дышу.
Не могу сказать, что сильно испугался, но ощутил тревогу и тоску, поехал быстрее по шоссе. Ощущение было, как во сне. Вроде налегаешь на педали из последних сил, дорога ровная, ни ухаба, ни взгорка, а ехать тяжело и медленно, будто поднимаешься в гору или колеса вязнут в мазуте. И кладбище все не кончается, как будто одна и та же картинка бесконечно проматывается: голубые оградки и черные надгробия с улыбающимися людьми. Все изображения парные.
Я взмок весь. Мне казалось, что еду уже минут двадцать-тридцать. Было неприятное ощущение, что это место вообще не отпустит меня, так и буду на этом шоссе торчать до скончания века. И чем дальше, тем больше спать хотелось, хотя встал всего-то часа четыре назад, да и сонливостью я не отличаюсь. Очень тянуло остановиться, съехать к обочине и лечь подремать.
Потом на трещине велосипед подпрыгнул, и кладбище резко сменилось пустырем. Как резинку отпустили – сразу ехать легче, как по маслу. Я еще долго по этому шоссе гнал, не оборачиваясь. Наконец остановился, глянул на часы – стоят. Причем как раз на двенадцати дня, хотя часы надежные, еще отцовские («офицерские»), и заводил я их недавно.
Доехал до ближайшего населенного пункта. Там был магазинчик, я зашел туда хлеба и воды купить и спросил у продавщицы про кладбище. Она сказала, что никакого крупного кладбища, кроме маленького сельского в восьми километрах отсюда по другой дороге, нет. И вообще, в той стороне, откуда я приехал, только какие-то «кормовые поля». И все. Страха опять-таки не было, какое-то равнодушие навалилось и тоска.
Вернулся в дом отдыха другой дорогой. Матери не сказал ничего, но на следующий день решил туда опять съездить. Думал, увижу кладбище хоть издали, удостоверюсь, что это правда, – и сразу назад.
Топографическая память у меня хорошая, но этого места я не нашел больше. Магазин тот был, сараи заброшенные были, а большого, как аэродром, кладбища не было. Хотя я в том квадрате потом дня три крутился.
С тех пор прошло много лет, но иногда ту поездку я вижу во сне, очень явственно, в подробностях, будто фильм, закольцованный, крутят. Так до сих пор и не знаю, что это было. Но точно не привиделось.
Поразительным образом влияют не только знакомые символы, но и те, о которых путник не догадывается. Они являются частью обычаев той территории, по которой пролегает путь, но прикоснуться к ним у странника шансов не будет, поскольку он в этих местах проходом, то есть маргинален и чужд. В этих историях становится особенно понятна уязвимость такого путешественника: на него распространяются все местные обычаи, однако его собственная культура, которая может отличаться, в расчет не берется.
Представьте, что вы путник, ищущий дом зимой, чтобы переночевать. В России всегда это было проще – знаменитое русское гостеприимство. Добродушные деревенские люди не чураются случайно забредших путников. Итак, вы заходите в обычный дом, одиноко стоящий в лесу. Вы очень устали и буквально валитесь с ног. Вы уже посетили сотни домов, где вам был оказан лучший прием, да и простота в отношениях с незнакомцами всегда сопутствует путнику. Зайдя в этот дом и заметив что-то похожее на кровать, вы валитесь на нее, засыпая сладким сном. Проснувшись посреди ночи, вы осознаете, что с вами, на деревянной кровати кто-то лежит. Хозяин дома или кто еще не имеет значения. Если он спит рядом с вами значит, он не желает вам зла. Проснувшись рано утром, вы замечаете, что в доме нет окон. Слабый свет, пробивающийся через щели в стенах, помогает вам ориентироваться в пространстве. Вы замечаете, что весь дом уставлен кроватями и койками. Вы даже видите, что кто-то спит на полу. Вы еще не можете ясно смыслить. Вы ждете, пока хозяева проснутся, чтобы подкрепиться и дальше отправиться в путь, но они все спят и спят. В доме ни звука. Даже не слышно ни вдохов, ни выдохов. Вы решаетесь разбудить кого-нибудь из спящих в доме. В темноте вы подходите к человеку и начинаете легко трясти его, потом сильнее, сильнее. Он не двигается. Вы наклоняете голову к его груди, чтобы послушать стук сердца, но оно молчит. Вы понимаете, что он мертв. Ничего особенного: обычная смерть во сне. Вы подходите к тому, кто спал с вами на одной кровати, начинаете его будить, но все тщетно. Вы открываете дверь, чтобы впустить хоть какой-то свет в комнату, и вам открывается вся картина: ряды тел, трупов. Тела на кроватях, под ними. Все они укрыты белыми одеялами, белыми простынями, на их лицах коровья безмятежность. От мысли, что вы только что провели ночь среди трупов, вас тянет блевать. Вы бежите как можно дальше от этого места.
Они называют это божетки, или божеты. В любом случае бабушка называет их так. Зимой, когда в селах погибают люди, а в старые времена они дохли как мухи, тела не закапывают в землю. Земля слишком твердая для этого. Тела кидают в сани, кутают в белые простыни или что угодно, лишь бы белое, и везут туда. Помните картину Перова «Проводы покойника»? Как вы думаете, куда везут тело бывшего кормильца семьи? Правильно.
Под божетки раньше использовали любой дом. Иногда строили новый, но тогда особенных усилий не прикладывали. Это были простые сооружения без окон, с одной дверью. Главное, чтобы трупы сохранились в холоде до весны, когда родственники смогли бы спокойно забрать тело и закопать там, где им угодно. Можно сказать, что это было прототипом морга. Только без персонала, обслуживающего его. Если сейчас трупы в морге хранятся в специальных морозильных камерах, то раньше была природная морозильная камера – зима.
Конечно, зимы бывали разными. Настолько разными, что в некоторые из них гибли целые деревни. Сначала трупов свозили в эти самые божетки, а весной, когда после ужасных холодов и крайне холодной зимы забирать эти тела было некому, такие божетки просто забывались. Представьте, сколько таких «мини-моргов» разбросано по лесам.
Бабушка знает много историй, рассказанных еще ее бабушке, как кто-то из путников натыкался на такие дома. Это не очень забавно, но такое «труположство» не было редкостью. Бабушка говорит, что, зайдя в такие дома, от увиденного и испуга люди нередко сами падали замертво, пополняя копилку подобных затерянных «мини-моргов».
Зачастую путешествия описываются таким образом, что их просто спутать с событиями из снов. Гоголь в «Мертвых душах» описывал путешествие в бричке как постоянную дремоту. Роднит эти понятия то обстоятельство, что, как и во сне, во время путешествия может произойти почти все что угодно, и после этого не останется никаких доказательств, кроме слов того, с кем это случилось. Это идеальное описание крипипасты (и возможно поэтому мы так часто читаем их перед сном).
В предыдущей части я дал несколько рассуждений о пути как таковом. Однако там рассказывается об историях, главным мотивом которых является странствие, путешествие ради пути. Сейчас такой способ передвижения можно встретить довольно редко. В основном все наши перемещения институционализированы в виде транспорта. С определенной точки зрения, транспорт – это сборище путешественников. Но зачастую люди, которые куда-то едут в поезде или в автобусе, не думают о своем перемещении как о путешествии.
Однажды зимой я ехал в электричке во Владимирской области. В вагоне было много народу, все они ехали в основном в Подмосковье.
Когда поезд остановился на очередной станции, в электричку вошел контролер. Тогда почти все, кто был в моем вагоне, вышли на платформу, чтобы избежать встречи с ним. Интересно, что они оставили на сиденьях свои шапки. Оказалось, это было нужно для того, чтобы не потерять место. Когда контролер ушел, все вернулись на свои места, к своим шапкам. Вся эта операция была проведена с очень обыденными скучными лицами, как будто (а скорее всего это так и есть) этот перформанс – ежедневный обязательный обряд. Опытному исследователю повадки людей в общественном транспорте расскажут больше, чем иное интервью. Один из моих соцфаковских преподавателей говорил, что, если мы хотим хоть немного приблизиться к пониманию того, что такое социальная структура, мы должны проехаться с любого вокзала на последней электричке из Москвы.
Электрички действительно занимают особое положение в российской культуре. Специфика этого транспорта в том, что он воплощает очень важный символ – массовое и доступное перемещение.
Особенности российского пространства описаны во множестве трудов, аналитических материалов и в художественной литературе. Я возьму на себя смелость их обобщить. У нас есть огромная страна, которая состоит из очень плохо связанных между собой городов. Централизованность страны проявляется в том, что добраться на поезде или самолете из одного города в другой зачастую можно только через Москву (хотя друг от друга они находятся в 300 километрах, а от столицы в 1000). И это бескрайнее пространство не понятно кем заселено и давит своим присутствием. Для многих электричка – единственный способ увидеть это пространство. Она – связующее звено, которое объединяет страну, соединяет население и пространство. Причем не только метафорически. До последнего времени ходили слухи о настолько большой доступности и распространенности электричек, что якобы можно было доехать от западных границ чуть ли не до Владивостока только на электричках – пересаживаясь с одной на другую. Электричка – место, куда люди садятся чтобы пересечь значительное и загадочное пространство. Для того чтобы преодолеть его как-то иначе – необходимо обладать некоторым статусом: билет на самолет или поезд дорог, а личный автомобиль был роскошью. Это, кстати, отражено в литературе – все быстрые перемещения совершаются не без помощи темных сил: от путешествия верхом на черте в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» до перемещения Воландом из Москвы в Ялту несчастного Лиходеева.
Помимо массовости, электрички – это еще и пространство свободы. Не только в смысле перемещения, но и в самовыражении. В них позволено то, что запрещено во многих других местах, – это проявляется не только в странной и характерной коммерческой деятельности и песнях под гитару или баян, но и в большей вероятности быть втянутым в неприятную историю. У Вени Ерофеева украли вещи случайные попутчики и собутыльники. И это он еще легко отделался!
Я задержался в Туле, но опоздать я не хотел, поэтому вместо привычной маршрутки до юга Москвы я выбрал электричку. Был ноябрьский вечер, причем будничный. И народу в вагоне, на удивление, было мало. Я сел в восьмой вагон, на одну из свободных скамеек, ближе к окну. Лицом в сторону движения. До Москвы из Тулы ехать примерно три с половиной часа, мне до этого приходилось кататься на такой электричке. Я уже не маленький мальчик, поэтому насчет длинного пути не расстраивался – воткнул наушники и, закутавшись в куртку, начал дремать. Мерный стук колес, теплый свет. Вечереющая Россия за окном и мягкие мелодии медленно убаюкивали меня. Альбом, который я включил и слушал, состоял из десяти песен, в среднем по четыре минуты. Когда я почувствовал «это», шла восьмая песня. В полудреме я узнал песню и приоткрыл глаза. Свет из тускловато-желтого стал белым, как у ламп дневного света. Я не придал этому значения и лишь поежился от холодка, который забирался за шиворот. Я, как и прежде, сидел один на своей лавке, попутчиков было немного, и обратил внимание, что не все из них были со мной с отправления. Часть «туляков», которые сели со мной, куда-то ушла. Новые попутчики, казалось, не придавали необычной пустоте вагона никакого значения. Я поковырялся в плеере и поставил в список воспроизведения следующий альбом. Он в целом длится минут пятьдесят. Вновь укутавшись и расслабившись, я попытался задремать. Дальше, периодически просыпаясь, я замечал, как из вагона в тамбур уходят испуганные «туляки». Несколько раз меня будил шум хлопающих дверей, и я замечал обеспокоенные лица моих «оригинальных» попутчиков, убегающих в соседний вагон. Но музыка играла, куртка грела, и я вновь впадал в сладкую дрему. Пока на окончании последней песни второго альбома, через полтора часа после посадки в электричку, я проснулся. Причем, как ни банально, резко. Дремота и зыбкость восприятия исчезли в секунду. Я поежился, продираемый сильным холодом. За окном темно. Свет, не греющий, а такой же холодный, как и сквозняк в вагоне, освещал вагон хорошо. И только теперь, по-цыплячьи вытянув шею, я осмотрелся вокруг.
Первое, что я заметил: в вагоне ни одного «оригинального» попутчика, что сели со мной в Туле. Лишь пришлые. Я легко их отличил, потому что туляки были одеты как подобает жителям крупного самодостаточного областного центра. Окружающие попутчики сели явно на промежуточных остановках. И мужчины, и женщины были одеты в темных цветов одежды, без каких-либо лейблов или опознавательных знаков абсолютно. Второе: все они улыбались. Неестественно, не как обычные люди. Улыбка была странной, необычной. Не после хорошей шутки, не после теплого воспоминания где-то в уме. Нет. Даже не хитрая ухмылка. Создавалось впечатление, будто весь вагон (я насчитал 11 человек) решил улыбаться без всякой причины. Просто корчит улыбающееся лицо. Я поежился. Странно. Очень странно. Я выключил плеер и несколько минут вглядывался в окно. Глухой лес, хотя периодически на такой оживленной линии должны встречаться селения. Я вглядывался на протяжении десяти минут – ничего, глухой лес. А когда была последняя остановка? Я не могу вспомнить, когда мы останавливались в последний раз. И уж тем более, когда вошли все те люди, с которыми я сидел в этом вагоне? Белый свет неприятно резал глаза, я вытер выступившие слезы. Обернулся и понял, что сижу не один: напротив меня, на краю противоположной скамьи, сидел парень и улыбался. Все бы ничего, но смотрел он прямо на меня, прямо мне в глаза. Мне, как скептику, сперва показалось, что это очередной сельский бык, которому захотелось попугать городского. Я громко хмыкнул и, расправившись на скамье, вылупился на него в ответ. Но это не сработало, и очень скоро от страха ежился я. Парень не среагировал на меня. Он так же, не мигая, улыбался и смотрел. Я хмыкал, грозно морщил брови, подмигивал, но это не работало. Вообще. Он смотрел и улыбался. Я спросил: «Что надо?» Парень смотрел на меня. Я поднял голову и заметил, что все, кто был в вагоне, стягивались к нам. Ко мне. Толпа попутчиков в темном собиралась ближе. Причем их перемещения я не видел. Отвлекаясь на смотрящего в упор парня, я не успевал заметить движения. Вот женщина в очках через три ряда позади меня. А вот через два ряда. А теперь через один. Я испугался, вновь смахнул набежавшие из-за яркого света слезы. Стряхнув влагу с глаз, я огляделся и вскрикнул. Вокруг нас сидели все темные пассажиры. А парень… Парень улыбался сильнее. Я видел его зубы, и мне они не понравились. Я дрожал. Это были острые клыки, причем все зубы были клыками. Они составляли идеальный прикус – один клык на один. Вокруг сидели остальные, я почему-то подумал, что они вместе. Что они заодно. Вдруг в дверь впереди, громко свистя в свисток, вошел контролер. Попутчики резко обернулись и, как мне показалось, сузили глаза. Контролер крикнул: «Сюда, парень! Ты, в красной куртке, да, вставай уже и беги сюда!» Я, не раздумывая, побежал к нему. Он стоял в тамбуре, придерживая дверь. Свет слепил глаза. Но я почти наощупь добежал до тамбура, оббежав его, я ужаснулся. Вся компания стояла позади скользящих дверей. А парень уже не улыбался. Он зло шевелил челюстью, будто грызя самого себя за зубы. Компания позади него, казалось, жутко злилась, их брови искривились, а губы сжались в ненавистном оскале. Контролер снова дернул меня и втащил в переход между вагонами. Там мне внезапно поплохело: голова закружилась, а на виски начало давить.
«Все в порядке, успокойся. На вот, воды выпей», – поднимая меня с пола, сказал мой спаситель. Я осмотрелся – я уже был в другом вагоне. Рядом стояли несколько курильщиков и удивленно смотрели на меня, поднимающегося с пола. Контролер вручил мне бутылку воды и велел идти за ним. Я, радуясь спасению не понятно от чего, шел по вагонам следом за ним. Обычные люди, кое-где толкучка. Блики деревень и крупных городов за окнами. Теплый желтый свет. Дойдя до головы поезда, мы прошли в небольшую комнату, в которой он мне попытался все разъяснить:
«Ты сам-то как? А то бывает, те, кого успеваем вытащить, того, умом трогаются. Я на этой линии уже пять лет, и раз в полгода кого-то затягивает, чаще всего тех, кто засыпает и не обращает внимание на вагон. Обычно-то люди сами понимают, что дело другой оборот принимает. Не знаю я, парень. Просто так бывает. Я, когда пришел сюда, тоже думал, что надо мной подшучивают, а потом сам наткнулся: иду по поезду и вдруг вагон какой-то не такой. Тогда меня самого чуть не затянуло. А черт его знает… Потом вроде получалось спасти таких забытых. Умные-то сами в другой вагон уходят, как увидят этих попутчиков. Да, не видно, когда они появляются, и вагон этот – странная история с ним. Вроде есть, а вроде и нет. Как из ниоткуда. Лишний, восьмой. А потом пропадает с такими, как ты, внутри. В прошлом году не успел. Сидел молодой парень, как ты, за ноутбуком. Работал, что ли? Не заметил, как окружили. Ты-то еще цел оказался. А он на одной скамье с этим, который зубы скалит. Прямо в толпе. Я и крикнуть не успел, как все исчезло вместе с парнем и этими людьми. И вагон обычный без этого света, пассажиры, селения за окнами, а не лес. Спрашивай не спрашивай – не знаю, что это. Ты главное, парень, шум не поднимай – нам и без шума хлопот хватает. Сейчас они чаще появляются».
Примерно так звучал монолог контролера. Я выслушал, но больше ответов не получил, да и сам он не много знал. Выходит, что где-то на путях в поезд вклинивается лишний вагон с попутчиками, причем появляются они не сразу. А медленно, словно из ниоткуда. Постепенно большая часть людей со страхом сбегает в соседние, пока в вагоне не остаются попутчики и жертва, а затем щелк, и нет вагона. Вместе с жертвой. Я был напуган, но прошло время, позже я начал искать ответ на этот вопрос. В свободные дни я регулярно в одно и то же время начал ездить на электричке по этому пути, туда и обратно. А позже, когда зародились первые подозрения, в любое время. На всех рейсах.
А теперь читай внимательно: никогда не спи в электричках. Никогда не отвлекайся ни на что. И если свет стал бледно-белым, если за окнами густой лес, – беги из вагона. Уходи, если рядом с тобой сел улыбающийся незнакомец. Уходи туда, где люди. Они делают так каждый раз. Каждый раз. Контролер ошибается. Такое случается каждый рейс. Иногда они остаются ни с чем, но они выходят на охоту всегда. Всегда. Когда-нибудь ты почувствуешь неладное, взглянув на сидящую рядом с тобой странно улыбающуюся женщину. Прошу тебя, убегая из вагона, захвати с собой тех, кто не замечает, спаси их.
Я встречаюсь с ними почти всегда. Иногда я вывожу кого-нибудь, иногда мне приходится силой вытаскивать тех, кто не видит происходящего, иногда я не успеваю. Но я устал: я пробовал предпринять что-то, но ничего не работает. Если стрелять в них – все мигает, а вагон становится обычным. Очень сложно объяснить, почему ты стоишь в тамбуре с дымящимся пистолетом в руке. Молитвы не работают, святая вода тоже. Я устал кататься туда-сюда, стараясь понять, что это. Пропавших людей просто не находят нигде. Я пробовал фотографировать вагон, но на фото он обычный. Я пробовал заговорить с ними, но они лишь улыбаются. Я пробовал ждать, следить за ними, но сладкая дремота, несмотря на литры выпитого кофе, чуть не убила меня. Я снова оказался в ситуации, подобной первой. Но в этот раз я сам успел сбежать, прежде чем они появились поближе. Я не могу продолжать: у меня есть работа, должна быть личная жизнь, а я трачу свободное время, катаясь из Тулы в Москву и обратно. Я перерыл всю историю и вагонов, и линии, и мест, и пассажиров – ничего! Пусто. Ни намека. Я просто не знаю, что это, кто они. И я сдаюсь. Я пишу это, чтобы ты, конкретно ты, смог что-то сделать. Я устал. Не знаю, происходит ли это на других линиях. Но самое страшное, что недавно их стало больше – у одной из попутчиц я увидел на руках годовалого ребенка. Он еще только учится улыбаться.
Другие виды транспорта имеют в страшных историях совсем другой модус повествования.
Поезд – это более спокойный, а потому более отстраненный способ перемещения. Путешествие на нем предполагает гораздо меньше соприкосновений с внешним пространством, что делает эту поездку как бы вневременной и внепространственной. Это блестяще показано в рассказе Виктора Пелевина «Желтая стрела». Из-за определенной замкнутости мира вагона поезда легко испугаться отсутствия контроля.
Это связано с понятием «агентность». Чтобы объяснить, что это, придется прибегнуть к примерам: когда человек сам определяет свои действия и сам за них отвечает – у него высокая агентность; в ситуациях, когда он обращается за помощью или находится в ситуациях, которые он не сам контролирует, – агентность падает. Поэтому, например, ехать в машине менее страшно, чем в самолете, даже несмотря на несопоставимость количества ДТП и авиакатастроф: в машине ты как будто контролируешь ситуацию, твоя агентность высока, в то время как в самолете агентность полностью делегирована пилоту. Поезд, который движется как будто сам по себе, тоже является ситуацией потери агентности.
Об этом желании получить обратно контроль над своими действиями (а также о бесполезности и опасности этого желания) повествует рассказ Дмитрия Быкова «Можарово», который часто распространяется как большая крипипаста.
Примерно о том же повествует рассказ «Снежная ночь», который также демонстрирует потустороннее пространство, в котором едет поезд.
Путешествия на автобусах ассоциируются с гораздо более индивидуальными переживаниями. На них легко попасть и легко сойти, и при этом почти не нужно взаимодействовать с другими людьми. Именно через автобус попал в мир вечного пионерского лагеря главный герой игры «Бесконечное лето». Этот вид транспорта оказывается настолько более приземленным, что его водители иногда получают в страшных историях свой голос:
Я водила в Мосгортрансе, работал на маршруте, который проходит через Главную аллею Измайловского парка (после того случая перевелся в другую колонну, теперь там не езжу). Если есть аноны из ВАО, может, представляют, что это за место. Кто не знает, Измайловский парк – это здоровый лес, там есть цивильные части, но Главная аллея проходит и через глухомань. Там и днем-то мало кто садится или выходит. Дело было ночью – последний рейс, время около двенадцати. Начало декабря, но шли дожди, в общем, поздняя осень, помните, наверное. На «Партизанской» никто не сел, я пустой поехал, въехал в лес, втопил. Это была ночь на воскресенье – машин вообще не было. Я даже не предполагал, что кто-то может быть на этой остановке в это время; заметил человека, резко затормозил, но все равно остановился далеко, подал назад, открыл дверь. Пассажир (мужик, лет 45–50 на вид) зашел, через АСКП не прошел, встал на передней площадке. Я подумал, что он хочет купить билет, обернулся, а он стоял, как статуя – никакой мимики, никакого движения, тупо смотрел вперед на дорогу. Я сперва подумал, что он бухой, окрикнул его, но никакой реакции. Тут я вгляделся в него повнимательнее, и меня прошиб мороз. Не выглядел он как наркоман или алкаш. Я был несколько раз на похоронах, и этот человек выглядел именно как покойник, которому несколько дней: такие же заостренные черты, такой же цвет кожи, а его глаза, я не смогу их описать, не то что пустые, а как будто сделаны из пластика. И вот сижу я за рулем посреди леса, никого кругом, хотя я в Москве, в кармане сотовый, пару километров вперед, и вечно оживленное шоссе Энтузиастов, полицейские патрули с автоматами, под землей едут поздние поезда метро, гуляют подвыпившие компашки, – уж опасаться чего-то сверхъестественного в нашем мегаполисе, казалось бы, смешно. Но мне было не смешно, руки вспотели, а тело, наоборот, стал бить озноб. Сзади стоит он, и я чувствую, что он не человек. А вокруг этот чертов лес. Может, вы испытывали чувство, когда ужас переходит в отчаяние. Например, когда ты лежишь в постели, тебе кажется, что что-то есть в темноте, но ты уже не можешь притворяться, что ты в безопасности, если укрылся с головой одеялом. Ты вскакиваешь и включаешь свет. Так и я в таком же состоянии, не закрыв дверь, поехал вперед. Чувство страха даже прошло, я ощущал какую-то обреченность, и мне казалось, что за рулем не я, а какая-то кукла. Наверно, минуты через две вдали показались огни города, хотя для меня никогда время не тянулось так долго. Пассажир хлопнул ладонью по стеклу между салоном и кабиной. Я покорно остановился и закрыл глаза, я смирился, что оно меня сейчас убьет. Так просидел несколько секунд, как дурак, потом открыл глаза – в автобусе никого не было, я быстро поехал в город.
Метафорика путешествия часто связана с загробным миром. Это и понятно: человек будто умирает в месте отправления и воскресает в пункте назначения. Это остроумно обыграно в сериале «Звездный путь» (
Связь дороги со смертью наделяет это пространство особым статусом. Причем такое вполне работает и в городских пространствах.
У Булата Окуджавы есть песня «Синий троллейбус». Красивая и добрая песня с хорошим смыслом. Но! Очень немногие знают, что эта песня имеет «второе дно». Ибо в ее основу легла известная история, или, точнее, легенда 60–70-х годов.
В те годы по Москве ходили слухи о синем троллейбусе (или автобусе). Этот троллейбус колесит по Москве каждый вечер, но встречают его лишь те, кто находится на грани суицида. В поздний час синий троллейбус подходит к остановке и открывает перед тобой двери. Почему-то никто не входит вслед за тобой. В пустом салоне только двое – ты и кондуктор. Это немного нелепый, пожилой и дешево одетый дядечка с добрым лицом. Он подходит к тебе и вежливо спрашивает, готов ли ты заплатить за проезд. Но когда ты шаришь по карманам и пытаешься сунуть ему мелочь, он вдруг берет тебя за руку и заглядывает тебе в глаза. И ты видишь в них то, что непостижимо и неосознаваемо для человека: небытие, бесконечность, пустоту. Ты видишь самую суть смерти, и пока твой разум цепенеет от невыразимого ужаса, ты вдруг слышишь, как он повторяет свой вопрос: «ЧЕМ ты готов заплатить за проезд ОБРАТНО?»
Если ты не можешь ответить на этот вопрос, а просто, воя от ужаса, обливаясь соплями и слезами, кидаешься ему в ноги, моля о бытии, о существовании, о жизни, – он сперва брезгливо отстраняется и очень внимательно разглядывает тебя. Долго разглядывает. Потом, как будто что-то решив, он поднимает тебя с грязного пола, несколько раз наотмашь бьет по щекам и, дождавшись, пока троллейбус притормозит, молча вышвыривает тебя в открывшиеся двери.
Возможно, ты как-то иначе ответишь или отреагируешь на его вопрос. Что последует за этим – неизвестно. Окоченевшие трупы, которые утром находили (и находят до сих пор) на остановках московского общественного транспорта, ничего об этом не говорят.
Для многих мыслителей является как будто хорошим тоном использование сравнения общества с транспортом. В 1889 году Макс Вебер писал: «Впечатление, будто мчишься в высокоскоростном поезде, но сомневаешься, правильно ли будет переведена следующая стрелка». А в 2011 году Зигмунт Бауман на лекции в Москве на просьбу привести метафору «современного общества» сказал: «Представьте, что вы летите в самолете и в какой-то момент обнаруживаете, что все сообщения от экипажа повторяются. Вы вскрываете кабину пилотов, но там никого нет, только диктофон, привязанный к микрофону. И аэропорт, куда вы должны прилететь, еще не построен, а распоряжение о том, что нужно начать строительство, потерялось в дороге».
Забавно, что крипипаст про самолеты почти нет. Возможно, это связано с тем, что для большинства людей самолет не является чем-то обыденным.
Недоверие к транспорту, страх перед ним появились еще во времена первых железных дорог. Тогда это казалось апокалиптическим явлением, явно несущим опасность, но непонятно какую. Железная дорога описывалась как «уничтожение времени и пространства». Завороженность людей транспортными катастрофами происходит из того же источника. Поскольку в обществе мы все ощущаем себя внутри некоего движущегося механизма (Марксов «локомотив истории»), то и страхи наши тоже могут быть облечены в образы транспорта.
Страх, в той или иной степени, является составной частью ткани повседневных общественных отношений. Поэтому любая социология должна искать способы осмысления страха и изучения его причин и последствий. Мы видим огромное количество подтверждений существования паник и опасений – от глобальных угроз (климат, терроризм) до тех, которые существуют буквально вокруг письменного стола или кровати (пожар, нападение). Но это рациональные опасения, которые основаны на опыте. Нас интересуют иррациональные страхи, основанные на ощущении жуткого. Однако подчас их невозможно разделить. Лучше всего это заметно на опасениях, связанных с детьми. Является ли страх перед педофилами, похитителями и злоумышленниками более рациональным, чем перед ведьмами и троллями? В целом мы не имеем адекватного понимания генезиса этих опасений, их характера и последствий.
Чтобы понять, что здесь имеется в виду, приведем самый простой пример страшного – лес.
Представьте, что вы идете по темной чаще. Вас окружают большие деревья, а также невысокие растения, вы медленно продвигаетесь вглубь, за густыми зарослями вы не различаете, что происходит вокруг, а слышите только щебет птиц, звуки ветра и собственных шагов. Вдруг вы видите, что из-за деревьев, прямо в нескольких десятках метров перед вами, выходит медведь.
Человек, оказавшийся в такой ситуации, испытает мощную адреналиновую реакцию. Дальнейшие действия будут развиваться из сценария «бей-беги», или же страх приведет к ступору. Успешно (то есть если человек выживет – кажется, это возможно, только если медведь уйдет) вышедший из такого происшествия будет описывать свои впечатления как «ужас» или «сильнейший страх».
По-другому будут происходить процессы у охотника, который специально вышел в лес, чтобы встретиться с медведем, – он должным образом экипирован и имеет необходимое оружие. Он хочет встретиться со зверем и, увидев его, может испытать страх, однако вместе с ним придет азарт и предвкушение победы.
А теперь представьте, что вы пришли в лес не одни. Вас сопровождают опытные провожатые. Тогда при появлении медведя включатся совсем другие механизмы, уже социальные, а не физиологические. Группа имеет свою иерархию, разделение труда и культуру – целый социальный мир, который она принесла вместе с собой в лес. Вид медведя вызовет не только страх, но и оживление, особенно если именно за этим вы и пришли, ваше доверие к провожатым высоко и вы уверены, что они знают, что делать, чтобы зверь не подошел слишком близко.
Такое доверие преодолевает реакцию страха, если строится в рамках заранее установленных социальных и экономических отношений (которые в свою очередь должны быть встроены в более широкий социокультурный контекст).
В социологии довольно неплохо изучены в качестве общественных явлений риск и доверие (Бек, Гидденс, Луман и другие), при этом страх оставался как бы за пределами известных теоретических рамок.
Мы видим, что страх вплетен в большой клубок физиологических, психологических, социальных реакций и отношений. Он в целом зависит от среды, а не от того, чего мы боимся или испугались. Это кратко описал австралийский социолог Джек Барбалет: «Объект страха воспринимается не как источник угрозы, которого следует избегать. Объектом страха скорее является ожидание негативного исхода»[26].
Реальная или надуманная опасность того, что может произойти в будущем, является основной составляющей страха в настоящем. Важно, что и сама эта боязнь может стать опасностью в будущем, например, альпинист очень зависит от собственного доверия себе и своим навыкам, а исход некоторых происшествий на дороге зависит от уверенности водителей. Это в том числе одно из воплощений социологической «теоремы Томаса»: если человек определяет ситуацию как реальную, то она станет реальной по своим последствиям.
Следовательно, страх в любом его виде – это восприятие конкретного события.
Для начала определим, какое место страх занимает в общественных отношениях.
Мы рассматриваем его как эмоцию, проявление чувственной жизни человека. Взгляд исследователя должен обязательно учитывать социально-культурные аспекты и обстоятельства, через которые производятся и передаются эмоции субъектов.
Существует определенная дискуссия о том, чем являются эмоции. С одной стороны – они социальны и регулируют отношения в группе, с другой – эмоции имеют яркие физиологические проявления и «управляются» изнутри организма. Мы имеем в виду эти дискуссии, когда описываем социальные аспекты эмоций и их последствия для общественной жизни, но не рассказываем о возможных причинах их возникновения.
Контроль над чувствами – это один из эффектов общественного поведения. Любая культура направлена на поощрение одних и на запрещение других форм эмоционального самовыражения. Для любого социального института (семья, наука, армия) существуют свои допустимые и недопустимые «эмоциональные диапазоны».
Страх, таким образом, существует в определенном «эмоциональном климате». Социология страха не может быть просто связана с функционированием этой эмоции. Она должна изучать культурную матрицу, в рамках которой реализуется это чувство, и следить за связанными с ней формами деятельности.
Страх должен также рассматриваться на уровне общества, где он может даже стать основой различных видов социальной организации. Как известно, целые государственные режимы могут быть основаны на боязни.
В социологической литературе можно выделить только две серьезные попытки исследовать страх на должном уровне обобщения. Обе они сделаны на американском материале. Барри Гласснер в книге «Культура страха» задается вопросом: «Почему в воздухе так много страхов – и так много из них необоснованны?»[27] Ученый объясняет различные опасения через психологические понятия «перенос» и «проекция». С точки зрения Гласнера, мы находим своего рода козлов отпущения, чтобы перенести на них вину за негативные явления в обществе. Например, в ответ на переживания по поводу того, что уход и воспитание детей все больше осуществляется за счет чужих людей (няни, система дошкольного и школьного образования), появляется боязнь педофилии, детской порнографии. «Наш страх растет соразмерно нашей непризнанной вине».
Работа Фрэнка Фуреди тоже называется «Культура страха»[28]. Автор также приводит много свидетельств о современных тревогах, но более подробно останавливается на объяснениях того, почему сложилась такая ситуация с пугающим. Как и многие другие социологи, он выражает обеспокоенность тем, как широко применяется дискурс безопасности в поздних современных обществах: оценка всего с точки зрения безопасности является определяющей характеристикой современного общества.
По мнению тех авторов, с которыми соглашается Фуреди, это не может пониматься просто как рациональное реагирование на растущие опасности или как автоматическое следствие расширения технических возможностей. Такой феномен скорее отражает «моральный климат». Фуреди пишет: «Нахождение в ситуации риска – это общее настроение, которое распространено в обществе и влияет на действия в целом». То есть мы воспринимаем мир как опасный и ожидаем худшего от других людей, не доверяем авторитету и мало верим в эффективность вмешательства человека. Одним словом, мы находимся в постоянном состоянии страха. Он пишет о «склонности общества к панике» и утверждает, что «существует тяготение к ожиданию негативных последствий».
Фуреди утверждает, что повсеместное распространение культуры страха порождает людей, которые фаталистически смиряются с обстоятельствами, не желая рисковать и отдавая предпочтение страданиям. Это своего рода выученная беспомощность. Однако Фуреди не отвечает на вопрос о том, как «культура страха» стала такой эффективной.
Очень перспективную схему для анализа ужаса как социального явления предлагает британский социолог Эндрю Тюдор в статье «Макросоциология страха». Для такого анализа необходим набор параметров, через которые мы будем фиксировать интересующие нас явления. Тюдор предлагает следующие составляющие: окружающая среда, культуры, социальные структуры, тела, личности и социальные субъекты. Вот что это значит.
Физическая среда (и связанные с ней особенности, такие как медведи, горы и штормы), безусловно, имеет большое значение, особенно там, где окружающий мир сам по себе является источником опасности. Но чаще всего среда воздействует косвенно, когда ее свойства могут различными способами влиять на интенсивность, продолжительность и характер страха. Разумеется, антропогенная среда тоже входит в это понятие, ей очевидно неизбежное размывание границ между физическим, культурным и социальным. Городские улицы или многоэтажные автостоянки могут вызывать такой же ужас, как и лесные тропинки. Однако окружающая среда сама по себе является фактором, формирующем страх, иногда напрямую, иногда косвенно – например, в виде сообщений об экологических угрозах или несчастных случаях. И здесь даже неважно, происходит это из-за непредвиденных экологических последствий деятельности человека или просто в результате растущей из-за технического прогресса способности людей выявлять опасности и тем самым умножать поводы для тревоги.
Культурная среда также влияет на формирование страха. Именно к ней мы обращаемся, чтобы наполнить смыслом нашу повседневную жизнь. Мы постоянно сталкиваемся и присваиваем себе, и транслируем установки, ценности, стереотипы, привычки, воспоминания, идеи и убеждения, которые хранятся и передаются через культуру. Если наши установки предупреждают нас о том, что какой-то вид деятельности опасен или что подобная ситуация может привести к неприятностям, это создает благодатную почву для страха. То, каким образом мы испытываем страх, зависит от культуры, также как и способы его выражения. Можно сказать, что выражение страха зависит от социализации личности. Это особенно очевидно, когда появляются и быстро распространяются новые страхи (Тюдор приводит в пример «Сатанинскую панику» конца 1980-х годов в США и Великобритании, когда вдруг распространились сообщения о группах сатанистов, которые совершают человеческие жертвоприношения).
Что мы считаем страшным и как мы это интерпретируем, в значительной степени зависит от социальных структур, в рамках которых проходит повседневная жизнь. Повторяющиеся модели общественной деятельности, которые формируют наши социальные структуры, влияют на все аспекты человеческой деятельности, в том числе и на формирование страха. Иногда это может быть преднамеренным, как это бывает в тех авторитарных формах социальной организации, которые распространены в полицейских государствах, где страх является институционализированной чертой социального разделения и иерархии власти. Однако часто это происходит более косвенно, когда непредвиденные последствия изменений социальных структур порождают опасения. Так, высокая социальная мобильность меняет модели родственных отношений – дети раньше перестают жить с родителями, поколения разъединяются. В такой ситуации пожилые люди чаще сталкиваются с социальной изоляцией, которая связана с тревожностью, которую они транслируют при редких контактах. Это повышает общую вероятность возникновения тревоги вообще и в частности по поводу преступности и насилия в общем плане.
Если попросить человека описать свои эмоциональные переживания, можно заметить, что чувственное и телесное сложно разделить. В случае страха существует хорошо отлаженная физиологическая реакция, которая помогает нам объяснить природу страшного. Альпинист или охотник, или вообще любой, кто практикует опасные виды спорта, учится направлять свои рефлексы в полезное русло. В общем смысле, наши сомнения в своих физических возможностях будут способствовать возникновению потенциально страшных ситуаций. Самый грубый пример – молодой здоровый человек в хорошей физической форме в потенциально опасной ситуации с меньшей вероятностью испытает страх, чем пожилой, маленький или просто слабый. Здесь также будут играть свою роль пол, возраст и состояние здоровья.
Человек, попавший в пугающую ситуацию, будет обладать набором психологических настроений, сформировавшихся в ходе предыдущего опыта. Некоторые типы личности легко поддаются тревоге, другие более бесстрашны. У кого-то конкретные фобии могут преобладать над другими видами страха. Но в большинстве случаев индивидуальные черты личности взаимодействуют с социальными, культурными и физическими и формируют специфические страхи на индивидуальном уровне. Эти рассуждения в конце концов приводят нас к вопросу о свободе человеческой воли.
Мы рассматриваем человека не только как физический и психологический субъект, но и как социальный. Другими словами, обстоятельства являются важным элементом, который в числе прочих формирует наше восприятие себя как личности. Мы не просто определенный тип личности и тела, мы также определенный тип социального существа. Наше положение в сложной взаимосвязи структурированных общественных взаимодействий будет по-разному влиять на формы страха. На разных этапах жизненного цикла (младенец, ребенок, подросток, взрослый, зрелый, пожилой человек и т. д.) наша склонность к страху, а также наше восприятие опасностей, связанных с различными ситуациями, отличаются. Это не просто функция возраста, а скорее отражение социальных обстоятельств, в которых люди в разное время оказываются. В повседневной жизни мы перемещаемся между целой серией таких социальных позиций, вытекающих из различных рутин. Все они, по отдельности и вместе, влияют на характер нашего потенциального и фактического страха.
Окружающая среда, культуры, общественные структуры, личности и социальные субъекты различаются только аналитически. В конкретной ситуации они будут взаимно влиять друг на друга в сложном потоке социальных действий. Внутри отдельных сюжетов один из параметров может доминировать над остальными, однако это является характеристикой конкретной ситуации, а не самого параметра.
Центральное место в этой концепции занимает образ социальной деятельности, в котором активные участники устанавливают различные режимы, где они связаны со своей структурирующей средой, и в котором сама эта деятельность основывается на телесной, психологической и социальной идентичности. Страх, таким образом, является продуктом взаимосвязанных отношений между тем, что Тюдор называет «моделями институционального страха» (заданными структурирующими средами) и «моделями индивидуального страха» (вытекающими из формирования индивидуальной идентичности).
Поскольку далее речь пойдет прежде всего о культурных проявлениях страшного, остановимся поподробнее на культурном параметре.
Способность агентов выбирать и интерпретировать ресурсы, предоставляемые их культурной средой, создает разрыв между терминами культуры и их воплощением в социальной деятельности. Проще говоря, мы опасаемся Х не просто потому, что наша культура подсказывает нам его бояться. Мы опасаемся этого, потому что сочетание культурных и некультурных, физических, психологических и социальных факторов заставляет нас делать это. Тем не менее, как одна из структур, формирующих обстановку страха, культура является важной отправной точкой для анализа, в котором, как и в других, хранятся условия, в которых мы обычно выражаем наши страхи.
В человеческих обществах всегда есть «культура страха», в том смысле, что они предоставляют своим членам материалы, из которых формируются страхи. Однако многообразие культурных моделей, существующих в данном обществе, вполне может быть несовместимо друг с другом, а также будет по-разному использовано различными социальными группами, «собственностью» которых они являются. Эти модели также могут различаться в социальном диапазоне, в котором они эффективны, и в той степени специфичности, с которой они определяют то, чего следует бояться.
Тюдор выделяет три уровня концептуализации культуры страха:
– Описания и представления о явлениях, которые следует считать страшными. Они не связаны между собой и даются человеку как будто сами по себе. Например, культура предлагает нам опасаться призраков, ядовитых змей, черных кошек, просто описывая их как нечто, чего следует бояться по той или иной причине, однако вместе эти явления не составляют единой системы.
– Описания и представления в отношении классов явлений, которые следует считать страшными. Культура группирует отдельные феномены как потенциально пугающие, определяет критерии, на основании которых они создаются, и предлагает надлежащие меры реагирования на страх. Эти группы меняются со временем. Например, хотя в современном обществе все еще существует страх перед сверхъестественным, но он считается необоснованным по сравнению, скажем, с тем, как его воспринимали в дописьменных обществах. С другой стороны, во второй четверти ХХ века получила широкое распространение тревога по поводу скрытых опасностей загрязнения окружающей среды, хотя до этого его не принимали во внимание.
– Описания и представления в отношении страха в целом. Когда Фуреди (и другие) предполагает, что принцип безопасности стал широко распространенным руководством к действию в современном обществе, он, по сути, описывает рост общего уровня тревоги и, как следствие, – страха. Такая позиция предрасполагает к тому, чтобы бояться, но не указывает на какие-либо конкретные явления. Иными словами, культура может способствовать созданию атмосферы страха в обществе в целом.
Как такое трехступенчатое описание может помочь нам в дальнейшем развитии социологического подхода к страху?
Рассмотрим, например, явление, ставшее причиной «моральной паники» совсем недавно – «Синие киты»: группы в социальных сетях, которые якобы спровоцировали случаи суицидов среди подростков.
Не составит большого труда проследить подготовку общественного мнения к такой моральной панике.
Обеспокоенность, которая всегда латентно присутствует вокруг подростковых сюжетов (которая связана с общим изменением характера коммуникации подростков между собой и со взрослыми), накладывается на реальные случаи самоубийств и подкрепляется объясняющими их тревожными публикациями в СМИ. «Синие киты» могут быть проанализированы как культурная модель, проявившаяся в конкретных контекстах и в подходящих социальных условиях.
В какой среде страх перед «группами смерти» проявляется наиболее остро? Какие социальные субъекты с большей вероятностью будут испытывать тревожность, переходящую в страх? В каких социальных структурах такой страх, скорее всего, станет рутинной чертой? При каких обстоятельствах этот страх будет выражен тем или иным образом, а не иначе? Ответы на эти вопросы, сформулированные с помощью параметров, выделенных Тюдором, послужат основой для более подробной характеристики того, как страх, например перед «Синими китами», входит в повседневную модель социальной жизни через конкретные категории социальных агентов и в определенных обстоятельствах, описанных через эмпирические данные.
Ужас перед «Синими китами» входит в более масштабную систему страхов: это боязнь потери контроля над уязвимыми (и псевдоуязвимыми) группами, страх уменьшения собственного влияния и власти над другими людьми, своими детьми и детьми вообще, которые представляются беззащитными перед миром, с которым они только начинают напрямую взаимодействовать, а также страх перед новыми технологиями и теми новыми способами коммуникации, которые они несут.
Так, авторы сообщений, «расследований» о «группах смерти», а также тех, кто репостил и сам писал о своих опасениях на эту тему, – все они поддерживали мнение о том, что в нашем обществе подростковые самоубийства настолько являются обыденностью, что даже институционализированы в виде игры. Такие утверждения не находят доказательств, но из-за того, что они являются частью более широкой совокупности опасений, связанных с технологиями и беззащитностью детей, они обретают дополнительную силу.
Таким образом, страх опирается на предрассудки, которые в свою очередь подтверждаются дополнительными сообщениями, транслирующими такие же опасения, порождая тем самым дурную бесконечность.
Теоретически любая крипипаста может стать причиной моральной паники, поскольку каждая из них стремится использовать существующую неуверенность перед миром.
Несмотря на понятность, глубину и распространенность таких страхов, нельзя говорить, что предрасположенность к ним существует повсеместно. Тревога перед опасными для подростков группами в социальных сетях, хотя и является характерной чертой некоторых групп, отнюдь не является всеобщим опасением даже среди родителей, а переживание за подростков в интернете в целом остается неравномерно распределенным по социальной среде.
Эта книга только открывает тему изучения страшных историй. Не было освещено слишком много тем, а многие из представленных здесь раскрыты достаточно поверхностно. Однако это занимательное путешествие позволило рассмотреть многие общественные явления под необычным углом: через призму того, насколько сильно они могут испугать.
В конце концов, каждый человек испытывает экзистенциальный ужас перед собственным существованием и перед тщетностью усилий всего человечества преодолеть этот страх.
«Меня ужасает вечное молчание этих безграничных пространств», – писал Паскаль. Перед лицом бесконечного космического ужаса человек чувствует себя бездомным и беззащитным.
Некоторую передышку дает сочинение историй, а иные страхи удобнее всего выразить в виде жутких рассказов. Главная их особенность и одновременно цель – дать возможность поверить в существование других, более крупных и зачастую более печальных миров.
Крипипасты создают очень герметичный мир, который объясняет сам себя, и нет ни одной причины ему не доверять.
Как говорил Игорь Кон, полную уверенность дает только паранойя. А уверенность в нашем повседневном мире и так каждый день проверяется на прочность.
Когда выходишь из мрачного и теплого забытья, которым и является чтение страшилок, все окружающее – коридоры, подъезды, дома, дороги, деревья, огни далеких окон и даже небо (особенно ночное) – вдруг наполняется каким-то необъяснимым, но явственным смыслом. В таком состоянии сторонишься людей и темных пространств, и кажется, что вот-вот поймаешь какой-то секрет, который поможет понять что-то важное.
Когда этот морок спадает, понимаешь, что связи между людьми и явлениями, кружево из настоящих событий, хитросплетения и тонкости восприятия всегда интереснее любой, даже самой хорошей и качественной, крипипасты. Однако страшные истории служат прекрасным напоминанием о том, что никто не может понять окружающий мир до конца.
Всякий честный исследователь должен предъявить свои источники, чтобы, с одной стороны, показать, какую традицию он представляет, а с другой – чтобы читатель мог проверить автора, убедиться, что тот не украл чью-то идею. Кроме того, это нужно, чтобы узнать, где еще посмотреть заинтересовавшую тему и взглянуть по-новому на уже знакомую литературу.
Любой текст такого объема сопряжен с долгим изучением разных книг, журналов, статей, а также с разговорами с профессионалами и с серфингом по ссылками. Однако есть «костяк» источников, которые не процитированы напрямую в этой книге, но сформировали тот подход, который я попытался вывести и применить.
Эта книга появилась из идеи моего подкаста «Социология стрема». Однако большинство вещей, описанных здесь, в нем не звучали, не пересекаются и истории, которыми иллюстрируются наблюдения. Поэтому подкаст и книгу можно воспринимать как дополняющие друг друга и при этом независимые медиумы.
Подкаст Гриши Пророкова «Жуть» рассказывает о документальных свидетельствах разных аномальных явлений и легенд. Его отличает довольно дотошная работа с архивными материалами. Также очень здорово, что все эпизоды целиком связаны с российскими легендами и потому почти всегда это оригинальный материал. Ощущения от этого подкаста почти такие же, как от книжек вроде «НЛО. Привидения. Монстры», которая в 90-е была у каждого второго ребенка.
Очень качественно и интересно сделанный подкаст «Радио „Полночь“» проигрывает в том смысле, что почти все истории, о которых там рассказывают, – это довольно известные real-life mysteries, которые уже знакомы всем, кто хотя бы немного интересуется крипи-тематикой. Однако они сделаны очень хорошо, поэтому послушать даже про уже знакомую страшилку будет приятно.
В 2018 году на Хэллоуин был спецпроект «[Страшно]», который объединил подкасты «Ньюочем», «Русский Детройт», «Критмышь», «Наука на ладошке» и «Психология: мифы и реальность». Каждый из них сделал спецвыпуск о теме страхов и жутких историй с пометкой [Страшно].
Лучший русскоязычный подкаст-эпизод о страшном в художественной литературе – «Глава, в которой нужно до смерти испугаться, чтобы стать лучше» подкаста «Книжный базар».
Кроме этого, очень рекомендую архив программы «Архитектура Забвения» радио «Серебряный дождь» – в нем разбирались не всегда страшные, но загадочные вещи. Крайне атмосферные и увлекательные были передачи. Какие-то аудиорешения кажутся устаревшими (прошло 10 лет!), но по большей части актуальности программа не потеряла – очень интересно и приятно переслушивать до сих пор.
Англоязычные крипи-подкасты, которые я слушаю:
Lore – классика крипи-подкастинга. Автор рассказывает о каком-нибудь страшном явлении или истории и предлагает проследить их истоки. Крепко сбитый и лаконичный подкаст, вероятно, поэтому ставший самым успешным (по нему даже сняли сериал).
Stuff They Don’t Want You To Know – подкаст с двумя ведущими о теориях заговоров, real-life mysteries и городских исторических легендах.
Creepy – лаконичное название говорит само за себя. Стоит отметить, что подкастов и каналов, где люди просто читают вслух крипипасты, невероятно большое количество, все их обозревать просто бессмысленно, контент постоянно пересекается, а качество обычно не очень высокое. Этот я выбрал за его качество и разнообразие материала.
SCP Archives – подкаст о вселенной SCP, которая мне, честно говоря, нравится не очень. Однако она является важной частью крипи-мира, поэтому игнорировать ее нельзя. Лично мне приятнее и интереснее воспринимать эту тему в виде подкастов.
The Other Stories – британский подкаст с самым качественным продакшеном из всех, ведущие которых просто читают вслух рассказы. Его невероятно приятно слушать и настолько уютно, что даже ночью не страшно.
Я намеренно не показываю ссылок на подкасты, поскольку разные люди слушают их в разных приложениях, но все они прекрасно ищутся по названиям.
Стоит отметить, что каналов в Ютубе о страшном, криповом и загадочном невероятно много. Я привожу здесь только свои любимые. Они раскрывали идеи, которые мне помогли, а иногда знакомили с сюжетами, о которых я раньше ничего не знал. Я намеренно не давал тут ничего из англоязычного сегмента, так как там крипи-индустрия невероятно развита и разнообразна, подводить ее под общий знаменатель потребовало бы отдельного большого исследования. Так что ниже представлены мои любимые русскоязычные каналы.
FlynnFlyTaggart
В каком-то смысле это образцовый канал о явлениях в интернете. Автор, с одной стороны, лаконично рассказывает о сути того или иного направления, жанра или феномена, а с другой – высказывает свое к нему отношение. Плейлист «Кошмары интернета» был невероятно полезен для этой книги.
N O N
Канал команды одноименного паблика во ВКонтакте, очень сильные и искренние расследования, которые в случае с Barbie.avi имеют международное значение.
Многие каналы посвящены так называемым Real-life mysteries, то есть реальным задокументированным событиям, которые так и не получили внятного объяснения. Следующие три канала как раз из таких. Я бы рекомендовал начать знакомство с такого рода загадками именно с них:
Неразгаданные тайны
FEAR.mp4
Secret films
Довольно любопытный канал, который рассказывает и объясняет разные страшилки, может быть полезен. В видео с обзорами и списками («топами») автор не отличается от самого обычного блогера, но ролики о различных явлениях и феноменах я очень рекомендую.
Fantom
Канал, автор которого в основном зачитывает вслух разные страшилки. Однако в нем есть крайне полезная рубрика – обзор новых крипипаст.
Зов извне
Следующие каналы – это просто сборники прочитанных вслух страшилок, рассказов и крипипаст. Однако для любителей слушать истории они очень подойдут. Я выбрал именно эти каналы не за хорошее исполнение, а за качество подборки, здесь оно очень хорошее.
Nosferatu
Абаддон
Дмитрий Ray
Ночь на кладбище
Пабликов о крипоте в ВК тоже невероятно много, но я хочу поделиться моими самыми любимыми.
333-333-333
С этого паблика мой роман с крипипастами стал действительно серьезным. Сейчас он уже не так активен, однако в 2011 – 2012 годах сообщество рассказывало о новых вещах, туда переводились разнообразные треды из англоязычных и японских имиджбордов.
Tamam Shud
Паблик, названный в честь одной из самых знаменитых неразгаданных загадок (также она называется «Человек из Сомертона»). В нем представлены самые разные истории, в основном документальные. Очень яркая и интересная подборка.
Расследование вел анон
Один из немногих пабликов, команда которого не просто копирует истории, но пытается в них разобраться и докопаться до источников. Среди всех представленных здесь ссылок именно они нуждаются в наибольшей поддержке, потому что эти ребята не просто пересказывают истории, а дополняют их собственными расследованиями.
murderpedia
Паблик о серийных убийцах и их жертвах. В нем очень нечасто пишут о загадках, однако я бы занес его в раздел страшного чтения. В основном здесь публикуют переводные материалы.
Searchers fear
Старый паблик о так называемых «смертельных файлах» (которые якобы имеют страшное влияние на человека либо ужасное происхождение) и историях, с ними связанных.
Прежде чем перечислить книги по тематикам, приведу самые важные для «Социологии стрема».
Начать стоит с эссе Борхеса «Кошмар» из сборника «Семь вечеров».
Это самый важный источник, который дает ключ ко всей теме ужасов, страхов и кошмаров. Кошмарные сны снились каждому и поэтому можно назвать это общим опытом, а следовательно, попытаться выяснить его законы. И они находятся: например, если ты видишь что-то, то оно видит тебя; или что кошмар – это не обязательно страшная ситуация, – это образ, который вдруг начинает видеться совершенно иначе. Короткая лекция Борхеса рассказывает о том, как пытались выразить кошмары разные художники и поэты. Несмотря на очень маленький объем, не уверен, что этот текст исчерпаем в освоении источников.
Трехтомник философа Юджина Такера раскрывает то, как философия работает с темой ужасов: о пустоте, темноте, смерти и прочем. Сборник безусловно дает ключ к тому, как из «высоких», больших идей вычленять более маленькие и приземленные, касающиеся, в общем-то, каждого.
Книга итальянского социолога Берарди описывает, как интернет, медиа и социальные сети изменили наше отношение к таким страшным событиям, как самоубийства и терроризм. Если раньше это были трагедии друзей и родственников жертв, то сейчас это буквально часть повседневности, каждый выдающийся случай проживается многими людьми как собственный.
Лучшая хронология развития жанра ужасного в кино, которую я видел, а также прекрасное исследование того, как фильмы создают чувство жуткого.
Самый главный теоретический сборник о жутком, кошмарном, ужасном и страшном. Кьеркегор описывает, как страшное проникает в нашу жизнь и определяет ее, а также какие у него истоки (как и у всего в общественной жизни – религиозные).
Загробная жизнь, или Последняя участь человека / Сост. Е. Тихомиров. – 2-е изд. – Санкт-Петербур: Т.Ф. Кузин, 1893.
Русские заговоры и заклинания: материалы фольклорных экспедиций 1953–1993 гг. /Под ред. В. П. Аникина. – Москва: Издательство МГУ, 1998.
Инсталляция страсти: [сборник произведений западных философов XX–XXI вв.]. – Москва: Алгоритм, 2009.
Демонология как семиотическая система. Тезисы докладов Третьей научной конференции. Москва, РГГУ, 15–17 мая 2014 г. / Сост. Д.И. Антонов, О.Б. Христофорова. – Москва, 2014.
Kittler F
McLuhan M.
Mitchell W.
Haraway D. Manifesto for Cyborgs: Science, Technology, and Socialist Feminism in the 1980s.
Hidalgo C.
Bratton B.
Bennett J., Matter V.
Easterling K.
Ryle G.
Levine C.
Bennett G., Smith P.
Georges, Robert A. Toward an understanding of storytelling events.
Dégh L. What Is A Belief Legend?
Dégh L., Vázsonyi A. Does the Word «Dog» Bite? Ostensive Action: A Means of Legend-Telling.
Kinsella M.
McGonigal J.
Szulborski D.
Buckingham D., Willett R.
Livingstone S., Sefton-Green, J.
Livingstone S., Mascheroni, G., Staksrud, E.
Borgman C. L.
Sanjek R., Tratner, S. W
Schwarz O. The past next door: Neighbourly relations with digital memory-artefacts //Memory Studies, 2014.
Bawden, D. Robinson, L. The dark side of information: overload, anxiety and other paradoxes and pathologies.
West J., Technophobia, technostress and technorealism. In: R.S. Gordon (ed.). Information Tomorrow: Reflections on Technology and the Future of Public and Academic Libraries (Information Today, Medford, NJ, 2007). pp. 203–215.
Exploring Russian Cyberspace: Digitally-Mediated Collective Action and the Networked Public Sphere/ by Alexanyan K. et al. The Berkman Center for Internet & Society Research Publication Series, March 2012.
P.S. Ландшафты: оптики городских исследований. Сборник научных трудов / отв. ред. Н. Милерюс, Б. Коуп. – Вильнюс: ЕГУ, 2008.
Микроурбанизм. Город в деталях / Сб. статей; под отв. редакцией О. Бредниковой, О. Запорожец. – Москва: Новое литературное обозрение, 2014.
In Umbra: Демонология как семиотическая система. Вып. 1 / Отв. ред., сост. Д.И. Антонов, О.Б. Христофорова. – Москва: РГГУ, 2012.
Bennett G.
Oring E. Legendry and the Rhetoric of Truth.
Крипи-тред – большая ветка из комментариев, где участники рассказывают свои случаи столкновения с чем-то страшным, чаще всего там пересказывают или копируют крипипасты.
Grider S. Childrens ghost stories // Haunting Experiences: ghosts in contemporary folklore. Utah State University Press, 2007.
Kinsella M. Legend-Tripping Online: Supernatural Folklore and the Search for Ong’s Hat. University Press of Mississippi, 2011.
Tucker E. Tales and Legends // Children’s folklore. Brian Sutton-Smith, Jay Mechling, Thomas W. Johnson, Felicia R. McMahon. Utah State University Press. 1999.
Degh L. Does the Word «Dog» Bite? Ostensive Action: A Means of Legend-Telling // Journal of Folklore Research. Vol. 20, No.1. Indiana University Press, 1983.
Моральная паника – это общественный феномен, который заключается в распространении истерии по поводу какого-нибудь явления, которое может представлять угрозу для части общества или всего сразу. Зачастую такие настроения и слухи носят преувеличенный характер. Подробным образом о моральных паниках мы будем говорить в части «Головокружение, паника, киты».
Сериал «Мраморные Шершни» (Marble Hornets) вышел 10 лет назад и насчитывает 87 эпизодов, суммарное количество просмотров которых перевалило за 100 миллионов.
Patterson, Charles. Eternal Treblinka: Our Treatment of Animals and the Holocaust. New York: Lantern Books, 2002.
Источник: Мракопедия https://mrakopedia.net/wiki/Идеальный_файл_смерти
Источник: https://vk.com/barbieavinew?w=wall-134382023_1187
Текучее бессмертие / Археология русской смерти № 6, 2018.
Также привожу этот же фрагмент из оригинального сценария:
ROMILLY
It gets to me, Coop. This tin can. Radiation, vacuum outside – everything wants us dead. We’re just not supposed to be here.
COOPER
We’re explorers, Rom, on the greatest ocean of all.
ROMILLY
Millimeters of aluminium. That’s it. And nothing within millions of miles that won’t kill us in seconds.
COOPER
A lot of the finest solo yachtsmen couldn’t swim. They knew if they went overboard that was it, anyway. This is no different.
Jack Barbalet. Emotion, Social Theory, and Social Structure: A Macrosociological Approach. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.
Glassner, B., (1999), The Culture of Fear: Why Americans are Afraid of the Wrong Things.
Furedi, F., (1997), Culture of Fear: Risk-taking and the Morality of Low Expectation.