Путь из Франции до Подолии занял у Серко и Верныдуба в общей сложности едва ли не полгода. В Гданьске они ранним июньским утром сошли с корабля, доставившего их сюда из Кале и, прежде всего, позаботились о покупке лошадей и приобретении продовольствия для себя и фуража для коней, так как ехать предстояло через всю Великую и Малую Польшу, на границах которой бушевало пламя народной войны. Гданьский порт в те времена вполне мог соперничать с Кале или Портсмутом, десятки судов различного класса стояли у его причалов. Барки, шхуны, бригантины, баркентины со всей Европы и даже Нового Света доставляли сюда свои товары, пользующиеся спросом у местных купцов, чьи лавки располагались здесь же в портовом районе. Как и в любом солидном европейском порту, в Гданьске можно было приобрести все, что душе угодно: от специй из далекой Индии до бразильских кофейных зерен, от чая таинственного Китая до шоколадного порошка из бобов какао Южной Америки. Самые изысканные украшения, дорогая и модная одежда, всевозможная косметика для дам и другие подобные товары соседствовали с оружием английских мастеров, различной драгоценной утварью, кипами вышитой золотыми и серебряными нитями восточной материи. Любую валюту: золотые испанские дублоны, итальянские серебряные флорины, французские ливры, пистоли и луидоры, голландские гульдены, золотые дукаты всех европейских стран, серебряные и золотые немецкие талеры можно было обменять или приобрести в лавках менял здесь же в торговых рядах. Шныряющие в толпе продавцы пирогов с берестовыми лотками на груди громко рекламировали непревзойденные вкусовые качества своей продукции, зазывая праздных зевак полакомиться горячей выпечкой, пышущей аппетитным ароматом.

Но Иван с Остапом, не обращая на все это богатство и роскошь особого внимания, прокладывали себе путь сквозь многолюдную толпу в поисках конного рынка, который находился несколько в стороне от порта. Сейчас для них не было более важной задачи, чем обзавестись добрыми конями. Путь в родные края предстоял не близкий, а лучшей конной ярмарки, чем в Гданьске не было во всей Польше. Спросив несколько раз дорогу, они, наконец, добрались до конского рынка, занимавшего едва ли не целую версту. Там Серко облюбовал себе могучего вороного коня — трехлетку в холке выше него на целую голову, а Остапу приглянулся такой же жеребец только гнедой масти. Выбор лошадей здесь был огромный, самых великолепных пород, и не случайно гусарские панцирные хоругви формировались, как правило, из коней, выращенных в Великой Польше или привезенных сюда из туманного Альбиона. Здесь же казаки приобрели и двух вьючных лошадок для перевозки припасов и фуража. Золотые двойные пистоли, полученные у Мазарини, приятели упаковали в кожаные саквы, приторочив их к седлам своих коней.

На двух мужчин в шляпах с плюмажем и черных плащах с восьмиконечным белым крестом мальтийских рыцарей никто не обращал особого внимания, разве что могучая фигура Верныдуба заставляла оборачиваться отдельных праздных прохожих. В таком портовом городе, как Гданьск, можно было встретить представителей всех европейских государств, а письма к Великому Командору Ордена от кардинала Мазарини и принца де Конде, которыми друзья предусмотрительно запаслись еще в Париже, служили им надежным пропуском при любой проверке документов. Конечно, следовать на Мальту они не собирались, да и в обоих письмах ничего важного не содержалось, но печати Мазарини и принца на них служили гарантией того, что вскрывать запечатанные пакеты никто не отважится, а посланников этих почти королевских особ к Великому Командору Мальтийского Ордена задерживать нигде не станут.

Сразу по прибытию в порт Серко и Верныдуб постарались, как можно подробнее выяснить положение дел на Украине, но здесь, на севере Речи Посполитой, события, происходящие на ее южных рубежах, мало кого интересовали, тем более, что месяца не прошло, как умер не старый еще Владислав IV и сейчас только и разговоров было, что о предстоящих выборах нового короля. Приятелям удалось узнать лишь, что восставшие запорожские казаки разгромили войска коронного и польного гетманов под Корсунем и оба польских военачальника оказались в плену у Хмельницкого.

Однако уже перед самым отъездом из Гданьска, зайдя перекусить в портовую корчму, они стали случайными свидетелями разговора, который сразу привлек их внимание.

— У этого лайдака Хмельницкого сто тысяч холопов, да еще и татарская орда в придачу, — громко говорил толстый шляхтич, отхлебнув из кружки добрый глоток пива, — но мы это быдло батогами разгоним. Вот уже на днях региментари должны выступить в поход с посполитвым рушением и прихлопнут этого самозваного гетмана, как муху.

— Оно так, пан правильно говорит, — согласно кивнул головой его худощавый собеседник, по виду из застянковой шляхты, — только региментарем следовало бы назначить князя воеводу русского. Вот он настоящий полководец и воин славный, не то что наш ученый Остророг, который успешно превзошел латынь, но в военном деле мало преуспел.

— Князь Вишневецкий, конечно, доблестный воин, — снисходительно согласился первый шляхтич, отхлебнув из своей кружки, — но пусть пан вспомнит, Кривоноса, сто дьяблов ему в печень, он одолеть так и не смог.

— У его милости князя Вишневецкого мало войска было, — возразил худощавый пан, также приложившись к своей кружке, — но пусть он и не победил лайдака Кривоноса, но и не был рагромлен, как Потоцкий с Калиновским.

Серко с Верныдубом, сидевшие за соседним столом и напряженно вслушивавшиеся в эту беседу, переглянулись между собой. Судя по долетавшим до них обрывкам разговора, оба шляхтича неплохо ориентировались в последних событиях на Украйне, и от них можно было получить интересующую приятелей информацию. Поднявшись из — за стола, Серко подошел к собеседникам и учтиво произнес:

— Пшепрашам, панове, что вмешиваюсь в ваш разговор, но мы с приятелем мальтийские рыцари, следуем из Франции к себе в Ла Валетту. Путь наш лежит через Львов, но, как мы узнали, сейчас там на Руси идет война. Судя по отдельным фразам вашей беседы, достигших наших ушей, вы знаете о тамошней ситуации больше других. Не могли бы вы посоветовать, стоит ли нам продолжать путь дальше через Львов или же лучше воспользоваться кружной дорогой.

— Пусть пан со своим приятелем не беспокоится, — отдуваясь, ответил толстый шляхтич, в очередной раз отхлебнув пива из кружки. — Как Бога кохам, пока вы доедете до Львова, война закончится и всех этих лайдаков паны региментари пересажают на колья, а с Хмельницкого живьем кожу сдерут. Присаживайтесь за наш стол, узнаете много для себя полезного, коль намерены путешествовать по тем местам.

Действительно, словоохотливый шляхтич, соскучившись, видимо, по новым слушателям, рассказал все, что ему было известно о восстании казаков, об их союзе с татарами, о сражении при Желтых Водах, где погиб сын коронного гетмана Потоцкого, о подкорсунской битве, закончившейся пленением обоих польских гетманов, о том, как князь Иеремия Вишневецкий пытался усмирить Украйну, но не смог победить запорожского полковника Кривоноса и вынужден был отступить в Малую Польшу.

— Так что теперь вся Русь в руках бунтовщиков, — подвел итог своему повествованию рассказчик, — но это, клянусь Белонной, не надолго, Сейчас уже собирается посполитое рушение во главе с тремя региментарями. Командующими назначены князь Доминик Заславский, молодой Конецпольский и Остророг. Думаю, к исходу лета бунт будет подавлен. Казаки и раньше бунтовали, но конец всегда был один. Только вот в этот раз надобно будет раз и навсегда раздавить Запорожье — это гнездо смуты и своеволия.

Он залпом осушил свою кружку и стукнул ею по столу так, что она едва не разбилась.

— Значит, Хмель призвал на помощь орду, — задумчиво сказал Серко, когда они остались с Остапом одни. — Не по христиански это в союзе с неверными воевать против единоверцев, хоть и римского вероисповедания..

— Так без татар его ляхи разбили бы в первом же сражении, — пожал широкими плечами Верныдуб. — Говорят, Хмель в юности обучался у иезуитов, а у них главный жизненный принцип «цель оправдывает средства».

— Однако, — сменил тему Иван, — получается, нам теперь особо торопится незачем.

— Почему? — удивился Верныдуб, не уловив мысль приятеля.

— Да потому, что пока не произойдет генеральное сражение, нам домой не попасть. Не поляки, так казаки посчитают нас лазутчиками со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Ты прав, — засмеялся Остап, — а уж наше золото и те, и другие отберут в любом случае. Но и оставаться тут в Гданьске смысла нет. Надо добраться до Варшавы, а там будет видно, что делать дальше.

На следующий день, едва забрезжил рассвет, приятели тронулись в путь. Ехать следовало рано по холодку, а то сейчас, в самом конце июня, солнце, поднимаясь к зениту, палило так немилосердно, что путники вынуждены были прятаться от жары где — нибудь в тенистой дубраве у какой — нибудь речушки с прозрачной водой, которых к счастью в этих местах было достаточно. Лишь к вечеру, когда длинные тени деревьев ложились на дорогу, можно было продолжать движение. Чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, друзья решили ехать в обычной одежде польских шляхтичей среднего достатка, а одеяния мальтийских рыцарей спрятали в одном из вьюков.

В пути Серко большей частью молчал, погруженный в свои мысли. Рассказ толстого шляхтича о событиях в Южной Руси вызвал в его душе бурю чувств. Иван вспоминал знакомство с Хмельницким, своего побратима Максима Кривоноса и пережитые вместе с ним приключения. В памяти всплывали полузабытые уже за давностью лет картины морского похода в Крым, сражения под Смоленском, Тарасовой ночи, восстаний Павлюка и Гуни, а потом Линчая. Известие о том, что сын Потоцкого погиб в битве при Желтых Водах не вызвало злорадного чувства в душе Ивана, но рассказ шляхтича в Гданьске о пленении самого коронного гетмана наполнил его сердце восторгом.

— Ай да молодчина, Хмель! — думал он. — Пусть теперь помучится, Медвежья Лапа, в татарском плену, узнает почем фунт лиха.

Серко вспомнил о замученном по приказу Потоцкого отце и руки его непроизвольно сжались в кулаки. Узнав о его гибели, Иван поклялся жестоко отомстить бывшему брацлавскому воеводе и с того времени более злейшего врага у него не было. Поэтому известие о том, что тот сейчас томится в плену у татар, наполняло сердце казака радостью, ведь к такому унижению гордый и надменный шляхтич не привык, и каждый день пребывания в неволе жестоко бьет по его самолюбию. «Ничего, — думал Иван, — помучься пока у татар, а там тебя рано или поздно выкупят и тогда мы еще встретимся и поквитаемся».

Расстояние между Гданьском и столицей Речи Посполитой составляет по прямой около четырехсот верст и на добрых конях его можно было бы преодолеть за неделю, максиму за десять дней… Но друзья никуда не торопились, а по дороге через десяток — другой верст попадались то корчма, то постоялый двор, где можно было выпить пару ковшей выдержанного меда или холодного пива, закусить отлично закопченным кабаньим окороком и отдохнуть в уютной комнате на мягкой постели. По этой причине путешествие вместо недели затянулось почти на месяц.

Ближе к Варшаве стали заметны первые признаки того, что Речь Посполитая готовится к войне. Подъехав к очередному постоялому двору, казаки с удивлением увидели целую толпу солдат, расположившихся на отдых прямо у обочины дороги. Часть из них зашла в корчму хлебнуть прохладного пива, другие, сняв кирасы, улеглись на зеленой траве в тени деревьев. Здесь же неподалеку стоял целый обоз из полусотни возов, вокруг которых сновала челядь. У корчмы собралась группа местных зевак, наблюдавших эту картину. Прислушавшись к их разговору, Серко и Верныдуб поняли, что это какой — то здешний магнат торопится со своими надворными хоругвями присоединиться к посполитому рушению.

Пока казаки доехали до Варшавы таких встреч было еще несколько и во всех случаях обращал на себя внимание гигантский обоз, который сопровождал собравшихся на войну шляхтичей. Можно было понять, когда на возах везли запасы продовольствия, фуража, оружие или амуницию, но трудно было объяснить, к чему, например, тащить с собой на войну золоченые кровати, перины, груды разнообразной одежды, даже кипы различной материи, не говоря уже о бочках с вином, медом и пивом.

— Можно подумать, — сказал Верныдуб, — они не воевать едут, а собрались на костюмированный бал в королевский дворец или на добрую пирушку. Судя по виду многих, война для них в диковинку.

— А чему удивляться, — хмыкнул Иван, — посполитое рушение не собиралось уже лет пятнадцать. Вот паны и отвыкли от войны. А для многих это действительно выглядит, как прогулка. Мол, чего с холопами воевать, батогами разгоним.

— Ничему ляхов жизнь не учит, — покачал головой Остап, — ведь сколько раз их запорожцы били, причем в основном из — за их спеси и высокомерия, а все равно каждый раз выходят против нас, как на прогулку.

— Да где теперь те запорожцы, — горько усмехнулся Серко, — не случайно ведь Хмель на татар рассчитывает. Со своими гречкосеями действительно много не повоюешь.

В предместье Варшавы приятели разыскали более — менее приличный постоялый двор, где сняли на втором этаже небольшую комнату, щедро уплатив хозяину — еврею за две недели вперед. За это время они рассчитывали разобраться в обстановке и окончательно решить, как поступать дальше. Но многое стало ясно уже к исходу дня. Хозяин постоялого двора, из варшавских евреев, оказался словоохотливым собеседником и за пару мелких монет рассказал все, что интересовало его постояльцев. Оказалось, что короля Владислава IV похоронили совсем недавно, и на его похоронах присутствовала даже казацкая депутация, направленная Хмельницким. Сейчас идет подготовка к элекционному сейму, на котором предстоит выбрать нового короля. Хмельницкий, пользуясь бескоролевьем, занял всю Подолию, Украйну, Волынь и вышел к Староконстантинову, но потом все же его оставил и отступил назад за Горынь. Временным правительством с запорожским гетманом велись переговоры, но сейчас они прекращены. Созвано посполитое рушение, которое выступило на днях против Хмельницкого.

— Большего сейчас никто не знает, — заключил хозяин свой рассказ, — говорят разное, кто во что горазд. Но ясно одно, нового сражения не избежать. Посполитое рушение стягивается ко Львову, ну а сама битва должна произойти где — то там на границе Малой Польши у Староконстантинова или Збаража.

— Вот незадача, — сокрушенно произнес Серко, придерживаясь своей версии о том, что они с Остапом мальтийские рыцари, — а нам надо попасть в Молдавию, чтобы оттуда добраться до Мальты. Но, похоже, теперь так просто туда не проедешь.

— Так, проше пана, оставайтесь у меня, — тряхнул седоватыми пейсами хозяин, — поживите, отдохните, полюбуйтесь главным городом нашей Речи Посполитой. Тут есть на что посмотреть. Зачем подвергать себя риску военных невзгод и испытывать судьбу.

Он понизил голос и, бросив беглый взгляд по сторонам, добавил:

— Ведь случись, что казаки победят ляхов, они же не станут ждать у моря погоды, а двинутся на Львов и даже на Варшаву. Остановить — то их будет некому. Так что советую остаться здесь и подождать, чем закончится эта война.

Предложение хозяина было разумным, да у друзей и не было другого варианта поведения. Конечно, можно было присоединиться к посполитому рушению в качестве волонтеров, а потом перейти на сторону казаков. Не будь с ними такого количества золота, можно было бы так и поступить, от услуг двух таких воинов, как Серко и Верныдуб, никто бы не отказался. Но трезво рассудив, они решили все же остаться в Варшаве и дождаться развязки грядущего военного конфликта.

Основание Варшавы относят к ХIII веку, когда вокруг замка князей Мазовецких был насыпан земляной вал, а возле него образовалась слобода. Столетие спустя замок обнесли уже каменной стеной, а в начале ХVII века на его месте с восточной стороны от обширной Дворцовой площади был выстроен каменный Королевский дворец. В 1644 году король Владислав IV в центре ее воздвиг колонну в честь своего отца Сигизмунда III. Недалеко от Королевского дворца высится готическое здание кафедрального собора святого Яна, старейшего храма Варшавы. Этот исторический центр столицы Речи Посполитой получил название Старого Мяста, в отличие от Нового города, расположенного к северу. К нему ведет прямая дорога, проходящая через Рыночную площадь, ровесницу самой Варшавы. Южнее Королевского дворца расположена Замковая площадь, отделяющая резиденцию польских королей от Старого Мяста.

Но не только этими столичными достопримечательностями любовались друзья за время вынужденного пребывания в столице. Большое впечатление произвел на них Дворец Казановских, расположенный неподалеку от Дворцовой площади, белоснежный Бельведерский дворец с видом, открывающимся из его окон, побывали они у Барбакана, восхищаясь грозными обводами средневековой башни, но особенно любили прогуливаться по Краковскому предместью — центральной улице города, берущей свое начало у Замковой площади неподалеку от костела св. Анны и переходящую затем в Королевский Тракт, ведущий на юг к Кракову.

Конечно, немного европейских столиц того времени могли состязаться с Варшавой в архитектурном отношении, не говоря уже о южнорусских городах, в которых приходилось бывать Серко и Верныдубу. Но казаки понимали, что эта роскошь и великолепие — заслуга не столько гения архитекторов, сколько простого польского народа, которого магнаты и королевская власть обдирают, как липку, и за его счет создают эти чудеса архитектуры.

Дни шли за днями, уже подходил к концу август, а новостей о событиях на южных границах Малой Польши не поступало. За это время друзья завели немало знакомств среди местных шляхтичей, проводя вместе время за кубком венгерского вина или медовухи, но, кроме того, что посполитое рушение сосредотачивается в районе Староконстантива, ничего толком выяснить не удалось. Говорили, что на соединение с региментарями двинулся и воевода русский князь Вишневецкий со своими хоругвями, но так оно или нет, достоверно никто не знал. Многие вообще считали, что князь, обиженный на сейм за то, что его не назначили коронным гетманом, будет сохранять нейтралитет.

— Что же нам тут до зимы сидеть? — не выдержал однажды Остап. — Они там могут еще и месяц, и два не начинать генерального сражения. Ляхам, оно, конечно, выгодно. В октябре элекционный сейм соберется, выберут нового короля. Но Хмель почему медлит? Он — то, чего ждет?

— Думаю, — помолчав, ответил Серко, — Хмель поджидает татар. Без них он не хочет рисковать и начинать сражение. По слухам же, перекопский мурза Тугай — бей, благодаря которому казаки одержали победы под Корсунем и при Желтых Водах, угнал полон в Крым. Вот, видимо, Хмель и ждет его возвращения.

Серко был прав, Хмельницкий действительно ждал крымцев, только в этот раз хан Ислам-Гирей обещал прислать ему в помощь не Тугай-бея, а другой чамбул из 4000 татар во главе с Карачи-мурзой. Из Чигирина запорожский гетман выступил 30 августа, узнав, что его послы в Варшаве, якобы посажены на кол. Информация эта была ложной, казацкую депутацию никто не трогал, все послы Войска Запорожского были живы — здоровы, но тем не менее, в пути гетман узнал, что польское войско уже двигается ему навстречу, заняв Острог и Староконстантинов. 20 сентября Хмельницкий подошел к речушке Пилявка, на другой стороне которой расположился польский лагерь.

Всего польского войска насчитывалось порядка 36 000, однако шляхтичи воинственностью не отличались. Десятилетие мирной жизни развратило великопольских дворян, погрязших в безделии и роскоши. Большую часть времени они проводили в веселых застольях, пышных пирах и на охоте, а военного опыта практически не имели. Многие поляки отправились на войну со своей челядью, с бочками венгерского вина, старого меда, пива. В огромном обозе паны везли даже кровати со всеми постельными принадлежностями, картины, драгоценную утварь. Пиры следовали один за другим, все стремились перещеголять друг друга богатством своего убранства, пышностью застолий. О предстоящем сражении думали мало.

Отдельно, в нескольких километрах от основного польского стана разбил свой лагерь князь Иеремия. Он, хотя и выступил вместе с ополчением в поход, но под начало к региментарям не пошел, а остановился со своим, получившим пополнение, восьмитысячным войском отдельно. В его лагере не было слышно пьяных криков, все хоругви стояли в полной готовности к бою. Княжеские солдаты в кирасах и панцирях, все сплошь бывалые, испытанные в сражениях воины, не разделяли веселья основного войска, так как на собственном опыте испытали казацкую силу в недавних июньских боях с Кривоносом под Махновкой и Староконстантиновым.

Между тем, запорожский гетман, став укрепленным табором, не торопился начинать сражение. Он, ожидая прибытие татарского чамбула, проводил рекогносцировку местности, а также внимательно наблюдал за лагерем Вишневецкого, откуда опасался реальной угрозы. В первый же день казакам удалось захватить господство над греблей, которая разделяла оба войска и укрепиться на ней.

Днем 20 сентября произошла небольшая стычка, закончившаяся победой поляков. На второй день сражение продолжилось, но уже с перевесом казаков, а вечером в их стане началось ликование в связи с прибытием татар во главе с Карачи-Мурзой. Захваченные поляками в плен казаки дали под пытками показания о том, что к Хмельницкому якобы подошла орда из 40 000 татар, десятикратно преувеличив их действительную численность. Получив такие сведения, предводители ополчения вечером 22 сентября собрались на совет и решили отступать. К утру 23 сентября по польскому лагерю разнеслась весть, что вожди покинули войско, и в это время началось наступление казаков. Два польских полка были уничтожены, а остальные в панике и неразберихе обратились в бегство. Вишневецкий, не присутствовавший на совете, пытался остановить бегущих, но затем и сам отвел свое войско, сначала к Збаражу, а позднее во Львов. Решающая роль в Пилявецком сражении принадлежала Максиму Кривоносу, который со своими полками нанес по польскому лагерю удар с фланга, внеся сумятицу в ряды шляхтичей.

Победителям досталась огромная добыча: сто двадцать тысяч возов с запряженными в них лошадьми, огромное количество оружия и доспехов, серебряная и золотая посуда, всевозможная утварь, собольи шубы, персидские ткани, неисчерпаемые запасы спиртного и продовольствия. На всей территории от Староконстантинова и Острога, которые вновь были заняты казацким войском, до самого Львова не осталось ни одного польского гарнизона или воинского подразделения, все они спешили найти спасение в бегстве. У ног Хмельницкого лежала поверженная в прах гордая Речь Посполитая, оставшаяся не только без короля, но и без вооруженных сил, способных противостоять могучему натиску казацких полков.

Обо все этом Серко и Верныдуб узнали в начале октября от Хайима, хозяина постоялого двора, где они остановились.

— Вы не поверите, панове, — сокрушенно говорил он, постоянно приглаживая скуфейку на голове и тряся седоватыми пейсами, — дорога на Варщаву для Хмельницкого открыта, казаков нужно ждать со дня на день. Защитить нас некому, войска у ляхов нет. Ой, куда ж деваться бедному жиду, надо собирать все, что нажито непосильным трудом и бежать на север, может, туда они не доберутся.

— А чего ты так боишься казаков? — удивился Верныдуб. — Разве они звери какие? Это ляхам надо их бояться!

— Да разве ж пан не знает, — взвизгнул в ужасе Хайим, — что жиды для них первый враг? Верные люди рассказывают, что в Полонном запорожцы так лютовали, вырезая детей Израилевых целыми семьями, что кровь из окон рекой лилась. Нет, надо бежать, имущество не сохранишь, так хоть жизнь спасешь.

— Убежать никогда не поздно, — сказал Серко, — скрыться на Подляшье всегда успеешь. В тамошних лесах сам черт тебя не найдет. Но, может, Хмельницкий и не двинется на Варшаву? Воевать со всей Речью Посполитой ему не с руки.

— Ой, устами пана, да мед бы пить, — проговорил Хайим, понемногу успокаиваясь, — а все же к бегству готовиться надо.

Серко в своих рассуждениях оказался прав, но не совсем. Отзвуки победной пилявецкой битвы эхом прокатились по Украйне, вызвав новую волну крестьянских волнений уже непосредственно в пограничных с Малой Польшей районах. Воодушевленные победой народные массы требовали: «Веди нас на ляхов!» и гетману ничего другого не оставалось, как завершить процесс освобождения южнорусских земель взятием сдавшихся без сопротивления Константинова и Збаража, а затем вступить в пределы Галиции, где сразу же повсеместно вспыхнули восстания против поляков. В некоторых случаях во главе их стояли шляхтичи, как например, Семен Высочан, который привел Хмельницкому 15 — тысячный отряд.

9 октября войска Хмельницкого подошли к Львову — столичному городу Галиции, который к тому времени уже покинул князь Вишневецкий, торопясь в Варшаву на элекционный сейм. Длительная осада Львова не входило в планы запорожского гетмана, который стремился во время выборов короля быть поближе к столице Речи Посполитой. Поэтому, когда после взятия львовской крепости Высокий Замок, власти города предложили выкуп, Хмельницкий согласился принять 200 000 злотых за то, чтобы снять осаду. Эти деньги предназначались татарам, помогавшим казакам, но у жителей города, уже перед этим разоренных панами, бежавшими из-под Староконстантинова, нашлось лишь шестнадцать тысяч злотых. Остальную сумму пришлось возмещать товарами и драгоценностями. Безусловно, при этом самое тяжкое бремя легло на долю беднейших малоимущих слое населения, но ни гетмана, ни казаков это не волновало. С их точки зрения, население Львова являлось не южнорусским, а польским, поэтому и должно было платить контрибуцию. Сняв осаду, Хмельницкий 24 октября двинул свои войска к Замостью, где и остановился, ожидая результата выборов нового короля. Активных военных действий запорожский гетман более предпринимать не стал, как бы придерживаясь перемирия в одностороннем порядке, хотя (больше для видимости) и осадил Замостье — одну из сильнейших польских крепостей, вотчину Яна Замойского, шурина Иеремии Вишневецкого, женатого на его сестре Гризельде.

— А пан оказался прав, — с видимым облегчением говорил Хайим, рассказывая об этих новостях Серко, — похоже, дальше Замостья казаки не пойдут. Вон они уже даже своих депутатов прислали на элекционный сейм. Ходят слухи, что Хмельницкий настаивает на избрании королем Яна Казимира, пишет письма сенату, объясняя, что бунтовать не хотел, а виновниками всего случившегося выставляет черкасского старосту Конецпольского и воеводу русского.

Серко и Верныдуб знали, что на королевский трон изначально претендовали еще два кандидата — Карл Ваза, брат Яна Казимира, и трансильванский князь Юрий Ракочи. Но уже вскоре стало ясно, что будет избран Ян Казимир, так как Карл снял свою кандидатуру в пользу брата, а Ракочи поляки в качестве будущего короля всерьез не рассматривали.

— А когда должен состояться элекционный сейм? — поинтересовался Серко у всеведающего Хайима.

— Говорят со дня на день. Но паны ляхи не привыкли в таких делах торопиться. Сейчас не спеша съедутся, попируют, потом начнутся дебаты, которые могут длиться месяцами, — ответил тот, пожав плечами.

Об этой привычке польских магнатов неспешно решать дела большой государственной важности, знал и запорожский гетман, поэтому, выждав для приличия две недели, он 15 ноября направил сейму полуультимативное письмо, в котором, не скрывая раздражения писал, что порывать отношений с Короной он не хочет и новых военных действий не желает. «Но если ваша милость начнете новую войну против нас, — звучала в письме легкая угроза — то это за знак, что вы не хотите иметь нас своими слугами».

Присутствие огромной казацкой армии на границе оставшейся без вооруженной защиты Малой Польши заставило делегатов сейма ускорить выборы короля, и в ответ на свое письмо гетман уже 19 ноября получил послание сейма с известием об избрании королем Яна Казимира. Одновременно к нему поступил и приказ лично от короля отступить от Замостья. Повинуясь воле государя, Хмельницкий отвел свои войска на Украйну, установив линию разграничения по реке Горыни.

Война окончилась, но еще осталось согласовать условия мирного договора с Войском Запорожским, чем должна была заняться специальная комиссия во главе с Адамом Киселем. Однако Серко и Верныдуба это уже мало волновало, так как вынужденное «варшавское сидение» закончилось, и путь на Украину для них был открыт.

Путь от Варшавы до Львова занял у казаков не много времени. Местность вокруг Люблина и Хельма войной затронута не была, а следы боевых действий у Замостья и Львова, хотя еще местами сохранились, но никакого хаоса или беспорядка не наблюдалось: посполитый люд вернулся к своим обычным трудовым занятиям, шляхта большей частью проводила время в корчме за кубком медовухи или кружкой пива. О Хмельницком уже мало кто вспоминал, как будто его войска и не проходили здесь всего месяц назад. Серко всегда удивляла эта особенность польского характера легко относиться ко всякого рода превратностям судьбы и очень быстро забывать о них.

Хотя запорожский гетман установил линию разграничения по реке Горынь, но если граница от Звягеля до Збаража в равной степени признавалась и поляками, и казаками, то местность между Каменцем и Баром каждая сторона считала своей. Фактически же это была ничейная территория, на которой хозяйничали так называемые левенцы, а проще говоря, местные опрышки, которые не признавали над собой власти Речи Посполитой, но, в то же время, не присоединялись и к запорожскому гетману, сохраняя своеобразную автономию. Это были в основном галицийские и молдавские повстанцы, формально подчинявшиеся Семену Высочану, но он в их деятельность фактически не вникал. Казацкие полковники, которым эта территория была подконтрольна, тоже не обращали на опрышков особого внимания, предоставив им почти полную самостоятельность. Но вот у поляков они стали все больше вызывать обоснованное раздражение тем, что препятствовали местным магнатам возвращаться в свои имения, и гарнизон польских войск, расквартированный в Каменце, уже несколько раз направлял сюда карательные отряды против левенцов.

Серко с Верныдубом, не испытывая проблем с надежностью своих документов в пределах Речи Посполитой, все же опасались, что писем Мазарини и де Конде в качестве пропуска и верительных грамот, как для местных опрышков, так и для казаков, может оказаться недостаточно. Поэтому они старались избегать встреч с конными разъездами и тех, и других. Иногда Серко даже приходилось в таких случаях напускать на них морок или отводить глаза. Приятели уже надеялись, что и до Мурафы они доберутся без приключений, когда неожиданное происшествие едва не нарушило их планы.

Подъезжая к Гусятину, небольшому городку, раскинувшемуся в живописной местности на берегу реки Збруч, казаки вдруг услышали отзвуки ружейной стрельбы, а еще через несколько минут увидели столб дыма, поднимающийся из какой-то загоревшейся постройки.

— Кажется, там идет бой, — сказал Остап, — что будем делать?

Серко прислушался. Ружейный огонь не был особенно интенсивным, похоже, что стычка произошла между примерно равными по численности противниками и с обеих сторон их было не очень много, всего несколько десятков.

— Давай подъедем ближе, а там посмотрим, — предложил он Верныдубу. — Скорее всего, тут идет бой между казаками и ляхами. А вдруг нашим потребуется помощь!

Они пустили коней в галоп и уже спустя десять минут оказались в городе. Действительно, на площади перед городской управой находилось полсотни польских жолнеров, ведущих огонь из ружей по ее окнам. Осажденные, которых было явно меньше, отвечали им также ружейными выстрелами из окон, но человек десять солдат уже сумели подобраться к дверям здания и пытались их взломать. Рядом с управой загорелись несколько домов местных жителей и огонь с минуты на минуту грозил перекинуться на нее. Положение для осажденных складывалось критическим.

— Ну, что же, — с сарказмом сказал Остап, вынимая саблю из ножен, — так и будем стоять, и ждать пока те не сгорят заживо?

— Подожди, — ответил ему Иван, — время еще есть, а геройски погибнуть всегда успеем.

Он повернул на пальце кольцо Горпыны, с которым никогда не расставался, и сосредоточился, входя в состояние транса. Иван давно не применял свое особое искусство, которому научился у Киритина и старой чаровницы, поэтому никак не мог достигнуть полного сосредоточения. Минута шла за минутой и Верныдуб уже начал горячить коня, не полагаясь на чары друга, когда внезапно на глазах у изумленных и испуганных жолнеров на площадь ворвалась полусотня конных казаков с саблями наголо. Тульпы выглядели настолько правдоподобно и реально, что в первое мгновение даже Верныдуб подумал, что это настоящие запорожцы. Оторопевшие жолнеры, завидя летящих на них с обнаженными клинками всадников, произвели несколько выстрелов и бросились наутек. Остап для пущей убедительности выстрелил вслед им из ружья и пистолетов. Осажденные с криками радости выскочили из управы и бросились вдогонку за отстреливающимися на бегу жолнерами. Иван, выйдя из состояния транса, тоже вместе с Верныдубом стал преследовать убегающих во все лопатки поляков. Однако, те удирали столь стремительно, что вскоре преследователи возвратились назад, тем более, что казацкая полусотня так удачно ворвавшаяся в город в самый критический момент, тоже куда — то исчезла, словно ее и не было. Подъехав назад к управе, Иван заметил, что почти у самого входа в нее на земле лежит человек, с окровавленным лицом. Видимо случайная пуля, выпущенная кем — то из поляков, попала в него, когда он выбегал на улицу. Несколько человек столпились вокруг, но, похоже, лекарей среди них не было. Спрыгнув с коня, Серко склонился над раненым, мужчина дышал, хотя и был без сознания. Быстро осмотрев его, Иван обнаружил, что тот ранен в грудь, но, пуля прошла навылет, не задев важные органы. Раненый был без сознания, тихие стоны вырывались сквозь его плотно стиснутые губы. По внешности он напоминал молдаванина — густые волосы на его голове были черными как смола, скуластое грубоватое лицо со следами крови на нем показалось Ивану довольно красивым. На вид ему можно было дать лет тридцать пять — сорок. Серко вновь вошел в состояние транса и, присев рядом, прежде всего усилием воли остановил ему кровь. Прошло несколько минут, тот стал дышать ровнее. В это время подбежали остальные товарищи раненого мужчины, безуспешно преследовавшие поляков. Как выяснилось, все они были левенцами, а раненый оказался их предводителем Мудренко.

— Не беспокойтесь, — сказал Серко, видя, что кровотечение прекратилось, — ваш командир будет жить, рана не смертельная. Пуля прошла навылет. Кровь на его голове от того, что он, видимо, в беспамятстве хватался за окровавленную грудь, а потом размазал кровь по лицу. Только теперь надо все время рану смачивать холодной водой с обеих сторон, чтобы не воспалилась и не началась лихоманка. Положите его на бок и отвезите куда — нибудь в безопасное место, да лекаря найдите, пусть присмотрит за ним дня три — четыре. Ну, а нам ехать пора, прощевайте пока!

— Погоди, друже, — вышел из толпы широкоплечий, кряжистый мужчина лет под сорок, видимо, тоже один из предводителей опрышков. — А куда подевались те казаки, что нас так удачно выручили? Мы уже думали, конец нам, а тут, откуда не возьмись казацкая конница…

— Да, уж, повезло вам, — хмыкнул Остап. — А казаки? Так они того… ускакали дальше, видно сильно торопились.

— А кто вы сами — то будете, люди добрые? — спросил тот же левенец, окидывая богатырскую фигуру Верныдуба восхищенным взглядом. — Ведь вы тоже нам помогли, мы видели, как вы вдвоем напали на ляхов с тыла.

Казаки переглянулись. Смысла скрывать дальше свои подлинные имена уже не было, поэтому Иван просто ответил:

— Мы запорожские атаманы Серко и Верныдуб, выполняем особое поручение гетмана Хмельницкого, вот почему тут и оказались. Но так как наше задание весьма секретное, то давайте договоримся: мы вас не видели, а вы нас.

Остальной путь до Мурафы прошел без приключений. Здешние места были Ивану хорошо знакомы, поэтому он выбирал дорогу по прямой в объезд крупных населенных пунктов. Само его родное местечко лежало на самой границе Подольского и Брацлавского воеводств, где в прошлом между польскими королями и литовскими князьями нередко силой решались территориальные споры. В 1432 году здесь между поляками и литовцами произошло крупное сражение за обладание западной Подолией, закончившееся победой Польши. В конце ХVI века земли при впадении речки Клекотины в Мурафу приобрел один из польских магнатов снятынский староста князь Язловецкий. На территории села Верхняки он выстроил замок, вокруг которого заложил местечко, которое стало называться вначале Райгородом, потом Новогородом, затем Клокотином и, наконец, Морахвой или Мурафой. Это был довольно большой город с более чем трехтысячным населением, состоявший из примерно из 600 домов. Когда, наконец, Серко и Верныдуб добрались сюда, уже начинался декабрь, было довольно прохладно и местами лежал первый снег, который сдували налетавшие порывы ветра. Не старая еще мать Ивана расплакалась от радости, увидев сына, от которого давно не получала никаких известий. Она не знала, куда усадить дорогих гостей и чем потчевать. Оставшись десять лет назад одна, без мужа, она справлялась с хозяйством твердой рукой, в чем ей помогали в меру своих сил подсусидки, которым покойный Дмитрий Серко в свое время сдавал в аренду часть своей земли.

Тут в Мурафе Серко и Верныдуб узнали о трагической смерти Максима Кривоноса. Вначале Иван не хотел верить этому известию, но, когда об этом ему сказал мурафинский сотник Брацлавского полка, пришлось поверить. Правда слухи о смерти Максима ходили противоречивые. Одни утверждали, что он умер от вспышки чумы под Замостьем, другие, что от раны. В смерть побратима от ранения Иван не особенно верил, Максим мог залечить любую рану не хуже него самого, но чума совсем другое дело. Смерть Кривоноса во многом повлияла на дальнейшие планы Серко, так как он рассчитывал присоединиться именно к нему.

Отдохнув несколько дней с дороги, Иван с Остапом стали совещаться, что делать дальше.

— Жаль, что война кончилась, — вздохнул Верныдуб, — а то собрали бы полк охочекомоных, да и присоединились бы к Хмелю. А так все обошлось без нас, обидно даже.

— А ты и вправду думаешь, что война закончилась? — усмехнулся Серко. — Вот так тебе запросто ляхи отдадут такой лакомый кусок, как Украйна и Подолия? Добровольно откажутся от своих владений здесь, которые приносили им баснословные прибыли и отдадут их казакам? Нет, друже, все еще только начинается и, поверь моему слову, уже этим летом вспыхнет новая война.

— Но ходят слухи, что комиссия Киселя не сегодня — завтра отправится к Хмельницкому на переговоры, — подумав, ответил Остап, — король согласен увеличить реестр до двадцати тысяч, признать автономию казацкой территории, ликвидировать унию. А ведь именно этого Хмель с казаками и добивался, ради этого и Запорожье взбунтовал. Зачем же дальше воевать?

— Да ты сам посуди, — с горечью произнес Серко, — на стороне Хмеля воевали не только запорожцы и реестровики, а сто или даже больше тысяч, посполиттых людей. Это они сражались под Корсунем и в Пилявецкой битве, и они с полным правом считают себя такими же казаками, как мы с тобой. Ну, согласится король на реестр в двадцать, да пусть даже и сорок тысяч, войдут в него реестровики и запорожцы, ну еще часть из народа станут казаками, а остальных куда девать? А их больше ста тысяч! И что им теперь делать? Опять одевать на шею панское ярмо? Нет, брат, такой мир им не нужен, не за то они свою кровь проливали, чтобы казацкая верхушка пользовалась плодами их победы. Попомни мое слово, уже весной военные действия возобновятся. Рассчитывал я примкнуть к Кривоносу, а теперь даже не знаю, как быть, не идти же сотником к Нечаю.

— Что ж, раз так, — решительно сказал Остап, — то и нам надо готовиться к войне. И не надо приставать ни к кому из полковников. Деньги на формирование собственного полка охочекомоных у нас есть, а желающие в него записаться тоже найдутся. Ходят слухи, что многие из тех, кто участвовал в войне с ляхами, вернулись домой. Им сейчас заняться нечем, так что проблем с набором охотников не должно быть.

— Добро! — согласился Серко. — Я сам об этом всадников.

Как помнит читатель, Мазарини уплатил обоим приятелям сто тысяч ливров в двойных луидорах, то есть немногим больше пуда золота высшей пробы. Из этих денег небольшая часть была выделена для набора охотников, приобретения лошадей и оружия для тех, у кого их не было, а остальное золото приятели решили спрятать в надежном укрытии, где его никто не найдет. В одумал. Одно дело явиться к Хмелю в одиночку, как бедным родственникам к богатому дядюшке, а совсем другое прибыть к гетману Войска Запорожского во главе тысячи лихих дну из ночей, когда на небе светила полная луна, Серко вышел из дому и возвратился только на рассвете усталый, но довольный.

— Сегодня, как стемнеет — сказал он Верныдубу, — спрячем наше золото в одной из пещер неподалеку. Место надежное, да и никто туда не осмелится сунуться, там всегда было полно волков, а теперь их развелось еще больше.

Глубокой ночью, когда все в доме уснули, Иван и Остап, прихватив с собой кожаные саквы с двойными пистолями, заступ и пустой дубовый бочонок, двинулись в путь. На безоблачном небе светила полная луна, хорошо освещая местность. Хутор Серко стоял за околицей местечка, поэтому опасаться наткнуться на какого — нибудь одинокого прохожего, не было никаких оснований. Тем более, едва они вышли со двора, как слева и справа от них замелькали беззвучные тени. Верныдуб, с едва скрываемым страхом, насчитал больше тридцати пар зеленоватых огоньков, поняв, что их сопровождает эскорт из волков. Серко же шел спокойно, не обращая на волков никакого внимания. Пещера, о которой он говорил, действительно находилась примерно в полуверсте от дома среди беспорядочной группы невысоких скал, тесно стоящих друг возле друга. Вход в пещеру находился в самом конце небольшого лабиринта из их нагромождения и представлял собой узкий неприметный лаз, в который великан Верныдуб протиснулся с трудом. Внутри пещера расширялась вверх и в стороны, так что в ней можно было стоять во весь рост. Серко высек огонь и зажег захваченный с собой из дома факел. В его неверном свете Остап увидел, что в длину и ширину размеры пещеры не превышают десяти шагов. Пол у нее был ровный, песчаный и сухой.

— Об этом укрытии никто из местных жителей не знает, — уверенно сказал Иван. — Я сам сюда забрел случайно, когда мне было лет двенадцать. Детишки в эти места не ходят, так как рядом Волчьи Байраки, боятся волков. А взрослым чего в этих безжизненных скалах делать?

Казаки в рыхлом песке вырыли глубокую яму, саквы с золотом уложили в бочонок, закрыли его крышкой, а затем спрятали в яме и засыпали песком, тщательно выровняв пол. Ничто не указывало теперь на то, что под полутораметровой толщей песка зарыт клад из золотых монет весом больше полпуда.

— Ну, вот, — удовлетворено сказал Иван, когда они вышли из лабиринта скал на ровное место, — тут наше золото в полной безопасности, никто к нему не доберется. Ну, а, если кто тут станет ошиваться, то горько пожалеет — сама смерть стережет его!

Он кивнул в сторону пещеры и Верныдуб увидел там все те же зеленые огоньки волчьих глаз. Только теперь волки, выстроившись в ряд, неподвижно сидели у скал, словно часовые на посту.

Формирование полка из охочекомоных, шло полным ходом. Год назад по призыву Максима Кривоноса многие из местных крестьян и мещан стали под знамена гетмана Хмельницкого и внесли свой посильный вклад в разгром поляков под Корсунем и в пилявецком сражении. Добыча им тогда досталась такая огромная, что, казалось, теперь можно прожить безбедно всю оставшуюся жизнь. Но это только казалось. Весна и лето 1648 года прошли в непрерывных сражениях, а пахать и сеять было некому. В результате уже осенью хлеба стало катастрофически не хватать, разразился голод. За трофеи, добытые на войне, в виду их обилия, московские, молдавские, турецкие купцы давали сущие гроши, и этих денег не хватало даже на то, чтобы купить зерна и муки. В этой связи объявленный Серко и Верныдубом набор охотников оказался, как нельзя кстати, тем более, что у кого не было коня и оружия, получали деньги на их приобретение в счет будущих трофеев.

По замыслу Серко, полк должен был быть организован по запорожскому типу, то есть состоять в основном из молодых, не обремененных семьей и детьми людей. Так как времени на обучение стрельбе, фехтованию и джигитовке не оставалось, то в полк зачисляли только тех, кто обладал навыками военного ремесла и особенно, кто имел опыт боев с поляками. Не мудрено, что при таких требованиях отбора, среди охотников оказалось немало представителей мелкопоместной шляхты, зажиточных мещан и даже полууголовного элемента.

— То дарма, — беспечно махнул рукой Серко, когда Верныдуб высказал ему свою озабоченность таким положением дел. — Святые нам не нужны, святые пусть идут в монастырь и молятся за отпущение наших грехов. Это гетман Дорошенко, царствие ему небесное, предпочитал записывать в казацкий реестр степенных да зажиточных казаков, не бузотеров и не смутьянов. Нам же нужны именно такие отчаянные сорвиголовы, чтобы и в самое пекло не побоялись сунуться. А дисциплину мы среди них быстро наведем.

На призыв Серко записываться в охочекомоные откликнулись не только жители Мурафы, но и из соседних сел и местечек. После беседы с очередным охотником и проверки его военных навыков, он заносился в полковой реестр и ему при необходимости выдавался аванс на приобретение оружия, коня и амуниции. Затем новобранец отправлялся домой, где и должен был находиться до полного сформирования полка. Серко и Верныдуб рассчитывали закончить набор охотников к середине марта и после двухнедельной подготовки прибыть с охочкомоными к гетману. Однако человек предполагает, а один лишь Бог располагает, поэтому в их планы были внесены неожиданные коррективы.

В конце ноября сразу после выборов короля Яна Казимира, запорожский гетман отправился из — под Замостья в Киев, а затем в Переяславль, куда должна была прибыть комиссия Адама Киселя для согласования казацких требований об увеличении реестра, ликвидации унии, условий возвращения поляков в свои владения и т. п. Однако, поляки по своему обыкновению не особенно торопились решать важные государственные вопросы, зато к Хмельницкому явились посланники московского царя, трансильванского князя Ракочи, турецкого султана, молдавского господаря. С посланником турецкого правительства был тогда же заключен договор о дружбе, согласно условиям которого, казаки обязались не нападать на турецкие города, а, наоборот, при необходимости, защищать их. Взамен они получили право свободного плавания по Черному морю и свободной торговли сроком на сто лет. Из Москвы прибыл посланник царя Алексея Михайловича Унковский, с подарками и пожеланиями успехов в борьбе за веру. Но царь уклонился от каких — либо предложений, которые могли бы повлечь разрыв с Польшей, заняв нейтральную позицию.

С представителем молдавского господаря Василия Лупула Хмельницкий вел переговоры о женитьбе сына Тимофея на дочери последнего Домне Локсандре, однако конкретных договоренностей тогда еще достигнуто не было. Посланник неудачного претендента на польскую корону Юрия Ракочи предлагал союз против Польши с целью свержения Яна Казимира и возведения Ракочи на престол. За это Хмельницкому было обещано создание удельного княжества с центром в Киеве и свободу православия. Хотя в целом конкретных, далеко идущих политических и дипломатических договоренностей достигнуто не было, но сам факт прибытия к Хмельницкому посланников иностранных держав свидетельствовал о том, что произошла переоценка отношений Речи Посполитой с сопредельными государствами, и Войско Запорожское с этого времени рассматривается ими не только как реальная военная сила, но и как субъект межгосударственных отношений. Одержанные победы над поляками и такое повышенное внимание к своей особе со стороны иностранных государств не могло не вскружить голову запорожскому гетману и его ближайшему окружению. Исходя из этого, увеличение реестра до 12 тысяч, как это было указано в статьях, которые делегация Филона Дженджелея от имени Войска Запорожского в июне 1648 года отвезла в Варшаву, сейчас казалось смехотворным, этот вопрос лучше было вообще не обсуждать. Ведь фактически армия Хмельницкого, состоявшая сейчас из 24 казацких полков, насчитывала свыше ста тысяч человек и все они считались казаками.

Наконец, в феврале 1949 года прибыла в Переяславль и польская комиссия во главе с подкоморием черниговским Адамом Киселем. В нее входили его племянник хорунжий новгород — северский Кисель, князь Захарий Четвертинский, Андрей Мястковский, ксендз Лентовский. Последний привез уже официальную грамоту от короля, в которой Хмельницкий назначался «старшим запорожского войска», булаву, осыпанную сапфирами, красное знамя с изображением белого орла. Хмельницкий организовал послам торжественную встречу еще при подъезде к городу, затем был произведен залп из двадцати пушек, в их честь был дан обед. Уже во время обеда комиссары отметили, что и сам Богдан и его полковники не прекращают вынашивать мысли о мести Вишневецкому, Конецпольскому и другим панам и процесс мирного урегулирования их волнует меньше всего.

На следующий день на площади при стечении казаков состоялась торжественная передача гетманской булавы и знамени. Однако, речь Киселя о дарованной королевской милости была прерваны одним из пьяных полковников и Хмельницкому даже пришлось его унимать. Из толпы раздавались крики о том, что привезенные «цацки» казакам ни к чему, а вновь под панское ярмо они не пойдут. Поляки пусть живут в своей Польше, а Украйна будет независимой. Не заметно было также, чтобы и гетман очень уж обрадовался знакам королевского внимания.

На последовавшем затем банкете Кисель вновь говорил о том, что король прощает Хмельницкого, дает свободу православию, увеличивает реестр казаков до 12 000 или даже до 15 000, дает ему гетманство. Взамен требуется лишь быть благодарным, прекратить смуту, не принимать крестьян под свое покровительство, а внушать им повиновение законным владельцам. Слушая Киселя, Хмельницкий все более мрачнел и хмурил брови. Внешне он старался сохранять такт, но душевные переживания у него были созвучны тому, о чем ранее кричали в толпе казаки.

Когда уже все были в легком подпитии, гетман произнес, обращаясь к Киселю: «За великие милости королевские покорно благодарю, что же касается до комиссии, то она в настоящее время начаться и производить дел не может: войска не собраны в одно место, полковники и старшины далеко, а без них я ничего решать не смею, иначе могу поплатиться жизнью. Да, притом, не получил я удовлетворение за обиды, нанесенные Чаплинским и Вишневецким.»

При последующих встречах Адам Кисель намекнул, что реестр может быть увеличен и до 20 000 тысяч, а казакам будет разрешено воевать с Турцией, на что гетман, как бы подводя итог сказанному, откровенно заявил: «Напрасные речи! Было бы прежде со мною об этом говорить: теперь я уже сделал то, о чем не думал. Сделаю то, что замыслил. Выбью из ляцкой неволи весь русский народ! Прежде я воевал за свою собственную обиду; теперь буду воевать за православную веру. Весь черный народ поможет мне по Люблин и по Краков, а я от него не отступлю. У меня будет двести тысяч, триста тысяч войска. Орда уже стоит наготове. Не пойду войной за границу, не подыму сабли на турок и татар; будет с меня Украйны, Подолии, Волыни, довольно, достаточно нашего русского княжества по Хельм, Львов, Галич. Стану над Вислою и скажу тамошним ляхам: «Сидите ляхи! Молчите ляхи! Всех тузов, ваших князей, туда загоню, а станут за Вислою кричать — я их и там найду. Не останется ни одного князя, ни шляхтишки на Украйне; а кто из вас с нами хочет хлеб есть, то пусть войску запорожскому будет послушен и не брыкает на короля».

Эта программная речь запорожского гетмана прозвучала как манифест предстоящих грозных событий, заставив комиссаров побледнеть от страха, потому что все они понимали — эти слова не пустая угроза, Хмельницкий действительно может их воплотить в жизнь.

Слушавшие своего вождя казацкие полковники, одобрительно шумели, полностью разделяя его мнение, и говорили: «Уже прошли те времена, когда ляхи были нам страшны; мы под Пилявцами испытали, что это уже не те ляхи, что прежде бывали. Это уже не Жолкевские, не Ходкевичи, это какие — то Тхоржевские, да Заенчковские — от зайца дети, нарядившиеся в железо! Померли от страха, как только нас увидели».

В ходе этих встреч еще много было высказано угроз в адрес поляков, Хмельницкий ссылался на патриарха иерусалимского, который благословил его на войну за веру православную, вскакивал с места, топал ногами, кричал на комиссаров. Пленных Хмельницкий Киселю тоже не отдал, заявив, что передаст их на следующей комиссии, если будут приняты его условия, а именно: полная ликвидация унии на всей территории Украйны; назначение воевод и кастелян на Руси только из православных русских; войско запорожское остается расквартированным на территории Украйны со всеми казацкими вольностями; гетман подчиняется королю; иудеи изгоняются из Украйны; Иеремия Вишневецкий никогда не должен быть коронным гетманом. Что же касается вопроса о главном для поляков — количестве реестра, то Хмельницкий на него прямо ответил Киселю: «Зачем писать это в договор? Найдется нас и сто тысяч, будет столько, сколько я скажу». Предложенные комиссарами условия гетман зачеркнул, не вдаваясь в их обсуждение. Таким образом, было решено продлить временное перемирие только до Троицына дня, демаркационную линию провести по рекам Припяти и Горыни, а на Подолии — по Каменцу. Собственно, это было решение гетмана, о согласии комиссаров он не спрашивал.

Прощаясь, Хмельницкий в немногих словах откровенно объяснил, почему он не может согласиться на другие, более умеренные условия договора. «Не знаю, — сказал он, — как состоится вторая комиссия, если мои молодцы не согласятся на двадцать или тридцать тысяч реестрового войска и не удовольствуются удельным панством своим: Не сам по себе откладываю я комиссию, а потому что не смею поступать против воли рады, хотя и желал бы исполнить волю королевскую».

Искренность Хмельницкого не вызывает сомнения — бесспорно сам он был бы готов согласиться даже с менее выгодным договором, чем предлагали польские комиссары, но став во главе всенародного освободительного движения, он, несмотря на свое гетманство, оказался заложником у народных масс. Казацкая верхушка, хотя и допускала нелицеприятные высказывания в адрес польских комиссаров, все же готова была к компромиссу с Короной, но камнем преткновения явилась чернь. Бывшие рабы, вкусив воздух свободы, взяв в руки оружие и сбросив со своей шеи панское ярмо, ни под каким предлогом не желали возвращаться к прежнему подневольному состоянию. Сейчас они представляли собой организованную вооруженную силу и при малейшей попытке превратить их снова в рабов, гетман и старшина были бы уничтожены физически. Кроме того, и среди казацкой старшины у Хмельницкого были недоброжелатели, которые не преминули бы воспользоваться ситуацией.

Конечно, Серко и Верныдуб обо всем этом узнали значительно позднее, а в то время, когда комиссия Киселя только возвращалась в Варшаву, один из польских шляхтичей по фамилии Стрижевский собрал отряд из нескольких сот человек и внезапным ударом захватил Бар, вынудив расквартированный там небольшой гарнизон казаков брацлавского полка, обратиться в бегство.

Серко и Верныдубу об этом стало известно через несколько дней. Они и раньше знали, что зимой вдоль Горыни и Случа казацкие гарнизоны малочисленны, а казаки брацлавского полка, которым стал командовать Данила Нечай, распущены по домам, поэтому пытаться отбить Бар назад просто некому.

— Пока Нечай соберет своих казаков, да покуда они отобъют Бар у ляхов, пройдет немало времени, — завел разговор Остап, думая о чем — то своем.

Серко внимательно посмотрел на него, поняв, о чем тот размышляет.

— Да и у нас сил маловато, едва половина полка укомплектована, — заметил он, — хотя оно конечно, Бар, как крепость имеет важное стратегическое значение, нависая с юго — запада над казацкими территориями. Оставлять ее в руках у ляхов нельзя.

Посовещавшись, приятели решили все же, несмотря на малочисленность своего отряда, попытаться освободить Бар, а заодно и проверить на что годятся их охотники. К этому времени полк уже был наполовину сформирован, поэтому собрать его не составило труда. Пятьсот всадников не ахти какая сила для штурма такой крепости, как Бар, но ведь и у Стрижевского солдат не больше. Кроме того, на стороне охотников была внезапность, вряд ли поляки опасались, что кто — то сейчас попытается отобрать у них неприступную крепость.

Без обоза и артиллерии марш занял около трех суток, у всадников с собой ничего лишнего не было, помимо оружия и боеприпасов, имелся лишь запас продовольствия и фуража на неделю. У некоторых охотников, рассчитывавших не столько воевать, сколько разжиться трофеями, такая спешка вызвала недовольство. Часть из них открыто роптали, заявляя, что Серко обрекает их на бесславную гибель, так как такую крепость, как Бар, пытаться взять штурмом бесполезно. Кое — кто во главе с одним из мурафинских мелкопоместных шляхтичей Петром Одинцом, даже прямо заявляли, что намерены возвратиться назад и дальше служить под командой Серко не станут.

Когда до Ивана дошли слухи об этом, он объявил привал и, выстроив полк, сказал:

— Каждый из вас пришел сюда добровольно, никого насильно записываться в охотники не тянули. Но все, кто включен в полковой реестр, теперь обязаны подчиняться законам Войска Запорожского. Первый и наиважнейший из них — это беспрекословное подчинение начальнику в военном походе. За неповиновение полковнику — смерть! За трусость и бегство с поля боя — смерть! Каждый должен эти законы усвоить и строго соблюдать. Вернемся из похода, не захотите больше состоять в полку — дело ваше. А сейчас будет так, как я скажу.

— Да не слушайте вы его, что он нам сделает, — Одинец, широкоплечий, лет тридцати мужчина, ростом едва не с Верныдуба, выехав вперед из строя, обернулся к своим сообщникам, — возвращаемся, паны — браты, по домам и пусть попробует нас остановить!

— Остановить, — рассмеялся Серко недобрым смехом, спрыгивая с лошади, — а зачем мне тебя останавливать? Я тебя, хлопче, убивать буду. А ну спешивайся и выходи против меня. Я безоружный, а ты с саблей. Ну, чего ждешь!

Он сбросил керею и жупан на землю и, оставшись в одной холщевой рубахе, стоял, сложив руки на груди.

Одинец растерялся, не зная, как поступить. Рука его непроизвольно потянулась к затылку. Одно дело покуражиться, затеять ссору, показать себя вожаком перед своими единомышленниками, а совсем другое принять вызов полковника. Добро бы тот вызвал его на поединок, а так с саблей против безоружного выйти ему не позволяла гордость. Но и уклониться от этого странного вызова он не мог, не потеряв навсегда уважение товарищей. После некоторого колебания, Одинец все же спрыгнул с коня и тоже, сбросив верхнюю одежду, стал наступать на Ивана, сжимая кулаки.

— Атакуй с саблей в руках, а то зрителям будет не интересно, — крикнул тот. Он стоял в свободной позе, с непокрытой головой и с нескрываемой насмешкой смотрел на Одинца.

Верныдуб, остановивший своего коня немного поодаль, даже не смотрел в их сторону, так как знал заранее, чем все закончится. Остальные же охотники подъехали ближе, не понимая, на что рассчитывает полковник, казавшийся довольно щуплым по сравнению с великаном Одинцом.

Тот, наконец, достал саблю из ножен и сделал несколько неуверенных шагов в направлении полковника.

— Да, атакуй же ты, черт тебя побери, — крикнул тот, — холодно стоять, замерзнем.

Среди охотников послышался смех. Одинец побагровел и с саблей в руке прыгнул вперед. Точнее, хотел прыгнуть, но вдруг на глазах изумленных зрителей, словно наткнулся на стену и едва не упал назад, с трудом удержавшись на ногах.

Мало кто в этот момент заметил, что взгляд Серко стал тяжелым, словно налитый свинцом, а из глаз его будто заструился поток энергии, не дающий его противнику двигаться вперед. Большинство зрителей подумали, что Одинец споткнулся сам и поэтому едва не упал. В толпе послышались смешки и иронические выкрики. Сам Петро не понял, что происходит, но ему было не до смеха, он чувствовал себя словно в толще воды, когда пытаешься двигаться, но не можешь, и каждый шаг дается с огромным напряжением. Все же он попытался продвинуться вперед, но занеся ногу, чтобы шагнуть, вдруг почувствовал, что оказался в плену какой — то неведомой могучей силы, которая отталкивала его назад, крутила и сгибала вниз, разворачивая все его тело, и почти распластала над землей, не давая в то же время упасть на нее. Он чувствовал себя так, будто какой — то великан игрался с ним так, как кот играется с мышью. Сабля выпала из его ослабевшей руки, корпус наклонился вперед так, что он едва не касался земли подбородком, но почему — то не падал. Его однополчане, столпившиеся вокруг, не понимали, что происходит, но многих охватил суеверный ужас. Некоторые даже стали креститься со словами: «Свят, свят, чур меня!» Внезапно Серко, не меняя позы, сделал резкое движение головой и Одинец, словно подброшенный пинком какого — то гиганта, отлетел на несколько метров назад, ударившись спиной о землю.

— Ну, вот, — спокойно сказал Иван, словно ничего и не произошло, — а ты говорил, что не остановлю. Остановил ведь.

Между тем, Одинец пришел в себя и очумело мотая головой, стал подниматься с земли. В толпе охотников повисла напряженная тишина, все суеверно молчали, столкнувшись с чем — то явно сверхъестественным, не поддающимся рассудку.

— Что это было? — наконец, спросил Одинец, ощупывая себя. — Я шагу не мог ступить, а потом вроде как кто — то дал мне здоровенного пинка прямо под дых и я полетел куда — то. Хорошо хоть кости остались целыми.

— Это тебе повезло, — холодно сказал Серко, — а вдругорядь могу и убить.

Одинец, не особенно блещущий умом, все еще не мог поверить в происходящее.

— Это какая — то случайность, — вдруг упрямо сказал он, — давай опять! Начнем по новой.

— Да что ж ты за настырный такой? — удивился Иван. — Хочешь повторить, давай повторим, только по — другому. Саблей ты меня все равно не достанешь, и пытаться нечего, бери пистоль и стреляй в меня, когда я скажу. Эй, одолжите, кто мне свою саблю?

Охотники не поняли этой странной просьбы, так как на боку у полковника висела его собственная сабля, но кто — то из них тут же протянул ему свою. Серко сбросил рубаху и, обнажив собственную саблю, взял их в обе руки. Мышцы на его мощном, словно перевитом канатами бронзовозагорелом торсе, заиграли, как живые, а сам он внезапно пустился в пляс, приседая и выбрасывая ноги, как в гопаке, одновременно делая опоясывающие весь его корпус движения обеими саблями. Через несколько секунд изумленные зрители перестали их различать, в руках полковника сталь слилась в полупрозрачный мерцающий купол, закрывавший его с головы до пят.

— А теперь стреляй, — прозвучал спокойный чуть насмешливый голос Серко, — только целься лучше.

Одинец, стоявший уже наготове с пистолетом в руке, выстрелил, но было видно, что целился он так, чтобы в любом случае не задеть полковника. Но это была излишняя предосторожность, наткнувшись на мерцающий купол стали, пуля взвизгнула и срикошетировала, улетев куда — то вверх..

Из толпы охотников раздались восхищенные крики и одобрительные возгласы, такого мастерства в обращении с саблями никто из них не видел, хотя некоторые и слыхали о боевом гопаке, знаменитом танце запорожских казаков, искусство которого теперь уже было изрядно подзабыто..

Минуту спустя Иван закончил танец и, возвратив одолженную саблю, не торопясь, одел жупан и накинул на плечи керею.

— А ты, — повернулся он к стоявшему, понурив голову, Одинцу, — можешь уходить, коль решил. Останавливать тебя больше не буду.

Затем он вскочил на своего вороного Люцифера и громко произнес, обращаясь к охотникам:

— Это касается всех! Кто не хочет служить под моим началом — возвращайтесь по домам к женам, слабаки и трусы мне не нужны. А кто останется, будет подчиняться законам Запорожской Сечи, иначе смерть! Поблажек больше не будет.

— Прости, батько, — бухнулся на колени великан Одинец, — бес попутал! Прости, я за тобой в огонь и в воду пойду!

Среди охотников раздался одобрительный гул голосов, послышались выкрики: «Веди нас, батько, на ляхов за тобой, хоть в пекло!». Все они были люди бывалые, профессионалы военного ремесла и знали, как много на войне зависит от хорошего начальника. Все они, ставшие свидетелями боевого мастерства своего командира, поняли, что с таким полковником, как Серко, они не пропадут. Как — то само собой получилось, что спустя несколько минут все охотники подтянулись, подравняли лошадей и теперь стояли не сбившейся бесформенной толпой, а четким строем в пять шеренг.

— Тогда ладно, — сказал Иван, окинув своих бойцов одобрительным взглядом, — до Бара на рысях остался час ходу. Выдвигаемся, когда стемнеет, а сейчас отдыхать. Сотникам собраться у меня, будем разрабатывать диспозицию предстоящего сражения.

Военный совет не занял много времени. У Серко уже был готовый план, который он и вынес на обсуждение сотникам, оставалось только продумать, как его лучше исполнить.

— С наскока Бар не взять, это крепость знатная, ее даже с помощью осадных орудий штурмовать сложно, — начал он свою речь, — следовательно, нужно применить военную хитрость, чтобы попасть внутрь. Наше преимущество состоит в том, что ляхи не ожидают нападения, они знают, что казаки брацлавского и могилевского полков распущены на зиму по домам и собрать их удастся не раньше апреля. Здесь, в пограничной зоне остались лишь мелкие гарнизоны, но и там казаков жменька. Таким образом, если к Бару в темноте подойдет наш полк, полтысячи всадников, они, прежде всего, решат, что это свои, тем более, когда мы им, скажем, что нас прислал воевода брацлавский им в помощь.

Наступило молчание. План был неплох, но у всех на языке вертелся вопрос, который озвучил самый молодой из присутствующих юркий и сметливый Михайло Соловей:

— Замысел хорош, пан полковник, что и говорить. Но вот почему ляхи должны поверить нам на слово и впустить в крепость? Уж не говоря о Стрижевском, а даже начальник караула у замковых ворот первым делом потребует предъявить письменный приказ Лянцкоронского. А где мы его возьмем? Значит, все равно придется прорываться с боем.

Остальные сотники молча закивали головами, соглашаясь с Соловьем.

— А это пусть вас не беспокоит, — усмехнулся Иван, — найдется и письменный приказ, надо и за подписью самого Фирлея, а не только Лянцкоронского. Это я беру на себя. Ваша же и ваших подчиненных задача — хранить молчание, пока не окажемся внутри Бара. Затем ты Соловей, не теряя времени, очищаешь от ляхов крепостные стены, ты, Бут, блокируешь Стрижевского в доме, где он разместился со своими приближенными. Остальные под общей командой есаула действуют по ситуации. Убийств и грабежей христианского населения в городе, мародерства не допускать. Военные трофеи, добытые у ляхов, все наши, всем хватит. Тех из ляхов, кто сдастся в плен, не убивать. Мы не разбойники какие, а полк Войска Запорожского. Еще вопросы есть?

Он обвел строгим взглядом присутствующих. Сотники молчали, обдумывая свои предстоящие действия. Все они были не новичками в военном деле и понимали, что предложенный Серко план единственно возможный в данной конкретной ситуации. Бар, крепость, расположенная в живописном месте среди горных отрогов на границе Подолии, не случайно называлась в народе «воротами Польской Украйны». В этом месте примерно на равном расстоянии между Каменцем и Винницей издавна существовали деревянные фортификационные укрепления, но с 1537 года, когда местечко Ров было подарено жене короля Сигизмунда I, итальянке по происхождению и переименовано в Бар, ее родной город под Неаполем, здесь был выстроен каменный замок. Совсем недавно великий коронный гетман Станислав Конецпольский поручил французскому инженеру Боплану перестроить его с учетом последних достижений фортификационного искусства. Тот укрепил крепостные стены и возвел пять двухъярусных башен, бастион и эскарпы, превратив замок в неприступную крепость. К тому же к замковым воротам вела узкая извилистая дорога, хороша простреливавшаяся из крепостных орудий, а с другой стороны к нему примыкал глубокий пруд искусственного происхождения. Взять такую крепость штурмом отрядом из пятисот человек нечего было и думать, оставалось надеяться, что военная хитрость полковника удастся.

— Ну, коль вопросов нет, — прервал затянувшееся молчание Серко, — все свободны.

Иван не догадывался, что и в самом деле, брацлавский воевода Лянцкоронский, стоявший сейчас в Каменце, узнав о взятии Стрижевским Бара, направил к нему гонца с сообщением, что в самое ближайшее время усилит своими людьми его небольшой отряд. Взятием этой важной крепости был обрадован и Анджей Фирлей, на которого король Ян Казимир сразу после провала миссии Адама Киселя возложил задачу очистить от опрышков и гайдамак территорию за Горынью. Издав универсал об измене Хмельницкого, Ян Казимир заодно поручил Фирлею, Остророгу и Лянцкоронскому начать против запорожского гетмана военные действия в приграничной полосе, а сам тем временем объявил сбор посполитого рушения в трех воеводствах Малой Польши.

О том, что к Бару со дня на день должны подойти хоругви Лянцкоронского в крепости все знали и с нетерпением их ожидали. Собственных людей у Стрижевского было не более трех сотен и ему удалось захватить Бар внезапным ударом лишь из — за беспечности казацкого гарнизона. Сам он хорошо понимал, что если сюда подойдут регулярные запорожские полки, то долгой осады ему не выдержать, поэтому с нетерпением ожидал подкреплений от брацлавского воеводы. Однако и Лянцкоронский оказался в сложном положении. Он тоже планировал захватить Бар, только немного позже, в конце февраля или в начале марта, когда соберутся все его хоругви, сейчас же людей в его распоряжении было мало. Но и не воспользоваться таким удобным случаем было нельзя. Поэтому брацлавский воевода и предупредил Стрижевского о том, что намерен прислать в Бар подкрепление, больше для того, чтобы тот не вздумал раньше времени оставить крепость.

Когда ночной сумрак окутал землю, охотники Серко снялись с привала и стали не спеша двигаться к Бару. Иван рассчитывал подойти туда за час — полтора до полуночи, когда его гарнизон уже уляжется спать. Двигались в полном молчании, петь песни, курить люльки было запрещено. Сотники уже провели инструктаж в подразделениях, поэтому каждый охотник знал свою задачу в предстоящем бою. На руку казакам было и то, что начала мести слабая поземка, окутывая отряд снежной вуалью, сквозь которую трудно было что — либо разглядеть. Зато резко похолодало, и всадники плотнее кутались в кожухи и кобеняки, которые они еще называли кереями. У поляков, как и в Южной Руси, также распространена была подобная верхняя накидка из сукна или шерсти с капюшоном, которую обычно носили поверх кунтуша или кожуха, только они ее называли буркой.

Часа через два впереди показались огни крепости. Хотя мела поземка и было достаточно холодно, часовые у замковых ворот и на башнях несли службу бдительно. Приближающийся отряд они заметили еще, когда до него оставалось с полверсты, но тревогу поднимать не стали лишь доложили об этом начальнику караула.

— А, это видимо, то самое подкрепление, которое должен был прислать пан воевода брацлавский, — сказал тот, — поздновато, конечно, но, путь от Каменца сюда не близкий, да еще по поземке. Эй, бегите, кто — нибудь предупредите пана Стрижевского, а я их пока сам встречу.

Люди Стрижевского являлись волонтерами и дисциплина у них хромала, поэтому начальник караула, молодой шляхтич, лет двадцати пяти от роду, допустил ту оплошность, которую в регулярных частях не совершил бы даже солдат — первогодок, не нюхавший пороха. Будучи уверен, что приближающийся отряд прислан в Бар Лянцкоронским, он, не дожидаясь прибытия Стрижевского, приказал опустить подъемный мост и выехал из крепости навстречу приближающимся всадникам.

Увидев это, Серко, ехавший с Верныдубом впереди своего полка, негромко произнес:

— Клянусь Белонной, Остап, я не ожидал такой удачи! Ну, теперь, считай, Бар в наших руках! Как только я начну с ним разговор, ты не останавливайся и спокойно веди наших людей в крепость, а дальше действуйте по плану.

С этими словами он выехал вперед и, подъехав к начальнику караула, обменялся с ним приветствиями.

— Я полковник Яблонский, его милость пан воевода брацлавский направил нас к вам для усиления, — громко продолжал он, доставая из — за пазухи пакет из плотной бумаги. — У меня его приказ, но я должен вручить его лично пану Стрижевскому.

Молодой шляхтич хотел что — то сказать, но Серко пристально посмотрел ему прямо в глаза и через секунду продолжил:

— Гляди, пан, вот здесь печать его милости пана Лянцкоронского.

Иван поднес пакет к лицу поляка и, хотя там не было никаких печатей, да и пакета, как такового тоже не было (Серко показал ему просто плотно сложенный вчетверо лист бумаги), начальник караула безвольно кивнул головой. Его сознание было полностью подчинено воле казака, и если бы тот сказал, что на пакете печати самого короля Яна Казимира, молодой шляхтич бы ему поверил.

Тем временем Верныдуб, обернувшись назад, дал знак всадникам, не останавливаясь, следовать за собой и, пришпорив своего скакуна, легкой рысью въехал в крепость. Часовые, видя, что их начальник о чем — то мирно разговаривает с командиром прибывшего отряда, решили, что тот предъявил ему соответствующие полномочия и все происходит с его ведома.

Оказавшись в крепости, охотники из сотни Соловья, следовавшей в авангарде, быстро спешилась и через несколько минут оказались на крепостных стенах. Они действовали столь стремительно, что ни один из часовых даже не успел выстрелить. Остальные во главе с Верныдубом ворвались в казармы, где отдыхала большая часть гарнизона, а сотня Бута перехватила Стрижевского, который как раз направлялся к замковым воротам. Вся операция по захвату Бара произошла практически без выстрела, так что, проснувшись утром, жители города даже не поняли сразу, что власть в крепости ночью переменилась.

Когда солнце взошло над окрестной горной грядой, Серко приказал вывести на площадь обезоруженных и захваченных в плен поляков. Оглядев их, стоявших понурив головы, строгим взглядом он, обращаясь к Стрижевскому, сказал:

— Пусть пан забирает своих вояк и убирайтесь, куда хотите. Кстати, передавайте от меня привет и наилучшие пожелания брацлавскому воеводе.

Спустя несколько дней полк Серко с богатыми трофеями, захваченными у поляков в Баре, возвратился в Мурафу. Молва о столь удачно завершившемся деле быстро разлетелась по округе. Давно известно, что солдаты любят воевать под началом командиров, которым сопутствует военная удача, а когда победа в бою достигается малой кровью, то они превозносят такого полководца до небес. Поэтому и охотники не переставали восхищаться своим полковником, под командованием которого они захватили считавшуюся неприступной крепость без единого выстрела, а те, кто слушал их рассказы, сами изъявляли готовность служить под началом такого славного командира. От желающих записаться в полк не было отбоя и уже к концу февраля вместо планировавшейся тысячи всадников, их оказалось в два раза больше. Может, Серко и дальше бы продолжал набор волонтеров, но известия о внезапном вторжении регулярных польских хоругвей в приграничные районы казацкой территории заставили его срочно завершить формирование полка и ограничиться тем количеством людей, которые уже оказались записанными в полковой реестр. Дальнейший ход событий показали, что поступил он правильно и своевременно.

Разделяя мнение большинства магнатов о том, что переговоры Киселя с Хмельницким ни к чему не приведут, и, располагая сведениями, что запорожский гетман ждет весной хана с восьмьюдесятью тысячами конницы, чтобы вместе вторгнуться в пределы Речи Посполитой, Ян Казимир решил нанести превентивный удар. Находившимся в его непосредственном подчинении кварцяным войскам он приказал с наступлением весны стягиваться на Волынь, а командование над остальными вооруженными силами в пределах Малой Польши возложил, как уже выше было сказано, на бельского каштеляна Анджея Фирлея, брацлавского воеводу Лянцкоронского и коронного подчашего Остророга.

В самом конце февраля Лянцкоронский, собравший, наконец, воедино свои хоругви, перешел Горынь и в течении двух недель очистил от гайдамак и опрышков все пограничье. Затем, соединившись с Остророгом, они быстрым маршем вышли к Бару, где вновь разместился малочисленный казацкий гарнизон брацлавского полка, и без труда захватили крепость. Казаки, не имея достаточных сил выдержать осаду, отступили к Шаргороду. Затем в течение марта — апреля Лянцкоронский и Остророг очистили от ватаг и немногочисленных казацких гарнизонов прилежащую к Горыни местность до самого Заславля, после чего в начале мая отошли на отдых к Бару.

Хотя Речь Посполитая и готовилась к войне, однако денег для найма кварцяного войска, как обычно, у короля не было, а магнаты не торопились распечатывать свои сундуки с талерами и дукатами, рассчитывая, что и так все обойдется, поэтому даже для выплаты жалованья коронному войску средств не хватало. Медленно съезжалась и шляхта из состава посполитого рушения — многие ожидали пока высохнут дороги да наступит тепло.

В ожидании наступления лета и новой войны в гетманской ставке в Чигирине кипела напряженная работа. Гетман и генеральная старшина с головой окунулись в подготовку к широкомасштабным боевым действиям, стремясь использовать оставшееся короткое время с максимальной пользой. Во все концы казацкого края из Чигирина летели гонцы с гетманскими универсалами, призывающими народ присоединяться к Запорожскому Войску. Но и без этих призывов сотни, а то и больше, крестьян каждый день пополняли ряды восставших.

Клокотала Украйна, бурлила Подолия, волновались Волынь и Полесье. Девятый вал всенародной войны захлестнул весь южнорусский край. Не было ни одного города, местечка или селения, оставшихся бы в стороне от общенародной борьбы с польскими панами. Все устремились в казаки. Кто — то шел по зову сердца защищать свободу и святую веру, иные искали рыцарской славы и удачи, немало было и тех, кто вступил в казацкие ряды ради наживы, так как всем были памятны трофеи, доставшиеся победителям под Корсунем и Пилявцами.

Со всех концов обширного края к его западным границам стали стягиваться казацкие полки. Для усиления немногочисленных казацких гарнизонов между Горынью и Случем, откуда наиболее вероятно было вторжение поляков, гетман направил полки Таборенко, Ивана Донца, Яцкевича, Романенко. Из Брацлава к выступлению для соединения с ними готовился Данила Нечай, заканчивая последние приготовления.

Тем временем, Ян Казимир, сохраняя еще остатки надежды на мирные переговоры с запорожским гетманом, выслушав доклад Киселя, направил в Чигирин своего посланника шляхтича Смярковского, профессионального польского шпиона, который застал Запорожское Войско уже накануне выступления в поход. В отсутствие гетмана казацкий полковник Лаврентий Капуста, возглавлявший в гетманской ставке службу контрразведки, не без основания заподозрил Смярковского в шпионаже и он был арестован, а затем казнен. Получив эти сведения, король не стал больше терять времени и 11 мая отдал приказ регулярным войскам к выступлению. Сразу же после этого Фирлей, к которому примкнул великий коронный хорунжий Александр Конецпольский и некоторые другие польские магнаты со своими хоругвями, перешел Горынь, направившись в сторону Заславля. Вскоре Фирлей получил сведения, что туда же движется регулярный казацкий полк Ивана Донца, направленный сюда запорожским гетманом для усиления гарнизонов, расположенных у Горыни. Отправив навстречу Донцу полковников Коссаковского, Суходольского и Рожажовского с приказом сковать продвижение казаков к Заславлю, Фирлей двигался вслед за ним.

К этому времени и Серко закончил формирование и боевое слаживание своего полка, поэтому был готов к выступлению на соединение с основными силами Хмельницкого, которые по его расчетам, должны были сосредоточиться у Староконстантинова. О том, что происходит в приграничной полосе он точной информации не имел и не знал, что там уже хозяйничают не только хоругви Лянцкоронского, но и Фирлея, Остророга и Конецпольского. Тем более в виду общей неясности ситуации Серко и Верныдуб не решили еще как поступить: следовать к Хмельницкому в его гетманскую ставку или присоединиться к нему на марше в районе Староконстантинова.

— Хмель все равно выдвинется к Горыни или Случу, — рассуждал Остап, — там его лучше всего и встретить. А пойди мы сейчас в Чигирин, то пока доберемся к гетману, уже надо будет назад возвращаться.

— Ты прав, — подумав, согласился Иван, — только нам надо бы выступить к границе уже сейчас, ведь регулярных полков в пограничье нет и ляхи просто сметут те гарнизоны, что там оставались на зиму. Тем более, по слухам, Лянцкоронский захватил Бар и теперь со своими хоругвями лютует в его окрестностях.

— А, что померяемся силой с паном брацлавским воеводой? — засмеялся Верныдуб. — Покажем ему, где раки зимуют.

Но Иван не склонен был разделять оптимизм приятеля.

— Ты зря недооцениваешь воинское искусство Лянцкоронского, — серьезно ответил он, — воин это опытный и отважный, хотя звезд с неба и не хватает.

Именно поэтому, выступив из Мурафы к Староконстантинову, он принял все меры предосторожности, направив сильные конные разъезды в северном и северо — западном направлении. Двигаясь без обоза и артиллерии с одним лишь недельным запасом провизии и фуража, охотники продвигались вперед стремительно, однако, Серко избегал крупных населенных пунктов, предпочитая обходить их стороной. Привалы делали в степи или на опушке леса подальше от людских селений. К исходу третьих суток разведчики доложили, что накануне в направлении Звягеля прошел регулярный казацкий полк, которым по рассказам местных жителей командовал запорожский полковник Иван Донец.

— Так это ж наш давний приятель, — обрадовался Остап, — помнишь, мы с ним в Азове три месяца оборонялись от турок и татар?

— Да кто ж такое забудет? — ответил Иван. «Азовское сидение» он помнил хорошо. После поражения восстания Гуни, они с Верныдубом вместе с ним ушли на Дон, где в то время среди атаманов большим авторитетом пользовался старый знакомый Ивана Михаил Татаринов. Приняли донцы запорожцев хорошо, по — братски, тем более, что трехтысячный отряд Гуни оказался как раз кстати. Еще в июне 1637 года донские казаки захватили турецкую крепость Азов, выстроенную в устье Дона, но турки и татары постоянно пытались вернуть ее назад. Пока что все их попытки завладеть Азовом оказались безрезультатными, но все понимали, что с его утратой турки не смирятся и рано или поздно пойдут войной на Азов крупными силами. Вот поэтому запорожцев приняли с радостью, многие из них, в том числе Серко с Верныдубом, не стали уходить в нижние городки, а поселились в Азове, который за какой — нибудь год превратился в крупный торговый город. Однако казаки не теряли бдительности и к предстоящим военным действиям готовились самым серьезным образом. За два года фортификационных работ город превратился в неприступную крепость, включавшую в себя помимо собственно Азова еще два каменных «города» Топраков и Ташкалов. Протяженность каменных стен вокруг них составляла около 1100 метров. Ширина стены достигала 6 метров. Стены опоясывал ров, выложенный для прочности камнем, шириною 8 метров и глубиной 4 метра. Из Азовской крепости казаки тайно прорыли ряд подземных проходов, которые позволили бы совершать им неожиданные для врага вылазки. Донцы заранее приготовили также подкопы для взрывов и ямы — ловушки. Остап с Иваном вместе с другими запорожцами также занимались фортификационными работами в Азове, где и познакомились с Иваном Донцом, тоже участником восстания Павлюка. Он оказался земляком Серко, родом с Подолии, но также, как и Иван, в ранней юности ушел на Дон, где и прижился. Уже значительно позднее он появился на Сечи, получив там прозвище Донец. Впрочем, таким прозвищем запорожцы награждали многих донских казаков, поэтому почти в каждом курене был свой Донец. Их новый приятель оказался общительным компанейским парнем лет двадцати восьми, с шапкой темно — каштановых волос на голове и светлыми карими глазами. Ростом он был лишь чуть ниже Верныдуба, но уступал ему в силе, как и его ровесник Данила Нечай, ставший их четвертым приятелем. Чуть позднее Серко ожидало еще одно радостное событие: в Азове неожиданно объявился его давний приятель Федор Богун со своим сыном Иваном. Молодой Богун сразу понравился Ивану, так как хотя ему еще не исполнилось и двадцати лет, но был он отчаянно смел и дерзок, хотя далеко не безрассуден. Своим обострившимся магическим чутьем Серко сразу распознал в нем задатки характерника и в свободное время преподал немало из того, чему сам научился у Киритина и старой Солохи.

Однако, вскоре обучение пришлось прервать так как в январе 1641 года по стенами Азова внезапно появилось сорокатысячное войско крымского хана, а вслед за ним подошла турецкая армия. В июне турецко — татарские войска обложили Азов со всех сторон. Кроме янычар, крепость осаждали солдаты, набранные из арабов, греков, сербов, албанцев, венгров, валахов и других народностей, населявших земли, подвластные Османской империи. В турецкой армии находились также инженеры — подрывники из Испании, Венеции, Франции и Швеции. То были мастера по разрушению крепостных сооружений. Сосредоточенный в Анапе флот состоял из 100 каторг, 80 больших и 90 малых судов. Стенобитных пушек, стрелявших ядрами весом до пуда, насчитывалось около сотни. Общая численность турецко — татарских сил, прибывших к Азову, достигала 200–250 тысяч. Всей этой грозной силе противостояло пять тысяч казаков во главе с атаманами Осипом Петровым и Наумом Васильевым. Турецкие войска повели осаду крепости по всем правилам военного искусства. Огонь из тяжелых пушек нанес ей громадные разрушения. Стены были разбиты во многих местах до основания. Из 11 башен уцелели только 3, да и те сильно пострадали от обстрела. Спасаясь от пушечных ядер, казаки покинули дома и вырыли для жилья глубокие землянки. После столь сильного артиллерийского обстрела турки предприняли мощную атаку крепости. Удар численно превосходивших войск казакам было трудно отразить, и они оставили Топраков. Донцов спасли заранее вырытые подземные траншеи.

Серко сейчас вспоминал, как после этого осажденные вынуждены были большую часть времени проводить под землей в то время, как турки стали насыпать земляной вал вокруг азовских стен и даже выше них, устанавливая на его гребне тяжелые осадные орудия. Выпущенные из них ядра проделывали бреши в стенах, сносили дома, поджигали строения. Тогда — то он и обратился к атаману Петрову, с которым они сдружились еще подростками, и предложил подвести под земляной вал подкопы и взрывать его. Атаман поддержал это предложение, и тогда началась настоящая «подземная» война. Казакам удалось скрытно сделать несколько подкопов под вал и он вместе с осадными орудиями взлетел на воздух. Гуссейн — паша, силистрийский губернатор, командовавший осадой Азова, приказал насыпать новый вал чуть поодаль. С этой насыпи турецкая артиллерия в течение 16 суток днем и ночью вела обстрел городских стен и построек. Одновременно турки и сами повели в сторону крепости около 17 подкопов. Казаки рыли навстречу им свои ходы. В одну из таких вылазок пороховой заряд взорвался раньше, чем Серко рассчитывал, и его засыпало землей в подземном ходу. Спас его тогда Иван Донец, который рискуя жизнью, разгреб двухметровый слой рыхлой земли голыми руками и вытащил его, уже потерявшего сознание, на свет божий. С того времени они побратались, но со времени окончания «Азовского сидения» больше не виделись, так как Иван вернулся в Мурафу, а Донец остался в Азове.

Теперь узнав, что его побратим стал запорожским полковником и находится впереди всего в десятке верст, Серко откровенно обрадовался.

— Соединимся с Донцом, — сказал он Верныдубу, — вместе оно всегда лучше, а то тут того и гляди наткнешься на ляхов. Похоже, что они уже чувствуют себя здесь в пограничных районах полновластными хозяевами.

— Хорошо, — согласился Остап, — я здешние места неплохо знаю. Тут впереди верстах в двадцати или немного больше есть довольно большое местечко Шульжинцы. Донец его точно не минует. Готов биться об заклад, что он там заночует и остановится на отдых. А нам с утра да на отдохнувших за ночь конях, чтобы попасть туда, понадобится один переход.

Майская ночь на Украине короткая, кажется, вот только закатилось за горизонт на западе дневное светило, как уже вновь утренняя заря заиграла бледнорозовым светом на востоке. С первыми проблесками утра стали собираться в дорогу и охотники Серко. Пока коноводы распутывали стреноженных лошадей, а дежурные повара занялись приготовлением нехитрого завтрака, солнце поднялось над горизонтом, освещая своими ласковыми лучами изумрудную зелень лугов и дубрав — прекрасный весенний наряд украинской природы.

Снявшись с привала, полк двигался легкой рысью, почти шагом, рассыпавшись веером по слегка всхолмленной равнине с редкими перелесками. На всякий случай бдительный Верныдуб выслал далеко по сторонам конные разъезды, хотя Серко и не видел в этом особой необходимости — ведь где — то перед ними находился Донец со своим полком. Прошел час, второй. Солнце уже поднялось высоко, и утренняя прохлада сменилась нарастающим зноем. Многие охотники расстегнули жупаны и серьмяги, сбили на затылок шапки или вовсе сняли их, а кое — кто распахнул и рубаху на груди. В это время впереди на дороге показалось облачко пыли. Верныдуб подскакал к Ивану и озабоченно произнес:

— То наш разъезд возвращается. Стремглав летят хлопцы. Видимо, случилось что — то.

Серко молча сжал острогами бока коня и перешел на галоп, Остап последовал за ним. Минут через десять они встретили своих разведчиков, с удивлением заметив, что тех стало больше. Старший разъезда, пришпорив коня, подскакал к полковнику и взволновано доложил:

— В Шульжинцах идет бой! Полк Донца там стал на отдых и заночевал, а утром ляхи внезапно напали на них, сонных. Несколько казаков сумели вырваться из окружения, вон они с нами, но многие погибли. Говорят, что ляхи окружили несколько сотен казаков на окраине Шульжинцев и те еще отбиваются, но долго ли сумеют продержаться, один Бог знает!

Тем временем подъехал и остальной разъезд. Серко коротко переговорил с казаками Донца, но те мало чего могли добавить к уже к известной ему информации.

— Пан полковник, — говорил один из них, — мы и сами толком ничего не знаем. Спали в хате, когда поднялась внезапная стрельба. Едва успели схватить оружие и вскочить на коней, как увидели, что кругом ляхи. Их там не меньше тысячи или двух. Что мы впятером могли сделать? Пришлось удирать. Но на другой окраине Шульжинцев была слышна густая ружейная стрельба, похоже наши еще отбиваются.

— Ладно, — подумав, сказал Серко, — никто вас ни в чем не винит. Сколько тут до Шульжинцев осталось?

— Верст пять, не больше, — ответил казак. — Если пан полковник разрешит, мы пойдем проводниками.

Пока Серко уточнял обстановку, Верныдуб уже возвратился назад, приказав сотникам выстраиватьполк в походную колонну и двигаться махом.

— Там наши погибают, — коротко разъяснил он ситуацию, — казаков полковника Донца окружили ляхи. Если поторопимся, может кого — то еще удастся спасти.

Полк несся к Шульжинцам быстрой рысью порой переход на галоп, и, когда до местечка оставалось версты две, все явственно услышали ружейную стрельбу на его противоположном конце.

— Держатся наши еще, — крикнул Верныдуб, поравнявшись с Серко, — ну, сейчас пойдет потеха!

— Давай разделимся, — ответил тот, — я пойду прямо через Шульжинцы и ударю на ляхов в лоб, а ты обогни местечко и поспеши на помощь тем, кто там держит оборону.

— Добро! — сверкнул зловещей улыбкой Верныдуб, выхватывая саблю из ножен. — Ну, держитесь, паны — ляхи!

Полк разделился, половина охотников последовала за Серко, другие вместе с Верныдубом устремились в обход местечка туда, где все еще не прекращалась ружейная стрельба.

Появление в центре Шульжинцев Серко с его людьми застало собравшихся на площади несколько сотен поляков врасплох. Видимо, никто из них не ожидал внезапного нападения, поэтому, пока большая часть их товарищей вела бой с окруженными на краю местечка казаками Донца, они нашли себе более подходящее занятие. В центре площади был установлен столб, к которому была привязана какая — то простоволосая женщина в длинной рубахе. Вокруг столба были навалены вязанки хвороста, дров и несколько снопов прошлогодней соломы, которую кто — то уже поджег факелом. Удушающий дым окутал привязанную к столбу женщину, а огонь уже перекинулся на сваленные кучей вокруг столба хворост и дрова. Еще совсем немного и огонь охватил был несчастную, но в это время прогремел слитный залп из ружей и пистолетов и часть поляков, сраженные выстрелами, упали на брусчатку мостовой. Те, кто уцелел, бросились врассыпную, спасая свои жизни, но всадники, словно ангелы мести, догоняли убегавших и без всякой жалости рубили их саблями. Когда с поляками на площади было покончено, все устремились к окраине местечка, где уже вступил в бой отряд Верныдуба.

Сам Серко, сердце которого внезапно учащенно забилось при виде женщины, которую поляки собирались сжечь на костре, спрыгнул с коня, вместе с несколькими поспешившими ему на помощь охотниками, разбросал уже занявшийся хворост и перерезал веревки, обвивавшие ее тело. Голова женщины была бессильно опущена вниз, длинные седые волосы закрывали лицо, спускаясь ниже груди. Видимо, от пережитых страданий она потеряла сознание. Серко отбросил с ее лица седые космы и не смог сдержать вырвавшегося из груди крика:

— Горпына!!

Старуха с трудом открыла затуманенные болью глаза и вдруг на какую — то долю секунды ее лицо изменилось, на нем словно промелькнул образ молодой женщины, которую Серко знал когда — то давно. Спустя мгновение лицо вновь приобрело прежний старческий вид и она с трудом произнесла заплетающимся языком:

— Не Горпына, Солоха я. А ты пришел… я знала, что придешь…

Ее голова вновь бессильно спустилась на грудь и она умолкла.

— Эй, кто там! Воды мне! — бешено выкрикнул Иван. Кто — то из его людей тут же протянул полковнику кожаную флягу с холодной водой. Серко брызнул ею в лицо Солохи и та вновь пришла в себя.

— Как ты здесь оказалась? Почему ляхи хотели тебя сжечь? — взволнованно спросил Иван, поддерживая голову женщины в ладонях.

— Я давно здесь живу, — еле слышно ответила она. — Кто — то из местных сказал ляхам, что я колдунья и помогала казакам… Они пытали меня… Хотели сжечь, как ведьму… Теперь я умираю… Но я знала, что появится тот, кому я передам все свое искусство и тогда умру спокойно… Вот ты и пришел…

— Ты не умрешь, — твердо сказал Серко, — мы сейчас же найдем лекаря и он тебе поможет.

— Никто мне уже не поможет, — на ее лице мелькнула слабая улыбка. — Я сама лучше любого лекаря умею врачевать, ты это знаешь, но и мое искусство бессильно превозмочь то, что давно предначертано свыше.

Она вновь умолкла, затем собрав последние силы, произнесла:

— Наклонись ко мне, Иван. Ближе.

Иван наклонился к ее лицу, Солоха широко раскрыла выцветшие старческие глаза и вдруг его словно поразило молнией — такой могучий поток энергии перешел от Солохи к нему, наполнив все его естество непонятной чудовищной силой так, что даже волосы поднялись на голове. В следующее мгновение лицо старой чаровницы стало удивительно умиротворенным и спокойным, на нем даже появилось выражение какого — то неземного блаженства.

— Найди мою дочку… Мотрю, — прошептала Солоха, взяв его слабеющей рукой за рукав жупана, — и, когда понадобится совет, обращайся к ней… Она живет на Левобережье в…

Не договорив последнего слова, Солоха вдруг дернулась, предсмертная конвульсия исказила ее лицо, она вытянулась во весь рост и испустила дух.

Иван приказал отнести ее тело в ближайший дом, а сам вскочил на коня и поскакал туда, где еще шел бой. Оказалось, что казаки Донца успели сбить табор из возов и теперь, засев внутри его, успешно отбивались от поляков, хотя и несли потери. Появление Верныдуба, а затем и остальной части полка Серко оказалось весьма своевременным. Не выдержав внезапного удара неизвестно откуда появившейся казацкой конницы, поляки обратились в бегство. Верныдуб некоторое время преследовал их, но затем возвратился назад. Когда Иван подъехал к месту боя, его ожидало еще одно скорбное известие: оказалось, что Иван Донец погиб.

Среди охотников потерь не было, но казаков полегло немало. Когда всех погибших вместе с Солохой предали земле в единой братской могиле, насыпав над ней по обычаю высокий курган, стали думать, как быть дальше. Не успевшие убежать и захваченные в плен поляки, пытаемые каленым железом, дали показания, что полк Донца атаковали только три хоругви полковников Коссаковского, Суходольского и Рожажовского, но за ними движутся Фирлей, Остророг, Лянцкоронский со всеми своими войсками. Численность этого войска пленники точно не знали, но утверждали, что оно не меньше шести тысяч.

— Надо отходить, — сказал Серко есаулу Петру Стягайло, который теперь вступил в командование остатками полка Донца, — тебе с твоими людьми советую отступить к Брацлаву, где сейчас Нечай, а нам, пожалуй, настала пора идти на соединение с гетманом. Я, признаться думал, что тут в приграничной полосе один только воевода брацлавский со своими хоругвями, а оказывается, ляхи подтянули сюда и регулярные войска. Нам с такой силой в одиночку не справиться, это хорошо подготовленные профессиональные воины..

— Да, — сокрушенно сказал Стягайло, — надо отступать. Только вот как после такого позора на глаза гетману показаться…

— Военное счастье изменчиво, — философски заметил Иван, — Донец, упокой Господь его душу, все сделал правильно и упрекнуть его не в чем. А, если и было бы за что, то он заплатил за свои ошибки дорогой ценой. Бог ему теперь судья, а не гетман. Впрочем, поступай, как считаешь нужным, ты теперь сам полковник. А мы отходим на соединение с Хмелем. По слухам, он уже выступил из Чигирина и движется к Староконстантинову.

В этот момент ни Серко, ни Стягайло еще не знали, что с основными силами Фирлея уже столкнулись казацкие полки Таборенко, Яцкевича и Кривоносенко и оказались по одиночке разбитыми в жестоком сражении. Все полковники погибли, но умирая, Кривоносенко, достойный сын славного отца, приказал оставшимся в живых казакам разгромленных полков отходить от Острополя и двигаться навстречу гетману.

Таким образом к началу июня обширная территория Подолии от Бара до Звягеля[1] оказалась очищенной от казацких гарнизонов и различных ватаг местных опрышков. Окрыленные успехом, вожди польского войска соединились между собой, при этом Лянцкоронский и Остророг, оставив Бар, подтянулись к Фирлею. Объединенными силами они предполагали двигаться к Староконстантинову, но полученные известия о подходе к Меджибожу, где Лянцкоронский оставил гарнизон из немецкой хоругви Корфа и полка Синявского, крупных казацких сил, заставили их скорректировать свои планы. Лянцкоронский, взяв четыре отборных хоругви Остророга, поспешил на выручку своих подчиненных, Фирлей же с основными силами продолжал движение к Староконстантинову.

Между тем, подошедший к Меджибожу брацлавский полковник Данила Нечай, полк которого превышал двадцать тысяч казаков, стал табором под городом, осадив его. Когда же посланные Лянцкоронским четыре хоругви Остророга попытались прорвать кольцо осады, Нечай, опытный воин, сам охватил их своим полком. Сложилась почти катастрофическая для поляков ситуация, но подошедший сюда Лянцкоронский решительным ударом с фланга сумел прорвать кольцо окружения и продержаться до тех пор, пока Корф с Синявским оставили Меджибож. Одновременно и хоругвям Остророга удалось вырваться из ловушки, в которой они оказались. При такой счастливой развязке Лянцкоронский поспешил отступить к Староконстантинову, получив известия, что на помощь Нечаю спешит уманский полковник Степан Байбуза. Позднее выяснилось, что сюда же подходят и основные силы Хмельницкого, которым по показаниям взятых в плен «языков», нет числа.

Староконстантинов, история которого ко времени описываемых событий насчитывала целое столетие с четверьтью, с середины ХVI века принадлежал князю Константину Острожскому, а в 1620 году перешел во владение князей Заславских. Еще в 1571 году в городе были возведены замок и укрепления вокруг него. Староконстантинов окружал земляной крепостной вал, укреплённый брёвнами, по углам которого были построены каменные башни. Выходом из города были трое ворот: Старицкие на реке Икопоть в сторону Острополя, Меджибожские на реке Случ в сторону Меджибожа, Львовские — в западном направлении к Збаражу. Перед валом был вырыт ров, который соединял между собой реки. На вершине треугольника, на месте слияния рек, позднее был построен каменный замок, который служил своеобразным фортом в случае взятия врагом первого ряда укреплений. В западной части замка вместо стены были хозяйственные постройки и церковь, а также башня. В центре замка была построена деревянная сторожевая башня, с высоты которой просматривалось расстояние до 30 км от города для обнаружения приближающихся врагов. О серьёзности укреплений города говорит то, что, начиная с 1575 года, крымским татарам ни разу не удалось взять его приступом, даже в 1618 году, когда на Подолию вторглась тридцатитысячная татарская орда.

После начала казацкого восстания Староконстантинов, благодаря своему географическому положению, стал своеобразным пограничным пунктом, вокруг которого в дальнейшем постоянно происходили столкновения польских войск с запорожскими полками Богдана Хмельницкого. Здесь в июне 1648 года сражался с Иеремией Вишневецким народный вождь полковник Максим Кривонос; неподалеку от города на речке Пилявка в сентябре того же года казацкие войска разгромили армию польских региментарей Заславского, Конецпольского и Остророга; сюда сейчас торопился со всеми своими силами Богдан Хмельницкий, получив известия о вторжении польских войск на казацкую территорию и о том, что вышедшие им навстречу полки Донца, Таборенко, Яцкевича и Кривоносенко разбиты превосходящими силами противника.

К этому времени запорожский гетман собрал под свои знамена огромную армию, численность которой вряд ли знал и сам. Со всех концов обширного края к его западным границам стали стягиваться казацкие полки и все те, кто хотел вступить в ряды казаков. К Чигирину с левого берега Днепра подтягивались полки Матвея Гладкого, Мартына Небабы, Мартына Пушкаря, Антона Гаркуши. Прибыли в гетманскую ставку со своими реестровиками Филон Дженджелей и Михаил Кречовский. На марше после выступления из Чигирина к Войску должны были присоединиться Богун, Морозенко, Хмелецкий, Байбуза, Нечай и другие полковники.

В начале мая 1649 года, когда трава пышным ковром укрыла землю и дороги стали более или менее проходимыми, огромная армия восставшего народа выступила в поход. На многие мили растянулось казацкое войско. Далеко впереди и по сторонам его виднелись конные разъезды, внимательно озирающие местность вокруг, хотя тут, в самом центре казацкого края, опасаться внезапного нападения оснований не было. Войско двигалось не торопясь, несколькими колоннами с разных операционных направлений. Сам Хмельницкий спешить не видел особого смысла, ожидая прибытия крымского хана, еще только подходившего с юга по Черному Шляху. Ислам — Гирей вел с собой опытных в военном ремесле крымских горцев, буджацких татар, черкесов с обритыми наголо головами. С далеких заволжских степей прибыли в Крым даже ногайцы Никто из волонтеров не требовал платы, они рассчитывали поживиться за счет поляков. Хан обещал привести с собой восьмидесятитысячную орду, но и без татар, сил у Хмельницкого было достаточно. Его армия росла не по дням, а по часам, и уже при выходе из Чигирина она превышала 120 тысяч человек. В его распоряжении были полки славной запорожской пехоты, не раз доказавшей свою стойкость и мужество в боях. Вместе с реестровыми казаками они составляли костяк всего войска. Больше половины всей армии составляла конница — лошадей у казаков теперь было в избытке. Обоз растянулся больше, чем на десяток миль. Упрямые быки и круторогие волы неторопливо тащили высокие, сбитые из толстых широких досок, возы с запасами пороха, фуража и провианта. На возах же перевозили и фальконеты. Кулеврины на колесах двигалась на конной тяге своим ходом. Гетман объезжал казацкие полки, вглядываясь в мужественные, загорелые лица своих воинов.

— Никогда прежде не выставляла Запорожская Сечь такого воинства, — с гордостью думал он. — Этим воинам не страшны ляхи. Они их уже били и еще не раз побьют.

Получив сведения о подходе основных сил Хмельницкого Фирлей, Лянцкоронский, Остророг, Конецпольский и другие польские командиры, перешедшие Горынь, соединились вместе у Староконстантинова и стали решать, как поступить дальше. Известие о приближении запорожского гетмана и крымского хана, даже в сердцах самых отважных вызывало трепет, тем более, что по слухам, распространившимся по лагерю, казацкое войско насчитывало триста тысяч, а крымский хан вел с собой стотысячную орду. Сами эти цифры гипнотизировали, заставляли трепетать сердца, леденеть кровь в жилах и замирать от ужаса. Уже немало челяди и даже шляхтичей спешили покинуть региментарей и отойти в Малую Польшу. Фирлей все отчетливее понимал, что нужно немедленно отступать, пока он не растерял все войско, однако в каком направлении следует отходить, было неясно. Король, которому он отправил донесение о сложившейся ситуации, приказал перейти Горынь и двигаться к Сокалю, где сосредотачивалось кварцяное войско и часть посполитого рушения из трех воеводств. Еще две недели назад такой приказ был легко выполним, но сейчас это было вряд ли возможно. Узнав о подходе Хмельницкого, поднялся весь край и продвигаться к Сокалю пришлось бы с постоянными боями.

Наконец, после долгих дебатов было решено оставить Староконстантинов, отойти западнее к Збаражу, наследственному владению князей Вишневецких, и здесь, укрепившись, ожидать подхода основных королевских сил. Переход не занял много времени и, расположившись в предполье перед обоими збаражскими замками, шеститысячное войско Фирлея приступило к оборудованию лагеря, а также к заготовке в спешном порядке провизии и фуража из окрестных населенных пунктов. Но и здесь тревога, охватившая поляков под Староконстантиновом, не покидала их. Челядь открыто грозила перейти на сторону Хмельницкого, некоторые шляхтичи со своими хоругвями, покидали замок и уходили к Львову, пока еще можно было. Панику возбуждали и рассказы все большего числа беглецов, вынужденных оставить насиженные места перед приближением Хмельницкого.

Князь Иеремия Вишневецкий, хранивший обиду на короля и сейм, за то, что ему не была вручена булава великого коронного гетмана, которую он заслуживал больше других польских военачальников, все еще находился за Горынью и к региментарям не присоединился. Однако узнав о том, что против Фирлея, Остророга и Лянцкоронского выступил сам Хмельницкий, он после долгих размышлений смирил гордыню, и в конце мая перешел Горынь, хотя от тех хоругвей, с которыми он стоял при Пилявке в сентябре прошлого года, осталось, даже с учетом присоединившегося к нему названного сына Дмитрия Ежи Вишневецкого, всего около трех тысяч солдат… Узнав, что Фирлей и другие военачальники укрылись в Збараже, князь Иеремия также подошел туда, хотя многие советовали ему не делать этого, обоснованно указывая на серьезную опасность со стороны запорожских войск. Вишневецкий понимал, что вряд ли кто осудил бы его, останься он в стороне, ведь те же Фирлей и Конецпольский, как раз наиболее активно выступали против вручения ему гетманской булавы, однако, долг перед Отчизной оказался сильнее обиженного самолюбия и гордости. Все же, подойдя к Збаражу, князь поначалу не стал присоединяться к основным силам Фирлея, а остановился отдельным лагерем в стороне, готовый в случае необходимости к скорому отходу.

… Серко встретился с гетманом, когда тот подошел к Староконстантинову. Прибытие двухтысячного отряда охочекомонных обрадовало Хмельницкого не меньше, чем встреча со старинным приятелем. В первое мгновение Серко даже не узнал в этом несколько располневшем и немного обрюзгшем пятидесятипятилетнем мужчине того Богдана, который всего четыре года назад вместе с ним осаждал Дюнкерк. Изменилось не только лицо, дышащее надменной гордостью, но стала другой и вся фигура Хмельницкого, приобретя важную, полную собственного достоинства, осанку. Иван подумал, что, пожалуй, лишь его живые черные глаза с лукавой хитринкой в их уголках остались прежними. Хотя гетман за последнее время и стал относиться к окружающими с изрядной долей превосходства и высокомерия, однако с Иваном кичиться не стал и держал себя с ним запросто, как в бытность свою чигиринским сотником. В гетманском шатре нашелся и не один корец забористой оковитой, и приличествующая такому радостному событию закуска. Прежде всего, помянули безвременно ушедших общих побратимов Максима Кривоноса, Ивана Ганжу и Федора Богуна, затем перешли к воспоминаниям о делах старины глубокой: о морском походе на Крым; боях под Смоленском; восстании Линчая; славных битвах под знаменами принца де Конде. Было что вспомнить старым запорожским товарищам и о чем поговорить. Наконец, когда оба находились уже в изрядном подпитии, а жупаны на груди обоих расстегнуты так, что видны были нательные рубахи, Хмельницкий озабоченно сказал:

— Куда же мне тебя девать? Реестр уже составлен и утвержден на раде, полки сформированы. Вакантных полковничьих должностей у меня нет.

— У меня же охотники, — напомнил ему Серко, — они не особенно стремятся в реестр. Я их содержу на свой кошт, да и трофеев хватает. А что касается меня, то для своих людей я не то, что полковник, а царь и Бог.

Гетман на минуту задумался, пригладил рукой редеющие волосы на голове, затем тоном, не терпящим возражения, произнес:

— Нет. Так не годится. Ты уже был куренным атаманом и запорожским полковником, когда тот же Нечай или Иван Богун еще под стол пешком ходили. Назначаю тебя наказным полковником и будешь со своими охотниками выполнять обязанности разведчиков. Хорошая разведка нам ой как необходима. Ну, давай за твое назначение выпьем еще по чарке akva vita! На погибель ляхам!

В Староконстантинове Хмельницкий не был намерен задерживаться долго, так как уже вскоре ожидал прибытия сюда Ислам — Гирея. Серко все это время оставался при гетмане, не получая какого — либо конкретного задания, так что имел возможность лишний раз заняться обучением своих людей. Пока под руководством Верныдуба они до седьмого пота треиировались в рубке лозы, вольтижировке, стрельбе и фехтовании, сам он успел повидаться со своими давними приятелями Иваном Богуном и Данилой Нечаем. Оба молодых полковника не знали, куда усадить знаменитого запорожского атамана и чем угостить. Тогда же Серко встретился со многими из тех, кого знал раньше, и познакомился с ранее незнакомыми ему Станиславом Морозенко и Петром Дорошенко, внуком незабвенного Михаила Дорошенко и сыном Дорофея Дорошенко, бывшего под Смоленском наказным гетманом. Юноша сразу понравился Ивану, в свою очередь и Петр с самого детства был наслышан о его подвигах. Однако продолжить знакомство им помешало приход татарского войска во главе с ханом.

Соединившись вместе, Хмельницкий и Ислам — Гирей, не тратя попусту времени, выступили к Збаражу. Получив об этом известие, князь Вишневецкий также не стал испытывать судьбу и присоединился к Фирлею. Его приход взбудоражил весь польский лагерь. Шляхтичи и чернь в один голос требовали от региментарей просить князя возглавить войско. С приходом Вишневецкого тревога и волнения в лагере, словно по мановению волшебной палочки, улеглись, а воинов охватили отвага и энтузиазм. Успокоилась и чернь, не помышляя больше о бунте, такое магическое воздействие произвело на всех одно лишь имя грозного князя. А спустя несколько дней, в субботу, когда солнце уже склонилось к западу, к Збаражу подступили татарское войско во главе с самим ханом и казацкое — под началом гетмана, показавшиеся полякам темной грозовой тучей, нависшей над горизонтом и готовой разразиться всесокрушающим ливнем из свинца и железа.

Едва ли больше десяти тысяч поляков, не считая челяди и обозной обслуги, осмелились противостоять многократно превышающей их численность казацко — татарской орде, но мало кто из них сомневался в исходе этой битвы, если в ближайшее время на помощь осажденным не подойдет король с кварцяным войском. Вся Украйна, Подолия, Волынь и Заднепровье шла за народным вождем, каждый, у кого даже был один только засапожный нож, спешил присоединиться к Хмельницкому. С ним был и хан, лично возглавлявший своих воинов в походе только, когда их численность превышала восемьдесят тысяч всадников, но в этот раз, помимо Крымской орды, под его началом шли белгородские и добруджские татары, силистрийские и румелийские турки, выступившие в поход по повелению султана, а также свирепые и полудикие ногайцы, прибывшие сюда из далеких заволжских степей. В рядах ханского войска находились черкесы в черных бурках с обритыми головами, валахи, молдоване и даже ватаги сербов и болгар.

Казалось, новый могучий и грозный Аттила, Бич Божий, стоит у ворот Речи Посполитой, сокрушить которые ему не составит труда. А затем на земли Короны хлынет настоящий потоп новых переселенцев, которые сметут все шляхетское и польское, подобно тому как разлившаяся паводковая вода уносит дома и постройки, людей и животных, не оставлял от них даже следа.

То, что именно здесь, под стенами Збаража сейчас решается судьба Речи Посполитой, понимали все его защитники, которые в глубоком молчании выстроились перед своим лагерем, готовясь к отражению атаки. Центр обороны возглавил Александр Конецпольский с тяжелой конницей. Левым флангом командовали Фирлей с Лянцкоронским, здесь же во втором эшелоне стояли хоругви Яна Собесского и Синявского. На правом крыле поляков находились Вишневецкий с Остророгом.

Хотя солнце уже склонилось к самому горизонту и его багровые лучи окрасили цветущую зелень луга в кровавые тона, это не остановило татар. Развернувшись плотной лавой еще на марше, татарская конница с ходу ударила в центр польского построения. Гулкий топот конских копыт слился в одну протяжную грозную симфонию, в которой явственно звучала нота «смерть». Всадники, с хищным оскалом на лунообразных лицах, в однообразных остроконечных шапках и кожухах, наброшенных прямо на голое тело, со слитным завыванием «Алла», вырывавшимся из тысяч глоток, казались полякам выходцами из потустороннего мира. Когда до передних польских рядов оставалось не более двухсот шагов, в их руках взметнулись вверх тугие короткие луки. Небо потемнело от сотен тысяч выпущенных стрел, в лучах закатного светила кроваво блеснули десятки тысяч кривых татарских сабель. Выполняя команду Конецпольского, продублированную командирами подразделений, гусарские копья приняли горизонтальное положение, разящими серебряными молниями сверкнули тяжелые палаши. Водопад стрел обрушился на панцири и шлемы гусар, не причинив, впрочем, большого урона тяжелой коннице, надежно защищенной своей броней. Почти в то же мгновение грянули орудия, установленные на валах позади польских хоругвей, укутав все предполье густым пороховым дымом. Пушечные ядра без труда находили свои жертвы, так как артиллерия била почти в упор. Черная волна татарской конницы налетела на стену ощетинившихся копьями «крылатых» гусар и разбилась об нее, обагрив изумрудную зелень луга потоками алой крови.

Не сумев поколебать польский центр, татары, понеся первые, довольно ощутимые, потери, откатились назад, но попыток вновь прейти в атаку больше не предпринимали. До самой темноты лишь отдельные всадники соревновались в искусстве сабельного боя, вызывая друг друга на герцы, а затем противники разошлись на отдых.

Однако, польские командиры поняли, что допустили ошибку, чрезмерно растянув лагерь, и поэтому жолнеры вместо отдыха всю ночь насыпали новые валы, и оборудовали шанцы, сужая его. Хмельницкий, в свою очередь, ночью придвинул свой табор из скованных цепями возов ближе к польскому, намереваясь с утра начать новую атаку. Встретившись поздним вечером с Ислам — Гиреем, он обсудил с ним предстоящие совместные действия и клятвенно заверил хана, что следующей ночью они будут ночевать в польском лагере.

Князь Иеремия едва ли не до самой зари находился на валах, пытаясь хотя бы примерно определить численность вражеского войска. Подсчитывая ночью костры, пылавшие в казацком таборе и татарском коше, он пришел к выводу, что сведения о количестве казаков и татар явно преувеличены. По его прикидке силы Хмельницкого (без обозной обслуги) включали примерно сто тысяч человек, а хана — около шестидесяти тысяч. Впрочем, даже при всем этом их соотношение составляло примерно один к 15 или даже к 20, так как численность польского войска не превышала 9 -10 тысяч человек, не считая челяди и обозной обслуги, которой было раза в три больше.

Но вот постепенно костры стали гаснуть, все понемногу смолкло вокруг. И в Збараже, и в казацком таборе, и в татарском коше воцарилась тишина, лишь изредка прерываемая окриками часовых. И поляки, и все несметное татарско — казацкое воинство погрузились в глубокий сон.

Польские региментари ожидали, что штурм Збаража начнется на рассвете. Действительно, с первыми проблесками зари чернь, казаки, татары, стали заполнять все необъятное пространство перед позициями польских войск и лишь тогда поляки воочию убедились, какая несметная сила вышла на бой с ними. Это не был еще настоящий штурм, казацкие полки только выводились на исходные рубежи, откуда, повинуясь взмаху гетманской булавы, должны будут, подобно смерчу, обрушиться на позиции поляков. Бесчисленная казацкая конница волновалась позади пехотных полков, словно высокая трава на ветру, еще дальше темной тучей вплоть до самого горизонта нависли татары.

С первыми солнечными лучами артиллерия Хмельницкого открыла огонь по польскому стану. Теперь, после его сужения, в центре нового построении оказались хоругви Фирлея и скрытые за ними орудия. Ядра казацких пушек градом сыпались на польский стан, польская артиллерия отвечала не менее интенсивным огнем своих орудий. Однако, артиллерийская дуэль продолжалась недолго и не принесла особых результатов. Тогда по взмаху гетманской булавы начался штурм. Поляки успели окружить валы глубоким рвом с эскарпами и вот в него первыми, демонстрируя глубокое презрение к смерти, ринулись полуголые запорожцы с дымящимися люльками в зубах и с кривулями в руках. За ними быстрым шагом стройными рядами двинулись три тысячи казаков старейшего Переяславского полка во главе с Федором Лободой, уманцы, которых вел удалой наказной полковник Степан Байбуза, Черкасский полк Яся Воронченка, Корсунский полк, предводительствуемый лихим красавцем Морозенко, освободителем Волыни, могучий двадцатитысячный полк Данилы Нечая, брацлавского полковника. Сколько их еще шло в первых рядах, подпираемых сзади казаками остальных полков, конницей и татарами было известно, пожалуй, одному лишь запорожскому гетману, который сам мчался в бой в огне и дыму, впереди своих полков, но зорко следил за всем тем, что происходит в его войске.

А сколько их пало, не добежав до рва, скошенных почти в упор пушечными ядрами и ружейным огнем не знает никто. Лишь седые бандуристы позднее воспоют славу их подвигу в своих думах. Но тысячи остальных дошли до рва, уже заполненного телами погибших товарищей, в упоении боем не замечая ран и крови, покрывших их полуобнаженные тела, и стали взбираться на валы. Сюда стремились все атакующие, так как в этой мертвой зоне они были недосягаемы для пушек, изрыгавших огонь по дальним шеренгам. Но здесь щтурмующих встретила усеявшая вершину вала немецкая пехота и драгуны, выкашивая их ряды почти в упор ружейным огнем. Тем не менее, те все в крови и черном пороховом дыму снова и снова накатывались на польские укрепления, стремясь взобраться на валы, прорваться к канонирам и искрошить их своими кривулями. И вновь, и вновь их отбрасывал назад ружейный огонь драгун и немецкой пехоты, но иного пути, как продолжать наступать, у штурмующих не было, так как сзади их подпирали новые толпы казаков и татар. Все смешалось в этой дьявольской мясорубке, валы сплошь были залиты кровью, ноги нападавших скользили по липкой кровавой грязи, но они все равно рвались вперед. Наконец, передним рядам удалось взобраться на вершину валов и в ход пошло холодное оружие. Атакующие уже не надеялись сохранить свои жизни, главное было дотянуться до противника и нанести ему удар саблей или ножом, а то и голыми руками или впиться в горло зубами. Многие так и умирали с оскаленными зубами, с залитыми кровью лицами, ничего не видя вокруг в свой последний смертный час. Накал боя был настолько страшным, что напротив вала, опоясывающего польский лагерь, вырос вал из тел погибших, но ни гетман, ни хан прекращать штурм не собирались. Наоборот, хотя запорожцы полегли почти все, переяславский полк большей частью также лежал возле вала, а брацлавский и уманский полки значительно поредели, Хмельницкий бросил им в помощь гадячский полк знаменитого Кондрата Бурляя, могилевский полк прославленного в последующем Ивана Богуна, грозный белоцерковский полк Михаила Громыко, даже прилуцкий полк свирепого Филона Дженджелея. Хан, поддерживая порыв гетмана, отправил в бой черкес, часть добруджских татар, силистрийских и румелийских турок.

Час спустя сражение достигло своего апогея. Казалось, пришел последний смертный час для всего польского войска. Бой шел уже на валах, противники сошлись в ужасной рукопашной схватке, когда бьются насмерть грудь об грудь, отбросив в сторону оружие. Сам, немолодой уже годами, Фирлей с окровавленной саблей в руках метался на валу в первых рядах, ободряя солдат и личным примером возбуждая в них отвагу. Сохрани атакующие наступательный порыв еще на какое — то время, неизвестно, чем бы все это закончилось, однако, повинуясь сигналу хана, татары стали покидать поле боя, а за ними отошли и казаки. Атаки прекратились, однако артиллерийский и ружейный огонь продолжался вестись до конца дня, загасив свечу жизни не у одного поляка.

Хмельницкий, внимательно наблюдавший за ходом битвы и не упускавший из виду ни одной ее детали, убедился, что поляки обороняются умело и сходу их позиции взять трудно. Однако опытным глазом бывалого воина он разглядел, что часть валов у широкого пруда, находящегося между обоими замками (в тылу польского лагеря) не завершена до конца. Посоветовавшись с ханом, он приказал подвести свой табор еще ближе к польскому, а татары плотно окружили и замки, и пруд с юга, замкнув тем самым кольцо осады. В свою очередь Фирлей и Вишневецкий пришли к выводу о необходимости еще больше сузить лагерь, насыпав новые валы, чего и добивался запорожский гетман, полагая, что в результате они не станут досыпать старые валы у пруда и не успеют за ночь соорудить там новые.

Двадцать три полковника привели свои полки к Збаражу и почти половину из них с первыми проблесками солнечных лучей бросил Хмельницкий на штурм валов польского лагеря в месте их соединения с прудом. Как он и предполагал, поляки не стали дооборудовать здесь старые валы и не успели возвести новые. Гетман правильно рассчитал, что это самое уязвимое место в польском лагере, но он не мог знать, что обороной здесь командует один из самых старых и опытных командиров — полковник Рожажовский. Чуткий и осторожный, как лисица, Рожажовский не стал дожидаться пока казаки полезут на валы, а сразу двинул против них панцирную хоругвь, в то время, как его пехота открыла по наступающим плотный огонь с вершины вала. Против натиска «крылатых гусар» казацкая пехота, у которой при себе не было даже пик, не могла устоять и обратилась в повальное бегство, но сзади ее подпирали новые толпы казаков. Поняв, что замысел его не удался и, видя, что валы с ходу взять не удалось, гетман, спасая свою пехоту, бросил на ее выручку конницу, двинув одновременно в наступление по всему фронту остальные полки. Поддерживая казаков, Ислам — Гирей подал сигнал к атаке татарам. В воздух взвились тучи стрел, выпущенных из коротких, но обладающих огромной убойной силой, татарских луков, и казаки ринулись на штурм польских позиций. Особенно тяжело опять пришлось Фирлею, который со своими хоругвями являлся как бы краеугольным камнем всей польской обороны. Натиск казаков на участок валов, где он оборонялся, был столь ужасен, что своими трупами они опять, как и накануне заполнили ров почти до самого верха. Несмотря на то, что поляки мужественно оборонялись, казаки и татары продолжали упорно лезть на валы, устилая их своими бездыханными телами. Не лучше пришлось и Лянцкоронскому с Остророгом, которые с трудом сдерживали атакующих на своих участках обороны. Казакам корсунского, могилевского и гадячского полков мощным натиском удалось вбить клин между ними и прорваться во второй эшелон обороны, прижав хоругви Яна Собесского к самой кромке пруда.

… Все эти дни Серко участия в сражении не принимал. Его полк гетман держал в резерве, намереваясь использовать лишь в самом крайнем случае и, как казалось Ивану, сейчас это время настало. Вся панорама боя открылась перед ним, как на ладони, и, обладая рысьим зрением, он со своего места мог наблюдать удар могилевского полка, врезавшегося в стык хоругвей Лянцкоронского и Остророга. Впереди на могучем буланом в яблоках жеребце, словно бог войны и ангел мести, летел неукротимый Иван Богун, раздавая направо и налево удары саблей, сверкавшей в его руках будто разящий меч самого архангела Михаила. Вбив клин между польскими хоругвями, полк разделился и каждый его фланг обрушился на поляков, расширяя отвоеванное пространство, куда в тот же момент, стремительно ворвался корсунский полк во главе с лихим красавцем Морозенко. Серко в восторге даже приподнялся в стременах, чтобы лучше видеть эту ураганную атаку, но это было еще не все. Буквально несколько минут спустя немного сбоку по хоругвям Яна Собесского ударил гадячский полк, прижав их к самому пруду. Иван хорошо видел, как Кондрат Бурляй, несмотря на то, что ему было уже под шестьдесят, сам вел в бой своих заднепровцев и страшен был в рукопашном бою старый полковник с развевавшемся на ветру седым оселедцем, возглавлявший морские походы на Крым еще во времена Михаила Дорошенко. Забыв старую вражду, вслед за Бурляяем, бывшим некогда их смертельным врагом, в польские хоругви врезались тысячи татар. Казалось, еще совсем немного и Лянцкоронского, Остророга и Собесского уже ничего не спасет, но коварная Беллона распорядилась иначе…

Накал боя передался в глубину лагеря, где уже стали раздаваться крики о необходимости отступления к замкам. Услышав их, Вишневецкий подскакал к паникерам, крикнув в гневе: «Лучше принять смерть здесь, чем ждать пока Хмельницкий будет тащить нас за ноги из замков, потому что ничего другого не выйдет, если отступим в замки. Даже, если мы сами какое — то время могли бы укрываться за их стенами, куда денем обоз и всю челядь?!» Видя, что паникеры устыдились, и крики об отступлении прекратились, он обратился к тем, кто находился в лагере с коротким призывом: «Кому любо умереть со мной, ко мне!». Воодушевленные словами князя, к нему присоединились не только те, кто еще несколько минут ратовал за отступление, но и большинство челядинов. Во главе с Вишневецким, лично возглавившим свои собственные и сына панцирные хоругви, они ринулись на казаков и татар, напиравших на хоругви Собесского, отбросили их от валов и частично загнали в пруд, густо окрасив воду кровью атакующих…

Картина на поле боя изменилась стремительно. С замершим сердцем Иван видел, как «крылатые гусары» разметали корсунцев, словно смерч сухую солому. Морозенко, оказался в окружении один и, вертясь на коне, словно уж, отбивался сразу от десятка гусар, стремившихся взять его живым. На выручку побратиму ринулся Иван Богун, напоминавший в своей развевающейся керее горного орла, но навстречу ему метнулась гусарская хоругвь и сам могилевский полковник оказался в окружении, вынужденный отбиваться от наседающего на него противника. Получив неожиданную помощь, Остророг также перешел в наступление, ударив с фланга на заднепровцев хоругвями полковников Мисельского и Клодзинского, а Лянцкоронский повернул хоругви ротмистров Панского и Понятовского, окружив и татар, и заднепровцев Бурляя. Остальные осажденные, воодушевленные их примером, также перешли в контратаку, отбрасывая казаков от валов по всему фронту.

Серко не в силах больше сдерживаться, повернул голову к гетману, находившемуся в шагах пятидесяти от него, и вперил в него свой горящий взор, мысленно требуя, настаивая, заклиная Хмельницкого послать его в бой. В ту же секунду их взгляды встретились и, мгновение помедлив, гетманская булава повелительно метнулась вперед. Она еще не успела опуститься вниз, а Серко уже, повернувшись к своим охотникам, крикнул, перекрывая шум битвы: «Гайда!». Верныдуб и сотники повторили эту команду, и, рванув с места в карьер, полк охочекомонных помчался вперед.

Восемь тысяч конских копыт словно плугом стремительно вспахивали верхний слой земли и травы на лугу, охотники мчались, низко пригнувшись к лукам седел, всеми овладело знакомое каждому опытному солдату упоение боем. Хоругвь Панского не успела повернуться лицом к внезапно появившейся коннице и ударом двух тысяч взметнувшихся в руках охотников клинков была искрошена за несколько минут. Такая же участь постигла и хоругвь Понятовского. Почувствовав поддержку, воспрянули духом казаки окруженных корсунского, могилевского и гадячского полков, тем более, что вслед за Серко на выручку татарам уже летел сам грозный Тугай — бей. Находясь в самом центре вспыхнувшего с новой силой сражения, Серко увидел, что шагах в трехстах от него конь Морозенко свалился наземь, и на упавшего корсунского полковника навалилась целая куча солдат. С искаженным яростью лицом к нему прорывался Иван Богун, сметая ударами сабли всех на своем пути, но внезапно и он, схватившись за грудь, медленно склонился к луке седла. Несколько казаков тут же окружили его, уводя своего раненого полковника с места боя. Переведя взгляд в сторону, Серко увидел, что неподалеку от него Бурляй, словно бешеный вепрь — одинец бросается со своими людьми на выстроившуюся в каре немецкую пехоту, но презрение казаков к смерти встречало ответное мужество ветеранов тридцатилетней войны, спокойно отражавших все их атаки. В горячке боя гадячский полковник не заметил, что сзади к нему устремились несколько гусар, намереваясь пронзить его своими длинными копьями. Этого Иван допустить не мог, поэтому, призвав на помошь свое чародейное искусство, заставил все процессы обмена веществ в своем организме ускориться. Причем он с удивлением понял, что сила его искусства заметно возросла, так как ускорился не только он сам, но и его Люцифер. Для всех окружающих время словно замедлилось, поэтому Серко вместе с конем не составило труда в доли секунды преодолеть расстояние, отделявшее его от Бурляя, и сначала обрубить наконечники нацеленных на полковника копий, а затем снести головы и самим гусарам, которые так и не поняли, кто стал причиной их смерти. Не выходя из состояния транса, Серко развернул коня в сторону, где гусары окружили Морозенко, но понял, что помочь ему он уже не сможет. Дело было даже не в расстоянии, а в том, что корсунского полковника уже связали и тащили в замок, а на пути Ивана встала целая гусарская хоругвь Дмитрия Вишневецкого. В бессильной ярости Серко налетел на нее и рубил, рубил без отдыха гусар, которые воспринимали его, словно размытый силуэт, поэтому не успевали защититься или ответить ударом на удар… Все же, как ни сильно было волшебное искусство Ивана, но и он выдохся, постепенно откатываясь к своим охотникам. Воспрянувшие духом гусары вновь начали теснить казаков, но в это время сбоку в их ряды врезался свирепый Тугай — бей, придя на помощь татарам, которые тоже попали в окружение. Бесстрашный и отважный воин был перекопский бей, но и ему не повезло. Кто — то из гусар ударил его кончаром прямо в лоб и только стальная мисюрка, разлетевшаяся от удара, спасла ему жизнь, хотя он бессильно склонился к луке седла, получив ранение в голову. Спустя несколько минут Серко заметил, что и раненого чьим — то выстрелом Бурляя казаки выводят с поля боя. Таким образом, все командиры вышли из строя и Серко ничего не оставалось иного, как подать общую для казаков и татар команду к отступлению. Но к этому времени казаки и татары на других участках отступали уже по всему фронту перед валами и поляки их не преследовали, так как у них на это не оставалось сил. Вишневецкий, видя, что Могилевский, Корсунский, Гадячский полки вместе с татарами тоже отходят, не стал их преследовать, а отдал приказ своим хоругвям возвращаться в лагерь. Потери казаков и татар в этом яростном сражении были ужасными, но и у поляков хоругви Панского, Понятовского, Мисельского и Клодзинского были полностью уничтожены, а остальные значительно поредели.

В пылу сражения Серко не заметил, что солнце давно уже миновало зенит и клонится к западу. Казацкие полки, отхлынув от польских валов, отходили, соблюдая порядок и дисциплину. Казаки отступали, помогая идти раненым и по возможности вынося тела убитых товарищей. Поляки занимались тем же, пушечная стрельба утихла, только порой то там, то тут еще раздавались редкие ружейные выстрелы. Остаток дня прошел спокойно, но поздним вечером, собрав полковников в своем шатре на раду, Хмельницкий, только что возвратившийся от Ислам — Гирея, мрачно сказал:

— Хан не доволен тем, что штурм не дал результатов. Тугай — бей тяжело ранен, несколько тысяч татар погибло. У нас тоже огромные потери, Морозенко попал в плен, Богун и Бурляй получили тяжелые ранения, не знаю выживут ли. Ляхи проявили завидную стойкость и мужество, словно сам черт в них вселился, дерутся как дьяволы.

— Это все Ярема, дидько его забери, — хлопнул широкой ладонью по столу Степан Байбуза, — если бы не он, сегодня ляхам бы точно конец наступил.

Остальные полковники глухо зашумели, поддерживая Байбузу.

— Сам знаю, что Ярема, — повысил голос Хмельницкий. — Но и его Кривонос бил в свое время. А мы с вами, что хуже?

Он обвел тяжелым взглядом присутствующих и твердым тоном произнес:

— Завтра новый штурм, надеюсь, последний.

— У меня половина полка осталось, — не выдержал Байбуза.

— И у меня, и у меня, — поддержали его Лобода, Громыко, Воронченко и другие.

— Воевать надо умеючи! — в гневе хлопнул по столу булавой гетман так, что столешница не выдержала и раскололась. — Вот, если бы не он, — Хмельницкий указал булавой на Серко, сидевшего в конце стола, — от Могилевского, Корсунского и Гадяцкого полков сегодня вообще бы одни воспоминания остались.

Все головы повернулись в сторону Ивана, но никто ничего не сказал.

— А, кстати, — вдруг спросил Хмельницкий, — у тебя у самого какие потери?

— Трое легко раненых, ясновельможный гетман, — ответил Серко, поднимаясь.

— Вот как надо воевать! — воскликнул тот. — Три полка, не считая татар, спас от разгрома, а всего трое легко раненых!

Полковники опустили головы. Упреков они явно не заслужили, так как и сами, и их люди сделали сегодня все, что могли. Хмельницкий понял, что перегнул палку, поэтому уже мягче произнес:

— Ладно. Знаю, что дрались сегодня вы все хорошо, но надо еще лучше. А сейчас перейдем к обсуждению диспозиции завтрашнего штурма. Ты, Нечай, завтра со своим полком ударишь первым….

Рада продолжалась почти до полуночи. Когда гетман, наконец, объявил о ее окончании и все стали расходиться, он кивнул Ивану, чтобы тот задержался.

— У меня такое чувство, — сказал он, когда они остались одни, — что штурмом нам Збараж не взять. Ляхи дерутся славно, да и Ярема с ними, что тоже немаловажно, правильно сегодня Степка говорил. Я уже сейчас перешел бы к осаде, не хотелось бы казацкие головы задарма класть, да хан лютует. Сам знаешь татар, для них главное — ясырь. Но все равно, чувствую, длительной осады нам не избежать…

Он умолк, прошелся по коврам, устилавшим пол шатра, подошел к столу, где была развернута карта местности и склонился над ней, сделав знак Серко, чтобы тот тоже подошел ближе.

— Вот здесь у Сокаля, — ткнул гетман в карту концом лежавшего на столе кинжала, — король назначил сбор посполитого рушения и сам сюда подойдет с кварцяным войском. А может уже и подошел, достоверных сведений о том, что там делается у нас нет. Нетрудно догадаться, что как только ополчение соберется, Ян Казимир, поспешит на помощь Збаражу. Расстояние от Сокаля до Збаража меньше двухсот верст, это даже для пешего войска, десять дней, максимум, две недели, пути. Вот поэтому мне крайне важно знать обо всех передвижениях короля.

Хмельницкий оторвал взгляд от карты и, глядя в глаза Серко, произнес:

— Тебе с твоим полком тут, в общем, делать нечего, обойдемся без вас. Бери своих людей и отправляйся на разведку. Через каждые два десятка верст организуй конные подставы и сообщай мне все, что связано с королевским войском. Ты должен следовать рядом с королем, словно его ангел — хранитель, но, конечно, чтобы он не догадался, что его пасут. Будешь там моими глазами и ушами…

Действительно, зная привычку панов не особенно торопиться при объявлении посполитого рушения, король Ян Казимир с одним только кварцяным войском, в начале июля выдвинулся к Сокалю, который назначил местом сбора надворных панских команд. Отсюда он намеревался выступить в направлении Збаража на помощь осажденным там войскам Фирлея, однако несколько обстоятельств препятствовали осуществить это намерение. Прежде всего, посполитое рушение собиралось крайне неторопливо, так что к концу июля к Сокалю подошла лишь небольшая его часть. Время шло, кончался июль, ждать дальше становилось бессмысленным.

— Командуйте поход, пан коронный канцлер, — наконец, сказал Ян Казимир Ежи Оссолинскому, заканчивая очередной военный совет, — завтра на рассвете выступаем.

— Но, ваше величество, — попытался возразить князь Корецкий, одним из первых подошедший со своими хоругвями при известии о созыве посполитого рушения, — у нас недостаточно сил. По слухам у Хмельницкого и хана трехсоттысячная орда. Не лучше ли подождать еще, пока не соберется ополчение?

— Ожидая пока наши паны соберутся, можно прождать и до зимы, — резко ответил король. — Пока мы тут стоим в ожидании, те в Збараже гибнут каждый день сотнями.

— Вот в этом и вопрос, — осторожно заметил литовский подканцлер Сапега, — может быть, там уже некому оказать помощь? Возможно, Збараж уже взят штурмом, что не удивительно при таком соотношении сил. Ведь у нас давно нет никаких вестей о том, что там происходит и, где вообще сейчас Хмельницкий и татары.

Наступила тишина. Сапега высказал вслух то, о чем вольно или невольно думал каждый из присутствующих. Даже Ян Казимир не нашелся, что сказать, нервно поглаживая белый кружевной воротник своего камзола.

— Проклятый край, — наконец, в сердцах воскликнул он, — ни от кого ничего не добьешься. Не зря Фирлей в донесении писал, что от местных жителей ни лаской, ни пытками никаких сведений получить нельзя.

— Но и оставаясь здесь. — подал голос Оссолинский, — мы никаких новых сведений тоже не получим. Его королевское величество совершенно прав, надо выступать и двигаться к Збаражу. Если есть хоть один шанс, что Фирлей и Вишневецкий еще держатся, нам нельзя им пренебрегать.

После продолжительных дебатов, было решено оставить Сокаль и двигаться к Топорову, а там уже точнее выяснить ситуацию с положением дел в Збараже, и главное узнать, где находятся Хмельницкий с ханом.

Все время пока король стоял у Сокаля, Иван со своими охотниками кружил вокруг, ежедневно посылая гонцов гетману с сообщениями о том, что происходит в королевском лагере. Для большей скрытности он разделил полк на сотни, направив их в разные стороны от Сокаля, строжайше запретив допускать какое — либо насилие в отношении местного населения, а продукты и фураж покупать только за наличные деньги. В результате он от местных жителей получал подробную информацию о том, что происходит в польском лагере, но поляки даже не подозревали, что рядом с ними постоянно находится целый казацкий полк.

Когда, наконец, тридцатитысячное королевское войско, включая сюда и панов, прибывших по созыву посполитого рушения, выступило из Сокаля, охотники Серко двигались с обеих сторон от него параллельным маршем, что само по себе было нетрудно, так как передвижение королевского войска чрезвычайно замедляли разливы рек и речушек, которых в этих местах было великое множество. Наконец, поляки добрались до Топорова, где король решил сделать остановку, давая отдых своему войску и желая точнее выяснить ситуацию со Збаражем.

Тем временем после ухода Серко сражение под Збаражем не прекращалось. Каждый день продолжался артобстрел польских позиций, каждый день новые сотни казаков наполняли своими телами ров перед валом, опоясывающим польский лагерь. Наконец, видя бесполезность попыток овладеть Збаражем штурмом, хан пустился на хитрость, вступив с осажденными в переговоры. Поляки воспользовались полученной передышкой, однако уже через неделю ввиду их безрезультатности переговоры были прекращены. Как и следовало ожидать, разрыв переговоров ознаменовал новый штурм, только в этот раз ночной. Однако поляки за время перемирия усилили оборону на валах и, хотя казаки с татарами всю ночь пытались их захватить, штурм был отбит, несмотря на огромные потери, как и все предыдущие. Когда хану доложили о том, сколько его воинов погибло, Ислам — Гирей впал в бешенство и вызвал к себе гетмана. «Ты вчера обещал привести мне всех ляхов связанными за шею, — кричал он ему в приступе ярости, — а вместо этого подвергаешь меня позору такими огромными потерями. Знай же, если в течение трех дней не одолеешь ляхов, то сам пойдешь на веревке в Крым вместе со своими людьми!»

Возвратясь в свой табор, Хмельницкий собрал казаков и передал им слова хана. Они произвели ожидаемое впечатление, так как мало кто сомневался, что Ислам — Гирей способен выполнить свое обещание. По совету генерального обозного Чарноты срочно начали сооружать гуляй — городки — большие передвижные сооружения из бревен на деревянных катках, внутри которых были оборудованы пушечные порты. Такие сооружения никогда раньше казаками при штурме замков не применялись, но в данном случае можно было рассчитывать, что с их помощью удастся подобраться ближе к валам. Когда все было готово, казаки подвели гуляй — городки под самые шанцы осажденных, открыв из них пушечный огонь, в то время как с боков на поляков обрушилась казацкая конница и татарская орда. К счастью для поляков, пошел густой дождь и наступила темнота, но и после этого битва не прекратилась, а наоборот, штурмующие уже взобрались на самые валы. Вновь поляков охватила паника, послышались крики о необходимости отступить и спрятаться за каменными стенами замков, но положение спас все тот же князь Иеремия, вставший на пути дрогнувших солдат с оголенной саблей в руках. Обращаясь к тем, кто намеревался прятаться в замках, он кричал: «Кто тронется с места тот или погибнет, или убьет меня! На раны Иезуса, не дадим врагу победить, лучше умрем тут!» Остановив едва не ударившихся в бегство шляхтичей, он с Дмитрием Вишневецким организовал контратаку, сумев отбросить казаков от валов, а набежавшие челядины с факелами в руках, несмотря на дождь и слякоть, подожгли гуляй — городки.

Этот день, стал переломным в осаде. Хан, узнав о новых потерях, опять разразился угрозами в адрес Хмельницкого, тот снова в течение нескольких ближайших дней продолжал штурмовать лагерь поляков, однако безуспешно. Видя, что от штурма толку нет, гетман приказал насыпать валы выше, чем польские и вести оттуда пушечный и ружейный огонь по позициям поляков. Стоило поляку подойти к пруду зачерпнуть воды, как с противоположного берега летела пуля или ядро и он падал бездыханный на землю. В польском лагере не было надежного места, где можно было укрыться от этого огня. Стало сложно даже зачерпнуть воды из пруда, не расставшись с жизнью. Колодцы же были завалены трупами. И в это же время осажденные почувствовали, как их начинает сжимать костлявая рука голода. Хлеб заканчивался. Солдаты давно уже ели конину, но и ее не хватало. В пищу шли даже крысы. Вслед за голодом и жаждой по лагерю поползли различные болезни. Многие мертвые тела долго не удавалось похоронить и они разлагались, заражая воздух. Однако, даже в этих неимоверно трудных условиях Вишневецкому, Конецпольскому, Лянцкоронскому и Остророгу удалось организовать удачные вылазки уничтожить несколько татарских подразделений и захватить в качестве трофеев несколько бунчуков.

Со своей стороны и Хмельницкий с ханом применяли хитрости, чтобы снизить моральный дух осажденных, например, переодели подразделение татар в одежду янычар, которые ночью попытались проникнуть на валы.

Так продолжалось до конца июля. Поляки привыкли к постоянным штурмам и научились их отражать, однако голод становился все ощутимее. Наконец, каким — то доброжелателем в лагерь была переброшена стрела с запиской о том, что король с войском идет на выручку и находится уже недалеко. Однако, это само по себе еще ничего не значило, необходимо было предупредить короля о том, что гарнизон Збаража еще держится. Эту миссию взял на себя один из польских офицеров, Скшетуский, который переодевшись мещанином незаметно преодолел ночью пруд и впадающую в него речушку. В дальнейшем ему удалось выйти за пределы осадного кольца и добраться к Яну Казимиру, которого он застал в Топорове.

О том, что к королю сумел добраться гонец из Збаража, Серко не знал. К польскому лагерю каждый день из окрестных сел и местечек двигались возы с продовольствием и фуражом, сновали взад вперед мещане — ремесленники, прибывали новые панские хоругви из воеводств, где было объявлено о созыве народного ополчения, поэтому появление там посланника Вишневецкого в одежде простого мещанина для казаков осталось незамеченным. Однако то, что король намерен продолжать движение дальше, стало понятным уже через несколько дней, когда все войско и обоз стали выдвигаться из Топорова. В этой ситуации Серко пришлось пойти на риск и ночью захватить в плен «языка», отставшего от своего подразделения жолнера. Здраво рассудив, Иван решил, что его сочтут за дезертира и никто разыскивать его не станет, а тем более не заподозрит, что он захвачен в плен казаками.

Жолнер оказался словоохотливым и даже без пыток каленым железом охотно выложил все, что знал, хотя знал он, как выяснилось, не много.

— По слухам, — рассказывал солдат, — из Збаража к королю прибыл гонец от князя Вишневецкого. Как уж ему удалось выбраться из кольца осады, не знаю. Там осажденные еще держатся, но у них начался голод, князь просит помощи. Вот король и приказал двигаться к Збаражу.

Гонец с донесением об этом известии немедленно отправился к Хмельницкому, а охотники по — прежнему сопровождали королевское войско с обеих сторон, иногда вырезая команды фуражиров, попадавшиеся у них на пути. В польском лагере это списывали на местное население.

Королевское войско двигалось медленно, так как всю последнюю неделю лил непрекращающийся дождь, постоянно приходилось переправляться то через разлившиеся речки, то через болота. Лесные дороги, по которым передвигались королевские хоругви, все развезло, глубокие выбоины и рытвины оказались заполненные водой. Обоз растянулся на несколько верст и постоянно отставал, так как возы с продовольствием, боеприпасами и фуражом все время застревали на разбитой лесной дороге и их приходилось вытаскивать вручную. Яна Казимира тревожило отсутствие сведений о Хмельницком, так как он понимал, что казацкому гетману о его продвижении на помощь осажденному Збаражу уже известно. Попытки выяснить что — либо о казаках у местного населения ни к чему не приводили.

4 августа, когда король находился в одном дневном переходе от Зборова, к Серко прискакал гонец с письмом от гетмана. Прочитав его, Иван удовлетворенно улыбнулся и передал гетманское послание Верныдубу.

— Предупреди всех, — добавил он, — пусть соблюдают величайшую осторожность. Нельзя спугнуть ляхов раньше времени, но как только большая часть их завтра начнет переправу у Зборова, мы ударим на обоз и попытаемся отсечь его от остального войска. Объяви всем, что захватим в обозе — все наше. Правда, много нам вряд ли достанется, так как по обозу ударят и татары.

Действительно, к полудню 5 августа авангард королевского войска вступил в Зборов. Это мало чем примечательное, но с древней историей, местечко не имело серьезных оборонительных сооружений, кроме четырехугольника земляных и деревянных валов. С начала сороковых годов оно стало принадлежать Якубу Собесскому, отцу будущего польского короля, но после прохождения здесь год назад войск Хмельницкого и татар, обезлюдело. Задерживаться тут не имело смысла, поэтому король приказал оставить в Зборове на всякий случай гарнизон из 400 солдат, а все войско по наведенным верстах в двух севернее трем мостам стало переправляться через Гнезну, приток Стрипы. На марше по узкой лесной дороге войско растянулось. Когда передовые хоругви, шедшие с королем в авангарде, начали переправу через узкую, но болотистую речушку, арьергард, в котором находился войсковой обоз из тяжелых возов с амуницией, провиантом и фуражом, еще только приближался к Зборову. Те, кто уже успел переправиться, приступили к возведению временного лагеря, некоторые подразделения даже стали располагаться и на обед, то там, то тут запылали костры. Король рассчитывал здесь укрепиться, дать короткий отдых войскам и на следующий день продолжить движение к Збаражу до которого коннице оставалось меньше дня пути. Однако, судьба распорядилась иначе…

По прочтению донесение Серко о том, что королевская армия подходит к Зборову, у Хмельницкого родился план ее разгрома по частям во время переправы через Гнезну. Хан — опытный полководец сразу же оценил его достоинства, особенно заманчивым выглядело завладеть обозом, в котором было немало ценного. На коротком совещании они решили разделить свои силы: половину войск оставить для продолжения осады Збаража, а с другой половиной напасть на Яна Казимира. Оставив вместо себя генерального обозного Чарноту и, приказав ему продолжать штурмовать збаражские валы, гетман с сорока тысячами казаков скрытно в ночное время выдвинулся к Зборову, куда и хан привел тридцать тысяч татар. Казацко — татарское войско на рассвете заняло позиции к северу от местечка, подобравшись к королевской армии почти вплотную. Все было готово, ожидалось лишь начало переправы.

Серко в детали этого плана посвящен не был, но и сам догадался, что Хмельницкий с ханом ударят с севера, поэтому расположился со своим полком южнее с правой стороны по ходу движения королевского войска. Переправа по узким мостам заняла довольно много времени. Наконец, видя, что перешедшие Гнезну хоругви уже расположились на отдых, он решил атаковать обоз, который как раз подошел к окраине Зборова. Охотники, подобравшиеся почти к самим возам, произвели слитный залп из ружей, а затем вихрем обрушились на охрану обоза, которая Серко показалась не очень многочисленной, тем более, что это в основном была шляхта из Перемышля и Сандомира под командой своих старост Урядовского и Стобницкого.

Поляки едва успели произвести ответный залп из ружей, как оказались прижатыми к возам и вынуждены были защищаться холодным оружием. Им на помощь поспешила панцирная хоругвь князя Доминика Заславского, двигавшаяся справа от обоза и плохо пришлось бы охотникам, но в это время раздался дикий крик «Алла», и тысячи конных татар, поддержанные несколькими казацкими полками, словно, гигантское цунами, обрушились на поляков. Первыми приняли на себя удар панцирная хоругвь и драгуны князя Острожского, которым пришлось повернуться к новому противнику, оставив охотников Серко в покое. Закипела жаркая сеча, но гусары Доминика Заславского, прижатые к обозу, вынуждены были лишь отбиваться от наседавших на них казаков и татар, не имея возможности использовать ударную мощь тяжелой конницы и пустить в ход копья. Хотя им и удалось выдержать первый натиск нападавших, они все же стали нести большие потери, так как на одного гусара нападало сразу два — три противника. От легких, но быстрых казацких сабель не спасали ни панцири, ни шлемы, а стрелы, выпущенные из тугих татарских луков, разили наповал. Все больше польских всадников падало на землю, под ноги своих коней, с треском ломая страусиные крылья, а нападавшие все усиливали натиск. Возможно, из хоругвей князя Острожского никто бы и не уцелел, но в это время им на помощь подоспели подканцлер литовский Сапега со своими литвинами и Станислав Витовский с конной хоругвью. На какой — то момент им удалось оттеснить казаков и татар от обоза, но уже спустя несколько минут те вновь перешли в атаку, охватив со всех сторон литовскую пехоту.

… Король Ян Казимир находился на той стороне речки, когда со стороны Зборова послышалась густая ружейная стрельба, дикий вой «Алла», звон сабель, ржание тысяч лошадей, предсмертные крики умирающих солдат.

— Ваше величество, — подлетел на разгоряченном коне к королю коронный канцлер Оссолинский, — Хмельницкий и татары напали на наш обоз.

— Немедленно стройте войска, — ответил Ян Казимир, быстро вникнув в ситуацию, — поручаю вам командование правым флангом, князь Корецкий и пан краковский староста пусть возглавят левый фланг. Пехоте Губальда строиться в центре. Нападение на обоз — отвлекающий маневр, полагаю, что главный удар хан и Хмельницкий направят именно сюда.

Он дал шпоры коню и, сопровождаемый королевским конвоем, понесся галопом к мосту через Гнезну, где шум боя нарастал и усиливался. Казаки и татары окружили плотным кольцом прижатую к возам литовскую пехоту и безжалостно вырезали ее, используя свое огромное численное преимущество.

Король, прискакавший к месту сражения, понял, что, если срочно не прислать подкрепления, то литвины неминуемо погибнут. Повернув коня, он, возвратясь к мосту, завернул им на помощь несколько хоругвей сандомирского каштеляна Бодуена Оссолинского, уже переправлявшихся на ту сторону Гнезны. Помощь пришла вовремя, ободренные литвины вновь попытались перейти в наступление, дав возможность перегруппироваться и гусарам князя Острожского. Бой закипел с новой силой и, хотя поляки несли все возрастающие потери, но и противники не могли сломить их сопротивление.

Надеясь, что такие опытные военачальники, как Заславский, Сапега и Оссолинский сумеют отразить нападение на обоз, король возвратился на ту сторону Гнезны и застал войска в готовности к бою. Правый фланг, где находились собственные королевские хоругви, конница сокальского старосты Денгофа и подольского воеводы, а также несколько пехотных полков, был заметно сильнее, здесь сконцентрировались профессиональные жолнеры. Левый фланг, которым командовали краковский каштелян Юрий Любомирский и князь Корецкий выглядел немного слабее, там, в основном, сосредоточилось посполитое рушение. Пехота генерал — майора Губальда, старого испытанного наемника, ветерана Тридцатилетней войне, стояла в центре недвижимо, ощетинившись копьями. Здесь занял свое место и король.

Едва войско изготовилось к бою, как из лесу темной тучей надвинулась татарская конница. У многих поляков, особенно из посполитого рушения, невольно дрогнули сердца — всадников было не менее тридцати тысяч. Вначале татары растянулись широкой линией по всему фронту, затем лавиной обрушились на правый фланг. Ливень стрел посыпался на польские хоругви, в солнечных лучах стоявшего в зените дневного светила сверкнули тысячи изогнутых татарских сабель. Но испытанные в сражениях воины стояли непоколебимо, лишь теснее смыкая ряды. Затем пехота канцлера Оссолинского раздалась в стороны и передовая линия татар была выкошена почти в упор убийственным огнем картечи укрывавшихся за ней пушек. Густой черный пороховой дым на какое — то время окутал орудийные батареи. За первым пушечным залпом последовал второй, потом третий. Потеряв несколько сотен всадников убитыми, нападавшие откатились назад и, на ходу перестроившись, попытались атаковать центр. Передние ряды пехоты Губальда, не сдвинувшись ни на шаг с места, приняли их на копья, в то время, как задние ряды открыли беглый ружейный огонь. Пока одна шеренга стреляла, другие отработанными движениями перезаряжали фузеи и мушкеты, передавая их передним. Не сумев поколебать центр королевского войска, татары вновь отхлынули назад, направив свой следующий удар на левый фланг, пытаясь отсечь его от мостов через Гнезну. Здесь татарской коннице удалось добиться определенного успеха. Левое крыло королевских войск поддалось и едва не обратилось в повальное бегство после того, как под князем Корецким был убит конь и он свалился на землю. Грузный князь, которому в то время было под пятьдесят, на короткое время потерял сознание и не смог сразу подняться. Те, кто видел его падение, подумали, что он убит. Среди солдат поднялась паника, многие из них с криками о том, что Корецкий погиб, стали покидать поле боя. Татары усилили напор, их передние ряды ударами сабель и натиском коней все сильнее прогибали линию поляков, а задние выпускали тучи стрел, от которых негде было укрыться. Еще немного и все бы обратились в повальное бегство, но положение спас отважный поручик Ружицкий, которому стрела пробила обе щеки навылет. Он, даже не попытавшись ее вытащить, в таком виде поспешил предупредить Яна Казимира об опасности, угрожавшей левому флангу. Король немедленно помчался туда, сопровождаемый лишь конвоем, ободряя и возвращая в битву тех, кто дрогнул и стал отступать. Личный пример короля вдохновил жолнеров, отступление постепенно прекратилось, к солдатам стали возвращаться отвага и стойкость. Несмотря на численное преимущество противника, левый фланг сумел все же удержать свои позиции и оттеснить татар. Оправившийся после падения с коня Корецкий вновь принял командование, а Яна Казимира подоспевшие сановники убедили перейти в более безопасное место.

Тем временем большая часть обоза уже оказалась в руках татар и казаков, которые перешли к его грабежу. Накал боя снизился, и уцелевшей охране обоза удалось часть его, которая уже подошла к Зборову, перевезти по мостам на ту сторону Гнезны.

Но зато в это время на помощь татарам, атакующим королевский лагерь подоспела и казацкая конница. Яростное сражение по всему фронту продолжалось почти шесть часов, до самого наступления темноты, но поляки, хотя и понесли тяжелые потери, сумели избежать, казалось, неизбежного при таком численном преимуществе противника, разгрома. Правда, при обороне обоза погибло около 4000 человек из перемышльской, львовской и сандомирской шляхты, в том числе старосты Урядовский и Стобницкий, а также Бодуен Оссолинский, племянник коронного канцлера. Основные потери пришлись на долю хоругвей князя Острожского и литвинов Сапеги, но все же к концу дня им также удалось переправиться через Гнезну и присоединиться к основным силам королевского войска.

Несмотря на позднее время, в польском лагере никто не собирался ложиться спать. Жолнеры, смертельно уставшие после тяжелого дневного боя, лихорадочно рыли рвы, копали шанцы и возводили валы по периметру наспех сооруженного лагеря. То там, то тут слышался стук топоров — это оборудовали брустверы для орудий или устанавливали частокол. Краковский староста Любомирский, князь Корецкий, литовский подканцлер Сапега и другие военачальники находились среди солдат, порой даже сами брались за лопаты, чтобы личным примером подбодрить своих воинов. Сам коронный канцлер Оссолинский, потерявший в бою одного из своих племянников, старался скрыть охватившее его горе, объезжал лагерь, подбадривая жолнеров грубоватыми солдатскими шутками. Над оборудованием лагеря трудились все, даже легкораненые брали в руки лопату и спускались в ров. Из полевого лазарета, который не мог вместить всех тяжелораненых солдат и многие лежали просто на земле, ожидая врачебной помощи, доносились глухие стоны. Сюда же сносили и тела погибших, укладывая их друг на друга. Их были тысячи, а сколько еще оставалось лежать за Гнезной у Зборова…

Польский лагерь был разбит в излучине между полноводной Стрипой и ее притоком болотистой речушкой Гнезной, отделявшей его от Зборова, расположенного на той стороне. Там оставался гарнизон из 400 драгун, которые пока еще оборонялись на городских улицах от конницы Хмельницкого. Правда, серьезных попыток занять Зборов казаки еще и не предпринимали. Напротив лагеря поляков в полумиле от него расположил своих грозных татар Ислам Гирей. Всем было понятно, что королевское войско оказалось в западне: форсировать разлившуюся Стрипу под огнем противника нечего было и думать, за Гнезной стояли казаки, а дорогу к Збаражу преграждала татарская конница.

… В своей палатке за столом, обхватив руками голову, сидел король. Его черная шляпа, украшенная страусиным пером с крупным бриллиантом, лежала небрежно брошенной на походной кровати, верхние пуговицы тканного серебряной и золотой нитью черного бархатного камзола расстегнулись, будто Яну Казимиру не хватало воздуха. Лицо его поражало своей бледностью, а на лбу выступили капли пота.

— Все пропало! Бедная Отчизна, что с ней будет! — шептал он. — Нет, лучше погибнуть, чем стать свидетелем этого позора!

Ян Казимир не был трусом или малодушным человеком. Подобно отцу и старшему брату, он не уклонялся от военных походов, хотя, как один из иерархов церкви, войну не любил и стремился возникающие конфликты урегулировать мирными средствами. По характеру он был скорее добродушным, чем жестким и если бы в Речи Посполитой все зависело только от его воли, то он все свои предвыборные обещания, данные запорожскому гетману, исполнил бы без колебаний. Однако магнаты, с мнением которых он не мог не считаться, категорически выступали против каких — либо уступок «хлопскому быдлу», а в свою очередь Хмельницкий, выпустив «джинна» народной войны из бутылки, не мог, да и не хотел возвращать его обратно. Поэтому спустя девять месяцев после ухода армии запорожского гетмана от Замостья, разразилась новая война…

— И вот теперь все потеряно, все погибло, — в отчаянии повторял король, — мы зажаты в смертельной западне между полчищами казаков и татар, цвет войска потерян при переправе, осажденным в Збараже грозит смерть. Впрочем, это все же лучше, чем вечный позор!

Ян Казимир, как, наверно, никто другой осознавал всю опасность сложившейся ситуации. Ведь, кроме хоругвей, находившихся под его командованием здесь под Зборовом и тех, что оборонялись в Збараже, на границах Речи Посполитой не оставалось больше войск, способных противостоять Хмельницкому, вздумай он двинуться на Варшаву. А то, что и крымский хан, и запорожский гетман именно так и поступят, у короля не было ни малейшего сомнения.

— Бедная Отчизна, — вновь и вновь повторял он, как заклинание, — какие же тяжкие испытания тебя ожидают! Неужели тебе суждено погибнуть от рук взбунтовавшихся хлопов?

Мысленно он опять возвращался к событиям последних дней, словно пытаясь обнаружить, в какой же момент им была допущена ошибка, приведшая его войско в такое тяжелое положение.

— Нет, моей вины в том, что произошло нет, — вновь и вновь повторял про себя Ян Казимир, — если бы все паны собрались со своими надворными хоругвями у Сокаля вовремя при объявлении посполитого рушения, такого позора не случилось бы…

Размышления короля прервал вошедший в палатку канцлер Оссолинский.

— Ваше величество, — спросил он, сочувственно глядя на уставшее и осунувшееся лицо Яна Казимира, — какие будут распоряжения насчет завтрашнего сражения?

— Распорядитесь, пан коронный канцлер, — глухо ответил тот, — созвать военный совет. Там и обсудим наши планы на завтрашний день.

Военный совет проходил поздно ночью в деловой обстановке. Обычно велеречивые магнаты были на удивление немногословны и высказывались по существу. Поступали различные предложения, но, в конечном итоге, стали рассматривать три возможных варианта развития событий. Доминик Заславский и Корецкий склонялись пойти на прорыв всем войском и пробиваться к Збаражу, до которого оставалось около тридцати миль.

— Деблокировав Збараж, — говорил князь Острожский, — мы, во — первых, значительно увеличим наши силы, а во — вторых, укроемся за стенами его замков. Хмельницкий и хан не могут справиться с девятитысячным гарнизоном героических защитников Збаража, а со всем нашим войском им тем более не совладать.

Любомирский был осторожнее в оценке ситуации.

— Вопрос в том, — рассудительно заметил он, — сумеем ли мы преодолеть эти мили. Здесь по самой приблизительной оценке одних татар тысяч тридцать, да казаков не меньше, причем в основном конница. При подходе же к Збаражу нас встретит запорожская пехота, у которой будет время окопаться и оборудовать шанцы. Да и артиллерию подтянуть. Существует риск оказаться в окружении, еще худшем, чем здесь.

Сапега поддержал Любомирского и предложил пока еще возможно организовать переправу через Стрипу, за которой местность была свободна от казаков и татар.

— По крайней мере, — говорил литовский подканцлер, — таким образом можно спасти короля и часть войска. Если остальным придется принять здесь смерть, что ж на все воля Божья.

Ян Казимир сразу же отверг это предложение.

— Нет, — твердо заявил он, — даже само такое предложение я считаю оскорбительным для себя. Король останется с войском и разделит участь своих солдат.

Совет продолжался едва ли не до рассвета, но реальная стратегия действий так и не была выработана. Решили вновь возвратиться к обсуждаемым вариантам следующим вечером, а пока готовить хоругви к новому сражению.

В то время, как начальники совещались, среди жолнеров прошел слух, что король с магнатами собирается покинуть лагерь, оставив остальных на произвол судьбы. В войске поднялось волнение, грозившее перерасти в панику, как в свое время под Пилявцами. Быстро оценив обстановку, Ян Казимир стал на коне в свете факелов объезжать лагерь, разъясняя всем, что никто не собирается покидать лагерь и король до конца останется со своими солдатами. Хотя и с трудом, но волнение в лагере постепенно улеглось, однако, уже наступил рассвет и первые солнечные лучи осветили усталые лица солдат, так и не сомкнувших глаз в эту ночь.

С наступлением утра казаки возобновили боевые действия, атаковав польский гарнизон, остававшийся в Зборове. Драгуны оказали упорное сопротивление и даже несколько раз переходили в контратаки. Однако, противостоять наседавшим на них казакам они долго не могли и вскоре перешли по мостам в польский лагерь. Воспользовавшись этим, казаки захватили церковь, возвышавшуюся над городом и на ее звоннице Тимофей Носач, помощник генерального обозного, оборудовал места для пушек. Отсюда весь польский лагерь был как на ладони, а от пушечных ядер невозможно было укрыться. Одновременно с обстрелом, татары, как и накануне, атаковали польские позиции с фронта, а казаки перешли на эту сторону Гнезны и попытались прорвать левый фланг поляков, однако их атака была отражена. Яростное сражение продолжалось до самого вечера и лишь наступившая темнота развела противников по их позициям.

Едва король уединился в своей палатке, как туда вошел канцлер Оссолинский, почтительно держа шляпу в руках.

— Ваше величество, — начал он, — поскольку вчера на военном совете никакого решения принято не было, думаю у нас остается последний вариант.

— Какой? — устало поинтересовался Ян Казимир.

— Напомнить Ислам — Гирею о том, что, когда он некоторое время назад попал в плен к вашему венценосному брату, тот великодушно даровал ему свободу, не потребовав даже выкупа.

— И вы полагаете, что крымский хан проявит ответное благородство? — в голосе короля явно прозвучала ирония.

— Нет, ваше величество, — почтительно возразил канцлер. — И татары, и казаки способны на благородные поступки, но в данном случае я больше рассчитаю на алчность хана. Вашему величеству известно, что мы уже давно не выплачиваем татарам ежегодную дань. Если пообещать выплатить ему всю ее, а это что — то около трехсот тысяч флоринов, я думаю, он не устоит перед таким предложением.

— Но у нас нет сейчас таких денег, — произнес король, заметно оживившись.

— В войсковой казне найдется примерно третья часть этой суммы, остальное можно пообещать выплатить позднее. А как потом поступать, будет видно. Для достижения цели все средства хороши. Главное — вырваться из этой западни, в которой мы оказались.

— Finis sanctiflcat media, — понимающе протянул Ян Казимир, обучавшийся в свое время у иезуитов и сам католический кардинал. — Что ж, пожалуй, у нас действительно не остается другого выхода. Если хан согласится на наши условия и татары завтра не вступят в бой, то с Хмельницким мы как — нибудь справимся. Однако, не годится такие вопросы решать вдвоем. Необходимо срочно созвать военный совет.

— Все же, — заметил Оссолинский, — было бы лучше добиться от хана обещания, что и казаки без татар не начнут сражения.

— В случае принятия нашего предложения, вести переговоры с ханским везирем придется вам, от вас и зависит насколько будет сговорчив Ислам — Гирей.

Канцлер поклонился королю и вышел из палатки. Состоявшийся через полчаса военный совет не занял много времени. Все согласились с предложением Оссолинского, так как ничего другого, кроме сепаратных переговоров с крымским ханом, не оставалось. Да и то, надежда на их благоприятный исход была невероятно мала. По окончанию совета король стал диктовать письмо к хану:

Далее в послании предлагалось обменяться уполномоченными и выработать условия мирного соглашения с учетом готовности выплатить задолженность по дани.

Еще спустя полчаса один из пленных татар с королевским письмом к хану отправился к своим передовым позициям…

… Несмотря на позднее время, запорожский гетман в своем шатре еще не собирался спать, обсуждая с генеральным есаулом Демьяном Многогрешным план завтрашнего сражения, когда на пороге появился начальник его охраны Петр Дорошенко.

— Чего тебе, Петро? — обернулся к нему Хмельницкий.

— Прибыл гонец с письмом от крымского хана к ясновельможному пану гетману, — ответил тот, вручая пакет.

Послание было коротким и, пробежав его глазами, Богдан недовольно, но с едва заметной тревогой в голосе, сказал:

— Хан зачем — то требует меня к себе. Не пойму, какого дидька я ему понадобился среди ночи. Ты, Демьян, — обратился он к генеральному есаулу, — собери полковников и доведи до них диспозицию завтрашнего сражения. — А ты, Петро, поедешь со мной.

Спустя десять минут гетман в окружении десятка всадников из его личной охраны уже двигался в направлении ставки Ислам — Гирея. Огибая польский лагерь по гати, наведенной окрестными крестьянами через Гнезну, Хмельницкий обратил внимание, на то, что, несмотря на позднее время, там еще не ложились спать. В неярком свете костров видны были фигуры жолнеров, снующих по периметру, доносилась негромкая речь, слышны были удары топоров по дереву и стук лопат.

— Готовятся к завтрашнему сражению, укрепляют вал и роют шанцы, — механически отметил он про себя. — Ройте, копайте, но вряд ли вам, панове ляхи, все это поможет. Напрасный труд, лучше бы отдохнули перед боем.

Но все же, тревожное чувство, не покидавшее его с момента получения послания от хана, не оставляло Богдана. Чем больше гетман размышлял о причинах столь позднего вызова, тем сумрачнее становилось у него на душе. Он понимал, что произошло нечто непредвиденное, так как расстался с ханом уже перед самым заходом солнца и они подробно обсудили план завтрашней битвы.

Хмельницкий тревожился не напрасно. Уже после первого обмена приветствиями, хан, принявший его полулежа, облокотясь на подушки, в окружении своих мурз, сообщил, что в завтрашнем сражении татары участия принимать не будут. На недоуменный вопрос гетмана, чем объяснить такое внезапное изменение выработанных буквально несколько часов назад планов, Ислам — Гирей уклончиво ответил, что не видит смысла напрасно проливать кровь правоверных, если желанного результата можно добиться мирным путем. С похолодевшим сердцем Хмельницкий прямо спросил, не предложили ли ему поляки выгодных условий мира. Хан не стал юлить и так же прямо ответил, что король предлагает перемирие на условиях, которые он считает вполне приемлемыми…

В свое расположение гетман возвратился только на рассвете, хмурый как грозовая туча. Сейчас он с чувством глубокого стыда вспоминал, как на коленях упрашивал хана изменить свое решение, доказывая, что победа над поляками практически в их руках и принесет она гораздо большую выгоду хану, чем ему пообещал король. Несмотря на все уговоры, Ислам Гирей оставался непреклонным, заявив, что и от Хмельницкого ожидает прекращения военных действий. В конце концов, хан согласился с тем, чтобы казаки начали битву и даже обещал поддержку татар. Но, если победа не будет достигнута и в этот раз, то он заключит с поляками мир.

— Гетман, чего ты добиваешься? — прямо спросил Ислам Гирей в конце беседы. — Ты завтра и без меня можешь одержать победу, пленить или даже убить короля. Но у кого ты тогда будешь искать защиту казацких прав и привилегий? Кто с тобой станет после этого вступать в переговоры, если ты поднимешь руку на венценосную особу, своего монарха, которому ты принес клятву верности? Одно дело взять в плен Потоцкого или Калиновского, другое дело посягнуть на короля Речи Посполитой. Кто после этого поверит в твои благие намерения? В глазах всех сопредельных государей ты будешь выглядеть бунтовщиком и мятежником.

Видя, что Хмельницкий медлит с ответом, хан с заметным раздражением продолжал:

— Ты, гетман, вышел из Сечи и развязал эту войну, чтобы добиться казацкого реестра в жалких двенадцать тысяч. Ведь именно таким было твое требование к ляшскому сенату даже после Желтых Вод и Корсуня. Мое слово порукой, что король завтра же согласится на реестр в сорок тысяч. Ты хотел, чтобы на Украйне не преследовалась ваша вера. Обещаю, король даст согласие и на это. Ты настаивал на возвращении казацких привилегий, — король возвратит вам их. Хочешь автономию для казаков? И с этим король согласится. Что еще ты хочешь? Пусть Чигирин будет гетманской ставкой? Считай вопрос решенным. Завтра же сами ляхи преподнесут нам мир на тех условиях, которые мы им поставим. Так зачем же зря проливать кровь наших воинов?

— Но я не могу с наступлением утра не начинать сражение, — неуверенно ответил Хмельницкий, — меня не поймут мои же люди. Что я скажу полковникам и старшине?

— Якши, — подумав, решил хан, — да будет так. Начинай битву, но, если до полудня победа не будет достигнута, в твоих же интересах, — в голосе Ислам Гирея явственно прозвучала угроза, — остановить ее вовремя.

Закрывшись у себя в шатре, Хмельницкий так и не ложился спать. Дежурившие у входа джуры слышали тяжелые шаги гетмана, глухие проклятия, отрывочные фразы:

— Измена! Предательство! Клятые ляхи!

Однако постепенно ясность мысли стала возвращаться к нему и, приведя усилием воли свои чувства в порядок, Богдан успокоился и стал трезво осмысливать слова хана. В самом деле, что дает ему пленение короля? По условиям их соглашения с Ислам — Гиреем все пленные достаются татарам, следовательно, Ян Казимир будет передан ему и вскоре отпущен за выкуп. Лучше от этого ни к Хмельницкому, ни к Войску Запорожскому он относиться не станет. С пленным королем обсуждать условия мира нельзя, а, когда хан его отпустит, согласится ли тот вообще вести переговоры? Если же, не дай Бог, Ян Казимир погибнет в сражении, в его смерти все станут винить запорожского гетмана. Ни шведский король, ни турецкий султан, ни, тем более, московский царь не поверят после этого в его благие намерения. Одно дело восстать против панского гнета и своеволия магнатов, защищая свои нарушенные права, совсем другое — поднять руку на венценосную особу, тем более, своего же короля, которому ты принес клятву верности. «Да, с одной стороны все это так, — мысленно соглашался гетман с аргументами хана, — но в случае победы никакие переговоры не понадобятся. Дальше все просто — триумфальный марш на Варшаву и условия мира я буду диктовать из королевского дворца!» На мгновение Хмельницкий представил, как сейм и сенат под его диктовку предоставляют Войску Запорожскому автономию на правах княжества по типу Пруссии, что фактически означает полную независимость или, на худой конец, конфедерацию. Все паны и жиды изгоняются из казацкой территории и на ней вводится гетманское управление. «Стоп! — внезапно опомнился гетман. — А, если Ян Казимир переманит на свою сторону татар? Не случайно же хан настаивал на заключении мира? А у него с собой шестидесятитысячная орда». В тревожных раздумьях гетман не сомкнул глаз до самого рассвета и лишь, когда забрезжило утро, забылся коротким тяжелым сном.

С первыми лучами солнца казаки и татары с трех сторон начали атаку на польские позиции. Хмельницкий, сидя на буланом коне в окружении старшины, наблюдал за ходом битвы с той стороны Гнезны. Хан со своими мурзами находился в задней линии татарского войска.

Пока татарская и казацкая конница пыталась разорвать центр и правый фланг поляков, брацлавский полковник Данила Нечай во главе десятитысячного отряда казаков, в пешем строю стремительно атаковал польский обоз, находившийся на левом фланге. Жестокая битва завязалась по всему фронту. Чтобы под огонь пушек, которые были установлены на церкви, не попали свои, Хмельницкий приказал их убрать и, разместив на берегу Гнезны, вести отсюда стрельбу по польским укреплениям. Казаки и татары в яростном броске сошлись грудь грудью с первой линией польских жолнеров. Завязалась рукопашная схватка, страшная и свирепая, когда противники сражаются одним холодным оружием, а порой и голыми руками, так как перезаряжать ружья нет времени.

Вначале военная удача сопутствовала Нечаю и ему удалось ворваться в обоз. Но неожиданно, обозные слуги оказали столь упорное сопротивление, что развить успех казакам не удалось. Когда же князь Корецкий двинул против них несколько своих резервных хоругвей, Нечаю пришлось отступить. Так же безуспешно закончилась атака, предпринятая против центра и правого фланга. Как только казаки и татары откатились от польского лагеря, перестраиваясь и готовясь к новой атаке, от группы мурз, стоявших рядом с ханом, отделился трубач с белым флагом в руках. Подавая сигнал к прекращению боя, он направил своего коня в сторону польского лагеря, откуда ему навстречу по приказу короля выехал один из офицеров. Поравнявшись с ним, трубач передал поляку фирман хана и повернул коня обратно. Наблюдая за этой картиной, запорожский гетман в свою очередь вздыбил своего буланого жеребца и, взмахнув булавой, крикнул: «Згода!» Сотенные и куренные атаманы немедленно продублировали его приказ о прекращении сражения. Казаки во главе с полковниками стали постепенно покидать поле боя и потянулись к мостам через Гнезну. В польском лагере прекратились ружейные выстрелы и смолкли орудия. К Яну Казимиру подъехал офицер, который спешившись, с поклоном вручил ему ханское послание. Король торопливо вскрыл фирман и пробежал письмо глазами. Хан в корректной форме, но с плохо скрытой иронией, писал о том, что, если бы при избрании на трон Ян Казимир пригласил его отпраздновать это событие, как водится между добрыми соседями, а не проигнорировал, будто какого — нибудь простолюдина, то ему не пришлось бы самому являться к нему в гости незваным вместе с казаками. Тем не менее, если король возобновит прежний союз с ним, то он готов прекратить военные действия и принудить к тому же казаков. Для выработки условий мирного договора Ислам — Гирей предложил встретиться польскому канцлеру с его везирем.

Хотя и говорят, что миром кончаются войны, но этот мирный договор, начертанный саблей крымского хана три дня спустя после прекращения битвы у Зборова, не мог сохраняться долго. Уже в начале следующего 1650 года Хмельницкому и его окружению стало понятно, что Зборовский трактат, как именовали казаки Декларацию короля, не получит одобрение сейма. Договора с казаками заключено не было, у короля был договор с крымским ханом, в котором лишь мельком отмечалось о численности казацкого реестра. Остальные вопросы были урегулированы Декларацией короля, но она не устраивала ни магнатов, ни казаков. Магнаты готовы были примириться с увеличением казацкого реестра до сорока тысяч, предоставлением казакам на территории трех южнорусских воеводств некоторой автономии, наделением Хмельницкого гетманской властью, равной власти коронного и польного гетманов, с подчинением лично королю, возвращением Войску Запорожскому вольностей и привилегий. Даже статья договора о том, что на казацкой территории все должностные лица впредь должны будут назначаться из шляхты греческого вероисповедания не вызывала особых возражений, как и амнистия всем, кто принимал участие в восстании. Но пункт королевского рескрипта о ликвидации унии вызывал у поляков зубовный скрежет и наталкивался на открытое сопротивление, как иерархов римско — католической церкви, так и сенаторов, и депутатов сейма. Декларация предусматривала право киевского митрополита Косова заседать в сенате вместе с епископами — католиками, но как только он попытался им воспользоваться, те заявили, что в таком случае покинут сенат. Пришлось митрополиту возвращаться в Киев несолоно хлебавши и больше уже он подобных попыток не предпринимал.

Однако вопрос с отменой унии, хотя и имел важное значение, но все же не был особенно актуален для казаков, так как фактически уния на их территории была ликвидирована еще в 1648 году и даже, если бы сейм в этой части отказался ратифицировать мирный договор, серьезных последствий это бы не имело.

Проблема заключалась в другом, а именно: как быть с теми, кто не вошел в казацкий реестр и, следовательно, казаком больше не считался. Согласно условий договора, все крестьяне, кто не был включен в реестр, считались посполитыми людьми и должны были явиться к панам, которые получали право возвращаться в свои имения и владеть своими холопами.

То, что именно это обстоятельство станет камнем преткновения для реализации Зборовского мира, Серко было понятно сразу после его подписания 8 августа, как это было ясно самому Хмельницкому и большинству полковников. Однако казацкая чернь и даже часть полковой старшины восприняли этот мирный договор, как победу над ляхами и завоевание долгожданной свободы. Эйфория охватила казаков, ликовали крестьянские массы, и мало кто тогда способен был задуматься над всеми последствиями королевской Декларации, которую казацкая старшина выдавала за мирный договор короля с казаками… Даже печальные новости из Белоруссии о разгроме Великим литовским гетманом Янушем Радзивиллом пятнадцатитысячного казацкого корпуса под Лоевом и гибели наказного гетмана Михаила Кречовского не особенно омрачили торжественное настроение, царившее в казацком стане.

— Чему ж вы, дурнi, радуетесь, — кусал ус Иван, — тому, что не пройдет и нескольких месяцев, как оденете на себя снова панское ярмо? Тому, что все выгоды от этого договора получили только те, кто будет зачислен в реестр? Тому, что гетман использовал вас, гречкосеев, чтобы добиться возвращения казацких вольностей и привилегий, а теперь обманул вас и обрек на новые мучения, может, еще горшие, чем прежде?

Но никто не слышал этих его слов, кроме Верныдуба, который согласно кивнул головой. Он не хуже побратима понимал, что из двухсоттысячного войска, которым располагал Хмельницкий, в реестр будет включена едва ли пятая часть, а остальным придется идти в услужение к панам.

— А захотят ли они себе такой участи? — думал он. — И кто сможет их заставить сменить завоеванную собственной кровью свободу и вольную жизнь на новое рабство?

Как бы то ни было, но мир короля с ханом был заключен, военные действия прекращены и в дальнейших услугах волонтеров запорожский гетман не нуждался. Да и сами они стремились поскорее возвратиться домой к родным и близким, которых давно уже не видели. Никто их охотников, служивших под началом Серко, в накладе не остался, у каждого за пазухой имелся объемистый кожаный кошелек с золотыми монетами, а на поводу не одна заводная лошадь, груженная тюками материи, драгоценной утварью, роскошной одеждой. Грех жаловаться, трофеи им за эту кампанию достались немалые. Да и желания оказаться в казацком реестре у волонтеров не было, большая часть из них, как помнит читатель, состояла из мелкопоместной шляхты и зажиточных мещан.

Едва была снята осада со Збаража, Серко выстроил полк и объявил своим волонтерам, что в виду окончания военных действий все охотники могут возвращаться по домам.

— Благодарю всех за службу, — прочувственно сказал он, — воевали вы отважно и умело, как и надлежит настоящим воинам. Как ваш командир, я горжусь вами! Но настало время нам расставаться и разъезжаться по домам. Волонтеры теперь не нужны и в реестр никого из нас не зачислят. Но, если кто хочет попытать счастья, то может записаться в какой — нибудь регулярный полк, хоть к тому же Нечаю. Может и повезет.

От строя отделился Петр Одинец, который давно уже был произведен в сотники, и, обратясь к Ивану, с чувством произнес:

— Спасибо тебе, батько! Не думаю, что этот мир продержится слишком долго. Если мы тебе понадобимся, ты только скажи, явимся все, как один, по первому твоему зову!

И, обернувшись к строю, он сорвал с головы шапку, подбросил ее вверх и крикнул:

— Слава полковнику!

Две тысячи шапок взлетело в воздух, две тысячи голосов грянули:

— Слава полковнику!

Когда охотники разъехались по домам, засобирались в дорогу и Серко с Верныдубом. Остап хотел повидаться с родными, к которым он после возвращения из Франции заглянул всего на несколько дней, а Иван намерен был вернуться в Мурафу помочь матери в ведении хуторского хозяйства. Там, занятый домашними делами, он и находился до весны, мало интересуясь политической жизнью казацкого края.

Между тем, эйфория от Зборовского мира постепенно стала проходить, чему способствовали и некоторые непредвиденные обстоятельства. Прежде всего, уже к осени стали сказываться последствия того, что многие землепашцы пошли еще весной в казацкое войско, и, рассчитывая на добычу, не стали засевать свои наделы. Кто все же успел засеять свою ниву, не смог убрать урожай, так как военные действия прекратились только к концу августа. Из — за этого по всей малороссийской территории уже к началу зимы стал свирепствовать небывалый голод. Повсеместно стала утрачиваться вера в долговечность мира, так как большинство населения стало понимать, что теперь, когда панам разрешено вернуться в свои владения, они начнут жестоко мстить за участие в восстании. Положение простого народа на Украйне продолжало осложняться с каждым днем. Когда свирепствовал голод, та добыча, которая была захвачена в сражениях с поляками, оказалась никому не нужной. Повторилась ситуация прошлого года: московские и турецкие купцы скупали эти трофеи за бесценок, так что вырученных денег даже не хватало на покупку хлеба. Особенно тяжело становилось бедным, у кого не было никаких сбережений или запасов, они были обречены на голодную смерть.

Многие надеялись, что после составления казацкого реестра, положение улучшится, так как будет выплачиваться жалованье и начнется снабжение продовольствием. Но, хотя Хмельницкий и превысил реестр на несколько тысяч человек, основная масса крестьян, принимавших участие в Освободительной войне, в него не вошла. Люди, не попавшие в казацкий реестр, иначе говоря «поспольство», должны были возвратиться под власть панов, несмотря на то, что они на равных с остальными участвовали в борьбе за общую свободу. Точное количество, оказавшихся вне реестровых списков не известно, но, по всей видимости, не менее 80 -100 тысяч человек. Всем им гетманским универсалом было предписано явиться в места постоянного проживания и повиноваться своим панам под страхом смертной казни. Одновременно и король своим универсалом, обращенным ко всем жителям Украины, предупредил, что в случае возникновения бунтов, они будут беспощадно подавляться коронным войском вместе с запорожским.

Народные массы, наконец, стали понимать, что гетман не выполнил своих обещаний, а от мирного договора выиграли только те, кто оказался зачисленным в реестр. По всему краю прокатились стихийные бунты, некоторые из панов, возвратившиеся в свои владения, поплатились жизнью. Иные вынуждены были вновь уехать, а более богатые и знатные, наоборот, приводили собственные надворные военные команды и начинали розыск тех, кто участвовал в восстании. Волей — неволей и Хмельницкий вынужден был подавлять народные бунты, вешал и казнил непослушных, что снижало его авторитет как у поспольства, так и в других слоях населения.

В связи с этим недовольство возникло и среди казаков, включенных в реестр. Брацлавский полковник Данила Нечай, пользовавшийся большой популярностью в казацкой среде, прямо говорил в лицо гетману: «Разве ты ослеп? Не видишь, что ляхи обманывают тебя и хотят поссорить с верным народом?». Когда в марте 1650 года в Переяславле собралась генеральная рада, то она с большим трудом приняла решение об утверждении реестра, даже реестровые казаки были недовольны своей исключительностью. Огромный авторитет самого гетмана и тот оказался под угрозой. Когда он вскоре после этой рады поехал к киевскому воеводе Киселю в его замок по приглашению последнего, то огромная толпа вооруженного «поспольства» подошла к замку с намерением расправиться с его владельцем, обвиняя того в измене. Гетману пришлось выйти к народу и лично убедить собравшихся разойтись. В этот раз его послушали, но было ясно, что авторитет Хмельницкого в народе пошатнулся. Сам он после этого с досадой говорил Адаму Киселю, что паны обманули его: «Судите сами: сорок тысяч казаков, а с остальным народом что я буду делать? Они меня убьют, а на поляков все — таки поднимутся».

Из создавшейся ситуации гетман все — таки частично нашел выход, разрешив записываться в казаки всем желающим, но они в реестр не включались, а числились в «охотниках» или волонтерах. Это решение, пусть и половинчатое, в какой — то степени на время разрядило ситуацию. Одновременно Хмельницкий направил послание королю, напоминая о необходимости поскорее решать проблему с унией, а, кроме того, просил запретить панам, возвращающимся на Украину, брать с собой военные команды.

Несмотря на то, что недовольство условиями Зборовского мира нарастало у обеих сторон, зимой и весной 1650 года никаких враждебных действий ни со стороны польского правительства, ни со стороны казаков не предпринималось. Еще с осени Хмельницкий сосредоточился над составлением реестра казацкого войска. Фактически к казацкому сословию было отнесено довольно большое количество людей, так как казак вписывался в реестр вместе со своей семьей. Каждый вписанный в реестр казак получал в собственность земельный надел, на котором он прежде работал у пана. Гетман преимущественно принимал в реестр крестьян из имений Вишневецкого и Конецпольского, с тем, чтобы не дать возможности представителям этих родов вновь распространиться по Малороссии. Кроме того, у некоторых панов отбирались целые волости, под предлогом того, что они ими были захвачены самовольно из казенных земель. Из этих конфискованных угодий формировался особый фонд ранговых поместий, которые гетманом передавались генеральной и полковой старшине, не забывая и о себе. Помимо отданного ему королем на «булаву» Чигирина, Хмельницкий присоединил к своим владениям и богатое местечко Млиев, которое приносило его бывшему владельцу Конецпольскому до 200 000 талеров дохода. Крупными землевладельцами становились также многие «значные» казаки, не говоря уже о полковниках и казацкой старшине. По существу тем самым зарождался класс будущего пожалованного украинского дворянства. Получая в свою собственность земельный надел, казак освобождался от уплаты каких — либо налогов и сборов, он лишь обязан был за него нести военную службу. Так как обработать этот надел самостоятельно он возможности не имел, в виду постоянного пребывания на службе, то нанимал людей из «поспольства», которые, конечно, предпочитали работать на своих земляков — казаков, чем на пана, о чем справедливо отмечал в своем письме королю Адам Кисель. Если исходить из того, что семья казака в среднем состояла даже из четырех человек, да еще в хозяйстве имелось хотя бы 2–3 слуги, то, по меньшей мере, 300 000 человек, не считая проживавших в местечках и городах мещан, в трех украинных воеводствах были свободны от панской зависимости.

С принятием единого реестра количество казацких полков было сокращено до 16, хотя их численность уменьшилась не намного. Полки и сотни, из которых они состояли, по — прежнему, именовались по местам своей дислокации. Всего насчитывалось 220 сотен различной численности. Полковники и сотники в зоне своей ответственности являлись полноправными начальниками, решающими все вопросы административно — хозяйственной и судебной деятельности не только казаков, но и всего населения. Проще говоря на всей казацкой территории стало действовать административное устройство запорожской Сечи.

Помимо чисто казацких формирований в войсках Хмельницкого было значительное количество валашской (молдавской и сербской) конницы, а также отборное подразделение татар, составлявшее личную охрану гетмана.

Для мещан в городах Брацлаве, Виннице, Черкассах, Василькове, Овруче, Киеве, Переяславле, Остре, Нежине, Мглине, Чернигове, Почепе, Козельце, Стародубе, Новогород — Северском было сохранено магдебургское право, предусматривавшее свой суд и общинное самоуправление. Для ремесленников сохранилось право объединяться в цеха, которые имели свои гербы и печати.

Пока в гетманской ставке занимались проведением военно — административной реформы, Серко скучал на своем хуторе, так как заняться ему там было особенно нечем. Мать вела хозяйство твердой рукой и в помощи сына не нуждалась, тем более, что в зимнее время объем работы по хозяйству значительно уменьшился. Да и сам Иван никогда склонности к занятию сельским хозяйством не чувствовал, поэтому подумывал о том, чтобы с наступлением лета отправиться в Чигирин и приискать себе какую — нибудь должность при гетманской ставке.

Но все же время, которое он провел у себя на хуторе не пропало зря. Здесь в сельской тиши, где ему никто не мешал, ничто не тревожило и не отвлекало, Иван сосредоточился на совершенствовании искусства чародейства, в которое его когда — то посвятили Киритин и Солоха. Старая чаровница с последним своим вздохом передала ему и свои умения, накопленные на протяжении всей ее жизни, сейчас важно было понять, что это за умения. Он вспоминал слова Киритина, сказанные когда — то давно: «Есть восемь мистических сил, овладев которыми можно создавать бесчисленное число комбинаций магических способностей. Это достаточного сложная наука, но она позволяет овладевшему ею становиться маленьким, как пылинка или управлять своим весом и стать легче перышка. Можно наоборот, увеличить тяжесть своего тела, достигнув веса быка и более. Можно достичь независимости и полной свободы действий, уничтожая или создавая что — либо по своей воле. Наконец, можно управлять материальными объектами, передвигая их силой своего разума, или заставить исполнять желания. Можно также научиться принимать любой облик.»

Часть из того, о чем говорил ему наставник, Иван уже давно с успехом применял. Он мог ускорить или замедлить бег собственного времени, врачевать раны, уменьшить или утяжелить свой вес, создать тульпу, заставить любого повиноваться своей воле, видеть сквозь стену и даже силой мысли передвигать предметы. Но вот уменьшать себя в размерах у или наоборот, увеличивать, как и принять чей — то облик, у него еще не получалось. Просто не было случая этим заняться. Сейчас же он большую часть своего времени посвящал именно таким тренировкам. Не выходили у него из памяти и слова Солохи, сказанные ею в конце обучения: «Расстояния перестанут играть для тебя роль, ты сможешь в мгновении ока переместиться, например, из одного края Дикого поля в другой. Сможешь воскрешать умерших, поднимать мертвых и посылать их в бой… Много чего умеет настоящий чародей. Но для этого надо постоянно совершенствовать свои способности.»

Но в этом вопросе дело обстояло сложнее. Лишь однажды под Смоленском ему удалось мгновенно переместиться на десяток верст, но как это получилось, он и сам не знал. Позднее он не раз пытался повторить сделанное, но у него ничего не получалось. Однако сейчас он ощущал в себе новые силы, полученные с последним вздохом Солохи, и чувствовал, что уже способен постичь новый уровень чар, о котором она ему когда — то рассказывала.

К исходу весны 1650 года обострились отношения Москвы и Речи Посполитой. Понимая, что новая война между поляками и казаками неизбежна, Москва решила воспользоваться ситуацией и расторгнуть вечное докончание, чтобы затем принять Войска Запорожского под свою руку. Скорее всего, на этот шаг царское правительство пошло вынуждено, под дипломатическим нажимом Хмельницкого, который грозил в противном случае Москве войной в союзе с крымским ханом.

Из каких бы побуждений не действовал царь Алексей Михайлович, но факт остается фактом: в январе 1650 года в Варшаву было направлено посольство в составе боярина Григория Пушкина, окольничего Степана Пушкина и дьяка Гаврилы Леонтьева. Основная цель посольства заключалась в том, чтобы требовать наказания тем, кто в польских официальных документах неправильно писал титул московского государя, а также сожжения книг, в которых с неуважением отзывались о царе и московском народе. Послы ссылались на конкретные факты искажения исторических сведений в изданных уже при Яне Казимире трудах историков и напоминали, что Москва строго выполняла все условия Поляновского мирного договора. В качестве сатисфакции за нанесенное этими измышлениями московскому государю и всем московским людям бесчестие, послы требовали возврата исконно русских городов, отошедших к Польше по вечному докончанию, казни Иеремии Вишневецкого, писавшего неправильно титул московского царя, а также выплаты 500 000 злотых в качестве компенсации за моральный вред. В случае невыполнения этих требований послы грозили расторжением Поляновского мирного договора и оказанием помощи Запорожскому Войску, если оно будет воевать с Короной.

Сенаторы пытались увещевать московских послов, призывать к их здравому смыслу, но все было напрасно. Послы стояли на своем. Поляки убедились, что Москва лишь ищет предлог для начала войны, о чем прямо и заявили Григорию Пушкину и другим членам посольства. Переговоры, таким образом, закончились ничем, поставив Москву и Варшаву на грань войны, однако никто из сторон эту грань пока перешагивать не собирался. Царское правительство, всегда занимавшее осторожную, выжидательную позицию в отношениях с Польшей и казаками, ограничилось демонстрацией намерения разорвать вечное докончание. Поляки со своей стороны в войне с Россией заинтересованы не были и, наоборот, стремились поссорить царя с Хмельницким.

Надо признать, что казаки давали достаточно веские поводы для этого. Хмельницкий все больше сходился с ханом, что не могло не беспокоить Москву, Однако гетман со своей стороны заверял царское правительство, что он остается верным государю Алексею Михайловичу, но вынужден оставаться в союзе с Ислам — Гиреем, которому обязан своими победами над поляками. Понимая, что Хмельницкий в сложившейся ситуации вынужден хитрить и идти на всякого рода компромиссы и с турками, и, особенно, с татарами, Москва, в то же время, не была готова к решительному шагу — присоединению Войска Запорожского к своему государству. Поэтому царское правительство продолжало придерживаться выжидательной политики и с пониманием относилось к сложному положению, в котором оказался запорожский гетман.

Углубляющийся альянс Хмельницкого с Ислам — Гиреем вызывал обеспокоенность и в Польше. Молдавский господарь Василий Лупул, обещавший после Пилявецкого сражения выдать свою младшую дочь за старшего сына запорожского гетмана Тимофея, изменил свое намерение. В отместку Хмельницкий по договоренности с крымским ханом направил в Молдавию казаков совместно с татарами.

Молдавия была важна Хмельницкому как союзник, поскольку через нее проходили торговые пути на Украину со стороны Турции и балканских государств. Отказ Лупула выдать дочь замуж за Тимофея чрезвычайно встревожил гетмана. В конце августа 1650 года он выступил из Умани с 40 000 казаков и 20 000 татар, якобы в Подолию, но возле Ямполя перешел Днестр и занял город Сороки. Отсюда он направил татар на север Молдавии, а сам перешел Прут и двинулся к Яссам. Напуганный Лупул вынужден был скрываться в Сучаве и оттуда вступил в переговоры с Хмельницким, обещая отдать дочь за Тимофея. Заручившись таким обязательством молдавского господаря, гетман возвратился на Украину.

Как раз к этому времени и Серко, отъезд которого из Мурафы несколько раз откладывался из — за ухудшившегося здоровья матери, явился в гетманскую ставку. Хмельницкий, узнав о его приезде, откровенно обрадовался.

— Хватит байдыки бить, — сказал он, обнимая Ивана, — отдохнул там у себя на хуторе, пора и за работу. Тут у меня, кстати, задание для тебя есть. Хотел я поручить его Кравченко, но ты справишься лучше.

Гетман помрачнел и рассказал, что во время похода казаков в Молдавию, коронный гетман Николай Потоцкий, недавно освобожденный из крымского плена, выступил было на помощь Лупулу, но, узнав, что дорогу ему преградил двадцатитысячный татарский корпус, остановился в Подолии, где вторгся в казацкие земли и стал расправляться с отрядами местных крестьян, восставших против своих панов в Сатанове и Гусятине.

— Это так называемые «левенцы», опрышки, — пояснил Хмельницкий, — за главного у них там некий Мудренко, говорят он из молдаван. Формально они вроде бы подчиняются Высочану, но на самом деле никому…

— Э, да, кажется, я его знаю, — припомнил Иван прошлогодний случай и рассказал гетману о своем приключении в Гусятине во время возвращения из Франции.

— Похоже, это он и есть, — кивнул Хмельницкий. — Так вот, эти «левенцы» в Гусятине и Сатанове отобрали у возвратившихся собственников имений документы на право владения ими, а самих панов выгнали оттуда. Конечно, за это самоуправство их стоило бы наказать, но это имел право сделать только я или Нечай с моего ведома. Потоцкий же, мало того, что вторгся на нашу территорию, так захватил в плен самого Мудренко и еще двадцать атаманов, приказал отрезать им носы и уши, и в таком виде их посадили на телеги и отправили в Брацлав для устрашения других. А мне еще и издевательское письмо написал, что, мол, вместо меня вынужден наводить порядок в приграничных землях.

Он махнул рукой в сторону стола, где лежал лист бумаги.

— Словом, отправляйся в качестве моего посла к коронному гетману, он сейчас в своей ставке в Каменце, — продолжал Хмельницкий, — и передай, что я требую от него впредь на нашу территорию не вторгаться и не преследовать наших людей. И не разводи с ним ненужных церемоний, говори жестко и смело, не скупясь на угрозы. Я выделю тебе, как послу, для убедительности пару сотен казаков.

— Ясновельможный гетман, благодарю тебя за это поручение, — воскликнул Серко, — я давно ждал этого часа! У меня с Потоцким давние счеты и настало время ему уплатить по старым долгам! А охраны мне не надо, поеду один.

— А что у тебя с ним за счеты? — удивился Богдан. — Вы же, вроде, еще нигде не пересекались, Ты под Корсунем не был, а я там его отдал Тугай — бею и он забрал его в Крым. Выпустили его из плена после Зборова и полгода еще не прошло…

— То дело давнее, — глухо ответил Иван, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — Он приказал посадить на кол моего отца во время восстания Павлюка и Гуни. Не люблю я вспоминать об этом, но тебе расскажу…

Он умолк, освежая в памяти события тех далеких дней, хотя все тогда происходившее и так стояло перед глазами, будто это все случилось вчера.

— Не секрет, — наконец начал он свой рассказ, — что, когда Павлюк выступил из Сечи, весть об этом разнеслась по всему краю. Мы разбили табор над Росью, под Кумейками, куда стал стекаться народ со всей Украйны и Подолии. Прошло совсем немного времени и под рукой у Павлюка образовалась настоящая армия, наверно, больше двадцати тысяч, правда, многие были вооружены чем попало. К восстанию присоединялись все слои населения: и часть реестровых казаков с гетманом Томиленко, и мещане, и даже кое — кто из мелкопоместной шляхты. В числе многих в лагерь под Кумейками явился и мой отец, только я в то время об этом не знал…

… Сам Иван тогда был есаулом в курене, которым командовал Максим Кривонос и, когда 8 декабря началось сражение с войском подошедшего к Кумейкам Николая Потоцкого, тогда еще брацлавского воеводы, их курень вступил в бой одним из первых. Казаки на своих быстрых конях ударили прямо в центр неприятельской пехоты, которая успела произвести лишь один ружейный залп, после чего попыталась принять конницу на пики. Но, хотя первые ряды атакующих и понесли значительный урон, остальные по инерции продолжали напирать сзади. Серко с Кривоносом неслись впереди куреня и, увидев выставленные пики, пришпорили коней, которые почти в акробатическом прыжке перемахнули через них. Тут же в ход пошли сабли и началась та самая рубка, которую так любили запорожцы, раздавая своими легкими, но острыми саблями быстрые, как молнии, удары жолнерам, не имевших панцирной защиты, а носивших лишь кожаные нагрудники. Спустя четверть часа напиравшая позади кривоносовского куреня конница вбила клин в ряды польской пехоты, которая вынуждена была раздаться в стороны, а в образовавшийся разрыв в ее рядах с ходу ворвались курени Колодки, Остапа Усваницкого, Федора Богуна, Мельника и других атаманов. Видя успех передовых куреней, Павлюк тут же бросил в бой и остальную конницу. Все закружилось в водовороте битвы и Серко незаметно для себя, почти рефлекторно, вошел в состояние транса, ускорив собственный метаболизм. Время для него как бы замедлилось, а сам он для стороннего наблюдателя превратился в расплывчатую тень. Иван ужом извивался в седле, легкими взмахами своей сабли отсекая руки жолнерам, которые пытались выстрелить в него из пистолетов или достать клинком. Но у них это происходило настолько замедленно, что ему удавалось поразить ближних и достать дальних, прежде чем те успевали нажать на курок. Буквально через несколько минут пространство вокруг него очистилось, все шарахались от едва различимого призрака, сабля которого сеяла смерть.

Сам брацлавский воевода, внимательно наблюдавший за ходом сражения, заметил опустошение, произведенное Иваном в рядах пехоты.

— Кто этот лайдак, сто дьяблов ему в печенку? — в бешенстве воскликнул он. — Добудьте мне его живым, я прикажу посадить его на кол!

Но желающих выполнить этот приказ не нашлось, а жолнеры, которых доставал Серко своей саблей, продолжали, как снопы валиться наземь, не досчитавшись то рук, то головы. Неподалеку с двумя окровавленными саблями в руках свирепствовал голый до пояса Кривонос с развевающимся на ветру оселедцем. Чуть поодаль красавец Остап своим куренем буквально вгрызался в ряды жолнеров, за ним плотной массой валили казаки Богуна, Мельника, Колодки.

Наконец находившийся на острие атаки курень Кривоноса разорвал пехотные ряды поляков и Серко увидел неподвижно стоявших впереди на расстоянии двухсот шагов польских драгун.

— Вперед, — скомандовал Кривонос своему куреню и огрел коня нагайкой. Серко рванулся за ним, пытаясь убедить отменить команду, так как в мгновение ока понял, что сейчас произойдет, но было уже поздно. Драгунские хоругви раздались в сторону и на стремительно мчавшуюся казацкую конницу изрыгнули огонь и железо три десятка орудий. Поле окуталось черным пороховым дымом. Ядра, взрывая пожухлый травяной покров и землю, взрывались в самом центре казацкой лавы, неся смерть коням и людям. Раздались крики раненых, ржание валящихся на землю лошадей, пожелтевшая трава обильно обагрилась кровью. Приподнявшись в стременах, Серко крикнул, обернувшись назад:

— Рассыпайтесь веером!

Но эта команда явно запоздала, так как казаки уже и сами стали поворачивать коней в стороны, чтобы уйти от артиллерийского огня и по широкой дуге возвратиться к своим. Однако Потоцкий был достаточно искушенным командиром, чтобы допустить это. Пушки рявкнули еще раз, произведя новые опустошение в казацких рядах, а затем по ним открыли стрельбу из ружей драгуны. Дав несколько залпов, они выхватили из ножен клинки и понеслись вперед. Польская пехота, ряды которой казаки разорвали, но отнюдь не уничтожили, перестроившись, тоже перешла в наступление, не давая казацкой коннице отступить. Почти одновременно слева вылетел какой — то рейтарский полк, врезавшийся ей во фланг и отсекший дорогу к табору. Впереди рейтар на гнедом жеребце скакал внушительного вида шляхтич в дорогой, отделанной соболиным мехом шапке и черной развевающейся за спиной бурке. В нем Серко с удивлением признал своего старого знакомца Самуила Лаща, коронного стражника. Их глаза встретились, и Серко понял, что тот тоже узнал его. Он сжал острогами бока своего скакуна, снова пытаясь войти в состояние транса, чтобы достать коронного стражника саблей в надежде, что оставшись без командира, рейтары растеряются и утратят свой боевой дух. Ему это почти удалось, но внезапно его жеребец, сраженный чьим — то выстрелом, дико заржал и, споткнувшись, на полном скаку свалился замертво. Серко, не ожидавший такого поворота событий, вылетел из седла и, ударившись о землю головой, потерял сознание. Он уже не видел, как Лащ, не останавливая коня, крикнул кому — то на скаку, чтобы его взяли живым, не видел, как его волочили в польский лагерь и бросили как колоду, возле палатки Потоцкого. Не видел он и того, как обратившаяся в бегство казацкая конница пробилась все же к табору, как Павлюк неосторожно распахнул его левую сторону и туда ворвались драгуны, а за ними и пылающие местью жолнеры. Линия казацких возов оказалась разорванной, к тому же взорвался порох, хранившийся на некоторых из них. Началась обычная в таких случаях паника и, хотя атаку поляков удалось отбить, погибло много людей.

Ничего этого Серко не видел, так как пришел в себя только поздним вечером от того, что ему на голову лили холодную воду. Он лежал на мокрой пожухлой траве, весь тоже мокрый, так как на него вылили не одно ведро. Придя в себя, Иван с трудом сел, обхватив лицо руками и плохо еще соображая. Толчок носком сапога под ребра и грубый окрик жолнера: «Вставай, лайдак, нечего тут рассиживаться!» заставил его поднять голову. Рядом с ним стояло трое солдат, а в нескольких шагах дальше коронный стражник и сам брацлавский воевода. Потоцкого он видел раньше только издали, но сразу узнал. Брацлавский воевода отличался крепким телосложением и не случайно еще в ранней молодости получил прозвище «Медвежья лапа». На нем была шапка с оторочкой из соболиного меха, как у Лаща, богато расшитый серебряной и золотой нитью жупан, синие бархатные штаны, а на ногах высокие кавалерийские сапоги со шпорами. Поверх жупана был накинут простой походный плащ синего цвета. В правой руке он держал нагайку, сплетенную из бычьей кожи. Подобные нагайки иногда заменяли казакам сабли, настолько мощный у них был удар. Грубоватое лицо брацлавского воеводы носило печать надменности, свойственной многим польским магнатам, хотя особой знатностью рода Николай Потоцкий из Потока похвастаться не мог. Правда, его отец, Якуб Потоцкий, поддержавший короля Сигизмунда III в противостоянии с Яном Замойским, получил за это в подарок земли, сделавшие Потоцких «корольками» Подолии, но сын, избрав военную карьеру, за чинами не гонялся, последовательно проходил все должности и в свои сорок с небольшим лет, обладал значительным военным и командным опытом. Породнившись в 1631 году со знатным родом Фирлеев, он постепенно выдвинулся в число самых известных и влиятельных магнатов Речи Посполитой. Не случайно великий коронный гетман Станислав Конецпольский поручил именно ему подавить восстание Павлюка.

Сейчас Потоцкий внимательно рассматривал Серко и, обратясь к коронному стражнику, утвердительно произнес:

— Да, это он. Я сам видел, какое опустошение произвел этот лайдак сегодня в рядах жолнеров. Саблей он владеет, как сам дьявол, хотя выглядит от силы лет на двадцать пять.

— Это что! — воскликнул тот. — Под Лисянкой во время бунта Тараса, он был вообще юнцом, а преследовал меня двое суток и уничтожил весь мой отряд. Уж не знаю, как мне самому тогда остаться в живых удалось.

— Вот оно как! — поднял бровь Потоцкий. — В горячке боя думал я его на кол посадить. А сейчас вот спрошу, может он перейдет на нашу сторону. Такие воины никогда лишними не бывают.

Он подал знак солдатам, чтобы те подвели Серко к нему. Один из жолнеров толкнул Ивана в спину, тот по инерции сделал несколько шагов вперед.

— Ты, кто будешь? — обратился к нему брацлавский воевода.

Запорожцы не имели привычки скрывать свои имена и прозвища, поэтому Иван, смело глядя в глаза Потоцкому, ответил:

— Иван Серко, запорожский атаман.

— Серко говоришь. То есть хорт, — усмехнулся краем губ брацлавский воевода. — Матерый волчара, как я погляжу, да вот попал в медвежьи лапы, теперь не вырвешься.

Лащ угодливо засмеялся. Ивану было известно прозвище Потоцкого. Иронию он оценил, но счел за лучшее промолчать.

Между тем тот, придя в хорошее расположение духа от своей удачной шутки, продолжил:

— Вижу воин ты знатный. Где учился воинскому мастерству?

— Я с пятнадцати лет на Запорожье, — уклончиво ответил Иван.

— И в бунтах раньше участие принимал, — сурово произнес Потоцкий.

— Приходилось. — не стал возражать Иван, тем более в присутствии Лаща.

— Ладно, что было, то прошло. Видел я тебя сегодня в бою. Лихой ты рубака. Мало кто может сравниться с тобой в сабельном искусстве. Переходи ко мне в татарскую хоругвь. Будешь сотником. А нет, велю на кол посадить, как и хотел раньше. Выбирай!

— Я запорожский казак, — гордо выпрямился Иван, — и панской милости мне не надо. Законы Сечи я не нарушу и против товарищества не пойду.

— Ты не казак, пся крев, а холоп и проклятый лайдак! — внезапно вспылил Потоцкий. Он взмахнул нагайкой, метясь в лицо Ивану, но вдруг ему на мгновение показалось, что перед ним стоит изготовившийся к прыжку огромный волк с оскаленной мордой. Брацлавский воевода в ужасе отшатнулся и крикнул:

— Завтра с утра на палю его. Да кол чтобы был повыше. Пусть его видят бунтовщики со всех концов их табора и он их тоже.

Он повернулся, намереваясь уйти к себе в палатку, но Лащ остановил его.

— Может, он до утра побудет у меня, ваша милость, охрану уж я — то ему обеспечу, — с хищным выражением на круглом обрюзгшем лице произнес он.

— Как пан пожелает, — равнодушно ответил Потоцкий, — только на кол он должен быть посажен живым и здоровым, чтобы хорошо и долго помучился.

— Непременно, ваша милость, — потирая руки заверил его Лащ, — мы с ним только потолкуем малость о том, о сем по свойски, как старинные приятели.

«Не очень — то я нуждаюсь в таком приятеле, век бы тебя не знать», — невольно подумал Серко, но Лащ уже подал знак солдатам и те повели его в расположение хоругвей коронного стражника. Сам коронный стражник вскочил на своего коня и ехал немного позади, поигрывая нагайкой. Сейчас, когда рядом не было Потоцкого, он позволил дать волю своим чувствам и грозил Ивану всеми муками ада, которые ему придется испытать этой ночью.

Но пленник его не слушал. Всю дорогу он ни о чем не думал, только жарко молился. Иван был верующим человеком, но не случайно на Руси бытовала поговорка «гром не грянет, мужик не перекрестится». Так и Серко в силу молодости о боге вспоминал от случая к случаю, но сейчас видел, что смерть его близка и спасти его может только чудо. Будь он с Лащом наедине, ничего не стоило бы прибегнуть к чарам, но здесь в сопровождении трех солдат да еще и в снующей безостановочно толпе жолнеров об этом нечего было и думать. Он погрузился в свои тягостные размышления и даже не заметил, что солдаты и Лащ обогнули стороной расположение своих хоругвей, оставшихся шагах в двухстах, и подошли к какому — то невзрачному строению, то ли заброшенному овину, то ли рыбацкой хибаре, стоявшему особняком на открытом месте.

— Ведите его внутрь, — сказал Лащ двум солдатам. — Да разденьте его там догола. А ты, — велел он третьему солдату, — отправляйся в лагерь и принеси побольше веревок. И не забудь захватить латунку горящей смолы да какой — нибудь помазок, чтоб было что в смолу макать.

Солдаты ввели Ивана в заброшенный овин, в котором еще местами лежал снопы прелой соломы. Сам же Лащ несколько минут оставался еще на улице. «Вот оно! — воскликнул мысленно Иван. — Вот оно спасение! Спасибо тебе, Господи!»

Под воздействием холодной воды и последовавшей затем пешей прогулки, в голове у него прояснилось, а боль ему удалось упрятать усилием воли куда — то в глубину подсознания. Во всяком случае, мозг его сейчас работал в полную силу, чему способствовала и экстремальность ситуации. Поэтому войти в сознание обеих солдат и подчинить их своей воле оказалось для него делом нескольких секунд. Едва коронный стражник, замешкавшийся у входа из — за того, что привязывал коня, вошел в овин, они, выполняя мысленный приказ Серко, набросились на него, оглушили ударом эфеса сабли по голове, сунули кляп в рот и быстро раздели. Серко одел на голову его шапку и накинул на себя жупан, так как успел порядком продрогнуть. Едва третий солдат появился на пороге овина с веревками и латункой горящей смолы в руках, как Иван и его подчинил своей воле.

— А теперь, — скомандовал он солдатам, — снимите с него рубаху, свяжите руки за спиной и ноги тоже, а затем подтяните к балке.

Солдаты, действуя, словно сомнамбулы, сдернули с Лаща рубаху и связали ему ноги и руки веревкой. Один из них проворно взобрался на балку, а остальные двое, обмотав веревку вокруг туловища коронного стражника, бросили ее конец тому, что сидел на балке.

— Подтяните его повыше, а ты там наверху, завяжи веревку потуже, чтобы не сорвался, — велел Серко.

Во время этой процедуры Лащ пришел в себя. Обведя диким взглядом помещение овина, он сначала не понял, что происходит, но затем, видя стоящего внизу Ивана в своей шубе и шапке, сообразил, что каким — то чудом участь, уготованная им пленнику, досталась ему самому. Он попытался крикнуть, позвать на помощь, но кляп во рту не давал ему этого сделать и из горла коронного стражника раздавались лишь какие — то невнятные хриплые звуки.

— Так — то, ваша милость, — с сарказмом произнес Иван. — Казак татарина поймал, да сам на аркан к нему попал. Не даром в народе говорят: «не рой яму ближнему..». Хотел ты, ваша милость, медленно с наслаждением поджаривать меня здесь до утра, а видишь, как все обернулось…

Он взял помазок, окунул его в латунку с горящей смолой и, подойдя к подвешенному на балке Лащу, ткнул его в бок, подождав, пока запахло жареным мясом, а затем прижал на минуту помазок ему к лицу, сжигая усы. Лащ дико извивался, едва не теряя сознания от невыносимой боли, но сердце Ивана давно ожесточилось и не было в нем жалости к коронному стражнику, люди которого когда — то уничтожили целую деревню с мирными жителями при его попустительстве.

— За Лисянку тебя, ваша милость, казнить бы надо, — напомнил он Лащу одно из его бесчисленных бесчинств, — ну, да ладно, живи, если до утра не замерзнешь, да памятуй доброту Ивана Серко!

Он бросил помазок на земляной пол овина, затоптал его ногой и вышел наружу. Конь Лаща стоял привязанный к ручке двери овина. Иван отвязал повод, вскочил на коня, который косил на него огненным взглядом, как бы спрашивая, где хозяин. Оглядевшись по сторонам и никого поблизости не заметив, он сжал острогами бока жеребца и ускакал в чистое поле подальше от польского лагеря. Сделав крюк в десяток верст, он к утру уже был в казацком таборе, где попал в медвежьи объятия Кривоноса, не ложившегося спать всю ночь…

— Ба, да я же эту историю знаю, — прервал рассказ Серко гетман, восхищенно хлопнув ладонью по столу. — Мне Ильяш Караимович как — то об этом случае рассказывал. Он тогда командовал реестровыми казаками, которые были в лагере ляхов. Так бы пан Лащ и задубел до утра, на той балке, да случай помог. В тот же вечер он зачем — то срочно понадобился Потоцкому, его стали искать и нашли в овине подвешенным к балке в полубессознательном состоянии. Правда, солдат там не оказалось, видимо, они, когда пришли в себя и поняли, что натворили, сбежали, куда глаза глядят. Но Караимович не говорил мне, что это была твоя работа. Видимо, Лащ и Потоцкий не хотели огласки. Все списали на скрывшихся солдат, представив их дезертирами.

— Да, — кивнул Иван, — мало чести бы это доставило коронному стражнику, да и Потоцкий, как ни крути, оказался в довольно щекотливом положении. Они отыгрались позднее на моем отце… Если бы я только мог это предвидеть, задушил бы тогда в овине Лаща голыми руками.

— Кстати, — с удивлением спросил Хмельницкий, — ты ведь характерник, да еще какой! Как же ты не предвидел, что произойдет с твоим отцом?

— Не дано нам это, — с досадой и горечью ответил Серко, — мы много чего умеем, а вот предвидеть грядущие события нам не дано. Даром предвидеть будущее обладают лишь некоторые женщины. Не чаровницы, а просто наделенные такой способностью.

— Скажи, Иван, — вдруг спросил гетман, меняя тему, — раз уж зашел такой разговор, сколько сейчас в Войске характерников?

Серко несколько секунд помолчал, как бы раздумывая отвечать на этот вопрос или нет, затем сказал:

— Никто из нас не говорит никому об этом, но тебе скажу. Из всех нас, характерников, я последний. Правда, еще Иван Богун немного, самую малость, смыслит в чародействе. Да и то Ивана чарам обучал я сам во время осады Азова, а учитель из меня аховый. Да и времени у нас на обучение, сказать по правде, не было. Вот он и способен разве что морок навести или взгляд отвести.

Он умолк и в кабинете гетмана воцарилось молчание. Затем Хмельницкий сказал:

— Прости, друже, что невольно разворошил трагические воспоминания твоего прошлого. Однако тебе пора собираться в дорогу, ты только там поаккуратнее с Потоцким, нельзя его убивать, а то горя не оберемся.

— Будь спокоен, гетман, — твердо ответил Иван, вставая из — за стола, — Потоцкий умрет, но не сейчас. Я подарю ему отсроченную смерть.

Иван не стал тратить время на долгие сборы и выехал из Чигирина в тот же вечер. Путь предстоял не близкий, почти шесть сотен верст, от седого Днепра до верховий Днестра. Но Серко расстояние не смущало, он двигался прямым путем — до Умани, оттуда на Ладыжин, а там уже и до Каменца рукой подать. Предоставив умному коню самому выбирать себе дорогу и аллюр, сам он, мягко покачиваясь в седле, погрузился в воспоминания, растревоженные разговором с Хмельницким…

… В то морозное декабрьское утро, оказавшись в объятиях не чаявших уже его больше увидеть Кривоноса и Верныдуба, Иван не знал еще, что пока он находился в польском плену, ситуация в казацком таборе резко изменилась. Потеряв много людей в результате атаки польских, драгун, ворвавшихся в табор вслед за обратившейся в бегство казацкой конницей, Павлюк в тот же вечер оставил за себя Дмитра Гуню, одного из известных запорожских атаманов, а сам, взяв с собой несколько сотен запорожцев, вместе со своим ближайшим соратником Карпом Скиданом, отправился в Чигирин за подкреплением.

Рассказывая об этом Ивану, Кривонос не скрывал своего негативного отношения к поступку гетмана.

— Люди нам, конечно нужны, кто спорит, — хмуро заметил он, — но в такой сложной обстановке бросать свое войско гетману не к лицу. Пусть бы Скидан сам ехал за подкреплением, а Павлюк должен был остаться и организовать оборону здесь. Попомни мое слово, уже сегодня в таборе рокош начнется.

Действительно, уже к обеду прогнозы Кривоноса стали сбываться. До рокоша пока дело не дошло, но реестровые казаки уже открыто возмущались уходом гетмана, называя его поступок «позорным бегством» и требовали вступить в переговоры с Потоцким. Запорожцы стояли за Павлюка.

— Гетман отправился за подмогой, — кричали они, потрясая саблями. — Он не изменник! И никаких переговоров не нужно, с ляхами нам толковать не о чем. До дидька переговоры!

Посполитые, которых среди восставших было большинство, поддерживали запорожцев.

Учитывая начавшиеся в таборе волнения, Гуня собрал малую раду из реестровой старшины и куренных атаманов.

— Я не очень уверен, что гетману удастся собрать значительное подкрепление, — взял слово Томиленко, бывший гетман реестровиков. — Но важно, что и Потоцкий вчера потерял немало своих людей. Для нового сражения сил недостаточно и у него, и у нас. Предлагаю начать организованный отход к Чигирину. Ляхи, конечно, будут нас преследовать, но, если Павлюку удастся собрать хоть какое — то количество казаков и соединиться с нами, мы, на худой конец, можем вступить с ляхами в сражение.

Были и другие предложения, в частности, заняться укреплением табора и дождаться подхода Павлюка. Кое — кто даже предлагал вступить в переговоры с Потоцким.

— Оставаться здесь и ждать гетмана, а тем более вступать с Потоцким в переговоры нельзя, — выслушав всех, резко заявил Гуня. — Павлюк может и не собрать подкрепления, а нам здесь сидеть без толку не с руки, зима начинается, корма для коней негде будет взять, да и провиант на исходе. Сегодня ляхи подсчитывают свои вчерашние потери, а завтра им Конецпольский пришлет новых солдат. Нам же рассчитывать на подмогу трудно. Переговоры, о которых тут говорили, будут только на руку Потоцкому, позволят ему накопить силы. Вот поэтому у нас один выход — пробиваться на Сечь! Встретим по дороге гетмана — хорошо! Не встретим, тоже не страшно. Нам бы до Чигирина добраться, а там уйдем на Левобережье и дальше в зиму ляхи нас преследовать не будут.

На том и порешили. Отступление продолжалось почти неделю, когда, наконец, уже за Черкассами, подошел Павлюк с подкреплениями. Он привел с собой не только около двух тысяч казаков, но и артиллерию. Все воспрянули духом, рассчитывая, что теперь уж точно удастся оторваться от поляков и левым берегом Днепра уйти на Запорожье, но гетман решил иначе.

— Потоцкий преследует нас по пятам, — сказал он, — надо дать ему бой, иначе он не отстанет. Подойдем поближе к Днепру, там выберем удобную позицию и еще посмотрим, чья возьмет!

Но к несчастью в завязавшемся сражении одержали верх поляки. Тогда, 20 декабря, в бою у села Боровица, что стоит на самом берегу Днепра, восставшим не повезло. Собственно, сражения, как такового, и не произошло. Изменили реестровики, которым Потоцкий через своих лазутчиков обещал полное прощение. В самом начале боя они захватили в плен Павлюка и Томиленко, а затем перешли на сторону поляков. Гуне и Скидану не оставалось ничего другого, как, собрав оставшихся запорожцев, перейти на Левобережье. Часть крестьян, примкнувших к восстанию, ушла с ними, большинство же разбежалось и попало в руки поляков. Потоцкий свое обещание, данное тем реестровым казакам, что перешли на его сторону, выполнил. Он сменил им всю старшину, назначил старшим Ильяша Караимовича, а затем вслед за отступающими запорожцами тоже переправился на ту сторону Днепра. Однако преследовать уходящих на Сечь казаков он не стал, а направился в Лубны, где разгромил еще один казацкий отряд полковника Кизименко.

Так несчастливо закончилось восстание Павлюка, но зато отступая на Сечь, Иван повстречал в отряде Гуни своего отца, который, оказывается, уже целый месяц воевал рядом с сыном, но они оба не знали об этом…

Той зимой Запорожская Сечь напоминала растревоженный муравейник. Все понимали, что с народным восстанием отнюдь не покончено, просто стороны на зиму взяли обоюдную передышку. Антипольским настроениям и еще большему ожесточению народных масс против своих панов способствовала карательная политика Потоцкого, который захваченных в плен участников восстания, приказывал повсеместно сажать на кол. Тем, кому посчастливилось скрыться от лютой расправы, бежали на Сечь, возбуждая своими рассказами священное чувство мести у запорожцев.

Но вот прошла зима, наступила весна и крестьянские волнения в Заднепровье вспыхнули с новой силой. Представители восставших умоляли запорожцев прийти на помощь, так как самим им с поляками было не справиться.

В этот раз новым гетманом выбрали Острянина. Серко помнил, что в то время, когда король Владислав IV оборонял Смоленск, гетман Орендаренко направил Острянина, тогда реестрового полковника, с пятью тысячами казаков в помощь князю Иеремии Вишневецкому, вторгнувшемуся в московские пределы у Путивля. Как случилось, что Острянин спустя четыре года оказался на стороне восставшего народа, Серко не знал. С Острянином он лично знаком не был, но по слухам поляки за какой — то проступок казнили его отца.

Новый гетман не стал мешкать. Опытный воин, он едва зазеленела трава, перешел Днепр и подошел к Голтве, где стал укрепленным табором. Потоцкий, к тому времени уже гетман польный коронный, вышедший против него со значительными силами, пытался взять табор штурмом, но в двухдневном сражении 5–6 мая Беллонна оказалась на стороне казаков..

Весть об этой победе казаков распространилась по всему краю и стать под знамена Острянина спешили все, у кого был хотя бы засапожный нож. Развивая успех, гетман направился к Лубнам, но там в новом сражении под Жолниным 13 июня потерпел поражение. За эту неудачу Острянина сняли с гетманского поста и он, обидевшись, с частью соратников ушел в московские земли, где, как говорили, и поселился в последующем на Слободской Украине под Белгородом.

Уход Острянина и примкнувших к нему около трех тысяч казаков из числа, как бывших реестровиков, так и запорожцев, серьезно ослабил силы восставших. Собравшись на раду, казаки избрали себе гетманом Дмитра Гуню, который вынужден был отойти от Лубен ближе к Запорожью, рассчитывая на подход оттуда новых подкреплений. Оборону казаки заняли в урочище реки Старицы при впадении Сулы в Днепр, выше Кременчуга. Место для лагеря было выбрано удачно — на высотке между двух рек, а с третьей стороны к нему примыкали болото и луга. И воды, и травы для коней было довольно. Тут даже оставались развалины какого — то древнего замка. Гуня укрепил старое городище, насыпал шанцы, и это позволило ему в течение июля — августа успешно обороняться от превосходящих его численностью польских войск.

Серко, произведенный новым гетманом в куренные атаманы, неоднократно участвовал в ночных вылазках, довольно болезненно досаждая полякам. Он старался чаще всего нападать на подразделения Лаща, а захватив пленных, одного из них обязательно отпускал к коронному стражнику со своим «приветом». Эта казацкая дерзость выводила из себя не только Лаща, но и Потоцкого.

— Ну, попадись ты только мне в руки! — не раз бесновался тот. — С живого шкуру спущу и на кол посажу!

Время шло, но из Запорожья помощь не приходила. Наконец, в первых числах августа Гуня вызвал Ивана к себе.

— Вчера прибыл гонец из Сечи от кошевого, — сказал он, — хорошая новость: ведет к нам подкрепление полковник Филоненко, ты его должен знать, он из бывших реестровиков. Выступил он из Запорожья седмицу назад, так что сейчас где — то на подходе к Кременчугу. Часть его людей плывут на байдарах по Днепру, везут провиант, которого нам остро не хватает, порох, боеприпасы. Конница и пехота идут по берегу.

Иван утвердительно кивнул. Филоненко он помнил еще по осаде Смоленска.

— Вот я и опасаюсь, — продолжал Гуня, — как бы польный гетман не устроил им засаду. Он, сто тысяч болячек ему в печенку, мастер на такие штуки. Да и соглядатаи у него везде есть и на Сечи, и у нас в лагере. Так что подход подкреплений к нам из Запорожья вряд ли долго останется для него тайной.

— Да как же такое может быть? — воскликнул Иван. — Разве найдется во всем товариществе хоть один Иуда, чтобы ляхам выдать такой секрет?

Суровое лицо гетмана чуть тронула грустная улыбка.

— Ты еще молод, казаче, — сказал он, положив руку на плечо Ивана, — душа не огрубела, веришь в людей. Это хорошо, но запомни, первыми предадут тебя те, за кого ты живота своего не жалеешь. Конечно, среди товарищей Иуд не найдется, тут ты прав. Но ведь и на Сечи, и у нас в таборе полно сиромы. А среди них всякие есть. Вспомни судьбу Наливайко, ведь он воевал за их волю, за свободу, за то, чтобы вызволить их из панского рабства, а они же его и предали ляхам, чтобы только выторговать свои жалкие жизни. А сколько еще было казацких вожаков, кто кровь проливал на народ, а тот же самый народ с радостью выдавал их на потеху ляхам.

Гетман умолк, задумавшись о чем — то своем. Сам он был из старых казаков, прадед его ходил в походы с самим Байдой Вишневецким, дед погиб в Ливонской войне с Самойлом Кошкой, а отец, как и он сам, ходил под Хотин с Сагайдачным. Гуня с детства привык к мысли, что Сечь, Войско Запорожское, Низ — это неразрывные понятия, а все казаки составляют одно войсковое товарищество, крепко связанное узами, прочнее кровных. Так оно всегда и было, но после создания казацкого реестра чуть более десяти лет назад, все пошло не так. Пропасть между реестровыми казаками и запорожцами росла и ширилась. Если того же Наливайко действительно сдали Жолкевскому сиромахи, то Ивана Сулиму и Павлюка выдали полякам сами же реестровые казаки. «Брат на брата пошел, — мелькнула горькая мысль, — теперь, когда нет между нами единства, побьют нас ляхи поодиночке». Гетман, как никто другой понимал, что придет с подмогой Филоненко или не придет, это ничего не изменит. Дело восставших проиграно и, возможно, надолго, если не навсегда.

Прервало его горестные размышления осторожное покашливание Серко.

— Да, так вот, — вернулся гетман к прерванному разговору, — ты со своим куренем, скрытно под покровом ночи, выдвигайся навстречу Филоненко. Там у тебя под рукой сотни четыре казаков, думаю, этого должно хватить. Проверь, не устроил ли Потоцкий где засады у него на пути. Дорога тут прямая, все левым берегом. Вы с Филоненко в любом случае не разминетесь, думаю, сильно в степь от Днепра он уклоняться не станет. Если наткнешься на ляхов, посылай к нему гонцов, чтобы он не нарвался на засаду. Задание простое, но крайне опасное, берегись сам попасть в западню. Но если, не дай бог, такое случится, главное предупреди Филоненко.

Серко, понимая, что поручение гетмана действительно очень опасное. Если поляки устроят Филоненко засаду, то обойти ее незаметно ему самому будет очень тяжело. В то же время ему не давала покоя одна мысль, которая уже несколько дней угнетала его.

— Ваша милость, — обратился он к Гуне, — я сделаю все, что от меня зависит. Но позвольте задать вопрос?

— Конечно, — отозвался гетман, — спрашивай?

— Подход подкреплений дело важное, — сказал Иван, — но у Филоненко всего полторы от силы две тысячи казаков. Разве можем мы с этими силами продолжать войну с ляхами?

Гуня с заметным уважением взглянул на него и серьезно ответил:

— А ты далеко не глуп. Это тот вопрос, который я сам себе давно задаю. И на твой честный вопрос дам такой же честный ответ: наше дело проиграно. Мы не можем продолжать борьбу с ляхами даже если не один Филоненко, а десяток их придет нам на помощь. Слишком большие силы у ляхов, а между казаками нет единства. Время казацких войн, начатое при Жмайло, закончилось. Дождемся Филоненко и будем уходить на Дон. Вот такой мой ответ, сынку!

Серко с минуту помолчал, затем поклонился гетману и вышел из шатра. Слова Гуни не явились для него полной неожиданностью. Иван и сам понимал, что тремя или пятью тысячами казаков, не считая примкнувших к ним крестьян, воевать с регулярными войсками Речи Посполитой невозможно. Но теперь он, точно зная замысел гетмана и сам уходя на рискованное задание, обязан был прежде всего позаботиться об отце. Единственным выходом было переправить его через Днепр на тот берег, чтобы он возвращался домой в Мурафу.

Дмитро Серко узнав о планах сына сначала категорически воспротивился уходить из лагеря, но, когда Иван объяснил ему, что восстании по сути окончено и Гуня собирается уходить на Дон, вынужден был согласиться. У Ивана в плавнях на Суле было припасено несколько рыбацких лодок. В одну из них он посадил отца, сказав:

— Когда стемнеет, выйдешь в Днепр и переправляйся на ту сторону. Оттуда, что до Чигирина, что до Черкасс рукой подать. Вот деньги, купишь себе коня и одежду побогаче, да и поезжай в Мурафу, никто тебя не задержит. Опасно только пока в Днепр не выйдешь, там в устье Сулы ляхи могут дозор выставить. Так что будь осторожен, пробирайся под берегом, лучше всего под утро, когда сон крепче.

Он протянул отцу увесистый кожаный кошель с золотыми монетами, который тот бережно спрятал на груди. Затем они обнялись на прощание. Не знал Иван, что видит отца в последний раз. В Днепр тот выплыл на рассвете, но неожиданно наткнулся на байдару, которая патрулировала устье Сулы. Может, Дмитро Серко и сошел бы за рыбака, да при обыске у него обнаружили кошель с золотом. Начальник дозора заподозрил в нем лазутчика и под конвоем отправил к Лащу. Там под пытками он назвал свою фамилию и, надеясь, что спасет свою жизнь, сознался, что является шляхтичем из Мурафы. Когда Лащ спросил есть ли у него сын, он, не зная о том, что коронный стражник является злейшим врагом Ивана, не стал этого отрицать. О том, что в его руках оказался отец Ивана Серко коронный стражник тут же доложил польному гетману.

— В темную его, — распорядился тот, — и охраняйте получше. Поймаем этого щенка, обоих на кол

Вечером, когда солнце закатилось за Днепр и лишь багряные отблески дневного светила еще отражались на водной глади могучей русской реки, Серко стал собираться в дорогу. Верныдуб уже заблаговременно отдал необходимые распоряжения, поэтому каждый казак был готов к опасному походу. Запорожцы, как, впрочем, и реестровые казаки, в то время единой формы одежды не имели, одевались обычно в грубые рубахи, шаровары, шерстяные серьмяги (свитки) или короткие жупаны из киндячной (хлопковой) ткани. В холодное время носили еще теплые шерстяные кереи. Одежда была обычно серого цвета, так как крашеная стоила дорого и лишь старшина нередко носила цветную одежду. Словом, по одежде их порой трудно было отличить от остальной народной массы. Однако те, кто находился на государственной службе у старост или в надворных хоругвях, одевались побогаче. Некоторые носили колпаки, обшитые лисьим мехом, кельнские сорочки, епанчи, армяки, делии, сукманы. Те, кто мог это себе позволить, носили ферязи (короткие плащи), емурлуки, кобеняки (та же керея только из сукна). Казацкие шапки были обычно с суконным верхом, с небольшой оторочкой из меха лисицы, волка, лося, серны, но чаще из обычной овчины. Обувались, как правило, в сапоги или в короткие ботинки.

Сотники, полковники, другая старшина могли позволить себе одежду из кармазина разных цветов, скарлата, блавата, лундуша, каруна. Простые казаки удовлетворялись каразеей. У богатых в ходу были кумач и китайка, но не брезговали и киндяком.

Из огнестрельного оружия казаки использовали мушкеты, аркебузы, карабины. Из холодного оружия в ходу были сабли, так называемого «черкасского дела», то есть местного производства, чеканы, кончары, топоры, бердыши. Непременным атрибутом вооружения являлись копья (пики), лук и стрелы.

Снаряжение казаков мало чем отличалось от польского. Сначала использовались кожаные мешочки для пуль, позднее металлические лядунки, пороховницы. Сабли носили или на шнуре через плечо или на специальном крюке у пояса. У каждого казака были ложки, нож, шило, кресало, трубка (люлька). Все это крепилось в кожаных футлярах тоже к поясу, как и кожаные сумки, а также кошельки. Для хранения воды использовались керамические фляги и фляги из олова.

Важным элементом снаряжения казака был шанцевый инструмент, необходимый для рытья окопов и обустройства табора лопатки, кирки, топоры.

Внешний вид личного состава полка, куреня или сотни командиров заботил мало, но вот наличие вооружения, снаряжения, амуниции, шанцевого инструмента и поддержание всего этого в готовности, проверялось тщательно, особенно перед походом.

Хозяйственный Верныдуб любил во всем порядок, поэтому строго взыскивал за небрежное состояние оружия и амуниции. Казаки куреня знали об этом и никому из них гневить великана — есаула не хотелось. Серко же во всем, что касалось войскового хозяйства всецело полагался на побратима.

У польного гетмана не было достаточно сил, чтобы полностью окружить казацкий табор, а тем более, блокировать его. Поэтому Потоцкий и присоединившийся к нему лубенский князь Иеремия Вишневецкий разбили свой лагерь напротив на правом берегу Сулы, не давая Гуне возможности войти в пределы Украйны, получить там подкрепления от местных жителей и провиант. Выделив часть своих войск для охвата казацкого табора с юго — востока, они отрезали восставших и от Запорожья, но, конечно, чтобы перекрыть всю степь и Днепр сил у поляков было недостаточно. Тем более, Потоцкий не был настроен оставаться здесь до осени, поэтому почти каждый день предпринимал штурм табора. Казаки эти штурмы отбивали, но теряли людей. Травы для выпаса коней хватало, но в провианте и боеприпасов стала ощущаться острая нужда. Вот почему запорожский гетман такую важность придавал подходу подкрепления из Запорожья.

Но, как и предвидел Гуня, о выдвижении из Сечи отряда Филоненко польному гетману стало известно даже раньше, чем ему самому. Посовещавшись с князем Вишневецким, он вызвал к себе Лаща и ротмистра панцирной хоругви Чарнецкого.

— Надо этого Филоненко перехватить, — сказал он, введя обоих в курс дела. — Там, где Псел впадает в Днепр, удобное место для устройства засады.

Оба понимающе кивнули. Стефан Чарнецкий, которому в то время было около сорока лет, уже давно считался одним из опытнейших польских военачальников. По существу он являлся одним из ближайших соратников Потоцкого, и ему гетман поручал выполнение самых ответственных заданий.

— Пан коронный стражник, — продолжил Потоцкий, — займется теми, кто плывет по Днепру, а вы, пан ротмистр, ударите на тех, что идут по берегу, когда они станут переправляться через Псел. Возьмете с собой десять кулеврин, думаю этого должно хватить, а князь Иеремия выделит в ваше распоряжение несколько своих легких конных хоругвей. Таким образом, вместе с рейтарами пана Лаща у вас наберется до тысячи человек. Учитывая, что у Филоненко всего тысячи полторы казаков, этого будет вполне достаточно, чтобы разбить его наголову.

Серко обо всем этом, конечно, не знал, но незаметно проскользнув глухой ночью на левый берег Сулы, и, двигаясь у самого Днепра, уже с наступлением утра понял, что накануне перед ним прошел какой — то сильный польский отряд.

— Ого, — заметил Верныдуб, рассматривая оставленные поляками следы, — тут и кулеврины на конной тяге, и гусары, и рейтары.

Несколько казаков, умеющих хорошо «читать» следы, подтвердили вывод Остапа.

— Какова численность этого отряда? — спросил Серко.

Следопыты переглянулись между собой, потом один неуверенно произнес:

— Трудно сказать, следы перекрывают друг друга, трава местами выбита до корней. Можно лишь утверждать, что здесь прошло не меньше пяти — шести кулеврин, рейтары, гусары и легкая конница. Пехоты, похоже, не было вообще.

— Думаю, что численность этого отряда не меньше семисот — восьмисот человек, — добавил Верныдуб, — но и вряд ли больше тысячи.

— А как давно прошли здесь ляхи? — поинтересовался Серко.

Следопыты оживились:

— Надо полагать около суток тому, то есть вчера поутру.

— Значит, гетман таки был прав, — задумчиво сказал Иван, отпустив следопытов. — Потоцкий готовит засаду Филоненко. Как ты думаешь Остап, в каком месте ляхи будут его ожидать?

— Да тут и думать нечего, — пожал могучими плечами Верныдуб, — идеальное место для засады в устье Псела, где запорожское войско будет переходить речку вброд. А орудия лучше всего установить на днепровском берегу, оттуда простреливается весь фарватер. При необходимости их не сложно повернуть и против пехоты с конницей.

— Добро, — кивнул, соглашаясь Иван. — Вышли вперед и влево усиленные дозоры, но предупреди, чтобы передвигались они очень скрытно. Сейчас у нас преимущество перед ляхами в том, что мы про них знаем, а они о нас нет. Они нас опередили часов на двенадцать, но это не страшно, расстояние тут всего верст восемьдесят, они сегодня к вечеру уже могут выйти к устью Псела. А к утру и мы туда подойдем. Только вот я ума не приложу, как загодя предупредить Филоненко о засаде. Ляхи не дураки и, наверняка, выслали далеко в степь дозоры. Да, ладно, подойдем на место, там что — то придумаем.

Двигаясь легкой рысью, а местами вообще переходя на шаг, казаки далеко за полночь остановились на ночлег верстах в десяти от устья Псела. Серко приказал стреножить коней и отправить их пастись, а сам, пока остальные отдыхали, отправился на разведку. Остап хотел его сопровождать, но Иван не согласился.

— Со мной ничего не случится, я к рассвету вернусь. А вот тут кто — то должен остаться за старшего. Дай людям отдохнуть, но часовых выставить не забудь, мало ли что.

Отъехав от места ночлега примерно на версту, Иван остановил коня в небольшой рощице, привязал его к одному из деревьев, освободил удила и надел на конскую морду торбу с овсом. Сам он, озираясь по сторонам и убедившись в неверном свете луны, что поблизости никого нет, углубился в тень деревьев.

Спустя четверть часа из рощицы выскочил громадный серый волк, который большими скачками понесся в сторону устья Псела. Полная луна скатывалась к горизонту, освещая ему дорогу своими серебряными лучами…

Едва солнце поднялось над горизонтом, Серко возвратился в лагерь. Был он усталый, но довольный результатами разведки.

— Вот гляди, — говорил он Остапу, набрасывая хворостинкой на песке схему расположение поляков, — действительно, у них десять кулеврин на конной тяге. Они для них оборудовали место на обрывистом берегу Днепра, откуда простреливается весь фарватер версты на две, а также и Псел в его устье. Там, кстати есть брод, но он тоже простреливается орудиями, их даже перевозить не надо, достаточно повернуть в нужном направлении. Еще там действительно есть рейтары, человек пятьсот, панцирная хоругвь, примерно в двести всадников и две легкие хоругви. Они носят цвета Вишневецкого. То есть, как ты и предполагал, в общей сложности, ляхов там около тысячи. За старших там у них Лащ и Чарнецкий. Вся конница укрыта за обратной стороной невысокого холма, который расположен напротив переправы. Вот такая диспозиция.

— Удачная диспозиция, — мрачно заметил Верныдуб, — ничего не скажешь. Они беспрепятственно пропустят половину отряда Филоненко через брод, потом артиллерия откроет огонь по броду, не давая остальным перейти на эту сторону, а гусары и рейтары порубят перешедших на капусту и вместе с легкими хоругвями ударят на остальных. А орудия в это время откроют огонь по байдарам и потопят их к нечистой матери вместе с боеприпасами и провиантом. А нового подкрепления из Сечи нам ожидать не приходится.

— Вот именно, — кивнул соглашаясь Серко, — и главное, нет возможности предупредить Филоненко. Гетман надеялся, что мы опередим ляхов, а, выходит, они опередили нас. А теперь как пробиться через их дозоры? Правда, что у Потоцкого на Сечи есть свои соглядатаи, уж очень точно он все рассчитал.

— Остается только один выход, — твердо сказал Остап, глядя в глаза побратиму, — и ты знаешь какой.

— Напасть на ляхов, — усмехнулся Иван, — и рассчитывать на то, что звуки боя сами предупредят Филоненко о засаде. План хорош, но есть только одно «но», это нужно сделать, когда запорожцам останется пройти версту — полторы до засады, иначе мы просто погибнем зря. А вот как мы узнаем, на каком они от нас расстоянии?

— Да, это вопрос, — почесал затылок Остап.

— Ладно, — решил Серко, — постараемся ответить на него позже. А сейчас снимаемся с лагеря и постараемся максимально близко подобраться к ляхам…

Спустя два часа отряд Серко, передвигаясь скрытно и осторожно, сосредоточился в небольшой рощице на высоком днепровском берегу на расстоянии полуверсты от поляков. Хотя и Лащ, и Чарнецкий были опытными воинами, но они не видели смысла высылать дозоры назад по ходу движения, откуда, как они полагали, им ничто не угрожает. С места, где находился Серко, ему хорошо были видны кулеврины, стоявшие в ряд над Днепром, суетящиеся возле них канониры, а также конные хоругви поляков, выстроившиеся у холма напротив брода через Псел.

— Похоже, — заметил стоявший рядом Верныдуб, — их лазутчики или конные дозоры уже засекли отряд Филоненко. Видишь выстраиваются в боевой порядок.

— Знать бы только, где он сейчас, тот Филоненко, — с досадой ответил Иван. Ему захотелось взмыть птицей в небо. Уж оттуда он рассмотрел бы все, как тот ястреб, который неподвижно застыл высоко над ними в прозрачном голубом небе. Ему — то сверху видно все…

Вдруг Иван встрепенулся. Ему пришла в голову мысль, сначала показавшаяся безумной, но все же он решил попробовать ее осуществить. В самом деле, чем черт не шутит, вдруг удача улыбнется ему! Повернув кольцо старой чаровнице на пальце, он мгновенно погрузился в транс. Почти физически ощущая, как его разум отделился от тела, он попытался мысленно проникнуть в разум парящего в небе над ним ястреба, как это делал с людьми. Но люди — это люди, а ястреб с его крошечным мозгом никак не мог понять чего от него хотят. Пришлось Ивану мысленно убеждать птицу, что он ему не враг, что он только хочет увидеть его глазами, что делается на земле. Наконец, ястреб с большой неохотой подчинился и у Ивана внезапно даже голова закружилась от неожиданности: он плыл высоко в небе, паря в воздушном потоке, а внизу перед ним открывалась картина, не виданная никем из людей. Прямо под ним блестел изогнутой серебряной саблей Псел, устремив свои воды к блестящему зеркалу Днепра. Сверху видны были квадраты построения польских хоругвей и казацкого отряда, затаившегося в рощице позади них. Отсюда, с огромной высоты, все люди казались не больше муравьев, а высокие деревья выглядели, словно трава в поле. Видом открывшейся перед ним панорамы можно было любоваться часами., но Иван усилием воли заставил себя отвлечься от созерцания этой картины и устремить ястребиный взгляд туда, откуда он ожидал подхода Филоненко.

Открывшаяся перед ним с высоты птичьего полета картина заставила сердце Ивана забиться тревожно. Отряд Филоненко оказался гораздо ближе, чем он предполагал и до брода ему оставалось версты полторы, не больше. Хотя искусный в военном деле полковник и выслал вперед дозор, но, как и предположил Верныдуб, конный разъезд поляков, скрывавшийся в лозняке у днепровского берега уже заметил запорожцев и сейчас стремя голову разведчики мчались к своим, чтобы предупредить о подходе неприятеля. Казаки же, как понял Иван, их не видели. В отряде Филоненко, шедшем вдоль берега он насчитал около тысячи человек пехоты и две — три сотни всадников при восьми кулевринах на конной тяге. Свою артиллерию опытный полковник держал не в конце колонны, как это было обычно принято, а едва ли не в авангарде. «Подкрепление не бог весть какое, — подумал Серко, — но главное, что запорожцы везут с собой провиант и фураж». Он устремил свой взор в сторону Днепра и увидел байдары медленно взбирающиеся вверх по течению. Отряд Филоненко их заметно обогнал и они отставали от него на целую версту.

Между тем, польский разъезд уже подскакал к своим и в польском лагере стали готовиться к встрече запорожцев. Ряды рейтар и крылатых гусар заволновались, видимо, командиры готовили свои хоругви к атаке. Медлить дальше было нельзя, поэтому Серко послав ястребу мысленное «спасибо», отсоединился от его сознания.

— Пусть первая сотня вырубит канониров и заклепает пушки, — отдал он короткую команду Верныдубу, — а остальные за мной!»

Сжав острогами бока коня, он с места рванул в галоп и устремился к броду. Верныдуб, выкрикнув команду командиру первой сотни, с остальными казаками помчался за ним.

Внезапное появление в своем тылу целого запорожского куреня оказалось для поляков полной неожиданностью. Но Чарнецкий и Лащ сразу разгадали замысел казацкого командира.

— Они хотят предупредить Филоненко! — крикнул гусарский поручик, подъезжая к Лащу. — Пусть пан отправит часть своих кирасиров для охраны орудий, а мы тем временем ударим на этот сброд и на их плечах обрушимся на Филоненко.

— Сто дьяблов им в печенку, — с досадой крикнул в ответ коронный стражник, — такой замечательный план придется менять!

Но делать было нечего, война не всегда ведется по плану, а искусство военачальника и заключается именно в том, чтобы в нужный момент скорректировать первоначальную диспозицию. Лучшего варианта, чем предложил Чарнецкий не было. Для панцирной хоругви и тяжелых рейтар легкоконные казаки и запорожская пехота опасности не представляли, тем более, что численностью противник не особенно их превосходил. Тем более, Филоненко вряд ли сразу поймет, что происходит и за казацкой конницей польские хоругви вряд ли увидит, пока они не приблизятся вплотную.

Серко тем временем с ходу проскочил каменистое дно мелкого в районе брода Псела и устремился к запорожскому отряду, до которого оставалось не больше версты. Он видел, что ехавший впереди на вороном коне Филоненко, обернулся назад и отдал команду своим людям остановиться. Пехота без суеты стала разворачиваться в шеренгу, в лучах солнца сверкнули наконечники казацких пик «Ну, слава Богу, — подумал Иван, — полковник знает свое дело». Повернувшись на ходу назад, он попытался рассмотреть гонятся ли за ними поляки, но из — за плотной массы своих людей, ничего не сумел рассмотреть. «Ладно, — подумал он, — не станем рисковать!» Он взмахнул рукой, подавая условный сигнал разделиться на две группы. Поняв замысел своего командира, казак, мчавшиеся по дороге плотной массой, стали раздаваться в стороны, обтекая с флангов отряд Филоненко. Полковник, видимо, понял этот маневр правильно. Его пехота уже выстроилась в десять шеренг поперек дороги с пиками наготове, а конница прикрывала фланги. Сейчас ее усилили еще три сотни всадников Ивана.

Развернув коня, он увидел, что преследовавшие его польские хоругви находятся совсем рядом, шагах в четырехстах и намерены с ходу ударить прямо в центр запорожской пехоты. Панцирная хоругвь уже изготовила копья к бою, а рейтары, скакавшие на флангах, уже достали свои длинноствольные пистолеты. Иван бросил взгляд в сторону Филоненко, но старый полковник не проявлял заметного беспокойства. Его конь стоял чуть впереди пехоты, которая почему — то держала пики в руках, а не как обычно, припав на одно колено и уперев их в землю тупым концом.

«Чего он ждет? — мелькнула мысль у Ивана. — Еще минута другая и ляхи прорвут центр!». Но в этот момент, Филоненко выхватил из ножен саблю, сверкнувшую серебряной змеей, и резко опустил ее вниз. Шеренги запорожской пехоты раздались в обе стороны и залп восьми кулеврин, пославших картечь прямо в плотную массу гусарской конницы, произвел в ее рядах настоящее опустошение. Казацкая пехота, сдернув с плеч самопалы, произвела дружный залп в ряды гусар, которые стали осаживать коней, пытаясь рассыпаться веером от губительного ружейно — пушечного огня. Но канониры уже успели перезарядить орудия и почти в упор прогремел новый залп, унесший жизни еще полусотни поляков. Ленты черного порохового дыма затянули все поле и в образовавшейся неразберихе рейтары не имели возможности стрелять, опасаясь попасть по своим. Поэтому они убрали свои метровые пистолеты в кобуры, обнажив тяжелые сабли. Однако в это время их с обоих флангов атаковала казацкая конница, не давая развернуться в шеренгу. И пошла потеха, которую так любили запорожцы! Иван, привычно войдя в состояние транса, производил своей саблей опустошение в рядах противника. От его клинка нашел смерть уже не один гусар и рейтар, когда он вдруг увидел Лаща, отбивавшегося от атакующих его запорожцев. Их взгляды встретились. Узнав своего давнего врага, коронный стражник вздыбил коня, отразил удар клинка одного из атаковавших его казаков и в ужасе покинул поле боя. Рейтары последовали за своим командиром, а Чарнецкий, у которого больше половины гусар выбыло из строя, уже и сам уже подал сигнал к отступлению.

Несмотря на то, что планы польского командования устроить засаду Филоненко оказались сорванными, особенно радоваться было нечему. Рейтары, отправленные Лащом для охраны канониров, вырубили сотню казаков Серко, не успевших заклепать или повредить все пушки. Оставшиеся исправными орудия открыли губительный огонь по показавшимся на Днепре байдарам и только части из них удалось прорваться к лагерю Гуни. Существенно поредел и отряд Филоненко, а у Серко осталось едва ли две сотни.

Гетман, хотя и похвалил обоих за их мужество и отвагу, но положение, в котором оказались восставшие, становилось все более безнадежным. Гуня попытался вступить в переговоры с Потоцким, но тот, разъяренный неудачей с засадой отряду Филоненко, требовал капитуляции. Тогда Гуня стал штурмовать позиции Потоцкого и Вишневецкого, вынужденных подтянуть часть войск, окруживших казацкий лагерь с восточного направления. Воспользовавшись этим, гетман с трехтысячным отрядом запорожцев под покровом ночи пошел на прорыв. Удача сопутствовала ему и, хотя Потоцкий организовал его преследование, казакам удалось уйти на Дон, где они усилили гарнизон Азова, недавно отбитого у турок. Серко ушел с гетманом и о том, что рассвирепевший Потоцкий, которому Лащ доложил, кто сорвал его замысел уничтожить отряд Филоненко, приказал посадить его отца на кол, узнал значительно позже…

… Погрузившись в тяжелые воспоминания о трагических событиях тех лет, Серко не заметил, что уже добрался до Ладыжина. Отсюда до Каменца, где находилась штаб — квартира великого коронного гетмана Николая Потоцкого, оставалось уже дня два пути.

Несколько дней спустя перед воротами гетманской резиденции в Каменце остановился всадник. По шапке и небрежно спускающейся с одного плеча керее любой признал бы в нем казака, а по выглядывающему из — за пояса перначу — казацкого полковника. Лицо всадника с резкими крупными чертами, трудно было назвать красивым, но в нем читалась властность человека, привыкшего командовать. Его огромный черный, как ночь, конь косил огненным глазом в сторону стражников, которые скрестив копья, преградили ему дорогу. Минуту — другую казак молча вглядывался в их лица и вдруг те отступили в сторону, взяв мушкеты «на караул». Тронув острогами коня, всадник проследовал дальше.

Спустя минуту один стражник спросил другого:

— Кого это мы пропустили?

— Ты что самого коронного гетмана не узнал? — с удивлением спросил его товарищ.

— И в самом деле, что это со мной? — растерянно сказал первый стражник. — Задремал, что ли на ходу?

Тем временем, казак, спрыгнув с коня и ни мало больше о нем не заботясь, поднялся по ступенькам резиденции Потоцкого и проследовал прямо к кабинету коронного гетмана, в приемной которого сидел за столом молодой хорунжий, его секретарь. Увидев непонятно откуда появившегося казацкого полковника, тот пытался было встать, но казак лишь внимательно глянул ему в глаза и взмахом руки заставил опуститься в кресло. Сам же он, не торопясь, подошел к двери и, открыв ее, вошел в кабинет.

Великому коронному гетману Николаю Потоцкому в то время исполнилось пятьдесят пять лет. За два года, проведенных в татарском плену, он заметно постарел, располнел, лицо его и раньше одутловатое, расплылось еще больше. В молодости он, несмотря на не очень высокий рост, отличался крепким телосложением и незаурядной физической силой, за что получил прозвище Медвежья Лапа. Выходец из знатного шляхетского рода, породнившегося с Фирлеями, а позднее с Казановскими, он сделал великолепную карьеру на военной службе, пройдя за двадцать лет путь от простого хорунжего до командующего всеми вооруженными силами Республики.

Сейчас Потоцкий сидел в роскошном кожаном кресле за столом, на котором была разложена карта, а два командира его хоругвей стояли рядом, склонившись над ней в почтительной позе.

Услышав звук открывшейся двери, Потоцкий с недовольным видом повернул голову в ее сторону и, увидев вошедшего казака, на несколько секунд словно утратил дар речи.

— Десять тысяч дьяблов, — наконец визгливо выкрикнул он, приходя в себя. — Я же приказал никого не пускать. Вы, что там все с ума посходили?

— Прошу великодушно простить меня за это вторжение, — с едва скрытой насмешкой произнес казак, сделав несколько шагов по направлению к столу, — но я посол ясновельможного гетмана Хмельницкого к твоей милости.

С этими словами он слегка склонил голову в знак приветствия.

— Посол? От Хмельницкого? — немного растеряно переспросил гетман. — А как пана пропустили в мой кабинет? Почему мне не доложили о прибытии посла?

Посол пожал плечами:

— То мне неведомо, твоя милость. Эти вопросы не ко мне.

— Ладно, это все обождет. Итак, кто ты и зачем тебя прислал Хмельницкий ко мне?

В ожидании ответа, Потоцкий откинулся на спинку кресла, подкрутив рукой обвислый ус.

— Я…, — с едва заметной паузой ответил посол, — полковник Кравченко. Ясновельможный гетман желает знать, по какому праву ты с коронным войском вторгся на территорию Войска Запорожского, захватил Гусятин, отрезал уши и носы у наших людей, а вдобавок и ослепил их. Кто дал право тебе, пан гетман, нарушать условия Зборовского мира.

— Я не обязан отчитываться в своих действиях и поступках перед Хмельницким, — багровея лицом ответил Потоцкий, — но раз он хочет это знать, то эти ваши люди — подлые бунтовщики, которые сами нарушили условия мира. И они понесли заслуженное наказание.

— Если они действительно виновны, — в голосе казака прозвучал металл, — то им судья не ты, а гетман Хмельницкий. Тебе же путь в казацкие территории заказан, здесь мы сами хозяева и судьи. А твое дело, пан гетман, охранять земли Речи Посполитой от иноземного вторжения, а не бесчинствовать в своей обычной манере против мирного населения.

— Пся крев! Да, ты! Да я! Да я тебя на палю сейчас прикажу посадить, — взвизгнул пунцовый от гнева гетман, приподнимаясь в кресле. — Ишь, учить меня вздумал, лайдак! Шкуру прикажу с тебя спустить и отправлю в подарок вашему хлопскому самозванцу, если ему моего прежнего гостинца мало.

— А не коротки ли у тебя руки, твоя милость? — с нескрываемым сарказмом спросил посол и, заметив, что оба шляхтича положили руки на эфесы сабель, бросил быстрый взгляд в их сторону и сделал неуловимый глазу пасс рукой. Оба шляхтича в то же мгновение застыли, будто изваяния.

Потоцкий не заметив этого, поднялся в кресле, но тут же рухнул в него обратно, как тюфяк, инстинктивно прикрыв лицо руками: перед ним, положив передние лапы с длинными когтями на стол, стоял громадный волк. Глаза его горели дьявольским огнем, жаркое дыхание из открытой пасти, казалось, опалило лицо гетмана. Потоцкий не был человеком робкого десятка, но в этот момент даже он побледнел от страха и инстинктивно закрыл глаза. Когда он их открыл снова, никакого зверя не было, упираясь руками в стол, перед гетманом стоял посол Хмельницкого.

— Я узнал тебя, — подавлено произнес Потоцкий, вглядываясь в суровое лицо казака, — ты никакой не Кравченко, ты Серко.

Казак выпрямился и кивнул головой:

— Узнал, говоришь. А помнишь, пан коронный гетман, как после ухода Гуни на Дон ты, не сумев схватить меня, приказал посадить на кол моего отца? Долго же я ждал этой минуты, чтобы посмотреть тебе в глаза, подлый убийца ни в чем не повинных людей.

Потоцкий выпрямился в кресле и надменно произнес:

— Я жалею только о том, что тогда вы вырвались из расставленной мною ловушки. Иначе и ты бы и твой Гуня сидели на колу рядом с твоим отцом. До сих пор не пойму, как вы тогда от меня ускользнули. Не зря говорят, что ты якшаешься с нечистой силой. Если хочешь — убей меня, я в твоей власти, чего же ты ждешь? Если я и казнил твоего отца, то вы с Хмельницким убили моего сына, а меня отдали в рабство татарам. Значит, мы квиты.

Серко с минуту молчал, затем ответил:

— Убить тебя для меня ничего не стоит. Смотри!

Он стал медленно сжимать кулак, глядя гетману прямо в глаза пристальным взглядом и тот, повинуясь силе его магнетических черных глаз, словно излучавших какую — то сверхъестественную энергию, вдруг почувствовал, что сердце его сжато будто тисками. Ему стало не хватать воздуха и он судорожно рвал вдруг онемевшими пальцами ворот отделанного золотой нитью кунтуша. Лицо его налилось кровью, а глаза едва не вылезли из орбит.

Серко разжал кулак и Потоцкий почувствовал, что к нему возвращается способность дышать, а сердце освободилось от сжимавших его тисков.

— Да, убить тебя для меня не составило бы труда, — задумчиво сказал казак, — но сейчас не стану этого делать, я подарю тебе отсроченную смерть. Через год то, что должно было случиться сегодня, настигнет тебя. Ты почувствуешь то же, что чувствовал минуту назад, но тебя уже ничто не спасет. Твое сердце просто лопнет в груди. Прощай, твоя милость, и memento more.

Казак опять сделал неуловимый взгляду пасс рукой и оба шляхтича, застывшие, как статуи, вдруг ожили и недоуменно переглянулись между собой. Потоцкий остался сидеть в кресле, не сделав ни малейшей попытки задержать Серко, который спокойно вышел из кабинета. Через несколько минут он, оказавшись на улице, не касаясь стремян, вскочил в седло своего коня и поскакал к воротам гетманской резиденции. Завидя его, стражники взяли «на караул», а когда он скрылся вдали, один из них сказал другому: «Что — то часто сегодня его милость коронный гетман куда — то ездит без охраны», на что второй согласно кивнул головой.

Вскоре после отъезда казацкого полковника, Потоцкий, закрывшись у себя в кабинете, стал писать обширное донесение королю о положении дел на Украйне. Описав подробности похода Хмельницкого в Молдавию и событий в Гусятине и Сатанове, гетман отметил, что, судя по всему, казаки готовятся к новой войне, подыскивая себе союзников в лице турецкого султана, крымского хана и молдавского господаря. «Хмельницкий потакает холопам, — писал он в заключение, — потворствует их бесчинствам против шляхты, из — за чего владельцы имений не имеют возможности вернуться на свои земли. Хлопы не повинуются своим господам, лишают их доходов с владельческих земель. Зачем в таком случае вообще нужно право собственности, если этой собственностью не имеешь возможности распорядиться. Лучше уж война! И не стоит ждать, пока ее начнет Хмельницкий, а лучше самим нанести первый удар и навсегда уничтожить казачество — этот неиссякаемый источник бунтов, мятежей и своеволия.»

Прочитав донесение коронного гетмана, Ян Казимир, отодвинул его в сторону и погрузился в невеселые раздумья. Все, о чем писал Потоцкий, было ему хорошо известно. Польские дипломаты не даром ели свой хлеб и своевременно информировали Варшаву о контактах Хмельницкого с Москвой, попытках заключить союз против Речи Посполитой со шведами, заигрывании с Юрием Ракочи. Знал король и о миссии Ждановича в Стамбуле, которая закончилась полным успехом. О положении дел на Украйне Варшаву систематически информировал находившийся в Гоще Адам Кисель и его донесения почти дословно совпадали с письмом Потоцкого. «Действительно складывается парадоксальная ситуация, — подумал король, — мы платим казакам жалованье за то, чтобы те не допускали нас же в свои собственные владения…».

О трагических событий февраля — марта 1651 года: вторжении польного гетмана Калиновского на казацкую территорию, гибели Нечая, сожжении Мурафы, героической обороне Винницы Иваном Богуном, Серко узнал только в мае, когда вернулся с Дона, куда Хмельницкий отправил его с особым поручением вскоре после возвращения в Чигирин из Каменца.

— Я слыхал у тебя неплохие связи на Дону, — вдруг спросил Хмельницкий, выслушав вполуха его доклад о встрече с Потоцким и думая о чем — то своем.

— Да. Я хорошо знаю Татаринова, Осипова, Васильева, — слегка удивившись, ответил Иван. — А что?

— Да тут понимаешь какое дело, — несколько смущенно сказал гетман, — в последнее время у меня с донцами сложились натянутые отношения. Они недовольны нашим союзом с татарами и не хотят оказывать Войску помощи. А помощь нам вот как нужна, новая война с ляхами не за горами. Думаю, весной или в начале лета нам ее никак не избежать. Вот я и хочу, чтобы ты съездил на Дон и попробовал набрать там волонтеров. Там ведь в городках много всякого люду без дела сидит. Если донские атаманы официально помогать не хотят мне, гетману, так может тебе по старой приязни в частном порядке посодействуют набрать хотя бы тысячу волонтеров. Деньги на наем рекрутов получишь у Выговского.

Вот таким образом поздней осенью 1650 года Иван вместе с верным Верныдубом оказался на Дону. Без особого труда ему удалось набрать почти две тысячи волонтером, как из числа коренных донцов, так и осевших в донских городках запорожцев, а также и простого люда, сбежавшего на Дон от притеснений царских воевод. Атаманы не только не чинили ему препятствий в наборе, но наоборот, даже помогали как могли. Хотя Выговский выдал ему денег на набор тысячи волонтеров, Серко не стал скупиться и для такого дела использовал и личные сбережения. Зато уже к концу марта в его распоряжении оказалось две тысячи отлично вооруженных и экипированных всадников, с которыми он в апреле отправился в Чигирин. Прощаясь, атаманы просили его лишь об одном, после окончания военных действий организованно возвратить всех волонтеров в Черкасск.

— Справные воины нам самим ой как нужны, — сказал ему Осипов, — так что уж Иван, будь добр не бросай своих людей на произвол судьбы, где взял, туда и верни.

— Не беспокойся, — заверил его Серко, — как закончится кампания, жив буду — всех, кто тоже останется в живых, верну назад лично.

Гетмана в Чигирине он не застал, тот уже выдвинулся к Гончарихе. В гетманской ставке он узнал о последних событиях. Печаль коснулась его сердца, когда ему рассказали подробности гибели Нечая, тревогу вызвал рассказ о вторжении ляхов в Мурафу, но душа наполнилась гордостью, когда он узнал о подвигах Богуна, которого считал своим учеником. Все же тревога за судьбу матери не давала ему покоя и он уже хотел, поручив полк Остапу, отправиться в Мурафу, но тут Тимофей Хмельниченко, оставшийся в Чигирине за старшего, сказал ему, что отец специально узнавал про судьбу хутора Ивана и его матери — с ними все в порядке. Хутор его отца оказался нетронутым, а мать жива и здорова. Теперь уже ничто не мешало Ивану отправиться в Гончариху, куда он и привел своих волонтеров в конце мая. Гетман, проведя смотр его воинству, оказался волонтерами доволен, но Иван заметил, что настроение у Богдана пасмурное. В мысли его он проникать не стал, причины подавленности гетмана были ему ясны и так. Военная кампания того года с самого начала складывалась для Хмельницкого неудачно. Всеобщая эйфория от Зборовского мира уже через год бесследно исчезла. Если старшина Войска Запорожского и значные казаки результатами битвы при Зборове еще как — то могли быть удовлетворены, фактически приобретя статус новой южнорусской шляхты, то в положении подавляющей масса казацкой черни мало что изменилось и рядовые казаки все чаще задавали себе вопрос за что они боролись и проливали свою кровь? Что же касается поспольства, не вошедшего в казацкий реестр и обязанного возвратиться к своим панам, то эти люди винили в случившемся прежде всего гетмана и стали убегать на Запорожье или в Слободскую Украйну. Польские власти такие побеги пресекали, возвращали крестьян их владельцам, в чем им вынужден был помогать и Хмельницкий, связанный условиями Зборовского мира. Естественно, такие действия не прибавляли ему авторитета у народных масс, тем более, что уже всему краю было известно, что за оказываемую татарами помощь гетман расплачивается, помимо военных трофеев, многотысячным русским полоном. Эти причины привели к тому, что на призыв гетмана вступать в казацкое войско откликнулось значительно меньше желающих, чем их было после Желтых Вод и Корсуня. Более того, даже некоторые реестровые казаки переходили на службу в коронное войско, не желая вместе с татарами воевать против христиан. Посполитые не хотели вступать в казацкие ряды еще и пот ому, что их плохо экипированных и мало обученных вчерашних гречкосеев, гетман имел привычку посылать в бой на самых опасных участках, используя, как пушечное мясо и оберегая свои элитные полки. Добытых же трофеев, как показали предыдущие сражения, хотя и было много, толку от них было мало, молдавские и русские купцы скупали трофеи за бесценок и вырученных денег едва хватало на хлеб. Недовольство простого люда и казацкой черни гетманом достигло такого накала, что Хмельницкий перестал доверять даже своему ближайшему окружению и свою охрану поручил наемникам — татарам.

Вдобавок и гетманский штаб, планируя кампанию 1651 года исходил из того, что военные действия начнутся не раньше июня, а посполитое рушение станет собираться, как обычно неторопливо и в далеко не полном составе. Именно поэтому всех новобранцев зимой лишь приписали к полкам и сотням, а затем отпустили по домам, рассчитывая призвать их в апреле — мае. Однако в этот раз польское правительство и большая часть магнатов к войне готовились серьезно, понимая, что на карту поставлена судьба государства. Фактически поляки начали военные действия еще в конце февраля с разгрома брацлавского полка и осадой Винницы. Победный марш польного гетмана Калиновского был прерван лишь воинским искусством молодого винницкого полковника Ивана Богуна, который вынудил его, потерявшего большую часть своего войска возвратиться к Каменцу. Но зато и Хмельницкому пришлось в спешном порядке проводить мобилизацию и выступать к урочищу Гончариха в начале мая, где почти месяц ожидать подхода татарской орды. Король же за это время перехватил стратегическую инициативу, получив возможность навязав запорожскому гетману сражение на своих условиях — не в районе Сокаля, как тот предполагал, а у местечка Берестечко, куда продвинулся, воспользовавшись бездействием Хмельницкого.

В этот раз на призыв Яна Казимира откликнулись все магнаты в воеводствах, где было объявлено посполитое рушение, ему удалось нанять пятьдесят тысяч наемников, помимо немецкой пехоты и большого количества волонтеров, Януш Радзивилл отправил ему в помощь сильное литовское войско во главе с братом Богуславом. Так что уже в конце мая в распоряжении польского короля оказалась почти стопятидесятитысячная армия, с которой он от Сокаля стал выдвигаться в направлении Староконстантинова, где у Берестечко занял выгодную позицию и стал укрепленным лагерем. Хотя Ян Казимир вынужден был разделить войско во время движения, продвигаясь по трем разным дорогам и переправляясь через множество рек и речушек, протекавших в этой местности, для Серко оставалось загадкой, почему запорожский гетман не воспользовался этим, хотя обо всех передвижениях коронного войска получал точную и подробную информацию от разведчиков. Как — то Иван не удержался и прямо спросил об этом Хмельницкого, но тот лишь коротко ответил, у него недостаточно сил и он ждет хана. Размышляя над странным поведением гетмана, упустившего стратегическую инициативу из своих рук, Серко пришел к выводу, что дело не в отсутствии хана, а в том, что Богдан не доверяет своим людям и опасается, что в случае поражения они, не задумываясь выдадут его полякам. Численность Запорожского Войска действительно значительно уступала польскому, не превышая 70–80 тысяч, да к тому же начались повальные болезни, для перевозки только одних трупов понадобилось двести возов. Но все же, по мнению Ивана, гетман мог проявить больше активности и, по крайней мере, потрепать королевское войско на марше. В то время Серко еще не знал, что Хмельницкий не особенно надеется и на хана. Ислам — Гирей, располагая сведениями о попытках сближения Хмельницкого с Москвой и об отказе совместно совершить набег на донцов, выступил в поход лишь повинуясь приказу султана, воспротивиться воле которого он не мог. Но у гетмана была точная информация из Бахчисарая о настроениях татар, которые открыто говорили, что, если военная удача будет на стороне поляков, то они тоже ударят на запорожцев.

Но вот, наконец, подошел хан с ордой и несколько воспрянувший духом Хмельницкий, соединившись с татарами, стал двигаться в направлении Берестечко, где поляки уже в течение двух недель оборудовали свой лагерь.

Опытным взглядом бывалого воина Серко сразу оценил, что при выборе места для предстоящего сражения польские военачальники удачно использовали рельеф местности. В тылу возведенного ими лагеря протекала полноводная Стырь, на противоположном берегу которой находилось Берестечко. По наведенным через речку мостам в лагерь постоянно поступало продовольствие для солдат и фураж для коней Левый фланг поляков прикрывала неглубокая, но болотистая речушка Пляшевая, впадавшая в Стырь. Исток ее терялся где — то в огромном болоте, начинавшемся в верстах трех — четырех от польского лагеря. Немного поодаль от правого фланга поляком в Стырь впадала еще одна речушка Сытенька, протекавшая почти параллельно Пляшевой на расстоянии двух — трех верст от нее. В междуречье Сытеньки и Пляшевой раскинулся огромный с небольшими холмами луг, ограниченный у истоков Пляшевой болотом, а немного дальше справа речушкой Иквой, притоком Сытеньки. Здесь на этом лугу, покрытом превосходной травой, стал сосредотачиваться татарский кош, имея на левом фланге Сытеньку. Казакам же не оставалось другого пути, как двигаясь по правому берегу Пляшевой начать наводить через нее и болото мосты и переправлять на другой берег возы, чтобы стать табором примерно в лвух верстах напротив польского лагеря, имея на правом фланге Пляшевую, а на левом татарский кош. В целом и позиция казацко — татарского войска выглядела достаточно сильной, поскольку его общая численность теперь не уступала численности польской армии. Казаки и татары взаимно прикрывали друг друга, поэтому при наличии на обоих флангах речек, фланговый охват был невозможен. Было ясно, что исход битвы должен будет решаться во фронтальном сражении.

Вскоре после обеда 18 июня противоположном конце этого обширного поля милях в трех — четырех от поляков стали сосредотачиваться первые казацкие и татарские отряды. Небольшие их разъезды рассыпались по всей округе, поджигая близлежащие хутора и строения, и даже захватили несколько сотен польских лошадей, выпасавшихся на пастбище вместе с челядью. Некоторые, наиболее отважные казаки и татары подъезжали к польским позициям, вызывая охотников на бой, но поляки по приказу короля не двигались с места. Первая стычка завязалась между хоругвями ецпольского и Любомирского передовыми татарскими разъездами. В конечном итоге, татары обратились в бегство, а гордые одержанной первой, пусть и небольшой, победой поляки, не стали преследовать их ввиду наступления ночи и возвратились в лагерь.

В составе этого передового 12 — тысячного татарского корпуса находились Ислам — Гирей и Хмельницкий, наблюдавшие за ходом сражения.

— А ляхи не выглядят такими слабыми, как ты утверждал, — с сомнением в голосе произнес Ислам — Гирей, — и сражаются храбро.

— Да это лишь первое впечатление, — вымучено улыбнулся гетман, — обещаю, что завтра мы разобьем их в пух и прах, а их предводителей твои воины поведут на цепях в Крым.

Хан внимательно посмотрел в лицо гетману, но ничего не ответил.

В течение всей ночи татарские отряды постепенно заполнили противоположный от польского лагеря конец поля, а казацкие полки, подошедшие со стороны Пляшевой, стали наводить мосты через речку и гати через болото..

Опасаясь внезапного штурма лагеря, Потоцкий утром следующего дня вывел часть войск за валы, выстроив их в предполье, но противник не переходил к активным действиям, ограничиваясь джигитовкой и вызовами на герц. Польские командиры, помня о том, что осмотрительность полководцев укрепляет мужество солдат, внимательно следили за действиями татар, не позволяя вовлечь себя в заготовленные заранее засады. Однако, когда татары, утратив осторожность, кинулись на правый фланг поляков, полки воевод: брацлавского Станислава Лянцкоронского и подольского Станислава Потоцкого отразили их натиск и сами контратаковали основные силы татар, заставив их отступить.

К полудню хан бросил в бой всю орду. Татары заполнили все поле, готовые к битве, а казаки в это время по наведенным через Пляшевую и болото мостам и гатям переправляли свои возы, артиллерию и основную часть войск, выбрав место для обустройства табора напротив польского лагеря.

Между тем, по всему полю завязалось ожесточенное сражение. Коронный гетман бросил в бой свой собственный полк, полки Юрия Любомирского и подскарбия литовского, которые в первом наступательном порыве оттеснили татар в центр поля далеко от своих войск. Хан, заметив, что поляки не получают подкреплений, усилил натиск. Спустя несколько минут все смешалось в водовороте битвы, татарские бунчуки развевались рядом с польскими знаменами и значками, сразу было даже трудно разобрать, где свой, а где враг. Поляки, более искушенные в фехтовании, оказались в лучшем положении, но все равно несли большие потери. Сраженный кривой татарской саблей, свалился под копыта своего коня каштелян галицкий Казановский, погиб в схватке с татарским мурзой староста люблинский Юрий Оссолинский, пал на поле боя вместе со всей своей хоругвью ротмистр Иордан. В ходе двухчасового боя чудом уцелел староста яворский Ян Собесский, потерял всю свою охрану коронный маршал Любомирский. Многие поляки получили тяжелые ранения, было даже утрачено знамя коронного гетмана.

На другом фланге мужественно отбивался от наседавших татар воевода брацлавский Станислав Лянцкоронский, в жестокой схватке погиб его брат Сигизмунд Лянцкоронский, сложил голову полковник Ян — Адам Стадницкий и многие другие.

Нет сомнения, что, если бы казацкая пехота поддержала татар, то сражение под Берестечком закончилось бы в тот же день, но казаки были заняты переправой через Пляшевую, а также оборудованием табора, и существенной поддержки татарам оказать не смогли.

Исход этого непродолжительного боя решил Станислав Потоцкий, отбросивший быстрым и стремительным движением своего полка противника к центру поля, а затем, заставив его отступить по всему фронту.

Татары, сражавшиеся в этот день храбро и мужественно, потеряли по меньшей мере 1000 своих воинов, в том числе, много знатных мурз, среди них и надежного друга Хмельницкого перекопского властителя Тугай — бея.

Около четырех часов дня татары возвратились в свое расположение, а поляки, потерявшие около 700 человек, отправились в лагерь. Военные действия прекратилось и обе стороны стали заниматься уборкой мертвых тел с поля сражения.

В польском лагере царило уныние. Тяжелые потери, понесенные от одной лишь татарской конницы, в то время, когда казацкая пехота и артиллерия даже еще не вступали в бой, посеяли уныние среди солдат. Король даже настаивал на том, чтобы ночью всеми силами ударить на казацкий табор, пока он не сформирован, но, в конечном итоге, военный совет убедил его не делать этого.

Крымский хан был разъярен и обвинял Хмельницкого в том, что тот обманул его, преуменьшив силу польско — литовского войска.

— Это по твоей вине, гетман, — говорил он в гневе, — погибло столько правоверных. Кто меня убеждал, что ляхи не смогут долго выдерживать натиск моих воинов? А ведь в сражение еще не участвовали ни Ярема, ни Потоцкий, ни Калиновский. Литва тоже оставлась в резерве. Мы сражались сегодня с третьеразрядными военачальниками, а сколько потерь понесли! Что же будет завтра, когда в бой вступит Ярема?

— Повелителю правоверных известно, что Фортуна изменчива, — уклончиво отвечал Богдан. — Но ведь и ляхи сегодня потеряли много своих воинов. Они не могут похвастаться, что одержали победу, завтра битву начну я сам и брошу к твоим ногам скованного цепью Ярему.

Хан понемногу успокоился, но твердо заявил, что ожидает от гетмана победы, в противном случае татары не будут класть свои головы за казаков.

Все это время Серко со своими волонтерами трудился над оборудованием табора. Их кони под наблюдением полусотни коноводов паслись на том берегу, где на несколько верст протирался такой же обширный луг, как и в междуречье Сытеньки и Пляшевой. Казаки торопились сбить возы в четырехугольник, эту подвижную крепость, и сковать их цепями между собой. В завязавшемся сражении поляков с татарами никто из них участия не принимал. Наконец, к вечеру табор был в основном оборудован, хотя по мнению, Ивана его следовало бы установить немного дальше к центру поля на возвышенном месте.

Когда солнце зашло, гетман созвал полковников на малую раду. Был он против обыкновения немногословен и явно не в духе.

— Хан очень недоволен, — хмуро начал он. — Татары понесли большие потери, погибло много знатных мурз, в числе которых сложил свою голову и грозный для врагов Тугай — бей. Завтра наш черед начинать битву и приложить все силы, чтобы она закончилась разгромом поляков.

Далее последовали указания, где и какому из полков занимать места, куда планируется нанесение главного удара, какие полки останутся в резерве и т. п. Не один Серко, но и другие полковники, обратили внимание гетмана, что табор стоило бы оборудовать на одном из холмов, поэтому тот дал указание передвинуть его за ночь на новое место.

Заканчивая раду, Богдан сказал:

— Завтра я буду рядом с ханом. Старшим здесь остается Дженджелей. Но сражение начинать только по моему сигналу или, если ляхи сами начнут атаковать первыми.

Согласно диспозиции, конные полки Богуна, Дорошенко, волонтеров Серко и несколько других должны были занять позицию позади пехоты, почти рядом с холмом, находясь на котором Ислам — Гирей уже два дня командовал своими татарами. Казацкая конница должна была прикрывать их от флангового удара польской тяжелой кавалерии.

На следующий день 20 июня поле предстоящего боя окутал густой туман. В 9 — м часу утра он стал постепенно рассеиваться и король приказал войску тоже в поле, где оно в правильном строю расположилось на месте, удобном для битвы. Казаки в течении всей ночи продолжали переправу войска и оборудованием табора. С утраказацкое войско выстроилось, растянувшись на целую милю впереди своего табора, который казаки не успели до конца оборудовать, а левый фланг Хмельницкого прикрывала татарская и казацкая конница.

Никто из противников не рисковал первым начать сражение. Казаки, передвинув табор на одну из возвышенностей, открыли оттуда артиллерийский огонь по позициям поляков, те в свою очередь, обстреливали из орудий темнеющие на расстоянии полумили от них казацкие ряды. Так продолжалось до трех часов пополудни.

Серко, находившийся со своими волонтерами у подножия холма, на вершине которого заняли место хан в окружении мурз и Хмельницкий с Выговским, бросал в сторону гетмана недоуменные взгляды, ен понимая. Почему он не дает сигнала к началу сражения. По его мнению, лучше бы казацкая пехота начала битву первой, чтобы не дать возможность панцирным хоругвям поляков проявить всю свою ударную мощь. Но гетман медлил, не начинал сражения и король.

Нерешительность и короля, и запорожского гетмана была вызвана не страхом, а трезвым расчетом. Оба полководца знали силу друг друга и отдавали должное противнику, памятуя о том, что войну редко ведут по заранее разработанному плану, чаще война сама выбирает пути и средства. Сейчас же при фактическом равенстве сил, невозможно было заранее предсказать исход битвы. Татары стояли немного дальше в глубине поля, прикрывая левый фланг Хмельницкого, и, тем более, не имели желания первыми открывать сражение.

Убедившись, что казаки не хотят начинать битву, король созвал на совет командиров, чьи хоругви находились поблизости, и стал выяснять их мнение по поводу того, что предпринять — начинать сражение или перенести его на следующий день ввиду скорого приближения сумерек. Победила точка зрения Иеремии Вишневецкого о том, чтобы атаковать противника немедленно. Король согласился и дал приказ к началу битвы. Хоругви Иеремии Вишневецкого и восемнадцать хоругвей кварцяного войска под звуки труб и грохот барабанов начали атаку. Едва заслышав сигнал к началу битвы с польской стороны, в наступление ринулась казацкая пехота. Вслед за пехотой устремились и запорожские конные полки оставив далеко позади левый фланг, где находились татары. В поддержку князя Вишневецкого король послал ополчение краковского, сандомирского и других воеводств. В первые же минуты боя противники смешались друг с другом и поле боя стало затягивать пушечным и ружейным дымом. Стрельба велась с обеих сторон и порой даже непонятно было, по кому ведет огонь артиллерия.

Но так продолжалось недолго. Железные хоругви Иеремии Вишневецкого при поддержке кварцяного войска и ополчения стремительным броском рассекли казацкую конницу и, смяв пехоту Глуха, Носача и Пушкаря ударили прямо по табору, который казаки передвинули на одну из возвышенностей, но не успели сковать возы одного из его углов цепями. Сражение закипело прямо внутри табора, где казацкие канониры били в упор по прорвавшейся внутрь коннице, а пехота вступила смертельную схватку с «крылатыми» гусарами. Поляки стали нести чувствительные потери и вынуждены были отступить. Ислам — Гирей, рядом с которым находился Хмельницкий, оставивший командовать в таборе Дженлжелея, приказал своим татарам прийти на помощь казакам и те тоже ринулись в битву, мощным ударом отбросив хоругви Вишневецкого к позициям, с которых они начали атаку, дав возможность казакам восстановить табор.

Казалось, еще немного и ряды поляков будут окончательно смяты, но в это время в бой вступила королевская гвардия и литовская кавалерия князя Богуслава Радзивилла. В первых рядах этого корпуса выдвинулась артиллерия генерала Пржыемского, открывшая губительный огонь по татарской коннице. Картечь, бившая в упор, производила опустошение в рядах татар, которые, не выдержав огня артиллерии, откатилась назад, а затем и вовсе обратилась в бегство. Возникшая внезапно паника перекинулась и на тех татар, которые не участвовали в сражении. Первыми дрогнули хан и окружавшие его мурзы, ударившись в беспорядочное бегство, за ними устремились и все татары за исключением нескольких тысяч всадников, прикрывавших это паническое бегство. Ворвавшись на территорию коша, поляки застали там брошенные кибитки с татарскими женами и детьми, быков, оставленное имущество.

Казаки, видя, что остались без союзников, обратившихся в позорное бегство, укрылись в таборе, оставив поле сражение в распоряжение противника. Но напрасно казацкие полковники искали своего гетмана — его в таборе не было.

Позорное бегство хана со всей ордой в мгновение ока изменило расстановку сил на поле брани. Окруженные со всех сторон польскими хоругвями казацкие полки вынуждены были отступать с большими потерями, а порой и просто бежать с поля боя, чтобы укрыться в таборе за рядами возов. Поляки преследовали и рубили их яростно, без жалости и снисхождения, даже коринфский митрополит Иосааф, благословлявший казаков на битву, не успел добежать до табора, путаясь в полах своей рясы, и, невзирая на его чин священнослужителя, был зарублен кем — то из гусар.

Все же казацкие конные полки сумели сдержать хоть ненадолго рвущихся к табору поляков, дав возможность большей части пехоты укрыться за спасительными возами. Едва сумев с трудом замкнуть табор, казаки стали передвигать его ближе в Пляшевой, чтобы не оказаться в полном окружении и, в конечном итоге, уперлись одной из сторон в речку, которая таким образом прикрыла их правый фланг. С тыла вплотную к казацким возам примыкало огромное болото.

С наступлением темноты поляки возвратились на свои позиции, забрав с поля сражения своих погибших и раненых товарищей. До поздней ночи они славили Господа за одержанную победу, воздавали должное героям сегодняшней битвы Иеремии Вишневецкому, Николаю Потоцкому и другим военачальникам, отличившимся в ходе сражения. Окончательный разгром оставшихся в лагере казаков представлялся делом нескольких дней. Орда ушла далеко и хан, по всей видимости, возвращаться назад был не намерен.

В казацком таборе настроение было совсем иным. Под покровом ночи казаки вынесли с поля своих павших товарищей, чтобы с наступлением дня предать их земле по христианскому обряду. Затем Филон Дженджелей, собрав на совет полковников, стал выяснять, что кому известно о гетмане. Тут выяснилось, что отсутствует и генеральный писарь Выговский. Возникла версия, что гетмана захватил с собой хан при своем неожиданном бегстве.

Совет не пришел к общему мнению по поводу оценки ситуации, полковники решили прежде всего возвести валы вокруг табора, а затем действовать в зависимости от обстоятельств. Что касается отсутствия Хмельницкого, то было решено объявить войску, что гетман с Выговским последовали за татарами, чтобы уговорить хана возвратиться назад.

Всю ночь осажденные напряженно трудились, не сомкнув глаз, но зато утром перед изумленными поляками возникла настоящая крепость с земляными валами, частоколом, широким рвом и оборудованными на валах позициями для пушек.

Серко в тех работах не участвовал, так как сразу после окончания совета Филон Дженджелей отозвал его сторону и негромко сказал:

— Дела, брат Иван, обстоят неважно, сам видишь. Но пока еще мосты через Пляшевую не заблокированы ляхами, надо бы пополнить в окрестных селах и хуторах запасы продовольствия. Травы для коней за речкой много, да и тут достаточно, хотя ляхи и заняли место, где стоял татарский кош. Но выбить их оттуда будет не сложно. А вот с продовольствием у нас плохо. И борошна, и вяленой рыбы, пожалуй, на седмицу хватит, но сколько мы тут будем сидеть в осаде одному богу ведомо. У тебя полк охочекомонных, мы тут на работах по укреплению табора и сами справимся. А вот вы бы занялись добычей продовольствия.

Серко не стал терять времени и вскоре его полк перешел по трем сохранившимся мостам на левый берег Пляшевой. Отсюда казаки отъехали на полсотни верст, а там по татарскому обычаю разлетелись по степи на четыре стороны. Еще через два десятка верст, отряды снова разделились. Такая тактика позволяла охватить за короткое время большую площадь поиска. Казаки углубились к северу от Берестечка на две сотни верст, поэтому им, отягощенным захваченными телегами с продовольствиям, которые тянули медлительные волы и быки, приходилось двигаться медленно. Тем не менее, первые возы с продуктами, в основном с мукой и зерном, были доставлены в табор к утру 27 июня. Здесь Серко узнал, что в его отсутствие проходили переговоры с поляками. Из всех условий королевской стороны казацкие депутаты согласились только на выдачу Хмельницкого, а в остальной части настаивали на условиях Зборовской Декларации.

— Тут такое дело, — задумчиво сказал Ивану новый наказной гетман Матвей Гладкий, которого выбрали вместо Дженджелея, заподозрив, что Филон согласен заключить мир на условиях, предложенных королем, — сюда дважды наведывался Выговский. Он говорил, что Хмеля держит у себя хан, готовясь вернуться к Берестечко и продолжить сражение. Но я ему не особенно доверяю, ты же знаешь, это хитрая лиса. Он говорил, что хан стоит у Вишневца. Так вот я прошу тебя, съездить туда и выяснить правду ли говорит генеральный писарь. Может и с гетаманом удастся переговорить, а то я не знаю, что нам делать, ждать его и хана или постараться уйти.

— Я не пойму короля и особенно Потоцкого, — мрачно сказал Серко, — чего они медлят, я бы на их месте заблокировал мосты через Пляшевую и удавил нас костлявой рукой голода.

Серко, как в воду смотрел, но он не знал, что на военном совете король предложил Иеремии Вишневецкому перейти на правый берег Пляшевой и блокировать мосты, по которым казаки переправлялись на ту сторону. Князь согласился, однако потребовал для себя пятнадцатитысячное войско. Оба гетмана стали возражать против этого требования, опасаясь, что останутся без самых отборных хоругвей.

Тогда король поручил Станиславу Лянцкоронскому скрытно переправиться с двумя тысячами солдат на правый берег Пляшевой и перекрыть возможные пути отступления казаков за речку. Брацлавский воевода, разделявший мнение воеводы русского о том, что для такого дела нужно гораздо большее число солдат, все же спорить с королем не стал и в ту же ночь форсировал реку, выбрав позицию которая бы позволила ему контролировать все три моста.

Однако Серко со своими донцами покинул табор еще днем и отправился к Вишневцу. Передвигался он осторожно чтобы не нарваться на татар, которые теперь было не понятно, на чьей стороне. Предосторожности его оказались напрасными, так как в Вишневце татар не было. По слухам, хан ушел на юг к Животову. Серко направился туда, но по дороге узнал, что татары повернули на Львов. «Понятно, за ясырем отправились» — подумал Иван и решил возвращаться в табор.