Пара: Натаниэль и Гвинет

Перевод сделан A.Q.

Натаниэль

Дело в том, что амбиции нельзя остановить, измерить или сдержать.

Всегда есть чем заняться и к чему стремиться. Независимо от того, какой путь я выберу, обязательно найдётся цель и ситуация, которые нужно преодолеть. Однако амбиции не должны ослеплять, иначе они разрушат тебя.

Именно сейчас я веду себя легкомысленно по отношению к этому.

Потребность в большем и страх перед меньшим.

Импульсивность, за которой следует падение в пустоту.

Правда в том, что мной движут амбиции, но я до сих пор не понимаю, как оказался на краю, глядя в темную туманную бездну.

Её дымовые щупальца кружат вокруг меня, дожидаясь того момента, чтобы утащить под землю. Я не впервые сталкиваюсь взглядом с этой пропастью. Каждый раз, оказываясь на распутье, вспоминаю, как попал здесь.

Я вспоминаю своё «привилегированное» воспитание и все препятствия, которые мне пришлось пройти из-за этого. Не зря ведь говорят, что без жертв не добиться победы, не так ли?

Тем не менее, сейчас не время для таких мыслей или образов. В конце концов, предполагается, что это будет веселый праздник. Ключевое слово — предполагается.

Приехать на празднование восемнадцатилетия дочери друга — последнее, что я хотел сделать. На моем столе лежат бесчисленные папки с делами, и меня ждёт совещание по структурному планированию фирмы. Однако, если бы я сказал своему лучшему другу — партнеру, что больше предпочитаю разбираться с делами фирмы, нежели присутствовать на дне рождения его маленькой принцессы, он оторвал бы мне голову. Тот факт, что это и его фирма тоже, ничего не значит в священный день рождения его дочери.

Пятнадцать минут — говорю я себе, когда выхожу из машины и застегиваю пиджак. Я пробуду здесь только пятнадцать минут, ни больше, а затем придумаю предлог, чтобы уйти.

Мой партнер унаследовал свой особняк от отца после того, как выгнал свою «злую» мачеху с помощью всевозможных судебных исков. Я никогда не видел привлекательности в этом старинном поместье. Да, он огромный, и в нем есть два бассейна, но он потратил целое состояние, чтобы отремонтировать его и привести в нынешний вид.

Белый дом с просторным крыльцом, украшенным яркими экзотическими растениями, которые тянутся до большого сада, где проводится вечеринка по случаю дня рождения.

Возле бассейна стоит длинный стол, вокруг которого сидит бесчисленное количество людей. Некоторые из них являются партнерами и сотрудниками нашей фирмы. Они никогда не упускают возможности поцеловать Кингсли в задницу.

Кингсли, собственно тот самый негодяй, с которым мы часто сталкивались лбами пока учились в старшей школе, выходит из дома, выкатывая огромный розовый торт, который почти выше его, и начинает петь «С Днем Рождения», заставляя остальных присоединиться.

Я останавливаюсь у входа в дом, дожидаясь, когда закончится вся эта бессмысленная суета. Да, я пришел на гребаный день рождения, но это не значит, что мне захочется быть частью этой беззаботной толпы.

Счастье — это не моя стезя.

Дни рождения тоже. Не тогда, когда они ассоциируются с похоронами.

Гвинет, единственная дочь Кингсли, широко улыбается, и слезы собираются в уголках глаз, но она быстро вытирает их тыльной стороной ладони. У нее мягкая улыбка, которая не похожа на улыбку ее отца — на самом деле, она почти не похожа на него. Его волосы темного цвета, а у нее каштановые со светлыми прядями. Его глаза серо-голубые, в ее глазах редкая гетерохромия — внутри радужка зеленая, а по краям — смесь синего и серого.

Теперь, когда она выросла, то больше походит на его сестру, а не на дочь. Но опять же, он почти не стареет со всеми физическими нагрузками, которые часто делает.

Кинг подходит к дочери, когда песня подходит к концу, и они оба задувают восемнадцать свечей под аплодисменты и случайные возгласы «С днем ​​рождения» из толпы, прежде чем он притягивает её к себе в объятья. Они остаются в таком положении долго, затем он отступает и целует ее в лоб.

Если бы кто-нибудь сказал мне, что безжалостный Кингсли, который привык драться на улице, как чемпион, вырастет в мягкотелого отца, я бы посмеялся этому человеку в лицо.

Но доказательства прямо передо мной. Он ходит на цыпочках вокруг неё, и хуже всего то, что он это прекрасно понимает.

Это может быть связано с тем, что она родилась, когда мы были в последнем классе старшей школы, и он, черт возьми, не понимал, что значит иметь ребенка, а иногда и до сих пор не понимает. Ну или потому, что всегда называл ее своим вторым шансом начать все сначала.

Я стою возле дерева и проверяю электронную почту, отвечая на срочные сообщения, пока жду окончания всей сцены.

Это занимает больше десяти минут — а это значит, что остаётся ровно пять, до добровольного ухода отсюда, — и я все еще даже не подошел к ним. После того, как Гвинет наконец уходит, чтобы принять поздравления, а Кинг исчезает в доме, вероятно, чтобы взять еще выпивки, я направляюсь к нему.

Остаться незамеченным, черт возьми, тяжело, когда большинство присутствующих либо работают на меня, либо раньше работали со мной, но их больше заботит торт и сама именинница. Я в безопасности. Пока что.

Я нахожу Кинга на кухне, роющимся в холодильнике в поисках пивных бутылок и дающий четкие и методичные приказы обслуживающему персоналу. Это тот самый Кинг, которого я знаю.

Четко и точно. Это одна из причин, по которой я с ним поладил.

В конце концов, черти узнают друг друга издалека.

Или, может быть, теперь он бывший дьявол, учитывая всю ту мягкую хрень, которую он делает, когда замешана его дочь.

Я прислоняюсь к стойке и скрещиваю ноги.

— Тебе не хватает только наряда горничной, чтобы образ был завершенным.

Кинг оборачивается с двумя ящиками пива, и выражение его лица сразу становится резким. Заботливый мужчина, который не так давно пел «С Днем Рождения», снова в прошлом.

Он выпрямляется в полный рост, но как бы сильно ни старался быть выше меня, при его росте в сто восемьдесят восемь сантиметров, он все ещё остаётся ниже меня на шесть сантиметров. Но он мускулистее.

Если не считать бокса и пеших прогулок, я не так одержим спортом, как он.

— Ты можешь идти, — он передает пиво одному из сотрудников, и все они выбегают из кухни по его приказу.

Захлопнув холодильник, он достает из кармана зажигалку и щелчком открывает её, а затем закрывает. Кингсли бросил курить очень давно, вскоре после рождения Гвинет, но никогда не расставался с этой зажигалкой.

— Я думал, ты не придешь.

— Но я здесь, не так ли?

— Правильное решение, иначе я бы надрал тебе задницу.

— Тебе не победить меня. По крайней мере, не в этой жизни.

— Бой на прошлой неделе говорит об обратном.

— На том бою ты обманул меня, бросив полотенце мне в лицо.

— Это называется уличными боями, а не благородными единоборствами. Я позволю тебе выиграть на этой неделе.

— Пошел ты. Не веди себя доброжелательно, ты всё равно проиграешь.

— Это мы еще посмотрим. А почему ты опоздал?

— Это обычный день рождения, Кинг. Я не понимаю, в чем дело.

— День рождения моей дочери. Это большое дело, Нейт.

Я подавляю желание сказать ему, что это всего лишь день рождения, потому что эти слова определенно задели меня. Мое лицо стало настоящей рекламной маркой, и на нем не должно быть никаких синяков. Тоже самое касается и Кинга. Поэтому в наших боях лицо — это красная зона.

Кинг захлопывает зажигалку, кладет ее обратно в карман и лезет в шкаф. Он достает бутылку шотландского виски и наливает два стакана, затем проталкивает один мне через стол.

— Алкоголь так рано? — я взбалтываю содержимое.

— Это особый случай.

Я делаю глоток, чтобы скрыть гримасу моего лица.

— Потому что у нее день рождения или потому, что он напоминает тебе о ее матери?

— Ее мать может пойти к черту. Этой женщины не существует, — он выпивает весь стакан.

— Точно. Особенно судя по миллиону частных детективов, нанятых тобой за последние восемнадцать лет.

— Нет ничего плохого в том, чтобы знать, где находятся враги.

— Хочешь, чтобы я поверил, что ты ничего не сделаешь, когда найдешь ее? Серьезно, Кинг?

Уголок его губ изгибается в ухмылке, когда он наливает себе еще выпивки.

— Я никогда этого не говорил.

— Огради меня и фирму от этого беспорядка.

— Фирму возможно. Но ты, мой друг, обязательно пойдешь со мной.

Он подходит ко мне и прислоняется к стойке. Мы пьем в тишине, что является нашим ритуалом после драки со времен старшей школы. Тогда мы были все в крови, синяках и еле дышали, но сидели на крыше школы с видом на Нью-Йорк и пили пиво. Примерно в то же время мы поклялись завоевать этот город.

Спустя почти два десятилетия у нас есть филиалы по всем Штатам, а также в Лондоне и Франции.

И этого все еще недостаточно.

Ничего подобного.

— Она так быстро растет, — Кинг вздыхает, наблюдая, как Гвинет помогает обслуживающему персоналу. — Я хочу, чтобы она снова стала моим маленьким ангелочком.

— Дети растут.

— Черт возьми, будто я этого не знаю. На днях она разговаривала со своим другом о девственности.

— Какого хрена ты говоришь мне о девственности своей дочери?

Он машет мне рукой и продолжает:

— Я должен был ожидать это, но у меня все еще были мрачные мысли по поводу всех возможностей, которыми кто-то может ее забрать. Затем я начал серьезно рассматривать вариант стать убийцей, чтобы защитить ее.

— Просто для ясности, я не буду твоим адвокатом.

— Да пошёл ты, Нейт.

— За то, что брошу тебя, если ты сделаешь что-то глупое?

— За то, что я ревнивый ублюдок и всегда побеждаю, не только в уличных драках и благодаря моим высоким оценкам, но и потому, что у меня раньше тебя появился ребенок.

— Во-первых, ты одержал победу не во всех боях, а те, в которых победил, были грязной игрой. Во-вторых, оценки субъективны. Я по-прежнему выигрываю больше дел, чем ты, и мои методы хитрее и эффективнее, в отличие от твоих жестких и безжалостных, которые доставляют больше проблем, чем требуется. Что касается детей, спасибо. Я практически вырастил своего племянника, и он вечный ребёнок, — я смотрю на часы. Прошло двадцать минут с тех пор, как я приехал. На пять минут больше, чем планировал остаться. Ставлю стакан на стойку. — Я ухожу.

— Куда?

— Встреча с клиентом.

— В выходные?

— Отдых для лентяев, — я поворачиваюсь и собираюсь уходить, но его голос останавливает меня.

— Стой.

— Что? — я смотрю на него через плечо.

— Ты не поздравил Гвен с днем ​​рождения».

— Сделай это от моего имени. Я оставлю тебе подарок.

— Черт возьми, нет. Ты пойдешь туда и сделаешь это сам. Я не хочу видеть разочарование на лице моего ангела, когда она узнает, что ее дядя Нейт полностью проигнорировал ее в этот особенный день.

— Пять минут. На больше я не останусь.

Гвинет

Я официально стала взрослой.

Ну или мне просто хочется так думать. Папа определенно все еще считает меня маленькой девочкой, которую он должен защищать все время.

Я чувствую, как он наблюдает за мной, даже когда находится вне поля зрения. Особенно в моменты, когда я планирую сделать что-то, что он не одобряет.

С тех пор, как я появилась у его двери, когда мне было меньше одного дня, Кингсли Шоу поставил перед собой задачу защитить меня любой ценой. Не имело значения, что ему было почти восемнадцать, он учился в старшей школе и понятия не имел, как растить ребенка.

Особенно такого шаловливого и активного, как я.

Он воспитывал меня один, когда учился в колледже, а затем в юридической школе, после которой сдал экзамены и стал юристом. Скажем так, этот маленький ребенок совсем не облегчил ему жизнь в колледже, но он ни разу не заставил меня почувствовать, что его нет в моей жизни.

Я всегда была любимой дочерью, хоть и чувствовала себя одинокой, с мозгами, которые внезапно стали пустыми без видимой на то причиной. Терапевт, к которому меня привел папа, сказал, что это депрессия. Я называю это рассеянностью, не способностью сконцентрироваться на чем-то, и это не может вылечить ни один терапевт, но дело не в этом. Дело в том, что меня любили, но никогда не баловали и не обращались, как с королевой, только потому, что мой дедушка был богат или папа владеет юридической фирмой.

Он по-прежнему чертовски строг и устанавливает комендантский час, от которого я, надеюсь, избавлюсь сегодня.

Я говорю друзьям отца, что собираюсь выпить чего-нибудь. На самом деле у меня не так много друзей, поэтому папа обычно приводит своих. Когда я все же приглашаю своих одноклассников, они боятся всех присутствующих бизнесменов и политических деятелей, поэтому я перестала волновать их и себя.

Я все равно не люблю свой день рождения. Это напоминает мне день, когда родилась такая пустоголовая девочка, как я.

И женщину, которая это сделала.

Так или иначе, я прохожу среди толпы, заставляя себя улыбаться им. Но они не делают это в ответ, потому что я не мой папа. Многие вещи, в которых он преуспевает, являются моими слабостями, например, физическая активность, харизма и острый ум, полагаю.

Но что у меня хорошо получается, так это многозадачность, поэтому у меня нет проблем в общении с гостями: пробегать взглядом по всем присутствующим, улыбаться и выполнять роль именинницы, которую я играю каждый год для папы.

Ткань моего темно-красного платья прилипает к коже, но это далеко не из-за того, что я вспотела. Желание вытереть потные руки о дорогой материал отходит в сторону, не только потому, что платье дизайнерское, но и потому, что я выгляжу в нем взрослой.

Оно повторяет мои формы и подчеркивает талию, а также имеет глубокий V-образный вырез, очерчивая грудь и дразнящее декольте. Я даже пожертвовала своими любимыми белыми кроссовками ради черных туфель на высоких каблуках, которые измучили мои бедные ноги.

Но все это будет напрасно, если я не найду его.

Жар приливает к голове, и пряди моих длинных волос прилипают к шее и вискам. Я обхожу большую часть территории, и еще больше начинаю волноваться.

Почти все, кого знает папа, здесь, кроме моей сводной бабушке, потому что, по его словам, ей никогда не рады в доме дедушки.

Но не ему.

Человеку, которого я ищу в толпе, хотя не имею на это права.

Кажется, уже прошла вечность, поэтому я направляюсь к качелям, которые отец сделал для меня и установил на заднем дворе возле второго бассейна, когда я была ребенком. Мой взгляд сосредотачивается на свете, падающем на поверхность воды, и я глубоко вздыхаю.

Территория освещена фонарями и бесчисленными полосами волшебных огней, висящих между деревьями, но здесь все еще тускло по сравнению с фасадом дома.

Мое сердце немного разбито, будто меня растоптали, хотя на самом деле у меня нет логической причины чувствовать себя так.

Но что вообще такое логика? Папа говорит, что все хорошее немного заезжено, несовершенно.

Даже нелогично.

В свое долгожданное совершеннолетие мне не положено погрязнуть в страданиях, но я именно это и делаю. Просто раскачиваюсь взад и вперед из-за чувства опустошения в своей груди.

У меня были большие планы на сегодня. Не потому, что мне нравятся дни рождения, а потому, что этот особенный. Он означает, что я официально больше не ребенок.

Но самый важный мой план был сорван еще до того, как был реализован.

Я достаю телефон из бюстгальтера и пролистываю фотоальбом под названием «Воспоминания». Нахожу фотографию с моего первого дня рождения, на котором я сижу на руках отца и визжу, пока дядя Нейт пытается схватить меня.

Нейт.

Не дядя Нейт. Просто Нейт.

Я провожу пальцами по его лицу и по всему моему телу проходит еле уловимый удар тока.

Прошло не так много времени с тех пор, как я начала ощущать эти странные импульсы всякий раз, когда вижу его или думаю о нем. Он даже начал появляться в моих снах, из-за которых я просыпаюсь посреди ночи, потная и с приятной тяжестью внизу живота.

Вот почему он больше не может быть дядей Нейтом.

Он даже не друг папы и не человек, правящий миром. Он может быть сыном сенатора, но также является чем-то большим.

Ему принадлежит половина мира, а остальную часть он съедает на завтрак.

— Вот ты где.

Я замираю, моя рука сжимает телефон. Может быть, я получила волшебные способности на свой день рождения и мысленно призвала его?

Это, конечно, глупо, потому что я чувствую тепло, которое всегда исходит от его тела, и запах его одеколона. Немного мускусный, немного пряный. Немного… неправильно.

Я бы узнала его по запаху или заметила бы среди десятков людей, толпившихся в нашем доме. Это так неправильно, что у меня горят уши и ощущается пульсация в шее только потому, что я услышала глубокий, грубый тенор его голоса, предназначенный только для того, чтобы говорить жёсткие, серьезные вещи.

Голос, о котором я начала мечтать, несмотря на мой чёртов статус.

А теперь он стоит позади меня.

И это значит, что он видит мой телефон.

Я вздрагиваю, прижимая его к груди, и, оглядываюсь назад, осознавая, что это плохая идея, потому что теперь я думаю о нём, и мое сердце как бы буквально разрывается на части.

С этого момента контролирование эмоций идет под откос, и остановить это уже невозможно. Мои губы приоткрываются, а лицо должно быть застыло, как у оленя, пойманного в свете фар.

Но вместо того, чтобы прокомментировать свою фотографию в моем телефоне, он встает напротив качели, возвышаясь надо мной, как гребаный бог.

Один в один как статуя Адониса, выглядит таким же холодным.

Вот с чем его сравнили в одном из журналов. Они назвали сына сенатора Брайана Уивера — Нейта — одним из самых востребованных холостяков и самым апатичным из них.

Но я никогда не подвергалась холодному обращению с его стороны, о котором все говорят. По отношению ко мне он всегда был заботливым. Ну может только отчасти заботливым. Потому что дядя Нейт слишком деловой человек, чтобы быть заботливым в традиционном смысле этого слова.

Нейт. Повторяю я себе. Просто Нейт.

— Не волнуйся. Я не буду подглядывать за твоей перепиской с парнем.

Мое сердце трепещет, и мне кажется, что меня вырвет, или я упаду в обморок, а может и то, и другое.

Это определенно не из-за его присутствия рядом, ведь я думала, что он не придет. Это скорее больше связано с тем, что он сказал.

Парень.

То есть именно он мысленно мой парень с тех пор, как я посмотрела на него под другим углом. Хотя он имел в виду совсем другое, но в моем извращенном мозгу это чертовски важно.

Я запрокидываю голову, чтобы увидеть его в полный рост. Хотя сомневаюсь, что существует такая рамка для фотографий, которая могла бы его вместить.

Его лицо со всеми этими острыми линиями и четко очерченными скулами, каждую из которых можно рассмотреть в зависимости от того, куда падает свет. У него такие черты лица, которые говорят за него при малейшем подергивании и движении. Нейт всегда безупречно контролирует язык своего тела и выражения лица, и это проявляется в каждом его движении.

Чем старше я становилась, тем больше осознавала его внушительный, безмолвный характер, и что его поступки говорят больше, чем слова. Я также начала понимать, почему он идеальный партнер для папы. В чем-то они похожи, но Нейта труднее прочитать. Из-за его сурового поведения мне приходится быть особенно внимательной, чтобы заметить любые изменения в выражении его лица.

Сейчас на нём нет ни одной эмоции, что может означать многое. Он зол, разочарован?

А может, он просто равнодушен, как и большую часть времени.

Я не могу перестать смотреть на него, изучать и любоваться этим лицом, словно долго не увижу его. Я запечатлела все в своей памяти, например, как на нём сидит костюм или как величественно он выглядит в нём.

Не могу перестать смотреть на его густые брови и ресницы, на легкую щетину, покрывающую челюсть, и на то, как несколько прядей темно-русых волос падают на его лоб при каждом порыве ветра.

И на мгновение мне захотелось стать этими развивающимися волосами или чертовым ветром. Неважно чем.

Но от чего я действительно не могу оторвать от глаз, так это от его темных глаз, которые сейчас кажутся почти черными. У них есть собственный язык, который никому не разрешено выучить, как бы они ни старались.

Язык, на котором я уже давно отчаянно пытаюсь научиться говорить.

Я сжимаю телефон сильнее, набираюсь смелости и говорю:

— У меня нет парня.

— Минус один поводов для беспокойства Кинга.

Я закусываю нижнюю губу, не в силах скрыть разочарование от того, как грубо он игнорирует мое заявление и сводит все к папе.

Будет лучше, если я остановлюсь.

Обычно я бы так и поступила.

Нейт не из тех мужчин, на кого любят давить, и я не исключение.

Но если бы я это сделала, то достигла бы того, к чему стремилась? Я ждала своего восемнадцатого дня рождения, чтобы закричать о том, что я теперь женщина.

Что я хочу, чтобы он видел меня такой.

Наверное, поэтому спрашиваю:

— По-твоему, у меня должен быть парень?

— Это меня не касается, малышка.

— Я-я не ребенок.

Его губы подергиваются.

— Но ты только что надула щёки как ребенок.

Чёрт. Я знала, что он все еще видит во мне маленькую девочку. Разве он не замечает, что я уже выросла? И то, как смотрю на него.

Что я просто не могу перестать делать это?

— Теперь касается, — настаиваю я. — Так что ты думаешь?

— На счёт чего?

— Следует ли мне найти парня?

— Нет.

Мое сердце чуть не разрывает грудную клетку и выскакивает, чтобы станцевать у его ног. Он сказал, что мне не следует заводить парня. Это не может быть бессмысленным, правда?

— Почему нет? — я стараюсь звучать твердо, но в конце концов не могу сдержать тремор.

— Кингу это не понравится.

Ох.

Итак, снова мой отец.

Кажется, ещё чуть-чуть и я выйду из себя, потому что все еще отказываюсь принимать это.

— А ты?

— А что я?

— Ты бы хотел, чтобы у меня был парень?

Он делает паузу, затем говорит:

— Я нейтрально к этому отношусь.

Правильно.

Конечно, как же иначе.

Зачем королю джунглей смотреть в сторону заблудшего детеныша, если рядом с ним бесчисленные львицы?

Ощущение пустоты в груди, которую я почувствовала, когда подумала, что он не появится, возвращается, и я прижимаю телефон сильнее к грудной клетке, пытаясь сохранить безразличное выражение лица.

Это был бы идеальный момент, чтобы набить желудок ванильным мороженым или молочным коктейлем, прячась в шкафу.

— С днём рождения, Гвинет, — он лезет в карман, достает маленькую синюю коробку и бросает ее мне.

Я уронила телефон на колени, чтобы поймать ее. Стоило мне получить от него подарок, как я почти сразу забыла о его словах. И о равнодушии, о котором говорят все СМИ.

Почти.

— Могу я её открыть?

— Конечно.

Я ещё даже не открыла другие свои подарки, но те, которые получаю от Нейта, всегда стоят первыми в списке. Раньше он всегда дарил мне игрушки и книги. Этот не похож ни на одно, ни на другое.

Внутри я нахожу браслет, состоящий из золотых звеньев с подвеской в ​​виде весов, свисающих с цепочки. Перекатываю его между пальцами и улыбаюсь.

— Это так красиво.

— Моя ассистентка выбрала его.

Я перевожу взгляд с браслета на него.

Он дает мне понять, что никогда не выберет для меня что-то подобное, но что бы то ни было, это он купил его, и это все, что имеет значение.

— Все еще красиво. Спасибо.

— Кинг сказал, что ты хочешь изучать право.

— Да. Он мой образец для подражания.

И ты.

Я не говорю этого, потому что кажется, что он возведёт стены между нами за считанные секунды. Напряжение в его челюсти и лице пугает меня.

Но, видимо, этого недостаточно, потому что я выпаливаю:

— Можешь помочь мне надеть его?

— Нет.

Это прямой отказ, который заставляет меня вздрогнуть. Обычно он не отказывает мне в просьбах, даже несмотря на то, что я часто делаю их. Хоть я и знаю Нейта всю свою жизнь, он всегда так или иначе пугал меня.

Полагаю, что люди боятся и моего отца.

— Почему нет?

— Ты можешь сделать это самостоятельно, — выражение его лица становится отстраненным, и я знаю, что он закончил с разговором и уйдет, закрыв все двери перед моим лицом.

И если он сделает это, мой план на сегодня потерпит грандиозный провал.

Если он уйдет, у меня ничего не получится.

Нейт до сих пор не считает меня взрослой. Думает, что я ребенок, и если я не сделаю что-то взрослое, его представление никогда не изменится.

Если сейчас я не сделаю это, то уверена, что буду сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

И вот, я собираю остатки своего мужества и встаю, позволяя своему телефону и коробке упасть на качели.

Благодаря отцовским генам мой рост далеко не маленький, но я все равно едва дотягиваюсь до плеч Нейта, даже на каблуках. И кажусь такой крошечной по сравнению с его широкими плечами и мускулистым телосложением.

Но я не позволяю этому остановить меня и подхожу ближе, пока моя вздымающаяся грудь почти не касается его. Ткань моего платья оказывается в нескольких дюймах от его сшитого на заказ пиджака.

Я не в первый раз нахожусь рядом с ним так близко, но это впервые при новых обстоятельствах, в центре которых тепло, разливающееся под кожей и непонятные импульсы, сопровождающиеся снами и мечтаниями, в которых он всегда главный герой.

Сны, после которых я чувствую приятную влагу и жажду его прикосновений.

— Что по-твоему ты делаешь? — его голос такой же жесткий, как и тело, но он не отступает и не отталкивает меня.

Он остается на месте, как прочная стена, на которую я всегда хочу взобраться.

— Не мог бы ты помочь мне надеть браслет?

— Я сказал нет.

— Что в этом плохого?

Я замолкаю.

Сделай это.

Я и Нейт.

Нейт и я просто сделаем это.

Чёрт. Мне нужно промыть голову отбеливателем и надеяться, что все грязные мысли исчезнут.

— Возвращайся на вечеринку, Гвинет.

Я неодобрительно скручиваю губы. Он никогда не называет меня прозвищем, которое все используют, и я ненавижу это.

Гвинет звучит безлично и отстраненно.

Расстояние между нами — последнее, чего я хочу, поэтому подхожу ещё ближе, играя с невидимой линией, которая отделяет его мир от моего.

Я разрушаю эту линию, уничтожаю ее, сжигаю дотла.

Потому что теперь я взрослая и могу это сделать.

— Я хочу быть здесь, Нейт.

Его густые брови опускаются посередине.

— Как ты меня только что назвала?

— Нейт, — говорю я, на этот раз ниже, немного неуверенно, испуганно. Потому что, черт возьми, его глубокий, грубый голос и напряжение в теле могут устрашать.

Мои мысли подтверждаются, когда он твердо, с властностью, поражающей меня прямо до мозга костей, произносит:

— Я дядя Нейт.

— Я не хочу больше называть тебя так.

— Это не тебе решать. Я дядя Нейт, понятно?

Я сглатываю от его непреклонного тона и твердого оттенка в нем. Неудивительно, что в зале суда с ним нужно считаться. Если бы я была преступницей, то стояла бы сейчас на коленях.

Черт, я бы сделала это в любом случае, даже не будучи преступницей.

— Ответь мне, Гвинет.

— Ага. Хорошо. Понятно.

Он прищуривается, и я знаю, что он ненавидит это, потому что я использую два или три разных термина для одного и того же. Однажды он сказал мне об этом, чтобы оценить мои слова, прежде чем дать им свободу, но я не такая дисциплинированная и напористая, как он. Никогда не была и, наверное, никогда не буду.

Но какая-то часть меня жаждет стать им, потому что, если я буду такой, он будет видеть во мне женщину, а не ребенка.

Девушку.

Но вместо того, чтобы комментировать мои слова, он говорит:

— А теперь вернись на свой день рождения.

— Я не хочу.

— Гвинет, — предупреждает он.

— Я хочу подарок на день рождения.

— Я уже подарил его тебе.

— Браслет не в счет, потому что его выбрала твоя ассистентка.

Хоть я вообще так не думаю, но ему и не нужно это знать.

Он выдыхает.

— Что ты хочешь?

— Я могу получить все, что хочу?

— В пределах разумного.

— Как-то ты сказал мне, что причина субъективна. Это означает, что то, что ты считаешь разумным, полностью отличается от того, что делаю я.

— Правильно.

— Тогда не говори, что я поступила необоснованно, хорошо?

Прежде чем он успевает сформировать мысли или теории, я хватаю его за лацкан пиджака, прижимаю свою грудь к его и встаю на цыпочки.

В тот момент, когда мои губы касаются его, я думаю, что достигла другого уровня существования, о котором даже не подозревала. Они такие мягкие и теплые, но в их основе лежит твердость, как и во всем остальном.

Я прижимаюсь к его закрытому рту и даже высунула язык, чтобы лизнуть его нижнюю губу. Это выглядит нерешительно и неловко, но я не останавливаюсь.

Я не могу.

Боже. Вкус его губ даже лучше, чем в моих запретных фантазиях.

Он не открывает рта и не целует меня в ответ, и все его тело превращается в гранит.

Поскольку я была свидетелем того, как он боксировал с отцом бесчисленное количество раз, то знаю, что у него стальное тело, но ощущать его мышцы собственным телом это совсем другое.

Если бы я могла остаться в этом положении на всю жизнь, то мгновенно бы выбрала это.

Черт, я готова смириться с неизбежными всплесками опустошения, если это означает, что мне придется переживать этот момент снова и снова. Если мне удастся выжить после этого, то все оставшиеся годы придется как-то жить с этим.

Однако мой небольшой порыв радости прекращается, когда меня оттягивают назад за волосы.

Я запрокидываю голову и смотрю в его суровые глаза. В них дикая тьма, которая соответствует тому, как его пальцы стиснули мои волосы. Это глубокое черное течение, и я попала в его ловушку.

— Больше никогда не делай этого. Поняла?

Мои губы дрожат, но я не могу не облизывать их, его вкус на них. Глаза Нейта наблюдают за этим жестом, и мускул сжимается на твердой челюсти. Это такое маленькое движение, но сейчас оно кажется таким огромным и важным.

— Скажи, что ты понимаешь, Гвинет, — говорит он, все еще глядя на мои губы, прежде чем переводит взгляд на мои разноцветные глаза.

— Я-я понимаю.

Если я ожидала, что эти слова успокоят его, то это не так. Его челюсть сжимается еще раз, и он отталкивает меня, освобождая мои волосы от крепкой, восхитительной хватки.

Он один раз качает головой, затем разворачивается и уходит. Его шаги длинные и уверенные, а плечи напряжены, но на этот раз все по-другому.

Я смотрю на его спину, облизывая губы и перебирая браслет, по моей щеке катится слеза, когда я бормочу:

— С днем ​​рождения меня.

Гвинет

Два года спустя

— Папа!

Я бегу вниз по лестнице к входной двери, мои кроссовки стучат по мрамору с каждым шагом.

При звуке моего голоса он останавливается и поворачивается ко мне с вопросительным взглядом и улыбкой.

Папа всегда улыбается, когда смотрит на меня. Даже когда злится, то вскоре все забывает и улыбается.

Наша домработница Марта говорит, что я единственная, кто заставляет его улыбаться от всего сердца. Так что я отчасти горжусь тем, что обладаю суперсилой, заставляющей «дикого дьявола», как его окрестили СМИ, улыбаться только мне.

Но СМИ — это сборище придурков, потому что они забывают, что он был таким набожным отцом-одиночкой с детства.

Папа не сильно постарел. В свои почти тридцать восемь, у него все еще крепкое телосложение, которое подчеркивается костюмом. Он высокий и широкоплечий, у него восемь кубиков. Без шуток. Он самый здоровый человек из всех, кого я знаю. Но у него также есть несколько возрастных границ, которые делают его самым мудрым — не считая определенного человека.

Кроме того, взгляд его серо-голубых глаз, тех глаз, которые смотрят на меня с любовью, может убить. Я могу сказать, почему многие люди находят его устрашающим и абсолютно жестоким. Когда у кого-то есть такое состояние, внешность и личность, люди либо приклоняются, либо остаются в стороне.

Но опять же, у меня есть суперсила быть его единственной плотью и кровью.

— Ты забыл свой телефон, — я машу им перед ним и пью ванильный молочный коктейль — мой вариант утреннего кофе.

Папа вздыхает и берет телефон. Он не из тех, кто когда-либо что-либо забывает — его память как у слона, но кажется, что в последнее время он был озабочен больше, чем обычно.

Может случилось что-то важное. Или виноваты его нескончаемые судебные баталии с моей сводной бабушкой Сьюзен. Клянусь, ни один из них не отступит, это будут вечные судебные процессы, пока один из них не умрет.

Положив телефон в карман, он ущипнул меня за щеку.

— Что бы я делал без тебя, мой маленький ангелок?

Я отступаю.

— Эй! Я уже не маленькая. Месяц назад мы отметили мое двадцатилетие.

— Ты всегда будешь для меня малышкой. Кроме того, ванильный молочный коктейль по-прежнему остается твоим любимым напитком, что подтверждает мою теорию.

— Он приносит мне счастье.

— Ага.

— Я действительно выросла. Видишь, какая я высокая?

— Неважно, какого ты роста или сколько лет. Ты всегда будешь для меня маленькой.

— Даже когда буду старой, морщинистой и заботиться о тебе?

— Даже тогда. Смирись с этим.

— Ты безнадежен, папа.

— Гвинет Кэтрин Шоу, кого вы называете безнадежным?

Я поправляю его кривой галстук и изображаю грусть.

— Некого Кингсли, который стареет, но отказывается встречаться с кем-то.

— У меня есть маленький ангел, и поэтому мне больше никто не нужен.

— Я уйду однажды, папа.

— Нет, если у меня есть право голоса.

— Ты собираешься оставить меня одинокой навсегда?

— Хм, — он задумчиво смотрит на меня, как будто пытается понять, чем закончится несчастье человечества. — Гипотетически нет, потому что со временем я захочу внуков. Но мне не нравятся мысли, которые приводят к такому результату.

— Всегда может быть неожиданная беременность.

Папа напрягается, и я мысленно проклинаю себя за то, что не держу рот на замке. Он не фанат подобного, думаю, из-за моей матери.

Он скрывал это от меня до восьми лет. До этого просто говорил, что она умерла, но потом я услышала, как он разговаривает с Нейтом, и именно тогда рассказал мне печальную реальность.

С тех пор мы договорились никогда не лгать друг другу.

— Ты беременна? — его голос теряет всякий юмор.

— Что? Конечно нет, пап.

Он хватает меня за плечи и наклоняется так, чтобы его глаза находились на одном уровне с моими.

— Гвен, если да, просто скажи мне.

— Нет…

— Это тот парень с байком? Я собираюсь убить его.

— Это не Крис. Я просто пошутила. Мне жаль.

— Уверена? Потому что этого ублюдка ждет неожиданный визит от меня, как его Мрачного жнеца.

— Не надо, пап. Я правда не беременна. Обещаю.

Он выдыхает, затем отшатывается, как будто его ударили.

То, что я только что сказала, должно быть, напомнило ему о том, как я оказалась у его двери. Моя загадочная мать — тема которой здесь табу — бросила меня перед домом дедушки, когда папа еще учился в старшей школе, с жалкой запиской: «Она твоя, Кингсли. Делай с ней все, что хочешь».

Так и появилась я. Брошенная. Никому не нужная.

Она даже не сказала ему позаботиться обо мне. Просто «все, что хочешь».

— Не шути о таких вещах, Гвен, — говорит мне папа серьезным тоном.

— Я знаю. Я не хотела, — улыбаюсь ему, пытаясь изменить настроение. — Ты больше ничего не забыл?

Он ставит портфель на пол и раскрывает руки.

— Подойди сюда.

Я ныряю, обнимая его.

— Я люблю тебя, пап.

— Я тоже тебя люблю, ангел. Ты лучший подарок, который я когда-либо получал.

Слёзы собираются в моих глазах, и мне нужно собрат все силы, чтобы не стать достаточно эмоциональной и сказать ему глупости по типу, как мне больно, что я точно не мамин подарок. Что она посчитала меня мусором, который нужно выбросить. Что она трусиха, бросившая нас обоих.

Потому что в каком-то смысле у меня всегда было предчувствие, что он ее ждёт. Даже двадцать лет спустя, которые вымотали его. Он должен быть на пределе своих возможностей.

Может, я тоже на пределе. Несмотря на всю папину любовь, я всегда чувствовала, что часть меня пропала, потерялась где-то, и никогда не вернётся обратно.

Это могло быть причиной того, что я выросла пустым человеком, в основе которого почти ничего не было. Как кто-то милый снаружи, но совершенно пустой внутри.

Кто-то с дисфункциональным мозгом.

Кому-то, кому нужны списки и механизмы выживания, чтобы оставаться на плаву.

— Ты поменяла шампунь, Гвен? Пахнет ванилью, но это другой бренд?

Я закатываю глаза и отступаю. У него сверхчувствительный нос, он может даже учуять, когда я пью за его спиной, или, когда почистила зубы и использовала много жидкости для полоскания рта.

— Я смешала две марки вместе. Серьезно, пап, у тебя странное обоняние.

— Это для тех случаев, когда мой ангел решает выпить, когда ей не положено.

Я корчу гримасу, и папа взъерошивает мои волосы, отгоняя каштановые пряди.

— Только не волосы! — я отхожу и разглаживаю их.

— Ты по-прежнему выглядишь прекрасно.

— Ты говоришь это только потому, что ты мой отец.

— У тебя мои гены, ангел, и необычная внешность. Любой найдет тебя красивой.

Но не Нейт.

Меня охватывает дрожь от того, что я просто вспомнила его имя. Мне нужна вся моя решимость, чтобы попрощаться с папой, и не вогнать себя в краску от этих мыслей.

После того, как он уходит, я сажусь на ступеньки, кладу рядом с собой молочный коктейль и беру браслет. Тот самый, который он подарил мне на день рождения два года назад.

В тот день рождения, когда я поцеловала его, и он так жестоко отверг меня, это прожигало меня до костей при мысли об этом.

Если я думала, что Нейт оттает к моему восемнадцатилетию, то теперь он тверд как гранит. Он не разговаривает со мной, если в этом нет крайней необходимости. Мы редко видимся, и когда я прихожу в фирму под предлогом того, что обедаю с отцом, он меня просто игнорирует.

Но он не делает это грубо, а просто еле уловимо и эффективно, чтобы папа не заметил. Я даже могу сосчитать, сколько раз мы виделись за последние пару лет.

Пересекались — примерно двадцать раз.

Разговаривали — ноль. Если не считать случайного «Как дела?» чисто для галочки.

Не то чтобы он всегда присутствовал, когда был дядей Нейтом. Он был там в основном из-за папы и не обращал на меня особого внимания, как будто я была фоновым шумом.

Просто девушка, не пользующаяся успехом у мужчин.

Ребенок.

Но я могла по крайней мере существовать рядом с ним, не чувствуя, что разрушаюсь изнутри.

После того, как я поцеловала его, то в одно мгновение испортила непринужденные отношения, которые у нас были в течении восемнадцати лет.

Но я не жалею об этом.

Потому что надеялась, что буду для него чем-то большим, чем просто ребенком. Надеялась, что он увидит меня в другом свете.

Все мои надежды разрушились.

Но мне нужно распланировать день рождения папы, который будет через несколько недель, а это значит, что он будет там.

Я сглатываю, сердце колотится в груди.

Хотя этого не должно быть, потому что я переборола это. В любом случае, это к лучшему, так как папа сходил с ума, так что все в порядке.

Все хорошо.

Я говорила себе это два года, но это никогда не казалось правдой. Думаю, это потому, что он Нейт.

Тот самый Нейт, который научил меня контролировать пустоту внутри меня и превращать ее в силу.

«Эта пустота никогда не исчезнет. Это часть того, кем ты являешься сейчас, нравится тебе это или нет», — сказал он в день моего пятнадцатилетия, когда обнаружил, что я прячусь в винном погребе отца. Вот что я делаю, когда всего становится слишком много, и не хочу расстраивать папу — прячусь.

Тот день был одним из тех, когда меня подавляли. Я ненавидела тот свой день рождения, так как снова почувствовала себя брошенным новорожденным младенцем на обочине дороги, хотя ничего об этом не помнила. Будто никто не хотел, чтобы я присутствовала рядом, и это опустошило меня. Настолько пусто, что я не могла дышать и сдерживала слезы, когда папа пел мне «С Днем Рождения».

Это был день, когда я поняла, что, несмотря на то, что у меня лучший отец в мире, я не чувствую себя полноценной. Я считала себя странной, потому что все, чего хотела — чтобы вернулась мама.

Каждый день рождение я загадываю это желание. Мама. Моя мама. Я хотела, чтобы она вернулась и объяснила, почему так поступила со мной.

Но папа был так счастлив в тот день, как и во все мои дни рождения. Он всегда устраивал подобные мероприятия, которые планировал несколько недель. Так что я не могла быть неблагодарной сукой и начать рыдать перед ним.

Вот почему я пробралась в винный погреб и сделала это одна, в тишине.

Пока дверь не открылась, и не появился дядя Нейт. В то время он еще был дядей, устрашающим человеком, который несколькими словами мог поставить на место родителя хулигана. Он сделал это однажды, когда мне было десять, когда девочка назвала меня необразованной, потому что моя мать была шлюхой. Это был самый распространенный слух: Кингсли Шоу трахнул шлюху и стал родителем-одиночкой, когда сообщил, что шлюха исчезла.

Я не сказала отцу, потому что знала, что он будет кричать и создаст драму, но Нейт забрал меня в тот день из школы по его поручению и заметил, что что-то не так. Он допрашивал меня, пока я не заплакала и не призналась во всем. В тот же вечер он посетил дом этой девочки и сказал матери, что она либо будет держать дочь под контролем, либо он подаст на нее в суд за это.

— Ты не будешь прикрывать людей, которые причинили тебе боль, Гвинет, ты меня слышишь? Это именно то отношение, которое побудит их и дальше причинять вред тебе и другим. Если ты не хочешь, чтобы Кинг не узнавал все это, приходи ко мне. Поняла?

Я молчала, сидя в его машине, все еще немного ошеломлена тем, насколько искренне испугалась девочка и ее мать. В тот момент я почти боготворила Нейта так же, как и папу.

— Ты понимаешь? — настаивал он твердым голосом, и я наконец кивнула.

— Хорошо. А теперь пойдем куда-нибудь, чтобы обо всем этом забыть.

Он отвел меня в парк развлечений и купил ванильное мороженое. Это был один из самых счастливых дней в моей жизни.

На следующее утро эта девочка извинилась передо мной. Именно тогда я поняла, что люди боятся Нейта не только из-за того, кем является его отец, но и потому, что он всегда выполняет свои обещания.

То, что произошло в мой пятнадцатый день рождения, было немного похоже на инцидент с хулиганкой. Нейт нашел меня и присел рядом, но не дотронулся.

— Но я ненавижу это, — я закрыла лицо руками. — Ненавижу, что во мне чего-то не хватает.

— Ты собираешься позволить этому управлять тобой или собираешься поставить это на колени перед собой? Потому что вот твои единственные два варианта, Гвинет. Тебе решать, что выбрать. Сила или слабость.

Я не выбрал ни того, ни другого.

Я решила заполнить эту пустоту им.

Кингсли

Я использую голосовую команду, чтобы позвонить Нейту.

Звук звонка наполняет машину, но ответа нет.

— Блядь, — я ударил кулаком по рулю, резко поворачивая направо.

Я виляю между машинами, игнорируя гудки и время от времени обзывая их.

Прямо сейчас у меня есть задание.

То, которое будет выполнено, только когда я приеду в фирму и поговорю с этим ублюдком.

Когда я впервые увидел документ сегодня утром, то подумал, что что-то не так. Конечно, имя и гребаные доказательства, которые лежали передо мной, были своего рода ошибкой.

Просчет.

Совпадение.

Гребаная аномалия в системе.

Но это было не так.

И то же самое, я узнал от частного детектива. Также были записи, из-за которых мне пришло низко опуститься и просить об одолжении.

Правда все это время была у меня под носом, прячась на гребаном виду, а я был слишком слеп, чтобы увидеть это.

Это было высокомерие?

Невежество?

В конце концов, я так быстро вырос за такое короткое время. Но не только это, я также участвовал в ненужных и бесконечных битвах ради своей гордости. Моя сука мачеха, которая чуть не убила меня, засвидетельствовала мою безжалостность. Я собираюсь уничтожить эту женщину, но только в малых дозах, пока она не решит завязать веревку вокруг своей чертовой шеи. Но опять же, она слишком самовлюблённая, чтобы когда-либо рассматривать этот вариант.

Все это время я считал себя выше людей, которые манипулируют или дразнят. В конце концов, я гребаный Кингсли Шоу, владелец и соучредитель Weaver&Shaw, которая значительно выросла всего за пару лет.

Вот что происходит, когда два гения оставляют свои боевые будни позади и решают захватить мир. Однажды мы задались вопросом, что произойдет, если амбиции Нейта и моя власть столкнутся. Что произойдет, если он выберется из тени своего отца-сенатора и станет той самой властью, с которой нужно считаться?

Что, если я использую состояние, оставленное папой, и соединю с амбициями своего лучшего друга?

Ответ прост. Не будет никаких пределов.

Это то, что мне всегда нравилось в Нейте больше всего, даже когда мы били друг друга, угоняли машины и соревновались в том, у кого самые горячие девушки. Даже когда я выигрываю, он возвращается с новыми силами и стремиться разрушить все в пух и прах.

Его упорство безгранично.

Как петля или знак бесконечности.

Как гребаный горизонт.

Если вы дадите Натаниэлю Уиверу необходимые ресурсы, он построит один замок, затем еще и целый чёртов город из них. Другие люди могут мечтать о многом, но он мечтает захватить мир. Не политически, как его отец, а сдержанно. Из тени, где его никто не увидит и не поранит.

Именно так, как я предпочитаю.

Вот почему мы как инь и янь.

Когда мы впервые встретились в старшей школе, это была ненависть с первого взгляда. Мы оба были движимы, он больше внутренне, я внешне, и столкновение между нами было лишь вопросом времени. Это произошло в одном из подпольных бойцовских рингов, так как мы часто участвовали в матчах. Я боксирую, чтобы не убить себя. Он делает это, чтобы выпустить пар.

Тогда я победил его, но он был на волосок от смерти. И все ещё ни разу не упал и отказался проиграть, даже когда его кровь окрасила пол в красный цвет. Организаторам пришлось остановить драку, прежде чем я бы убил его.

Я впервые увидел достойного соперника и до сих пор помню чистую силу его решимости, когда он уставился на меня, закашлял кровью и вскочил на ноги.

Именно тогда я понял, что он все-таки не избалованный сын сенатора. Он был кем-то больше.

После этого я несколько раз избивал его до полусмерти, но он все равно возвращался, чтобы повторить, снова и снова, пока не смог победить меня. Потом это стало своего рода ритуалом.

Мы были соперниками, но часто спасали друг другу задницы от директора школы, наших родителей и даже от полиции.

У нас был свой мир, куда посторонним вход был воспрещен. Многие женщины пытались попасть внутрь; они хотели играть за обе команды, но мы бросали их в ту же минуту. Мы могли ссориться из-за чего угодно — мнения, стратегии, сотрудники, — но никогда из-за женщины.

Не стоит ради этого подвергать опасности наше партнерство и дружбу. Хотя дружба все еще не совсем точное описание; мы по-прежнему в каком-то смысле соперники — до сих пор соревнуемся, ругаемся и называем друг друга своей головной болью.

Но, как инь и янь, дополняем друг друга. Где он тихий, я громкий. Там, где он холоден, я могу быть вспыльчивым, что делает наше сотрудничество чрезвычайно прибыльным.

Когда мы с Нейтом выполняем задание, ничто не может нас остановить.

По крайней мере, я так думал до сегодняшнего утра.

До того долбаного телефонного звонка, который у меня состоялся не так давно.

Пока не осознал реальную опасность для жизни моей дочери.

Дочь, которую не думал, что хочу, пока она не появилась у моей двери. Но один взгляд в ее невинные радужные глаза заставил меня влюбиться, когда я думал, что не способен на эти эмоции. У меня не было и мысли, чтобы отдать её. Она была частью меня, и я знал, что должен защищать ее. В то время не имело значения то, что я был молод и безрассуден. Не имело значения и то, что я чертовски не разбирался в воспитании детей.

Жизнь со строгим отцом, который выгнал маму, чтобы жениться на любовнице, превратила меня в бесчувственного ублюдка, единственная цель которого — разрушение, включая себя самого. И когда та самая мать покончила с собой, я поклялся никогда не прощать своего отца, его жену или гребаный мир, из-за которого умерла мама.

Вот почему в подростковом возрасте я пошел по безрассудному пути и чуть не испортил всё.

Но это было до того, как этот крохотный ребенок с ручонками и розовым лицом изменил моё гребанное существование. Еще до того, как я сделал тест ДНК, знал, что она была моей плотью и кровью. Знал, что она принадлежит мне.

Это благословение, которого я никогда не был достойным. Вот почему её имя Гвинет.

Ее рождение дало мне новую цель, которая полностью отличалась от того, чтобы разрушить мою жизнь. Я всегда был зависим от власти, но она была причиной того, что я делал все, чтобы ее обрести.

Потому что благодаря власти люди могут защитить свою семью.

И Гвен — моя единственная семья.

Семья, ради которой я буду вырезать всех на своем пути, чтобы она была в безопасности.

Но с моей стороны был просчет.

Я недостаточно внимательно смотрел на то, что меня окружало, и, следовательно, не мог определить человека, который мог ей угрожать. Единственного человека, который мог забрать ее у меня после того, как я растил её двадцать лет.

— Блядь! — я нажимаю на педаль газа и снова звоню Нейту.

Наконец он берет трубку и говорит уставшим тоном.

— Что случилось, Кинг? У меня встреча.

— К черту встречу. Это срочно.

— Что случилось? — его голос протрезвеет.

Я открываю рот, чтобы обрушить на него всё, но рев шин прерывает меня. Передо мной врезается машина, и я резко нажимаю на тормоза, громкий визг эхом разносится в воздухе.

Но это бесполезно.

Мои уши наполняет последующий звук удара металла о металл, и меня отбрасывает назад за подушку безопасности, пока моя шея почти не ломается.

Мои глаза приоткрыты, горячая жидкость течет по лбу и образует красную дымку перед моим взором.

Через долю секунды я отключаюсь, словно душа каким-то образом покинула пределы тела и теперь существую где-то еще.

В ушах долго и сильно гудит, и мое тело больше не похоже на мое. Я где-то плыву, неподвижный, не моргающий, но есть движение.

Не от меня.

Звуки, цвета и ощущения сливаются воедино, когда снаружи медленно проникает волнение, а вместе с ним и голос Нейта.

— Кинг! Кингсли… скажи что-нибудь. Что, черт возьми, случилось?

— Гвен… — хриплю я. — Позаботься о ней…

Я хочу сказать больше.

Я проклинаю его за то, что он привнес в нашу гребаную жизнь. Все катится к черту из-за него и его безопасных и стратегических планов.

Но слова не выходят.

Мое зрение медленно темнеет, и невидимые руки тянут вниз.

Мне очень жаль, мой маленький ангелок.

Гвинет

Стакан с водой выскальзывает из моей руки и с громким грохотом падает в раковину, рассыпаясь по всей поверхности.

Звук совпадает с кульминацией Car Radio от Twenty One Pilots, которую воспроизводит голосовой помощник — Алекса.

Я вздрагиваю, осторожно хватаю крошечные кусочки и выбрасываю их в мусорную корзину, одновременно просматривая свой телефон.

Помимо мемов и бессмысленных разговоров в групповом чате с друзьями по колледжу, в этом нет ничего важного. Хотя называть их друзьями — это преувеличение. Коллеги подойдут больше.

Крис, Дженни, Алекс и я учимся в одном колледже на факультете права, поэтому мы как бы и общаемся друг с другом. Мне трудно считать кого-либо настоящим другом, потому что большинство людей, которых я встречала со времен начальной школы, интересовались либо моим суперуспешным папой, либо нашей семейной драмой, а именно драмой между папой и моей сводной бабушкой. В преддверии стажировки ситуация ухудшилась, поскольку все стремятся пройти стажировку в Weaver&Shaw.

Процесс отбора стажеров настолько строг и тщателен, что я даже не уверена, что попаду туда. Папа дал понять, что не будет никакого преференциального режима, и, если я захочу пройти стажировку в одной из лучших юридических фирм в мире, мне нужно доказать, что достойна этого.

Но не ему. Я должна произвести впечатление на Нейта, потому что он управляющий партнер нью-йоркского филиала. Чтобы попасть в Weaver&Shaw нужно пройти через него, и помимо того, что он перфекционист, он еще и строг.

В этом весь Нейт, будь то работа или личные отношения.

Я игнорирую групповой чат и прокручиваю список своих контактов, пока не нахожу имя Сьюзен.

Ладно, значит, папа точно не знает, что я тайно получила номер его мачехи. Или, может быть, не так тайно, потому что я попросила его у неё, когда мы столкнулись друг с другом в ресторане.

Не знаю, почему я это сделала, и она, должно быть, была удивлена ​​не меньше меня, потому что взгляд у неё был как у ястреба, от которого я съежилась. Или, может быть, потому что точно знала, зачем мне этот номер. Например, для сегодняшнего случая. Я планирую день рождения папы, и надеюсь, что они как-нибудь поладят.

Когда дедушка умер, то оставил этот дом Сьюзан. Хотя купил его, когда женился на биологической матери папы. Отец был в ярости, в абсолютной ярости, я никогда не видела его таким. Не имело значения, что он унаследовал доли, которыми дедушка ранее владел в Weaver&Shaw; дом был его приоритетом номер один. Он дошел до того, что доказал, что дедушка был стар и не находился в здравом уме, когда писал завещание. И выиграл дело. Завещание стало недействительным. Затем у них было еще одно долгое дело о том, что он унаследовал дом из-за его сентиментальной ценности, и, хотя Сьюзен боролась изо всех сил, у нее не было ни единого шанса. Но сейчас она нацелена не только на дом, но и на акции W&S. Ее аргумент состоит в том, что, поскольку завещание является недействительным, она должна получить процент из них, если не все. Папа сказал, что она никогда не выиграет дело даже через миллион лет.

Я ненавижу все их юридические баталии.

Не хочу, чтобы папа продолжал воевать с ней в суде, пока кто-нибудь из них не умрет. Я знаю, что это может быть не самая логичная идея, поскольку она украла дом его матери и довела ее до самоубийства, но я верю в мир.

И больше всего верю в то, что папа будет меньше нервничать, даже если ему еще предстоит иметь дело с миллионом других вещей.

Нажимаю на кнопку вызова, прежде чем откажусь и потеряю решимость. Мой указательный палец перекатывает осколки стекла в раковине, пока я слушаю телефонный звонок.

Сьюзен берет трубку, я замираю, и смотрю через окно на сад.

— Кто это? — спрашивает она своим обычным замкнутым, слегка снобистским и осуждающим тоном.

— Это я. Гвен.

Далее следует долгая пауза, которая длится почти минуту.

— Что ты хочешь?

— У папы скоро день рождения, и я подумала, не хочешь ли ты приехать?

— Единственное, чего я хочу на день рождения твоего отца — это его смерти.

Звонок обрывается.

Я сглатываю, позволяя руке, держащей телефон, безвольно упасть.

Что ж, не могу сказать, что не ожидала этого. Хотя надеялась, что есть способ свести их вместе, может, это и правда невозможно.

Значит ли это, что я должна смотреть, как они грызут друг другу глотки всю оставшуюся жизнь?

Разглядываю цветы и деревья снаружи, будто ожидая, что они мне ответят. Может, всё намного прозрачнее, чем я думала, и мне просто нужно перестать вмешиваться в вещи, которые меня не касаются.

Или людей, которые не обращают на меня внимания.

Мой телефон вибрирует сообщением.

Крис: Не хочешь пойти погулять позже?

Я закусываю нижнюю губу. Крис и я как бы встречаемся. Что-то вроде того. Мы тусуемся по выходным и целуемся, сидя на его байке. Дженни говорит, что меня больше привлекает его байк, чем он, и, вероятно, это правда. Мне нравится делать то, что я не должна, например, воровать алкоголь отца, приходить домой после комендантского часа и целовать лучшего друга папы.

Это слабость характера.

Как бы то ни было, мы с Крисом еще не прошли весь путь, и я не хочу этого. Мне кажется, что, если сделаю это, то подведу себя или что-то в этом роде. Не то чтобы он давил на меня или что-то подобное, но он не может быть терпеливым вечно, независимо от того, насколько ему нравятся просто поцелуи и прикосновения.

Обманывать его неправильно, поэтому мне нужно принять решение. Либо покончить с этим, либо наконец-то пойти дальше.

Основная причина, по которой я сказала «да» Крису, помимо его навыков ведения переговоров, заключается в том, что мне нужно было двигаться дальше.

Необходимо было найти кого-нибудь, чтобы заполнить пустоту.

Но есть одна крохотная проблема. Я не думала, что Нейт, который раньше занимал это место, откажется его покидать.

Но постепенно я выталкиваю его. И скоро полностью избавлюсь от него, и, возможно, кто-то, кому я действительно нравлюсь, например, Крис, восполнит это.

Я печатаю дрожащими руками.

Я: Конечно!

Крис: Могу я прийти к тебе домой или твой отец надаёт мне по лицу?

Я улыбаюсь, вспоминая настоящие угрозы отца, когда Крис подумал, что было бы неплохо забрать меня на мотоцикле.

Я: Он работает все выходные и не будет дома допоздна. Мы в безопасности.

Крис: Не могу дождаться встречи с тобой, красавица.

Мое сердце сжимается от этого слова.

Красавица.

Почему так больно слышать это от Криса? Наверное, потому, что я не хочу слышать это от него.

О нет. Я не собираюсь возвращаться к прошлому.

Я снова начинаю собирать осколки стекла, когда боковым взглядом улавливаю движение снаружи.

Не может быть.

Я так быстро поднимаю голову, что удивляюсь, что не ломаю шею. Мои глаза следят за ним, когда он идет из сада к входной двери.

Это он.

Это действительно он.

Нейт.

Мои пальцы дрожат, и что-то щиплет кожу. Я, должно быть, порезалась о стекло, но не обращаю на это внимания, глядя на человека, чьи длинные ноги мгновенно сокращают дистанцию.

Даже его походка уникальна. Только он не просто идёт, а преодолевает расстояние за один шаг всегда с какой-то целью. Его движения целеустремленные, уверенные и чертовски мужественные. Все в нем мужественно, жестко и цепко. Это присутствует в каждой морщине на его лица, в каждом взмахе ресниц.

Это есть даже в том, как его широкие плечи растягивают сшитый на заказ черный пиджак. Однако собранный вид меня не вводит в заблуждение, потому что я прекрасно понимаю, что скрывается за ним.

Мышцы. Будь то грудь, живот, бицепсы или сильные бедра. Я знаю это, потому что много раз смотрела, как он боксировал с папой, полуобнаженный, и именно он дал мне первое представление о мужской красоте. Я видела его пресс и выпуклые мускулы, наблюдала за его плавными движениями и быстрыми рефлексами.

Девочки моего возраста смотрят только на мальчиков-подростков и спортсменов, но я видела лучше.

Красоту взрослого мужчины, которая приходит только с большой физической активностью и возрастом. И, к сожалению, для меня, это уже ничто не может превзойти. Не спортсмены из старшей школы и уж точно не мальчики из колледжа.

Потому что они всегда будут в моих глазах такими. Просто маленькими мальчиками.

Однако мужчина, который приближается к моему дому — это определение мужественности. Это то, о чем говорят те любовные романы, которые я читала за спиной отца.

— Алекса, остановись, — говорю я, останавливая свой любимый плейлист, и медленно оборачиваясь, игнорируя капли крови, стекающие по моему указательному пальцу. Мне нужно увидеть его, когда он войдёт в дверь. Я не делаю ничего плохого, хорошо? Я просто хочу понаблюдать за ним поближе.

Это не преступление.

И я точно переболела им.

Я даже не хочу думать о том, почему он здесь посреди рабочего дня. Нейт редко приходит в наш дом после поцелуя два года назад, и он делает это только тогда, когда меня нет рядом, а потом я узнаю об этом от Марты и грязну в страданиях, съев кучу ванильного мороженого.

Да, я такая скучная.

Во всяком случае, Нейт не должен быть здесь, когда нет папы, и уж точно не один. Это ловушка?

О, может он знает, что я планирую день рождения папы, и хочет помочь

— Где Гвинет?

Мое сердце подпрыгивает, когда я слышу свое имя в его глубоком голосе, который всегда вызывает у меня покалывание и немного согревает.

Он спрашивает Марту обо мне. Обо мне, а не моём отце. Значит, он здесь ради меня.

О Боже.

Это плохо для моего хрупкого сердца. Хочется закричать, что я здесь, но голос подводит меня. Оказывается, в этом нет необходимости, потому что Марта ведет его на кухню.

Я напоминаю себе, что надо дышать, когда звук его сильных шагов эхом разносится по залу.

Тебе нужен воздух, Гвен. Дыши черт возьми.

Не получается. Я имею в виду дышать. Потому что в тот момент, когда он заходит на кухню, то в мгновение забирает весь кислород и заставляет меня барахтаться в поисках воздуха.

Даже если он отравил его.

Выражение его лица заставляет меня остановиться. То ли от, того, что мне тяжело дышать, то ли оттого, что что-то произошло.

Я останавливаюсь.

Нейт всегда был немногословным и серьезным человеком. Я прочувствовала это, когда приняла безрассудное решение поцеловать его.

Но впервые вижу, как его лицо потемнело, а кулаки сжались. Кулаки с ушибленными суставами, как будто он ударил что-то твердое. Такое редко случалось за все те годы, когда он боксировал с отцом, потому что они заботились о безопасности. По крайней мере, Нейт.

Ты подрался? Хочу спросить, но слова застряли в горле и не могут найти выхода.

Я потеряла способность дышать, а теперь и говорить, и, видимо, двигаться тоже, потому что я застряла на месте, не в силах пошевелиться.

— Тебе нужно пойти со мной, Гвинет.

Одно предложение. Одно-единственное предложение, но я знаю, и в нём все неправильно. Нейт никуда не водит меня с собой.

Никогда.

Я беру кусок стекла и прижимаю его к порезанному указательному пальцу, в результате чего на полу на кухне появляются капли крови.

Кап. Кап. Кап.

Я сосредотачиваюсь на этом и на жгучей боли, а не на зловещем чувстве, скрывающемся в окружающем нас пространстве.

— К-куда мы идем? — ненавижу заикание в своем голосе, но ничего не могу с собой поделать.

Что-то не так, я просто хочу сбежать и спрятаться в чулане.

Может, посплю там какое-то время и никогда не выйду.

— Кингсли. Он попал в аварию, и всё серьезно.

Мой мир отклоняется от своей оси и раскалывается на кровавые осколки.

Натаниэль

Кома.

Врач говорит нам, что Кингсли находится в вегетативном состоянии. Он что-то говорит об отеке мозга из-за удара и о том, что Кинг может проснуться в ближайшие несколько дней, недель или вообще никогда.

Этот высококвалифицированный хирург оперировал моего друга несколько часов, вместе со своей командой, но все равно не смог вернуть его.

Он провел в операционной несколько часов, просто чтобы сказать нам, что Кинг может проснуться, а может и нет. Я не скучаю по фальшивым сочувствиям или его попыткам не вселять надежду.

Но даже если я схвачу и встряхну его, а затем ударю по лицу, это не вернет Кинга, и, черт возьми, это ни к чему не приведет. За исключением, может быть, избавления от сдерживаемого разочарования.

Гвинет слушает слова доктора, слегка приоткрыв губы. Они безжизненные и бледные, как и все остальное ее лицо. Она лихорадочно, почти маниакально щелкает ногтями большого и указательного пальцев. Это нервная привычка у нее с детства — с тех пор, как узнала правду о своей матери.

Она слегка вздрагивает при каждом объяснении врача, и я вижу, в какой именно момент надежда начинает тускнеть в ее ярких глазах.

У них есть свой характер.

Всякий раз, когда ей грустно или в непогоду, серо-голубой затемняет зеленый, почти съедая его, как буря поглощает яркое небо. И вот, слёзы собираются в уголках ее покрасневших веках.

Но она не плачет.

Понятия не имею, из-за воспитания Кингсли, или из-за потери внутреннего паззла, который она искала с тех пор, как узнала о своей матери, но Гвинет не плачет на публике.

По крайней мере, с тех пор, как была подростком.

Она просто продолжает стучать ногтями друг о друга, снова и снова, открывая порез на указательном пальце.

Клац. Клац. Клац.

И с каждым стуком она что-то зарывает внутрь. Игла, нож или что-то более острое и смертоносное. Она глотает яд, хорошо осознавая его смертоносность.

Благодаря своему роду работы я видел реакцию бесчисленного количества людей на горе. У некоторых бывают психические срывы, у других это выражается в любой физической форме, будь то крик, плач, удары, а иногда и убийство.

Эмоции настолько сильны, что реакции у разных людей различаются. Но больше всего от этого страдают те, кто делает вид, что все в порядке. Те, кто стоят прямо и относятся к этому событию как к обычному дню.

Если они не психопаты или не потеряли чувство сочувствия, это ненормально. У Гвинет, черт возьми, нет никаких антиобщественных наклонностей, поэтому она роет себе могилу этими окровавленными гвоздями прямо сейчас.

Как только доктор заканчивает свой диалог, он говорит, что мы сможем видеться с Кингсли, но только через окно, поскольку он все еще находится в отделении интенсивной терапии.

Гвинет делает шаг в сторону комнаты отца, но ноги её не держат, и она шатается. Я ловлю ее за плечо, прежде чем она упадет, моя рука обхватывает ее плечи, чтобы поддержать.

— Все хорошо, — голос у нее низкий, даже вялый.

Я отпускаю ее, как только у нее получается удержать равновесие. Последнее, что я хочу сделать, это прикоснуться к ней.

Или быть рядом.

Но ее состояние ненормальное и требует наблюдения. Можно с уверенностью сказать, что Кингсли был… есть… ее мир, а не только отец. Он ее мать, брат и лучший друг, так что нет, я ни на секунду не верю, что с ней все в порядке.

Шаги Гвинет тяжелые и неестественные, пока она идет в комнату. Она стоит перед стеклом и замирает, даже не моргает и не дышит нормально. Ее грудь странным образом поднимается и опускается, и она почти задыхается.

Я подхожу к ней и наблюдаю за сценой, которая повлияла на ее реакцию.

Вид на больничную койку такой же зловещий, как жидкость, которая медленно течет в его вены из капельницы.

Рука Кинга в гипсе, а грудь забинтована, но это еще не самое худшее: узоры синего, фиолетового и розового цветов, покрывающая его лицо и виски; порезы на лбу и на шее. Ужасающая сцена выделяет мельчайшие уродливые детали на фоне белизны простыней и бинтов.

— Папа… — подбородок Гвинет дрожит, и она стучит обеими руками по стеклу. — Эй, просыпайся. Ты сказал, что завтра мы вместе пообедаем. Я даже выбрала себе наряд на день. Знаешь, это заняло у меня много времени, так что ты не можешь просто бросить меня.

Я отступаю, не желая прерывать этот момент, но все еще слышу ее голос. Боль в нем, отчаяние, скрывающееся за этим, отрицание, сковывающее её.

Все.

— Папа… перестань притворяться спящим. Ты жаворонок, помнишь? Ты ненавидишь слишком много спать, — она впивается ногтями в стекло. — Папа… ты обещал никогда не оставлять меня. Ты сказал, что ты не она, верно? Ты не безответственный, как мама, не жесток, как она, или бессердечен. Ты… ты мой отец. Мой лучший друг и все такое. Лучшие друзья не ложатся спать без предупреждения, так что просыпайтесь! Проснись, папа!

Она бьет кулаками по стеклу с нарастающей силой, отчего ее стройные плечи трясутся.

Чем дольше она зовет Кинга, тем больше её голос становится хриплым и горьким. Отрицание проявляется в каждом крике и ударе.

Я подхожу к ней и протягиваю руку, но затем останавливаюсь. Я не должен прикасаться к Гвинет. Ни по какой причине.

Но если я не остановлю ее, она сломает руки или упадет в яму, в которой ее никто не найдет.

Вот что она делает, когда ошеломлена. Она прячется. И делает это так хорошо, что до нее невозможно дозвониться, если только она не позволит найти себя.

Я не думаю о лишних мыслях, когда хватаю ее за плечо.

— Тебе нужно остановиться, Гвинет.

— Отпусти меня. Все хорошо. — она разворачивает плечо, пытаясь ослабить мою хватку, но я только сжимаю ее.

— Твой отец в коме. Ты не может быть в порядке.

— Он не в коме. Он проснется, — она снова стучит ладонью по окну. — Проснись, папа. Это неправда. Проснись!

Она начинает размахивать руками, и я узнаю признаки панической атаки, когда они медленно проявляются у неё. Одышка, капли пота на лбу и дрожание губ. Она, вероятно, даже не осознает, что ее психика висит на грани.

Я хватаю ее за другое плечо и разворачиваю к себе лицом.

— Гвинет, стой.

Она вздрагивает, все ее тело дрожит. Я, наверное, не должен был быть таким суровым, но это сработало.

Ее руки опускаются по бокам, но тряска не прекращается. Во всяком случае, это всё подсознательно и без каких-либо явных закономерностей. Она смотрит на меня завораживающими серо-голубыми глазами, с вкраплениями зеленого, которое пытается выглянуть наружу.

Чёрт, этот её взгляд

Она смотрит на меня, будто я бог со всеми ответами и решениями. Словно я единственный, кто может все исправить.

И я всегда ненавидел то, как Гвинет смотрит на меня. Поправка, стал ненавидеть с момента вечеринки по поводу ее восемнадцатилетия, когда она разрушила кирпичную стену, разделявшую нас.

Почему она видит во мне бога? Потому что это определенно замаскированный демон.

— Это неправда. Скажи мне, что это неправда, Нейт.

Я должен сделать ей выговор за то, что она не называет меня дядей, как я обычно делаю, но сейчас не время и не место.

— Отрицание тебе не поможет. Чем раньше ты примешь реальность, тем быстрее сможешь с ней справиться.

— Нет, — ей зубы скрипят, затем издает еще одно тревожное: — Нет…

— Отпусти это, Гвинет, — я стараюсь смягчить свой тон, насколько могу, но он все равно остается твердым. Как всегда.

Она снова качает головой, такая кроткая, слабая, будто не может выдержать моих прикосновений. До сих пор я никогда не замечал, какая она маленькая по сравнению со мной.

Какая хрупкая.

Собственно, однажды я сделал это. Когда она прижалась ко мне, оставив поцелуй на моих губах.

Но я не должен об этом думать. Я не должен думать о том, какая дочь моего лучшего друга маленькая или как она себя чувствует в моих объятьях, особенно когда мы стоим перед его больничной палатой.

На моей челюсти сжимается мускул, и я ослабляю хватку на ее плечах, начиная отходить от нее.

Однако я не готов к тому, что она делает.

Полностью застав врасплох.

Прямо как два года назад.

Гвинет бросается на меня и обнимает обеими руками за талию. И, будто этого недостаточно, утыкается своим влажным лицом мне в грудь.

Я чувствую, как влага прилипает к моей рубашке и просачивается на кожу. Но это еще не все, нет. Это похоже на кислоту, растапливающую плоть и кости, и тянущуюся к органу, который, как мне казалось, функционировал только для перекачивания крови.

Если раньше моя челюсть сжималась, теперь я чувствую, что она сломается из-за того, как сильно я стискиваю зубы.

— Гвинет, отпусти меня.

Она вонзает ногти в ткань моей куртки, задевая мою спину, и качает головой.

Она похожа на лист, который вот-вот разнесет ветром и порвется на куски.

— Одну минуту… — шепчет она мне в грудь.

— Гвинет, — предупреждаю я гортанным и сильным голосом, и могу сказать, что она чувствует, что это исходит оттуда, куда уткнулось ее лицо.

— Пожалуйста… у меня нет никого, кроме тебя.

Ее заявление заставляет меня задуматься. Правда, скрывающаяся за ее словами, глубоко поражает меня в том укромном уголке, который она выкапывала для себя с восемнадцати лет.

Блядь. Это так.

После ухода Кингсли у нее нет никого, кроме меня.

Я позволил этой информации проникнуть в суть, вспоминая его последние слова мне по телефону. Тот факт, что я должен заботиться о ней.

Позаботиться о его долбаной дочери.

Я забываю, что должен отталкивать ее, сбрасывать с себя. Поэтому Гвинет интерпретирует мое молчание как одобрение и делает то, что у неё получается лучше всего.

Допускает вольности.

Она прижимается своим телом к ​​моему, дыша прямо в грудь. И запах ванили пронизывает меня до костей. Звук ее плача тихий, тревожный, и я знаю, что не каждый день она показывает эту свою сторону кому-либо. Особенно мне.

Я позволил ей горевать, позволил сбросить лишнюю энергию с ее груди, потому что, если она этого не сделает, то взорвется.

Но я не дотрагиваюсь до неё, не обнимаю в ответ и уж точно не утешаю. Я держу руки по обе стороны от себя, и мое тело окоченело, источая неприятные флюиды.

Либо она не замечает их, либо ей плевать, потому что она обнимает меня ещё крепче. Эта девушка не видит границ.

Я смотрю поверх ее головы, через окно, на неподвижное тело Кингсли и глубоко вздыхаю, но даже это смешивается с ее тихим сопением.

Все запутано ее болезненным голосом, мягким телом и запахом долбанной ванили. Но мое внимание остается на мужчине, лежащем на чем-то вроде смертного одра.

Для такого умного человека ты сделал такую ​​чертову глупость, Кинг. Тебе никогда не следовало доверять ее мне.

Натаниэль

Гвинет засыпает.

После такой долгой борьбы и простоя часами перед комнатой Кингсли она проиграла физическую битву и упала на один из стульев в зоне ожидания.

Я сказал ей, что она может пойти домой, но она яростно покачала головой, прижала колени к груди и закрыла глаза.

Вот почему ещё чуть-чуть и её теле упадет вперед.

Я кладу палец ей на лоб и отталкиваю, чтобы она не упала на землю. Этот легкий контакт, всего лишь проклятый палец, и все же мне кажется, что моя кожа загорелась, и теперь пламя распространяется по всему моему телу.

Оглядываясь назад, я не должен был позволять ей обнять меня. Или мне следовало оттолкнуть ее раньше. Потому что теперь даже простое прикосновение вызывает воспоминания о ее теле, прижатом к моей груди.

Оно у неё стройное, и я не могу перестать думать о том, какая она маленькая по сравнению со мной.

Я сжимаю кулак и закрываю глаза, чтобы прогнать мыли. Не работает. Потому что, несмотря на то, что она вне поля зрения, ее аромат цепляется за меня так же упорно, как и его хозяйка.

Ваниль мне никогда не нравилась — ни в чем. И все же это единственное, что я чувствую.

Убедившись, что она не упадет, я отпускаю ее. Она падает боком на стул, все еще прижимая колени к груди в некотором самоуспокоении.

— Папа… — бормочет она во сне, по ее щеке катится слеза.

После того, как она плакала ранее, можно было подумать, что у нее не осталось слез, но горе действует загадочным образом. Может, она никогда не перестанет плакать. Возможно, это событие изменит ту жизнь, которую она знала до этого момента.

А я чертовски уверен, что это оставит вмятины на моей собственной жизни.

Я снимаю куртку и накидываю на нее. Предполагалось, что это будет единичное движение, но меня застали врасплох. Снова.

Ее рука тянется к моей, и она хватает ее стальным захватом, хотя ее глаза остаются закрытыми.

— Не уходи…

Преследуемый ропот наполнен такой болью и горем. Может, это мольба, а может, это ее просьба, как раньше.

Вот почему мне не нравится видится с Гвинет, и я сделал все, что в моих силах, чтобы как можно больше не пересекаться с ней в течение последних двух лет.

Она больше не тот невинный маленький ребенок, которого я знал всю ее жизнь, хотя невинность все еще сохраняется. Она не тот ребенок, который просил меня скрывать вещи от ее отца, потому что не хотела причинить ему боль.

Все это прекратилось, когда она перестала вести себя как ребенок — по крайней мере, по отношению ко мне.

У нее есть способ втиснуться в любую броню, какой бы прочной и непробиваемой она ни казалась. Она даже не использует грубую силу. Ее методы мягкие, невинные, даже нескоординированные.

Я бы хотел, чтобы это была тактика или лукавость. Я бы понял это и положил этому конец. Самая обреченная часть состоит в том, что это настоящая гребаная решимость.

В этом она похожа на Кинга. Как и он, она не остановится, пока не получит то, что хочет. Неважно, сколько раз я ее отталкиваю, она отряхивается и проскальзывает обратно.

Если я сделаю ее невидимкой для себя, она просто включит выключатель и загорится ярче, чем раньше.

Если я проигнорирую ее, она все равно будет выделяться своим маленьким телом, яркими глазами и чертовым запахом ванили.

Прядь ее огненных волос прилипает ко лбу, почти попадая в глаза. Я протягиваю руку, чтобы убрать её, хотя мне не следовало прикасаться к ней.

Даже если сделать это значит пройти сквозь огонь и точно быть уверенным, что я сгорю.

На мгновение это не имеет значения.

Всего один момент. Одна секунда. Последствия размываются, и мой дикий инстинкт берет верх.

Когда я был моложе, то полагался на этот инстинкт, чтобы набирать клиентов, выигрывать дела и добираться до вершины. Мой инстинкт — один из моих самых ценных активов. Он не лжет и всегда видит наперед, прежде чем мой разум успевает догнать его.

Но сейчас это импульсивно, лишено обычной прохлады. Потому что, черт возьми, я не должен игнорировать последствия. Я не должен уступать тому демону, который поднимает голову из глубины моей души.

И все же я позволяю ему руководить моими действиями.

Одно касание.

Секунда.

Один…

— Вот ты где.

Я убираю руку, глубоко вдыхаю, прежде чем повернуться лицом к источнику голоса.

Аспен.

Она мой единственный друг, кроме Кингсли. Мы разделяем амбиции и личности. Все в компании называют ее моим стратегом, потому что она не боится использовать нетрадиционные методы для достижения цели.

Я должен быть благодарен за то, что она предотвратила импульсивный момент, но в моих жилах таится прямо противоположная эмоция.

Острые карие глаза Аспен скользят от меня к Гвинет, прежде чем снова коснуться меня.

— Есть ли новости на счёт Кингсли?

Я прикладываю указательный палец к губам. Меньше всего я хочу, чтобы Гвинет проснулась и снова испытала срыв. Так что я жестом показываю Аспен следовать за мной по коридору. Как только мы уходим из поля зрения и слышимости, я рассказываю ей о ситуации.

Она прислоняется к стене и скрещивает руки на своем темно-синем строгом пиджаке, с большим интересом прислушиваясь к каждой детали. Если и есть что-то, что, я уверен, всегда будет у Аспен, так это ее внимание к деталям.

— Так что, во главе Weaver&Shaw остаешься только ты? — спрашивает она, когда я заканчиваю.

— Он может очнутся.

— Но ты не веришь в это, Нейт.

Да. Я достаточно практичен, чтобы знать, что мы, вероятно, потеряли его навсегда. Но признаться в этом вслух — все равно что бить себя по голове, поэтому я не говорю это.

— Как насчет его маленькой принцессы? — спрашивает она, и, хотя обычно она говорила это снисходительно, сейчас она этого не делает.

Аспен никогда не уклонялась от того, чтобы схватить Кингсли за горло, доказывая, что ее характер соответствует рыжим волосам. Обычно она не соглашается с его безрассудством, поскольку более методична, как и я.

И ему никогда не нравился тот факт, что она заслужила свое место старшего партнера, и он не мог выгнать ее, даже если бы захотел. Не то чтобы я ему позволил бы. Аспен — актив для фирмы, и она была опорой в моей жизни с тех пор, как я украл ее у другой фирмы и убедил присоединиться ко мне и Кингсли в наших новых начинаниях.

Я прислоняюсь к стене и скрещиваю лодыжки.

— А что насчет нее?

— Когда Кингсли уйдет, всё это ей будет не по плечу. Конечно, ты знаешь, что его мачеха воспользуется случаем, чтобы подать иск в суд.

— Мы защитим Гвинет и сохраним все как есть.

— Даже если ты лично возьмёшься за дело, Сьюзен ни за что не выйдет из этого с пустыми руками. Гвинет не может управлять своим наследством или трастовым фондом, пока ей не исполнится двадцать один год. Это целый год для Сьюзен, чтобы потребовать дом и акции фирмы. У неё найдется достаточно доказательств, поскольку Кингсли аннулировал завещание своего отца. Поскольку он использовал деньги своего отца для капитала Weaver&Shaw, она может подать в суд на долю своего мужа, унаследованную Кингсли. Не говоря уже о том, что ей предстоит сразиться с девушкой, которая еще не умеет распоряжаться своими деньгами. И прежде чем ты предложишь это, да, мы можем ввести в заблуждение судью, но, учитывая все судебные баталии Сьюзен и Кингсли в прошлом, я говорю, что у Гвинет нет шансов. У нее нет юридического опыта отца, у нее нет духа мести или жестокости. Сьюзан сожрет ее заживо.

Я хочу не согласиться, но не могу. Аспен права. Иски Кингсли против Сьюзен были вызваны чистой злобой. Он ненавидел ее и хотел уничтожить. Гвинет не разделяет чувства своего отца к Сьюзен, поэтому даже если бы мы представляли ее, неизвестно, как все пойдет.

Не говоря уже о том, что бой может длиться вечно и в конечном итоге нанесет ей эмоциональный урон.

— Сьюзен могла бы приобрести акции фирмы, Нейт, — Аспен настаивает на этом, глядя мне в глаза. — Те же доли, которые Кингсли унаследовал от своего отца, теперь можно получить, поскольку завещание не имеет юридической силы в суде.

— Это, чёрт возьми, в её духе.

— Точно. Вот почему тебе нужно взять все в свои руки

Я делаю паузу, узнавая блеск в ее глазах.

— Что ты предлагаешь?

— Через несколько дней мы можем попросить врача объявить, что Кингсли вряд ли вернется. Мы не можем обработать его завещание, поскольку он не умер, но, к счастью, он уже подписал документацию, согласно которой Гвинет становится владелицей всего имущества в случае его недееспособности. Как только она получит контроль над его активами, заставь её продать тебе акции.

— Что?

— Она доверяет тебе и не станет допрашивать. Это лучшее решение, чтобы уберечь фирму от жадных рук. Если тебе будет принадлежать больше пятидесяти процентов акций, которыми ты владеешь, Сьюзен даже не осмелится пойти против тебя или что-то требовать.

— Ты себя слышишь, Аспен? Ты говоришь мне получить полную собственность Weaver&Shaw, воспользовавшись единственной дочерью моего друга.

Она пренебрежительно поднимает руку.

— Она еще ребенок и ничего не знает об управлении юридической фирмой. Ты можешь вернуть её ей позже, если она докажет, что достойна, но мы оба знаем, что она всего лишь неопытная студентка юридического факультета, которая почти не понимает, как устроен мир. Ты же не можешь думать о том, чтобы оставить что-нибудь в ее руках, не так ли?

— Нет, но я не предаю доверие Кинга.

— Он в коме, Нейт.

— Это сделает меня ещё более жалким если я нанесу ему удар прямо в спину.

— Ты не сделаешь это. Ты просто защищаешь своё имущество.

— Воспользовавшись своим положением и его дочерью?

— Да.

— Нет, Аспен. Этот вариант исключен, и это окончательное решение.

Ее брови нахмурились, но вскоре пришли в норму. Она знает меня, так что лучше не спорить со мной по этому поводу. Я могу быть ублюдком, но у меня есть свой набор принципов, которых никто и ничто не трогает и не меняет.

— Что ты собираешься тогда делать, Нейт?

Я выдыхаю, развязываю галстук и сосредотачиваюсь на своих быстрых мыслях. Мой отец называл это мозговым штурмом, и ассоциировал с поездом, потому что, когда он движется, его уже нельзя остановить или повернуть вспять. Ни по какой причине.

— Дай мне подумать об этом.

Она сужает глаза и стучит ногой по полу.

— Есть что-то, о чем я не знаю?

— О чем ты говоришь?

— Например, твой пиджак, укрывающий ее, или, может, твоя рука, тянущаяся к ней. Ты не делаешь этого, даже с женщинами, с которыми спишь.

Конечно, Аспен это заметила и сохранила в своей эйдетической памяти. Она ничего не забывает, поэтому я понятия не имею, почему подумал, что она позволила этому ускользнуть.

— Гвинет — не та женщина, которую я трахаю, Аспен. Она дочь Кингсли, и только что узнала, что ее отец может не проснуться.

— Это все?

Я киваю, но не лгу. Слова горят у меня в горле, их невозможно выпустить, поэтому я проглатываю их с их кровью.

Аспен по-прежнему внимательно смотрит на меня, но говорит:

— В таком случае, думай быстрее. Нельзя терять ни минуты.

Я знаю об этом больше, чем кто-либо. В таких ситуациях время никогда не на нашей стороне. Вот почему мне нужно действовать быстро.

Я не хочу, чтобы эта идея громко и ясно складывалась в моей голове, но даже я понимаю, что это наиболее логичный поступок.

Несмотря на то, что это не имеет смысла по многим причинам.

Гвинет

Когда я была ребенком, у меня были проблемы с заучиванием слов. Не знаю почему. У меня высокий IQ, и я умею разбираться во многих вещах, но запоминать слова было немного сложно.

Профессионалы, которых папа выбрал, чтобы они осмотрели меня, думали, что у меня какая-то форма дислексии, потому что я не могла читать или распознавать слова. Дело не в том, что все они выглядели одинаково. Они просто будто прыгали перед глазами.

Знакомо ли вам то чувство, когда вы читаете что-то, и текст словно срывается со страницы и прыгает на вас? Для меня это буквально была реальность, именно так я и чувствовала. Словно слова шли за мной.

Оказывается, у меня не было проблем со всеми словами. Только с отрицательными. Слова, от которых у меня чешется кожа, и затуманивается зрение. Слова, которые я проживала вместо того, чтобы просто читать их.

Тревога вызывает у меня мурашки по коже и покалывание в носу.

И-за ощущения жестокости краска на моих щеках вспыхивает, а тело напрягается от потребности защитить того, кому оно подчиняется.

Чувство страха заставило мои зубы стиснуться, а сердце сжалось в ожидании того, что должно было произойти.

Печаль стерла мою улыбку и чуть было не заставила меня заплакать.

Это одна из причин, по которой я не смотрю фильмы с жанром трагедия — или любые фильмы, в которых показаны эмоции, которые могут вызвать у меня тревогу. Я принимаю это слишком близко к себе.

Кто-то может задаться вопросом, почему эта сумасшедшая выбрал карьеру в юриспруденции, если она чрезвычайно эмпатична. Хороший вопрос. То есть, по логике вещей, я не должна была. Мне, наверное, стоило бы быть социальным работником, тем, кто заботится о детях и молодых людях.

Но вот в чем дело: я не думаю, что всем юристам нужно отстраняться от чувств, чтобы выполнять свою работу. Также не думаю, что им нужно убивать свою человечность, чтобы подняться по служебной лестнице. Те, кто, по вашему мнению, так поступают, не являются настоящими юристами.

Юристы могут быть чуткими, потому что это позволяет нам понимать наших клиентов и помогать им наилучшим образом. Чуткие юристы, согласно исследованию, проведенному мной, фавориты людей. Им нравится, когда мы их понимаем, слушаем и относимся небезразлично.

В любом случае, вернемся к моей проблеме с чувством сопереживания. Особенно тяжело со словами. Думаю, это потому, что с этого все началось. Простые отрицательные слова.

Это мой триггер. То есть, они действительно вызывают у меня панику, и я должна отойти в сторону, спрятаться и пожелать, чтобы все это поскорее закончилось.

Поэтому мне пришлось придумать механизм преодоления трудностей. Кое-что, что не заставляет меня терять рассудок в тот момент, когда я читаю про убийство или безумие.

У меня была гениальная идея, что практика приводит к совершенству. Я имею в виду, что, если я буду часто слышать эти слова, я потеряю чувствительность к ним. Наступит день, когда я увижу их и скажу: «Ну и что такого», а потом спокойно вернусь к своим делам.

Я составила список этих правил в алфавитном порядке. Блокнот называется «Без слов».

Под каждой буквой есть отрицательные слова, отсортированные по цвету. Желтые легко, оранжевые чуточку сложнее, а красные? Боже, красные отправили меня в ад, даже когда я их писала.

Сначала это не работало. Я смотрела на закрытую записную книжку со всеми отрицательными словами, вздрагивала и убирала обратно в ящик.

Что бросало вызов моей цели — сделать себя менее чувствительной.

Итак, в подростковом возрасте я доставала этот список и читала вслух, разрывала на кусочки, подавляла чувство тошноты, пряталась в шкафу на час, а затем принимала холодный душ и ела ванильное мороженое.

Это был долгий процесс. Длительный, из-за которого я чуть не захотела убить себя и попросить помощи у папы.

Но я не сделала этого. Мне самой нужно было разобраться с этим дерьмом, потому что примерно в то время я и решила стать адвокатом, как мой папа, и, черт возьми, для него нормального не вздрогнуть при словах «место преступления», «нанесение удара» или «убийца». Потому что для меня, как чувствительного человека, было бы тяжело стать таким адвокатом.

Так или иначе, в битве с этими словами я вышла победителем.

Ну, почти. Я начала читать свою записную книжку, не чувствуя немедленной потребности спрятаться, разорвать или уехать на машине в лес.

Почти, потому что даже по сей день у меня все еще проблемы с некоторыми словами. Забавный факт: большинство этих отрицательных слов, и многие из них — красного цвета.

Наносить ущерб.

Отпускать.

Подлость.

Горе.

Отвращение.

Депрессия.

Болезнь.

И самые страшного из всех. Смертельный. Мертв. Смерть.

Я не могу справиться с ними, как бы ни старалась. Они застревают в горле каждый раз, когда я пытаюсь произнести их. Словно давят на голосовые связки и забирают голос. Так что я решила справиться с этими чертовыми словами по-другому. Я написала каждое из них тысячу раз. А слово смерть вообще несколько тысяч.

Мои запястья болели, сердце колотилось в горле, а я чуть не ударила себя ножом и не истекла кровью на полу.

Когда пять лет назад умер дедушка, я не упала в обморок и не плакала. Я взяла себя в руки и была рядом с папой, когда он и Сьюзен рвали друг другу глотку.

Получается, я покончила с этим, правда?

Нет.

Мои глаза открываются, поскольку в моем сознании медленно формируется истинная реальность — смерть.

Папа может умереть.

Единственный член моей семьи. Единственный человек, который оставался рядом со мной и показывал миру средний палец, пока воспитывал меня в одиночку.

Во рту появляется соленый привкус, и я понимаю, что это потому, что глотаю собственные слезы.

С тех пор, как я стала менее чувствительной к словам на букву П, включая плакать, я больше не делала этого. Ну, и повода особо нет.

Но у этих слез, как будто, есть собственное мнение. Не из-за самого слова. Это не моя иррациональная реакция на случайное слово. Оно исходит из места, которое глубоко внутри меня, что я понятия не имею, где оно находится.

Неважно, что у меня болит шея и все мое тело окоченело из-за неудобного положения, в котором я спала. Все, что моя психика может осознать — это то, что папы может не стать.

Я буду совсем одна, без отца.

Человек, который раскрасил мир яркими красками, а потом положил его к моим ногам.

Человек, который хмуро смотрел на мир, но улыбался только мне.

Теперь некому будет спеть мне «С Днем Рождения». Никто не будет обнимать меня на прощание каждое утро или ужинать со мной каждую ночь.

Никто не будет медленно открывать мою дверь поздно ночью, дабы убедиться, что я снова не засну за своим столом, потому что была так поглощен тем проектом, над которым работала. Никто не принесет мне мой любимый зеленый чай с ванилью, пока я не сплю.

Его не будет рядом, чтобы затащить меня внутрь, когда я буду танцевать под дождем, потому что я могу простудиться.

Он просто исчезнет, будто его никогда и не было. И в отличие от того, когда умер дедушка, я не думаю, что смогу пережить это.

Я не смогу вернуться в дом, который мы называли нашим, и собрать несуществующие части себя.

Как я смогу, когда являюсь частью его и всё во мне свидетельствует о том, насколько хорошо и упорно он меня воспитал и насколько он пожертвовал собой ради меня?

Я даже не думала о переезде после школы. Люди моего возраста хотят съехать от родителей, но я этого не сделала. Мой дом здесь.

Внезапная дрожь заставляет меня встать, и пиджак, который укрывал меня, падает на колени.

Мои пальцы дотрагиваются до материала, и я удивлена, что они не начинают гореть. Неважно, что я не помню, как он накрывал меня, или как я вообще оказалась в кресле. Вокруг его запах. Немного пряный и древесный с оттенком мускуса, но он по-прежнему сильный, мужественный и очень похож на него.

Человек, которого я обнимала и плакала, уткнувшись ему в грудь. Человек, рубашку которого, наверное, испортила.

Он не обнял меня в ответ, не утешал, но то, что он был там, просто стоя неподвижно, было достаточно для меня.

Его тело все еще было напряженным и твёрдым, как в день поцелуя. Он по-прежнему отказывался от контактов со мной, как и тогда, но это нормально.

Он укрыл меня своим пиджаком. И, может, я смогу забрать его, чтобы оставить частичку его с собой.

Как и его записную книжку, рубашку, которую он забыл, как и толстовку с капюшоном, в которой бегает с папой. Большинство из них принадлежали моему отцу, но если Нейт носил их хоть раз, то они становились его. Не спрашивайте, почему. Это закон. Еще есть шарф, который он мне подарил, потому что мне стало холодно. Книга о праве. Точнее много книг. Ручка. Хорошо, много ручек.

И нет, я не сталкер. Я просто люблю коллекционировать. Под коллекционированием я подразумеваю то, что принадлежит ему.

Но сейчас его здесь нет.

И в глубине моего живота есть дыра размером с континент, потому что теперь я думаю, что он бросил меня, и мне нужно разобраться с этими беспорядочными чувствами самостоятельно.

Я снова перегнула палку в отношении него, не так ли? Теперь он действительно думает, что я неудержимая извращенка, которая будет прикасаться к нему, когда смогу.

Я не должна была этого делать. И не стала бы, если бы он сначала не прикоснулся ко мне и не сказал тех слов, которые запустили весь этот процесс. Дело в том, что мне нужно было с этим справиться, чтобы преодолеть это.

Но он должен был быть там, пока я с этим разбиралась. Не должен был оставлять мне еще одно воспоминание о себе, а затем просто исчезнуть.

Я с трудом поднимаюсь на неустойчивые ноги, провожу тыльной стороной ладони по лицу и вытираю ее о джинсовые шорты, прежде чем аккуратно накинуть пиджак на предплечье. Он должен был быть таким чопорным и правильным, как и его хозяин. Пока я не испачкала его своими соплями и слезами ранее.

Упс.

Мои пальцы касаются браслета, который он подарил мне, и я на цыпочках заворачиваю за угол в поисках очень знакомого высокого человека с глазами, которые могут отправить кого-нибудь в ад

Конкретно меня.

Тем не менее, я продолжаю искать его, потому что не могу оставаться одна. Не могу смотреть на безжизненное тело отца в синяках и просто стоять. Никакое количество списков, эмоциональная терапия или синдром кратковременной памяти не могли бы подготовить меня к этому.

Мои кроссовки издают еле слышимый звук, пока я хожу по коридорам и ищу его. Поиск Нейта не занял много времени, но прежде чем я успеваю обрадоваться, мое сердце сжимается.

Он не один. Он с ведьмой. С Аспен.

Папа так её называет. Ведьма. Раньше я не использовал это прозвище для нее, но теперь сделала, потому что, возможно, она очаровывает Нейта черной магией. В конце концов, она единственная женщина, на которую он обращает внимание. Единственная женщина, с которой он расслабляется и показывает легкое подергивание губ.

Некоторые назвали бы это улыбкой. Но я всегда считала это полуулыбкой. Слегка улыбнулся, но не до конца.

Во всяком случае, он показывает её только ей, и я ненавижу и эту полуулыбку и Аспен. Ненавижу, её фигуру. Как она носит высокие каблуки и комфортно на них ходит, будто их не существует, и у нее лучшая коллекция брючных и юбочных костюмов на свете, в отличие от моих унылых джинсовых шорт и любимых белых кроссовок. Я ненавижу то, что ее волосы ярко-красные, как и помада, а не медного и ржавого цвета, как у меня.

Но больше всего я ненавижу то, насколько она совместима с Нейтом. Как легко они общаются, как хорошо смотрятся вместе, не прикладывая особых усилий. Она успешная, хитрая и начальница-стерва в их фирме. Вероятно, именно такой тип женщины и привлекает Нейта.

Я слышала, как он однажды сказал папе, что ему нравятся женщины, которые делают свою карьеру так же агрессивно, как и мужчины. Ему нравятся умные дамы с огоньком, как Аспен.

Неудивительно, что королю нравится королева.

Ведь это так, правда? Король не смотрит в сторону девушек, терпящих бедствие, не любит спасать.

Внезапно я начинаю осознавать, что я для него. Препятствие, которое тянет вниз. Обязательство, оставленное его лучшим другом.

Мои ногти впиваются в пиджак, и я чувствую, как пряный запах поднимается к моему горлу и душит. Я чувствую, как запах леса превращается в высокие деревья, сквозь которые не могу ни видеть, ни перелезть.

Я отступаю и бегу к стулу, где он меня оставил. Я просто верну ему пиджак и перестану быть занозой в его заднице. Меньше всего хочу стать надоедливым ребенком, о котором он должен заботиться по просьбе своего друга.

Я больше не ребенок. Мне двадцать, и я могу позаботиться о себе, могу справиться со всем, начиная от комы отца и заканчивая ведением дома, и вообще всего, что он оставил.

Моя грудь сжимается, когда вспоминаю состояние отца. У меня даже больше нет никого, к кому я могу обратиться.

Мои ноги останавливаются, когда я вижу знакомое лицо перед окном комнаты отца.

На ней яркое розовое платье с коктейлем цветов. Шляпа с перьями в оттенках радуги уютно сидит на голове, позволяя проглядываться осветленным прядям.

Я медленно подхожу к ней, пораженная тем, что она выглядит слишком старой, несмотря на весь ботокс и все, что она сделала с ее лицом. Будто на ней маска. Не говоря уже о том, какие у нее опухшие и большие губы, словно их ужалила десятки пчел.

— Сьюзен?

Она не разрывает зрительный контакт с отцом, и я недостаточно сильная, чтобы снова взглянуть на него в его состоянии, поэтому просто смотрю, как она наблюдает за ним.

Ее глаза охватывают его целиком, бегая взад и вперед, пока она проводит рукой в ​​перчатке по своей кожаной сумке. Тоже розовой.

— Сьюзен, — повторяю я, не уверенная, услышала ли она меня в первый раз.

— Он в таком плохом состоянии, — говорит она тихо, без всякого выражения.

Я борюсь со слезами, пытаясь вырваться, и щелкаю большим пальцем по указательному пальцу под пиджаком Нейта. В каком-то смысле он здесь со мной.

Кроме того, у меня забинтован палец, который я не замечала раньше. Это сделал он?

Мои мысли рассеиваются, когда Сьюзен смотрит на меня, ее снобистское выражение лица по-видимому никогда не исчезает.

— Ублюдок наконец получил по заслугам.

Я отшатываюсь от силы ее слов, мой подбородок дрожит.

— Как… как ты можешь такое говорить? Даже если раньше вы далеко не ладили друг с другом, прямо сейчас ему грозит смерть.

— Что и должно было случиться давным-давно. Такое зло лучше наказать раньше, чем позже.

— Сьюзен!

— Я дам тебе совет, даже если ты и отродье этого дьявола, — она подходит ближе, и все, что я чувствую, — это сильные нотки ее головокружительных духов. — Будет лучше, если ты бросишь все чемоданы и уедешь из дома. Мой адвокат Авайер сказал, что я могу вернуть дом, а также акции Weaver&Shaw, которыми владел мой муж до того, как они были возвращены твоему коварному отцу.

Я качаю головой, несмотря на попытки казаться невозмутимой. Папа потратил много времени, сил и денег, чтобы обезопасить дом и фирму. Нет, черта с два она получит все это. Потому что, я могу кое-что сделать.

Сьюзен протягивает руку в перчатке, хватает меня за подбородок большим и указательным пальцами и слегка встряхивает.

— Мне не хотелось бы раздавить такую ​​маленькую девочку, как ты, так почему бы тебе не избавить нас обоих от неприятностей и не бросить все? Когда тебе исполнится двадцать один год, у тебя появится свой трастовый фонд, и этого будет достаточно, чтобы остаться богатой на всю жизнь. Я прикажу своему адвокату составить контракт, поэтому все, что тебе нужно сделать, это подписать его.

— Нет, — бормочу я, впиваясь ногтями в пиджак.

Ее опухшие губы скручиваются.

— Что ты только что сказала?

— Нет! — я отхожу от нее, мое тело дрожит. — Я не позволю тебе забрать папино дело, заработанное тяжелым трудом. Никогда! И он не умер, Сьюзен! Он вернется и заставит тебя пожалеть о том, что ты предлагала мне это.

— Ты играешь по-крупному, но у тебя ничего нет, маленькая девочка. Будь готова быть раздавленными в суде.

Мое сердце бешено колотится в грудной клетке, пока я ищу правильные слова, чтобы бросить ей в лицо. Я никогда не позволю этой женщине забрать то, ради чего работал папа, даже если это последнее, что я сделаю.

— Это случиться с вами, миссис Шоу.

Я вздрагиваю, моя грудь сдавливает, а от звука его голоса слышно стук.

Нейт.

Он подходит к нам, и прежде чем я позволяю себе расслабиться с облегчением, его рука обнимает меня за плечо.

Рука Нейта у меня на плече.

Это какой-то сон? А может, это сон в сочетании с кошмаром.

Сьюзен поднимает подбородок, все еще скручивая губы.

— Ты ничего не можешь сделать, даже если являешься ее представителем. На этот раз закон на моей стороне.

— Это могло бы быть так, если бы ты разговаривало с ее адвокатом, но теперь ты обращаешься к члену ее семьи. Точнее, к будущему мужу.

Натаниэль

Необходимость.

Мне никогда не нравилось это слово. Мой брат по необходимости решил уехать из страны, и его убили.

Из-за необходимости люди голосовали за таких, как мой отец, чтобы представлять их, несмотря на то, что он заботится только о себе.

В каком-то смысле необходимость — корень всего зла. Решения, основанные на нем, немного импульсивны и почти всегда имеют ужасные последствия. Те, которые могут быть опасными, даже смертельными.

Мне очень хорошо известны опасные последствия поспешных действий. Я никогда ничего не решаю, если у меня нет полного обзора всей ситуации, а также всех ее возможных результатов. Это первый раз, когда я сделал шаг на территорию, которая не была тщательно изучена. Это похоже на прогулку по минному полю с завязанными глазами.

Но, как и раньше, я не думаю о возможных последствиях. Я отбрасываю их на задний план и сосредотачиваюсь на настоящем моменте. И, собственно, о множестве причин и следствий. Я делаю это по необходимости. Необходимость сохранить наследие Кингсли. Бремя защиты того, что он оставил.

Однако, обнимая Гвинет за плечо, бремя — последнее, что я чувствую. Ощущаю огонь, раскаленное, чертовски горячее пламя, напоминающее цвет ее волос. Мягкость ее тела, приоткрытые губы как бутон розы и гребаный запах ванили, который начинает распространяться во мне вопреки мне самому.

Но не обузу.

Ни капли.

Даже близко нет.

Во всяком случае, есть легкое облегчение. Крошечное, почти потерянное в постоянном хаосе, но есть. Осознание того, что это единственный способ действительно отдать должное последним словам Кинга. Что нет другого способа эффективно справиться с ситуацией, кроме этого метода.

Она дрожит в моих руках. Это отличается от того, когда она изо всех сил пыталась выразить свое горе. На этот раз более мощно, словно ее тело неспособно передать то, что скрывается внутри, кроме как через сотрясение, охватывающее его.

Вся эта ситуация должна быть слишком сильно повлияла на неё. Иногда я не замечаю, что другие люди не созданы для напряженных ситуаций. Что, в отличие от меня, их чувства выходят на передний план, они не теряются там, где никто не может найти или достать.

Если бы Сьюзен не показала свое злобное лицо, я бы попытался подготовить Гвинет к решению, которое принял во время разговора с Аспеном. Я бы, наверное, не объявил об этом как о какой-то бомбе, последствия которой она в настоящее время не может обработать.

Сьюзен, мачеха из ада, как иногда ее называет Кинг, пристально смотрит в мои глаза, хоть и намного ниже меня. Ее губы подергиваются и скручиваются, и я не думаю, что она даже замечает это.

— О чем ты говоришь? — спрашивает она снисходительно, что всегда злило Кинга. Он имел обыкновение говорить, что только ее голос настраивал его на преступление, и я начинаю понимать, почему. У нее есть особая способность раздражать настолько, что от этого не терпится избавиться и продезинфицировать с воздуха.

— Именно то, что что и сказал. Мы с Гвинет поженимся.

Две пары глаз смотрят на меня удивленно, даже холодно. Я не сосредотачиваюсь на Гвинет, по крайней мере, полностью. Если я сделаю это, то потеряю из виду причину, по которой я сообщил об этом прямо сейчас — чтобы избавиться от Сьюзен раз и навсегда.

— Это подразумевает что-то другое. Разве ты не вдвое старше её или что-то в этом роде? Ей всего двадцать.

Как будто я не знаю сколько ей лет. Я знаю. Абсолютно точно знаю. Я был с ней с момента ее рождения.

Но вместо того, чтобы дать Сьюзан шанс, который она искала, я сжимаю плечо Гвинет.

— Она взрослая и способна принимать собственные решения. И поскольку она выйдет за меня замуж, у нас будет совместное имущество, и она предоставит мне доверенность на это. Так что ты можешь позвонить своему адвокату и сказать ему, что любая законная или незаконная ссора, которая у тебя будет с ней, пройдет через меня.

Подергивание губ Сьюзен усиливается, когда она смотрит на меня, и зрительный контакт не держится слишком долго. Мой племянник сказал, что у меня такой вид, который заставляет людей чувствовать себя некомфортно в их собственной шкуре, даже если им не нужно смотреть на меня.

И, как любой слабак, который не может противостоять тем, кто сильнее ее, она цепляется за тех, кто, по ее мнению, слабее, и делает шаг к Гвинет, ткнув пальцем в её плечо.

— Это то, что ты все время замышляла, дьявольское отродье?

Я собираюсь сломать ей гребаную руку и рискнуть получить обвинение в нападении, но в этом нет необходимости. Гвинет хватается за палец сводной бабушки и отбрасывает его, как будто это что-то мерзкое.

— Я сказала тебе, что буду защищать имущество отца до последнего вздоха. А теперь уходи и больше не появляйся здесь. Я подаю судебный иск на запрет находиться здесь из-за агрессивного, угрожающего поведения, чтобы ты никогда не могла приблизиться к папе.

Сьюзен дергается, как будто её обожгли. Для человека, который практически живет в суде и платит состояние своему адвокату, она плохо понимает, когда ей следует остановиться.

Что должно было случиться после смерти ее мужа.

Или еще лучше, несколько десятилетий назад, когда она решила выгнать мать Кинга и посчитать, что он забудет об этом.

Но она не имеет значения ни сейчас, ни когда-либо ещё, потому что я не могу избавиться от чувства гордости за то, как Гвинет поставила женщину на место. В конце концов, она дочь Кинга, даже если более чуткая, чем он когда-либо.

— Это еще не конец, — Сьюзан щелкает языком, поворачивается и уходит в ослепляющих, раздражающих туфлях розового цвета, громко стуча каблуками.

Я слежу за ее движениями, чтобы убедиться, что она не выкинет что-нибудь ещё. Аспен вместе с доктором на случай, если Сьюзен пойдет туда, чтобы попытаться получить от него юридический документ. Но он ничего не отдаст, если не хочет рисковать лишиться лицензии. И все же я не доверяю таким людям, как Сьюзен.

Они могут использовать закон для борьбы, но они без колебаний прибегнут к незаконным и аморальным методам, чтобы получить то, что они хотят.

— Это правда? Ты хочешь жениться на мне?

Мое внимание возвращается к женщине, которая прижалась ко мне и смотрит на меня так, что все внутри, черт возьми, скручивается в приятный узел.

Ее глаза сверкают несметным количеством синего, серого и зеленого. Чертовски ярко-зеленый, который, как я думал, больше не появится после аварии Кинга.

Я ненавижу то, как она смотрит на меня. Я чертовски ненавижу это.

Потому что это не просто взгляд, не просто зрительный контакт. Это слова и фразы, которые я не хочу расшифровывать.

Я отпускаю ее, и она немного шатается, как будто парила в воздухе и ее ноги наконец касаются земли. Это то место, где она должна быть всегда — на земле, а не в облаках, куда она иногда поднимается.

Но даже несмотря на то, что я больше не касаюсь ее, она все еще касается части меня. Мой пиджак плотно прилегает к ее груди, словно это какая-то броня, которую она не собирается отпускать.

И мне нужно перестать думать о том, к чему прикасается этот пиджак, потому что это черт возьми не то, о чём следует думать.

— Дело не в том, что я хочу жениться на тебе.

Глоток, звон гвоздей, легкий прыжок. Я всегда ненавидел, насколько она выразительна и все еще может скрывать больше, чем показывает.

— Тогда почему ты сказал это Сьюзен? О, это было ложью? Дымовая завеса, чтобы отпугнуть ее?

— Да, это было, чтобы отпугнуть ее, и в некотором смысле дымовая завеса, но не ложь.

— Я… не понимаю.

— Я имел в виду то, что сказал. Нам нужна совместная собственность на дом и акции, так как ты теперь контролируешь их, и должна предоставить мне доверенность на это. Таким образом, я могу управлять твоими активами, пока тебе не исполнится двадцать один год. Я составлю договор, который объединит наше имущество, даже то, которое принадлежали до брака. Единственный способ сделать это — выйти замуж. Отсюда идея брака.

— Итак… ты действительно хочешь жениться на мне, — искра возвращается, превращая зеленый свет в яркий, который почти съедает синий и серый цвета.

— Ты слышала, что я сказал, Гвинет?

— Да, ты хочешь жениться на мне.

— Помимо этого.

— Это делается, чтобы защитить твое имущество и имущество отца от Сьюзен, что, конечно, я хочу сделать, но не могу сделать из-за моего глупого возраста.

При последних словах ее нос морщится. Мой глупый возраст. Ее брови тоже опускаются, как всякий раз, когда Кинг пытался заставить ее съесть хоть какой-нибудь вкус мороженого, кроме ванили, и она сказала ему: «Я люблю тебя, папа, но ты мне не нравишься все время».

На что он покупал ей нездоровые галлоны мороженого. Естественно, ванильного.

А поскольку она вроде как принцесса, находящаяся под защитой, ей есть чему поучиться. Кинг был слишком мягок, чтобы учить ее.

Мягкость — последнее, в чем меня можно было бы обвинить.

— Разве тебе не должно быть интересно узнать больше по поводу совместной собственности? Имея это и доверенность, я смогу лишить тебя всего до последнего пенни и выбросить в сторону.

— Ты бы не стал, — без колебаний. Она даже не задумывается об этом.

— Что, если я сделаю?

— Нет. Ты много кто, но не предатель. Кроме того, я тебе доверяю.

— Ты не должна. Слепое доверие — чистая глупость.

— Это не слепота. Я тщательно выстраивала это с течением времени. Кроме того, если мы собираемся пожениться, должно быть какое-то доверие.

— Этот брак только по расчету. Ты понимаешь, Гвинет?

— Ох.

— Это вопрос, ответ «да» или «нет». Ты понимаешь?

— Означает ли это, что ты не притронешься ко мне?

Моя челюсть сжимается, и я качаю головой.

— Нет. Это будет только на бумаге.

Серый цвет преобладает в ее глазах-хамелеонах, но я не могу сказать, о чем она думает. Даже когда она подходит ближе.

— Что, если все же ты прикоснешься ко мне?

— Этого не случится.

— Но это случилось раньше. Два года назад, помнишь? Хотя я была той, кто прикоснулся к тебе, но это все еще имеет значение, верно?

— Гвинет, — выдавливаю я сквозь зубы.

Она вздрагивает, но продолжает:

— Я пытаюсь сказать, что это может повториться снова. Ты не сможешь предотвратить это.

— Я смогу.

Она поджимает губы, нахмурив лоб.

— Никаких прикосновений, Гвинет, я серьезно.

Она поднимает плечо.

— Отлично.

— Правда? — почему-то я не верю, что она так легко сдалась. У нее разочаровывающая решимость, которую невозможно сломить.

— Ага. Но это не значит, что ты не передумаешь.

— Гвинет, — предупреждаю я.

Она снова отходит, пораженная. И я понимаю, что часто делаю с ней это. Пугаю своей строгостью, твердостью и в целом резкостью. Но она будто не хочет замечать этого и отступить.

Она делает шаг назад.

— Я… э-э… я собираюсь спросить доктора, могу ли я зайти к папе.

Она поворачивается и убегает от меня так быстро, как только может. Ее шорты поднимаются вверх по ее бледным бедрам, а топик прилегает к спине. Я пытаюсь отвести взгляд, но не могу.

Я говорю себе, что это нужно для того, чтобы посмотреть, что она будет делать, но вместо этого открыто наблюдаю, как шевелятся ее волосы и на ноги, которые теперь не кажутся такими короткими, когда она не стоит передо мной.

Она не ребенок. Просто маленькая по сравнению со мной.

Мой кулак сжимается от этого образа, и мне нужно вся сила, чтобы оставаться спокойным и сосредоточенным на том, что должно произойти.

Прежде чем завернуть за угол, она резко останавливается и разворачивается ко мне лицом, показывая на мой пиджак, который она все это время прижимала к груди.

— Я собираюсь оставить его тут.

А затем она исчезает в коридоре.

Я вздыхаю, медленно закрывая глаза.

Необходимость.

Я хочу обвинить его, засунуть ему всю эту ситуацию в глотку, но кого я, черт возьми, обманываю?

Это может быть и необходимость, но я начал это и доведу все до конца.

Натаниэл

— Ты хоть представляешь, что делаешь?

Я вздыхаю в тысячный раз и смотрю на своего племянника — источник ненужного вопроса.

— Он знает, — говорит ему Аспен со своей обычной напористостью.

Мы втроем стоим возле мэрии, не обращая внимания на гудящих вокруг нас людей и ориентируясь на время. Я, наверное, единственный, кто страдает нездоровой одержимостью своими часами.

Гвинет опаздывает на двадцать минут.

Конечно, за ее опозданием есть причина. Она никогда не опаздывала на встречи. Не так безответственно.

Хотя, жениться на ней всего через пять дней после несчастного случая с ее отцом — это ненормальная ситуация, но у нас нет времени. Чем раньше она даст мне доверенность, тем быстрее я смогу остановить Сьюзен. Потому что она строит свои планы, пока мы здесь. Я звонил, разговаривал с судьями и знаю о повестках, которые пытается подать ее адвокат. Я могу только отталкивать ее так долго, пока у меня не закончатся варианты.

Время не на нашей стороне, что и является причиной поспешной женитьбы.

Я снова смотрю на часы, потом на оставшиеся без ответа телефонные звонки. Может, ей нужно больше времени на то, что девушки обычно делают, когда выходят замуж. Хотя я сказал ей, что это будет простая церемония, чтобы мы могли перейти к следующему этапу. Ничего фантастического. Ей не к чему готовиться.

Но это Гвинет. Мечтательная Гвинет с глазами-хамелеонами. Вероятно, у нее были планы на день свадьбы. Большинство девушек так и поступают. И они определенно не хотят делать из этого обычное событие в течение рабочего дня, когда каждый из нас сразу же вернется в свои миры.

Потому что так и будет. Никто не узнает об этом браке, если в этом нет крайней необходимости. Как и в двух свидетелях, которых привел с собой. Хотя мне нужен только один, но безопаснее иметь двух, чтобы, если один из них не может дать показания, другой смог.

В конце концов, этот брак — чистая формальность. Который можно использовать в суде. Ни больше ни меньше. Она может сохранить свои девичьи мечты о замужестве для следующей свадьбы.

— Это все еще не имеет смысла, — говорит мой племянник Себастьян.

У меня дрожит челюсть, и я не знаю, из-за его слов или из-за моих прежних мыслей.

— Какую часть из мне нужна доверенность, ты не понимаешь, негодник?

Он забавно смотрит на меня, будто хочет кого-то ударить, но знает, что не может провернуть это. Но обычно он не смотрит на меня таким взглядом, так что, возможно, он действительно хочет меня ударить.

Себастьян на десять лет моложе меня и единственный человек, которого я считаю своей семьей. Мои родители не в счет. В моей голове они уже мертвы.

В тот день, когда он решил пойти по моему пути вместо того, чтобы следовать за грязной политикой моего отца, я ощутил чувство выполненного долга, которое никогда раньше не испытывал. Словно мое существование всегда имело смысл.

— Она могла бы дать тебе доверенность без брака.

— Общая собственность важнее. Она уже подписала контракт, в котором говорится, что наши активы будут в совместной собственности после брака, что даст мне прочную позицию в суде.

— И ему не придется беспокоиться о том, что она уйдет черт знает куда, — Аспен шагает в мою сторону.

Она сама не была большой поклонницей идеи замужества, но, как и я, понимает, что нам нужно сделать это, чтобы защитить Weaver&Shaw. Несмотря на то, что мы должным образом не осветили аварию Кинга.

Или я не сделал это. Аспен наплевать на него; ее единственная забота — интересы компании.

Что до меня, то я не думаю, что когда-нибудь смогу считать его ушедшим.

Так что я отбрасываю эту мысль на задний план. Голова забита всем ненужным — вещами, которые не заставляют мысли двигаться вперед.

Себастьян прислоняется к своей машине и скрещивает ноги в щиколотках. Иногда мне кажется, что я смотрю на его отца Николаса. Еще один человек, которого мои родители забрали у меня из-за своего нечестивого поведения.

Однако его волосы более светлые, как и у матери. Еще один человек, которого нужно добавить в список людей, пропавших без вести из-за властной пары Уивер.

Так в СМИ называют моих родителей — влиятельной парой.

Им больше подходит деструктивная пара.

— Мне просто жаль Гвен, — говорит он, и я сопротивляюсь желанию разбить его лицо о машину, а я никогда не думал о том, чтобы причинить вред своему племяннику.

Но мне не нравится слышать, как он использует ее прозвище. Очень неправильно. На самом деле это настолько неправильно, что мне даже не хочется думать о причинах этого.

Да, Себастьян встречался с ней несколько раз, и, что удивительно, они ладят, но прозвище по-прежнему не используется. В моей голове вспыхивают красные предупреждения.

Я стою во весь рост, но он не обращает внимания на это и на положение моего тела, когда я спрашиваю:

— Почему ты ее жалеешь?

— А ты как думаешь? — он смотрит в мою сторону. — Потому что она застрянет с тобой.

— И это проблема?

— Не считая того факта, что ты и дорогая Аспен используете ее для фирмы, хм. Дай мне подумать. — он усмехается, как маленький ублюдок. — О, ты холодный, окоченевший и засосал ее душу в черную дыру, откуда нет дороги обратно.

Я разглаживаю свою футболку, и он должно быть заметил язык моего тела на этот раз, так как поднимает руки вверх.

— Эй, ты мой дядя и все такое, но я не собираюсь лгать или приукрашивать. Ты меня этому научил, помнишь?

— Заткнись, Себастьян, — Аспен качает головой, легонько постукивая ногой и взмахивая волосами.

— У тебя нет права на мнение по этому поводу, так как ты его сообщница, Аспен. Эй? У кого-нибудь есть конфликт интересов?

— Тогда ты предлагаешь, чтобы мы оставили нашу работу и вместо этого сосредоточились на тысячах незавершенных дел Кингсли? Ты хочешь потерять работу в фирме, Себастьян? Да, это не имеет значения, поскольку ты богатый мальчик из престижной семьи, и твой дедушка-сенатор сможет найти тебе другую работу, а может, даже поможет открыть собственную фирму. Но как насчет сотни других, чья жизнь зависит от нас, а? Мы отправим их твоему дедушке или выберем наиболее логичный маршрут с меньшими хлопотами? Давай, ты должен быть умным. Какой выбор имеет больше смысла?

Себастьян не шевелится от ее спокойно произнесенных слов. Это похоже на то, что она произносит заключительный аргумент. Она всегда точна и по делу. Язвительна тоже. Вот почему она одинокая душа; никто не может с ней справиться.

Я ожидаю, что Себастьян возразит, потому что мои родители воспитали его так, чтобы последнее слово всегда было за ним. Но он просто говорит:

— Выбор, при котором Гвен не нужно жертвовать собой через несколько дней после того, как ее отец — и, я могу добавить, единственный член семьи — попал в смертельную аварию.

Мой кулак сжимается так сильно, что я удивляюсь, что сухожилие не ломается.

Это то, о чем я думал с тех пор, как принял это решение, но все равно пришел к другому варианту с пустыми руками.

— Если ты не хочешь быть здесь, уходи, — говорю я небрежно, без каких-либо эмоций, игнорируя яркое, горячее чувство, пылающее внутри меня.

Я снова смотрю на часы.

Тридцать минут.

Прошло целых тридцать минут, а она так и не появилась.

Может, она все-таки хотела прихорошиться. Я могу представить, как она в своей комнате принцессы примеряет одно за другим.

Или, может быть…

Я снова набираю ее номер, и он сразу переходит в голосовую почту.

У меня появляются определенные опасения, и я пытаюсь дозвониться снова. Когда нет ответа, я звоню в дом Кинга. Марта поднимает трубку после нескольких гудков.

— Кто это?

— Это я. Натаниэль. Гвинет дома?

— Она ушла около двух часов назад, сказала, что встретится с вами в мэрии.

Блядь. Блядь!

Что-то горячее и яростное обвивает мою шею петлей, и зловещее чувство, которое я испытал сегодня утром, поднимается и заполняет горизонт. Теперь он красный — горизонт, мое видение, вся эта долбаная сцена.

Я развязываю галстук.

— Ты проверила ее комнату, Марта? Как насчет винного погреба? В туалете? Во всех.

— Она села в машину и уехала, сэр.

— Ты видела ее? Уверена в этом?

— Да. Я даже дала ей бутылку с водой, чтобы она не обезвоживалась, — она колеблется, ее голос немного понижается. — Что-то не так?

Да, что-то случилось. Если она ушла два часа назад, значит, она должна была быть здесь давным-давно.

В моей голове взрывается тысяча сценариев, ни один из них не является приятным. На самом деле каждый из них опаснее предыдущего, кровавее, уродливее.

Я прошу Марту позвонить мне, если Гвинет вернется, а затем повесил трубку.

Когда Кингсли попал в аварию, я подозревал, что это произойдет. Я просто знал, что она каким-то образом будет слишком подавлена ​​и будет делать то, что у нее получается лучше всего.

Но я видел, как она разговаривала со Сьюзен, будто владеет миром. Я увидел решимость и необходимость защитить отца любой ценой, и это в некотором смысле затуманило мое видение. Это затуманило мое представление о том, кем на самом деле является Гвинет и чем она занимается.

Она прячется.

Она уходит так глубоко, что ее невозможно найти, пока сама не выползет из того укрытия, в котором находится. И что-то подсказывает мне, что она не хочет, чтобы ее находили прямо сейчас.

Моя рука сжимает телефон, и я ругаюсь себе под нос.

Но я это исправлю.

Я найду ее.

Я не позволю ей прятаться.

Гвинет

Я не спала всю ночь.

И это своего рода проблема, потому что я становлюсь нервной и немного рассеянной, когда не сплю.

Мы с бессонницей давние друзья, тем более что мне не удалось полностью избавиться от этого слова. Это должно быть написано красным маркером, потому что это одно из тех слов, с которыми я больше всего борюсь.

Вместе со смертью.

Думаю, мне следует добавить это слово в красный список, потому что я не могу перебороть её. Я должна, должна, но мой разум застрял в петле другого типа, от которой я не могу избавиться.

Так что я ночевала в туалете. Я хотела остаться с папой, но Нейт своим суровым голосом сказал: «Иди домой и поспи немного», потому что завтра — сегодня — большой день. Последнюю часть он не озвучил, но я разобралась сама.

Однако у меня не получилось просто поспать. Даже после того, как включила Twenty One Pilots в наушниках и измотала себя танцами. Даже после того, как выпила три таблетки снотворного. А может, пять. Я сбилась со счета.

Мой разум определенно не отключился. Обычно папа заваривает мне травяной чай с ванильным вкусом и читает сказку, как когда я была маленькой девочкой. Потом включает успокаивающую музыку и остается рядом со мной, пока я не засыпаю.

Но его не было дома, который, в его отсутствие кажется пустым или напоминает съемочную площадку фильма ужасов. Может поэтому я не смогла заснуть и перестать думать о том, что бы со мной было, если бы что-то случилось с ним, пока я была младенцем. Что, если бы меня не отдали ему?

Что, если смерть настигнет его, как дедушку?

Так что я первым делом пришла к нему сегодня утром. Пришлось увидеть его собственными глазами и убедиться, что глупые машины пищат. Что он жив и не бросил меня.

Его перевели из отделения интенсивной терапии, потому что он может дышать самостоятельно, и опухоль почти исчезла. Однако им нужно внимательно следить за ним, поэтому сейчас он находится в частном крыле больницы, где у него есть личная медсестра, отдельная палата и все такое. Но не существует еще такого, что может залечить синяки на его лице или вдохнуть жизнь в его неподвижное тело.

Я падаю на колени у кровати и беру его за руку. Она в царапинах и выглядит безжизненно, как и все остальное.

Когда я пытаюсь заговорить, сокрушительная волна эмоций подкрадывается к горлу, заставляя слова задыхаться, замолчать.

— Папа… ты всегда рассказываешь мне все, потому что ты мой лучший друг, верно? Ты единственный друг, которому я достаточно доверяю, чтобы излить свою душу, не беспокоясь о том, что это используют против меня в будущем. Единственный друг, который не осудит, даже если я немного странная и страдаю боязнью слов и людей, и иногда могу быть глупой. Я опять чувствую это, папа. Пустоту. И, в отличие от других случаев, я не могу найти выход. Это просто неправильно и много этих отрицательных слов. Я думала об этом вчера вечером, о том, что ты говоришь мне, когда я в тупике. Ты сказал, что я должна сделать глубокий вдох и подумать о корне проблемы, потому что, как только она будет решена, все остальное тоже. Думаю, я нашла это, папа. Источник. Согласившись выйти замуж за Нейта. Я не должна этого делать, правда? Даже если это означает защиту твоего наследия и того, что ты мне оставил. Я не должна цепляться за него, как вредитель. Папа, я не хочу быть обузой. Я не хочу, чтобы Нейт нянчился со мной или относился ко мне как к нежному цветку только потому, что я твоя дочь.

Я облизываю губы, чувствуя вкус соли, которая просачивается в рот.

— Так что проснись, пожалуйста. Если ты это сделаешь, мне не придется чувствовать себя дерьмово, потому что я использую его. Мне не нужно заставлять его делать то, что ему не нравится. Я делала это раньше, и он плохо на это отреагировал. Не думаю, что ты это заметили, но он избегал меня, оттесняя на задний план, будто меня никогда не существовало. И это больно, но это нормально, потому что теперь он в прошлом. Я думаю. Так что, пожалуйста, открой глаза и возвращайся. Папа, пожалуйста, не позволяй мне быть обузой.

Я опускаю голову ему на руку, будто это заставит его пошевелиться или ощутит моё присутствие. Будто это ускорит процесс его возвращения.

Почему я сказала все это? Я думала об этом пять дней, позволяя этому гноиться во мне, пока оно не убьет все хорошие слова и не оставит только отрицательные. Как красный список, с которым у меня проблемы.

Я разрываюсь между чувством долга и здравым смыслом, в том числе чтобы не быть занозой в заднице.

— Кто сказал, что ты обуза?з

Моя голова быстро поднимается. Настолько быстро, что я немного дезориентирована, и внезапный звук срывается с моих губ. Он маленький, но он есть, как визг.

Это он.

Лучший друг моего отца и мой будущий муж.

Человек, в которого я была безнадежно влюблена в течение многих лет, прежде чем уничтожила все это в свой день рождения, а затем забыла о нём, потому что моя гордость важнее.

Он определенно в прошлом.

И все же я не могу не заметить, как его мускулистая грудь растягивает пиджак костюма, или как его глаза темнеют с каждой секундой, когда он смотрит на меня. Я не могу удержаться и не взглянуть на эту чертову упрямую челюсть и то, как она сейчас сжимается, пока мускул не начинает дрожать. Или то, как его длинные ноги в мгновение ока сокращают расстояние между нами, с каждым мощным шагом в мою кровь попадает какое-то захватывающее зелье.

Когда он останавливается рядом со мной, мне приходится выгнут шею, чтобы посмотреть на него, потому что он такой высокий. Высокий, сильный и бог.

И я не хочу пропустить ни секунды, чтобы увидеть это воочию. Вот почему существует религия? Поскольку бог такой ослепительный, у него автоматически появляются последователи, молитвы и жертвы.

Много жертв.

— Вставай.

Я хочу закрыть глаза и запомнить этот голос, его глубокий тенор, легкое гудение в нем. Все это. Но что-то меня останавливает — непрерывный скрежет его челюсти. Он на что-то злится.

Или, может это из-за каких-то дел. Потому что он смотрит на меня темными глазами, которые сейчас кажутся почти черными.

— Я сказал, вставай с пола, Гвинет, — на этот раз он не ждет, пока я подчинюсь, и хватает меня за локоть, поднимая на ноги.

Я снова издал тихий звук, смешанный с этим глупым юношеским визгом. Но сейчас это не важно. Он дотрагивается до моей кожи. Его рука большая, теплая и покрытая жилками, как у бога.

Место, где он прикасается ко мне, горит, а затем начинает покалывать, и никакое глубокое дыхание не прогоняет его. Может быть, прикосновение тоже должно быть в списке негативных слов, потому что мне совершенно необходимо избавиться от него.

Или, может быть, просто ограничься прикосновением к Нейту.

Он наклоняет голову набок и смотрит на меня с суровым, критикующим взглядом, подобающим преступнику. Я сейчас одна, потому что выбрала не того бога?

— Ты слышала, что я сказал?

— На счёт чего? — я ничего не слышала, потому что он все еще прикасается ко мне. Он все еще держит меня за локоть своей теплой рукой. Потому что Нейт никогда этого не делал. Он меня не трогает. Никогда. Я та, кто пытается это сделать, и каждый раз терплю неудачу.

Но он делает это прямо сейчас.

И когда я плыву в облаках, мне трудно сосредоточиться.

— О том, что ты не обуза.

Мое сердце стучит, и я не могу сдержать дрожь, которая пронизывает мои конечности. Это рефлекторная реакция, которая выдает мои эмоции, и я это ненавижу. Особенно рядом с ним. Человек, который каждый раз чертовски виноватв этом.

— Но я правда обуза, — я опускаю голову, глядя на свои белые кроссовки, и это автоматически заставляет меня смотреть на его примитивные кожаные туфли. И разница между его и моим настолько разительна, что это помогает мне устоять на месте и понять все различия, даже если временно. — Я знаю, что ты женишься на мне, потому что хочешь защитить имущество отца, и это нормально, но это все равно делает меня обузой. Потому что я еще недостаточно взрослая, чтобы самой позаботиться обо всем, и даже не закончила ещё колледж и не могу посещать бары, а также заниматься юридической практикой или выступать против Сьюзен в суде и…

— Посмотри на меня.

Я качаю головой, сглатывая после всей этой бессвязной болтовни. Что, если он увидит стыд на моем лице или, что еще хуже, то, что я пытаюсь скрыть? Это была бы катастрофа, которая никому не нужна.

— Гвинет.

Я вздрагиваю, мое сердце колотится в груди, но это не потому, что я боюсь. Даже близко. Это из-за того, как он только что произнес моё имя.

Как можно выразить так много команд в одном слове? Почему он так просто произносит мое имя? И это ужасно, что я хочу, чтобы он продолжал говорить со мной в таком тоне?

Только по этой причине я подумываю ослушаться его, просто чтобы услышать это снова. Но в то же время я не могу игнорировать предупреждение, его серьезность.

Поэтому медленно встречаюсь с его взглядом, и мне жаль, что не смотрела на него все это время, потому что он отпускает мой локоть, и я чувствую, как тону в несуществующей воде.

— Ты искренне веришь, что я сделал это только для того, чтобы быть рядом с тобой, или потому, что я рыцарь в сияющих доспехах? Нет, Гвинет. Отнюдь нет.

— Тогда кто ты?

— Уж точно не какой-то рыцарь в сияющих доспехах. А это значит, что в моем теле нет ни одной благородной жертвенной кости. Я женюсь на тебе не потому, что хочу защитить тебя или наследие Кинга. Я защищаю свою фирму. Мое собственное наследие. Так что тот факт, что ты чувствуешь себя обузой, лишнее и ненужное. Мы используем друг друга. Ты понимаешь?

Моя грудь опустошается, из меня вырывается сильный свист воздуха. Но это не из-за облегчения. Это из-за того, что я так сосредоточилась на его манере речи, что забыла как дышать.

Что всегда и случается.

Но раньше я почти не видела его — примерно раз в месяц или около того — и он почти не разговаривал со мной. Теперь, когда я вижу его каждый день после аварии отца, разговариваю с ним, нахожусь рядом, то думаю, что у меня какая-то передозировка. Причем смертельная.

Я ведь привыкну? Если буду видеть его постоянно, я потеряю потребность в его присутствии.

— Ответь на мой вопрос. Ты понимаешь? — повторяет он тем строгим тоном, который затрагивает во мне те места, которые должны остаться нетронутыми.

— Да.

— Не позволяй своему разуму блуждать туда, куда не следует. В следующий раз, когда у тебя будут сомнения или мысли, ты придешь ко мне и расскажешь о них. Ты не спрячешься и не выключишь, черт возьми, свой телефон.

Я снова вздрагиваю. Это безумие, но на этот раз я думаю, что делаю это, потому что услышать из его уст непристойные слова такая же редкость, как и увидеть летающего единорога. И то, как он ругается, чертовски горячо. Это мужественно и так хорошо соответствует его авторитету.

— У меня разрядился аккумулятор, — неубедительно произношу я, потому что да, он разрядился, но я сделала это специально.

— Убедитесь, что это никогда не повторится снова. В следующий раз, когда я позвоню, возьми трубку.

— Ты не мой охранник, Нейт, — мне нужно сказать об этом, чтобы не чувствовать себя обузой.

Он делает паузу, пристально наблюдает за мной своим свирепым взглядом — теперь я знаю, почему люди боятся смотреть ему в глаза. Используя просто взгляд, он может заставить человека усомниться в своей жизни. Было бы безопаснее избегать этих темных глаз и искаженного обещания в них, но я не делаю этого.

Во всяком случае, мне никогда не нравилось быть в безопасности.

— Тогда кто я?

— А? — я настолько ошеломлена, что никакие другие слова не выходят.

— Если я не твой охранник, то кто?

Лучший друг моего отца. Но я не хочу этого говорить, потому что ненавижу это. Я ненавижу то, что он будет только им.

— Друг?

— Я не дружу.

— Но у тебя есть Аспен.

— Мы с Аспен работаем вместе, мы близки по возрасту. Ты попадаешь под эту категорию?

Я сжимаю губы, вытирая липкую ладонь о джинсовые шорты.

— Как ты думаешь, Гвинет?

Черт побери, и он, и Аспен. И его нетерпеливость в ответе на каждый вопрос, который он задает. Диктатор.

— Нет. Не знаю. Но ведь возраст — это всего лишь цифра. То, что я моложе, не означает, что я не могу работать или дружить с тобой. Эти вещи можно изменить.

— Нет, нельзя.

— Можно.

— Скажем так, можно, но ближайшее время этого не произойдет. Так что, кем я являюсь для тебя сейчас?

— Просто собой.

— Мной?

— Да, просто ты. Мне не нужна категория, в которую можно тебя отнести. Ты просто Нейт.

— Но это же неправда, не так ли? — он показывает на мои умные часы, и я смотрю на них, думая, что, может быть, они расплавились от его присутствия, потому что иногда это так. Как будто я беспомощная звезда на орбите Солнца, и моя единственная судьба — сгореть.

— Который сейчас час?

— Одиннадцать, а что?

— Где ты должна была быть час назад, Гвинет?

— Ой.

— Ой — это не место. Где ты должна была быть?

— В мэрии.

— Почему?

— Чтобы выйти за тебя замуж.

— А ты была там?

— Ты знаешь ответ на это.

— Мне нужно, чтобы ты сказала это. Ты была там?

— Нет, но это потому, что я пришла сюда и забыла о времени…

— Остановись.

Мои внутренности трясутся, и я клянусь, что что-то перестраивается у меня в животе, потому что это единственное слово, которое так влияет на меня, что поражает до мозга и костей.

— Не делай этого снова, — говорит он.

— Что?

— Не задумываясь выпалить слова. Извинения для слабых, особенно если они не подкреплены доказательствами или уважительными причинами.

— У меня была уважительная причина.

— Слушаю.

— Я уже рассказала о ней ранее. Я не хотела быть обузой.

— И я сказал тебе, что это не так. Так что все прояснено.

— Наверное.

— Я думаю, это и ни да, и ни нет.

— Мир — это не только да или нет. Есть моменты «я предполагаю» — возможно, не уверена. Нюансы и все такое

— И все это, да? — повторяет он с легким подергиванием губ. Это полуулыбка единорога. Та, которую он мне никогда не показывал после того, как я решила, что могу поцеловать его и избежать последствий.

— Ага, а у меня их много.

— Много чего?

— Нюансов и всего такого.

— Я буду иметь это в виду, — он смотрит в сторону двери. — А теперь пошли. Мы опаздываем.

Свадебная церемония.

Наша. Моя и Нейта.

Мои щеки горят так сильно, что я удивлена, как загорелась, не взорвалась или что-то столь же неприятное. Потому что, черт возьми, это действительно происходит.

Как кто-то реагирует на то, что женился на единственной любви всей своей жизни, но чувства, к которому вроде как преодолели, но не совсем, и кто к тому же является лучшим другом их отца?

Потому что я думаю, что мне нужен учебник или что-то в этом роде. Тот, который не заставляет меня вести себя как человека в том возрасте, которым он так явно пренебрегает.

— Да, конечно. Ладно.

— Это три слова для одного и того же.

— И? — мой голос звучит немного скрипучим и хриплым.

Он делает паузу, и морщинка возвращается на его лоб.

— Ты нервничаешь?

— Нет! Я могу справиться с этим.

— Уверена? Потому что, если ты плохо себя чувствуешь, мы можем…

— Я не ребенок, Нейт. Я перестала быть им давным-давно, и знаешь, что это значит? Это означает, что я могу принимать собственные решения и действовать в условиях стресса. Это означает, что я знаю, что этот брак важен не только для защиты активов отца, но и всех сотрудников W&S и их клиентов. Так что я могу это сделать, хорошо?

— Хорошо.

Он говорит это спокойно, небрежно, как будто искренне верит моим словам, даже больше, чем я.

— Хорошо, — повторяю я, выпуская глоток воздуха. — Пойдем.

— Ты все еще не ответила на мой вопрос.

— Какой вопрос?

— Кто я для тебя?

И тогда мне приходит ответ, который он искал с тех пор, как задал этот вопрос. Или, может быть, это мой собственный извращенный мозг, который приходит к этому и отказывается отпустить. Потому что, как только эта мысль была посеяна, избавиться от нее было невозможно.

Итак, я говорю одну вещь, которая имеет смысл.

— После сегодняшнего дня? Мой муж.

Муж, до которого нельзя дотронуться.

Гвинет

Брак не заставил меня вывернуть все внутренности наружу.

Я имею в виду, это должно было быть просто, но на самом деле это не так.

Вероятно, потому что я была наполовину ошеломлена и наполовину разгневана присутствием Аспен. Да, я знала, что она будет там. Она почти ровесница Нейта и, в конце концов, работает с ним. Мерзость.

Но да, увидев ее там, у меня появилось чувство раздражение, которое я обычно пытаюсь скрыть внутри. Это делает тебя токсичным человеком. Супер токсичным, и я не хочу быть этим человеком перед Нейтом в день нашей свадьбы.

Аспен тоже ничего не делала. Одного ее существования достаточно, чтобы довести меня до предела.

В любом случае, все кончено. Мы женаты. Мы надели кольца перед судьей, и сняли их, как только церемония закончилась, потому что Нейт ясно дал понять, что весь этот брак является секретом, и никто, кроме нас четверых и Сьюзен, не узнает о нём. Кольца сейчас у него в кармане, и он, вероятно, выбросит их, как только исчезнет из моего поля зрения.

Мы скоро получим свидетельство, и тогда все встанет на свои места, как эффект домино. И да, я до сих пор не могу поверить в это, но я привыкну. Наверное.

Когда мы вернемся домой — без Аспен — я ущипну себя несколько раз и добавлю ее имя в раздел отрицательных слов.

Почему она так близка с ним? И только с ним? Папа терпеть ее не может, также как и я, и это взаимно. Ее не интересуют общественные игры, так почему же ей больше всего интересен Нейт? Почему она расслаблена рядом с ним и разговаривает с ним, если обычно она напыщенная, подлая ведьба?

Потом меня осенило, когда мы выходим из мэрии. Она… любит его? А может, они спят друг с другом.

Я украдкой поглядываю на них, так как они вышли первыми и теперь спускаются по лестнице передо мной. Они говорят тихим шепотом, потому что мир не может знать их секретов. Они на одной волне, им так комфортно друг с другом, что я думаю, что меня сейчас действительно тошнит.

Дерьмо. Они определенно спят друг с другом, не так ли?

Моя рука находит браслет, и я сжимаю его так сильно, что чуть не срываю.

— Ты в порядке?

Я медленно прерываю зрительный контакт с этой сценой, чтобы сосредоточиться на Себастьяне, племяннике Нейта, за которым я следила во всех социальных сетях, просто чтобы мельком увидеть его дядю в его обновлениях.

Поскольку родители Себастьяна умерли, когда он был маленьким, дедушка и бабушка усыновили его, но воспитывал его в основном Нейт. У них легкие, теплые отношения, в которых Себастьян в основном пытается рассердить своего дядю и обычно терпит неудачу. Как он может быть каменным, Нейт. Но когда его племянник решил пойти по его стопам и стать юристом, Нейт выглядел таким гордым, что я никогда никого таким не видела.

Себастьян, вероятно, единственный человек, о котором Нейт так внимательно заботился и следил за каждым шансом, который он получал.

И я, возможно, немного завидовала этому.

Как бы то ни было, Себастьян — сердцеед СМИ, с тех пор как он был звездным квотербеком в колледже. Уиверы здесь играют большую роль.

Брайан Уивер — успешный сенатор. Его жена Дебра — влиятельная женщина, и вместе они известная пара.

Себастьян — умный внук, который был спортсменом, а теперь он один из самых молодых людей, получивших должность младшего партнера в юридической фирме.

И Натаниэль Уивер, ну, он холодный греческий бог, который восстал против своих родителей, но все еще остается самым завидным холостяком. Кроме моего отца.

Но уже нет. Сейчас он женат, даже если на самом деле никто об этом не узнает.

— Да, я в порядке, — говорю Себастьяну. Он смотрит на меня светло-зелеными глазами, не похожими на темные глаза его дяди. Его волосы слишком светлые, слишком яркие.

Но он красивый и супер горяч, как всегда говорит Дженни. И я вижу его обаяние, правда. Но я этого не чувствую.

Я не чувствую покалывания и желания контролировать свое чертово лицо и эмоции из-за того, что просто нахожусь в его присутствии.

— Ты уверена, Гвен?

— Ага.

Он смотрит на Нейта, который все еще занят разговором с Аспен, и они вероятно замышляют какие-то планы, а затем понижает голос.

— Если тебе будет с ним сложно, дай мне знать.

Мое внимание переключается на Себастьяна, и я внимательно за ним наблюдаю.

— А что ты сделаешь?

— Останови его, конечно.

— Он твой дядя.

— Это не значит, что я слепо встану на его сторону.

— Правда?

— Правда.

— Так ты теперь мой союзник?

— Если он тебе нужен.

Меня переполняет тепло, и я позволяю улыбке вспыхнуть на моих губах, когда касаюсь его руки.

— Спасибо, Бастиан.

Он собирается что-то сказать, когда на нас падает тень. Или на меня, если быть более конкретно, потому что Себастьян достаточно высок, чтобы избежать этого.

А я? Я поймана в его ловушку всепоглощающего взгляда Нейта. Его взгляд такой жёсткий и резкий, что я бессознательно корчусь.

— Разве ты не говорил, что возвращаешься домой? — спрашивает Нейт голосом, специально созданным для того, чтобы люди чувствовали себя некомфортно.

Я сказала, что хочу немного поспать, прежде чем вернуться к папе. Сейчас я пропускаю занятия, потому что, что, если с ним что-то случится, пока учусь, и я не успею туда добраться достаточно быстро? Что, если он перестанет спать и решит перейти в фазу С-слова?

— Что за спешка? — спрашивает Себастьян с сияющим блеском в глазах. — Мы с Гвен собирались выпить кофе и наверстать упущенное.

Правда? Не то чтобы я возражала, но я действительно собираюсь рухнуть. Бессонница, обильный стресс, беспокойство и чрезмерные размышления сделают это. Я бы встретилась с Себастьяном при других обстоятельствах, но не думаю, что сейчас это физически возможно.

— Гвинет нужно отдохнуть, а у тебя есть работа, — это только мне так кажется, или его голос ударяет резче, сильнее, почти как кнут?

Кроме того, как он узнал, что я на пределе своих возможностей? Видит ли он это по моей болезненно-бледной коже или по рассеянным глазам? Это темные круги под ними, не так ли? Они с лихвой появляются после бессонных ночей.

— В таком случае как-нибудь в другой раз, — Себастьян похлопывает меня по руке, которая все еще находится в его, потому что меня отвлек Нейт.

— Подвези меня, Себастьян, — говорит Аспен снизу лестницы. Я почти забыла, что она там. Почти.

Нейт хватает меня за локоть и оттаскивает от своего племянника. Действие настолько легкое, что мне кажется, будто я плыву в воздухе, когда мы покидаем сцену, не сказав больше ни слова.

Аспен смотрит на меня взглядом, который я не знаю, как воспринимать. Жалость? Извинения? Но зачем ей жалеть или извиняться передо мной? Она не из тех. Она ведьма.

Верно, папа?

— Куда мы идем? — спрашиваю Нейта, когда немного выхожу из оцепенения. Но только немного, потому что я думаю, что таблетки, которые я ела, как конфеты, начинают действовать.

— Я отвезу тебя домой.

— Зачем?

— Потому что ты в нескольких минутах от обморока.

Значит, он знал о моем истощении. Ох. Неужели это так очевидно?

— Я могу взять такси. Ты сказал, что собираешься вернуться в фирму.

— Поскольку ты опоздала, я перенес свои утренние встречи, поэтому у меня нет ничего до полудня, — он открывает свою машину и подходит к водителю.

Я закатываю глаза.

— Извини, что испортила твои утренние встречи, муж.

Он останавливается, взявшись за дверную ручку.

— Как ты меня только что назвала?

— Муж. Ты знаешь, когда люди женятся, они становятся мужем и женой.

— Забудь это.

— Забыть что?

— Это слово. Забудь.

— Нет, — я скрещиваю руки на груди. — Как я тебе буду называть, зависит от меня. Кроме того, нам нужно сохранять подлинность, если мы хотим, чтобы Сьюзен в это верила. Знаешь, она хитрая. Папа не случайно всю жизнь ведет против нее судебные дела.

— Гвинет, — предупреждает он.

— Тебе нужно начать называть меня Гвен или как-то еще, чтобы все это сработало.

Холодная улыбка украшает его губы, и я знаю, что мне не понравятся его следующие слова, даже до того, как он их произнесет. Он такой жестокий, совершенно не обращает внимания на чувства других.

— Как насчет малышка?

— Я не ребенок.

— Если ты так говоришь.

— Это то, кем ты все еще видишь меня? Ребенком? — я выбегаю из машины, чтобы встать перед ним. — Но может ли ребенок выйти за тебя замуж?

— Это фиктивный брак.

— Подделка — это иллюзия, но она реальна, осязаема и к ней можно прикоснуться.

Я не скучаю по тому, как его челюсти сжимаются при этом слове. Прикосновение. Он ясно дал понять, что не хочет, чтобы это было частью наших отношений.

— Отойди.

Мои щеки, должно быть, ярко-алые, потому что только тогда я понимаю, что я стою близко к нему. Так близко, что чувствую его запах на своем языке, так близко, что его тепло окутывает меня, как одеяло. Или, точнее, петля, потому что она душит с каждой секундой.

Обычно я выхожу из его зоны комфорта и прячусь в своей, разве это неправильно?

Однако я также подумала, что правильно было то, чтобы папа был в безопасности, пока он не состарится и не поседеет. Но это не так, и все, что я считала само собой разумеющимся, меняется, развивается и выходит из-под контроля.

Так что я не выполняю приказ Нейта.

Я стою перед ним, под пристальным взглядом его темных глаз и в тени его тела.

Я остаюсь.

Я наблюдаю.

И напоминаю себе дышать.

— Гвинет, я сказал тебе отойти.

— И я, очевидно, отказываюсь.

— Ты только что сказала, что отказываешься?

— Ага. А что? Ты чего-то боишься?

Он делает шаг вперед, и я вздрагиваю, так внезапно отпрыгивая, что моя спина ударяется о твердый металл. Я понимаю, что это машина. Я прижата к двери, имею в виду приклеен к ней, будто это мой спасательный круг, потому что внезапно кажется, что теперь он понадобится, когда Нейт рядом.

Так же близко, как когда я поцеловала его. Когда встала на цыпочки и просто сделала это. А теперь смотрю на его греховно сложенные губы. И как от них захватывает дыхание, потому что он парит — нависает надо мной и блокирует солнце, воздух и все природные элементы.

В конце концов, он бог. А боги могут полностью контролировать элементы и заставлять задыхаться от несуществующего кислорода.

Он не дотрагивается до меня, но по мне все равно пробегают эти маленькие покалывания, такие жалящие, похожие на иглу или укус, и я ничего не могу с собой поделать. Точно так же, как ничего не могу поделать с кровью, которая потекла после пореза о стакан. Это естественно.

Это химическое вещество.

Так должно быть.

— Ты правда так думаешь, Гвинет? Что я боюсь?

— Ну, да?

— Я выгляжу напуганным?

Я изучаю его, по-настоящему смотрю на него, на четкие черты лица и на то, насколько он смертельно красив, потому что серьезно относится к своему образу бога. Он всегда ухожен до совершенства, красив до такой степени, что это причиняет боль моему нечувствительному сердцу. Потому что я не добавляла это слово в блокнот с негативом.

Сердце.

Но да, он определенно не выглядит напуганным. Я никогда не видела, чтобы Нейт был напуган или встревожен, или что-то из того, чем страдают люди. Но и его лицо не застыло в этом суровом отчужденном выражении.

В его теле напряжение, тик в челюсти, и взгляд в его глазах, который я не узнаю. Никогда раньше не видел этого. Не видел, чтобы его веки опускались, а зрачки были расширены.

И это немного страшно.

Или, может быть, очень страшно, потому что я бесконтрольно дрожу. Он пытается меня напугать? Пытается представить меня каким-то преступником, которого он должен сломать только потому, что я ответила?

— Ответь на вопрос, Гвинет.

— Нет.

— Нет, что?

— Нет, ты не выглядишь напуганным.

— Тогда как я выгляжу?

Устрашающе. Но я не произношу этого, потому что это означало бы, что я не смогу выстоять, но я определенно могу это сделать. Держаться на своем. Теперь мне просто нужно убедить свой ненадежный мозг в этом факте.

— Не знаю, — говорю я вместо этого.

— Ты не знаешь, а?

Я качаю головой один раз.

— Тогда позволь мне просветить тебя. Вот как я выгляжу, когда сдерживаюсь. Когда я не действую в соответствии с тем, о чем думаю, и затаскиваю тебя в угол, где никто не увидит, как ты дрожишь, или слышу, как ты выпускаешь те тихие звуки, которые издаешь, когда находишься вне зоны своего комфорта. Вот, что ты должна бояться, а не меня.

Я больше не думаю, что дышу.

Иначе почему я хриплю и почему у меня в горле настолько пересохло, что кажется, будто я застряла в пустыне?

Я глотаю.

Я глубоко вдыхаю.

Но это все еще не возвращает мне рассудок. Рассудок, который он лишил своими горячими, сильными словами.

— Почему я должна бояться? — я ничего не могу с собой поделать, хорошо? Я хочу знать почему, потому что, возможно, это вернет мне воздух, который я потеряла в качестве побочного ущерба от пребывания рядом с ним.

Когда он ударяет руку о крышу машины рядом с моей головой, раздается хлопок, и я подпрыгиваю, мое сердце делает странный толчок, и я застреваю на месте.

Он напрягает челюсть, а глаза темнеют, и затем направляет на меня свой взгляд, похожий на кинжалы.

Черт бы его побрал. Почему он становится таким чертовски горячим, когда злится? Разве это не противоречит его цели?

— Ты слышала, что я сказал?

— Да, и поэтому спросила. Почему я должна бояться?

Его рука тянется ко мне — ну, не ко мне, а к моим волосам, к упрямой рыжей прядке, которая непослушно закрывает мое лицо последние двадцать лет. Я не могу заставить волосы быть послушными, как бы я ни старалась.

Сейчас Нейт держит эту прядь, и я отчетливо чувствую пульсацию в горле, и между моими бедрами тоже что-то начинает пульсировать, потому что это что-то завидует прядке. Но никогда этого не признает.

Даже я завидую этой прядке, тому, что его темные глаза смотрят на неё. Но эта ревность не длится долго, потому что он медленно убирает её мне за ухо, но так бесчувственно. Холод все еще покрывает его лицо, все еще стискивает челюсть и заставляет вены на шее пульсировать быстрее.

— Тебе должно быть страшно, потому что… — его большой палец скользит от моего уха к впадине на моей шее, где бешено стучит пульс, который самоуничтожает меня. — Если ты не перестанешь выставлять напоказ себя, если продолжишь провоцировать меня и будешь пересекать грани дозволенного, я буду склонен к действиям. Я поглощу тебя так быстро, что от тебя ничего не останется, не говоря уже о твоем сарказме и наивности. Ты будешь смотреть в зеркало и не узнавать себя. Это мое последнее предупреждение и единственная любезность, которую я оказываю тебе. Остановись, Гвинет. Ты не знаешь, с чем, черт возьми, имеешь дело. Так что возвращайся в колледж, к своим безопасным мальчикам, ванильным молочным коктейлям и скучной, тихой жизни.

Возможно ли, чтобы сердце покинуло грудную клетку и продолжало биться? Потому что мне кажется, что оно выпрыгивает из моей груди с каждым словом из его уст.

Я, наверное, должна послушать его. Он действительно выглядит устрашающе, и я не знаю, смогу ли справиться с этим, когда он начнет действовать.

Но какой смысл, если я не узнаю этого? Если не сделаю шаг и не увижу это лично. Все это.

Поэтому, несмотря на то, что у меня сердечный приступ, и я все еще не могу нормально дышать, я говорю:

— Но я не хочу безопасности и скуки.

Я хочу тебя.

Я почти произношу это. Почти, но все же не могу, потому что следующие его слова выбивают воздух из моих легких.

— Тогда ты чертовски сильно влипла, малышка.

Натаниэль

Когда мой отец сказал, что мои мысли вертятся в голове со скоростью поезда, это не имело абсолютно никакого отношения к тому, насколько я на самом деле люблю поезда.

Мои мысли не двигаются вспять. Никогда. Как только мой мозг продвигается вперед, то просто продолжает работать. Никаких сожалений. Никакого возврата и определенно никакого отказа от того, что я, блядь, сказал или сделал.

Итак, теперь меня ни перед чем не остановить, у меня появляется цель, которая сосредоточена только на том, чтобы закончить одно дерьмо и перейти к следующему делу, затем к следующему и так далее. Так работает мой мозг.

Только вперед.

Внутри ничего не хранится. Иначе он сгниет и приведет к моему падению.

Сейчас это и происходит. Настоящее и прошлое — лишь шаг в будущее. Остановка, вокзал. Это не то, на чем я должен сосредотачиваться, и определенно не должен думать о ее долбаных словах. Словах, которые она не должна была произносить тем знойным голосом, который я хочу слышать, говоря о всяких плохих вещах.

Я не хочу, чтобы было скучно и безопасно.

Вот с чего все началось. Вот что привело нас к тому моменту, когда она смотрит на меня, будто я большой злой волк из ее любимой сказки. Несмотря на то, что раньше это пугало ее, она хотела слышать эту историю снова и снова, потому что это то, что делает Гвинет. Вместо того, чтобы убегать, как нормальные люди, она стоит перед тем, что ее пугает, и смотрит на это — или на него — глазами-хамелеонами.

— Я хочу узнать, что делает их такими, — говорила она. — У каждого есть причина, правда?

А теперь я тот, на ком она сосредоточена. Тот, которого она явно боится — или, по крайней мере, опасается. Но она по-прежнему охотно стоит на пути моей гибели.

Когда я отвез ее обратно в дом, она не переставала изучать меня. Ее пытливые глаза смотрели, наблюдали, словно ожидая какого-то знака.

Что именно, я понятия не имею.

Сейчас мы перед домом Кинга, так как договорились, что я перееду, не только потому, что мы не можем оставить это место пустым, но и потому, что я также не хочу, чтобы она оставалась одна после всего, что произошло.

Однако она не знает об этом и никогда не узнает.

— Иди немного поспи, — говорю я ей.

Она смотрит на меня, слегка наморщив брови.

— Откуда ты знаешь, что я не спала прошлой ночью? У меня нет темных кругов под глазами, я знаю, я посмотрела на себя в зеркале в машине.

— У тебя тремор.

— Дрожь?

Я указываю на её руки. Ее пальцы слегка дрожат, хотя и лежат неподвижно по обе стороны от нее.

Она поднимает их и разглядывает под лучами солнца, ее губы приоткрываются. И я хочу дотронутся до них своими пальцами, широко раскрыть её рот и приказать ей пососать их.

Я сжимаю кулак.

О чем я, черт возьми, думаю? В доме Кинга? О его дочери?

Это эти проклятые слова. Ей не следовало их говорить. Не следовало признаваться, что она не хочет жить скучно и в безопасности. Это то, чего должны хотеть такие девушки, как она. Чертовски безопасно и чертовски скучно. Это предсказуемо и с известным результатом.

На этот раз все будет по-другому.

— Ого. Я этого не заметила, — она отпускает руки. — Но как ты?

— Как я что?

— Заметили мою дрожь, когда даже я её не заметила?

— Потому что она была у тебя, когда мы были в мэрии, — ложь. Это едва заметно, если не приглядываться чертовски близко.

— Правда?

Я киваю, но больше ничего не говорю. Но она продолжает смотреть на меня, словно ожидая продолжения. Когда этого не происходит, она вытирает ладонь о джинсовые шорты.

— Так что происходит теперь? — снова спрашивает она тем же тоном, чертовски ярким, живым и любопытным.

— А теперь ты идешь спать, а я возвращаюсь в фирму.

— А после этого?

— После ты проснешься и что-нибудь съешь. Собственно, сделай это и сейчас. Поешь перед сном.

— Ты отдаешь много приказов, знаешь об этом?

— А ты много говоришь в ответ.

— Потому что ты такой несгибаемый. Кто-то должен немного поднять настроение.

— По-твоему, это должно быть смешно?

— Если хочешь.

— Ты видишь, как я смеюсь?

Она пренебрежительно поднимает руку.

— Я никогда не видела, чтобы ты смеялся, Нейт. Так что проблема в тебе, а не во мне. В любом случае, что происходит после того, как я проснусь, поем и схожу навестить папу, а ты вернешься с работы?

— А ты как думаешь? — я ступаю по опасно тонкому льду, но не могу игнорировать свет, сияющий через зеленоватую часть ее глаз, и эту игривость. Но даже это сейчас темнеет, когда она громко сглатывает, звук разносится по воздуху.

— Я не знаю.

— Ты не знаешь?

— Нет.

— Это должно означать, что ничего не произойдет.

— Но ты сказал что-то о том, что я влипла. Я это слышала. И еще слышала кое-что другое.

— Другое?

Она прикусывает нижнюю губу. Сильно. Я удивлен, что у него не пошла кровь.

— Ты знаешь.

— Скажи это.

— Я… не могу.

— Видишь. Вот почему я сказал тебе вернуться в безопасное и скучное состояние.

— Я сказала, что не хочу этого. Если бы я хотела этого, то не поцеловала бы тебя два года назад.

При упоминании её губ, соприкасающихся с моими, воспоминания возвращаются обратно. Это множество туманных вещей, таких как ее тело, прижатое к моему и ее запах, находящийся под моей кожей.

Я даже не люблю целоваться, но теперь не могу перестать смотреть на ее гребаные губы. Губы, с которых все началось, когда не следовало.

— Это не повод для гордости, Гвинет.

— Я знаю. Я должна была схватиться за тебя сильнее, чтобы ты не смог оттолкнуть меня. Но ты сильный. Я видела, как ты тренируешься с папой, поэтому не думаю, что у меня был шанс.

Я чувствую, как сжимаются мышцы челюсти и верхней части груди. С каждым словом она втыкает нож в места, которые нельзя беспокоить.

— На этот раз ты сказала что-то правильное.

— Про что?

— Про то, где у тебя не было ни единого шанса. Не было. И не будет. Так что хватит играть с огнем.

— Или что?

Я хищно подхожу к ней, специально не торопясь. Сначала она стоит неподвижно, глядя на меня постоянно меняющимися глазами. Глаза, в которые чем дольше я смотрю, тем сильнее они притягивают меня. Это чертов транс, от которого у меня нет шанса избавиться.

Когда я подхожу ближе, она отступает, переставляя одну ногу за другую, что становится похожим на мои шаги, но она недостаточно быстра и спотыкается. Я хватаю ее за локоть и притягиваю к себе.

Прижимая к своей груди. И это чертовски разрушает всё тело. Ее мягкие изгибы прилегают ко мне, бедра касаются моих, а голова прижимается к моей рубашке.

И это мое или её сердцебиение вот-вот разорвет грудную клетку?

Она смотрит на меня, будто слышит тот же ритм — пульсацию, тягу, и ее губы снова приоткрыты. На ее щеках румянец, розовый цвет распространяется от впадины на шее до ушей.

И поскольку я ничего не могу с этим поделать, я поднимаю ее подбородок большим и указательным пальцами, запрокидывая ее голову назад. Я делаю это, потому что хочу наблюдать за ее таинственными глазами, за их изменением, за клубящейся в них смесью эмоций. Но, может быть, я делаю это еще и потому, что хочу прикоснуться к ней.

Обхватить её руками.

Она такая нежная и маленькая, и творит хрен пойми что со мной.

Что не должно быть.

Этого не может быть.

Но черт возьми, я осознаю это прямо сейчас.

Потому что прямо здесь, в этот момент, всё вокруг останавливается, и это кажется таким правильным. Я испытывал подобное чертовски давно.

Но потом что-то происходит.

Ее охватывает дрожь по всему телу.

И это не просто один из побочных эффектов ее бессонницы; это что-то другое, будто она вот-вот воспламенится. Её подбородок тоже дрожит, словно она напугана.

Будто она сейчас убежит и спрячется.

Какого хрена я делаю?

Я отпускаю ее и отступаю. Мне нужно уйти от неё подальше, прежде чем я сделаю то, о чем пожалею.

Под крышей дома Кинга.

Гвинет

Спустя две недели меня возвращают в реальность.

Я вынуждена отпустить надежду, за которую так сильно цеплялась, когда папа попал в аварию. Потому что правда в том, что он не просыпается и, вероятно, не проснется. Врач сказал, что чем больше он находится в коме, тем меньше у него шансов выйти из нее.

И хоть я и навещала его каждый день, все равно чувствую мрачное облако, которое нависает над его больничной койкой. Я могу сказать, что моего отца, вероятно, больше нет, независимо от того, сколько я с ним разговариваю, читаю ему и все подобное.

Думать об этом было слишком больно, поэтому я отвлеклась на учебу перед летними каникулами. И уборку. Я часто это делаю, когда беспокоюсь или нервничаю. Я чищу полы, столешницы, посуду и ванную.

Я мысленно вычищаю свой разум. Это работает? Может, определенное количество времени, но не долго. Потому что проблемы намного перевешивают решения. Я считала себя достаточно сильной, чтобы выдержать все это, позволить этому впитаться, а затем исчезнуть, но, может быть, оно разрушало меня изнутри.

Мысль о слове на С, происходящем с папой, заставляет меня бесконтрольно убираться в шкафу.

Вот почему мне нужно отвлекаться. Летние каникулы официально начались, и, если я не буду чем-то заниматься, то сойду с ума. Я буду жить в своей кладовой, вытирать пол и есть мороженое, пока у меня не начнется какой-то кризис.

Психический или нервный срывы. Или что-то еще, что опустит меня на дно.

То, что Сьюзен не отступает, не помогает. Ни на дюйм. Она все еще разбрасывается исками налево и направо, пытаясь вернуть дом, потому что он принадлежал ее мужу и должен был принадлежать ей, но мой отец «украл» его.

Несмотря на мои попытки принять участие, Нейт не сообщает мне о ней много новостей.

— Я со всем справлюсь, — это его фирменный ответ, когда я о чем-то спрашиваю.

Он занимается юридической стороной дела, фирмой и папиными больничными процедурами.

Всем.

Разумеется, кроме меня.

С того дня, как мы поженились, он не прикасался ко мне. Ни рукой, ни пальцем или чем-то еще. Все началось сначала прям как два года назад. Знаете, я могу распознать момент, когда он отстраняется от меня. Он говорит со мной только тогда, когда это необходимо, односложно и не задерживается рядом со мной надолго.

Он выбрал гостевую комнату на первом этаже, которая находится далеко от моей, чтобы меньше сталкиваться со мной, при этом все еще живя в том же доме.

Но на этот раз все по-другому.

Я его не целовала. На самом деле я ничего не делала. Он тот, кто прикоснулся ко мне, разжег все во мне, сказал, что я чертовски влипла, и назвал меня малышкой.

Он назвал меня малышкой.

Каким бы активным ни было мое воображение, оно даже в самой дикой форме не могло этого выдумать.

А потом он просто вернулся к своей жизни трудоголика и оставил меня гадать, не схожу ли я с ума. И все то напряжение, которое я чувствовал в день свадьбы, исчезло. Может, я не смогла мыслить правильно из-за бессонницы. А может, таблетки заставили меня сойти с ума.

Но нет, это не может быть правдой, потому что даже после этого я могу почувствовать это. Я имею в виду напряжение. Оно было таким густым и обильным, и просачивалось в мои легкие с каждым вдохом.

И это еще одна причина, по которой я приближаюсь к краю. Я чувствую, когда это происходит. Я не получаю удовольствия от занятий. Я все чаще прячусь в шкафу, и даже мое ванильное мороженое и молочный коктейль не похожи на вкус из прошлого.

О, и я слышу, как пустота стучит в моем мозгу.

Я не могу быть на грани. На краю начинаются все бедствия. Как бессонница, депрессивные мысли и каждое негативное слово в моей записной книжке.

Итак, я приехала сюда.

В юридическую фирму Weaver&Shaw.

Главный престижный филиал в Нью-Йорке. Может быть, безопаснее было бы отправиться в один из других бесчисленных городов, разбросанных по Штатам и Европе. Управляющие партнеры звонили и спрашивали о моем отце, и я им действительно нравилась. Чего нельзя сказать об одном человеке.

Но это означало бы бросить папу, а этого не случится.

Как бы то ни было, я бывала внутри этого здания бесчисленное количество раз раньше, но впервые оно показалось огромным и устрашающим. Должно быть, именно так чувствуют себя новые кандидаты, когда идут по длинным коридорам или поднимаются на лифте.

Ярко-белые полы и стены, а также безупречные стеклянные двери и окна придают ему чистый деловой вид. Этот дизайн сделан как некий психологический трюк, чтобы создать ощущение, которое заслуживает доверия. Если бы я была клиентом и прошла через это место, то почувствовала бы уверенность.

Но это не так, и уверенность — это последнее, что сейчас течет в моих венах.

Я мельком вижу свое отражение в одной из стеклянных дверей, и на секунду мои ноги дрожат. На мне черная юбка-карандаш и белая рубашка. Мои медного цвета волосы собраны в хвост, а макияж легкий.

Мне некомфортно из-за того, что на мне нет джинсовых шорт, но, по крайней мере, я надела белые кроссовки. Я просто выбрала самые простые из имеющихся, которые подходят к наряду.

А еще это будет сюрприз.

Дело в том, что Нейт не знает, что я приду сюда сегодня. И он, наверное, разозлится. Но как бы то ни было, он всегда в некотором роде злится — и, надеюсь, к тому времени, когда я получу то, ради чего сюда пришла, уже будет слишком поздно выгонять меня.

Потому что он придурок. Несколько дней назад я попросила его разрешить мне стажироваться летом в фирме, и он сказал нет. Решительно. Когда я спросил почему, он проигнорировал меня.

Мудак.

Так что я беру все в свои руки. Я буду стажироваться здесь, несмотря на него и его мерзкое поведение. Это единственный способ занять себя чем-то этим летом.

Кроме того, он не единственный крутой адвокат здесь. Я находилась в стенах W&S в течение многих лет и знаю лучших адвокатов, которые могут отвлечь меня, да еще настолько, что я не буду слишком много думать.

— Ты можешь это сделать, — бормочу я себе под нос и шагаю по холлу к открытому пространству, где у младших помощников и стажеров есть свои столы.

Но я не гонюсь за ними. Они мелкая рыбешка и никогда, ни за миллион лет не смогут противостоять Нейту.

Те, кого я преследую, сидят в зоне отдыха, пьют кофе и болтают между собой. Партнеры.

У них достаточно сил, чтобы противостоять Нейту и не потерять работу, надеюсь.

Себастьян — один из них.

Но он занимается корпоративным правом, и мне это не очень нравится. Так что меня больше интересуют два других. Нокс Ван Дорен и Дэниел Стерлинг. Уголовное и международное право.

Оба они британцы, имеют звездную репутацию и сертифицированные плейбои.

Я веду себя незаметно, направляясь туда, где они сидят втроем. Обычно в это время у них бывают перерывы на кофе, а у Нейта по утрам административные собрания, поэтому я пришла именно сейчас.

Все рассчитано на то, чтобы дать моему плану еще больше шансов на успех. Я беру дело в свои руки, и все будет хорошо.

— Привет! — говорю я слишком весело, заставляя повернуться ко мне три пары глаз. Себастьян улыбается, и Даниэль тоже. У него очаровательная внешность, похожая на внешность Себастьяна, когда он учился в колледже, но сейчас племянник Нейта немного серьезнее.

У Дэниела пронзительные бирюзовые глаза, светлые волосы и подтянутое телосложение. Это одна из причин, почему журналы любят помещать его на свои обложки. Это и его дальновидность в сфере юриспруденции.

— Гвен! Ты принесла нам свои кексы?

— Ага, — усмехаюсь, размахивая коробкой со сладостями. — Я не спал всю ночь, делая их.

— Ты просто чудо, — Дэниел берет коробку, открывает ее, но останавливается. — Мне очень жаль, что произошло с Кингсли. Это должно быть сложно.

— Все в порядке, — абсолютно. Как будто я не на грани психического срыва или чего-то подобного.

Но я всегда говорю, что у меня все хорошо, даже когда это не так, и это работает. По крайней мере, люди оставляют меня в покое и перестают жалеть.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Себастьян. — Пришла к Нейту?

— Нет.

— Тогда зачем? — спрашивает Нокс, глядя на меня через край чашки. Я не знаю, связано ли это с тем фактом, что он имеет дело со многими опасными преступниками, но у него взгляд, который может заставить грешника признаться в своих самых глубоких и темных секретах.

Что противоречит его образу Прекрасного Принца. Но опять же, папа всегда говорил, что Нокс никогда не был Прекрасным Принцем. Он просто излучает эти флюиды.

— Я хочу пройти здесь стажировку этим летом.

Наступает короткое молчание, и мне хочется заполнить его, но я этого не делаю. Я не могу болтать в профессиональной обстановке. Эти мужчины больше не папины коллеги. Мне нужно произвести впечатление на юристов.

— Что сказал Нейт? — спрашивает Себастьян. Я знаю, что он не рассказывал им о свадьбе, но он то знает, а это значит, что он будет постоянно к этому возвращаться. В конце концов, Нейт — его дядя.

— Он не знает, — делаю паузу. — Технически он отказал.

— Технически? — Дэниел усмехается, и от этого на его щеках появляются великолепные ямочки. — Расскажи поподробнее.

— Нейт не думает, что мне следует стажироваться, но в этом нет смысла, верно? Я прохожу предварительную юридическую подготовку, и мне нужен опыт, чтобы поступить на юридический факультет, поэтому летом я просто не могу ничего не делать.

— Ты можешь, — Нокс хватает кекс и крутит его между пальцами, но не откусывает. — Мы с Дэном не проходили пред-юридическую стажировку, и у нас все в порядке.

— Это потому, что вы, ребята, гении. Я нет. Но я очень трудолюбива и быстро учусь, и определенно не ленивая, поэтому могу делать все, что угодно.

— Хорошо, — Себастьян поднимает кружку. — Продолжай продавать себя таким образом, и это сработает.

— Послушай нашего принца Уивера. Он работал с достаточным количеством корпораций, чтобы знать, что такое маркетинг, — говорит Нокс, имея в виду Себастьяна — так его называют, принц, потому что Нейт — его дядя, а он король.

Они тоже назвали меня Шоу Принцессой, когда впервые встретились со мной, но я сказала им, что можно просто Гвен. Иногда бывает трудно жить в тени такого человека, как мой отец, и быть просто его продолжением.

— Означает ли это, что я в деле? — с надеждой спрашиваю.

— Мы лично не одобряем стажеров, дорогая, — Дэниел хватает свой третий кекс. — HR делает, а мы просто выбираем.

— Я не могу подчиниться HR.

— Почему нет?

— Нейт, верно? — спрашивает Себастьян.

— Ага, — я стучу ногтями. — Он будет знать, что я пошла против его приказа, и предпочла бы, чтобы он не узнал, пока я не пройду отбор.

— Теперь, когда ты упомянула об этом, я хочу увидеть выражение его лица, поэтому мы должны сделать это, — Себастьян усмехается.

— Ого, принц Уивер. Это бунт? — Дэниел ухмыляется.

— Вам обоим это нравится.

— Я чертовски хороший гражданин, — Дэниел жует кекс. — Но Нокс…

Последний отпивает кофе, и в его глазах светится блеск.

— Если мы это сделаем, будет ли весело, Себастьян?

— Я могу заверить вас в этом, — он смотрит на меня понимающе, и я изо всех сил стараюсь не краснеть. — Но я не могу принять тебя, Гвен. У меня достаточно стажеров на всю жизнь. Как насчет тебя, Дэн?

— Я тоже боюсь. Однако у Аспен нет стажеров.

— Только не она, — я сжимаю губы.

— Почему? — Нокс отодвигает кружку и сосредотачивается на мне. Вот дерьмо. Я не могу ругать старшего партнера перед юристом, с которым мне больше всего хочется работать.

— Она подруга Нейта, и ей не нравится папа, — подхожу к Ноксу. — Так что ты единственный, кто у меня остался.

— Ты говоришь мне пойти против Нейта из-за тебя, и это такая плохая идея, Гвен.

— Я знаю, но обещаю наверстать упущенное трудом. Уголовное право — моя страсть.

Дэниел усмехается, качая головой.

— Ты его не слышишь, дорогая.

— Что?

— Он сказал, что это плохая идея.

— Да, знаю.

Нокс встает и улыбается мне, его черты становятся жесткими от движения.

— Но ты не знаешь, что я люблю плохие идеи.

— Означает ли это, что ты меня нанимаешь?

Я жду кивка или «да», чтобы станцевать мой победный танец, но Нокс замолкает, и атмосфера меняется с легкой и игривой на совершенно удушающую.

Я так хорошо это понимаю, потому что именно такой была моя жизнь последние пару недель. Дыхание — это тяжелая работа, а все, что находится между ними, слишком заряжено и вызывает удушье.

Мое сердце бешено колотится, когда я медленно оборачиваюсь и мельком вижу человека, мучившего мои дни и ночи.

Человека, которого я не должна была видеть сейчас.

Его рука в кармане, и он направляется прямо к нам. Вот что делает Нейт — привлекает внимание.

Он вор.

Потому что каждый раз, когда он появляется в поле зрения, у меня перехватывает дыхание и другие вещи, которые я не хочу называть.

А теперь я чувствую, что он украдет у меня еще кое-что. То, что я действительно не хочу отдавать.

Так что не буду.

Потому что сейчас я беру все в свои руки.

Натаниэл

Мое рабочее место свято.

В конце концов, именно здесь процветают мои амбиции, строятся планы и реализуются стратегии.

Здесь я сосредотачиваюсь и забываю о девушке, которую оставляю дома, и возвращаюсь поздно, чтобы не видеть ее. Только она ведь не девушка?

Я хочу называть ее так, чтобы у моего члена не возникали идеи, но она никогда не была такой девушкой. По крайней мере, какое-то время.

Теперь она женщина. Взрослая женщина с длинными ногами и тонкой талией, которая почти умещается только в одной из моих ладоней.

И в настоящий момент она находится там, где я должен быть сосредоточен, а не отвлекаться.

Гвинет сейчас здесь, в W&S, и, хотя это не в первый раз, но обычно она одевается не так, будто собралась на деловую встречу.

И уж точно не с этими тремя ублюдками, включая моего племянника. Кингсли поставил перед собой задачу держать ее подальше от них и их блудодейственных поступков. Так что я просто забочусь об этом по его просьбе. Как я и обещал.

Это определенно не из-за того, что я хочу ударить их лицом об стол. Я не должен думать о том, чтобы нанести вред трем моим лучшим адвокатам. Не должен, и все же это единственное гребаное желание, которое течет по моим венам вместо крови.

— Кто кого куда втягивает? — спрашиваю их всех, не сбавляя оборотов.

Я не в духе, потому что она здесь. В моей зоне внимания. И ей нужно, черт возьми, уйти.

— Я, — Нокс кладет руку ей на плечо. — Гвен будет проходить у меня стажировку.

Она улыбается ему этими яркими глазами, полностью зеленого цвета, почти без вкрапления серого или даже голубого. Она счастлива, в восторге, и мысль об убийстве становится все более привлекательной.

А это аномалия для юриста. Гребаная ошибка в матрице, которой не должно быть.

Но это так, и чем больше она ему улыбается, чем сильнее он обнимает ее, тем ярче и вероятней становится эта мысль.

— Убери свою руку, Ван Дорен, если не хочешь получить иск о преследовании, — говорю я с достаточной беззаботностью, которая не выдает моих тревожных внутренних мыслей.

Себастьян усмехается, и я пристально смотрю на него, поэтому он делает вид, что потягивает кофе и просматривает свой телефон. Дэниел встает, прижимает к груди коробку с выпечкой, затем хватает моего племянника за плечо и вытаскивает его.

— Мы уходим отсюда, но болеем за тебя, Гвен. Добро пожаловать на темную сторону, — он подмигивает ей, и Себастьян бросает на меня понимающий и насмешливый взгляд, прежде чем они оба покидают зону отдыха.

Нас только трое. Я, Гвинет и Нокс, который до сих пор обнимает ее за плечо.

— Нет, ты бы не стал этого делать. Верно, Гвен? — Нокс показывает ей свою мечтательную улыбку, которую я видел, когда он очаровывал женщин. — Мы ладим, не так ли?

— Ага, — говорит она охотно, весело, с той энергией, которую я не хочу, чтобы другие видели. Я не хочу, чтобы другие что-либо видели о ней. Никогда.

— Нет.

При моем тоне ее улыбка исчезает, а губы сжимаются, прежде чем она отходит от Нокса и идет ко мне твердыми, решительными шагами.

Но это для меня. Все ее внимание и эти постоянно меняющиеся глаза сосредоточены только на мне.

— Я имею право подать заявку на стажировку.

— И я имею право отклонить твое несуществующее заявление.

— Но почему? У меня хорошие оценки, так что я могу стажироваться здесь. Это дискриминация.

— И ты можешь подать в суд, — говорит ей Нокс. — С правильными аргументами.

— Заткнись, пока я не созвал совет директоров по поводу твоего злоупотребления рабочим положением.

— Слышишь, Гвен? — он подходит к ней. — Я тоже могу подать на него в суд за угрозы. Ты ведь будешь моим свидетелем?

— Если он не позволит мне пройти стажировку, я буду, — она разговаривает с Ноксом, но все ее внимание сосредоточено на мне, ее глаза копают дыры во мне.

У меня было бесчисленное количество противников, и большинство из них не осмеливались даже взглянуть на меня, но Гвинет не только смотрит, она также отвечает на это, среди множества других чертовых вещей.

— Тебе не выиграть у меня в суде, Ван Дорен. Может быть, через пару десятилетий, и только если я буду страдать какой-то формой слабоумия. А ты, Гвинет, искренне веришь, что угрожать мне — правильный способ справиться с этим?

— Ну, я мило спросила, а ты не послушал.

— Это потому, что я не хотел.

— Он тебе не хозяин, Гвен, — говорит Нокс. — Если ты хочешь пройти стажировку в фирме отца, тебе просто нужно ее пройти.

Она расправляет плечи.

— Верно. Ты мне не хозяин, дядя Нейт.

Я скриплю зубами, и это не только потому, что она долго меня так назвала, но и потому, что сказала это насмешливо. В стиле «ты лучший друг моего отца, поэтому ты должен дать мне то, что я хочу».

Требуется вся моя сдержанность, чтобы не уловить эти слова и не засунуть их ей обратно, чтобы она не произнесла их снова. Может быть, она одновременно попробует мои пальцы. Или другую часть меня.

— Тем не менее, — говорю я.

— Что?

— Я еще не твой начальник, учитывая, что ты хочешь пройти у меня стажировку.

— Не у тебя, — медленно говорит она. — У Нокса.

— Этого не будет, так что либо у меня, либо не здесь.

Ее губы сжимаются, и она сглатывает, затем зажимает их, прежде чем снова открыть.

Нокс издает цокающий звук.

— Дядя, как племянник, все, что вы делаете с Себастьяном, это крадете моих стажеров.

— Но… я хочу пройти стажировку у Нокса, — говорит она более уверенно.

— Тогда уходи.

Она снова поджимает эти губы, ее тело напрягается, а ноздри раздуваются. Она стучит ногтями

Стук. Стук. Стук.

— Или иди за мной, — я разворачиваюсь, не дожидаясь, пока она последует за мной.

Но она пойдет.

Она не только пришла сюда с определенным намерением, но и далеко не из тех, кто сдается, даже если ей приходится идти на компромиссы.

Я тот, кто должен оттолкнуть ее, а не предлагать ей стажировку или даже приглашать в свой офис.

В конце концов, это моя территория, и ее присутствие в ней все испортит. Но это не значит, что она исчезает из моих мыслей, когда не вижу её.

Тот, кто это сказал, — гребаный придурок.

Кроме того, либо она со мной, либо ни с кем. И, черт возьми, я ни за что не позволю ей быть с Ноксом, Дэниелом или даже Себастьяном.

Меня поразила та же дымка, которая охватила, когда Аспен сказал мне, что моя «жена» принесла кексы и разговаривает с тремя ублюдками. Логические мысли были последним, о чем я думал, когда я туда ворвался. Я знал, что ей не понравилось, когда я отказал ей в стажировке, но я не думал, что она появится и проложит себе путь самостоятельно.

За моей спиной.

Я знаю, что она бежит за мной, пока иду в свой офис, но не смотрю на нее. Я уже достаточно на взводе, чтобы отвлекаться на нее.

Если бы у меня было достаточно приличия, я бы сбавил обороты и позволил ей догнать меня, но этого слова, блин, нет в моем словаре.

Как только мы входим, я закрываю дверь, прислоняюсь к ней и смотрю ей в лицо.

Гвинет стоит посреди офиса, переводя дыхание. Но потом она смотрит на меня, скрестив руки на груди.

— Я не хочу проходить у тебя стажировку.

— Хорошо, потому что у тебя нет права голоса.

— Но в другой раз ты сказал «нет». Что заставило тебя передумать?

Она идет к кому-то другому.

Рука Нокса на ней.

Чертовы кексы, которые она принесла.

Все это.

— Почему ты хочешь пройти здесь стажировку? — спрашиваю я вместо того, чтобы отвечать на ее вопрос.

— Я хочу получить опыт.

— Почему сейчас?

— Это лето, а летом стажируются студенты юридического факультета.

— Это все?

— И… чтобы быть чем-то занятой, сойдет? Я не могу позволить себе чувствовать себя опустошенной прямо сейчас, так что не мешай мне делать это.

Это о Кингсли. Блядь.

Я должен был знать, что счастливая оболочка, которую она показывает Марте и всему миру — это просто так. Фасад. Маскировка, чтобы скрыть то, что она чувствует внутри.

У нее это отлично получается. Прячется. Будь то физически или эмоционально. Особенно когда дело касается эмоциональной боли, потому что она гораздо более открыта в других сферах.

Я отталкиваюсь от двери и медленно подхожу к ней. Я не скучаю по тому, как ее глаза немного расширяются или как она наблюдает за каждым моим движением. Она делает это все время дома, и это еще одна причина, по которой я держусь на гребаном расстоянии.

— Почему ты не сказала этого, когда впервые спросила о стажировке? Прося что-то, ты должна подкрепить это всеми правильными аргументами.

— Ты действительно не дал мне шанса. Сказали нет, и что это окончательно. И обсуждение окончено. Помнишь, три твоих любимых выражения?

— Следи за тоном, Гвинет.

— Я уверена, что Нокс не будет возражать, если ты просто позволишь мне пройти у него стажировку.

— Это исключено, это окончательно.

— Видишь? Ты снова сказал это! Окончательно это, окончательно то. Знаешь, я не робот. Есть такая мелочь, которая называется эмоциями, и я не теряю к ним чувствительность. У меня нет этого слова в моем отрицательном списке.

— Твоём что?

— Кое-чем. Тебе не нужно об этом знать, — затем она бормочет себе под нос: — Может, мне стоит добавить тебя в список.

— Ты обзываешь меня, Гвинет?

Она изображает невинную улыбку.

— Я не могу так поступить со своим новым боссом.

— А что насчет твоего мужа?

Ее губы снова открываются, и я наслаждаюсь этим, наверное, больше, чем следовало бы.

Я люблю заставать ее врасплох, заставляя прочувствовать это все на своей чертовой шкуре. Это небольшой вкус того, что она делает все время.

— Я могу называть тебя другими прозвищами, — шепчет она.

— Например, дядя Нейт?

— Раньше я так называть, потому что хотела…

— Что? Привлечь внимание? Спровоцировать меня? О чем именно ты думали?

— Я не знаю.

— Я буду называть тебя малышкой, пока ты не разберешься.

— Не так! Думаю, я… просто хотел тебя спровоцировать.

— Ты будешь это повторять?

— Нет.

— Хорошо, иначе ты снова будешь малышкой.

Ее губы снова приоткрываются, и во взгляде сияет чертовски яркий свет. Но вместо того, чтобы сосредоточиться на счастье, которое она излучает волнами, на том, как она рада тому, что больше не ребенок, я иду к своему столу, беру толстую папку с делом и толкаю ее ей в грудь.

— Просмотри предыдущие истории болезни и найди мне что-нибудь, что я могу использовать.

Она остается там, обхватив файл пальцами.

— Это все?

— Что еще? Ты попросили стажироваться, и все. Я не упущу тебя, Гвинет. На самом деле, дальше будет только труднее. Так что, если у тебя нет желания пройти через это, уходи сейчас же.

— Я могу сделать это. Я сделаю.

— Если ты так говоришь.

— Ты мне не веришь?

— Я не верю тому, чего не вижу.

— Ты такой циничный, знаешь?

— И ты все еще стоишь здесь. Иди, работай и веди себя хорошо.

Она неуверенно держит файл, и я наклоняюсь вперед на случай, если она его уронит.

Я не свожу с нее глаз, наблюдая, как она прикусывает нижнюю губу и облизывает её, медленно покусывая, прежде чем наконец отпустить ее.

— В-вести себя?

Это похоже на то, что мы играем в кошки-мышки, и я не думаю, что у меня хватит воли останавливаться на достигнутом.

Или, может, я потерял контроль над этим некоторое время назад и только сейчас признаю это.

В любом случае, все идет в чертовом опасном направлении, и я позволяю себе этому произойти.

Потому что нахуй это. К черту все, что осталось от моей совести. В любом случае, у меня ее никогда не было, так что могу перестать притворяться, что она есть.

— Да, Гвинет. Веди себя прилично, иначе заплатишь.

Гвинет

Веди себя прилично, иначе заплатишь.

Веди. Себя. Прилично. Или. Ты. Заплатишь.

Он не может сказать такие вещи, а затем уйти, или, точнее, выгнать меня, потому что у меня есть вопросы. Много. Как я буду платить? Почему? Где? Когда?

Так много вопросов.

Думаю, как и все, что касается Нейта. И я не знаю, почему хочу заплатить, а может, знаю. Потому что я в каком-то смысле мазохистка, а мазохисты любят боль, особенно когда это результат того, что мы сделали.

Думаю, именно поэтому я поцеловала его тогда, потому что мои мазохистские наклонности овладели мной, и я не могла от них избавиться. И не дай бог рассказать о них папе, ведь что я скажу? Папа, я думаю, что у меня есть мазохистские наклонности по отношению к твоему другу, и я не могу их остановить. Да, я не смогу снова смотреть ему в глаза.

В любом случае, я не могу сосредоточиться на файле из-за того, что сказал Нейт. Я читаю несколько строк и снова думаю обо всех словах, которые он мне сказал.

Малышка.

Веди себя.

Заплатишь.

О, и действительно чертовски влипла. И это самое важное.

Это всего лишь жалкие слова, но они зарываются мне под кожу и упираются в мои кости. Может быть, мне тоже стоит составить для них список, например, негативные слова, потому что они вызывают нечто гораздо худшее, чем мои чуткие реакции.

— Привет, новенькая.

Я резко поднимаю голову и прикусываю губу. Упс.

Но проблема не в этом. Меня кто-то позвал. Сегодня я единственная новенькая в месте для стажеров, и все остальные стажеры избегают меня, как чумы. Вот что происходит, когда они узнают, что я дочь Кингсли Шоу. Как в Шоу в Weaver & Shaw. Они либо целуют меня в задницу, либо избегают.

В поцелуях в задницу нет необходимости, потому что они прошли стажировку, а мой отец ушел из поля зрения. Я впервые рада, что никто не знает о моем браке с Нейтом. Это могло слишком быстро стать проблемой.

Как бы то ни было, партнеры меня любят, а стажеры — нет. Думаю, они могут даже ненавидеть меня, потому что не думают, что я так много работала, как и они, чтобы пройти стажировку.

Попытайтесь произвести впечатление на Нейта, придурки.

Девушка, которая позвала меня и называла новенькой вместо мисс Шоу, выходит из левого поля зрения. Я поднимаю глаза и смотрю на неё. Невысокая девушка в брюках цвета хаки и рубашке, которая, возможно, на несколько размеров больше. Ее густые черные волосы обрамляют маленькое лицо, и она носит очки в черной оправе. У нее должно быть плохое зрение, потому что я почти не вижу ее глаз, они похожи на крошечные коричневые точки.

И она нависает над моим столом, хотя ее рост не дает ей такой роскоши. А вот ее аура да. Темная, как смоль. И ее непроницаемое лицо не помогает.

— Ты звала меня? — спрашиваю я.

— Да. Идем за мной.

— Куда?

— Меньше слов — больше дела, не так ли?

Я хочу спросить ее, кто она такая, но она уже уходит, и у меня нет другого выбора, кроме как пойти за ней. Почему люди говорят не следовать за ними сегодня?

Поднимаемся на лифте в ИТ-отдел. Я прищуриваюсь, совершенно не зная обо всех машинах и вещах, которые лежат вокруг. Боже. Если я заблужусь в этом месте, мне никогда не выбраться отсюда.

Несколько парней печатают и смотрят на миллион экранов. Думаю, такой большой фирме, как W&S, действительно нужна такая защита. Я впечатлена их поддержкой. Юристы получают всю заслугу, но без ИТ-специалистов фирма рухнет.

Невысокая девушка ведет меня к компьютеру в стороне и садится перед ним, затем указывает на стул рядом с ней.

— Садись.

Я все еще не понимаю, что происходит. Теперь, когда я изучаю ее внимательнее, она выглядит моложе, чем я думала. Может, на несколько лет старше меня, но ей определенно за двадцать.

Она достает протокол и бросает его на стол передо мной. Несмотря на внешнюю манеру поведения, у нее очень мягкий женский голос.

— Помогите мне разобраться в датах дел. Я создаю диаграмму.

— Я думаю, ты ошиблась человеком. Я стажируюсь на…

Она быстро печатает, все ее внимание сосредоточено на экране.

— Меня не волнует, чей ты стажер. Ты проходишь практику, а это значит, что можешь помочь, а не сидеть и мечтать.

Она видела, как я мечтаю. Ох. Должно быть, поэтому она выбрала меня.

— Но я прохожу практику по юриспруденции. Я действительно не знаю, как я могу помочь с ИТ.

— В колледже тебя учат читать, верно? Время, потраченное на жалобы, можно было бы потратить на работу.

— Хорошо, тебе не нужно быть такой язвительной, — открываю журнал. — Я Гвен. Как тебя зовут?

— Джейн. И как видишь, я занята.

На самом деле это намного веселее, чем я думала. Я помогаю ей составлять списки дел по годам, и она составляет для них диаграммы, которые можно отсортировать в алфавитном порядке, по юристам, характеру, номерам в делах и даже по судьям.

И она делает это так быстро, что мне немного стыдно, что мне потребовались часы, чтобы просмотреть файлы, которые дал Нейт. Возможно, это были враждебные взгляды других практикантов. Джейн, однако, мотивирует меня работать.

— Это так красиво, — я показываю на результат на экране, но Джейн даже не улыбается, а продолжает, как будто ее пальцы текут, и это все, что они могут. — Это красочная клавиатура.

— Снова делаешь ненужные вещи, дурнушка Джейн? — спрашивает парень в очках без оправы, стоя рядом с нами. Он один из тех, кто сидел перед монитором ранее.

Его друг, одетый в липкую фланелевую рубашку, присоединяется к нему, смеясь.

— Мне становится скучно, когда я заканчиваю свои дела раньше, чем вы, мальчики, — говорит она, не глядя на них, и я могу сказать, что это их бесит, потому что они больше не улыбаются.

— Да пошла ты, — говорит парень в фланелевой рубашке.

— Возможно, ты захочешь поднять с пола свое достоинство, прежде чем говорить это, — говорю я, ведь считаю, что бороться с несправедливостью — это инстинкт. Понятия не имею, от кого я это услышала. Точно не от папы, потому что он верит только в безжалостную справедливость. Он считает нормальное правосудие слабым и бесполезным.

— А ты кто, черт возьми? — спрашивает парень в безрамных очках.

Думаю, никто из ИТ-специалистов не знает, что происходит в остальной части W&S. Потому что все младшие сотрудники и стажеры меня узнали. По крайней мере, большинство из них.

Поднимаю подбородок.

— Подруга Джейн.

— Да пофиг, — он закатывает глаза и уходит.

— Мудаки, — я машу им вслед.

Маниакальное постукивание Джейн прекращается на секунду, и она наклоняет голову и смотрит на меня. Немного жутко из-за того, что ее волосы падают набок.

— Почему ты это сказал?

— Чего-чего?

— Что я твоя подруга.

— Потому что они были придурками. У меня на них аллергия.

Хоть и вышла замуж за одного из них.

— Мне не нужно, чтобы ты заступалась за меня.

— Извини, но я не могу молчать, когда случаются подобные вещи.

— Если ты будешь продолжать в том же духе, однажды получишь сдачу.

— Однажды, но не сегодня, — я встаю и поворачиваю шею, затем двигаю ногами, чтобы кровь текла к пальцам ног. — Пойдем пообедаем.

Она открывает ящик и достает один из тех бутербродов, которые вы покупаете в магазине.

— Я обедаю прямо здесь.

— Это не называется обедом. Давай возьмем настоящий, — я тянусь к ней, и она ловит мою руку так быстро, что я вздрагиваю.

— Не трогай мой компьютер.

— Я собиралась съесть сэндвич.

Ее хватка медленно освобождается от моего запястья. Разминая его.

— Вау, вы, ребята, очень собственнически относитесь к своим компьютерам, а?

Она поправляет очки тыльной стороной ладони.

— Мне жаль. Я не хотела тебя обидеть.

— Все в порядке, — я улыбаюсь, хотя это действительно больно. Как будто она обученный ниндзя. — Обед?

Она нажимает кнопку на экране, заставляя его потемнеть, и неохотно встает. Я переплетаю свою руку с ее, и она забавно смотрит на меня, но не отстраняется, когда мы идем к лифту и спускаемся на территорию стажеров.

— Тебе больше нравится домашняя еда? Потому что я умею готовить. Иногда мне это нравится, хотя больше люблю печь. Я принесла кексы сегодня утром, но не думаю, что они еще остались, потому что Дэниел украл их все. Ты его знаешь? Он забавный, с мечтательным акцентом и ямочками на щеках. Боже, они не должны быть законными. В любом случае, завтра я принесу тебе новые кексы…

— Эй.

— А?

— Юристы обычно не такие болтливые.

— Но мы должны быть такими. Разговоры — вот что побеждает в делах, Джейн.

— И тут я поняла, почему ты выбрала право.

— Эй! Грубиянка.

Она поднимает плечо, как будто ей все равно.

Я не могу сдержать улыбку, которая появляется на моих губах.

— Ты забавная.

— Я саркастична. Есть разница.

— Забавная мне нравится больше, — я беру сумку со стола, пытаясь не обращать внимания на взгляды практикантов. Джейн даже не обращает на них внимания и продолжает изучать свои черные ногти.

Вскоре мы поднимаемся на лифте в гараж.

— Слушай, Джейн.

— Что?

— Ты правда не знаешь, кто я?

— Ты сказал, что тебя зовут Гвен.

— Да, верно, — я не знаю, почему у меня кружится голова оттого, что кто-то на самом деле не связывает меня с папой, фирмой или чем-то еще.

Я просто Гвен. И это освобождает.

В тот момент, когда открывается лифт, моя улыбка исчезает, как и мое сердце. Потому что Аспен садится в машину Нейта, и она улыбается. Нет, она смеется, а он улыбается.

Аспен в машине Нейта, она счастлива, и сейчас время обеда.

Но это неправильно.

Да, я знаю, что они близки, но она не должна быть с ним во время обеда и радоваться этому. А может это нормально, но мой мозг не собирает логически воспринимать эту ситуацию.

Я не думаю, позволяя своим ногам вести себя и бегу к машине. К той же машине, на которой он отвез меня в день нашей свадьбы. Та самая машина, в которую Аспен не должна садиться с такой улыбкой.

Но я опоздала, потому что машина уже выехала из гаража. Исчезла, а я стою здесь и смотрю на дорогу, и в моих ушах эхом разносится шум шин и смех Аспен.

И хочу вырвать уши и скормить ближайшей собаке.

— Гвен?

Я медленно отворачиваюсь от выхода, чтобы сосредоточиться на Джейн. На секунду я забыла, что она здесь, что почти видела, как я выставила себя дурой.

Потому что я не должна была вести себя так. Я в порядке, да? Неважно, с кем Нейт обедает, или что он улыбается ей в ответ, или что она смеется вместе с ним.

— Ты в порядке? — Джейн машет рукой перед моим лицом. — Похоже, у тебя инсульт».

— Все хорошо. Хорошо. Да, совершенно нормально.

— Ты плохо выглядишь. Если бы ты была компьютером, я бы проверила вредоносное ПО. Но я не могу.

Это вызывает у меня улыбку.

— Я не думаю, что какие-либо проверки на наличие вредоносных программ могут исправить меня или то, что я видела.

— Что ты видела? Ты имеешь виду Аспен?

— Ты знаешь ее?

— А кто нет? Она единственная женщина здесь с яйцами больше, чем у некоторых мужчин.

— Так она тебе нравится?

— Не конкретно это. Но мне нравится то, что она делает. Нам нужно больше таких женщин, как она.

— Я слышала, Кингсли Шоу ненавидит ее, ненавидит и презирает, потому что она ведьма, — боже, я так низко падаю, используя папу вот так, прости, папа, но только из-за того, что увидела, я ничего не могу с собой поделать.

— Я слышала, что он эгоистичный придурок.

— Эй! — мой голос срывается, чувствуя удар в сторону отца.

Она поднимает плечо.

— Все, что я говорю — это всегда две стороны одной монеты. То, что Кингсли ее ненавидит, не означает, что она плохая. Кроме того, Натаниэль важнее, и она ему нравится.

— Ему… нет.

— Конечно, да. Я недавно присоединилась к фирме и даже знаю, что все делают ставку на то, когда они поженятся.

Нет, потому что он женат на мне. Я хочу кричать об этом, но не могу. И вообще в чем смысл? Когда все в фирме считают, что Нейт и Аспен подходят друг другу.

Мое мнение не имеет значения.

Тогда почему мне кажется, что мое сердце вот-вот расколется на миллион частей?

* * *

Мое настроение резко упало до конца дня.

Вместо того, чтобы работать в атмосфере враждебности за своим столом, я беру дела и тусуюсь с Джейн. Под «зависанием» я подразумеваю, что я работаю, пока она печатает на своем компьютере.

Все время не могу перестать думать о сцене, которую увидела на парковке. Взаимодействие между ними, смех и улыбки, и я так сильно стучу ногтями друг о друга, что ломаю один.

Затем я случайно порезалась бумагой, у меня пошла кровь из большого пальца, и предполагалось, что это будет больно, но я не чувствую боли. Потому что настоящая боль бьет меня по стенкам грудной клетки.

Итак, я просматриваю материалы дела. Все. Вот что я делаю, когда нахожусь в стрессе. Вхожу в высокофункциональный режим.

И мне нужно было закончить их, чтобы снова увидеть его. Я не могу просто пойти в его офис, не выполнив свою работу. Но теперь я сделала это.

Поэтому я реорганизую файлы и заметки, которые сделала для каждой детали, которая могла быть использована как слабость, а также свои наблюдения в ходе некоторых исследований, которые проводила сама, и любых дополнительных исследований, с которыми я просила Джейн помочь мне.

Я чувствую себя уверенно, когда несу их в его офис. Я отлично поработала.

Мой телефон вибрирует, и я жонглирую файлами в одной руке, а другой проверяю текст.

Крис: Привет, незнакомец.

Я стучу ногтями по бумаге. После всего, что произошло за последние пару недель, я словно отдалилась от своих друзей по колледжу, включая Криса. Он пришел в дом вскоре после того, как папа попал в аварию, и я сказала ему, что мне нужно время, чтобы осмыслить вещи.

И я сделала это.

В результате я больше не могу втягивать его в свой беспорядок. Думаю, я слишком надеялась, когда думала, что он может заставить меня забыть.

Теперь я понимаю, что никто не может.

Поэтому я печатаю одной рукой.

Я: Эй! Извини, у меня не было времени.

Крис: А я думал, ты забыл обо мне.

Я: Нет. Нам нужно поговорить.

Крис: Сейчас?

Я: Немного.

Крис: Где ты? Я заберу тебя.

Я: Я пришлю адрес.

Ему правда не стоит, поскольку у меня есть машина, но я забываю об этом, потому что стою перед офисом Нейта, и у меня есть работа.

Поэтому я отправляю ему свое текущее местоположение и прячу телефон.

— Мисс Шоу, — приветствует меня помощница Нейта Грейс. Это женщина средних лет с доброй улыбкой, которую я всегда находила трогательной.

— Нейт там? Я закончила досье и думаю, что нашла твердые аргументы для некоторых слабых мест.

— Он ушел домой на целый день.

— Он… что?

— Он пошел пообедать и сказал, что не вернется до конца дня. Я передам его ему завтра утром.

Мир начинает вращаться, и требуется сверхчеловеческий контроль, чтобы положить файлы на стол Грейс.

Я не ослышалась

Нейт пошел обедать до конца дня.

С Аспен.

Он все это время был с Аспен.

Осколки, которые раньше раскололись у меня в груди, вонзаются в мое сердце, и я, черт возьми, не могу дышать.

Но я должна. Мне нужно дышать.

Поэтому я выхожу на улицу, чтобы сделать это.

Гвинет

— Ты слушаешь, Гвен?

Я переключаю свое внимание с моего напористого ванильного молочного коктейля, в который я тыкаю соломинку, на Криса, который смотрит на меня, нахмурив брови.

Он приехал за мной раньше, и мы сидели в кофейне и разговаривали. Но, в конце концов, разговаривал он, а я думала о других вещах.

Например, что Нейт делал с Аспен весь день?

Часами.

В одиночестве.

Она даже не уехала на своей машине.

По логике, меня это не должно волновать, потому что я не держу его, верно? Хотя я делаю это. В конце концов, есть свидетельство о браке, в котором сказано, что он женат на мне, и само собой разумеется, что он не будет с женщиной, которая не я.

Это только на бумаге. Брак ненастоящий.

— Ты все еще расстроена из-за своего отца? — Крис пытается снова.

Он такой джентльмен. Лучший из всех, и к тому же он сексуален, в кожаной курткой, волосами средней длины и пухлыми губами, которые хороши для поцелуев.

Но я не думаю, что поцелуй должен приносить удовольствие. В этом должно быть потрясающее качество. Может быть, что-то вроде ощущения, которое сейчас прячется у меня в груди.

Это должно быть больно. Вырвать кого-то изнутри и заставить истекать кровью.

Но правильно ли поступать, когда тебя ранят и разрывают на куски?

Может, Нейт прав, и я должна выбрать безопасность. Потому что кто хочет, чтобы его разорвали на части, не надеясь когда-нибудь снова собрать все воедино?

По-видимому, я, потому что чем дольше смотрю на Криса, тем больше уверена, что он не тот, кто даст мне то, чего я хочу.

— Дело не в отце, — я смотрю на свой молочный коктейль, следя за водоворотом соломинки, прежде чем взглянуть на него. — Мне очень жаль, Крис.

— Что?

— Я обманывала тебя. Обещаю, я не хотела, но…

— Ты не влюблена в меня?

Я вздрагиваю.

— Ничего страшного, хотя моя гордость немного задета. Думаю, Джен права, и ты использовала меня из-за байка.

— Если это утешит, я думаю, ты идеален.

— Но не достаточно идеален для тебя?

— Да, полагаю. Если бы я не была сумасшедшей, то выбрала бы тебя.

— Из-за того, что ты немножко сумасшедшая, ты мне нравишься, Гвен. Люди, которые не ценят это в тебе, не заслуживают тебя.

— Они это делают?

— Да, и тебе нужно убрать их от своей жизни.

— Но что, если я не могу? Что, если они уже нашли себе там уютное местечко и их невозможно достать, не говоря уже о том, чтобы убрать их?

Он расслабляется на своем сиденье, скрещивая одну лодыжку над другой, и делает глоток холодного кофе. Его любимый напиток похож на его личность — прохладный, вкусный и определенно успокаивающий.

— Думаю, это означает, что ты слишком глубоко погрязла в этом.

— Нет, нет. Ты должен сказать мне, что я должна найти способ оттолкнуть их, даже если пострадаю при этом.

Он наклоняет голову в сторону.

— Почему ты должна пострадать? Если кому и должно быть больно, так это им.

— Я не люблю это. Я имею в виду, причинять людям боль. Поэтому чувствую себя ужасно, поступая с тобой так.

— Не обращай на меня внимания. Я просто буду твоим подопытным вариантом, детка. А теперь скажи мне, кто этот засранец?

— Ты… не знаешь его.

Конечно, знает.

Все в стране знают об Уиеверах и их силе. Кроме того, Крис учится на юриста, поэтому он более чем осведомлен о W&S.

Но я трусиха, ладно? Я не хочу, чтобы он судил меня за то, что я так безнадежно и по-глупому отношусь к лучшему другу отца. Обычно меня это не волнует, но Крис особенный. Ему нравятся мои странности, и такие люди, как он, оберегают их. Я не хочу, чтобы он убежал от меня без оглядки только потому, что я расстроена, что кто-то, кто намного старше меня, встречается с кем-то более подходящим. И этот кто-то близок ему по возрасту и работает с ним.

Я усмехаюсь, прихлебывая половину молочного коктейля без соломинки, чтобы успокоить горло.

— Кем бы он ни был, он придурок, не заслуживающий твоего времени.

— Да, он гребаный засранец.

— Ублюдок.

— Холодный ублюдок без чувств.

— Выкинь его из головы, Гвен.

— И… и он даже ни разу не попытался спросить меня о чем-то, хотя я знаю о нем все. Он думает, что я ребенок, потому что ему нравится напоминать мне, что я маленькая. Ему нравится говорить о возрасте, потому что я не могу никак на это повлиять. Так что он похож на самого большого придурка, который когда-либо существовал, и иногда я его ненавижу. И как бы хотела ненавидеть его все время.

Крис немного улыбается.

— На это потребуется много времени, но ты добьешься своего.

Я вздыхаю, чувствуя легкое облегчение после своей вспышки.

— Спасибо, что выслушал мою болтовню, хоть я и была стервой по отношению к тебе.

— Ты никогда не была стервой, Гвен. Ты подала достаточно знаков, чтобы оттолкнуть меня, но я хотел оставаться рядом. Это мой выбор, и я по-прежнему его поддерживаю.

— Ты все еще хочешь дружить со мной?

— Конечно. Кроме того, ты остаешься со мной на лето.

— Что?

— Меня приняли на стажировку в W&S.

— Боже мой, Крис! Почему ты мне не сказал?

— Я только что сделал это, — он так очаровательно и беззаботно улыбается, и я очень этому рада. Я счастлива, что не причинила ему боли до такой степени, чтобы лишить его красивой улыбки.

— Я так рада, что мы можем проводить время вместе.

— Я думал, ты совсем скоро избавишься от меня.

— Конечно, нет! Мы ведь можем дружить?

Он чокается моим напитком со льдом.

— Конечно.

Мы завязываем легкий разговор, в котором нет ничего нового. Крис и я всегда ладили, поэтому он пригласил меня на свидание, сказав, что хочет вывести это на новый уровень. Это явно не сработало, поэтому я благодарна за то, что у нас все еще сохраняются дружеские отношения.

Мы говорим о колледже и экзаменах, а также о том, где наши коллеги проходят стажировку. Он рассказал мне о процессе собеседования в W&S и о том, как это было сложно, но он прошел, потому что произвел на них впечатление, потому что он гений.

Приятно осознавать, что я не буду одинока среди всех враждебных стажеров. С Крисом у меня будет более сносное лето.

Мы ходим по магазинам в поисках костюмов, так как он не может просто появиться в своей кожаной куртке, хоть и выглядит в ней убийственно. Затем я покупаю кое-что для себя и теряю счет времени со всеми этими покупками, которые мы делаем, но я не против.

Быть полностью поглощенной чем-то — это хорошо. Я из тех, кому не следует давать слишком много свободного времени, потому что все это будет потрачено на чрезмерные размышления, пока я не сойду с ума.

К тому времени, как Крис отвозит меня домой, становится уже поздно. Несколькими движениями я оттягиваю юбку-карандаш до бедер. Мне пришлось приподнять её, прикрываясь сумками, чтобы я могла ехать с ним на байке. Судя по всему, юбки-карандаш и мотоциклы — не лучшие друзья.

Мои волосы враждуют со шлемом, потому что они застревают в нем. В третий раз за сегодня.

— Глупые волосы, — я стону, пытаясь распутать их, не вырывая с корнем.

Крис хихикает и соскальзывает с мотоцикла, чтобы взять на себя эту задачу. Он мягче меня и умудряется снять шлем, не выдергивая мои волосы.

— Ты должна быть терпеливой, Гвен.

— Разве это не скучное слово?

Он качает головой, приглаживая мои волосы.

— Спасибо, Крис. За все.

Он обнимает меня.

— Я понял тебя.

Я обнимаю его в ответ.

— Теперь я чувствую, что использую тебя.

— Я тот, кто использует тебя, чтобы ты дала мне постоянную работу, когда будешь владелицей W&S.

Я отталкиваюсь, смеясь.

— Им повезет, что у них есть ты.

— Ловлю тебя на слове, — он взъерошивает мои волосы перед тем, как сесть на байк. Звук ревущего двигателя эхом разносится в воздухе, когда он уходит, а я остаюсь на месте, махая рукой, пока он не исчезнет из виду.

Затем на цыпочках иду к входу, потому что папа надает мне по заднице за опоздание и катание на мотоцикле.

Мои плечи сгибаются, когда я открываю входную дверь.

Правильно. Папы больше нет. Думаю, я все еще отрицаю это, потому что каждый день просыпаюсь с мыслью, что найду его на кухне или что он будет стучать в мою дверь, говоря, что я опаздываю в школу.

В моем сознании папа все еще здесь. Он вернется, потому что так делают папы. Они остаются.

Они не уходят, как мамы.

Мой отец не бросит меня, как она.

— Который сейчас час?

Я подпрыгиваю, позволяя пакетам выпасть из моих рук и удариться о пол с громким стуком.

В холле темно, если не считать садовых огней, пробивающихся через окна. Но некоторые из них замаскированы высокой широкой фигурой, которая стоит там, блокируя мягкие оттенки, убивая их и превращая в тень.

Я не могу ясно видеть черты его лица, но чувствую в них резкость. Она висит в воздухе и стреляет воображаемыми кинжалами мне в грудь.

— Я спросил, который час, Гвинет?

Моя спина дергается от холодного тембра его голоса и властного авторитета в нем. Он всегда был решительным, суровым, но впервые это прозвучало так рассерженно, что подтолкнуло меня начать разговор.

— Думаю, одиннадцать.

— Ты так думаешь? Это самый лучший ответ, который можешь придумать после того, как исчезла, не брала трубку и вернулась, сидя на чьем-то чертовом мотоцикле?

— Ты звонил мне? — я залезаю в сумку, которая находится посреди всех покупок, и роюсь в ней, пока не нахожу свой телефон.

Конечно, от Нейта три пропущенных звонка.

— Он был в беззвучном режиме, — медленно говорю я, и это звучит как неубедительное оправдание.

— Что я сказал на счет того, чтобы ты поднимала трубку, когда тебе звонят?

— Я работала и забыла снова включить…

— Ответь на этот долбанный вопрос, Гвинет.

Сила его гнева врезается прямо в меня, превращая все в хаос.

Знаете что? К черту его.

Он не может так со мной разговаривать после того, как причинил боль. Что такого в том, что я захотела забыть о нем на несколько часов, проведя время с другом? Почему он пытается заставить меня чувствовать себя виноватой из-за этого?

Поднимаю подбородок.

— Ты не можешь говорить мне, что делать, ясно? Я могу не отвечать на телефонные звонки, ездить на мотоциклах и возвращаться поздно, и ты ничего не скажешь на это. Ты не мой отец, Нейт!

Тишина, которая наступает между нами, оглушительна, и это заставляет меня услышать звук собственного дыхания, пульсацию в шее и грохот в груди.

Пауза тянется так долго, что я не думаю, что она когда-нибудь закончится. Или, может быть, я просто воображаю что-то, и это произошло всего за несколько секунд.

Нейт приближается ко мне, его шаги звучат уверенно и сильно, я почти слышу, как они растаптывают что-то внутри меня. Не осознанно делаю шаг назад, мои кроссовки не скользят по полу, потому что, черт возьми, как я могу быть так напугана и взволнована одновременно?

Я думаю, что страх побеждает, потому что тени на его лице множатся с каждой секундой.

Я визжу, когда моя спина ударяется обо что-то. Это всего лишь стена, но я так взволнована, что втягиваю воздух через ноздри, отчего вдыхаю его пряный, древесный запах.

Он близко.

Так близко, что мне приходится смотреть в его карающие темные глаза.

— Ч-что ты делаешь? — я не хочу заикаться или говорить таким легким голосом, правда, не хочу, но он словно украл что-то у меня.

Потому что он вор. Все, что он делает, это ворует у меня многие вещи.

Во-первых, мое уважение.

Девичьи мечты.

А теперь он идет за моим телом.

— Отныне я скажу это.

— Что?

— Комендантский час. Отвечай на чертовы звонки. Не садись на гребанный мотоцикл.

— Ты… не можешь. Ты не мой отец.

— Нет, но я твой муж.

— Только на бумаге, помнишь? Без прикосновений, помнишь? Все будет кончено, когда мне исполнится двадцать один год. Ты помнишь про это? Потому что я да. И этот брак ничего не значит.

У него тик в челюсти. Он маленький и едва заметный, но я замечаю это, потому что замечаю в нем все. Это моя единственная суперспособность.

— Это ничего не значит, да? — он вытягивает слова, говоря медленно, но это выглядит прямо угрожающе.

— Да, ничего.

— Поэтому ты задрала юбку и запрыгнула на байк к этому мальчишке? Потому что это ничего не значит?

— Крис не мальчишка, понятно? И он может ездить на этом Харлее так хорошо, как никто другой. Кстати, именно так он называется — Харлей, а не какой-нибудь обычный байк.

— И почему ты села на этот необычный байк?

Я скрещиваю руки на груди.

— Не твое дело.

— Следи за своим долбанным языком. Не занимай оборонительную позицию передо мной, иначе я обещаю, что все закончится не очень хорошо — для тебя, а не для меня. Так что отбрось подобное отношение и свои гребаные руки.

Я не хочу, действительно не хочу, но мои руки, кажется, имеют собственное мнение, поскольку они безвольно падают по бокам.

— Я не понимаю, почему тебе должно быть дело до того, кто меня подвозит или с кем я провожу время.

— Он твой парень?

Вопрос застает меня врасплох, или его тон. Он спокойный, но с глубоким тембром, от которого пальцы ног скручиваются в белых кроссовках.

— А что, если да? — я изображаю безразличие.

— Ответь на вопрос. Он твой парень?

— Мне нельзя иметь парня? Знаешь, мне двадцать, а это значит, что у меня есть увлечения, парни, потребности и желания. Это означает, что я езжу на мотоцикле и делаю все, что хочу.

— Какие потребности?

— Что?

— Ты сказала, что у тебя есть увлечения, парни и потребности. Какого рода потребности?

Дерьмо. Конечно, он сосредоточился на этой части из всего мною сказанного. Я должна отступить, притвориться, что это ничего не значит, но я чувствую сильную решимость. Что все закончится очень плохо.

Может быть, потом будет еще хуже, но мне все равно. Иногда боль того стоит.

— Сексуальные, — шепчу я хриплым голосом, который меня удивляет.

По-видимому, это удивляет и Нейта, или, может, мои слова, потому что он подходит так близко, что становится тесно, и кажется, будто он вот-вот вспыхнет или что-то в этом роде.

Даже его голос такой же напряженный, как и все остальное в нём.

— Какие именно сексуальные желания?

— Ты знаешь.

— Не знаю. Скажи мне, Гвинет, для каких потребностей сексуального характера тебе нужен этот необычный байкер?

— П-поцелуи, для начала.

— Поцелуи.

— Да, с языком и прикосновениями.

— И?

Я чувствую, как огонь распространяется по моей шее и ушам, но не останавливаюсь. Не могу.

— И он прикоснется ко мне пальцами.

— Как?

— Хм?

— Как бы он это сделал? Будут ли его пальцы глубоко внутри тебя, доставляя удовольствие?

Ох черт. Я уже. Я имею в виду возбуждена, и для этого потребовались только его слова. Но это больше не просто слова. Они приобрели новый смысл и теперь живут внутри меня, прикасаясь, заставляя меня наполняться им.

— Да… и они ощущаются так хорошо.

— Правда?

Все во мне сжимается — грудь, живот и моя киска. Она так сильно сжимается, как будто пытается удержать его пальцы.

— Насколько хорошо? — суровость его голоса и неподвижность тела никуда не исчезли. Похоже, он на грани чего-то. Что, понятия не имею.

— Очень.

— Опиши это.

— Я… не могу.

— Почему?

— Потому что я только чувствую это. И это происходит сейчас, в данным момент, — и, по-видимому, из-за того, что я так возбуждена и обеспокоена, стоило бы только прикоснуться к себе на несколько секунд, как я получила бы столь необходимое желание.

— Тогда покажи мне.

Я поднимаю голову так быстро, что ударяюсь затылком о стену. Но не чувствую боли, потому что его слова все еще крутятся у меня в голове.

— Что ты только что сказал?

Я не вижу его лица и не могу сосредоточиться на его реакции, потому что мои ноги отрываются от пола, и мир переворачивается с ног на голову. Но дело далеко не в проблемах с ногами или миром. Это все он, когда поднимает меня и бросает через плечо.

— Ты покажешь мне все эти сексуальные потребности. Прямо сейчас.

Гвинет

Кажется, будто гравитации не существует.

Или, может быть, дело в моем рассудке.

А может и то, и другое.

Потому что я не чувствую ничего — ни гравитации, ни рассудка. Я плыву по воздуху и не могу приземлиться.

Или, точнее, плыву на спине Нейта. Его широкие плечи, на которые я всегда смотрела и, возможно, мечтала прикоснуться к ним, но не животом. Я не такая сумасшедшая.

Но сейчас я думаю об этом, потому что это все, что я могу делать — мой живот на его плече. Ладно, это ложь. Я думаю о многих вещах, например, о том, как его сильная рука обвивает мои икры и как моя голова ударяется о его мощную спину с каждым шагом вверх по лестнице.

Он несет меня, как невесомое перышко. Легкость действия. Его сила. Грубые манеры. Господство.

Все это.

И я впитываю это, позволяя разорвать меня на части меня и просочиться внутрь. Разве не этим занимаются мазохисты? Мы не только ищем боль, но также грязнем в ней и позволяем пустить корни настолько глубоко, что от нее невозможно оторваться.

Я даже не задумываюсь о крови, которая приливает к моей голове, или о том, как мои глаза вылезают из орбит. Мне, наверное, следует закрыть их, но если я сделаю это, то пропущу всё, что происходит. Нет, спасибо.

Однако вскоре я вынуждена выйти из краткой фазы зависания между потерей гравитации и рассудком.

И он тот, кто меня вытаскивает.

Точно так же, как сделал раньше, когда убрал землю из-под моих ног.

И делает сейчас, бросив меня на кровать далеко не нежно, потому что не делает ничего нежного. На самом деле Нейт далек от нежности. Он грубый, резкий и жёсткий.

Настолько чертовски жёсткий, что мои бедра сжимаются от воспоминаний о его авторитарных, чувственных вопросах, когда он прижимал меня к стене.

Он снова поймал меня в ловушку, но не своим телом. Это его глаза делают свою работу, и они стали еще более серьезными, чем раньше.

Теперь они мрачные.

И настолько мрачные, что думаю, они превратятся в черную дыру и засосут меня.

Мне должно быть страшно при мысли о том, что я застряла в бездонном колодце, тем более, что мой пустой мозг иногда тянет меня к этому движению. Но я немного сумасшедшая, как и сказал Крис, и все, о чем могу думать, это то, как все будет выглядеть. В глазах Нейта проблескивает такая же строгость, как и он сам. Такая властность, как и его голос, в использовании которого нет необходимости.

Мне интересно, как это будет ощущаться. Может, это будет не так нежно, как когда он бросил меня на кровать, а может, будет легко и внезапно, как когда он нес меня на плече.

И думаю, он сделает это, как только пошевелит рукой. Он притронется ко мне и затянет в свою тьму. Но он этого не делает. Он просто засовывает руку в карман и прислоняется к стене. Мои обои с ванилью, орхидеями и розами выглядят так по-девчачьи, на фоне его широких плеч.

Вся моя комната, с пушистыми простынями и множеством подушек, внезапно становится такой маленькой и удушающей. Он впервые здесь, и ему удалось украсть всю атмосферу.

Также как он украл все остальное.

— Покажи мне.

— Ч-что?

— То, что упомянула ранее, Гвинет. Я хочу увидеть, каково это, когда у тебя есть сексуальные влечения.

Мои щеки, должно быть, покраснели до глубокого красного оттенка, а может, и все мое тело. Говорить об этом — одно, а действовать — совсем другое.

Кроме того, это Нейт. Я… я никогда не была обнаженной или в таком положении перед ним.

Я опираюсь на локти, вытянув ноги перед собой, под его пристальным взглядом, и это кажется таким другим, новым и неправильным.

Но в то же время — это правильно.

Это лучшее, что я когда-либо чувствовала.

— Разве ты не говорила, что у тебя есть потребности и необходимость ощутить пальцы внутри, чтобы почувствовать себя удовлетворенной?

Я сглатываю. Дерьмо.

Я думала, что, как только услышу грязные разговоры Нейта, у меня случится сердечный приступ, и тогда они напишут его имя как причину смерти на моем надгробии.

— Ответь на вопрос, Гвинет. Разве ты этого не говорила?

— Говорила.

— И также сказала, что это в данный момент не можешь это описать.

— Да.

— Тогда раздвинь ноги и покажи мне.

Мои локти едва удерживают меня от того, как сильно они дрожат, как сильно покалывает мой центр от его командных слов.

Но я беспомощна перед этим доминированием, поэтому, опираюсь на один локоть и дотягиваюсь рукой до молнии юбки, стягивая ее, не в силах контролировать дрожь. Затем пытаюсь спустить её вниз к ногам, чувствуя настолько они чувствительны и разгорячены, ощущая контраст с простыней.

Я позволила бедрам раскрыться, обнажив трусики ванильного цвета. Они кружевные, прозрачные и пропитанные моей влагой. И еще одна волна тепла накрывает мое тело, когда понимаю, что он это видит.

Он видит возбуждение и липкость.

Это отличается от всего, что я испытывала раньше. Потому что он смотрит на меня.

Он смотрит на мои мокрые трусики, трясущиеся ноги и пальцы, пробирающиеся под кружево. Но он не просто наблюдает. Его ноздри раздуваются, а вены на руке, которая находится сбоку, кажутся еще более выраженными и так чертовски мужественно. Мысль о том, что та же самая рука обхватит меня, прикоснется, почти доводит до края.

Мои соски затвердевают и упираются в бюстгальтер под блузкой, доставляя приятную боль, но не такую сильную, как там, где находятся мои пальцы. Вот где больнее всего, потому что к этому месту прикованы его глаза.

Так что я опускаю пальцы между складок, используя его взгляд как оправдание всему. И когда он смотрит на меня, все ощущается по-другому, будто я взорвусь, а не получу оргазм.

Но моя рука слишком мягкая, и этого недостаточно, даже когда мои пальцы кружатся вокруг клитора, и я двигаю бедрами.

Думаю, это потому, что он здесь и смотрит, сомкнув челюсть. Хотя я хочу, чтобы он смотрел на меня, наблюдал, так в чем же дело?

Я не могу достичь пика, как бы ни старалась, и это не из-за отсутствия у меня возбуждения, потому что я так промокла, что на простыне, вероятно, остались влажные пятна.

— Что случилось, девочка? Возникли проблемы?

Мои пальцы останавливаются при одном слове. Малышка.

Думаю, я стала еще более влажной, но это могло произойти и потому, что он оттолкнулся от стены и направился ко мне. Откровенной походкой, с расправленными плечами и медленными, размеренными шагами.

Я не могу избавиться от ощущения, что я — жертва, привлекшая внимание большого, плохого волка, но, в отличие от сказки, мне не сбежать.

Черт, какой же он красивый. И дело не только в его лице, которое кажется вырезанным из твердого мрамора, или в его телосложении, которое могло раздавить меня так легко, как когда он меня нес. А во всем остальном. В мужественности, которая вытекает из каждого его движения. В восхитительной властности, которой я не могу насытиться.

Прежде чем я успеваю придумать, что сказать, чтобы он снова называл меня «малышкой», он кое-что делает.

Встает на колени. На краю кровати. Прямо в поле зрения вершины моих бедер.

Моя рука замирает, и я не замечаю этого, пока он указывает на неё.

— Не можешь кончить?

— Я могу.

— Не похоже.

— Обычно… могу.

— Очевидно, не сегодня, — он протягивает руку туда, где мои трусики соприкасаются с бедром, и я перестаю дышать, когда он стягивает их по моим бедрам, чувствуя, как его кожа целует мою.

Теперь они в его руках, мои кружевные трусики, радуясь, что выбрала именно их сегодня утром.

А потом он кладет их в карман. Ни на пол, ни в какое-нибудь другое месте, о котором никто бы не позаботился. Они остаются у него.

— Раздвинь ноги шире. Позволь мне увидеть тебя.

Мои пальцы дрожат на моих складках, и я делаю, как он говорит — раздвигаю бедра, позволяя ему увидеть, как я промокла только от одного его взгляда.

Он хватает меня за лодыжку и тянет. Мой локоть сгибается, и я визжу, когда моя спина ударяется о матрас. Он тащит меня к изножью кровати. Но это не все.

Он закидывает мои ноги к себе на плечи. Они свободно висят на этих широких сильных плечах, и он так близко, что я опьянена его ароматом. Как только шлейф его аромата, жаркий и болезненный окутывает меня, то понимаю, что не смогла бы остыть, даже если была бы в воде.

— Разве я сказал, что ты можешь убрать руку с киски, Гвинет?

Тут я понимаю, что моя рука упала в сторону.

— Нет.

— Правильно, я этого не говорит, а это значит, что ты вернешь её обратно и не уберешь, пока я не скажу.

Бог. Какого черта он звучит так горячо, когда раздает приказы, как будто это война, а я солдат в его батальоне?

Потому что его приказы делают кое-что еще. Они делают меня еще горячее, потому что у меня есть шанс растаять прямо под его взглядом.

Но я не тороплюсь, чтобы выполнить его приказ, и тогда он хватает меня за руку и кладет ее обратно на мой клитор. Я горю, краснея от его прикосновений. Но на этом все не заканчивается, потому что он сам вставляет мой средний палец в меня.

Просто так.

Как будто он всегда имел на это право. Моя спина выгибается, и я прикусываю нижнюю губу, чтобы не застонать или крикнуть, как шлюха.

Но, может быть, сейчас я именно ей и являюсь.

Я шлюха в его руках, и хочу большего.

— Вот так раньше это чувствовалось? Его пальцы наполняют тебя внутри?

— Чтобы было как раньше, нужен еще один. Сейчас это просто один палец, — выдыхаю я, пытаясь говорить, как можно более связно, чтобы не выставить себя дурой.

— Ты, черт возьми, продолжаешь отвечать, как не положено, — он хватает другой мой палец, и я готова к новому вторжению. Это единственный способ отвлечься. Два пальца внутри и поддразнивание клитора.

Я не могу не смотреть туда, где его прикрытые глаза сосредоточены на том, как он держит меня за руку.

И я чувствую, как еще один палец входит в меня, но не мой. Этот толще, тверже и заставляет меня задыхаться.

Теперь он внутри меня, его средний палец, и он соприкасается с моим, который тоже там. Трение такое странное, невыносимое и чертовски новое, что я чуть не теряю сознание.

— О боже…

— Неужели именно вот так тебе хорошо, малышка?

Движение.

Вверх.

Вниз.

Толчки.

— Или это менее приятно, потому что это не его вялые пальцы?

Он звучит рассержено, но я не могу сосредоточиться на этом, потому что меня охватывает огонь изнутри, и он такой дикий и большой, что не получается вздохнуть.

Любые попытки втянуть кислород исчезают, когда он вводит другой палец — свой — в мой узкий канал. Оба его пальца сжимают мой, и он двигает ими в сводящем с ума ритме. Трение усиливается, ярое, быстрое и грубое. Я чувствую это глубоко внутри себя, и мне хочется покончить с этим или, может, я хочу кончить, потому что думаю, что это именно то, что означает получить удовольствие.

— Или, может, это уже чувствуется полно. Настолько полно, что хочется кончить.

— Да, ох, черт…

— Тск. Язык.

— Ох, пожалуйста. Как будто ты сам не говоришь так.

— Ты уверена, что хочешь поговорить со мной, когда я могу оставить тебя неудовлетворенной?

— Нет, нет… пожалуйста… пожалуйста…

Я почти у цели. Я чувствую это глубоко внутри себя. Чем больше он двигает пальцами, сгибает их и гладит ими, тем больше мои соки размазываются по ним.

Он толкает их глубоко в меня, и я сжимаю его, мои, пальцы, удушающей хваткой.

— Черт. Ты чувствуешь, насколько узкие твои стенки, и как они душат меня?

— Да…

Из его горло выходит глубокий стон, и это как-то влияет на меня, заставляя сжиматься вокруг него сильнее, впуская глубже.

И я тоже не могу удержаться от стонов. У меня нет возможности контролировать это или остальные звуки, которые исходят от меня.

Во мне бушует сплошной хаос эмоций и ощущений, и я больше не могу отключить себя.

— Это потому, что чувствуешь наслаждение?

— Да, так приятно и хорошо и… и… я…

— Что ты? — он входит сильнее и быстрее, прижимая мою ладонь к клитору.

Уверенность в его движениях, чистое доминирование в них увлекают меня одним быстрым движением.

— Я сейчас кончу!

Я сжимаю его пальцы сильнее, когда волна возбуждения врезается в меня. Этот оргазм нельзя назвать ни нежным, ни мягким. Он черствый и требовательный, как и Нейт. Мои ноги трясутся на его плечах, а в голове туман и смешанных эмоции, которые я не могу сдержать, поэтому позволяю им кружиться вокруг меня, как ореол.

Или, может быть, я та, кто находится в этом ореоле, плыву в стране сновидений, где все так хорошо.

Все это будто длится вечность, но я возвращаюсь в настоящее, внезапно и без предупреждения, когда он убирает пальцы из меня — свои и мои. Я хватаюсь за него, не желая отпускать его или это чувство.

Что, если это сон, и я больше никогда не буду так себя чувствовать? Что, если я проснусь и никогда не найду дорогу назад?

Но его следующие слова стирают все мои неправильные представления о том, насколько это реально.

— С этого момента, если у тебя есть какие-либо сексуальные потребности, я буду единственным, кто их удовлетворит.

Натаниэл

Ошибка.

Так и должно быть.

Каждую секунду с того момента, как она вернулась домой, и я потерял чертово хладнокровие, и до того момента, когда извивала подо мной, будто всю свою жизнь ждала, пока я сделаю это.

Словно она берегла это для меня, и в один момент кончила на мои пальцы, душа их внутри себя и не отпуская.

Все началось с того, что я увидел, как она спрыгивает с мотоцикла этого мальчишки. Ее губы были красными, волосы развевались на ветру, и она улыбалась. Широко.

Я должен был смотреть в другую сторону и держаться на расстоянии, как обычно, ведь это то, что я делал с тех пор, как переехал. Я позабочусь о том, чтобы у нее было все, что ей нужно, издалека. Как и ее запас ванильного мороженого, молочных коктейлей, снова с ванильным вкусом, и любимого фрукта — банана, просто потому, что нет версии ванильного фрукта.

У Марты есть особый приказ сообщать мне, когда эти вещи закончатся, чтобы один из нас позаботился о том, чтобы пополнить запасы.

— Все из-за Кингсли, — сказал я себе. Если бы он был здесь, то позаботился бы о том, чтобы у нее была нужная ей еда, для того, чтобы она не чувствовала себя подавленной.

В своей голове я снова использовал это оправдание, когда стоял посреди чертовой тьмы и смотрел, как ее юбка до колен едва прикрывает задницу, потому что она ехала на необычном байке, цепляясь за мальчишку.

Безопасный, скучный ребенок, которым, по ее словам, она ни хрена не хотела быть, но при этом находилась рядом с ним.

Затем он взял ее за руки, коснулся ее волос, притянул к себе и обнял. И я собирался пойти туда, снова используя Кинга в качестве предлога, поскольку точно знаю, что он ненавидит, когда она ездит на мотоцикле. Он был чересчур дотошным относительно удаления всего опасного из ее жизни.

Но, черт возьми, это не из-за Кинга.

Это из-за меня.

Взрослый мужчина задумал избить ребенка. Это было так ужасно, что мне пришлось воспользоваться моментом, и подумать, чтобы не реализовать эту мысль.

А потом она зашла в дом. После этого последовала цепь событий. Какими бы нелогичными они ни были, они просто сошлись вместе естественным образом.

Мне никогда не нравилось что-то настолько нелогичное, как когда она стонала на весь дом, потому что ее тугая киска едва могла взять мои пальцы. Мысль о моем члене внутри этого узкого места мучила меня с тех пор, как я вышел из ее комнаты, а она наблюдала за мной своими обвисшими глазами-хамелеонами, в основном зеленого цвета.

И теперь я знаю, как они выглядят, когда она возбуждена. Когда говорит о пальцах, желании и долбаных потребностях.

Сексуальных.

Теперь и у меня есть потребности, но они не сексуальные. Они яростные, как когда я увидел её, слезающую слезает с мотоцикла этого ублюдка.

Потому что она сейчас с ним.

Причина, по которой она ушла сегодня рано утром, не позавтракав, состоит в том, что ей не терпелось попасть на фирму и встретиться с ним.

Он прошел стажировку. Почему-то я даже не знал, что он подает заявку в W&S. Хотя должен был это предвидеть и убрать его с самого начала.

Его зовут Кристоф. И нет, я не ставлю перед собой задачу знать имена каждого стажера, но мне нужно было получить дело Кристофа.

И да, возможно, я хотел найти лазейку, чтобы выгнать его.

Я изучаю файлы, которые мне прислал HR, пока смотрю на зону стажеров из-за угла.

Гвинет и этот необычный байкер сидят вместе, толкают плечом друг друга и смеются.

Я смотрю на помощника адвоката, который должен ругать их за послабление. Или Нокс, который принял Кристофа, что неудивительно, и приказал своему стажеру вернуться к работе.

Очевидно, что ничего из этого не происходит.

Я снова смотрю на досье Кристофа, и моя челюсть сжимается с каждым фрагментом информации, который я читаю. Оценки, вопросы на собеседовании и посещаемость отмечены высокими отметками. Чрезвычайно многообещающе выглядит записка, оставленная о нем HR.

Может быть, я смогу отправить его в другой филиал и избавиться от него раз и навсегда.

Мои заговоры прекращаются, когда мой телефон вибрирует при звонке, закрывая мне доступ к электронной почте, а на экране мигает миссис Уивер.

Вот как мы с Себастьяном обращаемся к маме за ее спиной. Она последний человек, с которым я хочу говорить прямо сейчас. Или когда-либо.

Как только я нажимаю "Игнорировать", она отправляет сообщение.

Миссис Уивер: Ты просто проигнорировал меня, Натаниэль?

Очевидно.

Миссис Уивер: Ты можешь усердно играть в недотрогу, чтобы получить все, что хочешь, но я услышала нечто тревожное и мне нужно подтверждение, прежде чем все не полетит к чертям. Немедленно перезвони мне.

Что-то настораживающее, как например, кто-то, вероятно, спросил ее, гей ли я. Вот что говорят обо мне ее светские друзья, когда я отказываюсь встречаться с их чопорными и порядочными дочерьми. Что я гей.

Я игнорирую маму и ее поверхностное окружение. Мысль о ней и отце вызывает тошноту, от которой я пытался избавиться уже гребаные десятилетия.

Но Гвинет и необычный байкер все еще болтают и смеются. Они все еще заперты в собственном мире, будто всего остального их окружения не существует.

Я беру свой телефон и звоню ей.

Ее улыбка исчезает, когда она видит мое имя на экране, и несколько раз сглатывает, прежде чем берет трубку.

— Привет?

— Ты закончила отчет, который я отправил тебе сегодня утром?

— Почти.

— Почти еще не значит, что дело сделано, Гвинет.

— Мне нужно еще немного времени.

— В мой кабинет. Сейчас же, — вешаю трубку и поднимаюсь на лифте на верхний этаж, затем иду в свой офис и сажусь за свой стол.

Вскоре после этого в дверь стучат, и Гвинет заходит внутрь.

На ее лице легкий румянец, вероятно, из-за смеха с Кристофом. Мысль о том, как он слушает ее музыкальный голос и бодрость в нем, сжимает мою челюсть и наполняет внезапной, но мощной яростью.

Она останавливается посреди кабинет и вытирает руку о юбку. Сегодня она короче, а рубашка плотнее, первые две пуговицы расстегнуты. Но ее белые кроссовки все такие же на ней, как будто она не может с ними расстаться.

В каком-то смысле она не может. С тех пор, как у нее появился определенный вкус, постепенно начала формироваться и ее одержимость вещами. Я помню, как она впервые выпила молочный коктейль, когда ей было три года или около того.

Мы с Кингом готовились к экзаменам в колледже в его маленькой квартирке, в которую он переехал после школы. В то время он поступил глупо, отказавшись от тысячи вариантов нянь, потому что он не доверял никому вокруг себя — не то чтобы он кому-то доверял. В результате ему пришлось учить, кормить, менять подгузники и играть с ней.

Излишне говорить, что и меня втянули в это, поэтому мне пришлось потакать ей, чтобы она перестала ерзать и быть в целом раздражительной. Она не только была особенно требовательной, но еще и отказывалась спать и дать нам отдохнуть.

— Хватит ныть и иди спать, Гвинет, — отругал её я, когда она продолжала цепляться за ногу Кинга.

Ее подбородок задрожал, и она начала так сильно плакать, как будто наступил конец света. Кинг одарил меня смертоносным взглядом, ударил по подбородку, затем обнял свою маленькую принцессу и стал ее утешать.

Но она не переставала плакать. Потому что ей нужно было спать, но она отказывалась. Каждый раз, когда я смотрел на нее, она закрывалась лицом в шее отца и цеплялась за него, словно он был щитом.

В поисках решения я вспомнил, что Себастьян любил набивать лицо молоком, когда был младше, поэтому я пошел на кухню, чтобы нагреть немного, но остановился. Кинг подогрел ей бутылку, но толку от этого не было.

Поэтому я импровизировал и приготовил вместо него молочный коктейль, а затем добавил случайный вкус — ваниль.

Когда я дал ей детскую кружку, она прижалась к Кингу, принюхиваясь, как самый обиженный человек на земле.

— Все в порядке, Гвен, ты можешь взять это, — сказал Кинг приятным голосом, который он использовал только со своей дочерью. — Если дядя Нейт накричит на тебя, я дам ему по лицу.

— Нет, папа, — прошептала она. — Не трогай его.

Я улыбнулся, а она мне в ответ, прежде чем осторожно взять кружку. В тот момент, когда она сделала свой первый глоток, то замерла, ее глаза заблестели всеми тремя цветами, прежде чем широко улыбнулась и выпила его за рекордное время.

Через три минуты она, наконец, заснула, и мы получили возможность выучить материал как следует.

Безумие думать, что она сама сейчас студентка, примерно нашего возраста на то время.

Ее взгляд встречается с моим, все еще такой же яркий и невинный, как в детстве, хотя сейчас стал немного грустнее.

— Зачем ты меня вызвал?

— Как ты думаешь, почему я это сделал?

— Из-за отчета?

— Правильно. Почему он еще не закончен?

— Я все еще работаю над этим.

— Ты уверена, что делаешь это, а не флиртуешь в рабочее время?

— Я не флиртовала.

Я встаю и шагаю к ней. Она заметно вздрагивает, ее щеки становятся темно-красными.

— Что я сказал вчера?

— Ч-что?

— Что я сказал после того, после того, как ты кончила на мои пальцы? — я протягиваю руку, и она закрывает глаза, ее губы дрожат, прежде чем сжаться, но я просто закрываю дверь.

При этом она вздрагивает, ее глаза открываются и поднимаются, чтобы посмотреть на меня. На ее тонком лице запечатлено ожидание, смешанное с противоположной неуверенностью. У нее всегда был спектр диких, необузданных эмоций.

— Что я сказал, Гвинет?

— Что ты… позаботишься о моих сексуальных желаниях.

— И ты знаешь, что это значит?

Она медленно качает головой.

— Это означает, что ты немедленно расстаешься с этим парнем. Ты перестанешь флиртовать с ним или садиться на его байк.

Губы у нее дрожат, но в глазах горит огонь, синий пытается отбросить зеленый и задушить серый.

— Нет.

Я хватаю ее за подбородок и поднимаю голову.

— Что, черт возьми, ты мне только что сказала?

— Мне нравится ездить на байке Криса, и ты не имеешь право отнять это у меня.

— Ты покончишь с этим, и это окончательно.

— Нет.

— Ты же не хочешь, чтобы я тебя заставлял, Гвинет.

Я могу сказать, что она в равной степени напугана и взволнована по тому, как немного вздрагивает.

— Или хочешь? Ты этого желаешь? — мой голос понизился, я окинул взглядом ее скромные изгибы и те ноги, которые были у меня на плечах меньше чем двадцать четыре часа назад.

Она пристально наблюдает за мной, но ничего не говорит, поэтому я продолжаю:

— Ты хочешь, чтобы я снова вонзил пальцы в твою тугую киску, пока ты не закричишь? Или, может быть, на этот раз я воспользуюсь своим членом и трахну тебя так основательно, что тебе не хватит ума думать ни о каком мальчишке.

Ее губы приоткрываются, и она резко втягивает воздух, прежде чем сказать:

— Если ты хочешь, чтобы я покончила с этим, прекрати и ты.

— Что?

— Подвозить Аспен, — она сильно стучит ногтями, звук усиливается с каждой секундой. — Перестань улыбаться ей, флиртовать с ней и все такое.

— Что, черт возьми, ты несешь?

— Я видела тебя вчера. Вы вместе пошли пообедать и больше не вернулись.

— Потому что у нас были встречи с судьями.

Она морщит нос, как всегда, когда Марта совершает ошибку, не добавляя её любимый напиток к еде.

— Мне все еще это не нравится — я имею в виду, видеть её в твоей машине. Так что, если ты не хочешь, чтобы я не ездила на Харлее, не пускай ее в свой «Мерседес».

Не могу удержаться от улыбки, глядя на то, как она ведет переговоры. К тому же она такая встревоженная и серьезная, делает из мухи слона. Все ее предположения обо мне и Аспен необоснованны, но я не поправляю ее, потому что сейчас она выглядит до странности очаровательно.

— И что потом?

Это застает ее врасплох, заставляя хмуриться ее лоб.

— Потом?

— Что произойдет после того, как Аспен не будет ездить в моей машине, а ты на мотоцикле?

— Я не знаю.

— Ты собираешься вести себя хорошо?

Я слышу звук глотания, когда она смотрит на меня дикими глазами.

— Нужно ли мне?

— Хорошие девочки умеют.

— Но я не хорошая.

— Нет?

— Да, я немного сумасшедшая. Знаешь, как когда я поцеловала тебя в тот день. Так что не думаю, что смогу быть хорошей девочкой.

— Нет, можешь.

— Я плохая девочка.

Черт бы меня побрал, то, как она говорит таким возбужденным тоном, делает мой член чертовски твердым, это болезненно.

— Плохая?

— Ага.

— Мы должны что-то с этим делать. Я не могу, чтобы моя жена и стажер были плохой девочкой.

— Я согласна. Тебе следует что-нибудь сделать.

Я отпустил ее, и ее плечи согнулись, я полагаю, от разочарования, но она не имеет ни малейшего представления о том, что я для нее запланировал.

Потому что я уничтожил последнюю крупицу чувства вины и собираюсь подчинить её, показать ей, пока она не поймет, что ей вообще не следовало связываться со мной, черт возьми.

Пока она не пожалеет, что не выбрала безопасный и скучный выбор.

Я шагаю обратно к своему столу, не упуская ее взгляд, следящий за мной, затем сажусь и поманиваю к себе.

— Подойди сюда.

Она приближается ко мне медленно, как испуганный котенок, но это не так. Котенок, но не испуганный. Ни в коем случае.

Ее глаза заблестели.

Я раздвигаю ноги и наклоняю голову, приказывая ей вставь между ними, и она подчиняется, ее щеки впадают, и она покусывает их изнутри.

— Что ты собираешься со мной делать?

— Я научу тебя, как вести себя.

Гвинет

Он научит меня, как себя вести.

Это то, что он сказал. Это то, что я услышала, но до сих пор не могу в это поверить.

Я не могу поверить во многие вещи с прошлой ночи.

Проснувшись сегодня утром, я подумала, что может это был сон, и я все еще застряла в нем, но потом почувствовала его запах. Эти нотки пряностей и дерева остались на моих простынях и на мне еще долго после того, как он покинул мою спальню.

Так что это не могло быть сном, потому что Нейт никогда не заходит в мою комнату. Никогда.

Ах да, моих трусиков не было. Да. Я спала всю ночь без нижнего белья и продолжала тереть бедра друг о друга в отчаянной попытке воссоздать было ощущение, но безуспешно.

Потом я ушла рано утром, потому что не знала, что случится, если увижу, как он нависает надо мной за завтраком. Так он иногда и поступает с тех пор, как въехал. Он подкрадывался, опираясь на стойку и скрестив ноги в щиколотках, и пил кофе, пока не убеждался, что я что-то съела. Потому что, очевидно, мой молочный коктейль не считается завтраком.

И я не хотела, чтобы он меня воспитывал. Также не хотела видеть его утонченные черты лица и карающие глаза, или тот факт, что он может притвориться, что ничего не произошло.

Это медленно убило бы меня, а я еще не был готов к С-слову. Но вот я здесь. Снова под его пристальным вниманием, и он не делает вид, что ничего не произошло.

Черт, он даже назвал меня своей женой. В своем офисе. В рабочее время. И почему это так горячо? Потому что я чувствую себя на грани гипервентиляции, даже когда встаю между его бедрами. Его сильные, мощные бедра, которые могут с легкостью сжать и сломать меня.

— И что теперь? — я выдыхаю.

Вот каким становится мой голос, когда он так близко, что я могу впитать его тепло, так близко, что могу видеть линию его челюсти и прослеживать контуры лица, конечно, своим взглядом, потому что не думаю, что имею достаточно мужество прикоснуться к нему. Или, если мне позволят. Поэтому хватаюсь за стол позади себя и опираюсь на руки, чтобы у меня не было возможности действовать в соответствии с этим принуждением.

— Ни слова больше, Гвинет.

— Почему?

— Ты плохая девочка, да?

— Да. Очень, очень плохая.

— Плохие девочки не разговаривают, поэтому, когда я говорю тебе заткнуться, ты делаешь это.

— Хорошо.

— Ты все еще говоришь.

Я поджимаю губы, опершись на руки, пока костяшки пальцев не впиваются в ямку сзади. И у меня в спине или в позвоночнике покалывает, я не уверена где именно. Взрыв ощущений — это больше, чем я могу себе представить.

— А теперь садись на стол, — порядок в его голосе сочетается с постепенным потемнением его радужной оболочки.

Мои конечности дрожат, когда я запрыгиваю на стол, оставляя мои ноги болтаться внизу, так, что могу посмотреть вниз и увидеть его эрекцию.

Черт возьми.

Раньше я этого не замечала, хотя у меня не было шанса, потому что я смотрела только на его лицо, но теперь нетрудно понять выпуклость в его темных штанах. И я не могу оторвать глаз от этого. Не могу сосредоточиться ни на чем, кроме этого, даже на том, что внутри все трясется.

— Тебе нравится то, что ты видишь?

— Ага… — рассеянно говорю я.

— Почему тебе это нравится?

— Потому что ты хочешь меня, — эти слова вырываются из легких, и мое прерывистое дыхание следует вскоре после того, как я наконец встречаюсь с его взглядом.

Тень падает на его лицо, а челюсть дрожит. Суровое выражение лица лишает меня воздуха и заставляет заволноваться.

— Я никогда не думала, что ты захочешь меня, — признаюсь я тихим голосом, призывая все, что его расстраивает, уйти. Но становится еще хуже. Вены на его шее сжимаются и вздуваются, а мышцы груди расширяются так широко, что я думаю, что они разорвут его рубашку и пиджак.

— Кто сказал, что я хочу тебя? Может, я хочу только поиграть с тобой.

— Ты хочешь меня, и хочешь поиграть со мной, Нейт.

Он прищуривается на меня.

— Ты должна была сказать, что ты не игрушка, и я не хочу играть с тобой.

Поднимаю плечо.

— Мне все равно.

— Правда?

— Нормальный человек, наверное, так бы и поступил, но я немного странная и очень плохая девочка, так что ты можешь играть со мной сколько хочешь. Я буду твоей игрушкой, — по крайней мере, таким образом он не возведет между нами тысячу стен.

Так я смогу сблизиться с ним, пусть даже только из-за секса. Я согласна только на секс. Мне нравятся чувства, которые это приносит. И если то, что произошло прошлой ночью, намекает на эти чувства, секс с Нейтом, вероятно, уничтожит все мои мысли и ожидания.

И чтобы специально доказать, что все пойдет не так, как я себе представляла, Нейт тянется рукой к поясу моей юбки и теребит молнию, его большой палец касается моего бедра под рубашкой.

— Ты будешь моей игрушкой?

— Да.

— Я могу поиграть с тобой?

— Да.

— Ты разрешаешь мальчикам часто играть с тобой, Гвинет?

— Иногда…

Ему это не нравится. Ему это совсем не нравится, и это выражается в напряжении в его плечах и в том, как его прикосновения превращаются из исследовательских в откровенно доминирующие. Он крепко сжимает мое бедро, хотя тон его голоса все еще спокойный.

— Это правда?

— Эм-м-м…

— Ответь на вопрос.

— Да.

Я думала, что он ищет подтверждения моих предыдущих слов, но с каждой секундой его хватка становится все сильнее.

— Что ты им позволяешь?

— Я позволяю им трогать меня, щупать и брать мои соски в рот, — не знаю, почему я говорю это, но мне нравится, как это вытягивает из него суровое доминирование, поэтому я не останавливаюсь. — Мне приятно, когда мои соски между их зубами, когда они тянут, облизывают и кусают.

Все еще сжимая меня за бедро, он вырывает мою рубашку из-под юбки, и я вздрагиваю от этого движения, скользя по его столу. Я почти взвизгиваю, когда его рука двигается по моему обнаженному животу к лифчику.

Когда его большой и указательный пальцы сжимают мой сосок, я открываю рот в бессловесном хныканье. Он сжимает его, надавливая большим пальцем на тугой бутон, который болит с тех пор, как он вчера прикоснулся ко мне.

— Тебе было хорошо, когда мальчики играли с ними, да?

— Да, было.

Он нажимает сильнее, пока удовольствие не скапливается между моими бедрами, и я зажимаю их в беспомощной попытке не дать влаге распространиться.

— Раздвинь ноги, Гвинет.

— Но…

— Раскрой.

Мой пульс ревет в ушах от не подлежащего приказа, и я делаю это. Я позволяю своим ногам раскрыться, избавляясь от трения, которое безуспешно пыталась удержать.

— Теперь поставь ноги на стол, согните их в коленях и широко расставь, — с каждым приказом он поглаживает и сжимает мой сосок, пока я не задыхаюсь.

Но я делаю, как мне говорят, подтягивая юбку и раздвигая ноги.

— Шире. Дай мне посмотреть на эту киску.

Чёрт.

Я никогда не чувствовала себя такой незащищенной, как когда он пристально наблюдает за мной, будто не видел меня обнаженной вчера вечером. Как будто его пальцы не посеяли хаос внутри меня и не оставили измученной.

Все еще пытая мой сосок, он протягивает руку и сжимает меня через трусики, и я вздрагиваю, наклоняя голову набок, потому что хочу смотреть, как он наблюдает за мной.

— М-м-м. Ты мокрая, малышка.

— Да?

— Ага. Очень-очень влажная, — он скользит пальцами вверх и вниз по моим складкам, и хотя это происходит только через ткань, моя киска пульсирует от потребности.

— Нейт…

— Да?

— Мне нужно… мне нужно…

— Что тебе нужно? Скажите мне.

— Больше… большего.

— Но ты плохая девочка. Ты позволяешь мальчикам трогать себя, лапать, щупать эти соски и ласкать эту киску, не так ли?

— Я… больше не буду…

— Не будешь?

— Да.

— Почему?

— Потому что я не хочу их… я хочу тебя.

Он замирает, его руки прекращают трогать меня на долю секунды, и тогда я смотрю на него.

Лучше бы я этого не делала.

Выражение его лица выбивает из моих легких дыхание.

Его челюсти крепко стиснуты, но это не из-за неудовольствия, а из-за эмоций, которых я никогда не видела на его лице, или, может быть, он никогда не позволял мне увидеть.

Одержимость. Чувственная, глубокая и чертовски опасная.

Но вместо того, чтобы убежать от него, я бросаюсь прямо к нему. Я обнажила свою душу и тело. Я хочу это. Быть его.

До последней капли.

— Блять, Гвинет. С каких это пор ты научилась так говорить?

— Ты научил.

— Я?

— Ага. Потому что ты заставил меня захотеть быть женщиной.

— Ты хотела быть для меня женщиной?

— Да.

— Почему?

— Из-за того, как ты прикасался ко мне. И что хочешь меня.

— Значит, эти соски принадлежат мне, не так ли? — он сжимает один грубо, сильно, и я хнычу, но это быстро переходит в стон, когда он так же сильно сжимает мою грудь. — Эта киска тоже моя. Это моя киска, не так ли?

— Черт…

— Язык.

— М-м-м.

— Ответь мне, Гвинет. Чья это киска?

— Твоя.

— Верно. Моя. Так почему ты отдала его кому-то другому? Почему другой ублюдок смотрел на мою киску, не говоря уже о том, что прикасался к ней

Боже. Если он будет продолжать говорить так грязно, я могу кончить прямо сейчас.

— Потому что тебя там не было… ты не трогал меня, поэтому мне пришлось позволить мальчикам сделать это, но знаешь что?

— Что? — он стягивает мои трусики по моим ногам, и я не обращаю внимания на влажный след, покрывающий мои бедра. Я не зацикливаюсь на том, как его пальцы бесстыдно становятся влажными, потому что озабочена чем-то другим.

Его лицо держит меня в заложниках. Его красивое неземное лицо крадет мои мечты с тех пор, как я начала видеть в нем мужчину.

Я понижаю голос, глядя на него из-под ресниц.

— Я думала о тебе все время, пока они прикасались ко мне. Я представляла твои пальцы внутри меня и твой язык, облизывающий меня. Твои руки тоже были на мне, и они были такими сильными и мужественными, что я не могу перестать думать о них.

Он замирает с моими трусиками в руке, его глаза приобретают бешеный оттенок восхитительно коричневого.

— Блядь. Ты убьешь меня.

— Это плохо?

— Это чертова катастрофа.

— Я тоже заплачу за это?

— Черт возьми, да, — он отпускает мой сосок, и я издаю шумный разочарованный звук, теряя контакт.

Но мне не нужно долго ждать его следующего шага, потому что он снова засовывает мои трусики в карман и расставляет мои ноги шире. Шире, чем я думала, но мои ступни все еще стоят на его столе. А потом он приподнимает край моей юбки и засовывает в рот.

— Кусай и не отпускай.

Я делаю это, мои зубы впиваются в черный материал, но я не понимаю, почему он говорит мне не отпускать, ровно до того момента, пока он не опускает голову вниз.

Пока его рот не касается моего пульсирующего клитора. И, черт возьми, если бы я думала, что его пальцы — это оружие массового удовольствия, то его рот находится в совершенно другой категории.

Он проводит языком по моим влажным складкам, делая их еще более влажными и скользкими, а моя голова запрокидывается так далеко, что я удивлена, что не сломала шею. Удовольствие настолько чертовски сильное, что я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме того, где его тело встречается с моим.

Куда опускается его рот, и как сильно сосет. Так сильно, что я дрожу, так сильно, что мне кажется, он изгоняет мою душу.

Юбка выпадает с моих зубов. Я ничего не могу с собой поделать.

— Святое… дерьмо… черт…

— Что я сказал о языке? — он говорит напротив чувствительного места, и это похоже на грохот по моей сверхчувствительной коже.

— Я не могу… не могу это контролировать.

— Потому что ты близко?

— Да, — и потому что это он. Но я не могу этого сказать, потому что он продолжает выводить узоры своим языком на другом месте.

Мой клитор.

Черт. Дерьмо!

Спазмы охватывают меня без предупреждения, и я падаю. Я так сильно падаю, что, думаю, никогда не остановлюсь.

Падаю.

Удовольствие.

Порочность всего этого.

Тем не менее, я словно в тумане, и думаю, что все кончено. Но его щетина скользит по чувствительной коже моих бедер, а он все еще ласкает меня, сосет, покусывает, мучает мой чувствительный клитор.

По какой-то причине я сейчас намного ближе к пику, чем когда он трогал меня пальцами. И это приятно. Это такая чертовски приятная боль.

— Нейт… я больше…не выдержу… — я тянусь рукой к его волосам, пытаясь коснуться этих прядей, оттолкнуть его.

— Руки и ноги на столе, Гвинет.

Я возвращаюсь в исходное положение, хотя мои бедра сжимаются, и я чувствую, что меня поджигают.

— Это слишком. Не думаю, что смогу это выдержать.

Он поднимает голову между моих бедер, и я немного разочарована, не знаю почему.

— Мне остановиться, малышка?

Я даже не думаю об этом, качая головой.

— Хорошо, потому что я не планировал. А теперь прикуси юбку, пока не привлекла внимание всего этажа.

О Боже. Я забыла, что это рабочее место и кто-то может услышать. Пожалуйста, скажите мне, что у него здесь есть какая-то звукоизоляционная система, потому что я не могу контролировать звуки, которые выходят наружу, даже юбка между моими губами не помогает, когда он снова начинает сосать и лизать. Но на этот раз все по-другому. На этот раз он преподает мне урок, он учит меня, как себя вести.

Поэтому, когда его рот скользит к моему входу, я снова на грани. Но он не останавливается на достигнутом. Он засовывает свой язык в мое тугое отверстие, и оно настолько узкое, что я не могу поверить, что только прошлой ночью он вошел в него тремя пальцами.

Я беспорядочно бормочу что-то, моя слюна пропитывает мою юбку, когда он трахает меня своим языком в ритме, от которого у меня перехватывает дыхание и я полностью бреду.

Если он так умеет работать своим ртом, то какого это будет с его членом? И мысль о его члене во мне заставляет меня кончить.

Я корчусь на столе, ноги падают, а сердце колотится в груди.

Нейт продолжает сосать, лизать, трахать, снова и снова вытягивая волну удовольствия, пока я снова не оказываюсь на грани.

Когда он, наконец, поднимает голову между моих ног, которые превратились в желе, но я не зацикливаюсь на этом, потому что он облизывает губы. Те же губы, которые сосали, покусывали и трахали мою киску.

Я очарована этим видом, как он показывает, как попробовал меня, как смакует мой вкус на своем языке. Я не могу отвести взгляд. Не могу даже вдохнуть воздух в мои измученные легкие.

— У тебя действительно вкус очень плохой девочки.

Блять.

Я думаю, что что-то покинуло меня и перешло к нему. Я не знаю, что это, но мне кажется, что-то важно.

Жизненно необходимый.

И теперь я не могу его вернуть.

Натаниэль

Я никогда не играл в игры.

Это пустая трата времени и отсутствие цели, и это то, чем занимаются глупцы, чтобы чувствовать себя хитрыми или важными. Подобные утверждения абсолютно ничего не значат для меня.

Во всяком случае, это я создаю игры и устанавливаю правила, которым должны следовать все.

Так что представьте мое чертово удивление, когда я оказываюсь втянутым в игру, в которой не собирался участвовать. Игра, которой вообще не должно было существовать.

Я сейчас в центре внимания. Прямо там, где разворачивается игра — Гвинет.

«Ты можешь играть со мной сколько хочешь. Я буду твоей игрушкой».

Эти простые слова превратили меня в грёбаного ненасытного зверя. Я не только выиграл у нее в середине игры, но и имел полное право играть с ней, мучить, пытать ее.

Прошла неделя. Неделя с того дня, как я нарушил собственный протокол и внес секс в работу. Когда я заставил ее кончить и попробовал ее сладкую киску.

Я не смешиваю приятное с полезным. Никогда. Это непрофессионально, надоедливо и чертовски отвлекает.

Или это то, что я думал до моей ненужной игры с Гвинет. Потому что я, черт возьми, не подумал о рисках, когда сказал ей раздвинуть ноги, а затем приступил к действиям.

И, как у наркомана, потребность в большем увеличивалась с каждым днем.

Так вот, я ищу это долбаное отвлечение.

Я говорю ей вести себя правильно, а она этого не делает. Гвинет действительно не знает, как это сделать. Она либо уронит что-нибудь и наклонится, чтобы поднять это, выставляя напоказ свою задницу, либо флиртует с Кристофом.

— Мы просто разговариваем, — говорит она мне. Мы друзья и просто общаемся. Я не флиртовала с ним. Но, черт возьми, если она смеется вместе с ним, а он единственный стажер, с которым она разговаривает, то это гребаный флирт.

Поэтому я вызываю ее в свой офис, наклоняю ее над столом и довожу до пика. Иногда я прикасаюсь к ней, пока она не начинает кричать, корчиться и умолять. Мне нравится, когда она просит, когда ее маленькое тело так сильно зависит от меня, и что знает, что не сможет избежать моего гнева, если не будет умолять.

Затем, когда я прихожу домой и иду в ее комнату, также доводя её до оргазма. Я учу ее, как ей следует вести себя в фирме, что ей следует сосредоточиться на своей работе, а не на чем-то еще. Не разрешаю ей обедать с Себастьяном, Дэниелом и Ноксом. Да, один из них — мой племянник, но все же. Она слишком непринужденна с ними, слишком ярка, слишком жива, и я чертовски ненавижу это.

Еще я ненавижу то, что теперь все, кажется, ждут от нее кексов. Она неукоснительно приносила их всем, особенно для айтишницы и гребанного Кристофа.

Она либо ложится поздно, либо просыпается рано, чтобы испечь их, напевая фальшивую мелодию, пока Алекса играет её любимую группу Twenty One Pilots. Она никогда не говорила мне, что это любимая, но слушает их все время, и не важно принимает ли она душ, печет или помогает Марте на кухне. Всегда и везде. Теперь я понимаю, что это ее ванильные молочные коктейли и мороженое для ушей. Именно они удерживают ее в покое, даже если ее покой громкий.

Все это уже перебор. От нее и музыки до языка ее тела. Потому что она не просто поет, слушает и печет, она танцует, и это так же не попадает в ритм, как и ее прекрасный голос.

Гвинет очень шумная, когда одна. Настолько громкая, что ее трудно отключить. Настолько громкая, что она прерывает мое безжалостное молчание. Раньше я предпочитал то простое ничто, отсутствие звуков и ясность ума, которые помогают мне сконцентрироваться и работать, но с тех пор, как она разрушает этот властный мир, всякий раз, когда я слышу ее чертово «Алекса, включи плейлист Гвен», я не могу сопротивляюсь, чтобы не посмотреть её шоу.

Как сейчас.

Я прислоняюсь к входу в кухню и скрещиваю ноги в щиколотках. Вернувшись домой некоторое время назад, я принял душ, а затем пошел налить попить воды, надев полотенце. Что-то, из-за чего Гвен смотрела на меня пугающими глазами, когда ее щеки, уши и шея покраснели. Я переоделся в спортивные штаны и серую футболку. Иногда я забываю, что сейчас не один и что есть женщина, которая смотрит на меня так, будто я самая красивая и разочаровывающая вещь, которую она когда-либо видела.

Раньше мне было наплевать, каким меня видят женщины. Да, мы с Кингом часто привлекали внимание своей внешностью и спортивным телом, но все это было игрой. Мелкая, бессмысленная игра, которая никак не повлияла на мою жизнь. Так почему, черт возьми, я чувствую гордость всякий раз, когда Гвинет смотрит на меня, будто я единственный мужчина, которого она видит?

Вернемся к настоящему — я обычно остаюсь снаружи, чтобы она меня не замечала, но, черт возьми, сегодня я наблюдаю за ней вблизи.

Держа в руках лопатку в качестве микрофона, она играет роль бэк-вокалистки того, кто в настоящее время читает рэп. Жизнерадостная музыка наполняет кухню, она качает бедрами, словно потерялась в песне.

Я должен просмотреть досье, но сделаю это позже, когда она пойдет спать. Вот когда возвращается мое жестокое молчание, и я могу сосредоточиться.

Однако это может быть долбанной ложью, потому что я теряю понимание слова «концентрация» с тех пор, как сделал эту хаотичную девушку своей женой.

Она никогда не упускает шанс без приглашения ворваться в мои мысли. Всякий раз, когда я работаю, на собрании или даже в суде, не переставая думаю о ней, сидящей на моем столе с широко расставленными ногами и выкрикивающей мое имя, говоря, что была очень плохой девочкой и хочет, чтобы я научил ее, как быть хорошей. Хотя она искренне этого не имеет в виду, учитывая, что всегда так или иначе ведет себя непослушно.

И я не могу перестать думать об этом, о ее скрытых склонностях и сладком вкусе. Я не могу остановиться с самого первого раза.

С тех пор, как я прикоснулся к ней и получил стояк из-за гребаной дочери моего друга.

Я закрываю глаза, чтобы прогнать эту мысль.

Когда я открываю их снова, Гвинет прыгает под музыку, крича вместе с певицей о тишине. Та же тишина, которую она уничтожает прямо сейчас.

В этот самый момент она поворачивается в мою сторону и замирает, ее глаза широко раскрываются, а микрофон-шпатель все еще рядом с её ртом.

— Нейт, — мое имя звучит как взволнованный звук посреди громкой музыки, прежде чем она откашливается и кричит: — Алекса, стой.

Музыка останавливается, и она гримасничает.

— Я была слишком громкой?

— Ты так думаешь?

— Прости. Я думала, у тебя есть наушники с шумоподавлением или что-то в этом роде, потому что ты никогда раньше не жаловался на музыку.

Это потому, что я пришел посмотреть. Но я не говорю этого, а просто продолжаю наблюдать за ней. У нее мука на щеках, покрасневших от пения и танцев. Кепка закрывает ее рыжие пряди, но сквозь нее выглядывает несколько упрямых, и она дует на них всякий раз, когда они падают ей на глаза.

— Я пеку, — объявляет она, указывая на миски, муку, масло и беспорядок на столе.

— Я вижу. Кексы, полагаю?

— Ага. Я должна сделать больше, чем обычно, поскольку Дэниел их крадет. Да, и я придумываю новые ароматы, потому что, видимо, не всем нравится ваниль.

Я улыбаюсь от того, как она надувается. Она действительно обижена. Совершенно точно. Надеюсь, Кристоф тоже не любит долбаную ваниль.

— Полагаю, это кощунство?

— Да! — она аккуратно перемешивает то, что находится в миске. — За что ненавидеть ваниль? Она приятная, вкусная и хорошо пахнет.

— И скучная.

Ее голова вздымается вверх, а подбородок слегка дрожит. Когда она говорит, ее голос звучит глухо, как будто от-вот заплачет.

— Думаешь, ваниль — это скучно?

— Иногда.

— Но почему? Есть много чего, к чему ты можешь добавить ваниль, например, шампуни, гели для душа, эфирные масла и… и… все торты, молочные коктейли и мороженое.

— Это действительно много.

— И есть много других, таких как ванильный соус, сливки, йогурт и смузи. О, и знаешь ли ты, что он тоже используется во многих алкогольных напитках? Потому что он сглаживает острые нотки алкоголя.

— А это важно?

— Конечно! Должен быть баланс, и ваниль для этого идеально подходит.

— Я понимаю.

— Означает ли это, что ты передумал?

— Чтобы изменить свое мнение, нужно нечто большее.

— Тогда я буду продолжать попытки убедить тебя. Однажды ты влюбишься в ваниль и уже не сможешь вернуться назад.

— Думаешь?

Она коротко кивает.

— Я уверена.

— Это хорошо и все такое, но где ужин?

— А?

— Не говори мне, что забыла.

Между ее бровями появляется тонкий хмурый взгляд.

— Забыла о чем?

— Когда Марта попросила сегодня выходной, что ты сказала?

— Что я буду убирать, готовить и обо всем позабочусь.

Я приподнимаю бровь, и ее губы открываются.

— Ой.

— Правильно. Ой.

— Я… увлеклась выпечкой. Ужин выскользнул из головы.

— Ты часто так делаешь? Увлекаешься чем-то, что забываешь обо всем остальном?

— Да, раньше это сводило папу с ума. Иногда я читала книгу или убиралась, и он звал меня, но не получал ответа. Затем он находил меня и называл мое второе имя, потому что думал, что это заставляет его звучать строго, что, кстати, не так, — она собирается улыбнуться, но ее губы тянутся вниз, и я вижу, в какой именно момент она отталкивает это, как будто этого никогда не было.

Гвинет не из тех, кто забывает об отце только потому, что он в коме. Но вот как кажется в последнее время. Она перестала заходить в его комнату, убрала свою фотографию с ним из вестибюля дома и больше о нем не говорит. Она только что поскользнулась, упомянув о нем.

— Я это исправлю, — говорю я.

— Тебе не обязательно. Когда закончу, я приготовлю пасту.

— Будет быстрее, если ты будешь печь, а я готовить одновременно, — я уже на кухне ищу в шкафу то, что мне понадобится.

— Я не знала, что ты умеешь готовить, — она смотрит на меня через плечо.

— Я прожил один достаточно долго, чтобы научиться этому.

— Так это только по необходимости? Тебе это не нравится?

— Не особо.

— Что тебе тогда нравится?

— Работа.

Она закатывает глаза, засыпая тесто на маленькие вкладыши для кексов.

— Работа — это не хобби.

— Она может быть им, — я быстро режу помидоры, и она смотрит на меня со странным очарованием.

— Ого, ты хорошо владеешь ножом, — говорит она, потому что легко отвлекается и ей приходится выражать все, что у нее на уме, а затем качает головой. — В любом случае, должно быть что-то еще, что тебе нравится вне работы.

— Нет такого.

Она толкает противень в духовку, и, когда прислоняется к грязной стойке, ее верх поднимается по ее бледному животу, а мука размазывает ее джинсовые шорты, бедра и даже кроссовки. Она не обрадуется, когда наконец заметит это.

— Как насчет… когда ты рядом с Аспен? Что вы делаете?

— Работаем.

— Правда? Вы не занимаетесь другими делами вместе?

— Помимо работы, нет.

Она немного улыбается, потом говорит:

— Но это немного грустно.

Я бросаю ингредиенты в сковороду и добавляю оливковое масло и немного чеснока.

— Что мы трудоголики и не интересуемся тем, как потратить наше время зря?

— Что у тебя нет хобби. Я найду тебе одно.

— Не нужно.

— Да, в этом есть необходимость. Хобби — это важно. У всех, кого я знаю, есть хотя бы одно, а у некоторых — несколько.

— Все, кого ты знаешь — дети. У всех детей есть хобби.

— Это не правда. Есть Дэниел и Нокс, и им нравится многое, например, спорт и клубы.

— Они сказали тебе это?

— Ага.

Моя спина резко дергается, несмотря на мои попытки сохранять спокойствие. Дело в том, что я не могу перестать думать о ее веселых беседах с этими двумя ублюдками. Да, она общительна, особенно с теми, кто к ней хорошо относится. И это, вероятно, ничего не значит, но это не отменяет того факта, что эта идея наполняет меня неприятным чувством, которого я никогда раньше не испытывал.

Иррациональное чувство, за которым я не хочу искать причину.

— О чем ты с ними разговариваешь?

— О разных вещах.

— Например?

— Ничего важного.

— Если это не важно, не говори с ними ни о чем.

— Но они мне нравятся.

— Ты закончить это общение, и это окончательно.

— Нет.

— Гвинет.

— Я не говорю тебе, чтобы ты прекратил разговаривать с Аспен. Я взрослый человек, хотя и ненавижу ее, так что ты мне не можешь приказывать.

Я сужаю глаза. Она становится все более и более проницательной в переговорах и уступает дорогу. Но я разберусь с этими двумя ублюдками и с любой информацией о клубах, которую они ей скармливают.

Я наливаю в кастрюлю горячую воду и довожу ее до кипения, пока она наблюдает за каждым моим движением.

— А почему ты ненавидишь Аспен?

— Потому что… потому что она злая.

— Она была к тебе жестока?

— Она даже не разговаривает со мной.

— Точно. Так почему ты думаешь, что она злая?

— Все в W&S думают, что она такая.

— Я не собираюсь вдаваться в подробности, почему все так думают. Я спрашиваю тебя.

— Ну… папа ее ненавидит.

— Ты не твой отец, Гвинет.

— Кого ненавидит папа, того ненавижу я. Это так просто. Мы такие.

— Вот почему вы не навещала его неделю?

Она вздрагивает, ее губы сжимаются. Итак, я был прав. Она избегала его или своих чувств по поводу того, что с ним случилось.

Между нами на долгие минуты образовывается тишина, и в воздухе слышен только звук кипящей воды.

Она стучит ногтями так быстро, маниакально, что выдает свое внутреннее смятение.

— Ответь мне, Гвинет.

— Я… только что начала стажировку. Я сделаю это позже.

— Когда позже? Завтра? На следующей неделе?

— Чуть позже, — она поворачивается, чтобы уйти, вероятно, чтобы спрятаться в ближайшем туалете.

— Стой.

Она вздрагивает, ее ногти все еще стучат, но она не смотрит на меня.

— Повернись, Гвинет.

Она трясет головой так сильно, так сильно, что сотрясает все ее тело.

— Малышка, посмотри на меня.

При этом она делает это так медленно, пока ее глаза не встречаются с моими. Они приглушены, серый цвет распространяется на другие цвета, покрывая их, пока каждый глаз не становится слишком мрачным, слишком безжизненным.

— Скажи мне, почему ты больше не хочешь навещать Кинга?

Если это из-за меня, потому что она чувствует себя слишком виноватой за то, что мы делаем, пока он в коме, черт возьми, я не смогу с этим справиться.

С моей виной все в порядке, я могу с ней справиться, но не могу вынести мысли, что она ее задушила до смерти.

Я старше, у меня хватило жизненных ситуаций и уголовных дел, чтобы это контролировать. У нее нет. Она еще слишком молода и неопытна.

Несмотря на то, что она иногда не может заснуть и утверждает, что у нее пустой мозг, она все еще невиновна.

И чиста.

И мне не следует так гореть желанием все это запятнать.

Она берет тряпку, смачивает ее и начинает мыть стойку. Тяжело, быстро и с точными движениями. Но она остается в одном и том же месте, застряла на одном месте, которое чистит снова и снова.

— Потому что я не хочу думать о его исчезновении. Потому что, когда я иду в больницу, чувствую этот ужасный запах антисептика, и когда захожу в его комнату, знаю, что он не улыбнется мне, не обнимет и не назовет своим ангелом. Потому что он там, но не совсем. Потому что, когда я читаю для него, касаюсь его руки и плачу, не думаю, что он меня слышит. Если бы он услышал, он бы вернулся. Он сказал, что не оставит меня как мама. Но обещание он не сдержал. Он бросил меня, как и она, а теперь его здесь нет. И мне слишком больно думать о нем или о том, что мои родители ненавидят меня так сильно, что они оба бросили меня на двух разных этапах моей жизни. Так что нет, я не пойду ни завтра, ни на следующей неделе, ни в следующем месяце. Если я это сделаю, то увижу его, но не буду с ним разговаривать, и я немного злюсь на него, потому что он не сдержал свое слово. Так что я буду думать о нем так, как будто он уехал в длительную командировку и скоро вернется. Это единственный способ сдержать себя.

К тому времени, когда она заканчивает, она тяжело дышит, и по ее щеке течет слеза, которая попала ей в рот, но она не обращает на это внимания, поскольку вытирает все быстрее, резче, дольше.

Я медленно подхожу к ней и беру ее за руку. Она мокрая и покраснела. Она также царапала ногтем поверхность, пока не выступило несколько капель крови.

Она все еще крепко сжимает тряпку, как в тот день, когда я рассказал ей о происшествии с Кингом.

— Отпусти ситуацию.

Она качает головой, все ее внимание сосредоточено на прилавке.

— Забудь, Гвинет, — я нажимаю на ее запястье достаточно сильно, чтобы она разжала свою смертоносную хватку и высвободила влажную окровавленную ткань. — А теперь посмотри на меня.

Она делает это, хоть и нерешительно. Блядь. То, как она смотрит на меня, так чисто и чертовски доверчиво, что я не понимаю, почему это пронзает меня, черт возьми, в грудь.

— Кинг не бросил тебя, понимаешь? Это был несчастный случай. Если бы это зависело от него, он бы проснулся и вернулся к тебе. Он никогда бы не бросил тебя по собственному желанию. Если тебе не хочется навещать его, я не буду заставлять, но я думаю, что у него больше шансов справиться с этим, если ты продолжишь с ним разговаривать.

— Думаешь?

— Да.

Она кротко кивает.

— Все в порядке? Ты перестала думать, что он тебя бросил? Он не твоя мать. Он ненавидел эту женщину. Поэтому к черту её. Ты слышишь меня? К черту ее за то, что она бросила тебя на улице и была трусихой, сбежавшей в ночь.

— Да, к черту её.

— Хорошо.

Она улыбается сквозь слезы, и мне нравится это долбаное зрелище, как зеленый возвращается на поверхность, прогоняя серый. Она никогда не расстраивается надолго. Она всегда стремится двигаться вперед и изо всех сил старается оставаться на плаву.

Потому что она такая особенная.

— Слушай, Нейт.

— Что?

— Ты не комментировал мой язык.

— Пропустим это.

— Да черт возьми.

— Гвинет.

— Что? Ты сказал, что мы можем пропустить это.

— Не дважды, — я осматриваю ее палец, и, к счастью, он больше не кровоточит. — И перестань причинять себе вред, или я клянусь богом…

— Что? — слово такое хрипловатое, что еле слышно.

У нее есть привычка хотеть знать последствия. Иногда, подозреваю, она делает это специально, просто чтобы увидеть мою реакцию.

— Или я прикоснусь к тебе, доведу до края, но не допущу этого.

— Нет… не то.

— Тогда перестань причинять себе вред.

— Это подсознание.

— Тогда сделай это осознанным.

— Как?

— Практикуя самоконтроль и дисциплину, чтобы никогда не отклониться от ожидаемого.

Она качает головой, но не убирает руку с моей. Как будто это чертовски естественно, как и для меня.

— Это невозможно, Нейт. Иногда люди могут выйти из-под контроля. Это то, что делает нас людьми. Если бы мы все были совершенны, это было бы похоже на просмотр какого-нибудь научно-фантастического фильма, который мне не очень нравится. Я предпочитаю ужасы.

— Даже если они тебя пугают?

— Мне нравится жить на грани… стой. Откуда ты знаешь, что они меня пугают? Не думаю, что я говорил тебе об этом.

— Кинг сказал.

Улыбка красит ее губы.

— И ты это запомнил.

— У меня хорошая память.

— Не важно, — она все еще улыбается, вставая на цыпочки. При ее близости снова всплывают образы двухлетней давности.

Но сейчас все по-другому. Ситуация другая.

То, что она рядом, не кажется странным или чертовски тревожным. В отличие от того времени, я не подвергаю сомнению свою мораль или чертову человечность. Они могут отвалить.

Гвинет не целует меня, во всяком случае, в губы. Ее губы касаются моей щетины, когда она снова встает на ступни.

— Спасибо, что поговорили со мной о папе. Не знаю, как бы я справилась без тебя, Нейт.

Блядь.

Блядь. Блядь!

Меня захлестывает этот оттенок собственничества, который вытесняет мою гребаную жизнь.

И на этот раз все, о чем я могу думать, — это слова, которые я сказал своему лучшему другу в тот день, когда навестил его, сразу после того, как выпустил своего зверя на свободу.

Я забираю твоего ангелочка, Кинг, и она больше не будет чистой и невинной, потому что я забираю и это. Я должен извиниться, но это не так. Я не буду извиняться за то, что собираюсь сделать. Я не знаю, что именно она для меня значит и куда до куда мы дойдем. Но одно знаю точно.

Гвинет теперь моя.

Гвинет

Знаете, когда вы счастливы, но чувствуете, что со временем все превратится в эпический кластерный трах?

Да, это я сейчас.

Потому что последние пару дней были такими мирными, такими счастливыми, такими полезными. Папа даже взял меня за руку, когда я ходила навестить его на следующий день после разговора с Нейтом. Он слегка сжал ее, и я чуть не упал в обморок от счастья.

Врач не дал мне особой надежды и сказал, что это, скорее всего, подсознательная двигательная реакция и ничего не значит, но я этому не верю. Я уверена, что папа хочет проснуться. Кроме того, он приветствовал меня, потому что я уже давно не навещала его.

Я извинилась за то, что хотела похоронить его, пока он еще жив. И сказала ему, что не хотела этого и что просто не хочу, чтобы он бросил меня, как это сделала моя мама, и в этот самый момент он сжал мою руку.

Так что да, доктор ошибается, потому что папа меня слушал и ответил, так что я знаю, что он здесь, что он не оставил меня.

Что он не моя мама.

После этого у меня поднялось настроение, и я продолжала навещать его почти при каждой возможности, рассказывая о своем дне, а затем работая над заданиями, которые дает мне Нейт.

Боже, какой он суровый придурок.

Великолепный, но, тем не менее, придурок. Когда дело доходит до работы, у него совсем нет чувств, хотя он не против того, чтобы на своем столе или на диване съесть мою киску, как он говорит. Оно перестало быть моим в тот момент, когда он назвал её своей.

Но кроме этого, он не любит меня. Черт, с ним может быть сложно, потому что он такой засранец.

Я достаточно хорошо знаю характер Нейта, чтобы не иметь никаких неправильных представлений о льготах, но самое меньшее, что он может сделать — это относиться ко мне, как другие руководители к своим стажерам. Я не вижу, чтобы кому-либо из них было так тяжело, как мне.

Когда мы одни дома, все немного по-другому. Теперь он приходит посмотреть, как я пеку, и не возражает против громкой музыки, как я думаю. И у меня была миссия найти для него хобби, поэтому на прошлой неделе мы играли в карточные и настольные игры, и во все другие игры, которые я смогла придумать. Я каждый раз проигрывала, а Нейт говорил: «Следующий». Поэтому мы посмотрели несколько фильмов и поиграли на свежем воздухе, например, устроили пикник и разбили лагерь в саду. Не думаю, что он особо заботился об этом, но он меня баловал. Все время уговаривая меня уже сдаться.

Я не буду.

Это не нормально, что ему ничего не нравится. Так что я найду ему что-нибудь в знак моей признательности за все счастье, которое он приносит мне в эти дни.

И оргазмы.

Грязные, грязные оргазмы.

Теперь, если бы у меня ушло ощущение, что что-то не так, мне было бы легче думать обо всем, что правильно. Но с каждым часом становится все хуже. Может быть, это потому, что я сегодня не видела Нейта.

Прошлой ночью я заснула у него на коленях, пока мы смотрели фильм ужасов. Как я сказала Нейту, я никогда не была из тех, кто убегает от того, что меня пугает.

Я до сих пор иногда прячусь в шкафу со своим блокнотом, но в последнее время не так часто делаю это.

Еще кое-что, с чем у меня не было особых проблем в последнее время — это бессонница, потому что я спала как младенец после того, как использовала его бедро как подушку.

Я проснулась в своей постели одна, и нет, не была разочарован. Ладно, может немного.

Во всяком случае, когда я спустилась вниз, его уже не было. Марта сказала, что он пошел на работу рано утром, и когда я обнаружила, что он оставил мне стикер с надписью «Съешь свой завтрак», я спрятала его в карман, как только прочитала. Не то чтобы я собирала его записки. Хорошо, я вру.

А потом, когда пришла в W&S, его там тоже не было. Грейс сказала, что у него сегодня выездные встречи.

Так что, может, в этом и заключается плохое предчувствие. Дело в том, что я его сегодня вообще не видела. Безумие думать, что я выжила, мельком пересекаясь с ним в прошлом, но не видеть его целый день — это нарушает мое равновесие.

— Земля вызывает Гвен, — зовет мужской голос.

Я выхожу из оцепенения и сосредотачиваюсь на Крисе и Джейн. Мы вместе обедаем в ИТ-отделе, потому что мы классные ребята и не заботимся о толпе в кафетерии. И потому что Джейн не нравится, когда людей слишком много. Это делает ее очень нервной и неловкой, поэтому мы с Крисом не собираемся оставлять ее одну.

— Наконец-то вернулась в мир живых? — он спросил.

— Я была здесь все время, — лгу я сквозь зубы.

— Нет.

— Да, не была, — Джейн откусывает бутерброд.

— Эй! На чьей ты стороне, Джейн?

— Ни на чьей?

Я бью ее по плечу своим.

— Знаешь, я нашла тебя первой. Крис ненужный.

— Кого ты назвала ненужным? — он крадет мою картошку фри и бросает ее в рот, прежде чем я успеваю его остановить.

— Тебя!

— Врушка. Ты любишь меня, Гвен.

— Я хочу ударить тебя прямо сейчас.

— Э-э… ​​мне уйти? — говорит Джейн с невозмутимым видом. — Дать вам, ребята, комнату или что-то в этом роде?

— Мы не такие, — говорю я.

— Да, это не так, — Крис хлопает себя по груди. — Она разбила мое бедное маленькое сердечко, поэтому я пытался заполнить его всякой всячиной.

— Такие вещи, как клубная жизнь? — я спрашиваю.

— Ты не имеешь права судить меня, детка.

— Подождите, вы, ребята, были кем-то больше? — Джейн смотрит между нами.

— Чем-то крошечным, что Гвен безжалостно убила. Не дай себя обмануть невинным взглядом. Она разбивает сердца, — он изображает печальное выражение лица и двигает бровями. Придурок.

— Да, я поняла, что Крис слишком хорош для меня. Но я могу соединить вас, ребята.

— Что за херня? Я ранен, Гвен. Думаешь, мне понадобится твоя помощь, чтобы поладить с Джейн?

— Может, тебе нужна поддержка или что-то в этом роде».

— Спасибо, ребята, но… у меня другие вкусы.

Мы оба поворачиваемся к ней одновременно, и она просто беспечно пьет из своей воды.

— Ты сворачиваешь в другую сторону? — я спрашиваю, а затем ляпаю: — Извини, мне не следовало спрашивать об этом. Тебе не нужно отвечать.

— Я не лесбиянка. Думаю, я просто… люблю мужчин в возрасте

— О, — восклицаем мы с Крисом одновременно.

Джейн вообще-то моего возраста, а не двадцати пяти, как я думала. Но она гений — рано закончила колледж и начала здесь работать незадолго до моего прихода.

Но все эти детали уходят на второй план. Только одно важно и запомнилось мне; то, что ей нравятся мужчины постарше. Я знала, что не зря нашла ее интересной.

— Я легко ранен, — выдыхает Крис. — Теперь мне нужно быстро стать старше, чтобы попасть на ваш радар, дамы.

— При чем тут я? — шепчу я, откусывая большой кусок бургера.

— Да ладно тебе, ты любишь Натаниэля.

Я задыхаюсь, и Джейн передает мне бутылку с водой. Я чуть не проглотила все это, но это не снимает ожога в горле. Я смотрю на Криса, как будто он вырос на две головы.

— Какого черта ты так думаешь?

— Ты смотришь на него, будто он твой бог, сделанный на заказ, и ты не сможешь выжить, не поклоняясь его алтарю.

— Я… нет.

— Да, вроде как, — подтверждает Джейн.

— Ребята, вы знали это все время? — я наклонила голову. — Не могу поверить, что я настолько очевидна. Интересно, кто еще заметил это.

— Они не так близки с тобой, как мы, поэтому они, вероятно, понятия не имеют, — говорит Крис.

— Но я думаю, что Натаниэль становится очевидным, — говорит Джейн.

— Да, он продолжает звонить ей при любой возможности, — Крис крадет еще мою картошку фри, а у меня даже нет желания его останавливать. — Однако он лучше себя контролирует. Так что я бы сказал, что это относится только к тебе.

— И не так тонко. Она в депрессии, потому что его нет сегодня утром.

— Правильно?

— Эй! Можешь перестать говорить обо мне, как будто меня здесь нет

— Только если ты скажешь нам, когда это началось, — Крис прищуривается. — Это было до того, как ты рассталась со мной, не так ли?

— Я не знаю.

— Не знаешь? — спрашивает Крис, пока Джейн достает еще одну бутылку воды и пьет из нее трубочкой. Иногда она может вести себя как настоящая принцесса.

— Да. Просто так получилось. Я не уверена, было ли это все сразу или постепенно, но это произошло, и я действительно осознала это, когда мне было пятнадцать. Я также поняла, что с этим невозможно бороться. Сначала я попробовала. Я очень, очень старалась. Он лучший друг и партнер отца и его ровесник, так что это должно быть неправильно. Это было неправильно, и поэтому я изо всех сил старалась забыть о нем. Но я не могу, — и иногда это больно. Прямо сейчас, когда его нет рядом, а я не могу позвонить или написать, потому что он на встрече, и я не должна его беспокоить.

— Как насчет него? — спрашивает Крис. — Он разделяет твои чувства?

— Он… он просто заботится обо мне, пока мне не исполнится двадцать один год.

Крис украл еще мою картошку фри.

— Так это безответно?

— Наверное, — во всяком случае, влюбленность и глупые чувства есть. Физически нет, потому что я могу сказать, что он хочет меня так же сильно, как и я.

— Это зависимость, — неожиданно объявляет Джейн. — Он тебе нравится, но у него есть какая-то опека над тобой. Это не здорово.

— Это не правда.

— В каком-то смысле, — вмешивается Крис. — Я имею в виду, что было бы также жутко, если бы он трахал дочь своего лучшего друга.

— Почему ты называешь это жутким? — я почти кричу. — Я думала, ты не осуждаешь, Крис.

— Да. Я просто думаю об этом с точки зрения твоего отца. Как ты думаешь, он был бы полон улыбок, если бы узнал, что его лучший друг воспользовался его дочерью, когда ему следовало позаботиться о ней? Он старше. Он должен знать лучше.

— Он не воспользовался мной. Я выбрала это. Мне двадцать, и я могу принимать собственные решения.

— Эй, успокойся, — Крис смягчает голос. — Я просто говорил это с другой точки зрения. Сядь.

Тут я замечаю, что встаю и раздавливаю бургер жесткими пальцами. И я ненавижу это, ненавижу то, что так быстро взбесилась и чуть не вышла из себя. Если бы это был Нейт, он бы так не поступил. Потому что он старше и мудрее, и, возможно, Крис прав. Может, я просто не знаю лучше.

Я плюхаюсь на стул, глаза горят, сердце замирает в груди. Если люди, которые должны быть рядом со мной, тайно судят меня, что другие подумают об этом? Нейт был прав, сохранив брак в секрете.

И снова он предсказал будущее, в то время как я всегда застревала в настоящем. Он, должно быть, знал, что, если новости о нашем браке станут достоянием общественности, люди будут осуждать меня, а я отреагирую слишком остро и все испорчу.

— Другое дело, если ты ему нравишься, — мягко говорит Джейн. — Это означает, что это взаимно, и ты не гонишься за зависимостью.

Он нравиться мне.

Я думаю, он знает это.

Правильно?

Я имею в виду, почему он сказал все эти вещи о моем отце и вернул меня с обрыва, если он не чувствует что-то?

За исключением того, что он мог просто играть роль опекуна.

Но опекун так ко мне не прикоснется. Он не стал бы говорить так грязно, что мне нужно принять холодный душ, просто подумав об этом.

Хотя могло быть и так. Секс.

— Так вот где ты был.

Мы втроем смотрим на дверной проем, где стоит Нокс, прищурившись, глядя на Криса — его стажера.

Но не он застывает, почти превращаясь в статую.

Это Джейн.

Соломинка между ее губами, но она не пьет. Она смотрит на Нокса, который стоит с расправленными плечами. Это почти агрессивная позиция, что необычно для таких, как он.

Крис встает и показывает свою очаровательную улыбку.

— Я как раз обедал. Я выдохся.

— Тогда почему ты все еще сидишь там? — Нокс говорит своим серьезным голосом, что я редко слышу от него. Обычно он общительный со мной, но сейчас он звучит как британский злодей.

Мой друг тоже должен это почувствовать, потому что он ускоряет темп и покидает ИТ-комнату. Нокс этого не делает. Он продолжает смотреть. Я думала, что он смотрел на Криса раньше, но оказывается на компьютер. Или, может быть, это Джейн, но зачем ему на нее пялиться? Никто даже не знает, что она существует. Нейт называет ее айтишницей и только потому, что я говорю о ней. Она невидима для всех, и ей это нравится.

— Аспен ищет тебя, Гвен, — говорит он мне, медленно прерывая зрительный контакт с Джейн, чтобы сосредоточиться на мне.

— Зачем?

— Понятия не имею. Но тебе пора. Она не любит, когда ее заставляют ждать.

Я встаю, сопротивляясь желанию закатить глаза. Аспен — последний человек, которого я хочу видеть. Но я по-прежнему стажер, а стажеры не ведут себя упрямо со старшими партнерами.

Джейн с силой сжимает рукав моей рубашки, так сильно, что чуть не заставляет меня упасть. Я смотрю на нее сверху вниз, и тревога в ее глазах громкая и ясная, даже сквозь толстые, как дерьмо, очки.

— Гвинет, — это Нокс, и он явно нетерпелив. Я раньше не видела его таким, но не хочу оказаться на его стороне. Вроде вообще.

— Э-э, один момент, — я наклоняюсь и шепчу: — Что случилось?

Джейн на долю секунды крепче сжимает мою рубашку, прежде чем отпускает меня и шепчет в ответ:

— Ничего.

Я все еще в этом сомневаюсь, учитывая тот факт, что она выглядела как раз сейчас на грани краха. Но я также не хочу рисковать гневом Нокса, поэтому бросаю остатки своего бургера в мусор и прохожу мимо него. Я ожидаю, что он последует за мной, но он этого не делает.

Странный.

Я поднимаюсь на лифте и направляюсь в офис Аспена. Я уже передавала ей несколько файлов, так что я здесь не в первый раз, но все равно ненавижу это.

Ее помощник велит мне войти, и я стучу в дверь, ожидая ее короткого «Входи», прежде чем войду внутрь.

Ее офис большой, аккуратный и немного мужественный, даже если она самая элегантная женщина, которую я знаю. В каком-то смысле я понимаю, почему такие люди, как Джейн или даже Крис, уважают ее. Она очень трудолюбива и добилась успеха в мире, где преобладают мужчины, когда шансы были против нее. Мне, наверное, следовало бы дать ей повод для сомнений, но я просто не могу.

Мало того, что папа всегда изображал ее ведьмой, она еще и выбирала Нейта как единственного близкого человека.

Это мог быть любой мужчина, так почему же Нейт?

— Ты звала меня? — я спрашиваю, как только захожу внутрь.

Аспен отрывается от стопки файлов, сложенных перед ней.

— Нет. Не звала.

— Нокс сказал, что ты… Должно быть, это была ошибка. Потом…

— Подожди, — она встает и идет в мою сторону, а затем возвышается надо мной. Клянусь, это сделано специально. Ей нравится быть выше, красивее и старше меня. Ей нравится иметь преимущество во всем.

Ведьма.

Она скрещивает руки на груди, и я делаю то же самое. Ну а что? Она не может быть единственной, кто защищается.

— Нейт, вероятно, не говорил тебе этого, но я считаю, что тебе следует знать.

Шарик размером с мой кулак застревает у меня в горле. Сказать мне что? Что он в отношениях с ней и женится на ней, как только я достигну совершеннолетия, и он разведется со мной?

Успокойся, Гвен, успокойся.

— Что?

— Несчастный случай с Кингсли не мог быть несчастным случаем.

Так что дело не в ней и Нейте. Уф.

— Подожди. Что?

— Они обнаружили проблему с тормозами его машины. Это минимум, что-то, что можно было обнаружить во время осмотра. Но Кингсли какое-то время не проверял свою машину, поэтому полиция сочла это несчастным случаем.

— Так и?

— И? Ты действительно думаешь, что Кингсли не узнает, что не так с его машиной? Этот человек все замечает.

— Ты говоришь…? — мяч сжимается и блокирует мое дыхание. — Ты говоришь, что кто-то испортил тормоза?

— Я не знаю. А ты?

— Конечно, нет! Но кто захочет причинить ему вред?

— Серьезно, Шоу? У него больше врагов, чем накопленное им состояние. Возможно, он был для тебя любящим отцом, но для всех остальных он был безжалостным дьяволом.

— И Нейт знает это? Он знал о подозрениях, но никогда мне не рассказывал?

— Он думает, что это пустяк. У нас нет доказательств, а это значит, что мы не можем требовать повторного расследования.

— Тогда зачем ты мне говоришь это?

— Чтобы была внимательнее, ты отпрыск Шоу. Не будь на виду для своего же блага. Если это правда, и кто-то пытался убить Кингсли, может быть, ты следующая.

— Я не знала, что ты беспокоишься обо мне.

— Не беспокоюсь, — она прочищает горло. — Я беспокоюсь о фирме и Нейте, который будет вовлечен в каждый беспорядок, который ты устроишь.

— Он мой муж.

— На бумаге.

Я поджимаю губы.

— Может быть, это не только на бумаге.

— Что?

— Н-ничего, — черт, я чуть не рассказал ей наш секрет. И снова вспыльчивость чуть не одолела меня. Клянусь, это ее лицо. Оно слишком красивое, и я его ненавижу.

Я ненавижу ее.

Но я весь день думаю о ее словах. Например, кто захочет обидеть моего отца?

Я решаю заняться расследованием самостоятельно. Крис соглашается помочь мне в нерабочее время и говорит, что должен извиниться за то, что осуждал меня.

Он отвез меня в полицейский участок на своем мотоцикле, и я требую, чтобы мне предоставили записи о происшествии с отцом, но меня прогнали.

Однако я не ухожу оттуда, пока детектив из полиции Нью-Йорка, который знает моего отца, не впустил меня в свой кабинет и не закрыл дверь.

Я сажусь в кресло из искусственной кожи и смотрю на детектива Форда. Он высокий, худощавый, лысый, с черной кожей. Я бы не стала называть его другом папы, потому что иногда он идет против него. Серьезно, Нейт — единственный друг папы. Все остальные просто знакомые. Да, и у детектива Форда сильное чувство справедливости, так что это ставит нас на одну сторону, потому что у папы этого определенно нет.

— Вам не должно быть здесь, мисс Шоу.

— Мне просто нужны папины записи со дня аварии.

— Записи, — повторяет он, слегка прищурившись.

— Ага. С кем он разговаривал и все такое.

— Зачем?

— Потому что я обратила внимание на то, что, возможно, имела место нечестная игра

— Каковы ваши доказательства?

— В то утро он не был самим собой.

— Что именно?

— Он вел себя не так, как обычно, и казалось, что он был на грани чего-то.

— Почему ты не упомянула об этом раньше?

— Я не думала, что это важно, но теперь я считаю так. Пожалуйста, я просто хочу знать, что у вас есть.

— У нас ничего нет, мисс Шоу, поскольку мы не думаем, что это было покушением на убийство. Тебе следует вернуться домой, а в следующий раз, может быть, стоит послать Натаниэля.

— Это про моего отца. Мне не нужно никого посылать.

Детектив Форд все равно меня уводит, так как я отнимаю у него так много времени. Мои плечи сгибаются, когда я выхожу из офиса.

— Не повезло? — спрашивает Крис, когда я выхожу на улицу.

— Да.

— Может, тебе стоит спросить Нейта. Он адвокат твоего отца, верно? Он сможет покопаться в записях полиции.

— Он скрыл это от меня. Он не решит помочь волшебным образом. Я должна увидеть это сама и найти способ… ох, видеорегистратор! Этого больше нет в уликах, и я могу попросить компанию прислать отснятый материал.

— Если этого нет в доказательствах, это, вероятно, означает, что там ничего нет.

— Я не узнаю, пока не попробую.

Когда Крис отвозит меня домой, у меня кружится голова. Мне просто нужно связаться с автомобильной компанией, у которой есть обломки, и забрать отснятый материал. Я, наверное, должна обуздать надежду, но ничего не могу с собой поделать.

С тех пор, как папа впал в кому, я чувствовала себя беспомощной, как будто ничего не могу сделать, что является одной из причин, почему я позволяю темным мыслям о том, что он бросил меня, гноиться во мне.

Но теперь я могу.

Теперь я могу искать правду. Если есть кто-то, кто навредил отцу, я уничтожу его.

Я машу Крису, когда звук его байка наполняет окрестности. Они определенно ненавидят его — и, вероятно, меня за то, что я привела его сюда.

Я бегу к лестнице, чтобы добраться до кабинета отца и найти телефон автомобильной компании.

Мои ноги перестают работать, когда зловещий голос наполняет воздух.

— Что я сказал о поездке на этом гребаном байке, Гвинет?

Гвинет

Мой позвоночник покалывает и подпрыгивает, и я чуть не падаю от шока, услышав его голос.

Я не только прижимаюсь к стене, но и все мое тело оживает. От моих прерывистых вдохов до сгибания пальцев ног в белых кроссовках и вплоть до моей вздымающейся груди. Мои соски сжимаются, как и моя киска.

Это просто голос, черт возьми, голос среди миллиардов других; однако это не просто голос. Это его голос. Человека, в которого я не должна влюбляться, потому что это форма зависимости.

Это не здорово.

И папа убьет его, когда узнает об этом.

Но все эти мысли размываются на заднем плане, все это не имеет значения, потому что то, что я чувствую, здорово в моем сознании, а папы здесь нет. Он все еще не хочет просыпаться, поэтому я подумаю обо всем остальном, когда он очнется.

Прямо сейчас есть только голос Нейта и я, и его суровый голос, в котором я могу распознать гнев. В нем есть легкая вибрация, поэтому, хоть он и звучит спокойно, я знаю, что это не так. Ах да, проклятия. Он делает это только тогда, когда злится или возбужден. Я не думаю, что на данный момент последнее.

Во всяком случае, голос Нейта, вероятно, должен быть в списке, чтобы я могла снизить чувствительность и не терять свое самообладание всякий раз, когда его слышу. Потому что, хотя он и не выглядит в хорошем настроении, все, о чем я могу думать — это грязные слова, которые он шептал, рычал и приказывал этим голосом.

— Ответь мне, — настаивает он, все еще злой, все еще на грани чего-то.

Я смотрю на него снизу вверх и думаю, что лицо Нейта тоже должно быть в списке. Тело Нейта, а точнее его присутствие. Потому что это превращает меня в кучку гиперактивных нервов. Это настоящий вор, который крадет мое дыхание и рассудок.

Но я не могу перестать пялиться на него, на его широкий силуэт, залитый поздним полуденным солнцем, и на его великолепные волосы, которые настолько идеальны, что я хочу провести по ним пальцами и немного испортить, может быть, испортила его. Хотя нет, потому что он идеален, и я это ненавижу.

Я ненавижу зависимость.

— Крис и я просто встретились, — я не могу рассказать ему о полиции, потому что он позаботится о том, чтобы я ничего не нашла. Он заберет мое расследование, и, если я буду настаивать на его продолжении, он возьмет на его себя.

А это зависимость, правда? Оставить все в его руках и позволить ему со всем справиться. И поскольку я ненавижу эту мысль, я изменю ее. К черту это слово. К черту зависимость. Я больше не буду от него зависеть. С этого момента я обо всем позабочусь сама, чтобы никто не смог повторить это слово снова.

Я добавляю зависимость к дурацкому списку, который продолжает расти.

— Ты встречалась с Кристофом, — медленно и угрожающе повторяет он, и мои пальцы дрожат. Они так сильно трясутся, что думаю, он видит эффект, который оказывает на меня. Он видит, как сильно меня пугает. Но я не скрываю этого, потому что его глаза светятся темным цветом, от которого у меня перехватывает дыхание.

Его реакция на мою дрожь неправильна. Моя реакция на него еще более неправильная.

Мы ошибаемся.

— Ага. Мы встретились.

— Где?

— Где-то.

— Где-то — это не гребаный ответ, Гвинет. Где вы встретились?

— В… э… парке, — это такое глупое и обыденное место, но я не умею лгать, и это то, что пришло в голову в первую очередь. Мне следовало сказать ему дома или еще что-нибудь, чтобы оценить реакцию Нейта.

Но мне это не нужно, потому что он сейчас приближается ко мне, фактически преследует, с сжатой челюстью и широкими плечами, прорезающими горизонт, по крайней мере, для меня.

— Ты ехала с Кристофом в парк на его байке, верно?

— Ага.

— И что ты сделала?

— Кое-что

— Что именно?

— Разговаривали и… — я замолкаю, потому что он прямо передо мной, и я опьянена его запахом и мужским теплом, исходящим из его груди.

— И что?

Я вздрагиваю, и моя голова ударяется о стену, но это не имеет значения. Я теряю чувство боли и реальности, когда он такой большой передо мной. Из-за его огромных размеров я чувствую себя такой маленькой, и сжимаю бедра, потому что уверена, что он чувствует мое возбуждение, реакцию, которую я испытываю, потому что разница в размерах меня заводит.

— Продолжай. Что еще он сделал? Он прикоснулся к тебе?

— Ч-что?

— Он притронулся рукой к этому лицу? — он трогает меня за щеку, его кожа горячая. Или, может быть, моя, потому что я на грани возгорания.

— Нет.

Он проводит ладонью вниз к моему горлу, к точке пульса, которая вот-вот лопнет и выльется мое сердце.

— Как насчет здесь? Этот ублюдок тронул тебя здесь?

— Нет…

Рука, которая только что касалась моего лица, теперь сжимает мое горло. Крепко. Не настолько плотно, чтобы перекрыть мне кислород, но достаточно плотно, чтобы все мое внимание было сосредоточено на нем и на нервных окончаниях моей челюсти, где его большой палец касается ее.

Другой рукой он сжимает мою рубашку, и тянет ее, разрывая ее с большей легкостью, чем следовало бы любому мужчине. Я не вижу разлетающихся пуговиц, но слышу их звук, когда они разбегаются по лестнице.

Моя грудь выпрыгивает наружу, и даже при том, что она прикрыта бюстгальтером, это длится недолго. Он стягивает его вниз, разрывая бретельки на моем плече, и я задыхаюсь, звук настолько возбуждающий, что я не понимаю, что он исходит от меня.

Он обнажает мою бледную груди с двумя твердыми розовыми сосками, которые болят и твердеют с каждой секундой.

И попадающий на них воздух тут ни при чем.

Он хватает их своими большими руками, этими сильными, покрытыми жилками руками, и сжимает кончики вместе с такой силой, что я хнычу.

— Он трогал эти сиськи? Он щупал их, Гвинет?

— Нет… он этого не сделал.

— Он пробовал? Ты позволила ему?

— Нет… — я не могу перестать хныкать и стонать одновременно, потому что он сжимает мои груди вместе, сжимает мои соски и делает их более напряженными и чувствительными, чем я когда-либо испытывала раньше.

Я чувствую поток удовольствия, вызывая возбуждение в моих трусиках, и знаю, что он тоже это почувствует. Он собирается выяснить, насколько сильно он влияет на меня, когда отпускает мое горло и расстегивает молнию на моей юбке, позволяя ей упасть к моим ногам.

Он дотрагивается до меня через ткань моих трусиков, впиваясь своими длинными пальцами в мою нуждающуюся сердцевину с неистовой собственнической силой, которая заставляет меня подниматься на цыпочки.

— Как насчет этого места?

Мне не хватает кислорода, я не могу говорить. Я даже думать не могу. Его сила слишком грубая и густая, оборачиваясь вокруг моего горла, которое все еще покалывает от его хватки.

— Скажи мне, малышка. Он трогал мою гребаную киску?

— Нет…

— Он не сделал это? — он сжимает мои соски, затем скользит пальцами по моим капающим складкам и дразнит мой вход, и, хотя это происходит только сквозь ткань, я приближаюсь к краю, к которому может меня подтолкнуть только Нейт.

Край, где ничто и никто другой не имеет значения. Край, где остаемся только я и он, без осуждения, ярлыков и чуши со стороны мира.

— Он не может этого коснуться, — выдыхаю я.

— И почему же?

— Потому что это твое.

Его челюсти сжимаются, и я могу сказать, насколько он возбужден сейчас, потому что его ноздри раздуваются, и собственничество омывает меня волнами. Вот почему я говорю такие вещи. Я знаю, что они заставляют его потерять контроль и превратиться в могущественного доминанта, способного разорвать мой мир на части.

А потом он ругается, и я становлюсь влажнее от мысли, что он так меня хочет, что не может этого сдержать. Другие мужчины звучат грубо, когда они проклинают, он звучит горячее греха.

— Что мое? — его голос громче, глубже.

— Моя киска. Она твоя.

— Блядь.

— Пожалуйста, трахни меня.

Он закрывает глаза, и, хотя его челюсть напряжена, я думаю, он пытается вызвать некое терпение, но, когда он их открывает, то не успокаивается. Напротив, его глаза почти черные со всеми тенями, скапливающими его мужское лицо.

— Что ты только что сказала, малышка?

— Трахни меня, — теперь это почти шепот, немного неуверенный, потому что он сильно надавливает на мои соски и клитор, играет с тугими кончиками, дразня и катая их между большим и указательным пальцами. И давление пошатывается и вот-вот подведет меня.

Так что я позволила.

Я позволяю своим конечностям расслабиться, пока меня охватывает оргазм. Он долгий, плавный и легкий, как и все в нем.

Затем он поднимает меня и снимает с меня трусики, я осознаю это в своей дымке удовольствия, поэтому поднимаю дрожащие ноги по одной, чтобы помочь.

Сейчас я полностью обнажена — если не считать рваной рубашки и бюстгальтера, — а он все еще одет в строгий костюм, и по какой-то причине это еще больше усиливает жар. Чтобы сделать ситуацию еще более невыносимой, он засовывает мои трусики в карман. У него уже должна быть коллекция моего нижнего белья ванильного цвета, и я покупаю его, того же цвета, снова и снова.

А потом его руки снова на мне, одна сжимает меня за талию, а другая скользит в мою гладкую дырочку.

— Ты дрожишь, как лист после оргазма, и думаешь, что сможешь взять мой член, учитывая насколько ты туга?

— Я могу попробовать.

— Что, если ты не выдержишь? Что, если ты начнешь плакать от боли?

— Все нормально, — губы дрожат, а в горле пересохло, глотать неудобно. — Потому что потом тебе будет хорошо. Ты заставишь меня улыбнуться, когда я заплачу.

— Ты так уверена, что я сделаю это?

— Да.

— Но ты сказала, что будешь моей игрушкой, а игрушки ломаются.

— Но не я.

Странный взгляд пробегает по его чертам, когда он отпускает мое бедро и расстегивает штаны. Я не могу удержаться от тихого вздоха, который вырывается из меня.

Он огромный.

Я чувствовала его эрекцию на своем животе, моей заднице, моей киске — повсюду — и я предсказала, что он, вероятно, был большим, но ничто не могло подготовить меня к зрелищу передо мной.

Его член не только длинный и толстый, но еще и жилистый и твердый, такой твердый, что у меня слюнки текут, а киска сжимается вокруг его пальцев.

Капля прозрачной жидкости скатывается по нему и прилипает к его руке, он размазывает её по длине. Он не мягкий, хотя и медлительный, а я впадаю в транс по тому, как он прикасается к себе. Настолько гармонично, что мне хотелось бы, чтобы это была моя рука, а еще лучше — рот.

— Он такой большой, — бормочу я, задыхаясь.

— Ты передумали? Боишься, что мой большой член сломает твою крошечную киску?

Боже. Ему действительно нужно перестать говорить такие вещи, иначе я не смогу сосредоточиться. К черту, я все равно не могу сосредоточиться.

Или, может быть, я слишком сосредоточена на нем, на этом моменте и на том, как этот член поместится внутри меня.

— Я передумала. Думаю, это меня сломает, — закусываю губу.

— Ты права.

— Но всё нормально, — я протягиваю руку к его лицу, а не к его члену, и поглаживаю холодными, потными пальцами его щетину. — Потому что это ты.

Я чувствую, как мышцы его челюсти напрягаются под моей ладонью, и знаю, что он на пределе возможностей, может быть, даже больше, чем я, потому что он стонет. Это глубоко и грубо, и одновременно с ним он вытаскивает пальцы из меня.

— Теперь я действительно трахну тебя, малышка.

Я визжу, когда он поднимает меня в воздух с одной рукой под моей задницей. Это так легко, как будто он не несет человека, и я вынуждена отпустить его лицо, чтобы обнять его шею руками.

Тогда я оказываюсь в ловушке между твердыми выступами его живота и стеной. Я немного выше его, впервые смотрю на него сверху вниз, болтая в воздухе ногами.

— Обними меня ногами и держись крепче.

Я обхватываю ногами его узкую мускулистую талию, пока он скользит кончиком своего члена вверх и вниз по моим чувствительным складкам. Ощущение мучительное, и я инстинктивно качаю бедрами.

— Чувствуешь это? Это ты смазываешь мой член, чтобы он мог тебя трахнуть позже. Чувствуешь, как он становится влажным от твоих соков?

— Да… — смущение согревает мои щеки и шею, но я не могу не намочить нас обоих, пока мое возбуждение не покрывает мои бедра и его рубашку. Кажется, ему это нравится, потому что он все размазывает по нам.

— Так чертовски грязно, моя Гвинет.

Я почти исхожу из того, как он назвал меня своей Гвинет. Прикосновение его члена к моим складкам становится все интенсивнее и ритмичнее, пока я не вешу на волоске. И как только я думаю, что нить порвется, и я упаду со скалы, он проскальзывает внутрь. Это не больно или яростно, но все происходит за доли секунды.

Один. Все.

Каждый дюйм его огромного члена глубоко во мне. Так чертовски глубоко, что я хнычу и задыхаюсь, и мне кажется, что мои внутренности разрываются на части.

Потому что я так думаю.

Черт возьми. Это так больно. Это больнее, чем я представляла. Все истории, которые я слышала об этом моменте, бессмысленны. Они сказали, что будет больно, как будто ты хочешь умереть или заплакать, а я действительно хочу плакать, но совсем по другой причине, нежели от боли.

Например, насколько это нереально, полно, глубоко и правильно.

Нейт, кажется, не разделяет моих мыслей, потому что он замирает почти полностью, хотя дышит тяжело и глубоко. И его глаза цвета тьмы немного расширяются, когда они смотрят в мои.

— Блять, блять, блять! — его проклятия сначала тихие, потом становятся громче. — Ты девственница?

— Больше нет.

— Какого черта ты мне не сказала, Гвинет?

— Я не думала, что это имеет значение.

— Конечно, это чертовски важно. Я бы не трахнул тебя в первый раз у стены. Я был бы нежным.

— Мне не нравится нежность, — я глажу прядь волос, упавшую ему на лоб. — Мне нравится именно такой ты — грубый и непримиримый.

— Ты даже не представляешь, что такое, черт возьми, грубый, — он немного покачивает бедрами, медленно толкаясь, и черт бы его побрал, вспышки удовольствия, пробегающие по мне, слишком сильны, чтобы с ними справиться.

— Ты можешь научить меня. Мне нравится, когда ты делаешь это, — я тоже качаю бедрами, и это заставляет его немного прибавить темп.

— Тебе больно? — одна из его рук обхватывает мне за спину, а другая так крепко держит мое бедро, что его пальцы впиваются в мою кожу. Я думаю, он жаждет терпения, чтобы не трахнуть меня так сильно, как его член приказывает ему прямо сейчас.

— Нет, — я опускаюсь на его член еще несколько раз. — Так что не успокаивай меня и даже не думай сдерживаться. Покажи мне всего себя.

— К черту это.

И вот так он и делает. Он отдает мне всего себя.

Сначала он движется во мне глубокими, медленными толчками, и я плачу от того, как это хорошо, чертовски полно.

А потом он становится быстрее, и мое тело чувствует, что оно упало бы, если бы не сила его хватки, которая держит меня прикованной к нему цепью.

Каждый удар такой восхитительный и чувственный, и я хочу продолжать впитывать его. Его толчки, сила в его плечах и даже мои длинные стоны и медленное хныканье.

Но я не могу, потому что чувствую, как дикая волна кульминации вот-вот затянет меня под землю.

— Девственница. Блядь. — он кряхтит мне в грудь, берет сосок в рот и сосет его, а затем кусает, пока я не собираюсь рассыпаться здесь и сейчас. — Почему ты гребаная девственница, Гвинет?

— Я не хотела… заниматься сексом… — я не знаю, как я говорю со всем, что происходит внутри меня. Все слишком ярко и напыщенно.

— Почему?

— Я не нашла того, кому отдать её.

— Серьезно?

— Да, — и я думаю, что в глубине души я приберегла это для него. Я хотела, чтобы он был первым человеком, который исследовал эту часть меня, но я этого не говорю. Я не могу.

— Но я все равно пришел и взял её, не так ли?

— Да

— Потому что это моя киска, и она должна быть только моей, верно?

— Ага…

Мне больше нечего сказать, потому что я кончаю. Кульминационный момент затягивает меня и держит в заложниках, и я кричу от этого напряжения.

Нейт позволяет мне, он позволяет мне кричать его имя и как сильно я люблю это, как сильно я люблю то, что он со мной делает. Обычно он засовывает мне что-то в рот, чтобы я не закричала, свои пальцы или кусок одежды, но теперь он даже не пытается меня заглушить.

Вскоре после этого я слышу его низкое, глубокое ворчание и чувствую, как он сжимается и становится еще сильнее внутри меня. Мои стенки сжимаются вокруг его члена, желая, чтобы он остался там навсегда.

А еще тепло. На моей груди. Потому что он вышел из меня в последнюю секунду, отпустил и кончил на мою грудь.

Понятия не имею, почему мрачное чувство, такое похожее на разочарование, покоится на моей груди.

Но плохое настроение недолговечно. Стоя на шатких ногах, я не могу перестать смотреть на брызги его спермы на моей бледной груди, на кончиках сосков, и как она стекает по животу на сорванную им рубашку.

Но Нейт не смотрит на это. Он смотрит на мои ноги, хмурясь. Я также смотрю вниз и своим расфокусированным зрением различаю кровавый след, скользящий по моей ноге к щиколотке, затем пропитывающий мои белые кроссовки красным.

Между нами наступает долгая пауза, когда мы наблюдаем свидетельства того, что я стала женщиной.

— Блядь, — его проклятие тихое, почти шепот, когда он поднимает меня и несет на руках в свадебном стиле.

Я обвиваюсь вокруг него, вздыхаю, затем целую его шею и погружаюсь в глубокий сон.

Натаниэль

Гвинет крепко спит.

Я не могу перестать смотреть на нее. На тонкие линии ее лица, на легкий трепет длинных густых ресниц, на щеки. И на то, как ее огненные волосы обрамляют ее лицо.

Но больше всего я не могу перестать смотреть на кровь.

Ее девственная кровь, потому что раньше у нее не было секса. Она не позволяла ни одному члену войти в неё, а я повел себя как животное и прижал ее к стене.

Если бы у меня была хоть капля контроля, я бы остановился и отнес ее к кровати. Я бы надел долбанный презерватив, как обычно. Но все эти мысли пропали, когда она обняла меня ногами и начала двигаться, как будто она ждала этого момента столько же, сколько и я.

Способность здраво мысли исчезла, точка.

Мне следовало этого ожидать. Мне действительно следовало, черт возьми, этого ожидать.

Я оставляю Гвинет на её кровати принцессы, с муслиновыми шторами и пушистыми подушками, и иду в ванную, чтобы вымыть свой член.

Он покрыт остатками моей спермы и ее крови. И я не могу перестать смотреть на это. На доказательство того, что она принадлежит мне. На доказательство того, что она не выбрала никого. Только меня.

Меня охватывает волна ослепляющей одержимости. Сильнее, чем в другие времена, и чертовски яростно, потому что это нравится испорченной части меня.

К черту все. Мне это не просто нравится, мой член напрягается при воспоминании о том, как он проник в неё, когда она произнесла эти слова. Что не хотела никому её отдавать.

Никому, кроме меня.

Я медленно качаю головой и вытираю всю длину мокрым полотенцем, подавляя желание снова кончить, при воспоминании о том, какой тугой она была.

Кто я, черт возьми? Подросток?

Какого черта я думаю о сексе сразу после того, как он у меня только что был?

Обычно я этого не делаю. Для меня достаточно один раз кончить и всё. Ни больше ни меньше. Я убеждаюсь, что женщины тоже об этом знают, чтобы они ничего не ожидали после ночи секса и оргазмов.

Также обычно я редко довольствуюсь только оральным сексом. Мне нужно получить максимум от всего процесса. Секс. Однако часть меня сопротивлялась делать это с Гвинет в течении больше десяти дней. Я мучил себя и свой член в бесполезной попытке убрать ее со своего гребаного радара.

Но с каждым ее словом, с каждым оргазмом и с каждым гребаным сексуальным звуком моя решимость рушилась. Последней каплей было увидеть ее на этом необычном байке с этим ублюдком Кристофом и знать, что она была с ним наедине.

Так что мне пришлось заявить о своих правах самым простым, животным образом, насколько это возможно. Даже сейчас я до сих пор не знаю, что на меня нашло.

Я не такой.

Я не трахаюсь у стены, не трахаю девственниц, и, черт возьми, не трахаюсь без презерватива.

Гвинет разрушила все мои правила. Она запутывает мою логику, и я должен прекратить это. Я, блять, должен. Но сейчас это последнее, о чем я думаю.

Я одеваюсь и беру несколько полотенце, смачиваю их теплой водой и возвращаюсь в ее комнату. Она растянулась на спине, беззаботно закинув руки над головой, и только порванная рубашка и бюстгальтер беспорядочно цеплялись за плечи и туловище.

И кровь. Она высохла между ее бедер и спускается вниз к чертовски белым кроссовкам, которые теперь залиты красным.

Я сажусь на край кровати, кладу полотенца на прикроватную тумбочку, затем убираю обрывки одежды, которую жестоко порвал. Она как кукла в моих руках, полностью потерянная во сне, как бы я ни маневрировал и не передвигал ее.

Странно видеть, как она так глубоко спит. Она страдает бессонницей, поэтому поздно ночью печет или смотрит фильмы ужасов. Я часто нахожу ее спящей на диване, ее ноги подняты вверх, а голова склонена набок. Я отношу ее в ее комнату каждую ночь, чтобы она не сломала себе шею в таком положении.

Сняв с нее кроссовки, кладу теплое полотенце на ее розовую опухшую киску. Она вздыхает, бормоча что-то бессвязное. Когда она была ребенком, часто говорила во сне, и Кингсли нервничал, когда она иногда звала маму.

Он всегда это ненавидел. Гвинет нужна мама, да и сама женщина. Он ненавидит мать Гвинет с таким пылом, который я никогда не видел, чтобы он испытывал к кому-либо еще.

Он думает, что его дочь нуждается только в нем, что его достаточно, но он ошибается. Гвинет скучает по маме, хотя никогда с ней не встречалась. Я еще больше убедился в этом после того, как она упомянула о том, что её бросили. Она все еще ранена этим, и Кинг был неправ, скрывая свои чувства по этому поводу. Ей нужно было разобраться с этим очень давно — когда она была ребенком и говорила во сне.

Я вытираю кровь, и ее не так много, как кажется. Слава богу, потому что это зрелище заставило меня задуматься о том, чтобы отвезти ее в скорую.

Затем я не тороплюсь смываю засохшую сперму с ее груди, сосков и живота. Я хочу запечатлеть это зрелище в своей памяти, чтобы потом представить его себе.

Закончив, я прикрываю ее одеялом до подбородка, хотя чертовски стыдно скрывать ее соблазнительно бледную кожу и красивые сиськи.

— Мороженое… — бормочет она, и я не могу сдержать улыбку, которая расплывается на моем лице.

У нее нездоровая одержимость этим. И молочными коктейлями. И вообще всем ванильным. Она клала его во все, что я ем или пью, пытаясь переманить меня на свою сторону.

Я протягиваю руку и отбрасываю рыжеватую прядь от ее лба, и моя рука задерживается там, а затем медленно скользит к ее покрасневшей щеке.

Я знаю, что должен чувствовать себя виноватым. Я должен черт возьми жалеть и каяться каждому богу на планете за то, что трахнул дочь моего лучшего друга и мне это понравилось. И думаю о том, чтобы повторить это. Что я рехнулся, и обожаю тот факт, что я ее первый.

Но я не чувствую за все это вину.

Потому что я больной ублюдок и не извиняюсь за это.

Какой смысл признаваться, если вы не прекращаете действовать? И нет, я точно не собираюсь останавливаться.

Не сейчас, когда я почувствовал ее вкус.

Не сейчас, когда она официально моя.

Блядь. Мне нужно положить конец этим гребаным мыслям, потому что мой член упирается в ткань штанов с необходимостью действовать в соответствии с ними.

Я начинаю убирать руку, но она ловит ее своей и мягко кладет себе под щеку, как будто я новая подушка.

Раньше я отстранился бы и пошел в свою комнату, и попытался бы справиться с собственными проблемами со сном, но не в этот раз.

На этот раз я лежу на боку лицом к ней, глядя на ее мягкие черты лица с мечтательным выражением на нем. Затем мои руки касаются этого лица, и я убираю ее волосы за ухо.

— Не уходи… — бормочет она, вероятно, думая об отце или, может быть, о матери.

Но я говорю:

— Я никуда не уйду, малышка.

* * *

Я просыпаюсь от боли.

Мой член. Это чертовски тяжело и мучительно.

Я глубоко стону и открываю глаза. Обычно я сплю голым, потому что любое трение об одежду вызывает гребанный дискомфорт.

Я собираюсь наклониться и поправить его, когда мой взгляд встречается с очаровательными глазами-хамелеонами. Они такие яркие и блестящие, как будто зелень погубила все остальные цвета.

— Ты спал здесь, — выпаливает она, как будто ждала, когда я проснусь, чтобы могла произнести эти слова.

Блядь. Я здесь спал, а уже раннее утро. Обычно я не сплю так крепко. Я вообще не сплю, если сначала не истощу свое тело в спортзале.

Но я сделал это. Прошлой ночью. Даже в одежде.

— У меня не было выбора. Ты держала мою руку в заложниках, — я киваю в сторону ладони, которая все еще находится под ее щекой, и к тому, как она сжимает мое запястье.

— Мне все равно. Это все еще имеет значение, — она приближается к ней на дюйм, и я стону, когда ее бедро касается моей бушующей эрекции.

Она смотрит вниз, ее глаза расширяются.

— Это выглядит болезненно.

— Чья это вина?

Она садится, и простыня спадает, обнажая ее грудь, и я автоматически смотрю на нее. Мне нравится, что ей комфортно быть обнаженной рядом со мной. Она даже не пытается больше от меня прятаться.

— Моя?

— Да. И знаешь, что это значит?

Она качает головой, хотя ее глаза сияют, все еще взрываясь ярко-зеленым.

— Это означает, что ты позаботишься об этом.

Ее зубы впиваются в уголок губы.

— Позабочусь?

— Достань мой член, Гвинет.

Она карабкается между моими ногами, ее маленькие ручки теребят мою молнию, затем боксеры, пока между ее ладонями не оказывается моя толстая эрекция.

— Что мне теперь делать? — она перевод взгляд с моего члена на мое лицо, и снова это доверие. Она верит, что я скажу ей, что делать, и сделает все это. Никаких вопросов не было задано.

— А теперь прикоснись к нему своими красивыми губками и пососи.

Она гладит меня несколько раз вверх-вниз, и я стону. Мой член становится все тверже с каждым ее невинным движением. Но в ее глазах нет ничего невинного.

— Я всегда хотела это сделать, — она облизывает губы. — Я тренировалась.

Красный туман закрывает мне глаза при виде того, как она сосет у кого-то еще. Картина, на которой она раскрывает эти губы тому парню с необычным байком, поразила меня с чертовой яростью.

Это нелогично, в этом нет никакого смысла, но он есть и вызывает пожар в моей груди.

— Ты тренировалась? — спрашиваю я со спокойствием, которого не чувствую.

— Да, как ты думаешь, почему бананы — мой любимый фрукт? Но ты крупнее… и… я не думаю, что смогу взять тебя полностью. Но я хочу, — она наклоняет голову и лижет головку моего члена и каплю предэкулята.

Я резко втягиваю воздух, когда она берет меня в рот, как можно больше, смотря как она сосет и на впадинки на её щеках. Ее движения неопытны, и это чертовски возбуждает. Недостаток опыта она компенсирует чистым энтузиазмом.

Ее голова качается вверх и вниз, пока она сосет и лижет, и я хватаю ее за эти пряди, моя рука сжимает их.

Как будто моя хватка подстегивает ее, ее движения становятся длиннее, но выходят из-под контроля. Она придерживается своему темпу, продолжая ласкать пальцами мои яйца.

— Черт, — стону я. — Я люблю твой рот, Гвинет.

Она ускоряет темп, и я использую ее волосы, чтобы удержать ее на месте, пока качаю бедрами, ударяя ее по горлу.

Она бормочет и задыхается, но не пытается оттолкнуть меня. Во всяком случае, она сама призывает меня к действиям. Она раскрывает губы как можно шире и позволяет мне трахнуть ее в рот.

И я делаю это. Я толкаюсь вперед, пока напряжение не станет невыносимым, пока вся моя кровь не устремляется туда, где ее кожа встречается с моей, и она передает мне право использовать её рот так, как я считаю нужным.

Мышцы спины напрягаются с каждым рывком бедер, и я чувствую, как оргазм разрывает мои яйца.

Прежде чем я осознаю это, в воздухе эхом разносится рычание, когда я кончаю ей прямо в горло.

— Не глотай, — приказываю я, вытаскивая свой член из ее влажного и теплого рта.

Она смотрит на меня теми глазами, на которые я всегда смотрю, чтобы через них оценить ее настроение.

— Держи мою сперму в этом рту.

Она сжимает губы, и по ее подбородку стекает струйка спермы. Я сажусь и притягиваю ее к себе за руку, а потом мой рот оказывается на ее губах.

Я просовываю язык внутрь и пробую свою сперму из ее рта. Теперь она смешана с ней и на вкус как ваниль. Раньше я даже не думал об этом, но теперь это по-другому, это принадлежит исключительно ей.

Девушка, которая сейчас извивается напротив меня, ее обнаженные сиськи прижимаются к моей груди, когда она целует меня в ответ и позволяет мне опробовать себя через неё.

Она позволяет мне выпить то, что я с ней сделал.

И я целую ее сильнее, быстрее, спустя долгое время после того, как мой вкус пропал, и теперь существует только она. Чертова ваниль, мороженое и кексы.

Я отстраняюсь, когда она тяжело дышит, ее шея красная, а пульс бешено стучит. Блядь. Я был так поглощен этим представлением, что забыл дать нам возможность дышать.

Она смотрит на меня, ее губы распухли и приоткрыты, и это чертовски соблазнительно.

— Ты поцеловал меня в ответ.

— Ммм?

— Я думала, что ты никогда не сделаешь это. Поцелуешь меня, я имею в виду.

— Это не был поцелуй. А маленькая игра, в которой я просто попробовал свою сперму из твоего прелестного рта.

— Я люблю это. Эту игру. Давай сделаем это еще раз.

— Я думал, ты любишь все милое и неиспорченное.

— Думаю, не в сексе.

— Откуда ты это знаешь?

— Я хочу попробовать многие вещи.

— Многие?

— Да, все.

Я собираюсь трахнуть ее снова. Я чувствую это. И я сделаю.

Но сначала мне нужно ее покормить.

Я неохотно встаю и одеваюсь.

— Прими душ, встретимся внизу.

— Можно нам еще немного побыть в постели вместе?

— Нет, Гвинет. У нас есть работа, а ты все еще не выполнила ту нагрузку, которую я дал тебе вчера.

— Диктатор, — бормочет она себе под нос.

— Как ты меня только что назвала?

Она скрещивает руки на груди, сжимая их и подчеркивая.

— Ты диктатор, Нейт. Невозможный.

— Собирайся. У тебя пятнадцать минут.

— А если я этого не сделаю?

— Тебе лучше не знать. Веди себя хорошо.

При этих словах ее губы приоткрываются, и я выхожу из комнаты, прежде чем схватить ее и трахнуть, хоть ей все еще и больно.

Я иду в свою комнату, а после того, как принимаю душ и одеваюсь, иду приготовить завтрак. Марта смотрит на меня Она, наверное, поняла, чем мы занимались, но ничего не говорит.

Кинг знает, каких нанять сотрудников, которые знают, что нельзя вмешиваться в дела, которые их не касаются.

Она предлагает мне свою помощь, и я говорю ей, что могу позаботиться об этом, поэтому она уходит, чтобы выполнять другие свои обязанности.

К тому времени, как Гвинет заходит на кухню, я почти все приготовил.

— Садись, — говорю я ей, не оборачиваясь. — Я скоро закончу.

Ее руки обвивают меня сзади за талию, и она кладет подбородок мне на спину.

Я приостанавливаю жарку яиц.

— Что ты делаешь?

— Обнимаю тебя, потому что ты чертовски сексуально выглядишь, готовя завтрак в костюме и фартуке.

Меня охватывают два полярно противоположных чувства одновременно. Один из них — гордость и странное чувство радости, которых я никогда раньше не испытывал. Но другое — это чертово предупреждения.

Вероятно, я просчитался на счет этого.

Как привычка Гвинет заявлять о своих правах на все, когда она что-то преследует.

И мне нужно убедить себя, что это не так. То, что здесь нет «все включено».

Я выключаю плиту и смотрю на нее.

— У тебя неуместные мысли обо мне?

— Да, это проблема.

— Только неуместные мысли, правда?

Между ее бровями появляется легкий хмурый взгляд.

— Что ты имеешь в виду?

— Есть ли чувства, о которых я должен знать?

— Нет, — говорит она быстро, не задумываясь, и что-то рвется в моей долбаной груди. Это тот ответ, который я хотел услышать. Так какого хрена я хочу схватить ее за плечи и встряхнуть?

— Хорошо, потому что у меня тоже.

— Ты не испытываешь чувств или привязанности?

— Ни того, ни другого, и ты это знаешь.

— Да, — ее скромная улыбка на мгновение исчезает, а затем снова расцветает. — Не испытывай ко мне чувств, я просто использую тебя для секса, дядя Нейт.

Я скриплю зубами.

— Какого хрена ты меня так назвала?

Она отступает назад, ласково улыбаясь.

— Разве не так я должна тебя называть? Дядя Нейт.

— Прекрати.

— Хотя мне это нравится.

— Гвинет.

— Что, дядя Нейт?

Я хватаю ее за горло, и ее фальшивая милая улыбка исчезает.

— Скажи это еще раз, и я тебя накажу.

Она замирает, но ее губы дрожат, а в глазах больше голубизны, чем нежно-зеленого оттенка, как сегодня утром. В них тоже есть неестественная яркость, почти как в них собирается влага.

Я пристально смотрю на нее, и она смотрит в ответ, ее взгляд вызывающий и наполнен множеством недосказанных вещей.

Беспорядок где-то в доме прерывает нашу яркую сессию.

Первым до нас доносится голос Марты.

— Мадам, вы не можете войти.

Прежде чем я смогу понять, что происходит, женщина, которую я мог бы не видеть всю жизнь, и мне от этого не было бы ни горячо, и холодно, врывается на кухню. Женщина, которая не должна знать о моем соглашении с Гвинет.

Выражение ее лица надменное, и она сжимает руками свои драгоценные жемчужины

— Боже мой, Натаниэль! Что ты делаешь?

Я со вздохом отпускаю Гвинет.

— И тебе привет, мам.

Гвинет

Я никогда особо не задумывалась о встрече с родителями, потому что мы с Нейтом не пара.

Все это для удобства. Не должно быть чувств, о которых он должен знать, а я использую его только для секса.

Мудак.

Гребаный мудак.

Иногда я так сильно его ненавижу, и хорошо, назвать его дядей Нейтом, наверное, было не лучшим способом отомстить, но он причинил мне боль. Он разрезал меня пополам после того, как подарил лучшую ночь и утро в моей жизни. Он превратил меня в женщину, заботился обо мне и спал рядом со мной. И он не ушел, как обычно.

Он остался.

Не говоря уже о том, что он был милым и игривым и довел меня до такого оргазма, о котором я даже не подозревала. Потом все это растворилось в воздухе благодаря ему.

И мне пришлось нанести ответный удар. Вот что сказал мне папа; если кто-то ударит, не стой и не принимай его. Нанеси ответный удар, как можно сильнее, изо всех сил и с удвоенной агрессией.

Я сделала это и сказала, что использовала его, а затем назвала дядей Нейтом, потому что знаю, что он ненавидит это. Возможно, раньше он и хотел, чтобы я его так называла, но в последнее время это не так. Существовало негласное правило, согласно которому он никогда не будет называть меня ребенком, а я никогда не назову его дядей.

Но я сказала это, чтобы причинить ему боль, а не для того, чтобы это сработало. Он не чувствует того же, что и мы, простые смертные, потому что он бог, чье сердце сделано из камня. Я могу прикоснуться к нему, но никогда не смогу вдохнуть в него жизнь.

А теперь с нами еще один человек, и я даже не могу прикоснуться к его каменному сердцу, потому что внезапно его окружают стены. Нет, это не просто стены.

Это крепость.

Высокая, прочная, через которую не сможет прорваться даже армии.

Причина в человеке. Незваной гостье. Дебра Уивер. Я знаю ее, так как видела бесчисленное количество раз на мероприятиях, которые посещала с папой. Не говоря уже о телевидении. Она вторая половина влиятельной пары Уиверов, жена сенатора Брайана Уивера и классная женщина.

По крайней мере, я так думала.

Раньше я чувствовала, как Нейт окружал себя стальной стеной в ее присутствии. Как будто она — это армия, приближающаяся к его фортам.

Она не похожа на армию. Во всяком случае, она выглядит стильно и элегантно в своем сшитом на заказ бежевом платье и в черных высоких каблуках. Ее золотистые волосы собраны в аккуратный пучок, а светлые глаза смотрят безмятежно. К тому же она выглядит намного моложе, чем кажется. Я имею в виду, что старший брат Нейта, который умер много лет назад, был намного старше его, лет на десять или больше — если я правильно помню. Таким образом, Дебре примерно за шестьдесят, но, выглядит, будто ей за пятьдесят.

Как бы то ни было, ей сейчас не кажется смешным, когда она переводит взгляд между нами, как будто она беспощадная учительница, а мы двое наглых детей в ее классе.

— Мне очень жаль, — говорит Марта Нейту, но смотрит на меня. — У меня не получилось ее остановить.

Почему Марта смотрит на меня так, будто жалеет? Все хорошо. Мне больше не хочется навещать папу и плакать у его кровати, потому что это чувство брошенности бьет меня из ниоткуда.

Я не слышу звяканья пустоты в моем наполовину заполненном мозгу и не чувствую потребности записать миллион других слов в свой список.

Не могу.

— Остановить меня? — Дебра щелкает языком. — Это дом моего сына, и я могу приехать, когда захочу.

— Все в порядке, Марта, — говорит ей Нейт своим обычным спокойным тоном, и она убегает, склонив голову.

— Это не дом твоего сына, это дом моего отца, — поправляю я ее. Потому что это так, и я не позволю никому забрать что-либо от папы. Даже на словах.

Дебра прищуривается и смотрит на меня, черт возьми, с каких это пор они стали такими осуждающими? Они так успокаивают по телевизору и на мероприятиях.

— Что ты только что сказала мне, маленькая девочка?

— Я не маленькая девочка. Мне двадцать. И я сказала, что это папин дом.

— Поезжай в фирму, Гвинет, — холодно набрасывается Нейт, и я внутренне вздрагиваю от апатии в его тоне. Так он теперь будет ко мне относиться? Как будто я та, кому он может приказать?

В таком случае у него есть еще кое-что.

— Нет, у нас гостья, поэтому я хочу остаться, — я плюхаюсь на стул у стойки, где разложены мои кексы, мой ванильный молочный коктейль и вареные яйца, потому что Нейт помнит эти вещи. Он знает, что я люблю есть, пить и даже смотреть. Он просто не знает, как быть чертовски человечным, и без труда меня вскрывает. — Вы можете присоединиться к нам за завтраком, если хотите.

Я не имею в виду это, когда набиваю рот кексом, но Дебра приближается к нам, или, что более вероятно, она направляется к Нейту, который все еще стоит там, где я его оставила — позади меня.

— Я не могу в это поверить. Должно быть, это неприятная шутка, — Дебра звучит так, будто здесь происходит что-то ужасное.

— Что ты здесь делаешь, мама? — Нейт все еще в своем обычном спокойном состоянии, но в конце его слов есть напряжение.

— Ты не отвечал на мои звонки и сообщения, поэтому мне пришлось приехать и убедиться в этом самой.

Нейт не отвечает на звонки своей мамы? Теперь, когда я думаю о том, что он уже редко появляется на публике со своими родителями, хотя сейчас является их единственным ребенком.

— Когда Сьюзен сказала мне, что ты женился, я подумала, что она ошиблась, и твоя жена другая девушка. Как ее там звали? А, Аспен. Несмотря на то, что у нее нет должного происхождения, она, по крайней мере, сделала себе имя, и я могла бы над ней поработать. Я могла бы создать для нее образ. Но ты женился на этой… этой… маленькой девочке? Дочь Кингсли? О чем ты думал?

Я почти выпиваю весь свой молочный коктейль залпом, но он не тушит огонь, разливающийся в моем горле. Все ее слова заставляют меня гореть. Дело в том, что ее устроила бы, если бы он женился на Аспен. Что Аспен — правильный выбор для него. Что я маленькая девочка.

Боже, я ненавижу это и свой возраст, и думаю, что ненавижу Дебру тоже.

И… о, Сьюзен. Я чертовски презираю ее. Конечно, она пошла на споры с Деброй, потому что не получила того, чего хотела.

— Это необходимо для защиты фирмы и активов Кинга, — говорит Нейт в том тревожном спокойствии, которое, кажется, находится на грани.

— Это зарегистрировано, Натаниэль. Люди узнают, и мне придется разобраться со слухами и домыслами. Ты знаешь, что они скажут о тебе? Они скажут, что ты захотел ребенка, что она тебя привлекала, когда была несовершеннолетней и росла на ваших глазах. Они назовут тебя извращенцем, педофилом и чертовым развратником!

Я вздрагиваю при каждом ее слове. Я вздрагиваю так сильно, что проливаю немного своего молочного коктейля на стол и стучу ногтями. Сильно. Быстрый.

О Боже. Она права. Вот что скажет пресса. Они разорвут либо меня, либо Нейта на части. Они скажут, что я его соблазнила или он на меня охотился.

И они обязательно выберут второе, потому что это Натаниэль Уивер. Принц империи Уивер и сын сенатора. Так что они захотят его уничтожить и попробуют для этого все трюки.

Каждую ужасную уловку.

Пресса любит его семью. Они преследуют их. О них все время пишут статьи.

Однажды Себастьян привел свою девушку японского происхождения на мероприятие, и они сошли с ума от этой пары. Они даже писали отвратительные статьи, в которых утверждали, что он с ней для рекламы, потому что азиатская девушка заставляет его хорошо выглядеть.

Но любой, кто видел их наедине, знает, насколько Себастьян поклоняется этой женщине. Он любит ее со страстью, которую можно ощутить в воздухе и ощутить на вкус тонкими, но собственническими способами, которыми он прикасается к ней.

Это одна из самых крутых пар на земле, и никто бы меня не убедил в обратном. Определенно не гнилые СМИ, извергающие ложь ради собственной выгоды.

Как бы то ни было, Уиверы все время в центре внимания. И пресса без колебаний опровергнет Нейта и его семью. Его родителям придется отречься от него, чтобы сохранить свой имидж, и…

— Ей двадцать лет, и она не несовершеннолетняя. Перестань смотреть на нее или относиться к ней как к невежественному ребенку, и знаешь что? К черту прессу.

Дыхание, которое я сдерживала, со свистом вышло из меня. Это длилось так долго, что я чувствую жжение в легких и пепел, оседающий у основания горла.

Я смотрю на Нейта, потому что я благодарна. Ему не нужно было произносить эти слова, но он сказал их, и теперь я наконец могу дышать.

— Натаниэль! — Дебра сжимает жемчуг. — Это серьезно. Я не позволю тебе подвергать опасности то, как далеко мы с твоим отцом зашли.

— Я тоже серьезно, мама. Если ты видишь в этом проблему, предотврати ее заранее или позже с помощью СМИ. В противном случае мне плевать. Гвинет достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения, и ни ты, ни кто-либо еще не имеете права голоса.

Дебра кривит губы.

А я? Я хочу обнять его, но не могу, потому что он засранец, и я не могу испытывать к нему чувств.

Потому что, хоть он и заступается за меня, он делает это так, как сделал бы опекун. В каком-то смысле я нахожусь под его опекой.

Где я от него зависим.

— Я не одобряю этого, и Брайан тоже, — объявляет Дебра. — Тебе нужно с ней развестись.

— При всем уважении, мне плевать на то, что вы думаете.

— Натаниэль! Как ты смеешь говорить со мной таким тоном?

Я чувствую это тогда, когда его стены затвердевают. С каждой секундой они превращаются в чистый металл, и я хочу встать и проверить его, убедиться, что с ним все в порядке, но его поведение останавливает меня. Этот Нейт немного пугает, и я бы сразу бросилась к нему не из страха. Такой он мрачнее и заставляет мой позвоночник изгибаться в линию.

— Уходи, мама, — выдавливает он сквозь зубы. — И не возвращайся сюда снова.

— Я не уеду, пока ты не пообещаешь поступить правильно.

— Правильно? Что это, мама? Это правильно, бросить меня на нянек, чтобы вырастить меня? Или, может быть, ты поступала правильно, когда приложила все усилия, чтобы избавиться от меня, когда была беременна мной. Ты даже принимали наркотики, которые презираешь, верно? Но я был достаточно упрям ​​и нагл, чтобы выжить. Итак, ты решила, что пренебрежение — это следующее, чем убьешь меня. Ник уже был мертв, поэтому в моем присутствии не было необходимости, но я выжил, а он, блять, умер, и это неправильно. Все должно было быть наоборот. Я должен был попасть в эту аварию. Разве ты не это тогда сказала папе? Почему умер Николас? Почему не Натаниэль? Почему это должен был быть Николас?

Шлепок.

Звук разносится по кухне после того, как Дебра бьет Нейта по щеке.

Тогда я теряю терпение. Потому что сейчас во мне горит огонь. Мысль о том, что его родители обращались с ним так, заставляет меня заступиться за него, и я хочу, чтобы Дебра ушла. Я хочу, чтобы она перестала укреплять его стены и превращать его в камень.

Несмотря на то, что его слова были спокойными, я чувствую за ними морозный холод. Я чувствую его вкус на языке, и он щиплет.

Так что я практически спрыгиваю со своего места и шагаю к ней, вставая лицом к лицу.

— Уходи из нашего дома. Сейчас же.

— Заткнись.

— Нет, ты заткнись. И уходи, пока я не позвонила в полицию, чтобы они арестовали тебя за проникновение. Я не помню, чтобы приглашала тебя. И поверь мне, обвинение в незаконном проникновении не будет хорошо смотреться в прессе.

Она сжимает свои тонкие губы в линию, затем отпускает их. Я все время смотрю на нее, скрестив руки на груди и стуча кроссовками по полу.

— Это еще не конец, — объявляет она, прежде чем развернуться и уйти, стук ее каблуков эхом разносится по коридору.

Я выдыхаю и отпускаю руки, медленно поворачиваясь к Нейту. Я не ожидала, что он будет мной гордиться, но и не думала, что у него на лице появится хмурый взгляд.

— Никогда, я имею в виду, никогда не говори с ней снова.

— Да, я согласна. Я не позволю никому причинить тебе вред.

— Это не твое чертово дело, Гвинет. Мои отношения с моей матерью или кем-то еще — не твое дело.

— Ты такой придурок.

— Теперь, когда ты это знаешь, перестань вмешиваться и приступай к работе.

— Если ты продолжишь так отталкивать меня, у тебя никого не останется.

— Меня это устраивает.

— Я действительно ненавижу тебя прямо сейчас.

— Да мне все равно. А теперь сажай задницу в машину и поезжай в фирму.

Я понимаю, что он тяжело дышит, его грудные мышцы растягивают рубашку и фартук при каждом движении. И похоже, что он на грани чего-то — чего, я не знаю. Мне тоже все равно, потому что его слова оставили глубокую черную дыру в моей груди.

Неужели уже поздно добавлять его имя в список отрицательных слов?

Потому что мне отчаянно нужно избавиться от него. Мне нужно перестать болеть им, потому что его обидели родители. Мне нужно перестать испытывать боль, потому что он холодный и отстраненный, и его высокие стены приближаются ко мне, раздавливая меня.

Так что я хватаю сумку и выхожу из дома, а веду машину так безрассудно, что меня это пугает. Может, таким был папа в тот день. Он знал, что что-то не так, и попал в аварию.

Эта зловещая мысль заставляет меня сглотнуть, я замедляюсь, сильно замедляюсь и включаю плейлист из Twenty One Pilots и NF, потому что они меня успокаивают. Они такие же особенные, как и я.

Особенных людей неправильно понимают, и это нормально. Особенные люди получают травмы, и это тоже нормально. Потому что именно в этом мы особенные. Никакие стены не уничтожат нас и не остановят.

Через некоторое время, погрузившись в музыку, я готова погрузиться в нечто иное, чем этот утреннее сумасшествие. Но я не еду в фирму сразу, я еду в автомобильную компанию, где мне нужно подписать некоторые документы и предъявить удостоверение личности, чтобы доказать, что я ближайший родственник отца, чтобы смогла получить файлы с видеорегистратора.

Затем я еду в фирму и сажусь к Джейн в ИТ-отделе, чтобы насладиться покоем вдали от бдительных глаз Нейта. У него все равно назначена встреча с другими партнерами, так что на какое-то время я в безопасности.

Джейн предлагает помочь мне отсортировать файлы по разным датам.

Мы оба сидим в наушниках, слушаем записи и смотрим трансляции. Я все время подавляю собственные слезы. Когда я смотрю, как папа разговаривает, водит машину и жив, у меня в груди возникает комок. Он расширяется с каждой секундой, и я не думаю, что когда-нибудь сдуется. Или, может быть, у меня случится сердечный приступ. Паническая атака. Или любое другое нападение.

Я останавливаюсь, когда вижу, что последний человек, которого я ожидала увидеть, садится в машину отца. Аспен. Она рывком распахивает дверь и плюхается на пассажирское сиденье.

— Убирайся, — рявкает на нее папа, и даже я вздрагиваю.

Я часто забываю, что он не тот человек среди других людей, кто вокруг меня.

Возможно, он был для меня любящим отцом, но для всех остальных он был безжалостным дьяволом. Ее слова возвращают меня в реальность.

— Тебе нужно перестать быть таким трудным без причины, Кингсли, — говорит она ему таким же жестким тоном, как и его.

— У меня есть свои условия, и они окончательные.

— Бессмысленные условия. Ты не можешь ожидать, что они примут эти условия.

— Они сделают это мирно и урегулируют, или мы пойдем в суд и заставим их. В любом случае я выиграю.

— Ты ведь даже не хочешь, чтобы это было сделано мирным путем?

— Мирные пути скучны. А теперь уходи. Я достаточно с тобой поговорил за это десятилетие.

Она показывает ему средний палец, когда выходит из машины.

— Чертова ведьма, — бормочет папа себе под нос и уезжает.

Я скептически отношусь ко всему обмену мнениями, но продолжаю слушать его телефонные звонки, в основном с его помощником о работе и суде. Многие со мной, спрашивает, что я хочу на ужин.

В моих глазах скапливается влага, когда я наблюдаю, как его выражение лица смягчается всякий раз, когда он разговаривает со мной. Я все воспринимала как должное. Его любовь, внимание, присутствие. А сейчас у меня их нет.

Джейн хлопает меня по плечу, и я смотрю на нее, снимая наушники. Она дает мне свой и указывает на ноутбук.

— Я думаю, тебе стоит это послушать.

Я подключаю наушники и нажимаю "Воспроизвести". На экране появляется папа за рулем. На нем костюм со дня аварии, под глазами темные круги.

На приборной панели мигает неизвестный номер, и папа отвечает:

— Скажи мне, что ты нашел ее.

Я наклоняюсь ближе к себе на сиденье, но не слышу, что говорит собеседник, потому что папа слушает через наушник. Однако я вижу изменение в его лице, то, как оно превращается в гранит, и его суставы сжимаются на руле.

— Этого не может быть… — его голос низкий, почти шепот. — Она не может быть матерью Гвен. Посмотри снова.

Он заканчивает разговор, бросает наушник и несколько раз подряд ударяет по рулю. Я почти чувствую, как дребезжит перед ним панель приборов, потому что тоже самое происходит внутри меня.

Я правильно расслышала, не так ли? Он сказал, мать Гвен, верно? Означает ли это, что ее искал папа?

Судя по тому, что я только что слышала, он ее нашел. Он это сделал, и тут произошла авария.

Все это не может быть совпадением, не так ли?

Натаниэль

— Я думал, что ты не выдержишь миссис Уивер.

Я смотрю на своего племянника, когда он садится на стол для переговоров лицом ко мне. Остальные партнеры ушли, но он остался, чтобы сыграть ублюдочную роль.

— Ты знал, что она придет, но не сказал мне?

Он поднимает руки вверх.

— Эй. Мне позвонили только после того, как она ушла. В ярости со всей свой высокомерной славой миссис Уивер. Она продолжала спрашивать, знаю ли я, а затем сказала, что, конечно, знаю, и что я должен нести ответственность, если это станет достоянием общественности и все эти забавные вещи. Но больше всего ее по-королевски разозлило, что «маленькая девочка» выгнала ее. Гвен действительно это сделала?

— Гвинет. Её имя — Гвинет, — и она это сделала. Она выгнала мою мать, хотя она не из тех, кто демонстрирует грубость без причины. Несмотря на ее умный язык и дерзость, она не противник. Но у нее сильное чувство справедливости, и это подтолкнуло ее к такому разговору с миссис Уивер.

Я был в мрачном настроении с тех пор, как она уехала сегодня утром. Я удивлен, что смог провести эту встречу с достаточным количеством аргументов.

Так не должно быть. Это все не должно казаться пустым, грубым и непреклонным, как будто что-то внутри меня безжизненно. Как будто ее пустота сейчас со мной, и я не смог бы избавиться от нее, даже если бы попытался, потому что эта пустота ограничивает мое дыхание, как бы я ни развязывал галстук.

И поскольку она передала мне свою пустоту, возникает желание найти ее, черт возьми, вразумить ее, чтобы она перестала мечтать обо всем девичьем. Потому что это, черт возьми, девичьи мечты, заблуждения и все, что между ними.

Но даже если я поговорю с ней, она заставит эти мечты сиять ярче и ярче. Гвинет — человек, который любит маленькие жесты, но из-за них тоже сильно падает. И я не могу позволить ей смириться с этим.

— Она больше похожа на Кинга, чем я думал, — Себастьян весело улыбается, и я хочу стереть это с его лица. Я не хочу, чтобы она радовала его или кого-нибудь еще. Я единственный, кому должна быть предоставлена ​​такая роскошь.

Несколько месяцев назад он никогда бы не улыбнулся и не развеселился. Но с тех пор, как он вернулся со своей девушкой Наоми, я вижу, как сквозь него проявляется еще больше его прежнего очаровательного «я», и это приносит облегчение. Я ненавижу ворчливого и сварливого человека, которым он стал после ее ухода. Но это не значит, что я позволю ему повеселиться за мой счет.

— Если ты закончил, возвращайся к работе.

— Я еще далек от завершения. Ты все еще не сказал мне, что будете делать.

— Что?

— С миссис Уивер.

— Я не забочусь ни о ней, ни о ком-либо еще.

— Но она могла быть права. Вся ситуация может иметь неприятные последствия.

— И я позабочусь об этом соответственно, когда это произойдет.

— Это не похоже на тебя, Нейт.

Я смотрю на него, хотя понимаю, что он говорит. Я не из тех, кто двигается, не считая своих шагов и возможных последствий. Несмотря на поспешное решение жениться на Гвинет, я изучил результат. Я знал, что могут возникнуть осложнения, потому что не доверяю Сьюзен и ее разрушительным действиям. Хотя отец Кинга был достаточно умен, чтобы заставить Сьюзан подписать соглашение о неразглашении, запрещающее ей клеветать на его семью, включая Кинга и Гвинет, в прессе, иначе она потеряет какое-либо право на его деньги, я знаю, что это не гарантия. У меня даже есть заявление для прессы на всякий случай.

Но этих мер предосторожности вдруг стало недостаточно. Потому что в тот момент я не рассчитывал заходить так далеко с Гвинет.

Я не рассчитывал попробовать ее на вкус и стать зависимым. Я не рассчитывал, что меня так увлечет связь с ней, что я больше не смогу видеть свет в конце туннеля.

— Я разберусь с этим, когда это станет проблемой, — говорю я Себастьяну, который все еще ждет.

— У тебя есть что-то готовое?

— Конечно.

— Как насчет Гвен?

— Она не имеет к этому никакого отношения.

— В смысле? Она твоя жена. Конечно, имеет.

Я люблю это. Она твоя жена. Однако все остальное, что он сказал, не имеет такого же воздействия.

— Она не будет замешана в этом и это окончательно, Себастьян. Даже не думай рассказывать ей об этом, если что-то пойдет не так. Я не хочу, чтобы она была вовлечена. Понятно?

Он медленно кивает, но смотрит на меня так, как будто мы встречаемся впервые.

— Ты другой.

— В плане другой?

— Несколько недель назад, клянусь, ты бы заставил ее встать перед прессой с тщательно написанным заявлением, и ты бы подготовил ее как произнести его с правильными эмоциями и языком тела, которые казались бы невинными, но на самом деле все было бы рассчитано. Ты бы превратил это в слезливую историю, потому что это то, что у тебя получается лучше всего, не так ли? Ты используешь цели своих клиентов как мотиватор, чтобы превратить их в актеров и выиграть дела. Вот как ты зашел так далеко.

Это правда.

Вот насколько велики и безграничны мои амбиции. Я выигрываю дела, чтобы использовать их как ступеньки. Я выигрываю дела не потому, что у меня есть чувство справедливости, а потому, что меня мучает ненасытная потребность пойти дальше.

В любое место.

Как поезд.

— Она не одна из моих клиентов. Она дочь моего лучшего друга.

— И все? — он снова улыбается.

— Что, черт возьми, это должно значить?

— Не занимай оборонительную позицию, дядя. Я просто задаю невинный вопрос. Она для тебя всего лишь дочь Кинга?

— Отвали.

— Я получил ответ, который мне нужен.

— Почему ты так счастлив? Я думал, ты против этого брака.

— Это было тогда, когда я подумал, что она попала в одну из твоих паутины и станет еще одной ступенькой, но оказалось, что это не так. А может, все было далеко не так, — он спрыгивает со стола и хлопает меня по плечу. — Удачи, Нейт.

— С чем?

— Хоть раз оказаться в чьей-то паутине.

И с этими словами он выходит, напевая веселую мелодию.

Его слова весь день крутятся у меня в голове, отказываясь заткнуться или исчезнуть.

И когда пора возвращаться домой, я готов перестать игнорировать присутствие Гвинет. По словам Грейс, она провела весь день с айтишницей, и я знаю, что это одно из ее успокаивающих мест, поэтому я не вызывал ее. Она все равно отдала моему ассистенту всю работу, о которой я ее просил, так что у меня не было причин для этого.

Теперь я знаю.

А теперь мне нужно усадить ее и рассказать обо всех вариантах. Те, о которых я говорю со своими клиентами, чтобы у них не было радужных мыслей о том, что их ждет в реальном мире.

Я никогда не хотел, чтобы Гвинет подвергалась этому воздействию, но мне нужно, чтобы она была подготовлена. Мне нужно, чтобы она могла стоять прямо, даже если она станет мишенью.

Но она не из ИТ-отдела. И ее молчаливой подруги тоже нет. Моя челюсть сжимается, когда один из инженеров говорит мне, что она ушла с Джейн и Кристофом.

Конечно, опять этот гребаный Кристоф.

Я беру свой телефон и звоню ей, когда иду к машине, но она не отвечает.

Мой кулак так сильно сжимает руль, что я чуть не срываю его с петель.

Затем я снова набираю её номер, выезжая из W&S. По-прежнему нет ответа.

Я развязываю галстук, нажимаю на педаль газа и добираюсь до дома за рекордно короткое время. Ей действительно нужно научиться отвечать на свой гребаный телефон.

Однако, когда я вхожу в дом, в воздухе не слышно громкой музыки, не слышно ее фальшивого пения и хаотичных танцев.

Тихо.

Безжизненно.

Пусто.

Точно так же, как дыра, в которой она меня оставила.

Марта уехала на день, и это всего лишь один гигантский тихий дом. Не так давно это было бы моей гаванью. В конце концов, это то, что я предпочитаю — тишина, порядок и полная дисциплина.

Это то, ради чего я работаю, ради чего мне нравится возвращаться домой. Но сейчас та же тишина звучит жестоко и чертовски неправильно.

Я снова звоню ей и дергаю галстук, когда она не берет трубку.

Моя голова забита изображениями ее с Кристофом, и я чуть не сломал телефон, который продолжает звенеть у меня в ухе.

Я на грани того, чтобы сломать и другие вещи.

Мои мысли представляют места, где он держит ее руками, где его руки лежат на ее гребаном теле. Том же самом теле, которое принадлежит мне, и никто не должен к нему прикасаться, кроме меня.

Но что действительно заставляет меня потерять терпение, так это то, что он касается ее не только физически, но и эмоционально. Что он там, где я, блядь, никогда бы не оказался.

Это ввергает меня в навязчивый мыслительный процесс, в который я бы не позволил себе закручиваться при нормальных обстоятельствах.

Но это далеко не нормально.

Я решаю сосредоточиться на работе, потому что это обычно проясняет мой разум.

Но не сегодня вечером.

Потому что я все время смотрю на часы, на отсчитываемые минуты и часы.

Я все думаю о том, как она вмешивается, чтобы конфисковать мой кофе и заменить его зеленым чаем со вкусом ванили. По ее словам, чай лучше для моего здоровья, и она не может заставить меня заболеть.

— Я вроде как защитница W&S прямо сейчас. Представляешь, если могучий Нейт Уивер заболеет? Нет, потому что этого не может случиться, — сказала она однажды вечером, ставя чай на мой стол. На ней были одна из ее бесчисленных пар крошечных джинсовых шорт и майка, которая спадала с ее бледных плеч, а влажные волосы покрывали поясницу. Из-за нетерпения она никогда не сушит волосы должным образом.

— В тысячный раз говорю — я предпочитаю кофе, Гвинет.

— Кофе не дает спать по ночам. Поверь, чай лучше

— И я должен поверить тебе на слово?

— Ага. Как твоя личная помощница, я знаю, что делаю.

— Личная помощница?

Она усмехнулась, взъерошила волосы и откашлялась.

— Да.

— Я не помню, как давал тебе этот титул.

— Я сама выбрала. Дело не в тебе, Нейт. Речь идет о наследии W&S и папы.

— Я понимаю.

— Так что тебе придется смириться с этим.

— Неужели?

— Ага.

— Скажи мне, должна ли моя личная помощница одеваться так? — я указал на её топ, на котором заглавными буквами было написано «Чертовски хорошая девочка».

Не прерывая зрительного контакта, она схватила его за подол и потянула вниз, пока он не прижался к ее груди. На ней не было бюстгальтера, потому что один из ее розовых сосков выступил наружу. Мой член прижался к моим штанам.

— Разве я не такая?

— Какая?

— Хорошая девочка.

— Ты чертовски отвлекаешь, вот кто ты, — я постучал по столу. — Подойди сюда.

— Зачем? — она растягивала свою майку, пока я не увидел второй ее сосок. — Ты собираешься сделать меня хорошей девочкой?

— Все будет с точностью до наоборот. Подойди сюда. Сейчас же.

Она это сделала, и я показал ей, насколько она плохая, пока на ней была только майка. А потом она уснула, а я сидел на диване в своем кабинете, и всю ночь был в смятении.

Но это не сравнить с тем, в каком сейчас я в смятении. Уже поздно, а она еще не пришла домой, не говоря уже о том, что она все еще не отвечает на телефонные звонки.

Когда я уже подумываю о том, чтобы вернуться в фирму и получить номер Кристофа в отделе кадров, телефон у меня в руке завибрирует.

Мои надежды рушатся, когда на экране вспыхивает имя Нокса.

Я отвечаю:

— Чего ты хочешь?

С его конца доносится тихое гудение музыки, как будто он находится на какой-то вечеринке.

— И тебе привет, Нейт.

— Сейчас уже нерабочее время, если ты не заметил.

— Заметил, поэтому я звоню, — затем я слышу шелест одежды и шарканье ног. — Подожди.

— Ммм, — это женское бормотание или стон рядом с ним, но я не могу сказать наверняка.

— Только не говори мне, что ты кого-то трахаешь и тем временем звонишь мне?

— Я более профессионален, чем это. Я просто… кое-что проверяю… а теперь молчи, красавица.

— Я все еще жду причины твоего звонка, Нокс.

— О верно. Разве ты не новый опекун Гвен, или диктатор, или кто-то еще? Я подумал, тебе следует знать, что она достаточно пьяна и не может встать.

Я вскакиваю на ноги так быстро, что кресло на колесиках ударяется о стену.

— Она с тобой?

— Технически нет.

— Нокс, скажи мне, что я только что слышал не ее голос, или я клянусь, черт во…

— Это не она. Господи Иисусе, успокойся, Нейт. Я столкнулся с ней, когда пришел в клуб.

Вот где она была все это время. В гребаном клубе.

Я кричу на Нокса, чтобы тот прислал мне адрес, но не могу сохранять хладнокровие, потому что весь гнев и напряжение сегодняшнего дня вот-вот взорвутся.

И она увидит мой гнев.

Гвинет

Я не пьяна.

Да, я шатаюсь, и мое тело кажется легким и горячим, но это только из-за музыки.

И танцев.

Обычно я не люблю электро, но внутренняя энергия держит меня в приподнятом настроении. Я потащила за собой Кристофа и Джейн, и даже позвала Джен и Алекса присоединиться к нам. Джен не смогла, но Алекс — тусовщик, поэтому вскоре появился.

На самом деле они все тусовщики. Обычно я разрушаю все развлечения. Та, у кого фобия слов и общая фобия внешнего мира.

Но, может быть, я все-таки пьяна, так что это не имеет значения.

Алекс стоит на несколько шагов позади меня и прыгает под веселую музыку. Он немного выше меня, но худой и в хорошей форме из-за того, что ездит на велосипеде. Крис танцует со мной, позволяя мне кружиться в его руках, хотя час назад он сказал, что нам нужно идти домой.

Он повторяет это снова, перекрикивая музыку:

— Ты слишком много выпила, Гвен. Я тебя подвезу.

— Нет! Я не пьяна, — ругаюсь я. Ладно, может пьяна. Но совсем немного.

— Гвен, пошли, — Крис пытается схватить меня за руку, но я вырываюсь и прижимаюсь спиной к груди Алекса.

— Ты идешь домой. Я остаюсь, — я прижимаюсь задницей к Алексу, он обнимает меня за талию, и мы вместе раскачиваемся под музыку. — Алекс такой веселый.

Он веселый, потому что расслаблен и любит травку, и ему все равно. Вот почему я всегда предпочитала проводить время с Крисом. Редко можно встретить таких людей, как Крис, которые понимают, что я немного сумасшедшая, немного другая. Но в том-то и дело, что сегодня вечером я не хочу быть сумасшедшей или другой. Я хочу быть похожей на Алекса. Я хочу забыть о том, что видела и слышала сегодня.

Начиная от Дебры и Нейта, и заканчиваю папой. Я хочу забыть, что мой отец искал мою мать, и когда он нашел ее, то сразу же попал в аварию.

Поскольку бросить меня было недостаточно, ей пришлось забрать у меня и папу.

В глазах скапливается влага, и я вытираю ее тыльной стороной ладони. Я благодарна, что здесь достаточно темно, и никто не может увидеть мою слабость.

Иногда темнота успокаивает.

Сегодня вечером нужно забыть. Вот почему я купила распутное платье, которое слишком обтягивает, едва закрывает мою задницу и показывает половину моей спины, а затем выпила больше шотов, чем когда-либо.

Как будто я плыву в другом месте, а не нахожусь на танцполе. Да, я посреди извивающихся тел, веселой музыки и фиолетовых огней, но это не так. Я снова брожу в этой пустоте, позволяя ей гноиться и пожирать меня до костей.

Обычно я могу заполнить его, как-то оттолкнуть, повторяя в голове слова «пустой», «пучина» или «опустошенность». Но не сегодня вечером. Сегодня мне так больно, что я не могу ни на что уменьшить чувствительность.

— Где Джейн? — спрашиваю я Криса, пока мы с Алекс двигаемся в ритме музыки.

Несмотря на то, что я убедила ее надеть платье и пойти с нами, она сильно волновалась, потому что здесь много людей, и она не любит их больше, чем я в мои пустые дни.

Она отказалась танцевать, пить или что-то еще, просто села с энергетическим напитком в углу нашей кабинки, но ее там больше нет.

— Она, наверное, ушла, — кричит Крис сквозь музыку. — Тебе тоже пора, Гвен.

— Почему с тобой так трудно? — я провожу пальцами по его подбородку.

— Да чувак, — Алекс двигает руками вверх и вниз по моему телу, лапая меня. — Веселись.

— Может, нам стоит научить его, — я улыбаюсь и, покачиваясь в руках Алекса, хватаю Криса за щеки и притягиваю его к себе так, чтобы он прижался ко мне спереди.

Затем я трусь своей задницей и животом об их эрекции, чувствуя, как они сразу затвердевают. Рычания и стоны наполняют мои уши, и я облизываю губы, опьяненная ощущением, что я их обоих так возбуждаю.

— Это не ты, Гвен, — шепчет Крис мне на ухо, в его тоне явно прослеживается возбуждение.

Я скольжу своей грудью по его груди, а задницей — по растущей эрекции Алекса.

— Может быть это настоящая я.

Мы больше не танцуем. Через несколько секунд сцена исчезает, и я улетаю. Я позволяю волне поглотить меня, потому что они оба хотят меня, и, если я им позволю, они будут трахать меня одновременно.

Но когда я закрываю глаза, передо мной не Крис и Алекс, а человек, который так глубоко запечатлены в моей душе, что я вижу его лицо, как если бы он был здесь.

Стоит напротив меня, хмурится, челюсть напряжена, потому что ему это не нравится. Он не любит, когда я трусь своим телом о двух парнях, которое принадлежит ем. Так что я делаю это усерднее, перехожу на следующий уровень, пока их стояки касаются моего платья, и это единственное, что я чувствую.

Ты первый причинил мне боль. Вот что значит, когда тебе делают больно, засранец.

Не имеет значения, что я хочу верить этим словам, верить, что могу причинить ему боль, отдав себя кому-то другому, потому что мое тело, душа и даже мой разум ненавидят эту идею.

И мое сердце. В настоящее время оно сжимает, ноет и царапает меня, чтобы я остановилась.

Я не этого хочу. Это не те руки, которые заставляют меня чувствовать себя в безопасности, как будто я могу отпустить все в любой момент и все равно не рухнуть на землю.

— Что за…

Я слышу ошеломленный голос Алекса перед тем, как сильная рука, о которой я только что подумала, обхватила мое запястье, и оттащила меня с силой, от которой перехватило дыхание.

Пожалуйста, не говорите мне, что мое воображение разыгралось достаточно, чтобы вызвать в воображении что-то нереальное.

Когда я открываю глаза, задыхаюсь от вида перед собой.

Я прижата к телу, но это не Алекс и не Крис. Это сильнее, выше, шире и настолько мужественее, что это должно быть преступлением.

Он должен быть преступлением.

Потому что я всегда испытываю искушение совершить это конкретное преступление, сделать шаг, который сведет меня с ума, даже если знаю, что в какой-то момент упаду на землю. Даже если уверена, что это будет последний шаг, который я сделаю.

Я думаю, это то, что чувствуют преступники. Они знают, что их могут поймать, что они будут наказаны, но все равно идут на это. Потому что преступление того стоит.

И сейчас я смотрю на него. На свое собственное преступление, и эта пустота больше не кажется мне ужасной и смертельной. Она просто скрывается на заднем плане и не может проявиться.

Нейт всегда оказывал на меня такое влияние. Его присутствие настолько резкое и внушительное, что съедает любую пустоту.

— Отпусти ее, — это говорит Алекс, который пьянее меня.

Я не особо сосредотачиваюсь на нем, потому что мое запястье в заложниках у Нейта, а мои мягкие изгибы приклеены к его твердым мускулам, и он сердито смотрит.

Боже, даже то, как он смотрит, горячо. Мои бедра сжимаются, а соски затвердевают, и это не имеет ничего общего с тем, что я не танцевала.

Боковым зрением я вижу, как Крис кивает Алексу головой, потирая затылок.

Однако Алекс шагает к нам — точнее, шатается.

— Кто ты, черт возьми?

— Я ее муж. Снова тронешь мою жену руками, и я их сломаю, — и вот так Нейт тянет меня за собой и проталкивает сквозь толпу.

За ним невозможно угнаться. Во-первых, я пьяна — настолько пьяна, что перед глазами двоится, и я не чувствую ног. Во-вторых, я думаю, Нейт только что сказал им, что он мой муж. Он нарушил собственное правило и сказал моим друзьям, что мы женаты.

Твою мать.

Кажется, что я пьянее, чем думала, потому что не могу разобраться во всем этом.

Когда я спотыкаюсь о собственные ноги, Нейт поднимает меня на руки. Я автоматически обнимаю его за шею и визжу, но не слышу этого из-за шума и хаоса.

Я снова в трансе из-за того, как легко он меня несет, насколько легко это действие, как будто он не поднимает человека на руках. Не просто человек. Мне. Его жена. Так он сказал, да?

Снова тронешь мою жену руками, и я сломаю их.

Я извиваюсь в его хватке, но не для того, чтобы он отпустил меня, а чтобы больше почувствовать его. Чтобы почувствовать силу его крепких рук, обнимающих меня за спину и под ногами. Погрузиться в твердость его груди у моего бока и вдыхать его запах, более опьяняющий, чем алкоголь.

Но он не обращает на меня никакого внимания.

Нейт никогда не смотрит на меня, не так, как я смотрю на него. Он не перестает видеть меня так, как я его вижу.

Пустота, которую я отодвинула на задний план, толкается и поднимает свою уродливую голову, и у меня нет сил, чтобы оттолкнуть ее.

У меня нет сил бороться с этим.

Ночной воздух ударяет по нам, и я дрожу, когда он идет к стоянке. Я даже не обращаю внимания на зрителей, которые наблюдают за нами.

Они не имеют значения.

Они никогда этого не делали. Люди не понимают. Люди судят.

Он этого не делает. Нейт никогда не осуждал меня, даже когда вел себя как засранец с множеством резких наклонностей. Он строг, но никогда не осуждает.

Он практичный, но никогда не ограниченный.

— Нейт… — шепчу я его имя в тишине ночи, и звучу так пьяно и эмоционально, потому что он все еще не смотрит на меня.

— Заткнись, Гвинет. Я не хочу сейчас слышать твой голос, — резкий гнев в его словах подобен удару по моему лицу, сильному, от которого рождаются слезы. Теперь они собрались в моих глазах, и у меня нет возможности стереть их, пока он не откроет дверцу машины и не бросит меня на пассажирское сиденье.

После того, как он застегнул мой ремень безопасности, он сдергивает свою куртку и набрасывает ее на меня. Она пахнет, как и он — пряностями, деревом и проклятием. Это то, кем он является и всегда будет.

Мое преступление и мое худшее проклятие.

Еще одно слово в моем списке.

К тому времени, как он оказывается рядом с водительским сидением, я плотно прижимаю куртку к моей груди.

Он выезжает со стоянки и молча едет по улице. Нет ни радио, ни слов, и чем больше времени проходит, тем крепче я сжимаю его куртку.

— Разве ты не собираешься что-то сказать? Что-либо? — я стараюсь произнести это членораздельно, но не получается.

— Я сказал замолчи, Гвинет.

— Я не хочу замолчать. Я хочу поговорить, хорошо? — вероятно, это мимолетная храбрость, или глупость, или что-то еще, но она есть, и я беру быка за рога. — Если ты не заметил, ты испортил мне вечер.

— Что, черт возьми, ты только что сказала? — он бросает на меня косой взгляд, и это так сильно прижимает меня к сиденью, что я икаю. А может, это из-за алкоголя.

— Мой вечер, Нейт. Мне было весело, пока ты не появился, — я симулирую безразличие и лгу сквозь зубы.

Нет, мне было не весело. Я была несчастна и пустилась во все тяжкие, и мне не понравилось быть такой даже в моем отравленном мозгу.

— Тебе было весело тереться об этих детей, а я все испортил, ты об этом говоришь?

— Мы… танцевали.

— Я видел, как твоя задница и живот терлись об их гребаные члены, Гвинет. Это не было гребаным танцем.

— Пожалуй…

— Тебе понравилось это? — его голос спокойный, но все тело напряжено, особенно рука на руле. Та сильная, жилистая рука, о которой я мечтала, когда его не было.

— Что мне понравилось?

— Тереться о них, скользить своим телом по их членам и сводить их двоих с ума от похоти, что они затащили тебе на танцпол. Тебе понравилось это?

— Может и понравилось. Может, я обычная шлюха, — отбрасываю его куртку в сторону, все еще под действием алкогольного адреналина.

Я снимаю ремень безопасности и сокращаю расстояние, разделяющее нас, прижимаясь грудью к его закрытой рубашкой руке.

— Какого хрена ты делаешь, Гвинет?

— Я показываю тебе, какая я шлюха, — я прижимаюсь губами к его горячей шее и провожу рукой от его груди до эрекции. Он оживает от моего прикосновения, и я сжимаю его, продолжая целовать ключицу.

— Вернись на свое место. Сейчас же, — он приказывает мне, но я зашла слишком далеко, чтобы слушать его. Его тело прижимается к моему, и я трусь грудью о его руку, пока соски не становятся чертовски набухшими и болезненными.

— Знаешь, мои соски раньше не были так сильно напряжены, — я беру его свободную руку и засовываю её под платье, пока он не дотрагивается пальцами до моих складок. — И не была такой мокрой тоже. Знаете ли ты, что это значит?

Он не смотрит на меня, все его внимание сосредоточено на дороге, но и не убирает руку с моей киски.

— Что?

Мои губы прижимаются к его уху, и я шепчу:

— Это означает, что я только твоя шлюха, Нейт.

Изменения в его лице едва заметны, но они заметны в его расширенных ноздрях и тиках в челюсти. Его пальцы сжимаются на моем клиторе, и я стону, чувствуя, как моя влажность пропитывает трусики и стекает по его руке, и моим бедрам. Это именно то, чего я хотела в течении гребанных пяти лет.

Хаос.

И это один из самых прекрасных хаосов, которые когда-либо создавались.

Тот, который сделал он. Тот, который он продолжает лелеять.

— Нет, ты не шлюха, — он убирает руку с моего клитора, и машина останавливается. Мы уже дома, но сейчас мне наплевать, потому что он перестал меня трогать.

— Что? Почему?

Его глаза встречаются с моими, и я думаю, что мне больше нравилось, когда они этого не видели, потому что там сильное течение, которое вот-вот унесет меня и похоронит в своих глубинах.

— Ты не моя шлюха, если позволяешь другим трогать то, что, черт возьми, мое. Слезь с меня.

Я делаю прямо противоположное и неловко наклоняюсь вперед, пока не сажусь к нему на колени. Мои ноги широко расставлены по обе стороны от него, так что я могу удобно сидеть. Но я не хочу сидеть на его коленях. Я поднимаю платье и опускаюсь на его эрекцию, так что его член упирается в мои мокрые трусики.

Мое сердце сжимается при воспоминании о нем внутри меня, и этот образ сводит меня с ума, когда я скольжу по его выпуклости.

— Гвинет, остановись.

Я отчаянно качаю головой.

— Я соврала. Мне это не очень понравилось.

— Что тебе не понравилось?

— Тереться об Алекса и Криса.

— Тогда какого хрена ты это делала?

— Потому что… — я облизнула губы. — Потому что я хотел забыть.

— Забыть, что?

— Тебя… и прочие вещи. Но это не сработало. Все, о чем я могла думать, это о тебе, — я прикусываю нижнюю губу, потому что его эрекция увеличивается и сильнее упирается в мои опухших складках, и я не могу удержаться. Двигаясь взад-вперед, пока не становлюсь невероятной влажной, позволяя липкой влаге размазываться по моим бедрам.

Его сильная рука обвивает мою талию под платьем, которое теперь прижато к моему животу. Он вздрагивает, когда я опускаюсь и хнычу.

— Ты думала обо мне?

— Да?

— О чем именно?

— О твоих сильных руках и твердой груди. А также о твоем члене, и о том, какой он большой, — сейчас я доставляю нам удовольствием через ткань одежды, мои движения становятся бешеными из-за его члена.

— Что еще?

— Я думала о том, как сильно моя киска хочет тебя. Ни кого-то другого, тебя.

— Потому что это моя киска?

— Да, твоя.

— А ты шлюха. Моя шлюха.

— Да, — он не спрашивал, но я все равно отвечаю. Я скольжу вверх и вниз, трусь о его выпуклость и нахожусь на грани, я так близко, что у меня дрожат ноги.

— Моя шлюха позволит кому-нибудь еще, кроме меня, снова прикоснуться к ней?

— Нет… нет… не…

— Верно, потому что, если ты это сделаешь, я испорчу им жизнь, Гвинет. Я серьезно.

И я кончаю. Он такой резкий и сильный, что я кричу. Я кричу громко и без цензуры, не заботясь о том, что кто-то может пройти мимо и увидеть, как я становлюсь его.

Этот кто-то мог видеть, как я кричу, тяжело дышу и стону по имени Нейта.

Собственно, должны.

Я действительно хочу, чтобы кто-нибудь увидел, как я тону в нём.

Его слова не должны меня возбуждать. Я не должна соглашаться на обещание, что он причинит людям боль из-за того, что они коснулись меня, но я это делаю, и это продолжается так долго, что я даже не думаю, что когда-нибудь упаду.

От алкоголя в моей крови у меня кружится голова, когда я смотрю на него опущенными глазами, все еще раскачиваясь взад и вперед на нём. В какой-то момент обе его руки обвивают мою талию, и теперь мне кажется, что так и должно быть всегда.

Что-то есть такое в его темном взгляде. Не знаю, что, но это есть, и это наполняет меня одновременно множеством эмоций.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его. Мой рот находится в нескольких дюймах от его губ, тех же губ, о которых я мечтала с пятнадцати лет и впервые почувствовала вкус, когда мне было восемнадцать.

Запретные губы, которые я не должна была целовать в первой же попытке, но ничего не могу с собой поделать.

Но прежде чем я успеваю прикоснуться к ним, он отстраняется и открывает дверь, и я отодвигаюсь назад, мое действие откладывается из-за всего алкоголя в моей крови.

Я этого не слышу, но чувствую, когда мое сердце разрывается на части.

О чем я вообще думала? Мужчины не целуют своих шлюх. Даже если они их жены.

Я отстраняюсь от него так же неловко, как садилась к нему на колени. Он выходит первым.

Он ждет меня перед машиной, наверное, чтобы отнести, но я бегу впереди него к дому. Мне жарко.

Очень жарко, слишком жарко.

И мои шаги шаткие и бессвязные. Но я горю, и это должно исчезнуть. Это и гребаный разрыв, который сейчас происходит в моей груди.

Мои ноги останавливаются на краю светящегося бассейна. Вода.

Я расстегиваю молнию и опускаю платье вниз по телу, затем снимаю трусики, полностью обнажаясь.

— Гвинет, не надо, — кричит Нейт издалека, но я не слушаю. Потому что он причина этого ожога. Он причина, по которой я должна это сделать.

Глубоко вздохнув, я прыгаю.

Меня охватывает шок, но ожог не проходит. Есть ли вода для внутреннего пожара? Потому что я вот-вот взорвусь от этого.

Мои легкие горят, и я понимаю, что это потому, что я не дышала. Тогда я осознаю и кое-что еще.

Я не могу пошевелиться.

Натаниэль

— Черт! — я сбрасываю ботинки и бегу к бассейну.

Гвинет прыгнула в бассейн, потому что она ничего не соображала и была чертовски пьяна. Если бы у нее был доступ к своему мозгу, она бы вспомнила, что не умеет плавать.

Она из тех, у кого всегда есть какая-то опора, даже когда она находится в мелком бассейна. Как бы Кинг ни пытался ее научить плавать, у него так и не получилось.

Секунды бегут, как проклятая жизнь, и она не всплывает. Она даже не трясется, как обычно, когда опора исчезает.

Я ругаюсь себе под нос, ныряя за ней глубоко в холодную воду.

Чем больше времени я провожу с ней, тем сильнее бьется мое гребаное сердце. Оно не замедляется даже после того, как я схватил ее за руку и вытащил на поверхность. Она задыхается, кашляет и захлебывается водой.

Ее ноги обвивают мою талию, и она использует меня как спасательный круг. Все ее тело обнимает мое, пока я плыву туда, где могу встать.

Я хватаю ее за плечи, встряхивая.

— О чем, черт возьми, ты только думала?

— Я… не думала…

— Какого черта ты не подумала? Ты хочешь умереть? Это так, Гвинет?

— Нет, это просто…

— Просто что?

— Оно горит. Я только хотела, чтобы оно перестало гореть, — ругается она, смахивая воду с этих долбаных глаз. Теперь они более голубые, отражая поверхность воды.

— Что сгорело?

— Все, — ее плечи опускаются в моих руках. — Я думала, что вода все исправит.

— Вода, в которой ты не умеешь плавать.

— Ой.

— Правильно. Ой. Что бы случилось, если бы меня здесь не было?

Она вздрагивает, но ничего не говорит.

— Ответь мне. Что, черт возьми, случилось бы, если бы ты была одна, Гвинет?

— Я… утонула бы.

Ее тихие слова врезаются в мою гребаную грудь, и мне приходится на секунду закрыть глаза, чтобы отогнать их удар. Мысль о том, как она тонет, булькает и задыхается от воды, и некому её спасти, похожа на монстра, которого я боялся в детстве.

Оказывается, монстры могут появиться в любой момент вашей жизни. Я просто никогда не думал, что эта проклятая женщина может быть причиной этого.

А затем, когда я открываю глаза и смотрю на ее налитые кровью глаза и пряди волос, прилипшие к ее лицу и шее, я понимаю, что дело не только в возможности утонуть.

Дело в том, что меня не будет, когда ей хоть как-то причинят боль. Это убило бы меня.

Даже если я злюсь на нее, даже если я все еще выхожу из себя после того, как застал ее пьяной, танцующей с двумя парнями. Черт, с двумя.

В тот момент весь мой самоконтроль был израсходован, потому что, если бы это зависело от меня, я бы заявил на ее свои права перед ними и показал бы миру, кому она принадлежи.

Я бы трахнул ее на их глазах, а потом хорошенько бы им врезал.

Но этот гнев и жестокое собственничество — ничто по сравнению со страхом, что она могла бы умереть, если бы была здесь совсем одна.

То, что ее безрассудное поведение, которое я когда-то считала восхитительным, могло увести ее от меня.

— Верно. Ты бы, блять, утонула, — я впиваюсь подушечками пальцев в ее плечи. — Это больше никогда не повторится. Хорошо?

— Хорошо.

— И ты не будешь пить снова, пока тебе не исполнится двадцать один год, и ты знаешь, что значит пить ответственно.

На ее лбу появляется легкий хмурый взгляд, и она невнятно произносит:

— Перестань говорить со мной, как будто я ребенок. Я ненавижу это.

— Тогда не веди себя как ребенок. И в последний раз, черт возьми, отвечать на звонок, когда я тебе звоню.

Она прикусывает нижнюю губу, но ничего не говорит.

— Я серьезно, Гвинет. Ты не можешь снова исчезнуть без предупреждения.

— Почему?

— Что ты имеешь в виду, почему?

— Почему тебе не все равно, исчезну я или нет? Отвечаю я на твои звонки или нет?

Я стискиваю челюсть, но прежде чем я успеваю что-то сказать, она сжимает ноги, обхватывающие мою талию.

— Это потому, что ты мой муж?

— Да.

— Ты сказал это Крису и Алексу. Ты сказал, что ты мой муж, а я твоя жена.

— Да, ты моя жена, — я никогда не думал, что хочу произнести эти слова вслух, но в тот момент, когда это заявление было открыто, с моей груди упала тяжесть.

— И ты заботишься обо мне.

— Забочусь.

— Как о своей жене или как о дочери лучшего друга?

— Об обоих.

Она сморщила нос, кладя ладонь мне на щеку.

— Но это всего лишь секс, так что я твоя статусная жена.

— Ты не можешь быть моей статусной женой, если у тебя столько же всего, сколько у меня, Гвинет.

— Истина. Но это все равно не больше чем просто секс.

Я ничего не говорю, но в этом нет необходимости, потому что в ее взгляде блестит что-то еще, кроме воды, а серый воюет с зеленым и синим, убивая их, чтобы получить полный контроль.

Она отпускает мою талию, и я думаю, что она совершит короткое путешествие к краю бассейна, но она ныряет под воду.

Она снова будет безрассудной? Гвинет и алкоголь явно не лучшие друзья, и мне нужно держать ее подальше от этого в будущем.

В тот момент, когда я уже собираюсь нырнуть под воду и встряхнуть ее, она обеими руками хватает меня за бедра и расстегивает мой ремень.

Что за…?

Мой член, который был полутвердым с тех пор, как она села на меня в машину, утолщается и затвердевает, когда она высвобождает его своими крошечными ручками. Потом она выныривает, держась за мою рубашку.

Вода контрастирует с ее бледной кожей, розовые соски затвердевают. Я хватаю один из них и сжимаю, заставляя ее стонать.

— Что ты делаешь, Гвинет?

Она обнимает меня за шею, используя воду, чтобы приподняться так, чтобы оказаться на уровне моих глаз.

— Трахни меня, муж.

Мои мышцы напрягаются, и мои ноздри раздуваются от ее уверенного, но игривого тона.

— Ты пьяна, жена.

— Я могу принять тебя.

— Ты уверена, что твоя узкая киска сможет принять меня? В прошлый раз ты сказала, что он слишком большой.

— Ничего страшного, если будет немного больно. Мне это нравится, — она ерзает, прижимаясь своей грудью к моей груди. — Трахни меня и сделай больно.

— Почему ты хочешь, чтобы было больно?

— Потому что это означает, что ты отдаешь мне все, что в твоих силах. И я принимаю это, — в ее глазах — вызов, чистый гребаный огонь, пылающий посреди воды.

— Что ты примешь?

— Все, что ты можешь предложить, и все, что нет.

Мои пальцы впиваются в ее таз, далеко не нежно, и не мягко. Это грубо и непримиримо, потому что проблема в ее словах все еще жгучая, и ее нужно решить.

— Тебе нужно узнать свое гребаное место, Гвинет.

Она проводит пальцами по моим волосам и шепчет мне на ухо:

— Так покажи

Я прижимаю ее к стене бассейна, и она задыхается, когда ее спина ударяется о нее.

— Мы собираемся заняться сексом сейчас? — ее голос немного тихий, но разгоряченный и хриплый.

— Мы не собираемся заниматься сексом. Я собираюсь трахнуть тебя, жена.

Положив обе руки ей под ягодицы, я развожу их в сторону и приподнимаю её, а затем опускаю на свой член, пока полностью не оказываюсь внутри нее. За одну гребаную попытку.

Она хнычет, дрожа вокруг меня, когда ее стенки сжимаются, проглатывая меня.

— Видишь? Ты не можешь меня взять.

— Я могу… — шепчет она.

— Как насчет этого? — начинаю раскачивать и входить в нее с минимумом смазки за счет воды. Затем я раздвигаю ее ягодицы шире, давая своему члену больше доступа, так, что я вхожу в нее глубже, чем раньше.

— О, черт… — ее голова запрокидывается.

— Язык.

— Но я… ооо… это так хорошо, — она качает бедрами, толкаясь своими сиськами мне в лицо, и я засасываю сосок в рот, покусывая его, пока она не задрожит, а ее бессвязные звуки удовольствия эхом разносятся в воздухе.

Видеть ее такой довольной, такой потерянной и неспособной выдержать натиск ощущений — это самое приятное, что я когда-либо испытывал.

Ее ногти вонзаются в мои лопатки, когда она цепляется за меня изо всех сил, и ускоряю темп. Я отпускаю ее сосок и кусаю кремовую кожу ее груди, заставляя ее кричать и впиваться пятками в мою задницу.

Мои губы, язык и зубы путешествуют по ее груди и шее, оставляя после себя гигантские красные следы. Затем я держу ее за задницу одной рукой и хватаю за волосы, оттягивая назад, чтобы полакомиться чувствительной плотью ее точки пульса. Я облизываю ее и оставляю самый большой след. Тот, кто увидит это, то узнает, что она, блядь, принадлежит мне.

Я отметил ее. Я попробовал ее. Она моя.

Выпустив ее волосы, я сжимаю две пригоршни ее задницы.

— Тебе этого достаточно, малышка?

— Больше, — она тяжело дышит, покачивая бедра навстречу моим и частично терпит неудачу. — Пожалуйста… я хочу еще.

Я толкаюсь в ее узкую киску, выхожу почти полностью и снова вхожу. Затем я поднимаю ее так, что она почти отпускает меня, и опускаю на всю мою длину. Она стонет, затем всхлипывает и изо всех сил держится за меня.

— Значит ли это, что мне нельзя с тобой шутить?

— Нет. Не надо. Мне это нравится.

— Что именно?

— Грубость. Бесконтрольная, — ее глаза светятся слезами. — Мне нравится, что ты вышел из-под контроля.

Это заставляет меня потерять все свои запреты, и я врезаюсь в нее со скоростью, которая заставляет ее подпрыгивать, ее груди соблазнительно соприкасаются, поэтому я беру одну из них в рот, покусываю и посасываю. Я заставляю ее корчиться и трястись так сильно, что нас окружают волны из-за нашего взрывного соединения.

Все еще раздвигая ее ягодицы, я просовываю большой палец внутрь отверстия и говорю ей в грудь:

— Я скоро предъявлю свои права на эту задницу, малышка, и она будет испорченной и грязной. Будет больно. Хуже, чем когда мой член заставлял твою киску кровоточить.

— Да… пожалуйста… — она душит меня, ее влагалище душит меня, когда она кончает.

Есть шедевры, а есть лицо Гвинет, когда она испытывает оргазм. Ее голова запрокидывается, и радужная оболочка покрывается самым темным зеленым цветом, глаза опускаются, а кожа краснеет. Она дрожит, все ее тело испытывает шоковую реакцию, что является проявлением ощущений, терзавших ее тело.

Ее губы открываются, умоляя, чтобы что-то было в них или на них. Как мои собственные губы.

Мне нужно все мое терпение, чтобы не поддаться порыву. Это чертовски опасно, поэтому я трахаю ее сильнее, вставляя свой большой палец в ее задницу, пока ее напряженное кольцо мускулов не проглотит его, и она наполнилась мной.

Пока я не стану единственным, кого она может видеть, думать или чувствовать.

Только я.

— Ты не будешь снова тереться вокруг мальчиков, поняла?

— Да, да… — поет она, ее ногти скользят по моей спине и мышцам бицепса.

— Никто не коснется тебя, кроме меня.

— Ммм… да!

— А теперь скажи это.

— Никто не коснется меня, кроме тебя.

— Потому что ты моя.

— Я твоя.

Эти слова и ее непреодолимое тепло вызывают у меня собственный оргазм, и я прижимаю ее к себе, пытаясь выйти из неё.

Потому что я не использовал чертов презерватив. Снова.

Часть меня хочет наполнить ее моей спермой и моим ребенком, но эта часть — гребаный засранец. Она еще так молода, и я ни за что не заставлю её пережить историю матери.

— Я… я сейчас…кон… — выдыхает она, вонзая ногти мне в плечи, а ступни — в мою задницу. — Н-не вытаскивай. Я хочу это почувствовать.

— Черт. Черт. Черт, — ругаюсь я, долго и глубоко вхожу в нее, пока мои яйца не кончатся.

Мы оба тяжело дышим, мой большой палец и член находятся внутри нее, а мой рот на ее соске.

Гвинет смотрит на меня сверху вниз, и огонь, который я хотел погасить, все еще там, живой и чертовски решительный.

У нее такой пожар, который невозможно потушить водой. Во всяком случае, он предназначен для испарения воды.

И этот огонь теперь направлен на меня.

Я отпускаю ее сосок после последнего укуса, от которого она стонет. Затем ее пальцы скользят вверх и вниз по моей шее.

— Эй, муж.

— Что, жена?

— Я думаю, нам нужно снова заняться сексом в душе.

— Ты имеешь в виду, что я должен трахнуть тебя снова?

— Да, — она хватает меня за волосы и пробегает по ним пальцами. — Мне нравится, когда ты это делаешь. Трахаешь меня.

— Тогда я буду продолжать, пока ты не будешь удовлетворена.

— Что, если я никогда не буду?

— Тогда я увеличу темп.

Ее глаза при этом ярко сияют.

— Правда?

— Как ты захочешь, жена.

— Не думаю, что ты будешь делать то, что мне нравится, — ее плечи сгибаются, но она одаривает меня озорной задумчивой улыбкой, наполненной ее прежним огнем, огнем, который не хочет потушить. — Пока что.

Блядь.

Эта женщина действительно станет моей смертью, не так ли?

Я не только позволил исчезнуть исключениям из-за нее, но теперь мой мозг также поднимает вопросы, на которые я никогда не хотел отвечать.

Что, если…

Гвинет

Я в зале суда.

То есть, да, я была внутри одного раньше, когда папа был адвокатом. Он остроумный, но очень проницательный юрист, из тех, на кого все обращают внимание, когда он говорит.

Но я не делала этого с тех пор, как стала стажером Нейта. Он сказал, что тогда я была не готова, но сегодня он просто встал возле моего стола и сказал:

— Ты пойдешь со мной, Шоу.

Становится жарко, когда на работе он называет меня по фамилии. Они до сих пор не знают, что мы женаты, потому что я как бы умоляла Криса после того, как извинилась за то, что я сделала с ним и Алексом той ночью неделю назад.

Однако он полностью рассказал об этом Джейн, хоть и случайно. Она странно посмотрела на меня, но пообещала сохранить мой секрет. Теперь мне немного легче, потому что я могу свободно разговаривать с ними, не чувствуя, что у меня есть ключи к каким-то разведданным.

Крис до сих пор не понимает, почему я вообще испытываю чувства к Нейту, но Джейн понимает, и это нормально. Ничего страшного, если никто не понимает, как меня предупреждал Нейт.

Наутро после горячего пьяного секса в бассейне он усадил меня, вложил в мою руку мой успокаивающий напиток — мой ванильный молочный коктейль — и сказал, что его мать, возможно, права и что все это будет иметь неприятные последствия. Он сказал, что я должна быть готов к этому, и что он не позволит мне упасть.

Нейт сказал, что позволит им говорить о нем, как они пожелают, потому что ему все равно, что они думают о нем.

Однако я слышала, чего он не говорил. Что ему небезразлично, что обо мне говорят. Он не хочет, чтобы они приближались ко мне, и даже подготовил заявление для прессы, которое, как и он, очень сурово и ни капли не затрагивает мое имя.

Нейт этого не знает, но все пойдет не так, если — когда — наши отношения станут достоянием общественности. В миллионный раз он и все остальные узнают, что я выбрала его и что я достаточно взрослач, чтобы принимать собственные решения.

Есть много вещей, о которых я хочу кричать на весь мир. Например, насколько мы с Нейтом совместимы и насколько мы можем легко заниматься чем-то вместе, не конфликтуя. Я хочу, чтобы все видели, что я принадлежу ему, что никогда не чувствовала себя такой живой, как когда я лежу в его руках.

Что я никогда не чувствовала себя такой красивой, как когда он трахал меня как сумасшедший.

Иногда я делаю тайные фотографии его; его обнаженной спины, когда он готовит голый — да, он действительно иногда делает это, и он тоже спит голым, потому что одежда беспокоит его, или, точнее, его член. Моя извращенная сторона как бы хотела, чтобы я узнала эту информацию раньше.

Но я отвлеклась. Немного

Но это не единственные его фотографии, которые я делаю. Я коллекционер всего, что касается Нейта, помните? Это означает, что у меня есть коллекция, которую нужно сохранить в живых и счастливых. Так что я делаю селфи тут и там, когда лежу у него на коленях, и другие, когда сплю на его груди.

Моим личным фаворитом, однако, было время, когда я просыпалась и он держал меня за горло. Я была настолько мокрой, что у меня дрожали пальцы, когда я делала снимок.

— Ты публикуешь что-нибудь из этого? — сказал он полусонным голосом, пока его глаза были закрыты.

Я вздрогнула, бросив телефон под подушку.

— Ч-что?

Его глаза встретились с моими, и в них было так много света, учитывая, насколько они темные.

— Фотографии, которые ты делаешь неукоснительно, Гвинет. Ты их размещаешь где-то?

— Ты знаешь?

— Конечно, знаю. Ты не особо это скрываешь.

У меня загорелись щеки и уши.

— А я думала, что веду себя хитро.

— Недостаточно, — его хватка крепче сжала мое горло. — Ты все еще не ответила на мой вопрос. Ты что-нибудь публикуешь?

— Может быть, тебе стоит завести учетную запись в социальной сети и убедиться в этом.

— Гвинет, — его голос стал жестче и предупреждающим. — Если я где-нибудь найду неподходящую фотографию…

— Я бы не стала этого делать. Кроме того, сейчас мы делаем кое-что более интересное, чем неприемлемые фотографии.

Он сузил глаза, и я могу сказать, что он становится нетерпеливым, по тому, как он держал меня за горло.

— И что это?

— Привлекаю тебя этими сексуальными фотографиями.

— Единственная фотографию, которую ты разместишь, — это моя рука, сжимающая это гребаное горло.

Я не помню остальную часть разговора, потому что он перевернул меня и трахал жестко и быстро, не отпуская мое горло.

Несмотря на мое громкое заявление, я никогда не публиковала наши совместные фотографии. Я не только параноик по поводу того, что пресса причиняет ему хоть какую-то боль, но я еще и в некотором роде эгоистка. Я не хочу делиться Нейтом с миром.

Можете меня осуждать.

Во всяком случае, сейчас я нахожусь на слушании, где он выступает адвокатом по гражданскому иску, а я сижу на несколько мест позади него, потому что с ним уже есть один из его помощников адвокатов. Хотя это нормально. Я здесь и смотрю, как Нейт работает. В наши дни это такой редкий случай, поскольку он имеет дело с крупными корпорациями за кулисами.

Так что вид его в строгом костюме посреди зала суда вызывает у меня легкое головокружение. Ладно, сильное. Я помогла ему надеть этот костюм сегодня утром, а точнее, галстук. У меня может быть нездоровая одержимость этим.

И вообще всем, что касается его.

Он трахал меня больше, чем следовало бы, и в таких позах, о существовании которых я даже не подозревала. Иногда это на кухонном столе, когда я пытаюсь испечь кексы. Иногда это бывает в душе, куда он входит без предупреждения и прижимает меня к стене. Часто это в его кабинете, на его столе, на его диване. На самом деле где угодно.

Я так же неудовлетворена, как и он, потому что всякий раз, когда он меня не трогает, я веду себя как глупышка только для того, чтобы он велел мне сесть к нему на колени или склониться над его столом.

Это кайф, и я не хочу достигать пика. Но дело не только в сексе. Но еще в том, как мы вместе едим, вместе готовим, и он увлекается всем, что я придумываю, чтобы найти ему хобби.

Он даже больше не говорит мне, что музыка громкая. Он просто стоит и смотрит, как я танцую, прежде чем схватить меня и трахнуть.

И несправедливо, что моя любимая группа теперь ассоциируется с ним. Всякий раз, когда я слышу свой плейлист, я думаю о том, как Нейт трахает меня. Когда я ем мороженое или пью молочный коктейль, я думаю о том, как он приносит их мне.

Он не только завладел моим телом и запал в мою душу, но он также преследовал мое сердце. Мое глупое ванильное сердце, теряющее аромат каждый раз, когда он меня не целует.

Я пытаюсь притвориться, что меня это не беспокоит, и что меня вполне устраивает только секс и дружеские отношения.

Это не имеет значения, ладно? Я использую его так же часто, как он меня.

Ложь.

Ты чертова лгунья, Гвен.

Я подавляю голос и сосредотачиваюсь на Нейте, потому что он сейчас говорит, и черт возьми, как он может звучать даже более властно, чем обычно? Все внимание сосредоточено на нем, и я определенно не единственная, кто почти не моргает. Никто не хочет пропустить момент из его шоу — вот что происходит сейчас. Персональный спектакль, и мы все свидетели.

У него всегда была ослепляющая харизма, из-за которой трудно отвести взгляд.

Тем не менее, я заставляю себя открыть блокнот и делать заметки. Я записываю моменты в его речи, как он допрашивал свидетеля. Однажды я буду там, а он будет здесь наблюдать за мной. С папой. Когда он очнется.

Потому что он очнется.

Меня не волнует, что говорят врачи, он сжимает мою руку, когда я говорю с ним. Мой папа вернется и расскажет, зачем он искал мою маму.

После того, что я узнала из видеорегистратора, я попыталась обсудить эту тему с Нейтом.

— Как ты думаешь, папа искал мою маму? — спросила я его однажды, когда мы вместе смотрели фильм ужасов. Мы делаем это часто, смотрим фильмы и плаваем вместе — или он делает это, пока я держусь за него. Думаю, он настаивает на том, чтобы мы занимались вместе, потому что секс всегда является частью уравнения.

Но в тот момент у нас не было секса. Мы просто смотрели фильм и высмеивали его клише, когда я положила голову ему на колени, а мои ноги были подняты вверх, прислонившись к спинке дивана.

Некоторое время он смотрел на меня сверху вниз, затем сузил глаза.

— Почему ты спрашиваешь об этом?

— Мне просто было любопытно.

— Не надо. Что бы Кинг ни делал с твоей матерью, это между ними двумя.

— Ммм, правда? Я то, что появилось в результате их союза, поэтому думаю, что у меня есть право голоса, большое вам спасибо.

— Не стоит, и никакого сарказма, пока я не выебал его из тебя.

Он это сделал, трахнул меня, но сарказм не исчез полностью.

Так что да, Нейт мне не союзник по этому поводу. Единственный человек, который может мне помочь, — это, вероятно, Аспен, поскольку именно она рассказала мне о возможности настоящей причины происшествия с папой. Но у меня не хватило смелости поговорить с ней. Кроме того, она не знала о моей матери. Аспен и папа на самом деле не садятся и не рассказывают истории о своей жизни.

Судья сообщает всем присутствующим, что судебное разбирательство продолжится на следующей неделе, а на сегодня все.

Я ухожу с Нейтом и другими сотрудниками фирмы, но остаюсь на заднем плане, пока они говорят в лифте о пресс-конференции и так далее, и тому подобное.

Когда мы находимся в гараже, Нейт говорит своим помощникам-юристам уходить первыми.

Я опускаю голову и сажусь на пассажирское сиденье его машины. Я могла бы приехать сюда сама, но он сказал, что я должна поехать с ним.

Нейт входит, и я лучезарно смотрю на него.

— Ты был великолепен.

— И ты, блядь, отвлекала, — н наклоняется и натягивает ремень безопасности на мою грудь.

— Я отвлекала? — он даже не смотрел на меня, я думаю. Как я могла отвлекать?

— Да. Очень сильно.

Он все еще здесь, склоняется надо мной, так что его лицо находится всего в нескольких дюймах от моего, и я вдыхаю его аромат. Боже, когда я потеряю к нему чувствительность? Обычно я бы перестала реагировать на определенные слова, но кажется, что, когда дело доходит до него, она становится только хуже, а не лучше.

Но опять же, Нейт никогда не был словом. Он целая проклятая книга.

— Означает ли это, что я была плохой девочкой, муж?

— Чрезвычайно точно, жена.

Это наша игра, которая обычно означает, что он будет трахать меня, пока я не кончу, а потом все начнется заново.

— Так что пойдем домой. У тебя сегодня ничего нет. Я уточнял у Грейс.

— Ты хочешь, чтобы я пошел домой пораньше, чтобы мог послушать твою громкую музыку и посмотреть, как ты танцуешь?

— Ты можешь присоединиться или что-то в этом роде. И не называй любовь всей моей жизни громкой музыкой.

— Любовь всей твоей жизни? — он поднимает бровь.

— Да. Не завидуй.

Он. Чертов. Собственник. Обычно он на грани того, чтобы потерять самообладание, когда я проявляю обидчивость или дружелюбие с любым мужчиной, особенно с Крисом. Но даже Себастьян, его собственный племянник, состоящий в надежных отношениях, также является мишенью.

Я никогда не скажу этого Нейту, но мне нравится эта его сторона. Это означает, что он заботится по-своему.

— Зачем мне ревновать, когда ты занимаешься сексом только со мной, жена? — его рука опускается вниз, и он касается меня через штаны. — Моя киска соглашается.

Мои глаза выпучиваются, когда я смотрю в окно.

— Нейт! Мы в общественном месте.

— О, правда?

— Мы… мы не можем. Если они узнают, все будет скомпрометировано, а затем… тогда они нападут на тебя и моего отца. Я не смогу вынести это… я не могу…

— Эй… — его рука больше не на моей сердцевине, потому что он обнимает меня за щеки. — К черту их, хорошо? А теперь дыши. Расслабься. Я не стану прикасаться к тебе на публике, если это тебя пугает.

Я втягиваю воздух, обнимая его руку.

— А тебя это не пугает?

— Нет.

— Хотела бы я быть такой же уверенной и напористой, как ты.

— Ты, девушка. Ты сильная. Если кто-то скажет тебе обратное, я их уничтожу.

Я не могу не улыбнуться этому.

— Означает ли это, что ты тоже мой личный опекун?

— Разве это не обязательство?

— Как моего опекуна?"

— Как твоего гребаного мужа, Гвинет.

Я закусываю нижнюю губу и отпускаю ее.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Ага, ладно

— Обещаешь?

Я снова улыбаюсь. Для кого-то, у кого гены придурка, он может быть хорошим.

— Обещаю. А теперь поехали домой.

— У меня планы получше.

Мое сердце замирает, потому что Нейт редко строит планы для нас. Да, мы живем вместе, готовим, едим, трахаемся, спим и снова трахаемся вместе, но это все в пределах дома.

И я не смею думать, что он меня пригласит куда-то. Иначе нас поймают.

Но теперь у него есть планы.

— Какие планы?

— Я украду тебя, жена.

Гвинет

Нейт отвозит меня в какую-то глушь.

Ну не буквально туда, но близко к этому. Мы направляемся в уютный коттедж, которым владеет Нейт, расположенный на горе за пределами штата. Мы ехали час, чтобы добраться сюда, а теперь нам нужно идти пешком, о чем я ворчу уже полчаса.

Несмотря на то, что мы оба одеты в походную одежду и ботинки, каждый шаг кажется пыткой. Я плохо отношусь к физическим нагрузкам, понятно?

Нейт тоже должен это знать, потому что он вздыхает, поднимает меня и несет на спине. Дискомфорт забыт, и я издаю легкий визг, когда мое тело прижимается к нему. Я всегда буду трепетать от той легкости, с которой он меня держит, как будто я ничего не вешу.

— Я чувствую себя принцессой, — говорю я ему на ухо, вызывая скачок мускулов на его челюсти.

— Считаешь себя принцессой?

— Посмотри, у меня есть тот, кто носит меня на руках. Я счастливица или кто? — я трусь своей грудью о его спину.

Он крепче сжимает мою ногу.

— Прекрати.

— Прекратить что? — я изображаю безразличие.

— Перестань тереться о меня, или я трахну тебя у дерева, и тебе придется идти остаток пути.

Эта долбаная часть его такая соблазнительная, но все равно делаю по-своему. В качестве компромисса я крепко обвиваю ноги вокруг его талии, хоть он и держит их, неся нашу сумку. Нейт в этом силен. Он может поднять меня и сумку, и по-прежнему идти пешком, как никто другой.

Я также погладила его лицо, обхватив рукой его шею. Обычно он останавливал меня — или он останавливал меня в прошлом. Но теперь он сдался. Как будто он отказался от попыток уложить меня спать в моей собственной постели. Я либо засыпаю у него на коленях, либо в его постели. Он также перестал ненавидеть громкую музыку, пока мы говорим, я превращаю его в фаната Twenty One Pilots. NF тоже. Однажды я сказала ему, что это такое прекрасное совпадение, что он и NF носят одно и то же имя, но он просто сердито посмотрел на меня. Он так ревнует даже к певцам, и мне это слишком нравиться.

Во всяком случае, кофе тоже в списке вещей, от которых он отказался. Да, теперь ему больше нравится мой зеленый ванильный чай. Скоро ему понравится и ваниль.

Я медленно, но верно меняла его мнение о вещах.

А он просто говорил:

— Нет, это окончательно и не обсуждается, — а затем я снова открываю эту тему, пока он меня не послушает.

Как в случае со Сьюзен. Скоро будет суд, и он сказал, что я не должна давать показания, но я настояла на своем. Аспен вроде как согласилась со мной, что было удивительно, но сейчас мы двое против одного, так что я полностью даю показания.

Может быть, если я буду достаточно решительна, я тоже изменю его правило «без чувств», хотя у меня нет никаких неправильных представлений об этом. В глубине души он жесткий, холодный человек, и я не думаю, что у меня достаточно выносливости, чтобы перелезть через стены его крепости.

Но я могу развить эту выносливость.

Да, я ненавижу физические нагрузки, но я за выносливость.

Наконец мы добрались до коттеджа. Снаружи это похоже на сцену из фильма ужасов со всеми старыми деревянными колоннами и всем остальным, но внутри… уютно.

Деревянный пол сияет под вечерним солнцем, а занавески бросают желтоватый свет на небольшую гостиную. Есть красочный диван и кресла. Даже ковер представляет собой мозаику радостных цветов и форм.

Нейт помогает мне соскользнуть с его тела, и на его великолепном лице почти нет капли пота. Мой муж выглядит крутым и красивым в костюме, но он восхитителен в походной одежде, которая растягивается на груди и обвивает его сильные бицепсы, как вторая кожа.

Он мог бы быть немного менее совершенен, но опять же, у таких богов, как он, нет недостатков.

Мы снимаем туристические ботинки у входа, когда я говорю:

— Ты ведь не сам это украшал?

— Как ты узнала?

— Это не в твоем стиле.

— А ты знаешь мой стиль?

— Конечно. Я бывала у тебя раньше, там все серое и все такое. Ты не прикоснешься к цветному даже под дулом пистолета.

Он обнимает меня, прижимая к своему телу.

— Я прикасаюсь к тебе, не так ли?

— Я не красочная.

— Гвинет, ты самая яркая принцесса, которую я когда-либо встречал.

Я чуть не застонала от этого и превратилась в пятнадцатилетнюю девчонку, которая пряталась всякий раз, когда видела его, потому что он выглядел слишком серьезным, чтобы на него смотреть.

Ему действительно нужно прекратить говорить такие вещи, потому что мое сердце начнет неправильно понимать это, и тогда у нас возникнет огромная проблема. Словно я влюбляюсь в него.

Как будто ты уже не сделала это, Гвен.

Я отвергаю эту идею и ухожу от него, потому что совершенно не теряю чувствительности к тому, чтобы его руки схватили меня. Я не внесла их в список и не хочу.

Гуляя по коттеджу, я прикасаюсь к маленьким фигуркам аниме-персонажей, выстроенным в ряд у телевизора.

— Они определенно принадлежат не тебе.

— Раньше это было укрытие для меня и Николаса. Он привел меня сюда летом, чтобы ненадолго уехать от родителей и города.

Я хватаю фигурку девушки с розовыми волосами и поворачиваюсь к нему лицом. При упоминании о брате черты его лица потускнели, и стены его крепости снова возводятся.

О Боже. Как я могла не подумать об этом после визита Дебры? Дело не только в его родителях, не так ли?

— Вы были близки?

Он неопределенно кивает, затем направляется на кухню и исчезает за стойкой.

— Я приготовлю ужин. Иди прими душ.

— Я помогу, — я подбегаю к нему.

Ни за что я не позволю ему снова строить стены. Я ненавижу их. Его крепости, его холодность и его раны, в которые никто никогда не заглядывал. Он слишком холоден, чтобы позволить кому-либо войти, и люди обычно слишком его боятся, чтобы пытаться.

Но не я.

Что ж, я могла быть немного напугана в прошлом, когда была молода и невежественена, но теперь это не так.

Я достаю принесенные овощи и начинаю мыть их под краном.

— Каким человеком был Николас?

— Наследником клана Уивер.

— И твоим братом?

— Это тоже, но его самая важная роль была быть наследным принцем, и к нему относились соответственно.

— А ты?

— А что я?

— Ты тоже член семьи Уивер.

— Нас объединяет только фамилия. Я никогда не был так хорош, как Ник, ни в учебе, ни в спорте, ни в существовании. Он выиграл у них всех, и я должен был стать вторым.

— Ты не номер два, Нейт, — ты мой номер один. Но я не говорю этого, потому что это получится эмоционально и беспорядочно. Вот что такое чувства. Сумбур. — Ты ненавидел его за то, что он был любимцем ваших родителей?

— Иногда мне так казалось, но я никогда не мог по-настоящему ненавидеть Ника.

— Почему?

На его лице легкая улыбка, когда он режет овощи.

— Потому что он был моим родителем. Будучи на десять лет старше меня, он так легко вошел в эту роль. Он тот, кто следил за тем, чтобы обо мне позаботились, чтобы я хорошо ел и спал. Он тот, кто всю ночь проводил рядом со мной, когда я болел, потому что моей маме было плевать. Он научил меня тому, чему отец должен научить своего сына. Опять же, потому что мой отец был слишком занят, чтобы обращать на меня внимание. Благодаря ему я знаю, что такое мир.

— Он был таким крутым.

— Да. Ник также был прирожденным лидером, поэтому для него было наиболее разумным пойти по стопам моих родителей. У них были большие планы на него, и его политическая карьера была намечена с самого детства. Но он все бросил, женившись на женщине из среднего класса, которую моя мать не одобряла. Они затеяли долбанную драму по этому поводу, особенно моя мама. Она была злобной и обидела Джулию, жену Ника, потребовав, чтобы он развелся с ней.

Боже. Дебра — сука, которой хочется, чтобы ее сыновья разводились. Или, полагаю, женились на женщинах, которых она выбирает.

— Ты имеешь в виду, как она поступила с тобой?

— Ее реакция на меня была ничем по сравнению с тем, как она вела себя с Ником и Джулией. Она была абсолютным кошмаром и использовала свое влияние, чтобы уволить Джулию с работы и фактически занесла ее в черный список в Нью-Йорке.

— Что сделал Ник? — я перестаю притворяться, будто сосредоточена на том, чтобы помочь ему подготовить ингредиенты, и прислоняюсь к стойке лицом к нему.

— Сначала он боролся с этим, но было слишком много драмы и ежедневных драк, и он оказался между двух огней. Но потом он дал моим родителям выбор — либо они оставят Джулию в покое, либо он сожжет все их планы на него. Они пригрозили отречься от него, и я никогда не видел своего брата с таким облегчением, как в тот момент. Как будто он нес груз с самого рождения и наконец смог от него избавиться. Он предпочел отречься, забрал Джулию и уехал из страны. Просто так. Несколько лет спустя он и его жена погибли в результате несчастного случая, и Себастьян переехал к нам.

Тогда я это вижу. Боль. Это из-за того, что его плечи сгибаются, а движения становятся скованными.

Причина, по которой он строит стены, не из-за холода, а из-за боли.

— Ты ненавидишь его за это, не так ли? Ты ненавидишь, что он оставил тебя один на один с родителями, которые никогда не заботились о тебе. Он бросил тебя

— Я был достаточно взрослым. Он не бросил меня.

— Сколько тебе было? Десять, когда он ушел? Ты был недостаточно взрослым, Нейт.

— Он сделал то, что должен был сделать. Я не виню его за то, что он захотел вырваться из лап моих родителей. На его месте я бы поступил так же.

— Нет, ты бы не стал. Ты заботился о Себастьяне после смерти его родителей и никогда не оставлял его в лапах дедушки и бабушки. Ты ни разу не отвернулся от него, даже когда он несколько лет назад вел себя плохо. Потому что ты не хотел, чтобы он был похож на своего отца или на тебя, верно? Ты хотел, чтобы у него были все возможности, чтобы он мог выбирать свое будущее.

— Он этого заслуживает.

— И ты заслуживал того, чтобы твои родители и брат не бросили тебя. Они придурки.

Он останавливается.

— Никогда не называй Ника придурком.

— Но он был им. Он знал, что ты останешься совсем один, и все равно ушел, потому что был эгоистом. Как моя мама. Людям вроде них наплевать, кого они бросят, а потом заберут жизни, как будто нас никогда не было, и это неправильно, ясно? В пустые дни все беспорядочно и больно, потому что я все думаю: разве я недостаточно хороша? Была ли я всего лишь камнем в ее жизни, который она так легко отбросила и продолжила жить своей жизнью? Я была не нужна?

— Эй, — он хватает меня за плечи, и тепло его больших сильных рук просачивается под мою кожу. Это подстраховка, за которую я могу держаться изо всех сил и не беспокоиться о том, что она сломается и отпустит меня.

— Ты нужна, Гвинет. Ты слышишь меня?

— Ты тоже не лишний, хорошо? К черту твоих родителей только за то, что они осознали твою ценность после потери брата. Я хочу их ударить. Особенно твою маму. Она самая худшая из всех. По крайней мере, моя собственная мать решила исчезнуть с самого начала. Дебра была там, но ничего не сделала, чтобы заслужить титул матери. Я выскажу ей все это, когда увижу в следующий раз.

— Да неужели?

— Да, и я метафорически ударю ее тоже. Я не могу сделать это физически, или она подаст на меня в суд за нападение, а затем расскажет СМИ слезливую историю, и они ей поверят. Ох.

— Это умно, — он скользит большим пальцем под моими глазами, и я понимаю, что у меня есть влага, и он вытирает ее. — Хотя у нее не будет шансов, когда я буду твоим адвокатом.

— Черт возьми, это точно. Ты лучший адвокат, которого я знаю. Кроме моего отца.

— Я?

— Ты лучший, Нейт. Ты должен слышать это от всех каждый день.

— Не от тебя.

— А это важно?

— Да, важно.

— Например, когда мне нравится, когда ты меня хвалишь?

— Когда вы ведешь себя послушно, что бывает редко.

— О, пожалуйста. Тебе нравится, когда я плохая девочка.

— Правда, жена?

— Ага, — я обнимаю его, потому что мне это нравится. Мне нравится, как он смотрит на меня, словно хочет меня вместо еды, и мне нравится, как он меня трогает. Мне нравится, как его жилистые руки гладят мое лицо и так крепко сжимают меня, что я становлюсь такой маленькой по сравнению с ним.

Но что мне больше всего нравится, так это он, и я хочу запечатлеть его в каждой клеточке своего тела, взять все, что он может предложить, и сделать его всем своим.

Смертный пытается поймать бога в ловушку.

Разве все эти истории не заканчиваются трагедиями? Все говорят, что столкновение двух разных миров невозможно. Им нужно держаться отдельно, наблюдая издалека.

Но я уже прикоснулась к нему, и он прикоснулся ко мне. И я имею в виду не только физически. Теперь наши отношения стали легкими, и они кажутся мирными, нормальными, но при этом захватывающими и веселыми.

Это полно. Вот какое влияние на меня оказывает Нейт: он наполняет меня, и я хочу этой полноты. Мне это чертовски нужно.

И это не потому, что я от него зависим. Это не потому, что я выросла, наблюдая, как он был богом среди людей.

Я влюбилась в него не по этим причинам. А потому, что он Нейт. Холодный суровый Нейт со сломанным прошлым. Тот, у кого такие высокие стены, но он все равно открывает их, чтобы я могла заглянуть внутрь.

Оберегающий, собственнический Нейт, который не позволит никому и ничему причинить мне боль.

Даже если он сам иногда это делает.

Даже если его нож с каждым днем ​​пронзает меня все глубже, а его губы отказываются встречаться с моими.

Когда-то я думала, что покончила с этим.

Оказывается, я все еще жду, когда он меня поцелует.

Натаниэль

Гвинет сказала, что не любит походы.

Затем она просыпается рано утром, надевает одежду и говорит:

— Возьми меня в поход, муж.

Я так и сделал, а затем трахнул ее у дерева, чтобы научить ее вести себя правильно, а не флиртовать. Хотя в ее случае это только заставляет ее действовать больше.

За выходные она так сильно увлеклась пешими прогулками, что ей даже не нужно, чтобы я носил ее на спине. Я все равно сделал это, потому что ее крошечное тело обвивает меня, и она играет с моими волосами, лицом, шеей и всем, куда могут дотянуться ее руки.

Она обидчивый человек. Тот, кому нужен физический контакт, чтобы чувствовать связь. Но она не трогает всех, только ее ближайшее окружение, которое она считает безопасным.

В данный момент я нахожусь в середине этого круга, и это чертовски дикая авантюра.

Любое время, проведенное в ее присутствии. Даже когда она спит, то растягивается на мне всем телом и прячется лицом мне в шею. Или она кладет голову мне на колени и подбрасывает ноги в воздухе.

Прямо как сейчас.

Она читала свой список отрицательных слов и рассказывала мне, как упорно трудилась, чтобы снизить к ним чувствительность. Гвинет не только рассказчик, но и забавный персонаж, поэтому я знаю, что из нее выйдет хороший адвокат, особенно по гражданским делам. Она сможет рассказывать свои истории и привлекать внимание аудитории, и это то, что делают лучшие юристы. Даже те, кто выбрал закон только из-за недовольства системой, такие как Нокс, могут добиться успеха, если они хорошие рассказчики.

— Папа никогда не узнает об этом, — говорит она сонным голосом, затем закрывает глаза.

Как будто Кинг ничего о ней не знает.

Он тот, кто направил ее на терапию, потому что он так приспособлен к ней и ее потребностям. Она думала, что он сделал это из-за того, что она говорила во сне, но также потому, что у нее были признаки депрессии. Она начала проявлять их после того, как случайно узнала, что мама бросила ее, не оглядываясь.

Я медленно вытаскиваю блокнот из-под ее пальцев, не желая разбудить. В последнее время ее бессонница идет на спад, и она иногда спит по ночам.

Все еще держа блокнот в руке, я медленно опустил ее ноги. Она не открывает глаз, забирается ко мне на колени, обнимает за плечи и прячет лицо мне в шею.

Ее дыхание медленно выравнивается, и она вздыхает прямо у моей шеи. От легкого дуновения воздуха мой член становится чертовски твердым, и я выдыхаю сквозь стиснутые зубы.

Гвинет делает меня сексуальным наркоманом, я не могу насытиться, сколько бы я ни принимал ее. Как бы сильно я ни чувствовал ее тепло и не слышал ее стоны, мне нужно больше. И это необходимость. Та, которую я, блядь, не могу остановить или сдержать.

Я собираюсь закрыть ее блокнот и отнести ее в кровать, когда страница переворачивается на букву М.

Моя грудь сжимается, когда я вижу там первое слово. Гвинет говорит, что классифицирует их по цветам. Красный — для самых трудных.

И первое слово под буквой М написано толстым красным маркером. Слово, которого не должно быть в списке негативных слов.

Мама.

Под ним несколько красных линий — жирных, беспорядочных, резких — и я могу представить ее нахмуренные брови и жесткие движения, когда она это сделала. Когда она решила, что мама — худшее слово под буквой М. Как будто она думает, что смерть — худшее слово под буквой С.

— Ты никогда не забывала ее, даже если никогда не встречала ее, не так ли? — я спрашиваю спящую ее, убирая каштановые пряди со лба.

Должно быть, поэтому она спрашивает, не ищет ли ее Кинг. Она хочет ее найти? Она никогда раньше не говорила об этом ни мне, ни ее отцу.

В случае Кинга это понятно, поскольку он является основателем анти-фанклуба матери Гвинет, но она никогда не говорила со мной об этом.

Или, может быть, я не слушал.

Она шевелится, тихонько стонет мне в шею, затем отстраняется и смотрит на меня, затем на открытую тетрадь на букве М.

Весь сон слетает с ее лица, она вздрагивает и выхватывает его из моих пальцев. Шатаясь, она перебирается на другую сторону дивана, прижимая его к груди.

— Это ничего не значит, — она улыбается, но с усилием и с трудом. Эта женщина не может изобразить улыбку, чтобы спасти свою жизнь, и это странно мило.

— Ты хочешь ее найти?

— Нет! — она говорит слишком быстро, слишком защищаясь.

— Эй, это я, а не Кинг. Тебе не нужно лгать или прятаться, чтобы защитить его чувства.

Она морщится.

— Я была так очевидна?

— Вроде того.

— Дело не в том, что я хочу ее найти, потому что хочу наладить отношения с ней, как думает папа. Я просто хочу спросить ее, почему, понимаешь? Я хочу знать, почему я значила для нее так мало, что она выбросила меня, и ей было все равно, выживу я или умру.

— Я понимаю.

— Правда?

— Я уверен, что Кинг тоже понимает, хотя он не хочет признавать это или признавать, что не может стереть ее из вашей жизни.

— Он хотел этого?

— Это одна из его целей, помимо сокрушения Сьюзен.

Она встает на колени и приближается ко мне на несколько дюймов.

— Пожалуйста, скажи мне, Нейт. Он ее искал?

— Да, — я не думал, что ей нужно было знать это раньше, но если она все еще запутана в истории своей матери, то заслуживает правды. Или столько правды, сколько я могу ей сказать, не заставляя ее ненавидеть отца.

— Зачем?

— Чтобы держать ее подальше от тебя, чтобы вы никогда не встретились, даже по стечению обстоятельств.

— Ого.

— Я говорил тебе. Он выводит защиту на новый уровень.

— Удалось ли ему найти ее?

— Он приблизился к этому, но я не уверен, что нашел.

— Он нашел.

— Откуда ты это знаешь?

— Я… эээ…

— Что ты сделала, Гвинет?

— Я получила видеорегистратор его машины и посмотрела несколько кадров. Я думаю, что он разговаривал с частным лицом, но я не могу найти его номер, чтобы позвонить ему. В любом случае, папа сказал: «— Она не может быть матерью Гвинет. Посмотри еще раз». Значит, он думал, что нашел ее. И все это произошло в день аварии. Разве это не совпадение?

Боже. Я держу ее подальше от всего этого, но она сама начинает опасную детективную игру. Иногда у нее действительно нет чувства самосохранения.

— Какого хрена ты вообще взяла отснятый материал?

— Почему это важно сейчас?

— Ответь на вопрос. Что побудило тебя посмотреть его?

Она молчит, прикусив нижнюю губу и глядя на меня сквозь ресницы. На мой суровый взгляд она выпаливает:

— Аспен сказала, что подозревает, что папина несчастный случай не был несчастным случаем.

Блять, Аспен. Я собираюсь поговорить с ней о том, какого черта она сказала это Гвинет, когда у нас даже нет конкретных доказательств.

Я почти уверен, что это был несчастный случай. Если бы произошла нечестная игра, детективы сказали бы мне это, или я почувствовал бы это сам.

— С каких это пор ты и Аспен друзья?

— Мы не друзья, но после того, как она мне это сказала, я узнала, что папа нашел мою маму в день аварии, так что, если она имеет к этому отношение?

— Это лишь предположения.

— Но что, если это правда?

— Эта возможность практически отсутствует, особенно с учетом того, что мы не на сто процентов уверены, что авария была спланирована заранее. Тебе нужно остановить этот ход мыслей.

— Пока есть такая возможность, я не сдамся.

— Гвинет, тебе нужно двигаться дальше.

— Я сделаю это после того, как увижу это до конца. Но вот идея: я смогу двигаться быстрее, если ты мне поможешь.

— Хорошие навыки ведения переговоров.

— Я училась у лучших. Ты многому меня научил, муж, — ее голос становится хрипловатым, и она позволяет своей записной книжке упасть на диван, приближаясь ко мне.

Ремешок ее огромной рубашки спадает с ее кремового плеча. Она сегодня не в шортах, а только в рубашке.

— Чему, например? — мой голос становится хриплым, все мое тело напрягается, реагируя на яркий взгляд ее глаз и то, как она приближается ко мне, пока ее жар не смешается с моим.

— Как получить максимум удовольствия.

— Максимум?

— Да. Мне нравится получать крышесносное удовольствие.

— Что еще тебе нравится?

— Быть ​​твоей шлюхой.

Я стону, но это не только из-за ее слов, но и из-за того, как она ползает по моим коленям, раздвигая ноги, пока ее рубашка не поднимается до бедер.

Моя рука сжимает ее крошечную талию, и она извивается напротив моего твердого члена.

— Так ты моя шлюха?

— Да.

— Только моя?

— Прямо сейчас.

Моя грудь пылает от этого, и я так ненавижу это ощущение, что впиваюсь пальцами в ее бок. Она стонет, когда я залезаю под ее рубашку, и мой стон выходит из меня, когда я касаюсь ее облаженной киски.

— Ты уже готова для меня, жена?

— Возможно…

Я собираю ее рубашку и снимаю ее через голову. Моя плохая девочка, она тоже безрассудна.

Вместо того, чтобы натягивать одежду ей на руки, я укладываю ее на диван и привязываю ей запястья к рубашке, которая прикрывала ее.

— Что… что ты делаешь?

— Оставайся в таком положении.

— Почему?

— Не задавай вопросов, понятно?

— Х-хорошо, — от вздохов в ее голосе мой член напрягается в моих шортах.

Поэтому я встаю, спускаю их и снимаю футболку, а она смотрит на меня своими огромными глазами, которые превратились в мириады ярких цветов, которые смешиваются и смешиваются, чем больше она наблюдает за мной.

Я не должен чертовски гордиться тем, что она так смотрит на меня, словно я единственный, кто существует в ее мире, но это так.

И это чертовски возбуждает.

— А теперь я хочу, чтобы ты раздвинула ноги, приподняв их, девочка, как, когда ты спишь вверх ногами.

Ее лицо становится темно-красным, но она делает как я сказал — поднимает ноги, раздвигая их, давая мне прекрасный вид на ее блестящую киску.

Я встаю на колени у ее входа и провожу своим членом вверх и вниз по ее промокшим складкам.

Ее ноги дрожат в воздухе, она стонет, потом томно дышит.

— Нейт…

— Что?

— Разве ты не собираешься трахнуть меня?

Я проталкиваю свой член на два дюйма внутрь ее киски, затем вытаскиваю, затем снова и снова вхожу, так, что меня покрывает ее возбуждение.

— Не в эту дырочку, нет. Сегодня вечером это будет твоя задница.

Она дрожит, ее глаза увеличиваются вдвое.

— Кто-то трогал эту задницу, Гвинет?

Она отчаянно качает головой.

— Используйте свой голос.

— Нет…

— Это потому, что ты тоже хранила её для меня? Как и свою девственную киску?

Ее стенки сжимаются вокруг моего члена, поглощая меня, и она выпускает длинный глоток воздуха.

— Да… для тебя. Я всегда была твоей, Нейт

Резкий поток собственничества хватывает меня за яйца, и мне нужно все терпение, чтобы не трахнуть ее так жестоко, как того требует мой член.

— После сегодняшней ночи каждый дюйм тебя будет моим и только моим.

Ее губы приоткрыты, а нога обвисла.

— Держи их в воздухе, Гвинет, — я раздвигаю ее ягодицы и вставляю в нее большой палец. Я готовил ее, всегда трахая ее киску, пока в ее заднице был палец или два, но она чертовски тугая.

Так что я собираю ее естественную смазку и смазываю её дырочку, дразня клитор, пока она не начинает корчиться, и ее ногти впиваются в ладони.

Затем я проталкиваю внутрь первый дюйм своего члена и останавливаюсь. Она закрывает глаза и душит меня.

— Расслабься, малышка. Я почти в тебе.

Ее глаза медленно открываются, и она расслабляется, ее дыхание немного замедляется. Я несколько раз медленно раскачиваюсь, затем проталкиваюсь на еще один дюйм, засовывая палец в ее киску.

Она стонет и раскрывается для меня, поэтому я оказываю еще большее давление и добавляю еще один палец в ее манящее тепло.

К тому времени, когда я полностью вошел в ее попку, мы оба задыхаемся.

— Ты чертовски тугая, жена.

— М-м-м.

— Больно?

— Да, но это приятная боль. Ох, и… и это ощущается так хорошо… так хорошо… — она раздвигает ноги еще шире, давая мне больше доступа, и я начинаю толкаться в нее, сначала медленно, пока я двигаю пальцами в её киске.

Она извивается на диване, ее спина выгибается, а ноги обессиленно подают.

Поэтому я обхватываю их и сгибаю, пока ее колени не оказываются по обе стороны от ее головы, а мое лицо в нескольких дюймах от ее шеи.

Эта поза дает мне возможность погрузится глубже, как в ее задницу, так и в киску, и мои толчки становятся интенсивнее. Она тоже это чувствует, потому что ее стоны становятся громче.

— Ты чувствуешь, как мой член заявляет права на твою узкую попку, жена?

Она отчаянно кивает.

— Эта задница теперь тоже моя, не так ли?

— Да! — она выдыхает и начинает трястись, сжимаясь вокруг меня. Мои пальцы пропитываются ее возбуждением, когда она кончает, ее конечности дрожат, а губы приоткрываются.

Мои движения становятся еще глубже и резче, и она принимает это, хныча и дрожа.

Невозможно контролировать свой темп, поскольку он растет и выходит из-под контроля. Обычно я могу, но, когда дело касается Гвинет, я грязное животное.

Это неспособность насытиться. Невозможность остановиться, даже если я знаю, что должен.

Мои губы прижимаются к ее шее, я посасываю мягкую кожу, когда мои яйца сжимаются, и я выстреливаю своей спермой в ее задницу.

Ее киска сжимается вокруг моих пальцев, и я двигаю ими еще сильнее, заставляя усилить ее возбуждение, и закричать от еще одного нахлынувшего оргазма.

К тому времени, когда я выхожу из нее, она ошеломлена, ее глаза наполовину опущены, хотя легкая улыбка касается ее губ.

Я отодвигаю с ее лба мокрые от пота пряди.

— Тебе больно?

— Немного, но приятно.

— Точно?

— Да, может тебе стоит трахать меня в задницу почаще.

— Серьезно?

— Ага.

— Ты уверена, что сможешь это выдержать?

— Я могу принять все, что ты предложишь, Нейт, — она улыбается, и я не могу не улыбнуться в ответ. В последнее время я заметил, как легко ей улыбаться.

— Давай, позволь мне позаботиться о тебе.

— Я люблю это. Я имею в виду, когда ты обо мне заботишься.

Я несу ее на руках и иду в душ, где я медленнее трахаю ее, пока намыливаю её тело. Затем я промываю ее волосы ванильным шампунем. Она целует меня в шею за то, что я не забыл его взять.

Мы проводим там больше часа, трахаясь, моясь и снова все портя, особенно после того, как она встает на колени, чтобы вымыть меня, и в итоге делая чертов минет, опустошая меня до последней капли.

Когда мы заканчиваем, я оборачиваю ее полотенцем и несу обратно в спальню, чтобы высушить волосы.

— Они высохнут сами по себе, — ворчит она, глядя на меня через зеркало.

— Это не полезно для них. Перестань лениться, — я провожу пальцами по ее прядям и вдыхаю их аромат. Аромат, который должен был быть скучным, но сейчас все больше распространяется на меня. Потом выключаю фен и зачесываю пряди назад.

— Слушай, Нейт.

— Что? — рассеянно спрашиваю я, слишком сосредоточившись на ее волосах.

— Почему ты никогда не целуешь меня?

Я останавливаюсь, встречаясь с ее взглядом в отражении зеркала. Это предусмотрительно, осторожно и на грани искупления.

— Что это за вопрос?

— Ты никогда не делаешь этого. Я просто подумала, что это странно.

— Я не целуюсь.

— Ты просто трахаешься?

— Правильно. Я просто трахаюсь.

— Что, если я захочу поцеловать тебя?

— Гвинет, я же говорил тебе…

— Это просто секс, никаких чувств, — повторяет она, подражая моему тону, прежде чем вернуться к своему. — Я знаю это. Но речь идет о поцелуях, а не о чувствах.

— Поцелуи для меня связаны с чувствами. Вот почему я этого не делаю.

Она резко встает и смотрит мне в лицо. Мягкое сияние вокруг ее лица, напряжение в шее, и она стучит ногтями снова и снова, словно не может удержать их на одном месте.

— Даже сейчас? — спрашивает она низким, навязчивым голосом, который, блять, меня бесит.

Хотя нет. Меня мучает не голос, а ожидание в нем, на ее лице. Оно практически сияет через её зеленые глаза.

Но я не могу позволить ей видеть радужные сны. Я не могу позволить ей строить свою жизнь на ожиданиях.

Она сказала, что я заставляю ее чувствовать полноту, но это фальшивка, не имеющая смысла.

В конце концов, как я могу вылечить ее пустоту, когда я сам пуст?

— Даже сейчас, — говорю я.

Она вздрагивает, как будто я ударил ее. У нее дрожит подбородок, прежде чем это распространяется на все тело.

— Да пошёл ты, — шепчет она и выбегает из комнаты.

Я не бегу за ней, потому что это плохо кончится. Ей, наверное, нужно немного остыть, прежде чем мы снова поговорим.

Я провожу некоторое время, проверяя свою электронную почту, затем иду в гостиную и обнаруживаю, что она спит, положив голову на стол, а ее блокнот зажат между пальцами.

Он открыт на букву Н, которую она писала жирными красными буквами.

Нейт.

Моя челюсть сжимается, и мне нужно все терпение, чтобы не разорвать эту штуку. Неужели она думает, что избавится от меня, просто написав мое имя в блокноте?

Она, очевидно, не знает, какие методы я могу использовать, чтобы убедить ее, что она остаётся моей. Я предупреждал ее, но она не слушала, поэтому все, что она могла сделать, — это понести последствия.

Я несу ее к кровати, и когда укрываю одеялом, мой телефон на прикроватной тумбочке вибрирует. Больница.

Мои пальцы дрожат. Они бы не позвонили в этот час, если бы это не было чем-то важным. Я беру телефон и выхожу на улицу, чтобы ответить.

— Это Натаниэль Уивер. С Кингсли все в порядке?

— Да, — в голосе медсестры слышится ликование. — Мистер Шоу только что очнулся.

Гвинет

Папа очнулся.

Папа. Вышел. Из. Комы.

Я до сих пор не могу в это поверить и мысленно трясу себя на протяжении всей поездки в больницу.

Думаю, я сплю.

Вот что я сделала, когда он впервые попал в аварию: я спала на спине, и мне приснилось, как папа наклонил голову и сказал мне, что спать в таком положении вредно.

Потом я проснулась, а его не было, но на глаза навернулись слезы.

Вот о чем я думаю на протяжении всей поездки. Думаю, что это сон, и я рано или поздно проснусь, а папа все равно будет в коме.

Нервно постукиваю ногтями, а потом впиваюсь ими в кожу. Боль означает, что это не сон, а звонок, который получил Нейт, был реальным.

Что мой отец очнулся.

Мы не разговариваем все это время. Я просто слушаю свой плейлист NF и Twenty One Pilots и считаю минуты, пока мы не приедем в больницу.

Каждый раз, когда он открывает рот, я увеличиваю громкость, пока он не поймет намек и не перестанет говорить. Я не хочу с ним разговаривать, не хочу, чтобы он произносил слова, которые меня разорвут. Потому что знаете, что? Пошел он.

К черту его холодность.

К черту мерзкие наклонности.

К черту все это.

Я знаю его историю и то, что превратило его в жесткого человека, и понимаю это. Правда. Меня тоже бросили, так что в этом мы похожи. Мы оба понимаем, каково быть брошенными теми же людьми, которые должны быть рядом с нами. Понимаем, как эти чувства влияют на то, кем мы являемся. У меня пустой мозг, записная книжка, и я использую нездоровые навязчивые идеи, чтобы справиться, но я не хожу без дела, чтобы причинить вред другим.

Я не хожу и не говорю им, что, как бы они ни старались, я ничего не почувствую к ним.

Обида не дает ему права причинить мне боль.

Раньше я выжидала и тупо верила, что он одумается. В тот день он почувствовал частичку того, что я чувствую к нему, но я гналась за пустотой.

Невозможность.

Так что да, пошел он на хуй. Теперь, когда его имя официально внесено в список, я уменьшу к нему чувствительность.

Ну, или я просто пытаюсь убедить себя в этом.

В любом случае, мне просто нужно сосредоточиться на папе и на том факте, что он проснулся.

Однако, когда мы добираемся до больницы, доктор, пожилой мужчина с чисто выбритым лицом и ямочкой на подбородке, сообщает нам, что папа снова без сознания.

Мои ноги почти подкашиваются, и я вытираю потные ладони о шорты.

— Но… но… медсестра сказала, что он проснулся.

— Так и было, — говорит доктор. — Он ответил на мои команды, не спал двадцать минут и попытался заговорить. Выход из комы происходит постепенно, а это значит, что со временем он будет более осознанно возвращаться к жизни.

— Означает ли это, что он снова проснется?

— Мы считаем, что да. У мистера Шоу не было серьезного результата по шкале комы Глазго, и мы уверены, что он полностью выздоровеет. Ваш отец очень волевой человек.

— Я знаю. Он такой, — слезы снова скапливаются у меня на веках, и я вытираю их тыльной стороной ладони. — Могу ли я увидеть его?

— Конечно.

Я мчусь в палату отца, хотя мои конечности с трудом несут меня. Нейт не следует за мной, и я думаю, это потому, что он хочет поговорить с доктором.

Медсестра массажирует руку папы, чтобы у него не было пролежней. С тех пор, как его синяки и сломанные кости зажили, он просто выглядит спящим.

Когда этого становилось слишком много, и я так сильно скучала по нему, то сидела рядом с ним и шутила, что он не подходит на роль Спящей красавицы. Либо было это, либо плакала всякий раз, когда приходила сюда.

— Я сделаю это сама, — говорю я медсестре, и она позволяет мне, даже если остается смотреть. Я научилась перемещать отца, мыть его волосы без большого количества воды, очищать его тело и создать для него максимальный комфорт.

— Папа… это я, Гвен, — объявляю я о своем присутствии, прежде чем поднять его руку и растягиваю ее. Он издает звук, кряхтение или стон, я не знаю, что.

Я недоуменно смотрю на медсестру, и она кивает.

— Это потому, что ты растягиваешь его руку.

— Я причиняю ему боль?

— Нет. Думаю, он, наверное, реагирует на твой голос. Продолжай с ним разговаривать.

Мое внимание снова возвращается к нему.

— Папа… Я пришла, как только услышала о тебе. Мне жаль, что меня не было здесь, когда ты открыл глаза. Но я не уйду от тебя, слышишь? Мы против мира, ведь так? И я не могу пойти против мира, если ты не в нем. Кроме того, я упорно работаю на стажировке, и уверена, что этой осенью я надеру задницу всем в колледже. И я тебе сказала, что у меня новая подруга? Ты можешь в это поверить? Я завожу друзей? Джейн вначале даже не знала, что ты мой отец, и она могла подумать, что ты немного эгоистичен, но я поменяла её мнение о тебе, и теперь она полностью член твоего фан-клуба. Я хочу познакомить ее с тобой, так как она присоединилась к ИТ-отделу после твоего несчастного случая. Там ее назвали дурнушка Джейн, но я поставила их на место. Мне пришлось использовать твое имя для этого, прости, но я обещаю, что это по уважительной причине.

Я глажу его руку и вздыхаю.

— Я также пошла дальше и разбила собственное сердце, потому что отдала его тому, кому это не нужно. Я думаю, что мне снятся ванильные сны, и мне нужно от них избавиться, поэтому, папа, пожалуйста, проснись и скажи мне, как это сделать.

Он сжимает мои пальцы, и прежде, чем я успеваю испугаться, его ресницы трепещут, а глаза медленно открываются.

У меня чуть не случается сердечный приступ, мои пальцы замирают на его руке, когда сине-серый цвет его радужной оболочки сияет в свете лампочек. Цвета, которые я не видел несколько недель. Сейчас он приглушен, измучен, но смотрит прямо на меня.

Он медленно моргает, но его взгляд не отрывается от меня.

— Боже мой, папа…

Его пальцы сжимают мои, и он что-то бормочет. Сначала бессвязно, но потом я подхожу к нему, и от слова, которое он хрипит, мои глаза наполняются влагой.

— … ангел…

— Да, это я, папа. Я здесь.

Он снова моргает, говорит что-то неразборчивое и медленно закрывает глаза.

— Что… что не так? — спрашиваю медсестру.

— Это нормально. Он будет часто терять сознание, прежде чем полностью проснется. Он сейчас просто спит.

— Ты достаточно долго спал, папа. "Спящая красавица" тебе не идет, так что тебе пора сейчас же просыпаться, — я пытаюсь отругать его, но вместо этого говорю со слезами на глазах.

Он снова сжимает мою руку, но не открывает глаз. Я остаюсь рядом с ним еще долго после того, как заканчиваю его массажировать. Сейчас раннее утро, и мне нужно спать, но я не могу. Что, если он проснется, когда я сплю?

Дверь открывается, и я думаю, что это медсестра, но входит Нейт с ванильным молочным коктейлем в руке.

Он кладет его мне между пальцами.

— Тебе следует пойти домой и отдохнуть, но, полагаю, сейчас ты не отойдешь от него.

Я вонзаю ногти в чашку. Почему он должен так хорошо меня читать, но не осознавать, насколько болезненны его действия?

Он не должен так относиться ко мне, если это ничего не значит.

Он не должен ничего знать обо мне и приносить мне эти вещи, потому что они — то, что держит меня в покое.

— Медсестра сказала, что он открыл глаза и разговаривал с тобой? — спросил он.

Я просто пью свой молочный коктейль. Да, этот засранец купил его, но коктейль в этом не виноват, так что его просто надо выпить.

— Гвинет, — в его тоне есть предупреждение, потому что он бог, а боги не любят, когда их игнорируют.

Они не любят, когда им бросают вызов.

Что ж, хуже для него, потому что я настроена на анархию.

— Посмотри на меня.

Но я не двигаюсь.

— Гвинет, я сказал, посмотри на меня.

Когда я снова отказываюсь, он встает передо мной и двумя пальцами хватает за подбородок. Они сильные, мощные и такие теплые, что кажется, будто меня поджигают.

Его размер съедает горизонт, когда он смотрит на меня с неодобрением. Будто имеет право на это прямо сейчас.

Я отрываю от него голову.

— Не трогай меня.

На его челюсти тикают мышцы, а карие глаза бледнеют и темнеют.

— Что ты только что сказала?

— Я сказала, не трогай меня, Нейт.

— Ты моя гребаная жена. Я прикоснусь к тебе, когда захочу.

— Не тогда, когда ты не собираешься заходить дальше физического уровня.

— Раньше у тебя было все в порядке с физической стороной брака. Что изменилось?

— Я. Я изменилась, Нейт, и не позволю тебе причинять мне боль каждый раз, когда я жду, когда ты меня поцелуешь, а ты этого не сделаешь.

— Так вот в чем все дело? Гребаный поцелуй?

Я вздрагиваю и чуть не проливаю молочный коктейль.

— Дело не в поцелуе, а в том, что ассоциируется с поцелуем. Чувства, которые тебе не нужны.

— Тебе они тоже не нужны.

— Ты серьезно? Ты действительно веришь, что мне не нужны чувства? Какого черта ты думаешь, я поцеловала тебя два года назад? Я влюблена в тебя с пятнадцати лет, Нейт! С того самого момента, когда ты сказал мне, что пустота — не моя реальность, и я не могу ее заполнить, но иногда чувствовать себя опустошенной — это нормально. Теперь я понимаю, что это произошло потому, что ты понимаешь, что значит иметь дыру внутри. Тебя тоже бросили, и образовалась пустота, такая же, как та, что оставила во мне моя мама. Раньше я этого не знала, что у тебя такая же травма, но в глубине души понимала это. Вот что связало меня с тобой, вот почему у меня появился ожог, который становился болезненным и горячим каждый раз, когда ты был рядом. Знаешь, сначала я боролась с этим. Я правда пыталась, потому что это было неправильно, верно? Ты на восемнадцать лет старше меня и лучший друга папы, и, если из-за этого я бы причинила ему боль или стала причиной того, что вы, ребята, рассоритесь, это убило бы меня. Поэтому я пряталась всякий раз, когда ты был рядом. Я убегала к своему шкафу и закрывала дверь. Я использовала деревья как маскировку, чтобы скрыться из виду. Но знаешь, что? Я продолжала наблюдать за тобой через дверной проем и из-за деревьев. Потому что горение не прекращалось. Во всяком случае, оно продолжало расти, пока не превратилось в вулкан. Вот почему я поцеловала тебя в свой восемнадцатый день рождения — вулкан извергся, и я больше не могла его остановить. Но ты обратил это в пепел, когда отверг меня, и я сдалась. Во всяком случае, пыталась. Но дело в том, что этот вулкан никогда не бездействовал. Он медленно возрождается, особенно с тех пор, как я стала твоей женой. А теперь он снова вот-вот вспыхнет, а ты снова превращаешь его в пепел. Снова, черт возьми. Так что нет, Нейт, дело не в том, что я не хотела чувств. Чувства — это все, что у меня есть. Я чуткая. Я чувствую, и чувствую все слишком глубоко внутри себя. Я согласилась с твоим дурацким правилом отсутствия чувств, чтобы получить от тебя все, что смогу. Я верила, что со временем ты изменишься, но это не так, ведь правда? Ты всегда превращаешь мой вулкан в пепел, не так ли?

Его тело напрягается во время моей вспышки. Ноздри раздуваются, а грудь почти разрывается от тяжелого дыхания. Когда он говорит, его голос спокойный, но напряженный.

— Что ты говоришь, Гвинет?

— Я говорю, что ты не сможешь прикоснуться ко мне, если не хочешь дать мне больше.

— Я не испытываю чувств, и это окончательно, черт возьми.

— Тогда я не буду заниматься сексом с тобой. Это тоже окончательно.

— Гвинет, — рычит он.

— Что, Нейт? Что такое? Если хочешь шлюху, найди ее на обочине улицы.

Он крепко хватает меня за плечи и трясет.

— Ты никогда, и я имею в виду, никогда, не будешь считать себя шлюхой, слышишь?

— Это то, что ты заставляешь меня чувствовать! — мой голос повышается, и я ненавижу это, потому что это неправда. Он не заставляет меня чувствовать себя шлюхой, когда он заботится обо мне и старается, чтобы мое утешение было выше его.

Но это то, о чем я должна думать, верно? Если он не испытывает ко мне чувств и не собирается, то чем я отличаюсь от шлюхи?

Нейт отпускает меня, и я вздрагиваю от резкости на его лице.

— Я понимаю, — он оборачивается. — Я буду снаружи, если тебе что-нибудь понадобится.

И с этими словами он выходит из палаты.

Я сажусь на свое место, и молочный коктейль падает на пол и разливается по нему. И мои слезы.

Потому что я знаю, просто знаю, что что-то между нами только что сломалось, и, вероятно, нет ничего, что могло бы это исправить.

Гвинет

— Добро пожаловать домой.

Папа улыбается, входя в гостиную. Ему больше не нужны ни я, ни костыли. Ему нужна была только физическая реабилитация, без психологической.

Через десять дней он смог ходить, разговаривать, а когда Дэниел и Нокс приехали навестить его, он даже отругал их за дела, которые они чуть не потеряли за несколько дней до аварии.

Он все помнит.

Врач сказал, что это потому, что у него не было серьезного повреждения мозга, поэтому он смог быстро выздороветь.

И вот так вернулся мой отец.

Я до сих пор не могу в это поверить, пока мы вместе не заходим в свой дом. Несмотря на то, что на нем рубашка и брюки, они сидят на нем не так плотно, как раньше. Он похудел и часто выглядит настороженным, как будто что-то тяжелое сидит на его плечах. Так что я массирую эти плечи, время от времени подпрыгивая, потому что папа действительно высокий.

Его критический взгляд блуждает по месту, исследуя каждый уголок и каждую поверхность, словно он что-то ищет.

Или кого-нибудь.

Я прекращаю подпрыгивать и шагаю перед ним, пытаясь отвлечь его.

— Каково это — вернуться домой?

— Странно.

— Что именно?

— Пахнет иначе.

В горле сжимается шарик размером с кулак. Дерьмо. У папы необычайно чувствительный нос.

Я предсказала, что он обнаружит все необычное, поэтому мы с Мартой вымыли дом после того, как Нейт съехал. Он уехал несколько дней назад, когда врач подтвердил, что папа сможет вернуться домой. Черт возьми, я постирала часть отцовского гардероба и повсюду распыляла свои духи и одеколон моего отца. Он никак не может его почувствовать.

Я просто параноик, верно?

Потому что, если папа так скоро узнает о нас с Нейтом, это ничем хорошим не закончится. Вся ситуация уже безобразная. Я не хочу, чтобы стало еще хуже.

— Это должно быть кексы, которые я испекла вчера.

— Это не они.

Я сглатываю и беру его за руку.

— Хочешь чего-нибудь?

— Конечно, я скучал по твоим кексам.

Мы идем на кухню, он садится на табурет, а я занимаю место за стойкой, раскладывая кексы на тарелку.

— Я говорю тебе, папа. Эти кексы стали хитом W&S. Последние пару дней я получала приставучие сообщения, потому что была с тобой и не приносила их.

— Кто те засранцы, которые осмеливаются цепляться за моего ангела? — папа откусывает кекс, и легкая улыбка дергает его губы. — Шоколад. Я думал, что любой вкус, кроме ванили, — кощунство.

— Это так, но, судя по всему, шоколад популярен.

— Видимо. Самонадеянный шоколад.

— Я знаю, — я наклоняюсь к стойке и внимательно наблюдаю за ним.

В последнее время я часто этим занимаюсь, наблюдая за ним, чтобы убедиться, что он действительно очнулся и находится прямо передо мной.

Мысль о том, что снова потеряю его, не дает мне уснуть по ночам.

После того, как он доедает кекс, он нюхает воздух или, точнее, меня.

— Опять этот запах.

— К-какой запах? — дерьмо. Черт.

Папины глаза сужаются, когда я заикаюсь. Мое сердце бешено колотится, ком в горле становится больше, пока не блокирует мое дыхание

О Боже.

О Боже.

Он знает. Понятия не имею, что именно он осознает, но это есть в ямочке на лбу и как он сгибает пальцы на столе, словно не дает им сжаться в кулак.

— Ты не хочешь мне что-то сказать, Гвен?

— Нет.

— Уверена?

О Боже. Теперь его лоб хмурится, и он, похоже, вот-вот вырвется из ада.

Когда я вышла замуж за Нейта, то не испугалась реакции отца, потому что делала это ради него, чтобы защитить этот дом и его имущество. Однако это было до того, как я отдала Нейту девственность и свое глупое сердце, которое сейчас почти не бьется.

Это было до того, как я действительно захотела быть его женой.

Так что я не знаю, как рассказать ему про это. Нейт сказал мне ничего не говорить и что он позаботится об этом. И это было несколько раз, когда мы разговаривали после того, как папа вышел из комы.

Он вернулся к своей трудоголической жизни, а я заботилась о папе. Он приносил мне все, что нужно, оставлял молочные коктейли по утрам, наполнял холодильник мороженым и спрашивал, нужно ли мне что-нибудь.

Но это все.

Он никогда не пытался прикоснуться ко мне, даже случайно, и держался на расстоянии, все то время, которое провел здесь, прежде чем папа вернулся домой.

И тогда меня осенило. Кажется, он доволен тем, как я оборвала наши физические отношения.

Кажется, он доволен тем, что снова стал дядей Нейтом.

Эти мысли не давали мне уснуть по ночам — не считая того, что я беспокоилась об отце, — и никакое сон на спине не помог мне уснуть.

Потому что даже сейчас, когда меня проглатывает суровый взгляд отца, я чувствую, как осколки моего разбитого сердца впиваются в грудную клетку, и я задыхаюсь:

— Да, я уверена.

— Почему же ты тогда стучишь ногтями?

Я кладу потные ладони на стойку, но это заставляет его сузить глаза.

— Ничего подобного, папа. Правда.

— Когда я был в коме, я слышал голоса.

— Голоса? — черт. Помнит ли он все, о чем я говорила, пока он был в коме? Хотя я не упоминала имя Нейта из страха рассердить его и рассказать о нас и о том, какой он придурок и как мне нравится быть рядом с ним. Не говоря уже о разговоре с Нейтом в ту ночь, когда он проснулся.

— Здесь все еще царит хаос, — он хлопает себя по голове. — Но я пытаюсь все восстановить.

— В этом нет необходимости. Вероятно, эти голоса ничего не значили.

— Напротив, я считаю, что они важны. Так что, если ты хочешь мне что-то сказать, сделай это сейчас, прежде чем я узнаю об этом самостоятельно. А я узнаю, Гвен. Я всегда делаю это.

Дерьмо. Дерьмо.

Моя рука тянется к браслету, и я словно чувствую через него Нейта. Как будто там есть его присутствие. Он сказал, что позаботится об этом, и я ему верю. Даже если ненавижу его прямо сейчас.

— На самом деле ничего, пап. Пойдем, погуляем.

Он не протестует, но его плечи напряжены, а шаги скованны.

После обеда он идет вздремнуть в своей комнате. Он делает это часто, дремлет, и доктор сказал, что это нормально.

Я целую его в лоб, а затем спешу вниз, чтобы перед ним не случился нервный срыв.

Ком в моем горле становится все больше и тяжелее, когда я шагаю по краю бассейна, мои кроссовки хлопают по бетону с каждым шагом.

Я снова стучу ногтями, ладони у меня потные и холодные. Миллион мыслей о том, что это будет катастрофой, проникает в мою голову, тесня ее моими темными.

Что, если папа меня никогда не простит? Что, если я потеряю его из-за моей глупой влюбленности, которая закончилась еще до того, как она началась?

— Не говори мне, что ты снова подумываешь о прыжках?

Я резко останавливаюсь и разворачиваюсь так быстро, что чуть не падаю назад. Сильная рука обнимает меня за запястье и тянет вперед.

Мои кроссовки скрипят, а моя голова упирается в твердую грудь. Та самая грудь, в которой я пряталась, когда спал. Та грудь, о которой я думаю, когда пытаюсь заснуть и терплю неудачу.

Его аромат сильно поражает меня, его мужские ноты специй и дерева вызывают у меня головокружение и просачиваются в кровь, так что это единственное, что проникает в мое сердце и выходит из него.

Должно быть, потому что я давно не чувствовала этого или его. Прошло много времени с тех пор, как он был так близко, окружал меня своей теплотой или прикасался.

Боже. Его рука на моем запястье. И это похоже на пылающий огонь, который вот-вот распространился по моей коже.

Однако это не так, потому что, как только я могу стоять самостоятельно, он отпускает мое запястье и отступает. Теперь между нами снова безопасное расстояние.

И я ненавижу расстояние.

Ненавижу космос.

Но больше всего я ненавижу человека, стоящего передо мной, такого же красивого, как всегда, в своем темном костюме, с уложенными волосами и лицом сильным, как гранит.

Именно из-за него я рискнула всем сердцем и проиграла.

Или, может быть, это из-за того глупого ванильного сердца, которое все еще пытается вернуться к жизни при одном его виде. Сердца не понимают, не так ли? Все, что их волнует, — это остаться в живых, даже если это будет больно.

Даже если оно будет поломано в процессе, и все, что останется — это кровь с примешанным к ней запахом.

Потом меня осенило.

Нейт здесь.

Папа тоже здесь.

Вот дерьмо.

— Что ты здесь делаешь? Папа наверху, и тебе нужно уйти, пока он не проснулся. Он спросил меня, есть ли что-то, о чем он должен знать, и даже сказал, что пахнет иначе. Понятия не имею, почему у него такой чувствительный нос, но он есть, и я чуть не потеряла его, и он знает, Нейт. Он знает, что что-то не так, потому что он папа. Он кое-что знает, и я не могу лгать ему. Я не могу этого сделать…

— Эй. Дыши глубже.

Я вдыхаю, затем резко выдыхаю, глядя на него из-под ресниц.

— Я… мне страшно. Я боюсь его рассердить или потерять после того, как наконец вернула. Это чудо, что он дома и так быстро выздоровел, а я не могу… не могу думать о том, чтобы потерять его.

— Не потеряешь. Я позабочусь об этом.

— Серьезно?

— Я когда-нибудь давал обещание и не сдерживал его?

— Да.

— Тогда поверь мне в последний раз.

— Ты… собираешься с ним поговорить?

— Пора мне сделать это. Я ждал, пока он выздоровеет, но я должен быть тем, кто ему скажет, прежде чем он вернется к битве со Сьюзен и узнает об этом самостоятельно.

— Да. Я понимаю.

— Мы должны быть реалистами, Гвинет. Он, вероятно, не воспримет это хорошо.

— О Боже. Он… он будет так зол.

— Он будет. Но я выдержу это.

— Как… как ты собираешься это сделать?

— Я скажу, что убедил тебя на этот брак, а ты просто согласился с моими планами.

— Но это неправда. Я согласилась на это и могу нести за это ответственность. Я сказала тебе перестать обращаться со мной как с чертовым ребенком, Нейт.

— Дело не в этом.

— Тогда в чем?

— Ты не можешь позволить себе потерять его. Он твой отец и твоя единственная семья.

Это вызывает у меня слезы, потому что смысл его слов поражает меня прямо в мое едва бьющееся сердце. Он знает, как много для меня значит папа, поэтому, чтобы я не потеряла его, он рискует потерять его.

Он рискнет быть брошенным ради меня.

Он предпочел бы, чтобы его снова бросили, чем мне пришлось бы снова пройти через это.

И это больно. Потому что он не должен падать на меня, когда не испытывает чувств. Когда он перестал прикасаться ко мне, вместо того, чтобы бороться за меня.

— Я собираюсь взять на себя ответственность за свои действия, Нейт. Тебе не нужно жертвовать собой ради подружки для секса.

На его щеке подскакивает мускул, и он сжимает челюсть. Я могу сказать, что его терпение на исходе, потому что он тяжело дышит, прежде чем говорит:

— Ты не такая, так что хватит использовать эти долбаные термины, Гвинет.

— Это то, что люди моего возраста называют сексуальными отношениями. Черт. Разве мы не были такими?

— Если бы ты была такой для меня, я бы не выполнил твои требования, когда бы тебя ни увидел. Я бы поставил тебя на четвереньки и трахнул. Так что нет, ты не подружка для секса.

Мое сердце сжимается от образа, который он насаждает мне в голову. Я сглатываю, потому что мое сердце принимает это как фальшивый знак, чтобы вернуться к жизни.

Мое тело жаждет прильнуть к нему, потому что я скучала по нему. Мне не хватало секса с ним, и спать рядом в его руках. Но мой мозг умнее, потому что он все контролирует и больше не идет на компромиссы.

— Тогда кто я, Нейт?

— Самый раздражающий человек на земле, вот кто.

— Бесишь, потому что я не позволю тебе прикоснуться ко мне?

— Потому что тебе нужны гребаные чувства. Почему ты этого хочешь? Почему хочешь, чтобы я ответил на твои чувства? Ты знаешь, как я сломлен. Я тоже пуст. Как ты сказала, я не люблю, когда люди сближаются, потому что они уходят. Они, блять, уходят, Гвинет. Вот почему я не собираюсь испытывать чувства. Поэтому, ты не должен хотеть получить их от меня.

— Разве ты не понимаешь? Потому что они мне нужны, идиот. Мы похожи, ты и я. Поэтому нам важно мнение друг друга. Вот почему мы спим друг с другом, несмотря на бессонницу. Это потому, что этой пустоте больше не позволено шуметь, она умиротворяющая и правильная. Ты спал в последнее время? Нет. Пустота была такой громкой и резкой, и я скучала по тебе, но ненавидела себя за это, потому что ты не скучаешь по мне.

— Я скучаю, — его голос низкий, еле слышный.

— Что ты только что сказал…

Любые другие слова исчезают, когда он хватает меня за лицо, его сильные руки обхватывают мои щеки, и он прижимается губами к моим.

Поцелуй.

Он меня целует.

Я так ошеломлена, что не могу ясно мыслить. Я не могу думать ни о чем, кроме того, как его губы касаются моих. Они жесткие и требовательные, и я открываю свои со стоном, потому что он наслаждается мной, его язык требует моего, в то время как одна рука держит меня за шею, а другая вцепляется в мои волосы, оттягивая их назад, чтобы углубить поцелуй. Так он может добраться до тех мест в моей душе, о которых я не думала раньше.

Вот каково это — быть поцелованной Нейтом. Он извергает вулкан, но не дает ему превратиться в пепел.

Он тот, кто оживляет мое ванильное сердце и позволяет ему нормально дышать.

Свободно.

Без ограничений.

Он прикусывает мою нижнюю губу, и я хнычу, когда он снова погружает свой язык внутрь и притягивает мое тело так, что оно прижимается к его груди.

И я думаю, что могу умереть в этот момент.

Он целует меня, требовательно, прикасается ко мне так, как я всегда хотела, чтобы он этого сделал.

Словно он заботится.

Будто он тоже не хочет, чтобы это заканчивалось.

Слышны стоны и всхлипы, и я не знаю, кому они принадлежат, но мне все равно, потому что я зашла слишком далеко, чтобы вернуться в мир живых.

Мои руки запутались в его рубашке и волосах. Я целую его так же сильно, как он целует меня, не как чистую, невинную девушку, которой я была два года назад.

Эта жалкая девушка ушла. Теперь она женщина, которая не боится добиваться того, чего хочет.

А теперь я хочу этого человека со всем, что у меня есть.

Я показываю ему это, целуя его в ответ с тем же огнем, который он использует, чтобы забрать меня.

А потом Нейт внезапно оттолкнул меня, и я взвизгнула, когда папа ударил его кулаком, и он полетел в бассейн.

Натаниэль

Плеск воды громкий, но не громче крика Гвинет.

Я впервые слышу от нее такой звук. Ужас в нем разрывает мою грудь и сталкивается с моими костями.

Блядь.

Я не хочу, чтобы она была напугана, в ужасе или в каких-либо других негативных эмоций, которые она написала в своем списке.

Но теперь это произошло, и, оглядываясь назад, мне не следовало прикасаться к ней, когда рядом был Кинг. Даже если он спал, потому что он гребаная гиена и, если он что-то подозревает, он не уснет. Он будет бродить и копаться, как гребаный сумасшедший, пока не получит то, что хочет.

Но я не мог это остановить. И это не из-за отсутствия попыток.

Я дал ей место, которое она требовала, хотя мне это не нравилось, потому что это было правильным поступком. Я не собирался втягивать ее в свой бардак или давать ей надежду, которой не существует.

Однако каждый день, который я проводил без нее, был чертовым адом. Концентрация? Нет. Сон? Не существует.

И дело не в ее теле и не в том, как прекрасно она чувствуется в моих руках. Это мелочи, вроде того, как она спит, уткнувшись лицом мне в шею, или как мы вместе готовили, пока она танцевала под свою музыку.

Это ее свет.

Ее энергия и жизнерадостность. Это гребаный смысл, который она придала моей жизни, когда я подумал, что мне это не нужно.

И я не мог перестать думать об этом. О ее присутствии, о том значении, о котором я не спрашивал, но он все равно был там, что открывало раны, которые, как я думал, давно зажили.

Так что мне пришлось ее поцеловать.

Мне приходилось сдерживать себя все то время, когда я хотел поцеловать ее с тех пор, как она украла этот поцелуй в свой восемнадцатый день рождения.

Это был именно тот момент, когда она перестала быть дочерью моего друга и стала ею.

Гвинет.

Просто Гвинет.

А теперь этот друг убьет меня за это. Он прыгнул за мной в воду, и в тот момент, когда я всплываю на поверхность, он хватает меня за лацкан моего пиджака и бьет по лицу.

Моя голова резко отрывается от этого удара. Блядь. Его удар все еще силен, если не сильнее, как когда мы были подростками. И я думал, чтоонвсееще поправляется и еще не так силен.

— Папа, стой! — ее крики со стороны бассейна пробуждают во мне гнев.

Да, я был готов к реакции и гневу Кинг, но не перед ней. Я не хочу, чтобы она видела его или мою уродливую сторону.

Потому что он идет прямо в этом направлении

— Я, блять, убью тебя! Твоя жизнь закончится сегодня, гребаный ублюдок, — он произносит каждое слово, ударяя меня по лицу, шее, груди, везде.

Я не останавливаю его и не бью в ответ, даже когда кровь появляется у меня на губе, или когда у меня болят ребра с каждым вдохом.

— Папа, пожалуйста! — сейчас она плачет, сидя на краю бассейна.

— Кинг, перестань, — говорю я. — Гвинет…

Он заткнул меня кулаком в рот, и у меня почти полетели зубы. Ублюдок.

— Ты не произнесешь ее имя. Она моя дочь. Моя гребаная дочь Нейт! Какого типа гребаное желание смерти было у тебя, когда ты прикоснулся к моей дочери? — удар. — Тебе не хватило всех остальных женщин, поэтому ты пошел за ней? — удар. — Ты мечтал о ней с детства? Ты трогал ее за моей долбаной спиной?

Я поднимаю кулак из воды и бью ему прямо в лицо. Я не хотел его бить, но делаю это потому, что он говорит дерьмо, которого не следует говорить.

— Я бы никогда этого не сделал, и ты это знаешь, но сейчас ведешь себя как гребаный придурок. До недавнего времени она никогда не была для меня женщиной.

— Она не женщина. Она моя маленькая дочка, ублюдок! — он хватает меня за волосы и опускает мое лицо в воду, затем захватывает мои ноги своими, чтобы я не двигался.

Он собирается меня утопить.

Этот ублюдок действительно хочет меня утопить.

Я хватаю его за руки и толкаю, пытаясь ослабить его хватку за мою голову, но у него чертова грубая сила, которая удерживает меня на месте. Как такое могло случиться, что этот сумасшедший засранец был в коме и все еще так силен?

Гребаный идиот. Если он убьет меня, то попадет в тюрьму, и никто не будет рядом с Гвинет.

Именно тогда я слышу ее истерические крики, чтобы ее отец остановился, но он зашел слишком далеко, чтобы ее слушать.

Или кого угодно — кроме демонов в своей голове.

Мои легкие горят, и я глотаю хлорированную воду, пытаясь подышать воздухом. Моя хватка ослабла, и я увидел черные точки.

Ах, блядь.

Я думал, он попытается меня убить. Но не то чтобы он действительно преуспел.

Тем не менее, все, о чем я могу думать, это о залитом слезами лице Гвинет и о том, что теперь она, вероятно, потеряет нас обоих.

Меня из-за смерти.

Кинга из-за тюрьмы.

Тогда она снова останется совсем одна.

Давление руки Кинга уходит с моей головы, и я думаю, что перехожу на другую сторону, но затем мягкие ладони хватают меня за щеки и поднимают из воды.

Я резко вдыхаю воздух и выплёскиваю воду, откашливаюсь от всего, что проглотил. Царапина и ожог в горле никуда не исчезнут, но все это не имеет значения.

Не тогда, когда Гвинет держит мое лицо, мокрые пряди ее растрепанных волос прилипают к ее вискам и слезы текут по ее щекам.

— Нейт? Ты слышишь меня? Ты в порядке?

Я не могу говорить, и не только из-за того, что у меня в горле жжет. Как, черт возьми, она сюда попала? Она не умеет плавать.

Я смотрю ей за спину и обнаруживаю, что Кинг держит ее за талию, чтобы держать на плаву, даже когда его лицо напряжено и смертоносно, и у него определенно есть планы убить меня.

К черту меня. Эта храбрая женщина прыгнула в воду, несмотря на то, что не умеет плавать, потому что знала, что ее безопасность — это то, о чем Кинг заботится больше всего на свете. Она рискнула утонуть, чтобы спасти меня, моя Гвинет.

— Он будет мертв через секунду, — Кинг пытается подтолкнуть ее к краю бассейна, но она обвивает ногами мою талию, ее кроссовки впиваются мне в спину. Ее руки обвивают мою шею, и это вынуждает Кинга довести нас обоих до края.

Затем он поднимается и протягивает ей руку.

— Подплыви сюда.

— Нет, пока ты не пообещаешь, что не причинишь ему вреда.

— Тебе лучше не говорить о нем, Гвен. Отпусти его, черт возьми.

Она смотрит мне в глаза, и я киваю перед тем, как сказать хриплым голосом:

— Я в порядке. Выходи из воды.

Но это не то, что она делает. Вместо этого она вытирает мое лицо тыльной стороной руки, вероятно, кровь, и всхлипывает. Я вздрагиваю, когда она прикасается к синякам, оставленным отцом, и слезы текут по ее щекам.

С юных лет Гвинет всегда чувствовала боль и дискомфорт других людей больше своей. Когда Кинг заметил признаки, он помешал ей на раннем этапе угождать людям, но он никогда не мог укротить дикие эмоции, которые пронизывали ее.

Это то, что делает ее уникальным человеком, который не подражает своему отцу. В этом отношении она особенная, даже несмотря на то, что склонна легко травмироваться, как сейчас.

Быть причиной ее боли — последнее, что я хочу делать, поэтому стараюсь как можно больше сдерживать свои реакции.

Кинг, однако, смотрит на нас сверху вниз, и его челюсть напрягается.

— Гвен. Выходи. Сейчас же.

Она вздрагивает и начинает неудержимо дрожать. Он мой друг и ее отец, но я собираюсь ударить его достаточно сильно, чтобы он впал в новую кому.

Он пугает ее прямо сейчас. Я знаю это. Я вижу это в ее глазах, в которых серый сделал ставку.

Поскольку она его дочь, она не знает, что он жестокий или хулиган. Она не знает, насколько жестоким он может стать, но теперь она видит это, и я могу сказать, что она не хочет уходить.

Она не хочет сталкиваться с этой тиранической частью его.

Но я снова киваю, потому что, если она этого не сделает, он поднимет это сумасшествие на ступеньку выше.

Она нерешительно берет его за руку, и он одним движением вытаскивает ее из воды.

Я делаю вдох и вылезаю. Когда я на полпути, он упирается ногой мне в грудь и снова толкает меня обратно в бассейн.

Ублюдок.

— Папа! — я слышу крик Гвинет, когда выхожу на поверхность и снова кашляю из воды. Такими темпами мне отсюда не выбраться. Но это лучше, чем утонуть.

Я подплываю к краю, а он ждет наверху с мрачным выражением лица, вероятно, готовый снова толкнуть меня.

Но я все равно вылезаю.

Однако, прежде чем он успевает осуществить свои планы, Гвинет встает перед ним, широко расставив руки.

— Перестань, папа. Пожалуйста остановись.

— Держись подальше от него. Я займусь тобой позже, — он начинает отталкивать ее, но она стоит на месте еще долго после того, как я выхожу из бассейна, вода стекает с неё на землю.

— Я не могу оставаться в стороне, потому что касается и меня. Я выбрала быть с ним. Я решила выйти за него замуж. Никто меня не заставлял.

— Ты, черт возьми, что? — он отталкивает ее и бросается ко мне. — Ты женился на ней? Ты, блядь, женился на моей дочери, ты больной блядь?

Я готов к тому, чтобы он бросил меня в бассейн и на этот раз утопил, но он останавливается на полушаге, когда хилые руки обнимают его сзади.

— Папа, пожалуйста… пожалуйста, перестань. Мне страшно. Остановись.

Он так тяжело дышит, что в его глазах взорвалось несколько кровяных телец. Его кулаки сжаты по бокам, но он не движется ко мне.

Причина привязана к нему. Он чувствует, как она дрожит перед ним, и он слышит страх в ее голосе, тот же страх, от которого он всю свою жизнь защищал ее. И теперь он причина этого.

Он тяжело дышит.

— Убирайся к черту из моего дома.

— Нет. Мы собираемся поговорить.

— Нейт… уходи, пока я тебя не убил.

— Нет.

Он должен почувствовать решимость в моем тоне и увидеть это на моем лице, поскольку бросает последний взгляд в мою сторону и втягивает Гвинет внутрь.

Я жду несколько минут у бассейна, вытираю воду с лица и морщусь, когда дотрагиваюсь до пореза. Сумасшедший ублюдок пошел на мою внешность, хотя у нас есть правило против этого. Не то чтобы я его виню, но все же.

По прошествии некоторого времени я прохожу через задний вход. Прохожу на кухню и беру полотенце и немного сухой одежды из прачечной. Это одежда Кинга. Гвинет была в приподнятом настроении с тех пор, как он проснулся и постирал часть его одежды, так что она свежая.

За это он меня тоже убьет, но он не должен был портить мой итальянский костюм.

Я быстро вытираюсь, затем натягиваю шорты Кинга цвета хаки. Я просовываю руки в рукава рубашки и вздрагиваю, когда мои ребра начинают болеть. Я смотрю на свою грудь и замечаю, что формируется фиолетовое пятно. Гребаный Кинг и его кулаки.

Иногда кажется, что он все еще школьный преступник, который со всем справлялся, прибегая к насилию.

Я уже собираюсь застегнуть рубашку, когда слышу медленное топанье шаркающих ног. Кроссовки.

Конечно же, Гвинет проскользнула внутрь, как будто знала, что я был здесь все это время. Она переоделась в одну из своих длинных рубашек, и ее волосы все еще растрепанные и мокрые, их едва вытирали полотенцем. Тень покрывает ее крохотные черты лица и подчеркивается серым и синим оттенком в ее глазах.

Она бежит ко мне и останавливает дыхание.

— Ты в порядке?

— Я буду жить.

Ее пальцы касаются пореза у меня на лбу, и я вздрагиваю. Слезы блестят у нее на глазах, и она начинает убирать руку, но я хватаю ее, прижимая ее ладонь к моей щеке.

— Все хорошо. Я этого ожидал.

— Я ненавижу это. Я так ненавижу папу. Он чуть не утопил тебя там… ты чуть не умер, Нейт.

— Я бы сделал то же самое, если бы был на его месте, за исключением части убийства, потому что это приведет его в тюрьму.

— Нейт! — она толкает меня в грудь, прямо по синяку, и я стону.

— Что случилось? — она начинает осматривать мою грудь и задыхается от вида. — О Боже.

— Это ничто, — я застегиваю рубашку, и она помогает мне, ее пальцы дрожат, когда доходят до верха. — Эй, это ничего. Когда мы были молоды, у нас были драки похуже, чем сейчас.

— Может, тебе стоит уйти, Нейт. Уйди, я поговорю с ним…

— Нет, ты не будешь с ним разговаривать. Я поговорю.

— Но…

— Я знаю его дольше, чем ты, и я могу с ним разобраться.

— Что, если он снова причинит тебе боль?

— Он не посмеет. Я могу защитить себя.

— Обещаешь?

— Обещаю. А где он?

— Думаю, в своем кабинете, — она впивается ногтями в мою рубашку, не желая меня отпускать.

Поэтому я опускаю голову и пробую ее рот. Я посасываю ее нижнюю губу, пока она не открывается со стоном. Я сжимаю ее влажные волосы в кулаке и наслаждаюсь ее вкусом, смесью ванили и всего, что она чувствует в данный момент. Прямо сейчас это отчаяние. И я беру это на себя, чтобы у нее больше не было этих негативных эмоций.

Мне никогда не нравились поцелуи. Я никогда этим не занимался, но я хочу продолжать целовать ее, пока у меня не закончится воздух, и она станет единственным кислородом, которым я дышу.

Я хочу продолжать чувствовать, как ее тело цепляется за мое, ее мягкость сочетается с моей твердостью, а ее стоны наполняют воздух.

Эти стоны и звуки для меня.

Только для меня.

Я чуть не умер, потому что не так давно поцеловал ее, но все равно буду повторять это. Я все равно буду рисковать смертью ради нее.

Но я не хочу, чтобы она чем-то рисковала, если Кинг нас снова увидит.

Поэтому я неохотно отступаю, оставляя ее сладкие губы.

Она тяжело дышит, ее глаза темнеют до ярко-зеленого цвета, но она не выглядит на грани срыва, как раньше.

— Будь осторожен, — шепчет она и отпускает меня, когда я уговариваю ее отойти в сторону.

— Я буду в порядке, — говорю я ей и, не оглядываясь, выхожу из кухни. Потому что, если я это сделаю, у меня возникнет искушение не оставлять ее.

Если я это сделаю, то заберу ее отсюда и покажу Кингу средний палец.

Но это просто не лучший вариант в такой ситуации.

Я поднимаюсь по лестнице медленно, потому что с каждым шагом у меня болят ребра. Этот сумасшедший ублюдок, вероятно, поранил некоторых из них.

Я врываюсь в офис этого засранца, не постучавшись. Потому что к черту его и его сумасшедшую задницу.

Когда мы были подростками, и я решил сразиться с ним, все говорили мне не бросать вызов Кингу. Что это было глупо и безрассудно, и я получил бы по заслугам.

Но я сделал. Лучший способ стать королем — убить его.

И я собирался сделать именно это.

Да, первые несколько раз он использовал меня как боксерскую грушу, но я не сдавался, пока сам король не упал к моим ногам.

Пока я не стал его худшим другом и лучшим врагом.

И прямо сейчас кажется, что мы вернулись в те времена, когда он король, а я борюсь за его трон.

Он сидит в кресле у окна, выходящего на бассейн. Вероятно, это то место, где он был, когда я раньше целовал Гвинет и решил использовать кулаки.

Но сейчас он не выглядит так, будто хочет дотронуться до меня, потому что в руке у него пистолет.

— Это умнее, — говорю я, запирая за собой дверь, чтобы Гвинет не могла войти. — Лучше, чем твоя явная зависть к моей внешности, которую ты пытался испортить.

— Объяснись, прежде чем я убью тебя.

Я мог бы солгать про Гвинет прямо сейчас. Но не думаю, что со мной все будет в порядке.

Кингсли

Люди проводят всю свою жизнь, избегая преступлений — или пытаются.

Но не я.

Я знал, что однажды сделаю это. Что в какой-то момент безумные гены, как их называл мой отец и его сука жена, настигнут меня, и я сломаюсь.

Вот почему я выбрал закон. Это определенно было не из-за искаженного чувства справедливости. Мне просто нужно было выучить закон, чтобы обойти это и применить самоограничение, чтобы не убить кого-то случайно.

Или намеренно.

С Гвен было легче, потому что мне есть на кого сосредоточиться, и на кого не попадаться. Мне пришлось растить ее, чтобы быть родителем, которым не были мои собственные. Я должен был быть тем человеком, который защищал ее от мира.

Но я не мог защитить ее от моего гребаного друга.

Бывшего друга, потому что я вышибу ему мозги минут через пять.

Я всегда знал, что убью. Я просто не знал, что это будет тот человек, которого я считаю гребаным братом.

Мы с Нейтом начали дружить не так, как обычно. Мы слишком долго были соперниками, потом увидели похожие черты друг в друге. Поэтому ради общих амбиций мы решили отложить наши разногласия и стать партнером.

И со временем я понял, что он был единственным человеком, которого я мог назвать другом.

Но больше нет. Потому что он умрет.

Этот засранец плюхается на стул перед моим столом и проводит рукой по своему разбитому лицу — лицу, которое мне следовало бы ударить еще несколько раз, чтобы стереть его выражение. Он осмеливается вздохнуть, как если бы был обижен, будто это он был ранен в гребаную спину.

Он кладет локти на колени и подпирает подбородок тыльной стороной ладони.

— Я знаю, ты расстроен…

— Расстроен? — я бросаюсь перед ним и крепче сжимаю пистолет. — Ты испытываешь мое терпение. Чертовски сильно хочу убить тебя. Эта девушка — моя дочь, моя плоть и кровь, мой гребаный второй шанс на жизнь. И я стоило мне исчезнуть на мгновение, отвернуться на одну чертову секунду, как ты налетел и погубил ее. Она стала незнакомкой, которая противостоит мне, хотя никогда раньше не делала этого.

Он поджимает губы, его темные глаза смотрят на меня.

— Она никогда не сопротивлялась тебе, потому что уважала тебя. Теперь она чертовски боится тебя, Кинг. Она видит человека, которого не узнает. Что, черт возьми, с тобой не так? Из-за травмы головы ты ведешь себя как монстр?

— Монстр? И это говорит мне гребанный маньяк.

Он резко встает и хватает меня за воротник рубашки-поло.

— Никогда, я имею в виду, никогда не повторяй этого. Уважай, черт побери, свою дочь.

Я бросаю пистолет на стол и хватаю его за рубашку.

— Ты уважал ее? Когда дотронулся до нее своими руками, ты думал об уважении? Обо мне?

— Конечно, я думал о тебе. Как ты думаешь, почему я избегал этого места, как гребаную чуму, последние два года? Это было из-за нее, Кинг. Потому что она поцеловала меня в свой восемнадцатый день рождения, и я больше никогда не мог видеть ее твоей маленькой девочкой. Потому что ты был ее отцом, и я не мог дальше этого делать. Потому что ты мой гребаный партнер и лучший друг, и я не хотел тебя терять.

Она… что?

Красный туман закрывает мое зрение, и это все, что я могу сделать, чтобы не загореться. Он только что сказал, что моя Гвен поцеловала его — она первая проявила свой интерес к нему? Нет, должно быть, он лжет и извиняется. Если бы он ей нравился, я бы это заметил…

Ее образы вспыхивали красным всякий раз, когда он упоминался или промелькнул в моей голове. Она тоже пряталась, почти всегда, когда он был рядом. Это началось около пяти лет назад, и тогда я не особо об этом думал, потому что это ничего не значило.

Это ничего не значит, а Нейт гребаный лжец.

Мой взгляд падает на его разбитое лицо.

— Это так очевидно, что ты не хотел терять меня, потому что в тот момент, когда я исчез из поля зрения, ты набросился на нее.

— Следи за своим гребаным языком. Я не набросился на нее.

— О верно. Ты женился на ней. От этого все становится чертовски лучше.

— Нам пришлось это сделать из-за всех твоих чертовых войн со Сьюзен. Она бы забрала этот дом, за который ты боролся изо всех сил, заметь. Она подала бы в суд, чтобы владеть акциями фирмы и превратить нашу жизнь в ад. Мы не знали, очнешься ли ты когда-нибудь, и Гвинет хотела защитить твои активы. Она сделала это для тебя, оплакивая твою потерю, потому что думала, что ты бросил ее, как ее мать.

Он отталкивает меня, и я ударяюсь о край стола. Мои руки сжимаются в кулаки, дыхание становится резким и учащенным. Я не остановился, чтобы подумать о том, через что, должно быть, пришлось пройти Гвен из-за моей аварии.

Я ее единственная семья, и она знает, как много для меня значит этот дом. Она бы не подумала дважды, чтобы защитить то, что я оставил, потому что, поступая так, она также защищала меня.

Потому что мой ангелочка уже не такой маленький.

Но я не хочу об этом думать. Не хочу верить, что она уже выросла и больше во мне не нуждается.

— Допустим, ты женился на ней из-за меня и фирмы. Но это должно было быть только на бумаге.

— Это было.

— Да неужели? Тогда почему я видел твой язык глубоко в ее рту?

— Ты можешь проклинать и бить меня кулаками сколько угодно, но тебе нужно следить за своим гребаным языком, когда ты говоришь о ней. И да, вначале это было только на бумаге. Чтобы защитить и ее, и фирму, и тебе, но потом это стало больше, чем это.

— Больше, чем что? Больше, чем трахать ее под крышей моего дома? Вы, может быть, делали это в этом самом кабинете? Было ли это твоей фантазией, которую ты лелеял годами, больной ублюдок?

Он поднимает кулак и бьет меня по лицу. Он не сдерживается, и моя голова трясется от этого удара.

— Я сказал тебе следить за своим языком, Кинг.

Я вонзаю кулак в порез на его губах и наслаждаюсь видом крови, которая стекает с них, когда хватаю его за воротник. — Ты думаешь, я хочу так говорить о своей дочери? Меня тошнит от мысли, что ты прикоснулся к ней, что ты держал ее гребаные руки и использовал ее.

— Я не использовал ее, Кинг. Никогда.

— Да ладно тебе, я был на твоей стороне более двух десятилетий и знаю, что ты используешь женщин для секса».

— Не её. Она другая.

— Небеса могут упасть, и ты не изменишься, Нейт. Это в твоих долбаных генах, верно? Потому что ты не нравился твоим родителям, потому что всегда был вторым после брата, которого нельзя было ненавидеть, потому что он заботился о тебе. Но даже он тебя не очень любил, не так ли? В противном случае он бы не бросил тебя, не задумываясь еще раз. Из-за того, что ты ревновал, что у меня была жизнь, гребаная семья, поэтому ты пошел дальше и разрушил ее. Ты пошел дальше и запятнал моего маленького ангела своей тьмой, потому что хотел забрать единственное, что имело смысл в моей гребаной жизни.

Он теряет свое терпение и начинает меня бить. Я бью его в ответ, и мы катимся по полу, ударяя и пиная друг друга, пока оба не становимся окровавлеными, он больше, чем я. Я могу сказать, что он сдерживается.

В прошлом Нейт никогда не сдерживался, ни по какой причине. Но прямо сейчас он уменьшает силу своих ударов, независимо от того, как сильно я его ударил, и я не думаю, что это потому, что я все еще восстанавливаюсь после аварии.

Тот же проклятый несчастный случай, из-за которого я оставил Гвен наедине с ним и гребаной женщиной, которая ее родила.

Когда мы, наконец, закончили, я перекатываюсь и сажусь на стул, а Нейт морщится и прислоняется к стене, вытянув ноги перед собой.

Он вытирает лицо и кряхтит.

— Пошел ты, Кинг. Пошел ты на хуй за то, что ты гребаный засранец.

— И пошел ты на хуй за то, что ударил меня ножом в спину. Она гребаный ребенок. Она еще не жила, а ты все испортил.

— Она не гребаный ребенок. Она перестала быть такой давным-давно, но ты продолжаешь чрезмерно защищать ее, чтобы она оставалась с тобой навсегда. Она сильная и знает, как позаботиться о себе, и тебе нужно начать к этому привыкать.

— Заткнись, черт возьми. Ты не можешь мне указывать, как обращаться с моей собственной дочерью. Ты будешь держаться от нее подальше, слышишь? Я собираюсь подать запретительный судебный ордер.

— Ты не можешь сделать это от ее имени. И перестань быть гребаным придурком. Я забочусь о ней, понятно? Я забочусь о ней, как никогда в жизни не заботился ни о какой женщине. Черт, как будто я никогда не заботился ни о ком. Это серьезно. Я серьезно к ней отношусь, Кинг.

Огонь, как никогда раньше, поднимается в моих жилах, и образы его с моим прекрасным маленьким ангелочком, моей Гвен, почти разрывают меня. Тошнота забивает горло, и я хочу его убить.

Так что я, шатаясь, поднимаюсь на ноги, хватаю пистолет и наставляю его на него.

— Ты не должен был прикасаться к ней, Нейт. Лучшие друзья не трогают детей своих друзей.

— Ты не думаешь, что я пытался не делать этого?

— Тебе следовало бы постараться, черт возьми, еще сильнее, — я подхожу к нему с пистолетом и прикладываю его ко лбу.

— Убери это, идиот. Если я умру, а ты попадешь в тюрьму, у нее никого не останется.

Когда я не пытаюсь подчиниться, он хватает пистолет и бросает его на диван.

— Я найду способ убить тебя, чтобы меня не поймали. А теперь убирайся к черту из моего дома и никогда больше не показывай мне или моей дочери свое лицо.

— Это невозможно, потому что ты мой партнер, а она моя жена.

— Какая, черт возьми, жена. Ты разведешься с ней.

— Нет.

— Что, черт возьми, ты только что сказал?

— Если она не хочет развода, этого не произойдет, — он с трудом поднимается на ноги, хватаясь за ребра, которые я хорошенько побил — ладно, может быть, так, он чувствует частичку боли, которую я чувствую от его предательства.

Может быть, таким образом он сможет понять, что значит быть ужасным отцом, оставив мою единственную дочь одной.

Если бы я не попал в эту чертову аварию, если бы не позвонил по этому поводу, то прекратил бы все это. Я бы не позволил ему охотиться на мою дочь.

Или позволила ему быть рядом с ней.

Я бы предотвратил весь этот беспорядок.

Он гладит меня по плечу.

— Отдохни. Поговорим позже.

— Отдохни и ты, потому что я убью тебя позже.

Он ничего не говорит, пытаясь открыть дверь, затем выходит. Я иду за ним, потому что Гвен ждет прямо снаружи. Я видел тень ее ног, когда она продолжала ходить.

Как только она видит его, то задыхается, прикрывая рот руками, и слезы блестят в ее ярких глазах.

— Боже мой, Нейт, — ее голос хрипит, подбородок дрожит, когда она протягивает ему руку.

— Гвинет, иди сюда. Сейчас же, — я обычно не приказываю ей так резко, и она тоже это знает, потому что вздрагивает, ее рука падает на бок.

Нейт кивает ей и ждет, пока она подойдет ко мне, пока он опирается на стену, чтобы удержаться на ногах.

Гвен продолжает смотреть на него, но я затаскиваю ее внутрь и захлопываю дверь перед его носом.

Ее взгляд блуждает, и она маниакально стучит ногтями. Дети избегают взглядов родителей, когда они сделали что-то не так, но Гвен никогда не была такой. Она прямо рассказывает мне о своих проступках. Она избегает зрительного контакта только тогда, когда ей больно и не хочет этого показывать.

Потому что мне тоже было больно, а она сказала, что никогда не хочет быть источником моей боли.

Пока этот ублюдок Нейт не сыграл с ее разумом.

— Мне очень жаль, папа.

— За что ты извиняешься?

— Что причинила тебе боль. Я не хотела, но не то чтобы я могла выбирать, понимаешь?

— Это не твоя вина. А его, он использовал тебя.

Ее голова резко поднимается, и зелень в ее глазах устремляется вперед.

— Нет, папа. Нет, он меня не использовал. Никогда. Во всяком случае, я сделала первый шаг, понимаешь? Я поцеловала его в свой восемнадцатый день рождения, потому что была так сильно влюблена в него, что не могла с этим ничего поделать, сколько бы я ни говорил себе, что это неправильно. Я даже написала слово «влюбленность» в свой список, но не могла перестать чувствовать к нему это. Тем не менее, я пыталась, очень старалась, пап. Но потом встречалась с ним и все рушилось. Я заставила себя думать о нем меньше, но все стало хуже. Мои чувства были безответны так долго, что я ненавидела себя за их наличие. Но знаешь, что? Я не собираюсь извиняться ни перед тобой, ни перед ним за то, что чувствую. Я люблю его, и это никого не касается. Это мое, и я предпочитаю испытывать эти чувства, папа. Я выбрала любить его. Никто меня не заставлял.

Она тяжело дышит, грудь поднимается и опускается в неистовом ритме, по ее щеке катится слеза.

Блядь. Блядь. Блядь!

Она зашла слишком далеко ради этого ублюдка, чью смерть я сделаю самым болезненным из всех возможных.

— Гвен, ангел, послушай меня. Эти чувства могли быть просто проявлением твоей зависимости, потому что он был с тобой только тогда, когда меня не было.

— Может ли каждый перестать использовать это слово? Это не была зависимость, нужда или уловка момента. Он мне нравился с пятнадцати лет, и эти гормональные чувства маленькой девочки превратились в нечто большее. Он мне нравился, потому что я знала, что значит симпатия к кому-то, и со временем это становилось только сильнее. Я знаю, что чувствую больше, чем кто-либо другой, больше, чем ты и он, потому что, в отличие от вас обоих, я не боюсь своих чувств. Независимо от того, насколько они сильны, какими бы подавляющими ни были, я владею ими и ношу их как значок для всеобщего обозрения. Так что не говори мне, что я в чем-то ошибаюсь.

Мои кулаки сжимаются, и у меня возникает потребность ударить кого-нибудь, предпочтительно Нейта. Но я отпускаю их, потому что она смотрит на мои руки дикими глазами.

Ублюдок был прав. Она меня боится.

— Я бы никогда не причинил тебе вреда, ангел, — я пытаюсь смягчить голос.

— Ты уже сделал ему больно, папа.

— Так ты теперь на его стороне? Сначала он меня предает, потом трогает тебя, а теперь настраивает против меня? Что будет дальше?

— Нет, папа, — она обнимает мои липкие дрожащие руки. — Я на обеих сторонах. Меня убивает то, что ты сражаешься. Я не могу этого вынести.

— Ты не можешь быть на обеих сторонах.

— Папа…

— Ты не будешь с ним, Гвен. Это не обсуждается.

— Но почему? Разве ты не говорил, что позволишь мне быть только с тем, кого я люблю всем сердцем? Это Нейт, папа.

— Ты так думаешь, но ты слишком молода, чтобы знать наверняка. Ты все еще не встретила нужного человека.

— Это он. Я знаю это. Я знаю это с восемнадцати лет и перестаю считать свой возраст решающим фактором. Это просто число. Я достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения.

— Я никогда не одобрю твой союз с Нейтом, Гвен. Либо он, либо я.

Рыдание перехватывает ее горло, и она отчаянно качает головой.

— Пап… не делай этого, пожалуйста. Пожалуйста, не заставляй меня выбирать.

— Он или я. И того и другого не может быть.

— Я думала, ты никогда не причинишь мне вреда, папа.

— Не причиню. Я защищаю тебя. Я не хочу потерять тебя, ангел.

— Нет, ты сейчас меня ломаешь. Потому что ни один из вариантов меня никогда не устроит. Если я выберу его, то буду несчастна и в конце концов возненавижу его за то, что он встал между нами. И если я выберу тебя, то буду ненавидеть тебя за то, что ты забрал единственного человека, который не только принимает меня такой, какая я есть, но также понимает меня и любит за это. Так что поздравляю, папа. В любом случае ты потеряешь меня.

Она возится с дверной ручкой и выбегает из комнаты, но ее слова и слезы остаются со мной еще долго после того, как она ушла.

Я провожу рукой по лицу и глубоко вздыхаю. Видеть ее истерику — все равно, что быть разрезанным изнутри.

Даже когда она была младенцем и ей приходилось время от времени плакать, я изо всех сил старался остановить поток ее слез. Теперь, когда она взрослая, меня это еще больше раздражает.

Когда я проснулся, она сказала, что никому не позволяла трогать то, что было моим, но позволила Нейту прикоснуться к самому важному.

К ней.

Так что, даже если ей больно, я не буду утешать ее, как обычно. Не буду приносить чай и шутить, пока она снова не улыбнется. Это по необходимости. Чтобы защитить ее.

Это напоминает мне, что мне тоже нужно защитить ее от ее гребаной матери.

Змея, которая не могла просто исчезнуть, как в ту ночь, когда выбросила свою дочь.

Гвинет

Папа привел свой план в действие.

Или больше похоже на изгнание.

Он приказал Нейту стать руководителем отделения W&S в Сиэтле, которое существует уже пару лет и заметно растет. Так он сможет держаться от меня подальше.

Дело не в том, что папа заботится о филиале в Сиэтле, а в том, что он хочет разлучить нас.

На прошлой неделе он приступил к разделу собственности и угрожал Нейту уничтожить соглашение о доверенности. Нейт сделал это, потому что в основном он умиротворял папу. К тому же ему не нужна доверенность теперь, когда все имущество по закону принадлежит моему отцу.

Потом папа настоял на разводе со мной, и тогда Нейт сказал нет. Он также сказал «нет» уходу, потому что «пошел на хуй, Кинг».

Это были его точные слова на днях.

Я его больше не вижу, потому что папа поднял чрезмерную опеку на ступеньку выше. Очевидно, сейчас я стажируюсь у него, и он возит меня повсюду, в том числе на свои безжалостные разборки со Сьюзен, свидетелем которых он обычно не хочет, чтобы я была. Потом мы вместе едем домой, а он продолжает смотреть на меня своим холодным взглядом.

Что-то изменилось в папе после комы.

Сначала я подумала, что это потому, что он узнал обо мне и Нейте и потерял тепение, но есть кое-что еще.

В его взгляде есть нотки тревожности и волнение в душе, которое, кажется, поглощает его. Теперь он жестче, безжалостнее, чем я когда-либо видела раньше. Хотя он, вероятно, и раньше был таким по отношению к внешнему миру, но никогда не направлял на меня. Дело не в том, что он строг со мной — в каком-то смысле он все еще мой отец, но он также стал безжалостным.

Его странное обоняние тоже поднялось на более высокий уровень. На днях я пересеклась с Нейтом в холле, и мы соприкоснулись руками, так как это все, что мы сейчас можем сделать, и папа почувствовал его запах на мне. Без шуток, он сказал:

— Да какого хрена на тебе одеколон этого ублюдка?

Так что да, что-то не так.

Это почти как в то время перед несчастным случаем, когда он был растрепан и не в себе. Страх того, что событие повторится снова, не дает мне спать по ночам, и я брожу по дому, как призрак. Особенно с учетом того, как он назвал нечестную игру причиной своего несчастного случая.

Он сказал, что давно не проводил техобслуживание своей машины, но тон его голоса был неправильным.

Сейчас все не так.

Это происходит не только между нами с папой, но и мы с Нейтом отдаляемся друг от друга.

С каждым днем ​​пустая дыра во мне становится больше и глубже, и довольно скоро она поглотит меня целиком.

— Может, им просто нужно время, — говорит мне Джейн, пока мы обедаем с Крисом в ИТ-отделе.

— Не думаю, что время это исправит, — я макая жаркое в кетчуп, но не ем. В последнее время я потеряла аппетит.

— Он попросил меня подать запретительный судебный приказ против Нейта. Он не остановится.

Крис крадет жаркое и кидает в рот.

— Но это не должно быть сюрпризом.

— Не смей говорить, что я тебе это сказала, — я смотрю на него злобно.

— Я просто говорю, Гвен. Отцы не любят, когда кто-то трахает их дочерей, особенно такие, как твой чрезмерно опекающий.

Джейн сглатывает и откашливается.

— Я все еще думаю, что со временем это будет исправлено. Они ведь лучшие друзья? Это должно что-то значить.

— Если под чем-то вы имеете в виду, что он продолжает угрожать убить Нейта, то, конечно, это что-то значит. Вы знаете, я всегда слышала рассказы о моем отце и его холодности, но я впервые была свидетелем этого воочию, и это ужасно. Я хочу вернуть своего отца.

Крис крадет еще одну картошку.

— Ты знаешь, что единственный способ сделать это — отдалиться от Нейта, верно?

Когда я киваю, в глазах скапливается влага. Потому что папа все равно заставляет меня выбирать. Как бы я ни умоляла его и ни говорила о своих чувствах к Нейту, он им не верит.

При мысли о разлуке с Нейтом у меня перехватывает дыхание, я страдаю бессонницей и настолько опустошена, что иногда слышу его треск.

Я оставляю картошку Крису и вздрагиваю.

— Я собираюсь подышать воздухом.

— Я пойду с тобой, — Джейн встает и берет меня за руку.

Крис же берет всю картошку фри и велит нам идти без него.

— Ты сильная, Гвен. Правда, — Джейн трет мне руку, когда мы в лифте направлялись к гаражу. — Мне жаль, что у меня не было твоей силы, и я была такой трусихой.

— Ты не трусиха, Джейн. Ты просто ненавидишь людей, и это нормально. Ты в порядке.

Ее взгляд теряется вдалеке, глядя в никуда.

— Я не ненавижу людей. Я просто не знаю, как с ними справляться, поэтому предпочитаю держаться подальше, потому что… у меня это хорошо получается. Убегать. Держаться подальше. Так я выживаю. Правда в том…

Лифт звенит, когда открываются двери на втором этаже, и я чувствую, как Джейн напрягается, даже прежде, чем я поднимаю голову и вижу стоящего там Нокса. Рука лежит в его кармане, и выражение его лица скрывает пустое выражение.

— Выйди, — приказывает он с еще более заметным акцентом.

Думаю, он со мной разговаривает, но Джейн трясется, и ее ногти впиваются в мою руку. Это второй раз, когда она делает это в его присутствии. Или третий? Я думаю я видела его той ночью в клубе, когда Джейн исчезла.

— Я сказал, выйди, Джейн.

Она медленно отпускает меня и выходит из лифта. Она смотрит мне в лицо и бормочет:

— Поговорим позже.

— Хорошо, — я улавливаю, как губы Нокса скручиваются в жестокой ухмылке, когда двери лифта закрываются.

Это было странно.

Я все еще думаю об этой сцене, когда выхожу на стоянку. Чья-то рука сжимает мой рот, и я кричу, но звук приглушается, затем он затихает, когда я узнаю его тепло. Тепло, смешанное с пряностями, древесиной и принадлежностью.

Нейт тащит меня в кладовую и хлопает дверью, запирая её.

Мы оба тяжело дышим, и наши груди соприкасаются, так что мы чувствуем сердцебиение друг друга. Синяки, которые оставил ему отец, стали желтыми, а порезы медленно заживают, но он по-прежнему самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела. Единственный мужчина, ради которого мое сердце замирает и пытается вырваться из грудной клетки.

Я провожу кончиками пальцев по линии его челюсти и пореза на губе. Он закрывает глаза, эти красивые, красивые темные глаза, которые я больше не вижу по утрам. И, вероятно, никогда не увижу.

— Ты в порядке? — я звучу эмоционально, убитая горем, и Нейт должен это почувствовать, потому что он открывает глаза.

— Я в порядке, не считая того, что скучаю по тебе.

— Я тоже соскучилась. Я… это больно, Нейт. Все болит.

— Я сделаю лучше. Обещаю.

— Но папа… — слова резко останавливаются, когда он подносит палец ко мне ко рту.

— Не говори о нем, когда я собираюсь тебя трахнуть.

Внизу моего живота вспыхивает лесной пожар, и я сглатываю, когда он медленно убирает свой палец с моего рта и заменяет его своими губами. Я открываюсь со стоном, наслаждаясь тем, как оживают мои нервные окончания.

Я так давно была мертва, и мое воскрешение к жизни было горько-сладким.

Для тех, кто не целовался, Нейт — из тех, кто проглатывает вас целиком одним действием. Во мне сейчас нет и капли, которая не принадлежала бы ему. И тот доминирующий способ, которым он схватил меня за волосы и шею, чтобы углубить поцелуй, сводит меня с ума.

Как будто этого недостаточно, он подводит губы к моей шее и сосет кожу моей ключицы. Я шиплю, резко вдыхая воздух, чувствуя, что засос уже формируется.

— Я, блядь, соскучился по твоему аромату ванили.

— Я думала, что ваниль скучна, — выдыхаю я.

— Не на тебя.

Я в таком бреду, что едва замечаю, как он кладет две руки мне под задницу и поднимает меня, а затем кладет на поверхность после того, как все сносит с нее.

Моя кожа покалывает и загорается, когда он поднимает мою юбку и прикасается ко мне через трусики.

— Я вижу, ты мокрая для меня, малышка.

— Только для тебя.

— Блядь. Повтори.

— Я промокну только для тебя, муж, — я тянусь к его ремню, но он качает головой.

— Не так быстро. Позволь мне насытиться тобой.

— Нейт… пожалуйста… ты не скучаешь по мне?

— О, бля, еще как скучаю. Но ты же будешь моей хорошей девочкой, не так ли, жена? — он стягивает мои трусики и кладет их в карман. Я зажимаю губу зубами и смотрю. Я пропустила то, что он конфисковал мои трусики.

— Я не слышал ответа.

— Я буду твоей плохой девочкой.

— Будешь?

— М-м-м, ага.

Он обнимает меня за талию и тянет к краю. Мои пальцы растопыриваются на его плечах, и я снова целую его, потому что мне это нравится. Мне нравится, как его язык играет с моим и как он покусывает мои губы, давая мне понять, кто все контролирует.

И это он, потому что я полностью отпустила, и все еще чувствую себя чертовски желанной. Он заставляет меня чувствовать это тем, как он поклоняется моему телу, как его руки касаются моей груди, моей талии и моих бедер, как будто он никогда не сможет насытиться мной.

Он заставляет меня чувствовать себя нужной, желая меня со свирепостью, которая делает его животным, и я получаю это.

Я получаю то, что он хочет от меня, не заботясь о последствиях или о том, что мир думает о нас.

Пока он все еще целует меня, то уже освобождает свой член и слегка приподнимает меня со стола, чтобы войти в меня.

— О, Боже, — бормочу я ему в губы, мои веки медленно закрываются.

— Нет. Смотри на меня, пока я трахаю тебя, жена.

Я открываю глаза, и наши взгляды встречаются, когда он входит в меня медленно, долго и глубоко. Настолько глубоко, что он попадает в место, о существовании которого я даже не думала.

С каждым движением бедер он не только заполняет пустоту, но и врезается в то большое пространство в моем сердце, которое он занимает в течение многих лет.

Пространство, которое продолжало расти без моего разрешения и не прекращалось.

Его губы находят мой лоб, мою щеку, мой нос, мою ключицу, когда он шепчет:

— Ты чертовски красивая. Чертовски притягательна. И такая чертовски моя.

А потом он накрывает мой рот, его язык имитирует ту же глубину его члена. Они оба набирают скорость, его язык и его член, заставляя стол биться о стену каждым мощным ударом его бедер.

Он целует также, как трахается, с безумной настойчивостью и безупречным контролем. Он целует так, будто никогда не хочет отрывать свои губы и язык от моих. И я кончила от его собственнического доминирования, и как он управляет мной с твердой властью, и как знает каждый дюйм моего тела.

Я недолго выдерживаю это посягательство.

Моя голова поворачивается, мое зрение затуманивается, но я не закрываю глаза, когда разбиваюсь о него. Я хочу, чтобы он увидел меня, увидел чувства, которые вызывает во мне, и они насколько неконтролируемы. Я хочу, чтобы он видел меня, не дочь своего друга, не девушку, которая на восемнадцать лет моложе его, а женщину, которая так безвозвратно влюблена в него, что медленно умирает при мысли о том, что потеряет его.

Стон слетает с его губ, когда он погружается в меня, тепло заставляет меня застонать ему в рот.

А потом он снова меня целует. Жестко и непреклонно, словно он пытается мне этим что-то сказать.

Что, не знаю.

Когда мы наконец отстраняемся, между нами образуется полоска слюны, и он слизывает ее с моих губ, вырывая из меня дрожь.

— Я не хочу туда выходить, — шепчу я, извиваясь, чтобы почувствовать его внутри себя.

— Мы можем остаться здесь.

— Навсегда?

— Если ты хочешь.

Мы остаемся такими на мгновение, прежде чем он выходит из меня и использует салфетки, чтобы очистить меня. А потом он оказывается у меня между ног, и мы чистим одежду друг друга, как старая супружеская пара. Это вызывает у меня улыбку, когда я поправляю его галстук.

— Чему ты улыбаешься?

— Этому. Мы вместе проводим мирно время.

— Мы всегда так поступали, когда жили вместе.

— Да. Я скучаю по тем дням.

Он двумя пальцами приподнимает мой подбородок.

— Мы скоро вернемся в те дни.

— Как ты можешь быть так уверен?

— У меня кое-что есть о Кинге.

— Ты… ты собираешься причинить ему боль? — да, с ним сложно, и в последнее время у нас были разногласия, но я никогда не позволяла никому причинять вред папе. Даже Нейт.

— Конечно, нет. Он твой отец. Я бы никогда не причинил ему вреда, даже если он этого заслуживает.

— Тогда что?

— Я скажу тебе, когда у меня появятся дополнительные доказательства.

— Почему ты мне не скажешь сейчас?

— Я не хочу вселять в тебя надежду ни на что, — он целует меня в макушку. — Выйди первой, а я последую за тобой, на случай, если кто-то будет снаружи.

Я обнимаю его, уткнувшись лицом в его шею. Я вдыхаю его аромат, и это так успокаивает и правильно. Почему папа и весь мир не видят, насколько это правильно?

Почему они не могут понять, что я никогда не хотела и не нуждалась в ком-то так сильно, как Нейт?

— Гвинет.

— Момент. Позволь мне еще побыть с тобой.

Я чувствую вибрацию в его груди, когда он стонет, прежде чем его сильная рука обвивает мою голову.

Мы остаемся так несколько минут, просто обнимаясь и чувствуя сердцебиение друг друга. Это мирно, но, как и любой мир, ему должен прийти конец.

Потому что войны должны происходить. Потому что они более постоянны, чем мир, как бы я ни старалсь думать иначе.

Нейт неохотно отпускает меня.

— Иди, пока он не заметил, что тебя не было слишком долго. Я не хочу, чтобы он обрушил на тебя свой гнев.

— Ты снова похитишь меня вот так, муж?

— Совершенно верно, жена.

Я улыбаюсь, целую его в губы и осторожно выхожу из кладовой.

На цыпочках иду к лифту, наблюдая за своим окружением, слава богу, мои кроссовки не издают ни звука.

Гараж кажется навязчивым, его ослепляющие белые огни заставляют меня тревожиться. Затем что-то еще подстегивает мое внутреннее беспокойство на ступеньку выше.

Очень знакомый голос, говорящий где-то.

Папа.

Дерьмо. Дерьмо.

Если он почувствовал на мне запах Нейта после простого прикосновения пальцев, у него сейчас случится сердечный приступ.

Я приседаю за одной из машин и смотрю в окно. Когда вижу, с кем разговаривает мой отец, между моими бровями появляется хмурый взгляд.

Это… Аспен.

Мой папа разговаривает с Аспен, и впервые с тех пор, как я ее встретила, ее трясет.

Полная тряска, например, когда я собираюсь сгореть.

Мне, наверное, стоит уйти, умыться и полить все тело духами, но любопытство взяло верх. Используя машины как маскировку, я медленно двигаюсь к ним, все еще приседая.

Боже. Это сложнее, чем я думала.

Я наконец-то нахожусь за машиной и могу их слышать, или, точнее, слышать своего отца. Он звучит холодно, а не в ярости, как когда он был с Нейтом, но в его голосе все еще есть ужасающая нотка. Он в быстром темпе включает и выключает зажигалку.

— Ты уйдешь. Меня не волнует, куда, но ты уйдешь отсюда.

Она качает головой.

— Нет… я даже не… не могу уйти…

Он хватает ее за локоть.

— Послушай меня, чертова ведьма. Ты потеряла свои родительские права в тот момент, когда оставили ее у моей двери двадцать лет назад и никогда не оглядывалась назад. Ты никогда не была для нее матерью. Ты для нее никто. А теперь ты исчезнешь тихо, как тогда, до того, как я тебя трахнул.

Мой подбородок дрожит, когда я смотрю то на него, то на Аспен. Она, с кем он говорит, это моя мама, верно? Двадцать лет назад никто больше не оставил у своей двери еще одного ребенка.

И… он сказал мама?

Аспен?

Мама?

Мои пальцы впиваются в металл машины, за которой я прячусь, и она горит.

Он горит так жарко, что я резко отпускаю его и подпрыгиваю. Я делаю это так внезапно, с такой силой, что оба они обращают внимание на меня.

Жизнь, какой я ее до сих пор знала, кажется большой, гигантской ложью.

И все это время я была шуткой.

Натаниэль

Я понял, что что-то не так, как только увидел Гвинет, крадущуюся за машиной.

Потом раздался чертовски громкий голос Кинга, потому что он не умеет молчать.

Затем все тело Аспен вздрагивает, поскольку она едва удерживается в вертикальном положении.

Но единственный человек, о котором я забочусь, — это девушка, которая стоит перед ними, ее рот раскрывается, а ногти быстро стучат друг о друга, будто она хочет пораниться.

Я подхожу к ней, хватая за локоть, потому что она на грани чего-то, а это нехорошо.

Ее взгляд скользит по моему, и она сглатывает несметное количество смущенных, приглушенных цветов.

— Нейт… они сказали… папа… называл ее моей мамой. Это ведь не так, правда?

Я сжимаю челюсть, затем смотрю на Кинга, который сжимает кулаки, потому что знает, что облажался. Он не мог просто молчать. Нет, он должен был устроить сцену, чтобы она узнала таким образом.

С тех пор, как он вышел из комы, он не проявлял особой ловкости. Даже я мог видеть, что его враждебность к Аспену неуместна. Она нанесла ответный удар изо всех сил, но он дошел до того, что саботировал ее дела, что на него не похоже. Он никогда не делал этого в прошлом, как бы сильно он ее ни ненавидел.

Но после того, как он ударился головой, он начал преследовать ее, как и Сьюзен, безжалостно и без пауз, что означает, что это личная обида, а не просто какие-то различия в идеологиях.

Тогда я копнул глубже — встретился с его личным частным детективом, выпил с ним, а затем задал несколько вопросов, на которые он ответил, как попугай. И мои подозрения оправдались. Он нашел для Кинга мать Гвинет и рассказал ему об этом в день аварии, и, вероятно, именно поэтому он вообще потерял контроль над своей машиной

— Можете ли вы поверить, что он искал ее годами, когда она все это время была у него под носом? — детектив засмеялся, а затем продолжил грандиозную речь, чтобы показать, насколько он умен в соединении точек временного графика, которые они встретили. Он даже провел секретный ДНК-тест, украв зубную щетку Аспен из одного из отелей, в котором она остановилась, и использовал образец Гвинет, который Кинг охотно дал ему.

Это то, что я собирался использовать против него и без колебаний сделал бы, чтобы он перестал пытаться нас разлучить. Но теперь, когда Гвинет знает, все это недействительно.

— Правда? — повторяет она, глядя на отца. — Скажи мне, что это неправда, папа.

— Ангел… — он шагает к ней, но в тот момент, когда он тянется к ней, она прижимается к моей руке.

Он делает паузу, щелкая зажигалкой, но не в том медленном, стабильном темпе, к которому привык. Он делает это так же маниакально, как ее звенящие ногти.

— В этом нет смысла, — Гвинет медленно качает головой. — Она не может быть моей матерью, ей всего тридцать пять. Когда я вообще у нее появилась?

— Мне было четырнадцать, когда я узнала, что беременна, — тихо говорит Аспен, но впервые за годы, когда мы узнали друг друга, ее голос дрожал.

Она не из тех, кто проявляет свои эмоции. Как и я, она даже не эмоциональна. Вот почему мы вообще сблизились.

Однако прямо сейчас ее собранный фасад и отчужденность исчезли. Может быть, это тоже было фасадом, как и у меня, потому что она скрещивает руки на груди, чтобы они не дрожали.

Как иногда делает Гвинет. Теперь, когда я знаю, что это мать и дочь, я вижу сходство. У нее нос и волосы более темного оттенка.

А что на счет гетерохромии? Это смесь серо-голубых глаз Кинга и карих глаз Аспен.

— Тебе следовало оставить в записке свой возраст, когда ты бросила меня перед домом отца. Так я бы не почувствовала себя брошенной женщиной, которая меня родила, — в ее голосе так много яда, что она дрожит от него.

Аспен вздрагивает, но вместо того, чтобы отступить, она направляется к нам.

— Позволь мне объяснить.

— Нет, нет, нет! У тебя на это было двадцать лет. Двадцать чертовых лет я плачу в дни моего рождения, потому что они напоминают мне о матери, которая бросила меня в тот же день.

— Просто выслушай меня. Пяти минут, нет, трех достаточно.

Кинг преграждает путь Аспен.

— Она сказала, что не хочет с тобой разговаривать. Так что, черт возьми, исчезни.

— Заткнись, заткнись! Ты испортил мне жизнь, гребаный засранец, и ты даже не помнишь этого, так что не стой и думай, что ты лучше меня. Ты далеко не лучше.

— О, я не просто думаю, что я лучше тебя, я и есть лучше. Это долбаный факт. Я не выбрасывал на холод младенца, несколько часов от роду, не заботясь о том, выживет она или умрет. Я вырастил ее и позаботился о ней. Я стал ее отцом и матерью, когда ты прожила свою жизнь без заботы. Так что вернись к той жизни и оставь нас в покое. Ты однажды исчезла. Конечно, ты сможешь сделать это снова.

— Я не исчезала. И кто ты, черт возьми, чтобы меня судить? Ты был там, когда я носила ее в утробе, когда была гребаным ребенком? Когда я не могла спать по ночам, боялась, что с ней что-нибудь случится?

— Нет, но я был там в течение следующих двадцати лет, а тебя, блять, не было, ведьма. И я останусь там, когда тебя не будет.

— Я никуда не уеду.

— Ты уедешь.

— Ты не можешь меня заставить, Кингсли.

— Наблюдай, как я сделаю это.

По щекам Гвинет текут слезы, и я вытираю их большим пальцем. Чем больше она наблюдает, как они спорят и собираются ударить друг друга, тем сильнее она плачет.

Я привык к этому от них — не до такой степени насилия, но похоже. Гвинет нет.

— Стойте, — выдавливаю я, заставляя их замолчать, когда я крепче сжимаю Гвинет. — Перестань быть чертовски эгоистичным, это не о тебе ни о ком из вас. Это о ней.

— Ангел, тебе не о чем беспокоиться, — Кинг берет ее за руку. — Я позабочусь о том, чтобы совет директоров уволил ее из фирмы, а затем она исчезнет, будто ее никогда не существовало.

— Правление не имеет оснований увольнять меня, и я клянусь Богом, Кингсли, если ты попробуешь какие-либо закулисные методы, я подам на тебя в суд и заберу твои деньги. Ах да, даже если меня не будет в W&S, я не уеду из города.

— Не слушай ее, ангел. Я обязательно избавлюсь от нее, и мы снова будем только вдвоем.

— Нет, папа. Нет, я не могу просто забыть, что она существует, потому что ты мне так велишь. У меня есть чувства, и их много. Я не могу просто стереть их или притвориться, что их не существует, как ты.

— Гвинет… — Аспен стоит рядом с Кингом. — Я…

— Это не значит, что я хочу с тобой разговаривать. Не после того, как ты бросила меня.

— Я не бросала. Я бы никогда этого не сделала.

— Все эти годы свидетельствовали об обратном

— Я думала, ты умерла! — Аспен прерывает ее, ее голос прерывается, прежде чем она делает резкий вдох. — Они вложили мне в руки мертвого ребенка и сказали, что она моя. Они… сказали мне, что она не пережила родов, и я подумала… Я подумала, что это ты. Все это время я оплакивала тебя.

— Тогда как я оказалась перед домом отца?

— Это были мой дядя и его жена. Они хотели, чтобы я избавилась от тебя, так как узнали, что я беременна, но было уже слишком поздно, и ни одна клиника не могла этого сделать. Они оскорбляли меня, били, сталкивали с лестницы и все время пинали, чтобы ты умерла. Но ты этого не сделала, ты была борцом. Пока тебя не стало, по крайней мере, я так думала. В течение двадцати лет я считала, что ты умерла, потому что я не смогла защитить тебя должным образом. Потому что я была так молода и невежественна и не знала, как обезопасить тебя.

Гвинет рыдает, как будто чувствует боль за словами Аспен. В этом смысле она эмпат, поэтому, даже если она ненавидит ее, то все равно может позволить своим эмоциям просочиться в нее. Через мгновение она бормочет:

— Почему ты не пошла к папе?

Аспен усмехается и смотрит на него.

— Мы не знали друг друга.

— О, господи, — Кинг проводит рукой по лицу.

— Что это значит? — спрашивает Гвинет, и когда он избегает ее взгляда, она сжимает его руку. — Папа, скажи мне. Не скрывай от меня ничего.

— Я не помню ее, и она не помнит меня. Ночью… когда мы зачали тебя, я был чертовски пьян, и она тоже. Было темно и грязно, и я почти не помню об этом или о ней, кроме того, что я проснулся в доме моей подруги и знал, что у меня был секс.

— Я пошла на вечеринку с другом, — продолжает Аспен. — И не знала своей меры, поэтому выпила больше, чем следовало. Я помню, как этот качок подошел ко мне, и мы поговорили. Он сказал, что ему семнадцать, а я солгала и сказала, что мне шестнадцать, а потом мы вместе выпили и… вот и все. Я действительно мало что помню ни о нем, ни о той ночи. Я помню, как ушла в темное время суток, потому что на следующий день у меня были экзамены, а я все еще была немного навеселе.

— Девять месяцев спустя ты появился у моей двери, ангел.

— Но как? — Гвинет смотрит на Аспен. — Я думала, ты сказала, что не помнишь моего отца.

— Я не помнила. Я попыталась найти его, когда поняла, что беременна, главным образом, чтобы защитить тебя от моих тети и дяди, но я не имела к этому никакого отношения. Мои тетя и дядя, должно быть, копнули глубже и стали расспрашивать о вечеринке, потому что они явно планировали оставить тебя у Кингсли. Ты должна мне поверить, я бы никогда… никогда не бросила тебя в таком состоянии, если бы у меня был выбор.

— Но ты оставила меня, — Гвинет вытирает глаза. — Я провела двадцать лет без матери, и это невозможно стереть просто потому, что ты снова появилась.

Плечи Аспен сгибаются, и Кинг не скрывает своей садистской улыбки.

— Я хочу побыть одна, — Гвинет гладит меня по руке, и я медленно отпускаю ее.

Она не смотрит ни на кого из нас, пока бежит к своей машине.

Все во мне кричит следовать за ней, но я делаю этого, по крайней мере, пока, потому что сначала мне нужно вразумить этих двух идиотов.

Кинг открывает сврю зажигалку, а затем закрывает ее

— Отправляйся в Сиэтл и возьми с собой ведьму, Нейт. Вы двое можете продолжить свои любовные отношения и оставить меня и мою дочь в покое. Между прочим, ты трахнул и мать, и дочь, ты, больной ублюдок.

Прежде чем я успеваю ударить его, Аспен поднимает руку и сильно бьет его по лицу. Так сильно, что он отшатывается от этого.

Она собирается продолжить, но я тащу ее за руку, и сам жажду этого.

— Тебе нужно следить за своим гребаным ртом, Кинг. У нас с Аспен никогда не было секса.

Он проводит рукой по щеке, по которой она шлепнула, но улыбается своей гребаной маниакальной улыбкой.

— Ты заплатишь за это.

Она сопротивляется мне и показывает на него пальцем.

— Я не уйду.

— Она не хочет тебя. Никто не хочет.

— Может, ты говоришь о себе, Кингсли. Твоя дочь больше не уважает тебя, и ты уже потерял лучшего друга. Поздравляю с победой в номинации «Дерьмовый человек года», — и с этим она уходит.

— Я собираюсь уничтожить ее, — говорит он низким, мрачным тоном.

— Оставь ее в покое.

— Что? Защищаешь свою подружку?

— Я сказал тебе, что у нас никогда не было секса. И тебе нужно снизить психоз на ступеньку ниже, если не хочешь, чтобы все стало хуже. Аспен — мать Гвинет, нравится тебе это или нет. Решение завязать отношения или остаться знакомыми остается только за ними. Держись подальше от этого.

— Или что?

— Или ты потеряешь Гвинет. Она уже боится тебя из-за меня. Перестань управлять ею, перестань быть для нее боссом, просто останови все это безумие и прибереги на случай, когда тебе придется разбираться со Сьюзен. Не заставляй дочь терять к тебе уважение, ублюдок.

Он щелчком открывает зажигалку, затем закрывает, и мне совершенно не нравится выражение его лица.

— Тебе все еще небезразлична Гвен?

— И никогда не была.

— Хорошо. В таком случае ты кое-что для меня сделаешь.

Гвинет

Нейт ушел.

Он исчез в тот же день, когда моя жизнь разлетелась на куски после того, как я узналв, что у меня все время была мама, которая не знала, что я существую.

В тот же день папа снова угрожал убрать ее из моей жизни.

В тот же день я плакала, пока слезы не закончились, а затем, вместо того, чтобы пойти домой, я пошла в квартиру Нейта, потому что он мне был нужен. Никто другой, только он.

Он единственный, кто может прогнать хаос и дать мне покой.

Он единственный, о ком я думаю, когда мой мир раскалывается на куски. Дело не в том, что он все вместе — он мне не целитель. Он просто вторая половина, которая помогает мне быть собой.

В борьбе с пустотой.

Но его там не было, и его телефон был выключен.

Я позвонила Себастьяну, и он сказал, что понятия не имеет, где его дядя. Он никогда еще не исчезал. Потому что Нейт ничего не оставил, а виновник всего этого — мой отец.

В глубине души я чувствовала, что папа имеет к этому какое-то отношение. Он не только прогнал Нейта, но и сделал его дьяволом и сказал, что он мне не подходит.

— Это то, что делают такие люди, как Нейт, ангел. Как только они получают то, что хотят, они уходят, не сказав ни слова.

Я не хотела ему верить. Я все еще не верю, хотя прошло уже две недели. Две целые недели не спать и не есть должным образом, потому что каждый раз, когда я это делаю, мне видится его лицо. Без него ванильные молочные коктейли, мороженое и кексы не будут такими же вкусными.

Они безвкусные.

Прямо как моя жизнь.

Папа отрицает, что прогнал его, говоря, что это был его выбор и он не может заставить Нейта что-либо сделать. Я согласна, он не может. Ему не удалось заставить его развестись со мной, так как же он заставил его бросить меня?

Именно в тот момент, когда я нуждалась в нем больше всего на свете.

Сначала я не поверила, поэтому искала везде. Я проверяла в каждом филиале W&S, не сменил ли он адрес, но его нет ни в одном из них. Потом я разозлилась на него за то, что он ушел без предупреждения, потом я упала в ту пустую яму, из которой нет выхода. Я сейчас нахожусь в этой фазе.

Печаль. Проклятая печаль, которой не видно конца.

Ничего больше не имеет смысла, и я жду изменения, которое не произойдет. Конец, которого не будет.

Каждый день я прихожу в фирму и смотрю на его закрытую дверь офиса, а иногда просто крадусь туда и дремлю на его диване. Том самом диване, на котором он трахал меня и шептал грязные слова.

Тот самый диван, на котором он велел мне сесть и вести себя так, чтобы я не отвлекала его, но в итоге все равно вела себя как ребенок.

Вот где я сейчас лежу. На его диване, прижимая колени к груди и вдыхая его аромат, потому что у меня почти не осталось его запаха. Со временем он исчезнет, ​​и довольно скоро, ​​как сам Нейт.

Скоро я вернусь в эту пустоту без изменений.

Дверь открывается, и я сажусь, думая, что это папа. Могу поклясться, что на днях он видел, как я выходила отсюда, но не стал это комментировать. Может быть, это было разовое дело, и на этот раз он не позволит этому ускользнуть.

Я действительно не хочу ссориться с ним. Дома мы почти не разговариваем, и это уже достаточно больно.

Но это не он заходит. Это Аспен.

Моя мама, Аспен. Я до сих пор не могу осмыслить это, поэтому не делаю этого. Со временем это просто уйдет, или мне хотелось бы верить в это.

Каждый раз, когда она видит меня, то пытается поговорить, но я просто убегаю или прячусь, потому что не могу смотреть ей в глаза. Потому что я ненавидела ее, ревновала к ней по очень нелогичным причинам.

А теперь, когда я узнала о наших биологических отношениях, мне еще труднее примириться с моими прежними чувствами к ней.

Несмотря на то, что я знала ее причины и что она на самом деле не бросила меня, что она была так молода, когда родила меня, я не могу вбить эти факты в свой мозг.

Поэтому я предпочитаю снова бежать, снова избегать ее. Может, папа был прав, и я могу притвориться, что этого не произошло.

Но это же ложь, не так ли?

Она всегда была там, в глубине души, и во время каждого дня рождения, когда я плакала, потому что она не хотела меня.

Оказывается, этого не было.

Я оплакивала тебя. Она сказала. Каждый год я оплакивал тебя.

Она выглядит безупречно в своем темно-синем брючном костюме, а рыжие волосы спадают ей на плечи. Как всегда. Она самая элегантная и стильная женщина, которую я когда-либо видела.

— Пожалуйста, не уходи, — она останавливается на безопасном расстоянии, не пытаясь сесть. — Я просто хочу поговорить с тобой.

— Раньше мы никогда не разговаривали. Ты ненавидела меня, а я ненавидела тебя.

— Я никогда не ненавидел тебя. Я просто… ненавижу твоего отца, а ты в каком-то смысле его продолжение, но уже не сейчас. Ты и мое продолжение тоже.

— Нет. Я же сказала тебе, что не хочу иметь с тобой ничего общего.

— Я знаю и понимаю, но мне просто нужен шанс, каким бы малым он ни был, всего лишь один шанс доказать, что мне не все равно, как всегда и было. Несколько месяцев назад я напилась во время посещения могилы, которая, как мне казалось, принадлежала моей дочери, но теперь я знаю, что это не так, и я так благодарна за то, что могу наблюдать издалека и убедиться, что с тобой все в порядке. Это все, о чем я прошу. Но если ты все еще не можешь мне этого дать, ничего страшного. Я понимаю. Я просто хочу сказать тебе, что мне очень жаль.

Глупое чувство, что я не могу остановить, наводняет меня, и я начинаю звенеть ногтями.

— За что?

— За то, что не была рядом все эти годы. Мне так жаль.

— Ты не знала.

— Я все еще потеряла тебя на двадцать лет. Ты чувствовала себя брошенной и плакала в дни рождения.

— Ты оплакивала меня двадцать лет?

— Да.

— Думаю, я тоже оплакивала тебя, даже зная, что ты бросила меня, я все равно оплакивала тебя.

— Мне жаль. Мне очень жаль.

Прочищая горло, я стараюсь не выпускать слезы и приподнимаю плечо.

— У меня был папа. Хотя иногда он может быть чересчур заботливым.

— Мне жаль, что твой отец поступил так с Нейтом, он придурок.

Я резко вскакиваю на ноги.

— Ты… знаешь, где Нейт?

Папа намекал, что у Нейта и Аспен всегда были общие дела, и я знаю, зачем он делает это. Он пытается заставить меня почувствовать, будто Нейт выберет ее, а не меня, потому что она ему больше подходит.

Он знал, что я сама питала такие мысли, и в типичной манере адвоката, Кингсли Шоу сыграл на них, чтобы заставить меня сдаться. И ему это почти удалось.

Однако Аспен не ушла с Нейтом. Она осталась, и я думаю, что отчасти это из-за меня. В любом случае, Нейт никогда не причинил бы мне такого вреда, и она тоже. Я только что почувствовала ее слова. Боль в них так близка мне, что я чувствую, как она режет мне грудь.

Ее плечи немного опускаются.

— Нет, не знаю.

— Знаешь. Ты всегда обо всем знаешь. Если хочешь, чтобы я дала тебе шанс, скажи мне, где он.

— Я бы сказала если бы знала, но на самом деле не знаю. Но одно я знаю наверняка.

— Что?

— Он никогда не откажется от тебя. Я пробыла с ним достаточно долго, чтобы узнать, что он не позволяет себе привязываться. Он не из тех, кто сильно заботится о ком-либо, но он заботится о тебе. Он смотрит на тебя так, словно никогда не захочет отвести взгляда.

— Но он это сделал, — я борюсь с эмоциями в голосе и терплю поражение. — Он ушел.

— Из-за Кинга.

— Папа сказал, что он ушел по собственному желанию.

— Твой отец искажает правду ложью. Он делает это все время. Поверь, он стоит за всем этим, поэтому, если ты хочешь найти Нейта, тебе нужно нанести удар по нему.

— Он не скажет мне, где он, если я спрошу.

— Я согласна. Не скажет. Нам нужно придумать план, — на какое-то время она кажется задумчивой, ее глаза яркие и сосредоточенные, какими я видела их всегда.

— Почему… почему ты мне помогаешь?

— Потому что ты моя дочь, — говорит она с непринужденностью, будто это само собой разумеющееся.

— Разве ты не должна меня ненавидеть? Все думают, что у тебя что-то с Нейтом. Может быть, вы это сделали или все еще делаете.

— Мы с Нейтом никогда не были такими. Если бы секс вошел в уравнение, мы бы давно потеряли друг друга. Если ты не в курсе, он перестает видеть женщин, с которыми спит, поскольку они представляют собой осложнение, с которым он не хочет иметь дело. Вот откуда я знаю, что ты другая

— И ты с этим согласна? Я имею в виду, что мы вместе, — меня не должно волновать ее мнение, но меня волнует. Глубоко внутри, правда.

— А почему не должна?

— Потому что он на восемнадцать лет старше меня, а я молодая.

— Ты не молодая, ты женщина. И женщины имеют право делать свой собственный выбор.

— Папа так не думает.

— Твой отец — засранец.

Я вздрагиваю.

Она гримасничает и откашливается.

— Прости. Иногда я забываю, что он твой отец.

— Знаешь, он не такой уж плохой.

— О нет, — ее глаза покрываются блеском, и они темнеют, прежде чем она моргает. — В любом случае, ты хочешь вернуть Нейта домой?

— Конечно.

— В таком случае у меня есть идея.

Кингсли

— Я беременна, пап.

Я поперхнулся водой, которую пил, брызги разлетаются по столу.

Есть только несколько вещей, которые могут заставить отца потерять терпение. И эта одна из них, когда моя маленькая дочка, мой маленький ангелочок, сообщила мне эту новость, я чуть не вернулся в кому.

Мы ужинаем, и она просто выпалила это, как будто говорила о том, сколько ванильного мороженого ей нужно на неделю. Нет, хуже. Она совершенно серьезна, когда говорит о ванильном мороженом. Теперь она просто апатична, почти кротка.

Моя маленькая Гвен ушла, и осталась только ее тень. Она плохо ела и спала, и постоянно находится в этом оцепенении, внутрь которого я не мог проникнуть.

И это не из-за отсутствия попыток.

Я готовил ее любимый зеленый чай с ванилью, но у нее слезятся глаза, когда она его видит. Она почти не трогает ваниль.

Целую неделю она даже мороженого не ела. Тогда я понял, что что-то действительно не так. Можно заставить наркомана десятилетиями бросить курить, но невозможно отделить Гвен от ее ванильной одержимости.

После того, как кашель утих, я прочищаю горло.

— Ты что?

— Беременна. У меня внутри ребенок. Ты станешь дедушкой.

Ого. Ладно.

Когда они сказали, что я лучше всех умею работать под давлением, они ни хрена не упомянули об этом.

Они не включали небольшой лакомый кусочек, в котором говорится, что моя дочь будет чертовски беременна. В двадцать. Клянусь жизнью моего бывшего друга.

Я стучу посудой по столу.

— Вот и все. Я убью этого гребанного ублюдка.

На самом деле, я должен был убить его, когда мы впервые встретились. Таким образом, этого бы никогда не произошло.

Обычно, когда я угрожал жизни Нейта, Гвен вставала и останавливала меня. Она обнимала меня и держала за руку, потому что знала, что успокаивает меня, но не сдвигается с места и продолжает раскладывать ветчину по тарелке.

— Тогда ты оставишь меня вдовой и матерью-одиночкой. Не говоря уже о том, что твой внук или внучка останется без отца.

Мои кулаки сжимаются на краю стола, и я сожалею, что не взял с собой зажигалку, потому что сейчас для этого чертовски идеальное время.

— Нейт — отец?

Затем она смотрит на меня, в ее глазах вспыхивает огонь. Мне всегда нравилась эта ее часть — решимость и борьба. Я думал, она получила это от меня, но теперь, когда я приглядываюсь, я как будто смотрю в глаза ее матери.

К черту Аспен.

К черту ее существование и то, что она мать самого драгоценного в моей жизни.

Не могу поверить, что когда-то трахнул ее. Молодой я был чертовым идиотом из-за того, что влюбился в эту ведьму.

Горячую ведьма, но я отвлекся.

— Конечно, он отец. Ты думаешь, я могу спать с несколькими мужчинами одновременно или что-то в этом роде? Ты вырастил меня лучше, чем это.

— Я не имел в виду этого, — хотя, черт возьми, я бы хотел, чтобы она это сделала. По крайней мере, тогда я мог бы убить его красивым и простым способом.

Теперь это сложно.

Моя жизнь второй раз резко меняется из-за незапланированной беременности.

Или, может быть, это запланировано.

Я прищуриваюсь на Гвен.

— Какой срок?

— Пять недель.

— Когда у тебя были последние месячные?

— Около шести недель назад.

— Ты принимала противозачаточные. Так почему же перестала?

— Прошлая упаковка закончилась, и я забыла о них.

— Обычно ты не забываешь о таком. Ты не такой человек.

— Я так много думала о твоем происшествии, о том, что ты чуть не умер, и Сьюзен, доставляющая хлопоты. Я забыла о приеме.

— Сколько тестов ты сделала?

— Три.

— Как насчет доктора?

— Я ходила к акушеру-гинекологу.

— Можете ли ты повторить то, что он или она сделали и сказали?

— Он сделал анализ крови и сказал, что я на пятой неделе беременности, потому что они обнаружили гормон беременности, но я забыла его название, — она вздыхает. — А теперь ты перестанешь допрашивать меня, как будто я свидетель в суде?

Я шатаюсь на стуле, все еще сужая глаза. Обычно люди не выдерживают моих скоростных расспросов. Так я сокрушаю своих оппонентов, ведь нормальным людям требуется много времени, чтобы придумать ложь.

Я никогда раньше не использовал его на Гвен, но она могла об этом знать. Она подготовилась к моей реакции?

— Итак? — она поднимает подбородок.

— Что?

— Собираешься ли ты поступить правильно?

— Правильнее было бы прервать рождение ребенка и развестись с Нейтом, чтобы жить своей жизнью.

— Нет!

— Гвен, послушай меня…

— Нет, ты послушай меня. Если бы мама сделала аборт, меня бы здесь не было, я бы не знала тебя и не родилась бы твоей дочерью. Ей было четырнадцать, и она имела полное право хотеть избавиться от меня. Она была моложе меня, чертов ребенок, и посмотри, как далеко она зашла. Это моя жизнь, мое тело, и я имею право решать, хочу ли я иметь ребенка сейчас, через десять лет или никогда. Я решаю, что подходит мне, а не тебе или кому-либо еще, папа.

— Хорошо, иди сюда, — я подхожу к ней и обнимаю за плечи, потому что она дрожит. Блять, черт возьми. Нейт был прав. Я ее пугаю. Я пугаю единственного человека, который когда-либо что-то значил для меня.

Она начинает плакать, цепляясь за меня, и это чертовски дерьмовое чувство всплывает на поверхность.

Ощущение, что я мог все напортачить как отец. Что, когда это имело значение, меня не было рядом с ней, как должно было быть.

— Ангел, перестань плакать. Ты знаешь, я это ненавижу.

— Я не могу.

— Гвен… я хочу только самого лучшего для тебя.

— Папа, разве ты не видишь? — она поднимает голову и смотрит на меня своими чертовски выразительными глазами, которые пронзают мою душу.

Я заботился о ней так долго, что даже не подозревал, что она действительно больше не ребенок.

Теперь она женщина, моя Гвен, и у нее есть чувства — много, как она сказала.

Черт.

Когда она так выросла? В молодости было легче. Когда она цеплялась за меня и говорила, что ей на самом деле не нужны супергерои, потому что я у нее уже есть — ее собственный супергерой, которым ей не нужно делиться ни с кем другим.

И долгое время я искренне верил, что я единственный, кто ей нужен, но я на собственном горьком опыте узнал, что у нее теперь есть еще один супергерой. Один я не ожидал, хотя должен был.

Я должен был что-то заподозрить, когда она начала прятаться и краснеть рядом с ним, а он тактично избегал заходить в мой дом.

Я должен был что-то заподозрить, когда она начала собирать его вещи и запрещать прикасаться к ним. Я думал, что она просто боготворила Нейта, и никогда не мог предположить, что ее чувства к нему станут настолько глубокими, что она будет испытывать физическую боль из-за разлуки с ним.

— Смотри что? — спрашиваю я.

— Он лучшее, что когда-либо случалось со мной после тебя, и, если бы ты не был так ослеплен своим гневом, ты бы тоже это увидел.

— Так теперь ты меня заменяешь?

— Ты мой отец. Он мой муж. Ни один из вас не может заменить другого. Так что, пожалуйста, перестань причинять мне боль, папа. Умоляю тебя.

Ох, черт.

Натаниэль

Я знал, что это будет сложно, но не думал, что это будет так чертовски невыносимо.

Внутри меня всегда была пустота — она ​​связана со всем багажом нежеланного ребенка. Но я хорошо справлялся с этим на протяжении многих лет.

Или я думал, что да.

Оказывается, я только ошеломлял его, не имея возможности эффективно с этим справиться. Вот почему я здесь, в глуши.

На горе.

Я много ходил в походы и думал, в основном о ней.

Девушке, которую я оставил без единого слова, потому что ее чертов отец испытывает меня.

— Держись подальше и возьми перерыв как просроченный отпуск, — сказал он мне в тот день. — Если она действительно серьезно относится к тебе, она не пойдет дальше. Но если она уедет, ты уйдешь из ее жизни.

Он также хочет десять процентов моих акций, что даст ему большинство в W&S. Мы договорились никогда не продавать наши акции посторонним или друг другу, чтобы сохранить равный баланс сил. Но он использует обстоятельства, чтобы выкрутить мне руку.

Я все равно согласился. К черту акции и фирму, они не имеют значения по сравнению с ней.

Среди других его условий — никогда не сообщать ей, где я нахожусь, разговаривать с ней и даже не давать ей никаких оправданий. Этот ублюдок хочет, чтобы она разозлилась на меня за то, что я бросил ее, и надеется, что это в конечном итоге заставит ее забыть обо мне.

Но иногда он забывает, что она такая же упрямая, как и он.

Если она захочет уйти от меня, она сделает это на своих условиях, а не из-за того, что он, черт возьми, делает.

Это не отрицает, что нынешняя ситуация — чистая долбаная пытка. Быть оторванным от ее ярких улыбок, легкого смеха и жизнерадостного характера — все равно что медленно умирать. Это отличается от того, когда Кинг впервые узнал об этом. По крайней мере, тогда я мог бы увидеть ее в фирме и убедиться, что с ней все в порядке.

Теперь это чистый лист.

Теперь я цепляюсь за обрывки своих воспоминаний о ней и о то, как она чувствовалась в моих руках. Я думаю о цветах, которые она вкладывает в мою жизнь, и стараюсь не позволить им потемнеть, как моя душа.

Хотя это чертовски сложно. А в плохие дни, как сегодня, это становится практически невозможным. Черные чернила, которые я тщательно запер внутри себя, проливаются на эти цвета и размазывают их.

Я делаю глоток воды, спускаясь с вершины. Это все, чем я занимался в последнее время, ходил пешком и думал о ней. Потом становлюсь раздраженным и лрочу, вспоминая ее тугой жар.

Затем просматриваю ее соцсети, как какой-то чертов сталкер, просто чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Но вот уже две недели она ничего не публиковала. Никаких фанатских новостей о ее любимой песне недели Twenty One Pilots или NF. Нет даже воспоминаний о том, как Кинг водил ее на свои концерты на ее шестнадцатилетие.

Нет ничего.

Только радиомолчание.

И, может быть, именно это портит мне настроение даже хуже, чем разлука с ней.

Мои ноги останавливаются перед коттеджем. Последний человек, которого я ожидал увидеть, сидит на ступеньках и щелкает зажигалкой. Он выделяется в уютной обстановке своим черным костюмом и грозными глазами.

— Что ты здесь делаешь, Кинг? — снимаю рюкзак и бросаю в сторону.

— Гвен сказала, что беременна.

Я шагаю к нему, мои мускулы напрягаются.

— Она беременна?

— Нет, она солгала мне, чтобы я вернул тебя. Я подтвердила это позже, увидев фальшивое заключение врача. Здесь повсюду отпечатки пальцев той ведьмы Аспен, потому что Гвен никогда бы не солгала мне по собственному желанию. Эта женщина уже развращает моего маленького ангела.

Я прислоняюсь к перилам деревянной лестницы.

— Если ты здесь не из-за этого, то зачем ты приехал?

— Потому что она не переставала плакать, и это меня убивает. Я не хочу быть причиной ее слез, даже если я все еще хочу тебя, блядь, убить.

— Означает ли это, что ты подобрел?

Он встает на лестнице так, что возвышается надо мной, и закрывает зажигалку.

— Она сказала, что ты лучшее, что случилось с ней после меня, что ты ей нужен в ее жизни так же сильно, как и я. Я действительно не имею права голоса по этому поводу теперь, когда ты оставил свой след на ней. Кроме того, ты мой лучший друг. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо, и прекрасно понимаю, что когда тебе кто-то небезразличен, это на всю жизнь.

— Я серьезно, Кинг. Я бы никогда не причинил ей вреда.

— Бля, ты не будешь. Если она заплачет из-за тебя, я тебя убью. Серьезно. Это место вдохновляет меня на создание захоронения.

— Я вижу, травма головы не уменьшила сумасшествия.

— Отвали, — он снова садится, щелкая зажигалкой, и я падаю рядом с ним. Он не дает мне по яйцам, так что это хороший знак.

— Как она? — спрашиваю я.

— В депрессии. Я знал, что это дерьмо случится, когда она целую неделю не ела ванильное мороженое. Ты можешь в это поверить?

— Это рекорд.

— Я знаю, — он откидывается на спину и смотрит в небо. — Не могу поверить, что отдаю тебе свою дочь, ублюдок.

— Я лучше, чем дети, которые не умеют ценить ее.

— Это правда… Тем не менее, блять. Мысли о тебе с ней приводят меня в ярость.

— Со временем станет лучше.

— Пошел ты. Клянусь иди к черту, Нейт, я убью тебя, если ты причинишь боль моей маленькой девочке. Я серьезно.

— Спасибо.

Его голова наклоняется в сторону, и он сужает глаза.

— Я угрожаю убить тебя, а ты благодаришь меня?

— Я благодарю тебя за то, что ты поставил ее рядом с собой. Ты чертовски эгоистичен, но не с ней.

— Либо это, либо я бы потерял ее. И иди к черту, придурок. Я не эгоист. Это ты эгоист.

— Я мог бы быть когда-то, но не сейчас, когда дело касается нее. Даже когда я был засранцем, все, что я когда-либо хотел, — это защитить ее.

— О, нет. Мы не собираемся разговаривать по душам и красить друг другу ногти на ногах.

Я смеюсь, и это первый настоящий смех, который у меня был с ним за долгое время.

— Вместо того, чтобы красить ногти на ногах, как насчет настоящего сражение, а не одностороннего, как в прошлый раз.

— Приготовься к поражению.

— Я не сдерживаюсь только потому, что все изменилось».

— Я все равно надеру тебе задницу.

— Я, блять, сделаю это.

— Эй, а теперь, когда я твой зять, тебе можно так со мной разговаривать?

— Это единственный способ поговорить с тобой, мудак.

Он немного улыбается, и я улыбаюсь в ответ. Так мы остаемся на несколько минут, глядя на небо и прислушиваясь к птицам.

Это наш образ действий. Молчание означает больше, чем слова. Он может быть громким и грубым придурком, но Кинг также умеет пользоваться тишиной и ценит ее.

Несмотря на его резкие слова, он дает мне шанс. И хотя он имеет в виду мое убийство, если я причиню вред Гвинет, я могу сказать, что теперь ему тоже немного легче.

Он, вероятно, никогда не скажет мне этого, но в глубине души он рад, что это я. Кинг никогда не думал, что кто-то будет достаточно хорош для дочери, ради которой он пожертвовал своей юностью.

— Оставь себе акции, Нейт. Я только проверял тебя с ними, — он закрывает зажигалку. — Но у меня есть одно условие

— Какое?

— Ты что-нибудь придумаешь и найдешь способ уволить Аспен из W&S. Если я это сделаю, Гвен меня возненавидит.

— И ты думаешь, она меня не возненавидит? Также не будет увольнения Аспен. Она старший партнер и лучшее, что у нас есть. Перестань думать своим членом.

— Я не думаю своим членом.

— Да, думаешь. Я был с тобой более двух десятилетий и знаю, как ты был одержим поиском матери Гвинет. Конечно, ты не хотел, чтобы ей была Аспен, но она является ей, и тебе нужно это принять.

— Черт возьми, нет.

Я качаю головой, но ничего не говорю.

Кинг и Аспен не являются моей главной целью. Все, о чем я могу думать, это вернуть Гвинет.

Она, должно быть, так злится на меня.

Гвинет

В тот день, когда вернулся Нейт, я почувствовала это.

В субботу я рано встала с постели без всякой причины и испекла много кексов, которые не стала есть, а затем посоветовала папе бегать трусцой без меня.

Я села на краю бассейна, сжимая ванильный молочный коктейль, сняла кроссовки и окунула ноги в воду.

Иногда это успокаивает, потому что я помню, когда мы с Нейтом занимались здесь горячим сексом. Но в других случаях все, о чем я могу думать, это когда папа пытался его утопить.

Я стряхиваю это изображение, беру молочный коктейль и смотрю на него на солнце.

— Что с тобой, приятель? Почему ты невкусный?

— Ты действительно говоришь с молочным коктейлем?

С тех пор, как я проснулась сегодня утром, у меня было предчувствие, но это ощущение и реальность совершенно разные.

Потому что звук его голоса по прошествии такого долгого времени похож на ударную волну, и теперь он распространяется по мне, зажигая все мои нервы.

Боже. Его голос, эта богатая глубина, сжимает меня тугой петлей.

Его лицо закрывает солнце, когда он смотрит на меня сверху вниз. Если звук его голоса заводит меня в петлю, вид его сильных черт почти поджигает меня — весь бассейн не сможет его потушить.

С тех пор, как я видела его в последний раз, прошла всего пара недель, но похоже, что годы. Может, даже десятилетия.

Я смотрю на все его лицо — на его морщины, на его красоту. Его щетина стала гуще, а плечи как-то шире. Настолько широкие, что скрывают солнце и мир за его пределами. Они блокируют все, кроме него.

Человек, который когда-то топтал все мое ванильное сердце, но все равно заставлял его чувствовать себя любимым и ценным.

Мужчина, без которого я не могу спать, потому что он тот мир, который заставляет мой мозг перестать кричать.

— Ты здесь.

— Похоже на то.

— Почему… куда ты исчез?

— В обязательный отпуск в хижине по распоряжению Кинга.

Тот факт, что он вернулся, что он действительно здесь, а я не сплю, вызывает у меня дрожь возбуждения. Я хочу вскочить, обнять и поцеловать его, пока не перестану дышать.

Хотя нет.

Вулкан, превратившийся в пепел в результате его исчезновения, оживает, и огонь почти пожирает меня.

И его.

Я резко встаю, оставляя молочный коктейль на краю бассейна.

— И ты не мог мне этого сказать? Как ты мог просто уйти?

— Кинг не позволил мне ничего сказать. Он проверял меня.

— Тогда почему ты здесь сейчас?

— Потому что он, наконец, одобряет.

— Правда?

О Боже. Вот почему он улыбнулся мне и обнял меня перед тем, как выйти сегодня утром? Потому что он знал, что Нейт был здесь, и одобряет?

Я знаю, что должна быть счастлива, и я счастлива, но это омрачено горечью, которая взрывается у меня в горле.

— Что, если он никогда бы не одобрил? Ты бы остался в стороне годами?

— Черт возьми, нет. Я просто дал ему немного остыть, оставив между нами некоторое расстояние.

— Мне не нравится это слово. Расстояние. Ненавижу букву Р.

Он обхватывает мои щеки руками.

— Я бы никогда не оставил тебя добровольно, Гвинет. Ты тот человек, в котором я никогда не думал, что безумно нуждаюсь, но с тех пор, как ты поселилась внутри меня, моя жизнь без тебя кажется неполноценной.

— Потому что я немного сумасшедшая?

— Потому что ты особенная. А еще потому, что ты понимаешь меня больше, чем кто-либо когда-либо. Я имею в виду то, что сказал. Я не испытывал чувства, никогда не верил в них, даже тогда, когда мои родители не хотели меня. Как и ты, я презираю свои дни рождения, потому что они напоминают мне, что мое существование не имеет значения. Но я говорю, что мое восприятие изменилось с тех пор, как ты подошла на цыпочках и поцеловали меня в свой восемнадцатый день рождения. Я хотел схватить тебя за гребаную талию и поцеловать в ответ, а я даже не целуюсь.

Мое сердце бешено колотится, глаза увеличиваются в размерах, я не верю своим ушам. Не верю тому, что только что сказал Нейт.

— Ты хотел поцеловать меня?

— Больше, чем я когда-либо хотел заняться сексом, но не мог, потому что все, о чем мог думать, это то, что ты дочь Кинга. Вот почему я избегал тебя последние пару лет. Я хотел оттолкнуть тебя, но ты просто не сдвинулась с места.

— Да, папа научил меня никогда не сдаваться. Особенно в отношении тех, кто мне небезразличен.

— Тогда я должен быть ему благодарен.

— За то, что научил меня не сдаваться?

— И за то, что был пьяным идиотом и зачал тебя в таком юном возрасте.

— Да, я тоже.

— Я счастливый ублюдок, что нашел тебя.

— Хотя иногда я пуста?

— Я тоже иногда пустой.

— Это нормально, — я протягиваю руку и провожу по его щетине. — Мы дополняем друг друга, потому что это и есть любовь, Нейт. Есть плохие дни и хорошие. Да, плохие дни могут быть тяжелыми, с множеством пустых всплесков, красных маркеров и отрицательных чувств. Но это тоже нормально, потому что мы должны поймать друг друга, когда падаем. Мы здесь, чтобы превратить плохие дни в хорошие, потому что мы можем. Я не знаю об остальном мире, но мы с тобой вполне можем это сделать. Ты знаешь почему?

Он хватает мою руку на своей щеке и гладит большим пальцем по ее тыльной стороне, вызывая у меня легкую дрожь.

— Почему?

— Потому что мы команда, Нейт. Только ты и я.

— Ты чертова жемчужина, знаешь это?

— Нет, так что тебе придется говорить мне это каждый день.

— Я буду блять. Помнишь, ты пыталась найти мне хобби?

— Ага.

— Тебе больше не нужно. Я уже нашел это.

— Действительно? Что это? О, это настольные игры?

— Нет.

— Тогда что это?

— Ты.

— Я-я?

— Как ты думаешь, почему я продолжал соглашаться делать все, что ты планировала?

— Я думала, ты меня так успокаиваешь.

— Я не такой бескорыстный. Я делал это, чтобы проводить с тобой больше времени, и чем дольше это длилось, тем глубже ты меня притягивалась к себе.

— Я рада, что проявила настойчивость.

— Я тоже очень рад, — он подносит мою руку к губам и так нежно целует ее, что я таю. — Я знаю, что мы договорились о разводе, когда тебе будет двадцать один год, но я не могу вынести мысли о том, что буду вдали от тебя. Последние пару недель были пытками на всю жизнь.

— Я тоже не могу держаться от тебя подальше, даже если папа против.

— Так ты останешься моей женой?

Я закусываю нижнюю губу.

— Люди будут говорить.

— К черту их.

— Означает ли это, что я могу публично называть тебя своим мужем?

— Всегда, — он тяжело дышит, рубашка его костюма растягивается от глубины его вдоха и выдоха. — Я люблю тебя, девочка. Я люблю твою красочность так же сильно, как твою пустоту.

— Я тоже тебя люблю, Нейт. Думаю, я была влюблена в тебя много лет.

— Думаю, я полюбил тебя с тех пор, как ты поцеловала меня, и я покажу тебе, как сильно я тебя люблю до конца наших дней.

— О, Нейт, — я встаю на цыпочки, и точно так же, как в тот день два года назад, когда он влюбился в меня, мои губы нашли его.

Натаниэль

Три года спустя

Что-то не так.

Я могу сказать это, потому что Гвинет избегает меня.

Она никогда не избегает меня.

Даже когда она говорит, что я придурок и иногда свожу ее с ума. Вместо того, чтобы повернуться ко мне спиной или дуться, она запрыгивает мне на колени и заставляет меня учить ее, как себя вести.

Но теперь она избегает меня.

Два дня.

Еще она внимательно изучает свой список отрицательных слов перед сном, что делает редко. Последние три года она больше работает над собой и лучше понимает свои эмоции. У нее даже есть список положительных слов, который заставляет ее улыбаться, смеяться и поднимать настроение.

Однако список, на который она смотрела, оказался отрицательным. И она делала это две ночи подряд.

— Мой ангел наконец понял, что быть с тобой — ошибка, — сказал Кинг, когда я спросил его, рассказывала ли она ему что-нибудь. — Теперь она может развестись с тобой и вернуться ко мне.

— Пошел ты, Кинг.

— Эй, ты, ублюдок, разве так можно говорить со своим тестем?

Излишне говорить, что он бесполезен. Несмотря на то, что он не так противостоит нашим отношениям, как когда мы впервые встретились, у него есть способ действовать мне на гребаные нервы, за что, конечно же, я отвечаю ему сполна.

Поэтому я спросил Аспен, упоминала ли что-нибудь Гвинет, но она тоже не сильно помогла.

Я даже подумываю позвонить Себастьяну, но, к черту этого маленького негодяя, все, что он делает, это дразнит меня, когда у него есть такая возможность.

Мой племянник и я по большей части вне влияния моих родителей, как бы они ни пытались заманить нас обратно в клан Уиеверов.

Когда впервые стало известно о моем браке с Гвинет, средства массовой информации охватили все это, но у Кинга, Аспен и меня был план. В тот момент, когда Кинг объявил, что он готов к этому, история стала скучной, и они перешли к следующему актуальному вопросу.

Я рад, что Гвинет не оказалась в центре всего этого, потому что моя особенная жена стояла бы там и говорила им:

— Да, я люблю его. Какого хрена это твое дело?

Примерно в то время она сама мне так сказала. Что она покажет средний палец любому, кто нас осудит.

Иногда на нас все еще косо смотрят, но для нас это не имеет значения, поскольку мы всегда жили в мире, изолированном от остальных.

Мы проводим выходные в походах или бесим Кинга. Мы редко работаем вместе, потому что она занимается семейным правом, но мы постоянно обсуждаем дела. Она страстная, моя Гвинет, и я мог бы провести остаток своей жизни, слушая ее разговоры на темы, которые ее интересуют, обычно это закон, я и секс.

Ей никогда не бывает достаточно, и мой член любит ее за это. Я никогда ни с кем не был так сексуально совместим, как со своей красивой женой. Дело даже не в самом процессе, а в чувствах, которые с ним связаны. Это о долбаной принадлежности, которую я, удачливый ублюдок, нашел.

Каждый день я пытаюсь дать ей почувствовать это. Я пытаюсь доказать на деле, а не на словах, как много для меня значит ее присутствие.

А так как мы мир друг для друга, то, когда она меня избегает, меня вывело на весь день.

Итак, когда я пришел домой, тот, который мы купили вместе после настоящей свадебной церемонии три года назад, я готов разобраться в этом.

Я кладу свой портфель на остров.

— Гвинет? Где ты, девочка?

— Сюрприз! — она прыгает передо мной, ее глаза сияют всеми цветами, а широкая улыбка раскрашивает ее лицо сиянием.

Мой взгляд следит за каждым ее движением, от того, как ее платье растягивается на груди и спадает до колен, и до того, как ее белые кроссовки немного расстегнуты.

— Что за сюрприз?

Она прыгает на меня, ее руки обвивают мою шею, а ноги — вокруг моей талии. Я отшатываюсь, прежде чем ставить ноги на землю и обнимать ее за спину.

— Я. Я сюрприз.

— Хм. Значит ли это, что ты скажешь мне, почему избегаешь меня?

— Я не избегала тебя, я планировала твой день рождения, и да, я знаю, что тебе не нравятся твои дни рождения, но ты заставил меня снова полюбить мои дни рождения, и я планирую сделать то же самое. Я собираюсь сделать что-нибудь хорошее в течение твоего дня рождения, чтобы ты не вспомнил, что твои родители не хотели тебя, а вместо этого вспомнил обо мне. Так же, как я помню тот поцелуй, когда мне было восемнадцать.

Эта долбаная женщина убьет меня.

— Тогда почему ты смотрела на свой список?

— Из-за слова «тревога». Я была так уверена, что ты меня поймешь.

— Я не знал, но ты как бы просто мне все рассказала.

— Это потому, что ты получил меня в подарок на день рождения.

— Правда?

— Ага, сегодня я буду твоей хорошей и плохой девочкой.

— Что, если я скажу тебе вести себя хорошо?

— Поздно, — она закусывает нижнюю губу и бормочет: — На мне ничего нет, муж.

Я стону, крепче обнимая ее.

— Я собираюсь трахнуть тебя, как ты заслуживаешь, жена.

— Да, пожалуйста.

А потом мои губы касаются ее, когда я несу ее в спальню, и когда кладу ее, она смотрит на меня своими яркими глазами, которые смотрят прямо в мою душу.

Мне всегда казалось, что мне нравится ее взгляд, но, оказывается, мне нравится, как эти завораживающие глаза смотрят только на меня.

Гвинет

Один год спустя

— Не плачь… я здесь… — хриплю я, похлопывая рукой по пухлой груди и держа еще одну пухлую попку, чтобы она могла пососать мою грудь.

Только… Я ничего не держу. Я тоже не сажусь и касаюсь только матраса.

Я вздрагиваю, мои глаза распахиваются.

Наша спальня предстает перед нами с опущенными шторами, которые затемняют ее, хотя часы на стене показывают десять утра. Я нащупываю радио-няню, мое сердце бьется так громко, что я слышу это в ушах.

Черт возьми.

Дерьмо.

Где мои дети? Я отчетливо помню, как засыпала, кормив Лили грудью, и укладывала Логана спать около двух часов ночи.

Я как-то их потеряла? Нейт проводит одну ночь, работая допоздна в офисе, одну ночь, и я теряю наших двойняшек?

Им три месяца — кажется, год назад я забеременела накануне дня рождения Нейта. Как только мы узнали эту новость, я была в восторге, но этого нельзя сказать обо всех остальных. Папа задавался вопросом, буду ли я в порядке с юридической школой и всем остальным, но я сказала ему, что если он смог это сделать, то смогу и я.

Кроме того, Нейт никогда не позволял мне делать что-либо в одиночку. Он заботился обо мне больше, чем раньше, и даже терпел мое непристойное отношение больше, чем когда-либо. В первом триместре у меня был эмоциональный беспорядок, и я плакала из-за самых глупых вещей, но Нейт просто вытирал мне слезы и обнимал меня.

Затем он трахал меня, потому что это полностью помогло с гормонами — по крайней мере, это то, что я ему сказала.

Он растирал мои опухшие ноги и держал за руку на протяжении всего процесса родов. Хотя я почти уверена, что и он, и папа пригрозили подать в суд на врача и больницу, потому что они не облегчали мою боль.

Одно дело, когда тебя обожает один защитник, но иметь и отца, и Нейта иногда может быть кошмаром.

Но только иногда, потому что мне повезло, что у меня лучший отец и лучший муж в мире.

Муж, который помогает мне на каждом шагу. То, что я решила, что хочу детей сейчас, не означает, что он позволил мне бросить юридический факультет или отложить это на второй план. Он знает, что это моя мечта, и это тоже важно.

Поэтому большую часть времени он заботится о наших новорожденных малышах, даже если есть няня. Он напоминает мне папу, который не доверял им, когда я была маленькой, и всегда наблюдал за ними по камерам видеонаблюдения и тому подобное. Он часто напоминал им о судебных исках, которые мог бы предпринять против них, просто потому что он гиперзаботливый.

Нейт похож на него, но его методы более тонкие. Он никому не угрожает, но может донести свою точку зрения своей обычной манерой речи. Эта восхитительная суровая манера поведения, которой я не могу насытиться.

Наши двойняшки, Логан и Лили, мягко говоря, не слезают с рук, но Нейт успешно укладывает их спать. Прошлая ночь была единственным разом, когда он собирался провести всю ночь в фирме с момента их рождения.

И я явно облажалась, потому что их не видно.

Слезы наворачиваются на глазах, и у меня вот-вот начнется паническая атака, но замечаю лист бумаги, приклеенный к моему плечу.

Я приказываю Алексе включить свет, и все дыхание, которое я задерживала, мгновенно выходит из легких, когда я читаю слова, написанные красивым, характерным почерком Нейта.

Близнецы со мной и Кингом в саду. Спи и ни о чем не беспокойся.

P.S. С днём рождения, малышка. У меня есть планы на нас, как только я вышвырну твоего отца. А пока я оставил тебе подарок на день рождения на тумбочке.

Страх за безопасность моих малышей исчезает, и он заменяется неистовым теплом к ​​их отцу. Как, черт возьми, я оказалась с этим человеком? Каждый день я просыпаюсь рядом ним с большим трепетом, чем накануне.

Мой взгляд падает на коробку на прикроватной тумбочке, и когда я открываю ее, то нахожу внутри фотоальбом. На первой странице есть фотография, которую папа сделал со мной и Нейтом, когда мы держали по одному из двойняшек. Мое лицо наполняется счастливыми слезами, и Нейт целует меня в лоб.

Наша первая семейная фотография.

Прежде чем я успеваю полностью погрузиться в эмоции, замечаю сложенный лист бумаги на обложке альбома. Мои пальцы немного дрожат, когда я открываю его и сразу узнаю его почерк.

Гвинет,

Я встретил тебя в день твоего рождения.

Кинг испугался, когда обнаружил на пороге ребенка, и подумал, что это было бы замечательно позвонить своему заклятому врагу для решения критической ситуации.

По правде говоря, я планировал подшутить над ним и его беспечностью, но, когда добрался до его дома, ты рыдала навзрыд, и он волновался, пока я не сказал ему, что ты, вероятно, голодная.

Он отдал тебя мне на руки и, как сумасшедший, улетел на кухню. Это был первый раз, когда я держал ребенка, и это было в лучшем случае довольно неловко, но потом что-то случилось.

Ты перестала плакать.

Просто так.

Ты смотрела на меня этими яркими, любознательными глазами, которые каким-то образом пронзали мою грудь.

С тех пор ты всегда занимала особое место в моей жизни. Возможно, я не был любящим дядей, но я верил, что забочусь о тебе не меньше, чем Кинг. Вот почему я позаботился о том, чтобы никто не издевался над тобой и не беспокоил. Также, как я сделал со своим племянником.

Но ты перевернула все это шесть лет назад.

Когда поцеловала меня в свой восемнадцатый день рождения.

Когда встала на цыпочки, проигнорировала весь здравый смысл и прижалась губами к моим, словно всю жизнь ждала этого.

В этот единственный момент ты уничтожила все мое представление о тебе, которое было у меня на протяжении этих лет. Вместо того, чтобы быть похожей на моего племянника, ты вложила в мою голову другие образы. Образы, которые мне не следовало представлять о юной дочери моего лучшего друга.

Мне не следовало думать о том, чтобы поднять тебя на руки, прижать к ближайшему объекту и целовать до тех пор, пока ты не сможешь дышать только мной.

Но я думал.

И ненавидел тебя за это.

Не только потому, что потерял легкие отношения, которые у меня были с тобой, но и потому, что как бы ни старался, я больше не мог думать о тебе как о дочери Кинга.

Эти два года были настоящей долбанной пыткой, малышка. Я так сильно разрывался между тем, чтобы поступить правильно, и тем, чтобы принять тебя. Вот почему я избегал находиться с тобой в одной комнате. Я верил, что испорчу все и не причиню вред Кингу. Тем более, что понятия не имел, насколько глубокими были мои чувства к тебе.

Однако, как только ты стала моей женой, мое самообладание вышло из-под контроля. Я виню твою живую энергию, которой мне никогда не позволяли обладать, и твою решимость, которая может разбивать камни.

Даже такой солидный, как я.

Ты не только сломала меня, но и снова отремонтировала все сломанные части. Ты сделала это осторожно и с такой любовью, что я больше не могу представить свое существование без тебя.

Без твоей жизнерадостности.

Без твоего сочувствия.

Ты добавила в мою жизнь красок, таких же ярких, как и твои глаза. Каждый день я просыпаюсь рядом с этими глазами и твоей заразительной улыбкой, и чувствую себя самым удачливым ублюдком на свете.

Спасибо, что выбрала меня.

Что не отказалась от меня.

Что стала моей женой и матерью моих детей.

Люблю тебя,

Натаниэль.

Когда я заканчиваю читать, по моей щеке катится слеза.

Можно ли снова влюбиться в кого-то? Потому что я думаю, что только что это сделала. Я так безвозвратно влюблена в этого человека, что иногда это меня пугает до смерти.

Он сказал, что не представляет своей жизни без меня, также, как и я свою без него. Я не могу представить себе мир, в котором его нет.

Не могу представить себе мир, в котором он не будет моим мужем и отцом моих детей.

Аккуратно засовывая письмо в фотоальбом, кладу его на тумбочку и встаю с постели. Я быстро принимаю душ и надеваю первую пару шорт, майку и кроссовки, которые нахожу, а затем выбегаю на улицу.

Я вижу Нейта, который стоит и держит Лили, и папу, сидящего, раскачивающего Логана, пока тот сосет детскую бутылочку.

Я никогда не устала любоваться ими. Я думаю, что влюбляюсь в них больше каждый раз, когда вижу их. Они такие маленькие и невинные, и я хочу отдать им свою жизнь.

И причина, по которой я бы это сделала, заключается в том, что они для меня весь мир.

Нейт одет в черные брюки и белую рубашку, подчеркивающую его мускулистое тело. Клянусь, с годами этот мужчина становится еще красивее. Для кого-то, кому за сорок, должно быть незаконно выглядеть так восхитительно привлекательно, но я особо не жалуюсь.

Он по-прежнему самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела, и всегда им будет.

Я бегу к нему, обнимаю за талию его и Лили, затем встаю на цыпочки и целую. Одной рукой он держит нашу дочь, а другой притягивает меня к себе, углубляя поцелуй.

Мои чувства стремительно растут, пока я таю в его объятиях и теряюсь в захватывающем вкусе губ. Сколько бы он ни целовал меня, интенсивность никогда не пропадала. На самом деле, это потрясающе, как и тогда, когда он впервые поцеловал меня около бассейна.

На протяжении всех лет, что мы вместе, мне все равно кажется, что он целует меня в ответ только потому, что не поцеловал меня в мой восемнадцатый день рождения.

Все эти годы я по-прежнему не могу насытиться его поцелуями.

И, наверное, никогда не смогу.

— Доброе утро, муж, — выдыхаю я, когда мы разрываем наш поцелуй.

Темный отблеск желания сияет в его глазах, когда он тихо говорит:

— Доброе утро, жена.

— Спасибо за подарок на день рождения. Я люблю это и тебя.

Сзади меня раздается кашель, прежде чем папа появляется рядом с нами, неся Логана и свирепо глядя на меня.

— Я здесь, на случай, если никто не заметит.

— Привет папа, — я целую его в щеку.

— Так теперь у тебя есть папа?

— Твоя ревность проявляется, Кинг, — Нейт ухмыляется ему.

— Заткнись, похититель дочерей.

— Папа, — я хватаю его за руку, смеясь, а он просто качает головой. Поскольку он чрезмерно опекает, невозможно заставить его перестать наносить удары по моему мужу в любое время.

Даже если ему нравится, как Нейт заботится обо мне.

— И прекратите свое публичное проявление любви перед моими внуками. Дай мне Лили, — мой отец практически хватает ее и держит каждого из двойняшек на руках, когда он разговаривает с ними. — Вы двое все равно предпочитаете своего дедушку, не так ли?

Я улыбаюсь, когда он ведет их обратно в дом, но это прерывается, когда Нейт обнимает меня сзади за талию и кладет подбородок мне на плечо.

— Ты хорошо спала? — его слова на моей шее заставили меня содрогнуться.

— Да, и у меня было самое лучшее утро, — я поворачиваюсь к нему лицом и кладу ладони ему на грудь. — Спасибо за фотоальбом и это письмо. Я буду дорожить им, пока не умру.

— Тебе не обязательно.

— Поздно. Я уже выучила наизусть.

Он улыбается, и я в ловушке. Как легко он это делает со мной. Иногда мне кажется, что я единственная причина, по которой он улыбается, и мне это эгоистично нравится.

Мне нравится, что я его мир так же сильно, как он мой.

— С днём рождения, жена.

— С юбилеем, муж.

Между его бровями появляется небольшой хмурый взгляд.

— Годовщина?

— В тот день, когда ты влюбился в меня, — я глажу его по щеке. — Это было через несколько лет после меня, но все в порядке. Теперь ты застрял со мной.

— Вот где ты ошибаешься, малышка. Ты со мной застряла.

А потом он прижимает меня к своему телу и целует со страстью, которая решает мою судьбу.

Нашу судьба.

Я его, а он мой.

Наверное, с тех пор, как я родилась.