Переводчик: towwers

Беты (редакторы): Мисс Кофе

Константин

Я уже три недели нахожусь в одиночной камере.

Охранники больше не называют это «одиночной камерой» — теперь «ограниченное помещение», что должно звучать более гуманно. Я все еще заперт тут двадцать три часа в сутки, мне запрещено звонить или принимать посетителей, так что, возможно, им следует назвать это «медленной смертью от скуки».

Меня бросили сюда после того, как ирландцы попытались вырезать мою печень во дворе тюрьмы. Именно там происходит большинство драк. Предполагалось, что это будет не драка, а убийство. Трое ублюдков загнали меня в угол самодельным оружием — бритвенными лезвиями, вплавленными в ручки зубных щеток, — и мне не нужны были комментарии, чтобы понять, что происходит.

— Это за Рокси, — сказал один из них.

— Ни хрена, — ответил я.

Затем я поймал его за запястье и ударил головой прямо в нос.

У них получилось сделать несколько хороших порезов. Полоснули меня по плечу и спине. Один даже ударил меня в бедро.

Насколько я могу судить, у них сломан нос, вывихнуто плечо и колено.

Я был главным силовиком своего отца с пятнадцати лет. Я знаю, как уложить человека так, чтобы он больше не вставал.

Это единственное, в чем я хорош: насилие.

Если Коннор Магуайр хочет отомстить за свою дочь, ему придется послать гораздо больше людей. С чем-то получше зубных щеток с лезвиями.

Кусок бритвы даже остался у меня в голени. Тюремному врачу пришлось выковыривать его и заодно зашивать мне спину. Как только он закончил, охранники бросили меня в «ограниченное помещение». Вот тут я скучаю до смерти.

Поэтому я был не против, когда охранник сказал, что будет обязательная встреча с психиатром.

У меня нет никакого интереса к терапии. Но я не прочь увидеть другие стены.

Я позволяю им надеть наручники на мои руки и лодыжки и выхожу из своей камеры размером с лифт, через многочисленные контрольно-пропускные пункты и запертые двери, которые ведут из восьмого блока обратно в лазарет.

Мы резко поворачиваем направо и попадаем в ряд офисов, в которых я никогда раньше не бывал.

Они усадили меня за простой стол на деревянный стул. Закрепили цепочку между манжетами, чтобы я мог двигать руками только на сантиметров тридцать или около того в любом направлении. Потом я сидел там и ждал ровно восемь минут.

Тюремное время исчисляется по часам. 6:00 — включается свет, вырывая вас из сна, если хоть кто-то спал. 6:05 — охранники приходят, чтобы пересчитать заключенных. 7:00 — время завтрака — «любимая» овсянка. Время, отведенное на прием пищи, душ, упражнения, собрания анонимных алкоголиков… и так далее и тому подобное в течение дня, на счету каждая минута, пока не придет время спать и начинать все сначала.

Я довольно хорошо научился считать проходящие минуты, не от собственного желания.

Так что я точно знаю, сколько времени прошло, когда дверь за моей спиной приоткрылась, и зашла женщина.

Я почуял запах ее духов еще до того, как увидел. Тонкий и теплый, с оттенками розы и аниса.

От запаха у меня перехватило дыхание, расширились зрачки, участилось сердцебиение. В конце концов, прошло три месяца с тех пор, как я в последний раз видел женщину, не говоря уже о том, чтобы нюхать ее.

Тюрьма, блять, воняет. Промышленными моющими средствами, убогой едой, заплесневелыми камерами и потными телами.

От запаха этой женщины у меня слюнки текут еще до того, как она переступает порог. Это как обонятельный проблеск рая из недр ада.

Выглядит она тоже хорошо.

Она делает широкий круг, огибая стол, подходит с другой стороны, чтобы сесть прямо напротив меня.

Она подтянутая и миниатюрная — темноволосая, темноглазая. Может, ей и за тридцать, но она выглядит моложе из-за россыпи коричневых веснушек на щеках, которые напоминают пятнистого олененка.

Она старается выглядеть профессионально в своем костюме и очках в темной оправе, но волосы оставила распущенными. И она не может скрыть напряжение в своих плечах или легкую дрожь в руках, когда раскладывает перед собой папку и ручку.

— Добрый день, — вежливо говорит она. — Меня зовут Клэр Найтингейл. Я здешний коррекционный психолог. Вы назначены моим… одним из моих пациентов.

Ее голос ниже, чем я ожидал — мягкий, но ясный. Когда она кладет одну бледную руку поверх папки, я вижу, что она потрудилась сделать маникюр, прозрачный лак. На ее левой руке нет кольца, и нет следов, что она его носила.

Она ждет, когда я отвечу.

Я ничего не говорю.

Поэтому она отваживается на вопрос, на который, как она думает, я обязательно отвечу.

— Вас зовут Константин Рогов, верно?

Я молча наблюдаю за ней.

Как я и подозревал, чем дольше длится молчание, тем розовее становятся ее щеки. Она ерзает на стуле.

Спустя почти целую минуту она говорит:

— Вы не собираетесь говорить со мной? Охранники сказали, что вы согласились на встречу.

Наконец-то я отвечаю:

— Чего вы надеетесь достичь, мисс Найтингейл?

Несмотря на то, что она пыталась спровоцировать меня на ответ, грубость моего голоса в этом маленьком пространстве заставляет ее вздрогнуть. Она сердится на себя за то, что напугалась, ее щеки краснеют сильнее.

— Я здесь, чтобы помочь в процессе реабилитации, — говорит она. — Регулярно встречаясь, я надеюсь помочь провести здесь время более эффективно и подготовить вас к успешному возвращению к нормальной жизни.

«К нормальной жизни». Как будто у меня или у братьев была такая роскошь.

А она борец.

Одна из тех женщин, которые думают, что могут изменить мир. Чем более драматична перемена, тем больше удовлетворения это принесет ей. Она могла бы делать прививки сиротам в Гватемале или выуживать пластик из океана. Вместо этого она здесь, пытается перевоспитать отбросов общества.

Я смотрю на ее сверкающие туфли, кожаный портфель, сшитый на заказ костюм. Все нарочито простое и без украшений, но, тем не менее, заметно дорогое.

— Что такая маленькая богатая девочка, как ты, делает в таком месте? — говорю я. — Наверняка были варианты получше, как только ты закончила… Колумбийский, полагаю?

Ее губы бледнеют, когда она плотно сжимает их.

Это слишком просто.

— Мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне, — говорит она.

— Но ты думаешь, что я должен открыть тебе свою душу. Незнакомке. Которая не хочет отвечать на простой вопрос о себе.

Я вижу, как ее грудь поднимается и опускается под скромной рубашкой. Вижу, как трепещет ее пульс в милой впадинке на шее.

— Все, что вы мне скажете, конфиденциально, — говорит она. — Не будет использовано против вас в судебном разбирательстве.

— Это словно закрывать дверь сарая после того, как лошадь убежала, — говорю я. — Я отбываю пожизненный срок.

— Да, — говорит Клэр, слегка сжимая кончиками пальцев папку из плотной бумаги, в которой, несомненно, содержатся записи обо всех моих проступках. То есть все те, о которых они узнали. — За убийство вашей невесты, Роксаны Магуайр.

— Я не хочу говорить об этом, — огрызаюсь я грубее, чем намеревался.

— Нам не обязательно говорить об этом сегодня, — говорит Клэр, делая небольшое ударение на слове «сегодня», подразумевая, что к этой теме она обязательно вернется в будущем.

Ей не понравится ответ, который она получит, если попытается.

Неудержимо ее взгляд притягивается к моим массивным рукам, сложенным на столе. Толстые, мозолистые пальцы. Татуировки на костяшках и тыльной стороне ладоней. Ее глаза блуждают по моим сильно испещренным венами предплечьям, а затем по бицепсам, которые растягивают тюремную форму размера XXXL.

Слова в этой папке, должно быть, эхом отдаются у нее в голове.

Подверглась сексуальному насилию…

Череп, проломленный винной бутылкой…

Причина смерти: удушение…

— Разве это не мешает на работе быть красивой? — спрашиваю я ее.

Она шумно выдыхает, наполовину не веря, наполовину взволнованная.

— Я не… пожалуйста, не пытайтесь манипулировать мной с помощью лести.

— Я не льщу. Ты потрясающая женщина, пытаешься работать с убийцами и насильниками. Хочешь сказать, это не отвлекает?

Она хмурится.

— Нет никаких проблем.

— Это невозможно.

Теперь она выглядит почти сердитой.

— Во мне нет ничего особенного, — прямо говорит она.

Я не знаю, почему она так упорно считает себя некрасивой — возможно, у нее нет очевидной броскости, присущей женщинам определенного типа, но красота Клэр тем более сильна своей утонченностью. Нежность и сияние кожи, как будто малейшее прикосновение может оставить на ней синяки… большие темные глаза, такие влажные, что кажутся почти полными слез…

Из-за этой хрупкости я хочу делать с ней ужасные вещи.

И также сильно хочу защитить ее. Она как маленькая птичка, которая могла бы поместиться в моей ладони… Соловей, поющий только для меня…

— Не скромничай. Ты видела, как мужчины смотрят на тебя. Скажи правду, Клэр.

Она прикусывает уголок губы, раздраженная тем, что я назвал ее по имени, и моим командным тоном.

Тем не менее, я вижу, как этот тон овладевает ею, заставляя ответить.

— Мужчины всегда пялятся на женщин, — говорит она.

— Они больше пялятся на тебя… хотя что тут удивительного?

— Мистер Рогов, — резко говорит она. — Я же сказала, мы здесь не для того, чтобы обсуждать меня.

— Помню, — говорю я.

Но думаю, что она будет обсуждать себя, если я подтолкну ее. Потому что, как бы мисс Найтингейл ни старалась быть строгой, сохранять профессионализм, я вижу правду за ее тонким фасадом. Я вижу, как она вздрагивает, когда я лаю, как она извивается под моим пристальным взглядом. Как ее глаза вспыхивают, встречаясь с моими, когда я говорю более мягким тоном, и как ее щеки розовеют, когда я делаю комплименты. Клэр была воспитана в уважении к авторитетам.

— Как именно ты планируешь меня реабилитировать? — спрашиваю я.

Кончик ее языка высовывается, увлажняя бледные губы.

— Часто бывает полезно изучить, существует ли глубинная психиатрическая проблема, которая может способствовать негативному поведению. Мы можем провести тесты, чтобы определить, может ли шизофрения или депрессия…

— Я не сумасшедший, — говорю я категорично.

— Психическое здоровье — это целый спектр, — говорит она. — Нет четкой границы между психическими заболеваниями и здоровым, рациональным умом. И в любом случае, даже без диагноза, я все равно могу помочь понять ваши триггеры и скорректировать ваше поведение.

— Правда? — говорю я. — И скольким заключенным ты помогла таким образом?

Она ерзает на своем месте.

— Это не совсем…

— Как долго ты здесь работаешь? — требую я.

Я услышал, как она запнулась. Я чертовски уверен, что она собиралась признать, что я был ее первым пациентом.

— Я новичок в этой тюрьме, — говорит она с отважной попыткой сохранить достоинство. — Но уверяю вас, я полностью лицензированный психолог с…

— Да? — смеюсь я. — Когда ты получила лицензию? Чернила то высохли?

Клэр делает медленный вдох, пытаясь избавиться от моих насмешек.

Это не работает. Когда она собирается открыть мою папку, ее рука дергается, и ручка падает на пол.

Это остается между нами.

Она сильно наклоняется со своего стула, чтобы поднять ее, длинная прядь блестящих темных волос соскальзывает с плеча и свисает на грязный ковер.

Она хватает ручку и снова подтягивается.

Когда она поднимается, я бросаюсь вперед, натягивая цепь. Хватаю прядь волос и крепко наматываю ее на руку, рывком поднимая ее со стула и подтягивая к себе. У меня не так много места для маневра, но даже закованный в цепи, я с легкостью одолеваю ее.

Я притягиваю ее полностью в кольцо своей правой руки, моя рука запутывается в ее волосах, пальцы сжимаются у основания ее шеи. Ее миниатюрное тельце прижимается к моей груди. Мы смотрим друг другу в глаза, нос к носу, моя другая рука зажимает ей рот.

В этом положении я мог бы поцеловать ее или задушить с таким же минимальным усилием.

— Вот как я понял, что ты гребаный любитель, — рычу я, глядя в испуганные глаза. — Потому что профессионал не распускает волосы и не берет ручку. Черт, я сомневаюсь, что они поднесли бы ручку ближе чем на сто футов к такому человеку, как я. Они бы знали, что я могу проткнуть глаз быстрее, чем они успеют моргнуть.

Все ее тело дрожит. Слезы блестят в уголках больших темных глаз.

К ее чести, она не кричит и не пытается сопротивляться. Она знает, что это бессмысленно.

Она чувствует, как моя рука обнимает ее. Она знает, что я мог бы сломать ей позвоночник прежде, чем охранники смогли бы пройти через эту дверь.

Она смотрит мне в глаза, что-то ища. Может быть, какую-то искру человечности. Может быть, какой-то намек на ужасную судьбу, уготованную ей.

Она не найдет того, что ищет.

Я рычу:

— Считай, что ты предупреждена. Я не гребаный социальный эксперимент. Я не буду исправляться. Я преступник. Чудовище. Убийца. Я был таким и всегда буду.

Она тяжело дышит, не в силах скрыть, как дрожит и задыхается в моих объятиях. Она напугана, унижена, изо всех сил старается не разрыдаться.

Она думает, что может проводить на мне тесты. Что ж, прямо сейчас я провожу с ней тест. И их будет еще много, если она осмелится навестить меня снова. У меня есть подозрения насчет Клэр, состояние, которое я мог бы диагностировать у нее так же легко, как она могла бы назвать меня социопатом и преступником.

Я делаю последний вдох этого небесного аромата.

— Иди домой, Клэр. Найди хорошего биржевого маклера[1], вступи в загородный клуб. Это твое единственное предупреждение.

Я отпускаю ее, позволяя ей отшатнуться от меня.

Ее так сильно трясет, что она с трудом может поднять свою папку и портфель.

Она бросает на меня последний полный ужаса взгляд. Затем выбегает из комнаты.

Проходит двадцать минут, возвращаются охранники.

Я ожидаю, что они накажут меня за то, что я поднял руку на психолога.

Вместо этого они уводят меня обратно в одиночную камеру, как будто ничего не случилось.

Это говорит все, что нужно о моем будущем с Клэр Найтингейл.

Клэр

Свет в туалете для персонала то включается, то выключается, и на один дикий, ужасающий момент я боюсь, что он вообще погаснет.

Я никогда не боялась темноты, но после сегодняшнего…

Лампы мигают и снова включаются, заливая комнату таким ярким светом, что он ослепляет. Я моргаю и оглядываюсь.

Несмотря на то, что здесь несколько кабинок и дверь должна оставаться открытой, я пинком закрываю ее и запираю на засов. Прислоняю предплечье к холодной стали, прижимаюсь лбом к руке, закрываю глаза и глубоко дышу.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Вдох — я все еще чувствую его запах. Сырой и землистый, как свежеотколотый камень, обнаженный оползнем. Чистый, с едва уловимым привкусом сосны. Непримиримо мужской.

Выдох.

Я в порядке.

Я в порядке.

Я выпрямляюсь и представляю, что сказала бы моя мать, если бы узнала, что я прислонилась к двери туалета в тюрьме. Она, вероятно, заставила бы меня вымыться в дезинфицирующем средстве для рук и сдать тест на ЗППП.

Здесь на удивление чисто, в отличие от остальной тюрьмы. Как учительская в захудалой школе, это маленький кусочек нормальной жизни в унылой обстановке.

Слава Богу за это. Мне нужно что-нибудь чистое сейчас. Что-то нормальное и обыденное.

Надо было подать рапорт. У него могут быть серьезные неприятности за то, что он сделал, и мой долг сообщать властям о любых случаях жестокого обращения или неправильного поведения. И если мой отец узнает…

Обычно я придерживаюсь правил… Но в этот раз я не могу. Я не совершу одну и ту же ошибку дважды.

Смотрю в зеркало над раковиной, наполовину ожидая увидеть синяки там, где он схватил меня за шею, но он не оставил никаких следов. Я наклоняю голову влево, затем вправо. Слабый оттенок розового, не более. Я сглатываю, наблюдая за горлом.

Я странно разочарована, что нет синяка, как будто мне нужно напоминание о том, через что я прошла. Но ничего нет. Я в порядке.

С другой стороны, мои волосы — это совсем другая история. Сегодня я выпрямила их и усердно постаралась, чтобы казаться профессионалом, но благодаря его мясистому кулаку волосы растрепались.

Ко мне никогда не прикасались такие сильные руки.

Такие руки невозможно забыть.

Большие, умелые руки с толстыми, грубыми пальцами, закаленными годами тяжелой работы и помеченными выцветшими татуировками. Я все еще вижу их, закрученные вокруг моих волос и над моим ртом. Умелый захват, который удерживал меня неподвижно, но обещал насилие, если я ослушаюсь. Спокойная сила, бурлящая под поверхностью. Готовый к разрушению.

Я так потрясена произошедшим, что даже не могу вспомнить цвет его глаз. Почти испытываю искушение пойти туда снова, чтобы собрать его образ воедино в своем сознании. Лишь помню, что его жесткие глаза сузились в ярости от дерзости моих притязаний, и моей цели. Как и многие заключенные, он не верит в реформу. По крайней мере, так он говорит. Думаю, если бы он поверил, что реформация возможна, ему пришлось бы признать, что заключение служит определенной цели.

Я расправляю плечи и пытаюсь поправить волосы. У меня полно дел, и я не позволю какому-то аморальному преступнику сорвать планы.

Но его голос. Боже, его голос с грубоватым русским акцентом, глубокий баритон, властно звучащий. Я все еще слышу его.

«Профессионал не распускает волосы».

Он выплюнул эти слова, как будто хотел ударить меня ими.

Я дрожу.

Он прав. Это первое правило самозащиты для женщин. Никогда, никогда не распускай волосы. Вторая самая глупая вещь, которую можно сделать — это собрать их в хвост, который представляет собой готовую ручку, практически приглашающую схватить его и напасть на вас.

Я знала это. Знала. И все же сегодня, во время моего первого визита в печально известный DesMax[2], я этого не сделала. Мне просто нужно быть профессионалом и собраться с духом.

Нахмурившись, я роюсь в своей сумке, пока не нахожу резинку и несколько заколок для волос. Быстро заплетаю косу, затем скручиваю ее в пучок на затылке. Раньше я выглядела заурядно. Теперь я выгляжу как домохозяйка.

Все во мне абсолютно среднее.

Каштановые волосы. Карие глаза. Средние губы. Обычный нос. Веснушки.

Я знаю, что его комментарии о моей «красоте» были просто насмешкой, попыткой проникнуть мне под кожу. Я ходила в школу с самыми потрясающими светскими львицами в городе. Я никогда не выделялась, и меня это вполне устраивает.

Бунтарским жестом я достаю блеск для губ со дна сумки, срываю крышку и провожу им по губам.

О, точно. Телесный оттенок. Цвет губ не изменился, теперь они просто липкие.

Вздох.

Мой телефон звонит песней Круэллы де Виль, и я делаю мысленную пометку сказать своей лучшей подруге Фелисити, чтобы она перестала менять мелодии на мамины звонки. В один прекрасный день она узнает. Я замолкаю, благодарная за то, что на мгновение отвлеклась.

— Да, мам, — бормочу я себе под нос. — Я прекрасно понимаю, что через тридцать минут у меня вечеринка по случаю дня рождения. Извини, но я привожу себя в порядок после нападения клиента, который отбывает срок за убийство.

Представление выражения ужаса на ее лице немного приободряет меня.

Я оглядываю свою одежду. Ничего не порвано. Ничего даже не взъерошено и не помято. В тюрьме действуют очень четкие правила, что разрешено носить посетителям, но к профессионалам, которые здесь работают, относятся немного снисходительнее. Я специально выбрала этот костюм — классический двубортный темно-серый пиджак с юбкой-карандашом в тон. Профессиональный, и никак не сексуальный. Может быть, это годы страха перед мужчинами, которые привил мне отец, но по какой-то причине я чувствовала, что не могу показать даже проблеска кожи или женственности, идя в мужскую тюрьму строгого режима.

Это не помешало ему найти во мне самое женственное и надругаться над этим.

Придурок.

Почему я снова сделала это?

Потому что я верю в реформы.

Верю, что все люди способны на величие.

Верю в силу искупления.

Кто-то в моей семье должен это делать.

Телефон звонит снова, и на этот раз я смотрю вниз и вижу на линии не мать, а отца. Я качаю головой, вздыхаю. Мне двадцать девять лет, и моя мать все еще жалуется папе, когда не добивается своего. Очаровательно, на самом деле.

— Алло?

— Клэр, твоя мать в бешенстве, — по приглушенному звуку его голоса я бы предположила, что он сидит у бара на задней террасе, окруженный своими дружками. — Ты уже в пути? — он пытается говорить небрежно, но я почти вижу вопрос, который он задал, практически чувствую, как он кипит, потому что она жаловалась перед его друзьями. Так или иначе, это моя вина.

— Да. Буду примерно через тридцать минут.

Я всего в десяти минутах езды, но движение в Пустынном районе печально известно тем, что в час пик оно останавливается.

Это даст мне достаточно времени, чтобы собраться с мыслями, но сначала нужно подготовиться к вечеринке. Я точно не могу надеть костюм на день рождения. С таким же успехом я могла бы наклеить на лоб «Лицензированный терапевт», чтобы никто не спрашивал, кем я работаю.

Но они все равно спросят.

Я ставлю сумку на раковину и достаю платье, которое взяла с собой, чтобы переодеться, специально подобранное под пиджак и не мнущееся. Фелисити сказала, что это «милейшее платье миди с открытыми плечами, в складку», но я бы назвала его просто модным летним платьем. Дверь заперта, у меня достаточно уединения, чтобы быстро переодеться, а затем накинуть пиджак.

Прекрасно. Маленькие ленточки на лямках приподнимают плечи пиджака. Либо я выйду отсюда с этим нелепым видом, либо я выйду отсюда с открытой кожей.

Предпочитаю выглядеть нелепо. Это самый безопасный вариант.

Я морщусь от своего вида. У мамы был бы сердечный приступ.

Прежде чем уйти, я мою руки с мылом горячей водой, как будто хочу стереть из памяти воспоминание о сегодняшнем.

Не помогает.

Я отпираю дверь, перекидываю сумку через плечо и целеустремленно иду к парковке.

Наполовину ожидаю криков или тюремного бунта позади. В одной комнате слышен лязг металла и приглушенный гул голосов, но в остальном тишина.

Я оглядываюсь через плечо, всего в нескольких метрах от камер, где держат заключенных.

Где он сейчас?

Почему меня это волнует?

Мой пульс учащается.

После того, как я ушла, как долго он сидел в комнате?

Что он воображал себе?

Я прочитала файл. Я знаю, что он сделал с женщиной.

Иногда смотришь на преступника и не можешь представить, что он совершил преступление, за которое его осудили. Симпатичные, по-мальчишески выглядящие парни, виновные в школьных перестрелках? Никогда.

Но один взгляд в его глаза, и я поняла, что Константин Рогов способен совершить убийство.

***

На следующий день я просыпаюсь ни свет ни заря. Тусовщица пришла домой со своего дня рождения к десяти, смыла макияж и закончила процедуру ухода за кожей к десяти пятнадцати, а к половине одиннадцатого надела маску на глаза.

К тому времени, как я ушла, мама в шоке покачивалась на своих четырехдюймовых шпильках, а отец раскуривал сигары. Окружной прокурор Пустоши[3], курящий на досуге. Но вечеринкой «Найтингейлов» это можно назвать только тогда, когда мама выкатывает тарелки со сладостями, а друзья отца начинают хвастаться своими достижениями.

Это не моё.

Я потягиваюсь и снимаю маску для глаз, жмурясь от света на телефоне.

5:45.

У меня нету дел до полудня, так что сегодня утром есть немного времени для себя. И я точно знаю, как его потрачу.

Я готовлю себе чашку кофе, сажусь перед компьютером и набираю его имя.

Константин Рогов.

Ссылок меньше, чем я ожидала, ровно две, следующие — профили всех пользователей LinkedIn.

Я нажимаю на первую статью. Пока читаю, кофе остывает.

Тридцатичетырехлетний Константин Рогов, родом из Москвы, осужден за убийство первой степени. Рогов уже отбывал срок за насильственные преступления. Череп его жертвы проломили тупым предметом, хотя причина смерти — удушение. Рогов не сознался, но присяжные единогласно признали его виновным. Рогов будет отбывать пожизненное заключение.

Я пью холодный кофе, мой разум пытается собрать все воедино. Вчера я подумала про себя, что он человек, способный на насилие.

Но насилие над любимой?

Я продолжаю читать.

«Их отношения были, мягко говоря, нестабильными», — сообщил один из источников. «Они постоянно ссорились, и в прошлом году в День святого Валентина она проколола ему шины, когда заподозрила, что он ей изменил. Источники утверждают, что это должен быть брак по договоренности, направленный на формирование союза между ирландской и русской мафией.»

Поэтому он избил ее. Ударил бутылкой из-под вина. Затем задушил до смерти. Я воображаю, как он обматывает мои волосы вокруг шеи и тянет.

Можно убить кого-то, задушив собственными волосами?

Я сглатываю желчь, которая подступает к горлу, когда звонит телефон.

Незнакомый номер.

— Алло?

Щелк-Щелк-Щелк. На линии раздается бодрый мужской голос.

— Исправительное учреждение города Пустошь. Мне нужна мисс Найтингейл.

— Слушаю.

Холодок пробегает по позвоночнику, заставляя волоски на руках встать дыбом. Это не тот номер, которым пользуется мой руководитель.

— Запрошенный звонок от заключенного по имени Константин Рогов. Вы согласны принять вызов?

Мои колени слабеют, и я опускаюсь на стул. Ищу всю свою энергию, чтобы притвориться, будто я не парализована страхом и во рту не пересохло от предвкушения.

— Согласна.

Как говорят на свадьбе.

Я закрываю глаза при звуке новых щелчков.

Теперь он. Его голос глубже, чем я помню, более хриплый, акцент более выраженный.

— Здравствуйте, мисс Найтингейл, — он делает паузу, и я действительно слышу насмешку в его тоне. — Доктор.

— Заключенным не позволено звонить своим врачам, мистер Рогов.

— Ты приняла мой звонок.

Я сглатываю, моя рука дрожит.

— Да.

Боже, как многословно, и за это я получила докторскую степень?

— Не буду вас задерживать, мисс Найтингейл. Я просто хотел сделать предупреждение.

Мой пульс учащается.

— Вы должны прибыть сегодня днем. Но в десять утра они узнают, что врач, назначенный на утреннюю смену, к сожалению, недееспособен и не сможет прийти, как планировалось. Тогда они позвонят вам, мисс Найтингейл. И попросят прийти пораньше.

Я выдавливаю весь воздух из своих легких, просто чтобы ответить.

— Ах, серьезно?

Он даже не потрудился ответить мне.

— Ты согласишься. И придешь на более раннюю смену. Тогда и увидимся.

Щелчок.

— Алло?

Линия оборвалась.

Я осторожно кладу телефон на тумбочку и, не моргая, смотрю в зеркало. Не знаю, мне просто угрожали или заманивали в ловушку. Но чую, у меня нет выбора.

Константин

Вернувшись в свою камеру, я долго думаю о мисс Найтингейл.

Тюрьма утомительна, поэтому простой акт зацикливания на другом человеке сам по себе неважное событие.

Тем не менее, я провожу необычно много времени, вспоминая конкретные детали ее личности. Пушистая бахрома ресниц и то, как они трепетали вверх-вниз, словно сигнал бедствия. Созвездие веснушек, которые она безуспешно пыталась замаскировать пудрой. Задыхающийся звук, который она издала, когда я схватил ее.

Так много звуков, издаваемых женщинами, по своей сути сексуальны, независимо от обстоятельств.

Иногда жестокие обстоятельства только делают их более сексуальными…

Я лежу на спине, мой член напрягается под тюремной робой, пока не встает торчком. Я подношу руку к лицу, вдыхая стойкий аромат духов Клэр, исходящий от моих пальцев.

Теперь мой член сильно пульсирует, каждый удар сердца отдается пульсом вплоть до головки.

Долгожданное отвлечение от глубокой депрессии, охватившей меня последние шесть месяцев.

Другой рукой я залезаю в штаны, нежно поглаживая член. Представляю, как тонкая, бледная рука Клэр обхватывает его, как ее пальцы едва прикасаются. Я представляю ее простые, накрашенные ногти, их нежный цвет и мягкость ее кожи, которую я ощутил, когда положил руку ей на горло.

Я представляю, как толкаю ее на колени. Почти вижу, как она смотрит на меня своими большими темными глазами. В основном испуганная, но с намеком на другое в взгляде… Любопытство… Очарование…

Я увидел это, когда мы встретились.

Она боится меня.

Но еще она заинтригована.

Она читала о таких мужчинах, как я, или, по крайней мере, думает, что читала.

Она решила работать с преступниками не просто так.

Она приходит в восторг от мысли, что может нам помочь. Реформировать.

Клэр вот-вот усвоит суровый урок.

Мне нельзя помочь, и меня нельзя изменить.

Клэр — это мягкая глина, бесформенная… Сама не знает, кто она на самом деле. Но я знаю…

Я ошибался, думая, что она оленёнок.

Чувствуя, как ее бешено бьющееся сердце бьется в груди, я понял, что она идеально соответствует своему имени[4] — маленькая птичка, которую легко поймать в ловушку, чтобы она не могла улететь…

Птица, которую можно поймать и обучить.

Из всех вещей, что я увидел в Клэр, больше всего меня заинтересовало то, что произошло после того, как она ушла.

Она не пожаловалась.

Что дает мне очень полезную информацию о докторе-борце.

Она может выглядеть лощеной и серьезной, непревзойденной хорошей девочкой, уверен, мисс Найтингейл не против нарушить правила. Особенно под давлением.

И так уж получилось, что я — гребаная Марианская впадина давления.

Я представляю, как говорю ей открыть рот. Как эти мягкие губы раздвинулись бы, и высунулся маленький розовый язычок…

Потом я бы просунул головку до упора ей в рот, моя рука запуталась в ее волосах, точно так же, как когда я схватил ее в той крошечной комнате. Я бы крепко держал ее, чтобы она не смогла убежать, и кончал бы ей в рот снова и снова…

Со стоном я извергаюсь в свою ладонь, представляя, как кончаю прямо в рот маленькой докторши.

Сперма вытекает рывком за рывком, удивительный объем накопился в моих яйцах за тот час, что я провел в ее присутствии.

Я лежу на спине, опустошенный, но не удовлетворенный, потому что хочу того, что представлял. Я хочу, чтобы Клэр встала передо мной на колени.

И начинаю планировать, как можно это сделать.

***

На следующее утро я провожу второй эксперимент.

Я использую свой единственный час вне одиночной камеры, чтобы разузнать о нашем новом психиатре. Узнаю номер ее телефона, домашний адрес, университет, который она окончила (конечно, Колумбийский, как я и предполагал), а также марку и модель ее машины.

А потом звоню ей.

Первая часть теста состоит в том, чтобы посмотреть, ответит ли она.

Вторая — закинуть удочку: отдать ей приказ. Простой, на первый взгляд безобидный.

Я скажу, чтобы она согласилась на утреннюю смену.

Она, вероятно, согласилась бы с моим телефонным звонком или без него.

Но хочу посмотреть, сделает ли она это после того, как я ей скажу.

Прибудет ли она в 11:00?

Или сообщит обо мне тюремным властям?

Мне нужно точно знать, как далеко готова зайти моя маленькая птичка.

Потому что, если ей любопытно…

Если она упрямая…

Если она придет клевать мои хлебные крошки…

Она окажется очень полезна.

***

Я часто думал, что не обладаю обычным спектром человеческих эмоций. Обычные переживания совершенно чужды мне. Я никогда не хотел надевать костюм на Хэллоуин, или посещать Диснейленд, нянчиться с детьми, или смотреть реалити-шоу.

Даже в ситуациях, которые должны вызывать сильные эмоции — например, когда я впервые нажал на курок пистолета, когда дуло было направлено в грудь мужчине, — я просто ничего не чувствовал.

Когда я реально испытываю эмоции, они такие же яркие и острые, как лезвие ножа. Это пронзает меня насквозь, не оставляя сомнений в том, что я чувствую.

Я слышу лязг открывающейся двери камеры и крики охранников:

— Рогов… прием у психолога.

И меня пронзает волна чистого, электрического возбуждения.

Она ждет меня.

И действительно, когда я снова вхожу в тесное серое офисное помещение, Клэр Найтингейл уже сидит, ее дорогой портфель стоит рядом со стулом, а папка из плотной бумаги расположена под идеальным углом 90 градусов к краю стола.

Она смотрит на меня смело, вызывающе.

Она пришла, чтобы вернуть свою силу.

Сегодня на ней темная рубашка на пуговицах и брюки. Она закрыта от запястья до горла и лодыжек, и все же это не такой простой наряд, как вчера — она пытается создать образ доминирования. Ее волосы собраны в хвост у основания шеи.

Как только я прикован к месту за столом, она говорит:

— Каково ваше намерение манипулировать временем нашей встречи? Звонить мне домой? Вы пытаетесь мне угрожать?

— Клэр, — говорю я. — Я бы никогда не пытался угрожать тебе. Я бы просто сделал это. И у тебя не было бы никаких сомнений.

Я вижу, как она вздрагивает при упоминании своего имени, хотя и пытается скрыть это.

Я прикован к столу, но она едва может шевелиться, мои глаза пригвождают ее к месту.

— Почему вы хотели встретиться со мной? — настаивает она.

— Я хочу, чтобы мы узнали друг друга получше, — говорю я ей. — Ты тоже этого хочешь, не так ли?

Густые темные ресницы смыкаются, когда она прищуривается, глядя на меня.

— Вы не будете контролировать сеансы.

— Думаешь, это ты все контролируешь? — спрашиваю я ее.

Я постукиваю тяжелым пальцем по столу, издавая глухой звук, который кажется необычайно громким в тесном пространстве.

Дрожь пробегает по ее стройному телу.

— Можешь сотрудничать со мной или можешь вернуться в свою камеру, — холодно говорит она.

Она сегодня упрямая. Пошла в наступление. Перешла на «ты».

Хотел бы я не быть прикованным к этому столу, и наказать за дерзкий тон.

Вместо этого я вынужден вести переговоры.

— Сотрудничество подразумевает взаимное соглашение, — отвечаю я.

— Что ты имеешь в виду?

— На нашей последней встрече ты отказалась отвечать на вопросы о себе. Как, по-твоему, мы сможем общаться друг с другом, строить отношения, если от меня ждут, что я все расскажу тебе, в то время как ты — закрытая книга?

— Необязательно быть лично знакомым со своим психологом, — говорит Клэр. — Так даже будет лучше.

— Кто сказал?

— Десятилетия клинических исследований, — язвительно отвечает она.

— Я не пишу диссертацию. Я сообщаю тебе свои условия.

Клэр обдумывает, ее мозг быстро работает за неподвижной маской лица.

— Хочешь обмен информацией? — говорит она. — Вопрос за вопрос?

Я киваю, подавляя улыбку.

— Верно.

Она легонько постукивает кончиком пальца по столу, бессознательно подражая мне. Потом говорит.

— Начнешь?

Ах. Мисс Найтингейл предпочитает играть черными?

— Конечно, — отвечаю я. — Что делала на свой день рождения?

Ее темные глаза скользят по моему лицу, и она начинает говорить:

— Как ты… — прежде чем оборвать себя.

Потребовался один звонок по незаконному мобильному телефону, чтобы получить базовую информацию о Клэр Найтингейл. Мой знакомый Юрий раскопает больше информации в выходные, но сейчас я уже в курсе, что Клэр получила награду за выдающиеся студенческие исследования в школе, что она живет в шикарной квартире, намного превышающей бюджет выпускника, и что ей исполнилось двадцать девять всего четыре дня назад.

— Родители устроили для меня вечеринку, — натянуто говорит она.

В ее тоне нет никакой теплоты. Никакой благодарности. И не думаю, что это из-за меня.

— Что делала на вечеринке?

— Это уже второй вопрос, — говорит она.

— Ну нет, только не это правило, я уверен, что у тебя тоже будут свои последующие уточнения после вопроса.

Она слегка поджимает губы, обдумывая, а затем соглашается.

— Мы играли в криббидж и покер.

— Ты любишь криббедж и покер?

— Не очень.

— Тогда зачем ты играла?

Она хмурится.

— А ты никогда не делаешь того, чего не хочешь?

— Не так часто… пока не оказался здесь.

Мы оба снова осознаем, где сидим, цепи на моих запястьях звенят. На мгновение эти элементы, казалось, растворились вокруг нас, стали бледными и туманными, но лицо Клэр выделялось в четких деталях. Теперь все стремительно возвращается в фокус.

— Моя очередь, — твердо говорит Клэр.

Я ожидаю, что она спросит о Рокси. Мой желудок сжимается в предвкушении.

Вместо этого Клэр говорит:

— Ты приехал в Пустошь, когда тебе было шестнадцать?

— Верно.

— Где ты жил раньше?

— В Москве.

— Откуда у тебя американское гражданство?

— Моя мать была американкой.

Клэр слегка откидывается на спинку стула, ее темные глаза скользят по моей неуклюжей фигуре.

— Какой она была? — спрашивает она.

Я уверен, ей интересно, что за женщина воспитала такого сына, как я. Она могла бы представить наркоманку, проститутку, стриптизершу…

Импульс исправить это предположение непреодолим.

— Она была шеф-кондитером, — говорю я. — Работала в ресторане, отмеченном звездой Мишлен. Ее выпечка была настоящим искусством. Она была образованной и вежливой. Прекрасно вписалась бы в твою вечеринку по случаю дня рождения, — я слегка улыбаюсь. — В отличие от меня.

Вижу любопытство на лице Клэр. Ей интересно, как такая женщина стала невестой одного из самых известных боссов Братвы в Пустоши.

Но это тема, которую я не хочу обсуждать.

Поэтому я грубо спрашиваю:

— А что насчет твоей матери?

Я уже сделал вывод, что у Клэр Найтингейл непростые отношения с родителями. Конечно же, она застыла как вкопанная, пытаясь ответить как можно более вежливо.

— Я полагаю, ее можно назвать светской львицей. Она входит в советы директоров нескольких благотворительных организаций. К тому же отличная теннисистка.

Бедняжка Клэр. У нее на лице написаны проблемы с мамой — возможно, и с папой тоже.

Время надавить на больное.

— В доме Найтингейл, должно быть, высокие запросы, — говорю я. — Маленькие богатые девочки не становятся врачами, если не пытаются произвести на кого-то впечатление. И все же это последнее место, где родители хотели бы видеть свою дочь. Возможно ли подчиняться и бунтовать одновременно?

Я наклоняюсь вперед на столе, цепи сдвигаются с шипящим звуком. Я сцепляю пальцы под подбородком, пристально наблюдая за Клэр.

— Чем занимается папа?

— Он банкир, — говорит Клэр бледными губами.

Она лжет.

Я оставляю это небольшое несоответствие для дальнейшего использования.

— Когда ты начал работать на своего отца? — требует Клэр.

— В детстве, — говорю я, и это правда. Мне было двенадцать лет, когда он впервые вложил мне в руку пистолет.

Я мог бы солгать Клэр в ответ на ее ложь, но, несмотря на все мои недостатки, все грехи, которые я совершил, у меня есть одна черта, которую я никогда не переступаю: я всегда держу свое слово. В плохом или хорошем смысле, но если я обещаю, то с таким же успехом можно выгравировать это на гребаных каменных табличках.

— Ты сказал, что не веришь в реабилитацию, — говорит Клэр. — Не думаешь, что люди могут измениться.

— Я знаю, что они не могут, — рычу я. — Лжецы лгут. Воры крадут. Игроки выбрасывают свои деньги на ветер. Природа человека — это его судьба.

— Откуда знаешь, что твоя природа — быть преступником, только потому, что ты родился в семье братвы? — спрашивает Клэр, ее проницательные темные глаза прикованы к моему лицу. — Что, если бы ты родился в моей семье? Разве ты не принял то, что тебя окружало? И, в конце концов, окружающая среда может измениться… обстоятельства меняются…

— Если бы мой отец был банкиром, — говорю я. — Тогда я не был бы собой. Все котята разных пород едят мышей.

— Ты ошибаешься, — говорит Клэр.

Ее противоречие вызывает у меня приятный трепет раздражения.

Мне нравится, что эта маленькая птичка спорит, как будто я не могу разорвать ее надвое, если она меня разозлит.

Но я не хочу разрывать Клэр надвое. Я хочу научить ее лучшим манерам.

Я хочу сжать ее… скрутить ее… наклонить над этим столом…

Я хочу оставить синяки от пальцев по всей ее бледной коже и посмотреть, будут ли у нее синяки того же цвета, что и веснушки…

— Я удивлена, что такой человек, как ты, полагается на судьбу, — говорит Клэр. — Разве не ты контролируешь себя? Я выбираю, кем хочу быть. Ни моя семья, ни мои обстоятельства.

— Тебе нравится так думать, Клэр, — мягко говорю я. — Но подожди год. Подожди пять лет. Этот огонь борца угаснет внутри тебя, задушенный уродливыми реалиями этого места. Твоей полной неспособностью изменить чью-либо жизнь к лучшему. В конце концов, ты вернешься к комфорту вечеринок и благотворительных советов, к таким же людям, как ты. Посмотришь в зеркало, и человек, смотрящий в ответ, будет тебе слишком хорошо знаком.

Мои слова вызывают на ее лице что-то вроде тошнотворного страха.

Она упрямо отвечает:

— Ты сам убедишься, что ошибаешься. Я буду здесь через год, через пять лет, и ты тоже. Надеюсь, тебе не потребуется так много времени, чтобы увидеть возможность другого пути.

Я ценю дух Клэр.

Я даже ценю ее ошибочную заботу обо мне.

Но я, блять, ни за что не буду здесь через год.

Клэр

Я собираю свои бумаги и постукиваю ими по столу. Пытаюсь унять дрожь в руках, но не помогает. Понимающий взгляд Константина говорит, что он все замечает.

Он замечает все… во всяком случае, так он думает. И по какой-то причине мне интересно, замечает ли он то, чего не может, как будто у него каким-то образом есть шестое чувство или тонко настроенная способность восприятия.

В моих записях говорится, что он силовик Братвы и наследник трона своего отца, Артема Рогова.

Силовики заставляют других платить, это я точно знаю.

Люди такого калибра в Братве не добиваются успеха, оставаясь хорошими парнями.

Мне не нравится, как легко он влияет на меня. Я кровью, потом и слезами зарабатывала себе дипломы, проложила себе путь к престижной карьере, и один горячий, насыщенный тестостероном мужик уничтожает меня кривой улыбкой.

Нет… нет, не только улыбкой.

Мне нужно расслабиться. Или… что-то еще. Может быть, напиться. Уверена, что у Фелисити есть хороший запас алкоголя, которым она поделилась бы со мной, если я попрошу. Что бы ни было у меня внутри, должно быть уничтожено, чтобы возобновить профессиональное поведение при работе с Константином.

Я бросаю взгляд на часы.

— Наше время истекло, мистер Рогов, но перед уходом заполните эту анкету и подпишите для нашей следующей встречи.

— Зови меня Константином, Клэр.

Жар обжигает мои щеки, сердцебиение учащается.

— Я предпочту, чтобы вы называли меня доктор Найтингейл.

Его глаза слегка прищуриваются.

— Не слышал ни разу про Найтингейлов в Пустоши, — говорит он.

Я с трудом сглатываю.

— Как вы с удовольствием отмечали, мы вращаемся не в одних и тех же кругах.

— Да, — говорит он своим низким, рокочущим голосом. — И все же, не многое ускользает от моего внимания…

Я пытаюсь подавить панику.

— Ты сказала, что твой отец банкир?

Почему я выбрала банкира?

— Да.

Еще одно долгое молчание тянется между нами.

Интересно, знает ли он о «принужденном» допросе. В альтернативной вселенной Константин мог бы сделать карьеру в Куантико[5].

Я заставляю себя оставаться совершенно неподвижной. Ни говорить, ни двигаться, даже ни дышать.

Наконец, он качает головой, как будто отмахиваясь от меня, хмуро глядя на бумагу перед собой.

— Что это?

— Простая форма для проверки на наличие психических заболеваний.

Он невесело усмехается, и этот звук пробирает меня до глубины души.

— Ты думаешь, я сумасшедший.

— Нет, — клянусь, каждый из моих пациентов так говорит.

— Тут вопрос, слышу ли я гребаные голоса.

— Да.

— Только сумасшедшие слышат голоса, Клэр.

— Константин, большинству из нас в тот или иной момент пригодилась бы профессиональная помощь. Эта форма только подскажет, с чего начать.

Я вздрагиваю, когда он тянется за бумагой. Делает паузу, поднимая на меня свои темные, горящие глаза.

— Знаешь, ты похожа на испуганную маленькую мышку. Тебя так легко напугать, — он выдыхает, трогая бумагу. — Мне нравится.

Он называет меня мышкой и маленькой птичкой, существами, которые веят покорностью и страхом.

Я с трудом сглатываю. Ему нравится, как легко я пугаюсь?

Мне нет.

Я наблюдаю, как он просматривает бланк. Его хмурый взгляд становится глубже, а глаза сужаются.

Я вздрагиваю, когда он издает смешок.

— Это чушь собачья, — боже, вот я снова пугаюсь. — Ты думаешь, эти маленькие галочки на бумаге укажут, болен я психически или нет?

Когда он наклоняет голову набок, на какую-то долю секунды выглядит почти по-мальчишески.

— Не совсем. Это только дает отправную точку.

— Настоящие, добросовестные сумасшедшие люди знают, как лгать, Клэр, так хорошо, что ты никогда не заметишь ни малейшего намека на ложь. Настоящие сумасшедшие люди тщательно оправдывают зло, они заглушили подобие совести еще до того, как закончили начальную школу. Настоящие сумасшедшие люди упиваются болью и приравнивают власть к удовольствию, — он насмехается над бумагой. — Никакое количество галочек на странице не скажет тебе этого.

Я сыта по горло его всезнайским отношением и презрением к моей области знаний. С меня хватит того, я устала бояться следующего вздоха.

Я поднимаюсь на ноги, наклоняюсь над столом и тянусь за бумагой. Быстро, как вспышка, он хватает меня за запястье, его большой палец нажимает на мой пульс. От ощущения его теплых, грубых пальцев на моей коже сердце замирает. Кожа вспыхивает от его прикосновения, и меня охватывает иррациональная, всепоглощающая потребность убежать.

— А-а-а, — говорит он, прищелкивая языком. — Ты снова это сделала, Птичка[6].

Мой голос — всего лишь шепот.

— Птичка?

Удерживая мой взгляд своим, он проводит своим грубым, мужественным большим пальцем по моему пульсу, почти нежно.

— Это русское слово, значит «птичка».

— Ах, — говорю я, изображая храбрость. — Большой плохой русский использует ласкательные выражения?

Медленная, злая усмешка расползается по его лицу. О боже, я не могу отвести взгляд. Вспышка идеально ровных белых зубов и пухлых губ заставляет меня дрожать, безошибочное обещание разрушения написано в его чертах. Он из тех, кто покорит твое сердце, а потом разорвет его на куски и рассыплет, как конфетти.

Я ему не позволю.

Я моргаю и убираю от него руку. Мне холодно без его прикосновений, как будто кто-то потушил огонь, и я осталась в ледяной, темной комнате.

Я хочу, чтобы он снова прикоснулся ко мне, и ненавижу это чувство.

— Ты сказал, что я снова это сделала. Что именно?

Он перегибается через стол, натягивая цепи.

— Подошла достаточно близко, чтобы я мог прикоснуться к тебе.

— Ты переступаешь черту, Константин. Я твой врач.

— Нет, Клэр. Я тебя не нанимал. Не просил. Нигде не подписывал. Ты не мой врач.

Я не отвечаю. Не знаю, как это сделать.

— Я скажу, кто ты, — говорит он с ноткой презрения, которая мне слишком хорошо знакома.

Мой гнев вспыхивает, руки сжимаются в кулаки. Жар разливается по груди, и я яростно выдыхаю. Сажусь, но не так близко, чтобы он мог прикоснуться ко мне. Я всю свою жизнь слушала насмешки от богатой элиты за то, что не соответствую их идеальным критериям, либо от всех остальных за то, что я богатая элита. Это одинокое, очень одинокое место для жизни. Я не позволю этому мудаку судить меня.

— Продолжай, Константин. Сидя напротив целый час, не зная буквально ничего обо мне, кроме цвета волос и глаз, ты меня полностью раскусил. Давай послушаем. Кто я такая?

Я наблюдаю, как пульсирует вена на его виске, а ноздри раздуваются. Я бы испугалась нападения, если бы он не был прикован цепью. Черт, даже сейчас я боюсь.

— Ты либо девственница, либо никогда не была с мужчиной, который смог бы удовлетворить твое тело.

Я моргаю, слишком удивленная, чтобы ответить. Страх и желание так близко знакомы, не знаю, почему это пускает корни в моем животе, но знаю, что бессильна остановить это.

Я слушаю его, разинув рот и сжав пальцы на поверхности стола, пока он продолжает.

— Ты хорошая маленькая девочка. Следуешь правилам. Ты очаровательна и изобретательна, много работаешь. Ты остроумна и полна энтузиазма, многие становятся твоими друзьями, но лишь немногие входят в твой внутренний круг. Перечеркиваешь каждую букву «t» и расставляешь точки над «i». Ты не паркуешься на местах для инвалидов и никогда в жизни не получала штраф. Твой папа платил за колледж, так что у тебя нет студенческих ссуд.

Неужели я настолько предсказуема?

Он наклоняется ближе. Слава богу, он прикован. Расстояние — это единственное, что сейчас удерживает меня от того, чтобы поддаться гневу.

Когда он понижает голос, мне нужно наклониться ближе, чтобы услышать его. В его глазах вспыхивает лукавый огонек. Он облизывает губы.

— Ты доводила себя до оргазма, но у тебя никогда не было оргазма, от которого захватывало дух, который оставил бы без костей и разрушил нахрен. Тебе никогда не раздвигали ноги и не лизали киску, чтобы ты кричала до потери голоса, — он сглатывает. — Верно, доктор?

Я уже на ногах. Не помню, как встала. Я тянусь дрожащей рукой к своему портфелю и выпрямляюсь.

— Ты переступил черту, Константин, — я делаю вдох и снова его выдыхаю. — И если ты думаешь, что меня так легко прочитать, ты глубоко ошибаешься.

Я тянусь за бумагой и засовываю ее обратно в папку. Кладу ее в свою сумку, затем ищу ручку.

Ручка исчезла.

Дерьмо.

Блять.

Я маскирую свой страх, чтобы он не знал, как я напугана, и мысленно ругаю себя. Он предупредил меня. Он предупреждал. И, как идиотка, я оставила ручку прямо там, на столе.

Я должна отчитываться перед своим начальником. По крайней мере, я должна упомянуть охраннику, что Константин, возможно, взял мою ручку. Но тогда они бы поняли, что я безответственная.

Этот придурок говорил о сексе, чем привел меня в замешательство. Он взял ручку, а я и не заметила.

Черт!

Я ухожу от него с высоко поднятой головой, благодарная, что он не знает, как мой живот дрожит от желания. Я качаю головой в сторону двери.

— Мне это всё не нужно. А тебе — да. Ты должен найти свой путь обратно, — я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и замечаю удивление в его глазах. Удерживая его взгляд, я тянусь к заколке на голове, и распускаю их. Мои тяжелые волосы свисают на плечи. Насмехаясь над ним. — Иногда все не так, как кажется.

Я поворачиваюсь на каблуках и выхожу за дверь.

Меня так сильно трясет, что я чувствую слабость.

Конечно, это была уловка. Я солгала сквозь зубы. Он был прав, черт возьми, во всем.

Насколько я облажалась, что позволила ему добраться до меня?

У него моя ручка?

Я роюсь в своей сумке в приемной, разбрасывая бумаги и папки по столу. Мои пальцы нащупывают ручку. Я вздыхаю с облегчением.

Когда звонит телефон, я отвечаю на него дрожащими руками.

— Привет.

Фелисити.

— Привет, милая. Ты в порядке? Я писала тебе раз десять и не могла дозвониться, — даже Фелисити не знает о моей работе в тюрьме. Никто не знает.

— О, да, я в порядке. Извини. Просто работала.

— Ну ладно, я просто волновалась.

Она продолжает рассказывать о том, как ей понравилась вечеринка по случаю дня рождения, как Сперджен Макдауэлл пригласил ее на свидание и что Гидеон Бенедикт хочет получить мой номер.

Мои мысли были о мужчине, сидящем в другой комнате.

Тебе никогда не раздвигали ноги и не лизали киску так, чтобы ты кричала до потери голоса.

Знают ли Сперджен Макдауэлл и Гидеон Бенедикт, как это сделать? Я праздно удивляюсь.

Нет.

А Константин?

Нет, Боже, нет. Нет, нет, нет, нет!

Я не в своем уме, раз начала думать об этом. Но образ большого, мускулистого парня с татуировками подсказывает, что этот мужчина не нежен в постели. Это мужчина знает, что делать с женщиной.

Мужчина, который уделил мне немного внимания, а я уже представляю, каково это было бы, если…

Сосредотачиваюсь на звуке своих каблуков, стучащих по бетону, когда иду к выходу.

Надо уволиться. Нужно закончить ординатуру, и где-то должна быть еще одна вакансия.

Быть рядом с Константином — гиблое дело.

Константин

Клэр выбегает из комнаты, по пути нажимая на звонок, сообщая охранникам, что пришло время отвести меня обратно в камеру.

Теперь я вернулся в общую зону, мое утомительное пребывание в одиночной камере подошло к концу. Я предпочитаю удобство личной встречи со своей братвой, доступ к контрабандным мобильным телефонам и легкую передачу инструкций. Единственная проблема заключается в том, что ирландцы не будут удовлетворены нашей встречей во дворе. Рокси мертва. Они потребуют взамен моей смерти или, как минимум, серьезного физического ущерба. Небольшая передышка ничего не даст — они снова нападут.

Однако это не причина, по которой мне нужно убираться отсюда к чертовой матери.

Мне нужно убираться, потому что ирландцы не единственные, кто хочет отомстить.

Рокси временами сводила меня с ума. Это должен был быть брак по договоренности — мы не столько встречались, сколько планировали союз. Братва и ирландцы поделили бы территорию вокруг Брайтон-Бич. Мы обеспечили бы им доступ к нашим казино, и они безнаказанно продавали свой продукт нашим игрокам, деля прибыль 50/50.

Мне нравилась Рокси. Я даже уважал ее. Но мы никогда не были влюблены, и она выбешивала меня большую половину времени. Она была дикой, безответственной, забывчивой, помешанной на деньгах до такой степени, что можно было подумать, будто она намеренно их поджигает. Мы постоянно ссорились.

И все же я никогда не поднимал на нее руку.

Пробивал дыры в стенах, да.

Однажды швырнул вазу в дюйме от ее уха, после того как она порезала шины на моем Мазерати.

Но я никогда не причинял ей вреда. Никогда не тронул ни единого волоска на ее голове. Это не было частью нашего соглашения.

Ночь, когда убили Рокси, для меня такая же загадка, как и для всех остальных. Я проснулся на полу нашей ванной, весь в ее крови, бутылка вина лежала разбитая о кафель, мои руки были в нескольких дюймах от ее распухшего горла.

Это был худший момент в моей жизни. Не из-за Рокси — жаль ее, конечно, но, как я уже сказал, мы никогда не были влюблены.

То, что выворачивало меня наизнанку — это потеря ребенка. Она была всего на восьмой неделе беременности. Он был размером с мой ноготь большого пальца. Но я слышал, как внутри нее бьется сердце.

Он много значил для меня. Он дал мне нечто похожее на надежду.

А потом он умер внутри нее, погас еще до того, как я увидел его лицо.

Возможно, я потерял сознание, но знаю, что не убивал Рокси.

Я знаю, на что способен.

Я убил много людей в своей жизни… ни одного случайно.

Я бы никогда не вышел из себя до такой степени, чтобы сойти с ума.

Если у меня и были какие-то сомнения по этому поводу, то скорость, с которой мой арест и осуждение прошли через правовую систему, была единственным дополнительным доказательством, в котором я нуждался. Прокурор Валенсия взялся за это дело с намерением и яростью, свидетельствовавшими о многомесячной предусмотрительности. «Улики» материализовались среди полиции с детализацией и последовательностью, которые не могли быть просто результатом небольшого количества денег и нескольких сломанных рук. В этом был какой-то план. Навык. Тонкость.

Меня бросили в тюрьму с реальным, твердым обвинительным приговором. Это была не халтурная работа окружного прокурора, рассчитанная на то, чтобы продержать меня в тюрьме пару месяцев, а потом легко свергнуть по апелляции. Этот парень действительно намерен упрятать меня за решетку на всю жизнь.

Очевидно, что я не сдамся без боя.

Если он думает, что я собираюсь гнить здесь, ожидая, пока мой адвокат будет колотить в закрытые двери юридического учреждения, он чертовски ошибается.

Я выйду отсюда.

Выясню, кто именно запихнул меня сюда, и я заставлю их, блять, заплатить за это. Каждая минута, которую я проведу в этой дыре, будет оплачена галлоном крови, вылитой им в глотки. Они, блять, пожалеют о том, что вонзили нож мне в спину, даже не запачкав рук.

И самое главное, они заплатят за моего сына.

Они думают, что ирландцы прикончат меня прежде, чем я смогу отомстить? Я сожгу их всех к чертовой матери. Мне нравилась Рокси, но без брака наш союз разрушен. Я проложу путь через каждого человека, который встанет на моем пути, включая ирландцев.

Я действительно должен следить за своей гребаной спиной, пока готовлюсь убраться отсюда.

У меня есть планы, которые самым интимным образом касаются моей маленькой птички Клэр.

Клэр, блять, Найтингейл, да?

Это очень интересно, учитывая, что когда я наклонился к ней вплотную, когда мой рот был в нескольких дюймах от ее нежного, теплого, до боли уязвимого горла, я увидел то, чего никогда раньше не замечал.

Модная, дорогая одежда Клэр украшена инициалами.

Крошечные шелковые инициалы на этикетках и пришитые нитками точно под цвет одежды. Сама Клэр, возможно, даже не знает, что они там.

На самом деле, она почти наверняка не знает, потому что я предполагаю, что у нее хватило бы ума использовать тот же псевдоним, что и во всех ее профессиональных документах.

Ее швея дала подсказку.

Клэр Найтингейл другая.

«К.В»

У меня есть подозрение, кем может быть эта гребаная буква «В».

***

Я звоню Юрию с контрабандного мобильного телефона, поэтому звонок нельзя отследить или записать.

— Что ты нашел? — спрашиваю я его.

— Тебе это не понравится, босс, — говорит он. — Или, может, ты будешь…

— Продолжай.

— Найтингейл — девичья фамилия ее матери. У твоей маленькой богатой девочки гораздо больше связей.

— Кто она такая? — я рычу.

У меня нет времени на поддразнивания Юрия. Переходи к гребаной сути.

— Клэр Валенсия. Она дочь окружного прокурора.

— Я, блять, так и знал, — выдыхаю я.

Валенсия был частью заговора с целью подставить меня, я, блять, знаю, что это так. Он послал сюда свою дочь, чтобы попытаться поковыряться в моих мозгах.

Он думал, что она сможет заслужить мое доверие. Вытянет из меня информацию под видом «врачебной тайны».

Что ж, он заплатит цену за то, что отдал свою маленькую птичку в мои руки.

— Готовься, — говорю я Юрию. — Пятница — тот самый день.

***

Клэр приходит навестить меня в 14:00 в пятницу.

Мне любопытно посмотреть, как она будет одета после нашего последнего разговора.

Когда мы виделись в последний раз, я почти сказал ей, что ее нужно наклонить и трахнуть.

Если эта мысль привела ее в ужас, вызвала отвращение, то я предполагаю, что она войдет сюда в доспехах самого безвкусного наряда из своего шкафа.

Вместо этого она входит в комнату в платье с разрезом сзади до колен, на высоких каблуках, волосы длинные, распущенные и падают на плечи.

Намеренная насмешка.

Или приглашение…

Мои руки непроизвольно сжимаются при виде нее. Цепи издают звук, похожий на вздох.

Клэр не замечает, что я перегрелся, моя кожа раскраснелась из-за двойного слоя одежды.

Она также не видит, что, хоть мои руки все еще кажутся скованными, на самом деле это не так.

За те семь минут, что я ее ждал, я воспользовался пружиной, украденной на днях из ее ручки. Механические замки легко вскрываются — проблему в тюрьме представляют только электронные замки.

Или, по крайней мере, до сегодняшнего дня.

Клэр ставит свой портфель напротив меня.

Я отбрасываю назад ту нелепую заполненную анкету. Она скользит по столу.

Мысль о том, что меня можно оценить с помощью таких элементарных вопросов, оскорбительна.

Вопросы, написанные учеными, которые ни хрена не знают о том, что значит быть настоящим убийцей — человеком, не связанным дерьмовыми рамками общепринятой морали.

— Как думаешь, тебе это поможет? — спрашиваю я Клэр, не утруждая себя тем, чтобы скрыть свою усмешку.

— Посмотрим, — холодно отвечает она. — Я даже не знаю, честно ли ты ответил.

— Я не лгу, — рычу я. — Если я дал обещание… я его исполню.

— Правда? — говорит она. — А что ты сказал Рокси Магуайр? Потому что, по словам свидетелей, ты говорил, что хочешь убить ее.

Я прищуриваюсь, глядя на Клэр, температура воздуха между нами падает на двадцать градусов. По моим оценкам, сейчас 14:12.

— Уверен, ты знаешь, что люди любят просто обзываться, — рычу я.

— У вас были бурные отношения? — говорит Клэр, беря мою анкету и делая вид, что просматривает ответы.

Она не хочет смотреть мне в глаза. В ее вопросе есть резкость.

Боится ли она идти по тонкому льду этой темы? Или, возможно, моя маленькая птичка немного ревнует?

Интересно ли ей, что я почувствовал, когда проводил руками по телу Рокси? Хватали ли я ее за волосы и притягивал к себе, как делал с Клэр?

— Хочешь знать, любил ли я ее? — спрашиваю я.

— Любил? — бормочет Клэр.

Она знает, что переходит черту — задает вопрос не как врач.

— Я никогда не любил женщину, — говорю я.

Теперь глаза Клэр вспыхивают, останавливаясь на мне.

— А способен на это? — спрашивает она.

Сейчас 14:14.

— Не знаю, — рычу я. — Как думаешь, что должна сделать женщина, чтобы очаровать меня? Чтобы доставить мне удовольствие? Удовлетворить полностью?

— Я думала, ты единственный, кто знает, как удовлетворить женщину, — говорит она. — Разве не это ты сказал мне на днях? Думаешь, женщины в восторге от этого? От животных, которые угрожают им?

Я смотрю на Клэр из-под опущенных бровей.

— О, я знаю, что тебе нравится, — уверяю я. — Я знаю тебя лучше, чем ты сама. Думаешь, тебе нужен джентльмен? Прекрасный принц? Тот, кто купит цветы и помассирует ноги?

Маленький розовый язычок Клэр высовывается, чтобы смочить центр нижней губы. Она ждет, загипнотизированная. Она действительно хочет, чтобы я ей сказал.

— Тебе нужен толчок, — говорю я. — Чтобы быть плохой. Ты хочешь, чтобы тебе сказали встать на колени, открыть рот, делать то, что говорят… и не чувствовать себя виноватой. И не делать то, что сказал отец…

Она едва заметила, что я перегнулся через стол гораздо дальше, чем смог бы сделать, если бы был надежно пристегнут. Нас разделяет всего один фут.

14:16.

— Я не буду вставать на колени, — говорит она.

— Но откроешь свой рот…

Ее губы приоткрываются, вероятно, чтобы поспорить со мной.

Это не имеет значения. Я бросаюсь вперед, хватаю ее лицо руками, поднимаю ее со стула и засовываю свой язык ей в рот. Я целую ее как завоеватель, как армия вторжения, не знающая границ и пощады. Я пробую на вкус ее сладкий рот, и я краду дыхание, выигрываю себе секунды, чтобы обхватить руками ее горло, прежде чем Клэр сможет закричать.

14:18.

Я смотрю ей прямо в глаза и говорю:

— Почему Валенсия послал тебя сюда?

Глаза Клэр расширяются, и теперь она действительно пытается закричать, но я перекрываю ей доступ воздуха.

— Даже не думай об этом, — шиплю я. — Ты ответишь на мои вопросы, не больше и не меньше. Если попытаешься позвать на помощь или солгать мне, это будет твой последний звук.

Ее пульс учащается под моими пальцами, как будто это бедное маленькое сердечко может взорваться.

— О-о чем ты говоришь? — выдыхает она, сопротивляясь давлению моих рук.

— Не издевайся надо мной, — рычу я, мы с ней нос к носу. Она приподнимается на цыпочки, эти дорогие каблуки едва касаются пола, ее тонкие пальцы вцепляются в мои большие руки, отчаянно пытаясь разжать мою хватку. С таким же успехом она могла бы попытаться согнуть прутья одной из тюремных камер. — Я знаю, что твой отец — окружной прокурор. Почему он послал тебя сюда? С кем он работает? Что он хочет узнать?

— Он… не… знает… что я здесь… — хрипит Клэр, лицо наливается кровью, губы темнеют.

Я считаю, что это чушь собачья.

Но если Клэр будет продолжать лгать мне при данных обстоятельствах, это означает, что ей потребуется уровень убеждения, который невозможно применить в тюрьме.

14:20.

Свет гаснет с хлопком галогенных ламп.

Крошечная комната без окон погружается в темноту.

Я обхватываю рукой горло Клэр и начинаю тащить к двери.

Тащить ее за собой до смешного легко. Она, будто весит килограмм десять. У меня в два раза больше мышц. Она пинается, царапается, делает все, что в ее силах, чтобы разорвать мою хватку.

Я не беспокоюсь об охранниках. При отключении электроэнергии включаются генераторы, автоматически герметизируя все двери по периметру. Я заперт в блоке D, но охранники также заперты снаружи этих офисов.

К счастью, я не пойду этим путем.

Нужно только перейти из психиатрического отделения в лазарет.

Для этого мне нужно удостоверение личности Клэр.

14:21.

Я тащу ее к двери лазарета, проводя карточкой, не потрудившись снять ремешок с ее шеи.

Она брыкается так сильно, что потеряла одну из своих туфель. Ей удается пяткой пнуть мне в голень, чертовски сильно. Я сжимаю предплечье вокруг ее шеи, рыча ей в ухо:

— Прекрати это, блять. За каждый мой синяк я дам тебе по заднице.

Когда дверь лазарета с щелчком открывается, я втаскиваю ее внутрь.

Пухленькая медсестра замечает нас, визжит, ныряя за свой стол.

Ей не о чем беспокоиться — у меня уже есть все, что нужно.

14:22.

Я подтаскиваю Клэр к ближайшему желобу для белья и бросаю ее вниз головой. Я скольжу за ней, катясь вниз по темной металлической трубе, пока мы не приземляемся на огромную кучу грязных простыней. Никита и Эрик ждут, одетые в темные комбинезоны, резиновые сапоги и толстые перчатки, которые носят все работники прачечной, чтобы защитить свои руки от агрессивных промышленных химикатов.

— Быстрее! — Эрик шипит на меня.

Вид двух моих братьев воодушевляет Клэр. Она понимает, что отключение электричества не было случайным, и что я действую не просто на эмоциях. Она вскакивает с простыней, пытаясь одновременно закричать и убежать от нас.

Я закрываю ей рот ладонью, поднимаю ее на руки и прижимаю к себе, как непослушного малыша.

Мы спешим к пустому грузовику для перевозки заключенных, подъехавшему ко входу.

Водитель смотрит на нас с выражением ужаса на лице.

— Мы договорились об одном человеке, — бормочет он. — А не о двоих! И не о гребаном заложнике!

Я толкаю Клэр в Эрика, снимая свою тюремную робу, обнажая украденную форму охранника под ней.

— Тогда я удвою гонорар, — говорю я. — Ты в любом случае вывезешь нас — так что лучше возьми пряник, чтобы я не использовал кнут.

Никита передает мне фуражку охранника.

Эрик затыкает Клэр рот кляпом, связывая ей руки перед собой.

Когда ее связывают, как индюшку, водитель неохотно поднимает фальшпанель к шкафу в полу грузовика, который охранники используют для перевозки наркотиков и другой контрабанды в тюрьму. Пространство было слишком маленьким для моего тела, но Клэр прекрасно вписалась внутрь.

Тем временем я занимаю свое место со стороны пассажира.

14:24

— Поторопись, — нервно говорит водитель. — Если мы не будем у ворот к 14:25…

— Увидимся через пару месяцев, босс, — ухмыляется Эрик.

Он сидит тут по обвинению в мелкой краже. И скоро выйдет на свободу.

У Никиты остался еще один год. Он смотрит на грузовик, и его угрюмое лицо преображается детской тоской.

— А что насчет меня? — ворчит он.

— Не волнуйся, брат, — говорю я ему. — Вы оба выйдете раньше, чем думаете.

Позади нас включается верхний свет, полная мощность восстанавливается менее чем за пять минут.

О побеге за пять минут не успеют сообщить.

Я захлопываю тяжелую дверь грузовика. Водитель заводит двигатель, направляясь к воротам, где часовые встают в строй после краткого сбоя.

Через одну-две минуты охранники в блоке D проверят доктора Найтингейл. Они увидят, что кабинет пуст. И обнаружат, что мы оба пропали.

При незапертых дверях медсестра в лазарете поднимет тревогу.

Блок D будет полностью отключен, полностью вооруженные охранники будут обыскивать комнату за комнатой.

Но я уже проезжаю через три ряда ворот, водитель машет своим друзьям, моя голова опущена под украденной кепкой, татуировки на шее скрыты высоким воротником униформы.

Под ногами я могу только различить приглушенный стук Клэр, бьющейся связанными коленями о стены фальшивого отсека.

Я резко ударяю пяткой, таким образом сказав ей заткнуться к чертовой матери.

Ей будет намного хуже, если она не начнет говорить мне правду.

Клэр

Я кричу так громко, как могу, на случай, если мы находимся в месте, где кто-нибудь может меня услышать. Безуспешно. Во-первых, у меня кляп во рту, так что мои крики приглушены. Во-вторых, здесь определенно нет никого, кто поможет.

Вместо этого меня запихивают в крошечный, грязный, промозглый отсек, где, как я полагаю, ввозят контрабанду или что-то в этом роде. Мне повезло, я миниатюрная, так что для его целей это сработало просто отлично.

Ненавижу замкнутые пространства. В пять лет мы с мамой застряли в лифте. Пробыли там три часа, прежде чем нас смогли спасти. Я все еще чувствую приторный аромат ее духов, все еще чувствую влажный воздух, из-за которого мне казалось, что я нахожусь в гробу. С тех пор у меня клаустрофобия.

Слезы смачивают мои щеки, щекочут нос. Я вся вспотела и дрожу. Температура моего тела колеблется между приливами жара и ознобом. Я пытаюсь сделать вдох и не могу. Легкие как будто кто-то сжимает так сильно, как он сжимал мою шею. Если бы мои руки не были связаны, я бы проверила, что меня душит, но в глубине души я знаю.

Это всего лишь страх.

Страх. Его я могу контролировать.

Я закрываю глаза и шепчу сама себе. Звук хриплого голоса заставляет мое бешено колотящееся сердце немного замедлиться.

— Ты в безопасности, — шепчу я сквозь кляп. — Ты не задыхаешься.

Я все еще чувствую его руки на своем горле, все еще чувствую жжение. Мои щеки слишком горячие, а кожа вся колючая.

В груди тесно, и этому не способствует тот факт, что я не могу сделать глубокий вдох.

Я должна заставить себя успокоиться.

— Ты в безопасности. Ты не задыхаешься, — снова шепчу я. Постепенно мой пульс начинает замедляться.

Через несколько минут я перестаю брыкаться. Когда мой голос хрипит, я вспоминаю, что он мне сказал.

Тебе никогда не раздвигали ноги и не лизали киску так, чтобы ты кричала до потери голоса.

Я не буду кричать и доставлять ему этим удовольствие.

Мне плевать на него. Я думала, что знаю, на что он способен… Я прочитала досье. Я знаю, как он убил свою невесту. Но я слишком сильно верю в DesMax и слишком мало в Константина.

Он организовал свой побег с военной точностью. Он планировал это несколько недель. Даже месяцы. Он точно знал, куда идти, когда и как. Все, что ему было нужно — это один маленький кусочек головоломки, чтобы все встало на свои места — я.

Как он узнал, кто мой отец? Мое сердцебиение ускоряется, когда я думаю о ядовитом звуке его голоса, сочащегося ненавистью и яростью. Он ненавидит моего отца — как и большинство заключенных. Вот почему я взяла псевдоним, когда пришла сюда работать.

Глаза слезятся, когда стыд наполняет меня. Я так высоко ценила свою работу, так высоко ценила свой план… но недооценила опасность, в которой находилась.

Я боялась его, когда он был прикован. Что он может сделать сейчас?

Боже.

Надо быть осторожнее. Мне придется правильно разыграть свои карты.

Мы движемся на большой скорости. Он говорит по телефону на быстром, яростном русском языке. Я не знаю ни слова по-русски, но несколько слов понятны.

Петров.

Яма.

Валенсия.

Петров. Это имя знакомо мне по исследованию, которое я провела о Константине. Глава нью-йоркской братвы, известен тем, что занимается нелегальными азартными играми и боями. Именно так он с братвой зарабатывают большую часть своих денег.

Мой разум начинает затуманиваться, а во рту пересыхает. Я вздрагиваю, когда резкий удар раздается прямо рядом с моей головой.

— Ты там жива?

Я узнаю знакомое рычание Константина и мысленно даю ему отмашку. Я экономлю энергию, и мне вроде как нравится мысль о том, что он думает, будто я мертва. Если я не отвечу сразу, он может решить, что я подохла, и позволит мне убраться отсюда ко всем чертям.

Поэтому я не отвечаю.

Он вполголоса ругается по-русски, и я чувствую, что мы едем на меньшей скорости.

— Если я открою и пойму, что ты издеваешься надо мной… — его голос превращается в череду русских ругательств.

Что? Что ты сделаешь, похитишь меня?

Мудак.

В глубине души я знаю, что, наверное, разумнее всего подыграть ему. Не для того, чтобы подразнить. Я буду вести себя хорошо, но только для того, чтобы добиться своего. Я хочу выбраться из этого гребаного тесного пространства.

Слышу голоса. Закрываю глаза, концентрируясь. Если эти голоса принадлежат полиции… Если нас остановили… Мне придется использовать оставшиеся силы и орать изо всех сил.

Мое сердце замирает, когда я слышу гортанный русский. Константин звучит почти… дружелюбно.

Зашибись.

Мы снова едем. У меня хрустит шея, а запястья болят от наручников.

— Едь по туннелю, — он разговаривает с водителем.

На минуту я почти рада, что заперта тут, потому что туннели пугают меня еще больше, чем тесные помещения. Я представляю себя в другом месте. Где угодно, только не здесь.

Мы быстро останавливаемся, и моя голова ударяется о стену.

Снова голос. Резкий, злой, затем смех, от которого у меня учащается пульс. Мы с грохотом продвигаемся вперед, вероятно, все еще в туннеле. В Пустоши не так уж много туннелей.

Он использует туннель только чтобы избежать слежки и спрятаться.

Время тянется так медленно, что я едва могу дышать.

Наконец-то мы подъезжаем куда-то. Снова голоса, еще какой-то стук. Я слышу голос Константина.

Вслушиваюсь изо всех сил, но ничего не могу разобрать между приглушенными звуками и сильным русским акцентом. Я вздрагиваю, когда панель надо мной со скрежетом открывается. Моргаю от слепящего света.

— Давай, — Константин тянется ко мне. Я подавляю всхлип. Его мясистые кулаки сжимаются вокруг моего предплечья. Он вытаскивает меня из грузовика. Мои ноги касаются земли, шатаются, и я чувствую, что вот-вот упаду. Он вытаскивает нож из сапога, разрезает путы на моих коленях и лодыжках, затем ловит меня, когда я спотыкаюсь.

Я хочу проклясть его, но у меня все еще во рту кляп. Похоже, он не планирует снимать его в ближайшее время. Тем не менее, я делаю глубокий вдох, чтобы успокоить свои нервы. Приятно снова дышать свежим воздухом, но я не успокоилась.

Мои глаза еще не привыкли к освещению, поэтому сначала я не замечаю других мужчин, пока один из них не заговаривает. Я поднимаю глаза и подавляю шок.

Мы находимся на старом, заброшенном складе, который, скорее всего, находится в Пустоши.

Нет… не склад. Скотобойня. С потолка свисают огромные крюки для мяса, а бетонный пол залит кровью. Через разбитые окна я вижу ржавую сетчатую изгородь, окружающую загоны снаружи. Мой взгляд останавливается на залитом кровью полу.

Мне не нравится думать о том, чья это может быть кровь.

Когда мои глаза привыкли к свету, я подавляю еще один вздох. Вокруг стоят десятки мужчин. Большие, громоздкие, татуированные мужики, некоторые размахивают ножами, а другие — пистолетами. Некоторые в бронежилетах с пистолетами в кобуре. Они стоят небольшими группами, одетые в выцветшую одежду и капюшоны, как будто для того, чтобы быстро сбежать или при необходимости скрыть свою личность.

Одна вещь мне совершенно ясна. Они здесь не просто так, и они недовольны тем, что я с Константином. Они бросают в мою сторону яростные взгляды, и если бы Константин не стоял рядом со мной, я была бы мертва или еще хуже. Некоторые из них были бы счастливы изнасиловать меня задолго до того, как прикончить.

Константин говорит по-русски, слов я не понимаю, но слышу свое имя. Он произносит имя моего отца.

Нет. О боже. Если они поймут, кто я… так и происходит. По выражению их глаз я понимаю, что, вероятно, у половины из них была стычка с моим отцом, и они не расстались друзьями.

Кружится голова от страха. Мой взгляд останавливается на металлическом столе. Я отвожу взгляд. Представляю, для чего они использовали этот стол, когда здесь была скотобойня. И могу себе представить, для чего они его используют сейчас.

Я оглядываюсь на Константина, когда понимаю, что он снова говорит по-английски. Для моей пользы? Но нет, не все мужчины здесь русские. По какой-то причине он хочет, чтобы я это услышала.

— Никто не тронет Клэр. Она нужна для моих целей. Я хочу, чтобы ее отец знал, что я забрал ее, и он ответит за то, что сделал.

Что сделал мой отец?

— Все ясно?

Крупный мужчина с длинными седеющими волосами подходит к Константину и заключает его в огромные медвежьи объятия, а затем хлопает его по спине так сильно, что я вздрагиваю.

— С возвращением, брат.

Константин обнимает его в ответ яростным, мужественным объятием, от которого у меня неожиданно встает комок в горле. Он как будто военнопленный, вернувшийся домой. Все вокруг приветствуют друг друга, и кто-то достает ящик пива. Они открывают крышки, радостно ударяя банками друг о друга, и пиво с пеной выплескивается на пол. Константин закрывает глаза, запрокидывает голову и яростно глотает, как будто умирает от жажды. Я полагаю, что это его первая выпивка за долгое время.

— Петров в Яме, — говорит Константину худощавый светловолосый русский мужчина. — Он не пускал туда ирландцев с тех пор, как тебя посадили.

— Да, брат, — говорит сзади мужчина с бритой головой. — Мы все, блять, знали, что тебя подставили. Все, кроме ирландцев, знали это.

Он сказал им, что его подставили?

Это первый раз, когда я задумалась о том факте, что он, возможно, не сделал того, за что отсидел срок. И он думает, что каким-то образом… мой отец… виноват.

Плотный темноволосый мужчина с татуировками по всей коже, выходит вперед толпы.

— Тебя зовут Клэр, — говорит он, хмурясь. — Связана с Валенсией?

Я неуверенно киваю.

Он качает головой из стороны в сторону, его глаза сузились до щелочек.

— Ты, блять, знаешь, кто твой отец, сука?

Константин напрягается рядом со мной, его хватка на моей руке болезненно крепкая.

Я не отвечаю. Не дышу.

Мужчина делает шаг ко мне. Я никогда раньше не видела такой ярости в чьих-либо глазах.

— Твой отец убил моего брата.

Что?

Мой отец никого не убивал. Я не могу ответить или защитить его честь из-за кляпа, но отвожу взгляд. С ворчанием он поднимает руку, делает шаг ко мне, и я вздрагиваю, приготовившись к удару. Константин разворачивается и прижимает меня к себе, вставая между мной и кулаком другого мужчины.

— Тронь ее, и ты потеряешь свою гребаную руку.

Другой мужчина отступает.

— Она моя, ее можно использовать. Хочешь добраться до Валенсии? Он будет искать свою гребаную дочь, — наступает напряженная тишина, затем седовласый мужчина разражается лающим смехом. Человек, который угрожал мне, качает головой и уходит. Вдалеке я замечаю молодого мужчину с широко раскрытыми, пустыми глазами, наблюдающего за мной. Я смотрю на него, пока он не отворачивается.

Константин допивает свое пиво, как будто у него обеденный перерыв, сминает банку, затем бросает ее в кучу мусора. Мужчины расходятся, обещая встретиться в месте под названием «Яма» сегодня вечером, после захода солнца.

— У меня есть время, — говорит мне Константин, таща меня к маленькой черной машине, припаркованной в тени снаружи.

Время для чего? Я хочу спросить его. Но правда в том, что у нас полно времени, чтобы сделать, черт возьми, что угодно. Я полностью в его власти, а этот человек жаждет мести.

Я пытаюсь заметить, где мы находимся, но не могу. Я никогда в жизни не видела это место, и у меня отчетливое ощущение, что оно одновременно и пустынное, и обитаемое. Когда мы направляемся к машине, я вижу покосившуюся старую стальную вывеску.

«Мясник и сын».

Запоминаю.

Он думает, что я имею какое-то отношение к своему отцу и работала с ним, чтобы получить информацию. Что-то подсказывает, он не поверит, что мой отец даже не знал, что я была там. Он встретился со своими братьями и, вероятно, с некоторыми нейтральными союзниками или друзьями, которые также должны ему услуги. И он хочет что-то сделать с Петровым?

Что он сделает со мной?

Он открывает дверцу блестящей черной машины. Я не знаю марку автомобиля, но от него веет роскошью и изяществом, салон из матовой кожи цвета слоновой кости, блестящие хромированные вставки и вместительный салон. Однако я здесь не для того, чтобы восхищаться машиной. Он бесцеремонно бросает меня на пассажирское сиденье.

Я наблюдаю, как он обходит машину и открывает дверь со стороны водителя. Садится со вздохом удовлетворения. Бьюсь об заклад, приятно снова сидеть на водительском месте. Двигатель оживает и мурлычет, когда он поворачивает ключ.

И все же он ничего не говорит. У меня так много вопросов и так мало ответов.

Я смотрю, как он достает что-то из своей сумки, протягивает руку и завязывает это, как повязку, вокруг моих глаз. Я погружаюсь во тьму. Лучше так, чем в замкнутом пространстве, но я все равно ненавижу это чувство. Предполагаю, мне не позволено видеть, куда мы едем дальше. Вероятно, в безопасное место для таких людей, как он.

Я вздрагиваю при звуке его голоса, потому что не ожидала, что он заговорит.

— Ты можешь сказать, что невиновна, Клэр. Можешь сказать, что твой отец не окружной прокурор или что ты нихрена не знаешь о его планах, — я вздрагиваю от ощущения его руки на моей ноге. — Но знай… я очень, очень хорошо разбираюсь в искусстве допроса заложников. На самом деле, мое братство часто вызывает меня только для того, чтобы выполнить эту работу. Можно даже назвать это моей специальностью.

Я знала это. Это было понятно лишь по его взгляду, даже когда он был в цепях по другую сторону стола.

Мой желудок сжимается. Он может допрашивать меня сколько угодно, но я не дам ему желаемого ответа, потому что не могу.

Я замираю, когда его рука перемещается дальше вверх по моей ноге. Он отталкивает мое платье в сторону.

— Ты надела это, чтобы подразнить меня, не так ли? — я не отвечаю. Подпрыгиваю, когда он резко шлепает меня по ноге. — Отвечай, когда я задаю тебе вопрос. И позволь спросить еще раз. Ты сделала это нарочно? Платье. Волосы. Весь наряд, просто чтобы показать, насколько ты крутая?

Я абсолютно точно сделала это нарочно.

Думаю, прежде чем ответить, но в конце концов киваю головой. Да. Да. Я именно так и сделала.

— Это был очень плохой поступок. У тебя какой-то заскок на «плохую девочку», Клэр?

Я даже не знаю, что это такое.

Качаю головой из стороны в сторону.

Когда он прищелкивает языком, я вздрагиваю.

— Клэр, не лги, или мне придется наказать тебя. Ты лжешь мне?

Я яростно мотаю головой из стороны в сторону. У меня нет заскоков о плохой девочке или как там, черт побери.

— Ты уверена? — говорит он с низкой насмешкой, почти мурлычет. — Ты не возбуждаешься, когда думаешь о наказании?

Я задыхаюсь из-за кляпа, когда его большой палец перемещается к внутренней стороне бедра, мои чувства усиливаются с завязанными глазами. Он проводит большим мозолистым пальцем по нежной коже.

— Я не буду допрашивать тебя так, как допрашивал бы мужчину, Клэр, — я почти слышу улыбку в его голосе. — Нет, маленькая птичка. Для тебя у меня есть на примете совсем другие методы.

Он угрожал мужику на складе, который хотел причинить мне боль. Что же тогда он имеет в виду?

Он защитит меня ото всех, кроме себя?

Константин

Очень приятно снова оказаться среди своих братьев.

У меня были друзья внутри DesMax, но ничто не сравнится с моим внутренним кругом солдат. Люди, которые отдали бы за меня свои жизни. Те, кто повинуется беспрекословно. Которым можно доверить даже свои самые мрачные приказы.

Они хотели наброситься на Клэр, как волки на свежее мясо.

Они чертовски презирают ее отца, особенно Юрий. Валенсия приказал полицейским жестоко обращаться с его братом во время допроса. Либо копы зашли слишком далеко, либо они сделали именно то, что просил Валенсия — короче, они проломили череп его брату, и тот умер в своей камере той же ночью. В городе заявили, что у брата Юрия было «ранее существовавшее заболевание», и копам не предъявили обвинений в убийстве, не говоря уже о самом Валенсии.

Юрий с удовольствием сделал бы то же самое с Клэр: сковал бы ей руки наручниками за спиной, избил до синяков и выбросил на порог дома ее отца.

Но никто, блять, и пальцем ее не тронет.

Никто, кроме меня.

Я решил, что Клэр принадлежит мне в тот момент, когда она вошла в ту комнату. Когда она села за стол напротив меня. Когда я услышал, как она произносит мое имя своим низким, чистым голосом.

Я захотел ее, как только увидел.

Тот факт, что ее отец — мой враг, только делает все еще более восхитительным. Добавляет порочности моей похоти, как перец к стейку.

Я уверен, Валенсии сообщили, что его дочь пропала, и именно я забрал ее.

Он пошлет целую флотилию копов в Пустошь, чтобы попытаться выследить нас.

Он будет бесчинствовать в моих казино, в моих стрип-клубах, на моих складах.

Но не найдет Клэр.

Потому что я везу ее в гораздо более безопасное место.

Где-нибудь, где мы двое сможем по-настоящему узнать друг друга. Именно так, как хотела моя маленькая птичка.

Я завожу двигатель «Бентли» Юрия. С удовольствием снова сел бы за руль своего «Мазерати», но, к сожалению, он слишком узнаваем — ему придется еще немного попылиться на складе.

Клэр прижалась к двери, ее рот разорван кляпом, большие карие глаза завязаны. Она выглядит такой беспомощной и уязвимой. Мой член — это железный прут, спускающийся по штанине этой отвратительной униформы.

Я въезжаю в самое сердце Пустоши — Уоррен. Самая густонаселенная, жестокая, разрушенная часть города, куда даже копы боятся заходить. Где гудят и мигают древние неоновые вывески, где заколоченных окон больше, чем стекол, где у половины предприятий вход через переулок.…

«Империя» снаружи выглядит не более чем старинный отель, фасад выветрился, ступени потрескались.

Внутри есть все, что мне нужно…

Я паркуюсь, подхожу к двери Клэр, как джентльмен, которым я и являюсь. Рывком открываю ее, ловя ее за руку, прежде чем она успевает выпасть на бетон.

Ее ноги так сильно дрожат, что она едва может стоять. Я опускаю повязку с глаз, чтобы она могла идти, не спотыкаясь.

— Если пообещаешь держать рот на замке, я вытащу кляп, — говорю я ей.

Мгновение она пристально смотрит на меня, в ее темных глазах горит непокорность. Затем она медленно кивает.

Я вытаскиваю ткань у нее из зубов. Она гримасничает, как будто хочет укусить меня.

— Где мы? — требует она.

— Ты никогда не была здесь раньше? — говорю я, прекрасно зная, что не была. Нет никаких шансов, что нога Клэр ступала на улицы Уоррена. — Думаю, тебе это место покажется невероятно… образовательным.

Крепко взяв ее за руку, я веду ее через черный ход.

Вышибала кивает мне в знак признания.

— Рад, что вы вернулись, мистер Рогов, — говорит он.

Он и глазом не моргнул при виде того, как я веду женщину в клуб со связанными руками. Это определенно мелочь по сравнению с тем, что он видит тут.

Войти в «Империю» — все равно что попасть в другой мир.

Свет слабый и фиолетового оттенка, исходит вверх от плинтусов. Толстый ковер, бархатная мебель и стены, оклеенные темными обоями, создают ощущение тишины, как в обитых войлоком комнатах сумасшедшего дома. Глухой ритм музыки пульсирует, как сердцебиение.

Даже в этот ранний час «Империя» переполнена. Это самый популярный секс-клуб Пустоши. Каждый час дня одинокие, возбужденные и развратные ищут облегчения в своих самых запретных фантазиях.

На главной сцене три сногсшибательные блондинки вместе принимают ванну. Одна из девушек растянулась в воде, ее ноги раздвинуты, колени перегибаются через край ванны, ступни свисают по обе стороны, вода из крана хлещет прямо на ее обнаженную киску.

Вторая блондинка стоит на коленях рядом с ванной, посасывая пальцы ног первой девушки.

Третья блондинка взгромоздилась на бортик, намыливая свои экстравагантно пропорциональные груди на радость мужчинам, сидящим прямо вокруг сцены.

Клэр смотрит на шоу широко раскрытыми глазами, затем снова на меня. Не нужно быть гением, чтобы понять: ей интересно, что я запланировал.

— Хотите выпить? — спрашивает нас официантка.

Официантка одета в фетишистское снаряжение — сложная сбруя из кожаных ремешков вокруг полностью обнаженной груди. У нее проколоты соски, а также бровь, нос, нижняя губа и язык.

— Я выпью стопочку, — говорю я. — Она будет то же самое, с лаймом и содовой. Принеси в нашу комнату.

Официантка кивает, неторопливо удаляясь на своих восьмидюймовых каблуках.

Клэр смотрит на меня как на сумасшедшого.

— Я не хочу пить, — говорит она.

— Тебе понадобится одна рюмочка, — сообщаю я ей.

— Какого хрена ты меня сюда притащил? — шипит она на меня, ее глаза бегают по посетителям, сидящим в своих кабинках, некоторые уже на пути к удовлетворению, полуголые шлюхи корчатся на коленях влиятельных мужчин — и на женщинах тоже.

Девушки гоу-гоу танцуют в клетках. Бармены в стрингах. Клэр не единственная, у кого связаны руки.

Я наслаждаюсь ее дискомфортом. И еще больше наслаждаюсь проблеском любопытства, которое она не может полностью скрыть.

— Мы здесь, чтобы немного поболтать, — говорю я Клэр, мои пальцы впиваются в ее руку. — Пока что я не могу зарегистрироваться ни в одном отеле.

— Папа найдет меня, — рычит Клэр, пытаясь вырвать свою руку из моей хватки.

— О, я тоже этого хочу, — рявкаю я ей в ответ. — Но не сейчас.

Я тащу ее наверх, в отдельный номер на самом верхнем этаже.

Я уже пользовался этой комнатой раньше, только с профи. А не с девушками для… личных целей.

У меня всегда были определенные склонности.

Вот почему никогда не было серьезных отношений до Рокси.

Я не люблю целоваться, не люблю обниматься, не люблю шептать нежные слова в темноте.

Что мне нравится, так это полное послушание. Полный контроль. Самый простой способ получить именно то, что я хочу, — заплатить за это.

Я предпочитаю профессионалов. Женщин, которые жеманятся и позируют для моего внимания в повседневной жизни, понятия не имеют, как доставить мне удовольствие.

Но Клэр… Клэр — это нечто другое.

Она была защищена от подобного, это очевидно. Заманчиво познакомить ее с миром за пределами белых заборов из штакетника.

Я видел, как она реагирует, когда я отдаю ей приказ. Она хочет сопротивляться, но не может. Когда я прикасаюсь к ней, неважно, насколько грубо, ее зрачки расширяются, кожа краснеет, бедра дрожат.

Она может сказать себе, что ненавидит меня, что она в ужасе.

Но правда в том, что… ей это чертовски нравится.

И здесь есть все инструменты, которые мне нужны, чтобы заставить петь эту маленькую птичку.

Номер большой и величественный, выдержанный в том же древнем, богато украшенном стиле, что и остальная часть клуба. Кровать с малиновым балдахином. Плотные шторы не пропускают ни малейшего проблеска дневного света, а толстые ковры приглушают потертые деревянные половицы. Здесь, наверху, свет имеет красноватый оттенок, смягчаемый старомодными абажурами.

— Садись, — говорю я Клэр, кивая в сторону кровати.

Она настороженно смотрит на матрас.

— Сядь, — рявкаю я.

Ее колени сгибаются без сознательной мысли. Она опускается на край кровати, ее связанные руки лежат на коленях.

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть улыбку.

Легкий стук в дверь сигнализирует о приходе официантки. Я беру напитки с ее подноса и запираю дверь.

Клэр вздрагивает от звука поворачивающегося засова.

— Послушай, — начинает она всхлипывать. — Я уже говорила тебе, что понятия не имею ни о какой вражде между тобой и моим отцом. Он мне ничего не говорит, мы не близки. На самом деле, я думаю, что он отчасти презирает меня… если ты думаешь, что он заплатит выкуп…

— Тихо, — говорю я.

Она замолкает, ее горло судорожно сжимается, когда она сглатывает.

Я подношу ей напитки.

— Хочешь пить? — тихо говорю я.

Я знаю, что хочет.

Адреналин обезвоживает, как ничто другое. Я вижу, какими бледными и похожими на бумагу стали ее губы, как трудно ей глотать.

Она протягивает связанные руки за напитком.

— Нет, — говорю я. — Открой рот.

Она смотрит на меня, ее темные брови раздраженно сходятся в линию.

— Открой, — рычу я.

Медленно ее губы приоткрываются.

Я макаю пальцы в водку с содовой. Затем провожу влажными кончиками пальцев по губам Клэр, увлажняя их.

Она дрожит от моего прикосновения.

Бессознательно ее губы приоткрываются еще больше, язык выскальзывает, ища увлажнения, но вместо этого скользит по подушечкам моих пальцев, посылая толчок вверх по моей руке.

Она облизывает губы, желая большего.

— Открой рот, — говорю я снова.

На этот раз Клэр открывает его шире.

Я делаю глоток ее напитка, затем выплевываю его прямо ей в рот.

Она в ужасе отшатывается, брызжа слюной.

— Какого хрена ты делаешь! — визжит она.

Я хватаю ее за подбородок большим и указательным пальцами, крепко прижимая к себе, сверля пристальным взглядом.

— Ты хочешь пить или нет?

— Я не… ты даже не думай о… — заикается она.

— Ты, кажется, не понимаешь своего положения, Клэр, — рычу я. — Я похитил тебя. А когда братва что-то крадет… то не отдает обратно. Теперь ты принадлежишь мне. Если хочешь есть, то будешь есть из моей руки. Если захочешь пить, будешь пить из моих уст. Ты ответишь на мои вопросы и будешь делать то, что я скажу. Или пострадаешь от последствий.

— Каких последствий? — Клэр пищит.

Игнорируя, я делаю еще один глоток напитка, ощущая на языке сладкую свежесть лайма и водки. Затем целую ее, позволяя ликеру смешаться между нашими ртами.

На этот раз Клэр не отстраняется. На самом деле, она поддается поцелую, как будто там содержится гораздо больше наркотика, чем в рюмке водки. Мой рот — наркотик, мое дыхание в ее легких — непреодолимое обезболивающее.

Клэр — настоящая сабмиссив.

Она просто не знала этого.

Она целует меня. И сглатывает.

— Хорошая девочка, — говорю я.

Клэр краснеет.

— Встань, — приказываю я.

Клэр встает, слегка спотыкаясь.

— Стой спокойно…

Вытаскивая нож из кармана, я щелчком открываю лезвие. Прежде чем Клэр успевает уклониться, я срезаю платье с ее тела пятью быстрыми взмахами. Делаю порезы быстро и жестоко, но я более осторожен, чем она могла себе представить.

Теперь Клэр стоит в черных лифчике и трусиках, из тонкого прозрачного материала. Я вижу ее соски сквозь бюстгальтер, выделяющиеся твердыми темными точками.

Она смотрит себе под ноги, не в силах встретиться со мной взглядом.

— Повернись, — говорю я. — Покажи мне, что я украл.

Она медленно поворачивается, открывая мне обзор своего тела на триста шестьдесят градусов. Фигура Клэр мягкая и удивительно полная. Ее грудь больше, чем я ожидал, и хорошо смотрится наряду с пухлой белой попкой. Ее талия узкая, образует приятную форму песочных часов, а бедра гладкие и кремовые. Каждая частичка ее тела кажется нежной, ранимой, изысканно мягкой. Она выглядит так, будто к ней никогда не прикасалась человеческая рука.

Я хочу прикоснуться к ней.

Я хочу отметить ее.

Я хочу сделать ее своей и только.

— Ты надела это черное нижнее белье для меня? — я рычу. — Не смей, блять, врать…

Ее щеки пылают, а ноги дрожат.

— Да, — шипит она. — До того, как я узнала, какой ты мудак.

Я хватаю ее за лицо, приподнимая подбородок, заставляя посмотреть на меня.

— Ты точно знала, кем я был, — говорю я. — Я предупреждал тебя с самого начала.

— Да, — шепчет она. — Сказал, что ты убийца. Но теперь говоришь, что тебя подставили…

— Меня подставили, — рычу я, мои пальцы погружаются в ее челюсть. — Твой гребаный батя.

— Зачем ему это делать? — спрашивает Клэр, ее темные глаза широко раскрыты и невинны.

Она, кажется, искренне смущена. Но я слишком много раз бывал в этом квартале, чтобы влюбиться в милое детское личико.

— Это ты мне скажи, — сообщаю я ей.

— Но я ничего не знаю!

Ее голос практически похож на плач.

Я отпускаю ее лицо.

— Может быть, — говорю я. — Но есть только один способ выяснить…

Клэр ожидает, что я толкну ее обратно на кровать. Вместо этого я прижимаю ее к стене, где с потолка свисает множество кандалов и оков, причем кандалы прикручены прямо к штукатурке с обеих сторон.

Если бы она была мужчиной, все было бы совсем по-другому.

Возможно, даже если бы она была женщиной другого сорта.

Но в Клэр есть что-то такое, что пробуждает во мне новый творческий потенциал — гений палача. Она моя муза, и ее тело — безупречный холст, просящий, чтобы его раскрасили во все оттенки розового, красного и фиолетового.

Я поднимаю ее связанные руки над головой, закрепляя их. Затем раздвигаю ее ноги, наклоняясь, чтобы зафиксировать каждую лодыжку. Наконец, снимаю повязку, которая болталась на ее шее, снова прикрывая ей глаза.

— Что ты делаешь? — Клэр плачет, беспомощно поворачивая голову, чтобы проследить за моим движением, хотя она больше ничего не видит. — Что ты хочешь со мной сделать?

— Не волнуйся, — говорю я ей. — У меня такое чувство, что тебе понравится…

Я открываю сундук в ногах кровати, просматривая инструменты.

Клэр вздрагивает, когда петли со скрипом открываются, ее груди быстро поднимаются и опускаются в тонких чашечках бюстгальтера. Ее соски стали тверже, от страха или предвкушения.

Я достаю маленький вибратор.

Щелкаю выключателем, раздается сердитое жужжание, как растревоженный улей.

Клэр издает вопль, ее руки напрягаются над головой. Она пытается сомкнуть ноги, но это невозможно, поскольку лодыжки прикованы.

— Теперь скажи мне, Клэр, — говорю я, заставляя ее подпрыгнуть, когда она осознает, как бесшумно я пересек комнату, и как близко стою. — Скажи, с кем встречался твой отец. Скажи, кто приходит в дом.

— Я даже не живу с ним! — плачет она.

— Не прикидывайся дурой. Ты видела хоть что-то. Кто приходил на твой день рождения?

— Эм… эм… — она тяжело дышит, учащенно, не зная, что я держу в руке, и что я с ней сделаю, если не получу ответы.

Я ударяю вибратором по ее соску, она вздрагивает, как будто ее ударило током.

— Шеф Парсонс! — кричит она. — Он приходил на вечеринку! Я видела, как он входил в кабинет моего отца…

— Хорошая девочка, — говорю я.

Затем прижимаю вибратор к ее влагалищу.

— О-о-о-о-о, боже… — Клэр стонет.

Вибрация интенсивная; поначалу слишком сильная, и она пытается увернуться. Но я безжалостно прижимаю его к клитору, двигая взад и вперед медленными движениями. Вскоре Клэр безвольно свисает со своих пут, двигая бедрами напротив вибратора, издавая глубокий стонущий звук, непохожий ни на что, что раньше срывалось с этих прелестных розовых губ.

Я вижу, как ее темп ускоряется. Она сжимает вибратор, ее дыхание учащается. Грудь порозовела, соски выбиваются сквозь тонкий материал бюстгальтера.

Я убираю вибратор.

— Нет! — выдыхает она, слепо оглядываясь вокруг.

— Теперь скажи мне код безопасности в доме твоих родителей.

Она закрывает рот, упрямо качая головой.

— Ни за что, блять.

Я хватаю ее за правую грудь, сильно сжимаю, выкручивая сосок.

— Ответь мне.

— Ай! Пошел ты! Нет! — кричит она.

Я провожу рукой вниз по передней части ее трусиков, чувствуя сильный жар ее киски, она стала влажной и скользкой. Ее клитор набух и пульсирует, мои пальцы легко скользят по ее складочкам.

Ее колени подгибаются, и она прислоняется к моему плечу, задыхаясь и стараясь не просить о большем.

— Скажи, — шепчу я ей на ухо. — Я не причиню им вреда. Просто хочу осмотреть его офис. Его даже не будет дома…

— Я не могу, — бормочет Клэр.

Я потираю пальцами взад и вперед по ее клитору, чувствуя, как ее сердце колотится о мой торс, слыша ее отчаянное пыхтение.

— Скажи, — приказываю я.

— Обещай не причинять им вреда…

— Я же сказал. Их даже не будет дома.

— Сорок семь, девятнадцать, — выдыхает Клэр.

— Очень хорошо, — ухмыляюсь я.

— Теперь, пожалуйста… пожалуйста… — она тяжело дышит.

— Умоляй меня разрешить тебе кончить.

— Пожалуйста, заставь меня кончить, Константин!

Я снова прижимаю вибратор к ней. Двигаю медленными кругами вокруг ее клитора, позволяя оргазму нарастать. Затем нажимаю на нужное место, пока все ее тело не начинает трястись, она кричит до хрипоты, как я и обещал.

Я наблюдаю, как волны удовольствия захлестывают ее.

Как только она падает, безвольно повиснув на путах, я даю ей короткую передышку. Минуту или две любуюсь свечением ее кожи, тем, как она слегка розовеет, как цветущая вишня.

Я срываю с ее глаз повязку.

— Еще один вопрос, Клэр. Ты уже отвечала на него раньше, но я хочу, чтобы ты посмотрела мне в глаза и ответила сейчас. Гребаную правду.

Она медленно поднимает голову и встречается со мной взглядом, выражение ее лица ошеломленное и расфокусированное, одурманенное удовольствием.

— Кто послал тебя встретиться со мной?

— Никто, — бормочет Клэр. — Это просто… они назначили мне группу заключенных. Твое досье было первым.

— Хм, — говорю я, не показывая, что поверил.

Я снова прижимаю вибратор к ее клитору, поставив мощность на максимум.

— Нет! — выдыхает она. — Это слишком!

Это еще не слишком.

Она снова кончает, безжалостно и беспомощно, все ее тело сотрясается, как будто она пристегнута к электрическому стулу.

Я не останавливаюсь, пока она не кончает еще три раза. Она умоляет меня остановиться со слезами, текущими по щекам.

Только когда она полностью измучена, вялая и беспомощная, как новорожденный младенец, я расстегиваю путы и кладу ее поперек кровати.

Клэр

Я просыпаюсь от комы, вызванной сексом. Я даже не знала, что это такое.

Комната затемненная, роскошная, пропитанная сладким, соблазнительным запахом секса. Мне требуется мгновение, чтобы вспомнить, где я нахожусь, и когда все возвращается ко мне, я рывком поднимаюсь. Но не могу пошевелиться. Мои запястья в наручниках, ноги разведены в стороны и закреплены… чем-то вроде перекладины.

Я никогда не увлекалась ничем подобным. Я никогда в жизни не видела ничего подобного.

И все же…

Я облизываю губы и вспоминаю вкус его рта, вкус лаймовой водки на наших губах. Я делаю хриплый вдох и стараюсь не шевелиться.

Нужно понять, где мой похититель. Мне нужно подготовиться к тому, что он сделает со мной дальше.

Мысленно оцениваю свое тело.

Я слаба от того, что он сделал со мной, но не ранена. Смотрю вниз, наполовину ожидая синяков или доказательств того, что он сделал, но ничего.

Закрываю глаза и слушаю. Звук льющейся воды, затем сильный русский акцент Константина. Я оглядываю комнату, пока мои глаза привыкают к темноте. Полоска желтого света выглядывает из-за дверного косяка.

Когда он входит в комнату, его глаза встречаются с моими. Он принял душ, на нем только полотенце вокруг талии. Я пристально смотрю. Никогда не видела такого мужчину, как он, обнаженным. Никогда.

Он огромный, но, кажется, на нем нет ни грамма жира. Крепкая мускулистая шея, плечи такие сильные, что я представляю, как он может отжиматься со мной на спине. Помню, как он взял меня под мышку и понес, как ребенка. Татуировки струятся по его шее, плечам, рукам, и когда он поворачивается к столу с чайником в руках, я вижу, что его спина тоже покрыта татуировками.

Полотенце плотно облегает стройную талию.

Он произносит что-то по-русски, затем вешает трубку.

— Итак, ты проснулась, маленькая птичка. Готовы к нашему следующему допросу?

Что-то подсказывает мне, что наша следующая «дискуссия» будет вместе с предметами, лежащими на столах и полках — хлысты, цепи, какие-то кожаные нити и маски.

— Нет.

Его низкий, мрачный смешок заставляет меня дрожать в предвкушении того, что он сделает дальше. Он не удивлен и не рад. Зачем тогда смеяться? Интересно, это звук обезумевшего человека?

Он ставит чайник на стол, отбросив полотенце, тянется за чистым комплектом одежды. Я наблюдаю, с беззастенчивым благоговением рассматривая каждый мускулистый, точеный дюйм его тела, прежде чем он оденется.

— Нет? — он качает головой, включая чайник. На столе стоит серебряный поднос, которого я раньше не видела. У меня слюнки текут. Боже, я умираю с голоду. — Разве ты еще не поняла, что с тобой случится, если ты ослушаешься?

Ослушаюсь? Он что, бредит? С чего он взял, что со мной можно так разговаривать?

Да, он похитил меня, связал, потащил в этот клуб и довел до оргазма, когда я умоляла его остановиться.

На данный момент он обращается со мной так, будто я принадлежу ему. Может быть, он думает, что это действительно так.

Он ведет образ жизни, столь чуждый мне, и я имею в виду не только Братву. Я не знаю, чего ожидать.

Мне это не нравится.

— Голодна, маленькая птичка?

Желудок урчит, как будто хочет предать меня.

Когда я вспоминаю, как он давал мне попить… решаю, что, возможно, в конце концов, я не так уж и голодна. Я отворачиваюсь и не отвечаю, но ему это не нравится. В следующее мгновение кровать скрипит, прогибаясь под его весом, и его пальцы обхватывают мою челюсть.

— Тебе не мешало бы помнить свое место, Клэр, — говорит он своим глубоким голосом с оттенком русского акцента, который у меня всегда ассоциируется с опасностью. — Если ты ослушаешься, я накажу тебя. И я не всегда буду так добр, доводя до оргазма.

Он и раньше угрожал наказанием, и маленькая сумасшедшая часть моего мозга испытывает одновременно любопытство и ужас. Я никогда до конца не осознавала, что кульминация может быть болезненной и карательной. Полагаю, что, как и любой аппетит, чрезмерное употребление вызывает дискомфорт.

— Теперь, — говорит он, как будто мы со всем разобрались. — Я задал тебе вопрос. Отвечай, или я перекину тебя прямо через колено, чтобы научить хорошим манерам.

Ох. Вот что он сделает.

— Я не голодна, — у меня снова урчит в животе.

— Врешь, — его глаза сужаются. Потянувшись к стоящему рядом блюду, он поднимает дымящуюся кружку и помешивает. Я завороженно смотрю, как его большие, испачканные татуировками пальцы достают чайный пакетик, затем кладут его на маленькую тарелочку. Он удивительно нежен для такого крупного, грубого мужчины. Я смотрю, как струйка чая рисует узор на крошечном блюдце. Он поднимает маленький стальной графин и наливает в чашку молоко, затем делает большой глоток, прежде чем удовлетворенно вздохнуть.

— Ах. Замечательно. Поговори с папочкой о пойле, которое в тюрьмах Пустоши называют чаем, — в его тоне появилась резкость. Я действительно хочу, чтобы он перестал упоминать моего отца.

У меня слюнки текут, когда он кладет толстый кусок сыра на ломтик хрустящего хлеба. Это выглядит восхитительно.

Его глаза закрываются, когда он откусывает. Он жует, глотает, затем вытирает рот салфеткой. Я немного удивлена его хорошими манерами.

— Вкусно.

Там бутерброды, мясо-овощная закуска, горка оливок, виноград и ягоды. Похоже, это место, в грязном подбрюшье Пустоши, служит только для того, чтобы сбивать людей с толку. Или, может быть, во всем виноват Константин.

— Шикарная еда для такого парня, как ты.

Я почти теряю сознание от голода, живот гложет меня.

Уголок его губ приподнимается.

— Что ты на самом деле знаешь обо мне, Клэр? Я ценитель изысканных вин и сыров.

— Возможно. И ты говорил, что твоя мать была кондитером. Похоже, ее изысканная выпечка была не единственным деликатесом, к которому у тебя появился вкус.

Он наклоняется и убирает прядь волос с моего лба. Нежное прикосновение нервирует, это так на него не похоже, но я помню, как он защищал меня перед другими. Похоже, Константин — сложный человек.

— У меня есть вкус ко многим прекрасным вещам, — говорит он низким, скрипучим голосом. Он проводит подушечкой большого пальца по моей скуле. Он теплый и мозолистый, но прикосновение такое интимное, что дрожь страха пробегает по спине. Удерживая мой пристальный взгляд, он проводит большим пальцем по краю моих губ.

Я хочу поцеловать его. Не знаю, почему.

Он обхватывает мое лицо ладонями, но его глаза ничего не выражают.

— Зачем моему отцу подставлять тебя?

Я лежу здесь в постели, голая, в его власти, и не буду болтать о сыре и оливках.

Он садится прямее, мгновенно напоминая о дисбалансе сил.

— Значит, ты мне веришь?

— Не думаю, что ты лжешь.

— Ты не думаешь, что я лгу, но не можешь сказать, что веришь мне?

— Почему я должна верить человеку, который сбежал из тюрьмы и похитил меня, а не человеку, который меня вырастил?

Мне нужно больше доказательств. Еще хоть одно.

Было слишком много правды в тоне его голоса, когда он угрожал мне, держа за шею. Я не уличила его ни в одной лжи.

Может, он и не врет, но мне нужно гораздо больше объяснений.

Его глаза задерживаются на мне на долгие мгновения, прежде чем он отвечает.

— Потому что я защищаю тебя.

— Почему ты защищаешь меня? — шепчу я. Качаю головой. Мне достаточно ясно, что если бы его подставили, он бы захотел выйти на свободу. Очевидно, что у него есть для этого власть и связи. Также ясно, что я была для него легкой мишенью, которую он мог использовать, чтобы выбраться, и он, по крайней мере, изначально верил, что я имею какое-то отношение к заговору против него.

Но непонятно, почему он вообще заботится обо мне.

Он не отвечает на мой вопрос.

— Я нехороший человек, Клэр. Сказав наоборот, я бы солгал. И я говорю тебе правду: твой отец — лжец, и он причинил бы тебе боль. Женщина, с которой я был помолвлен, умерла из-за него. Почему, не знаю, — он наклоняется ко мне. — Но выясню. И тебе будет намного, намного легче, если ты поможешь, а не будешь мешать.

Это своего рода предложение. Он хочет знать, можно ли на меня положиться. Сначала я не знаю, как ответить, потому что мне нужно узнать больше информации. Но я также голая и привязана к кровати в каком-то секс-клубе, так что вряд ли я в состоянии о чем-то договариваться.

— Ты просишь предать моего отца.

— Я не просил тебя никого предавать. Я прошу тебя помочь мне найти ответы.

— Но ты будешь требовать от меня чего-то, и используешь то, что сможешь найти, чтобы добраться до него. Ты убьешь его.

Сначала он не отвечает, но и не отводит взгляда. Он наклоняется ближе ко мне, опираясь на руку. Я чувствую аромат мыла. И этот аромат творит неожиданные вещи с моим телом.

Я с трудом сглатываю. Дыхание затрудняется. Пульс учащается.

— Убийство для него будет милосердием, Клэр.

Он не станет его убивать. Сначала помучает.

Я смотрю на него, разинув рот, не зная, что и думать. Мой разум загроможден мыслями.

Если то, что он говорит, правда… Хотя у него нет доказательств вины моего отца, а у меня нет доказательств его невиновности… Мой отец убил невинную женщину. Жестоко. Это непростительный грех, за который он заслуживает наказания.

Я не могу сравнить своего отца — элиту, которая играет в гольф по выходным, — с человеком, стоящим за убийством. Он носит носки с рисунком ромбиков.

Этого не может быть.

Этого не может быть.

Но зачем еще Константину настаивать на своей невиновности? Зачем ему вытаскивать меня из тюрьмы и предполагать, что я в сговоре с отцом?

Я не могу так легко сдаться. Я не должна верить тому, что он говорит.

— Как твой отец относится к тебе, Клэр?

Я смотрю на него, удивленная вопросом.

— Что?

— Он причиняет тебе боль? Или ты для него особенная?

Я отвожу взгляд. Мне не нравится эта тема разговора, но сейчас нет смысла вести себя как мама.

Если бы руки не были скованы, я бы пожала плечами. Я стараюсь казаться беспечной.

— Он неплохой отец. Он не… причиняет мне боль. Ну, во всяком случае, физически.

Смертельное спокойствие овладевает Константином.

— Как он причинял тебе боль?

— Ну, он просто… многого ожидает от меня. Я должна выглядеть идеально, вести себя безупречно. Я должна была получать отличные оценки, водить красивую машину. Все, что меньше совершенства, портит его репутацию, и не раз он упрекал меня в том, что я не такая дочь, какую он хочет.

К удивлению, у меня в горле встает комок. Я ненавижу думать об этом. Я годами ходила к психотерапевту, чтобы справиться с этим, но, по-видимому, просто похоронила всё.

— Понимаю. Так вот почему ты скрывала от него свою работу. Он бы никогда не одобрил, если бы его идеальная дочь запятнала себя работой в тюрьме.

Значит, он мне верит? Я киваю.

— Да. Почему ты хочешь это знать?

— Если он и тебе причинил боль, я вспомню об этом, когда доберусь до него.

Я пристально смотрю на него. Он бы… отомстил за меня? Я не знаю, как реагировать.

Пытаюсь подавить зевок, измученная всем, что произошло. Константин переводит взгляд на кандалы над моей головой.

— Трудно спать в наручниках. Я могу снять их, но если ты попытаешься сделать что-нибудь хотя бы отдаленно глупое, я свяжу тебя и отшлепаю. Понятно?

Волна страха пронзает меня. У меня нет ни малейшего сомнения, что он так и сделал бы.

Я киваю.

— За этой дверью находятся трое вооруженных людей. Они все подчиняются моему приказу. Я заплатил хорошие деньги за хороший ночной сон, и ждал чертовски долго, чтобы рисковать этим.

Я снова киваю.

— Сначала поешь.

Я открываю рот и позволяю ему покормить меня. Сочные сыры, маленькие кусочки изысканных бутербродов и оливки, а затем вода, которую он милостиво подносит к моему рту. Я отворачиваюсь от его руки, когда напиваюсь, и он не настаивает.

Когда заканчиваю есть, он расстегивает наручники, и мои запястья освобождаются.

— Мне нужно в ванную.

— Я пойду с тобой.

Я корчу гримасу, но он только посмеивается.

— У тебя может быть определенная степень уединения, маленькая птичка, но не думай, что я тебе доверяю.

Я заставляю себя встать и разминаю ноющие конечности. Отдала бы половину своего наследства за массаж.

Я в ярости после всего, что произошло, поэтому бросаю через плечо:

— Ты сбежал из тюрьмы, засунул меня в какой-то отсек для побега, отвез меня на отвратительную скотобойню, затем допрашивал меня, и это ты мне не доверяешь?

Ахаю, когда его ладонь так сильно ударяет меня по заднице, что я чуть не спотыкаюсь. Я таращусь на него, разинув рот, но он стоит позади меня, явно готовый нанести еще одну затрещину, если я заговорю в ответ.

— Следи за своим тоном, птичка. Будешь делать то, что тебе говорят.

Мои щеки пылают. Я иду в ванную как на иголках, боясь того, что он сделает со мной дальше, но он только следует за мной и ждет за дверью. Я смотрю на себя в зеркало. Волосы растрепаны, макияж давно поблек. У меня круги под глазами и маленькие красные отметины на плечах и груди, вероятно, от того, что меня заковали в цепи и таскали повсюду, как тряпичную куклу.

Я выгляжу дикой и напуганной. Мне это не нравится. Выпрямляюсь, брызгаю водой на лицо и провожу пальцами по волосам.

Мои родители, должно быть, в бешенстве. Не могу себе представить, через что они проходят. Но если папа сделал то, что сказал Константин… возможно, он боится по совершенно другой причине.

Мне нужно поспать. Забыть о прошедшем. Подумать о том, что делать дальше, и подготовиться к тому, что сделает Константин.

Я закрываю дверь, выпрямляюсь и иду обратно в его логово.

Константин

Придется оставить свою маленькую птичку в клетке, пока я занимаюсь кое-какими делами. Ее тщательно охраняют трое моих солдат, но все же я испытываю странное чувство неловкости, покидая ее, даже после того, как рявкнул на Юрия по пути из клуба:

— Никто не заходит в мой номер и никто не выходит. Не разговаривай с ней. Не смотри на нее. Держите эту дверь запертой.

— Да, босс, — смиренно ответил Юрий.

Мысль о Клэр — с растрепанными волосами, сонными глазами и обнаженной в этой смятой постели — постоянно у меня в голове, пока я встречаюсь с Эммануэлем, чтобы узнать о состоянии каждого из моих многочисленных предприятий.

Эммануэль — мой двоюродный брат и один из моих самых близких друзей.

Наши отцы — братья.

Дядя Иво совсем не похож на моего отца. Он любит еду, вино и женщин — обычно в таком порядке. Он любит шутить о том, как приятно быть младшим братом, не имея никаких обязанностей лидера и всех сопутствующих наград.

«Больших наград, — дразнил он моего отца, — Но я все равно единственный, у кого есть время наслаждаться ими».

Эммануэль такой же непочтительный, как и его отец, и один из немногих людей, которые действительно могут меня рассмешить. Он хороший авторитет, на которого я всегда могу положиться — до тех пор, пока он не переусердствует. Как и отец, Эммануэль любит слишком часто пробовать товары преступного мира.

Эммануэль внешне похож на свою мать — худощавое телосложение, темные волосы, темные глаза, землистый цвет лица. Хотя он высокий и довольно симпатичный, женщины его не любят. Рокси он никогда не нравился — вероятно, он отпускал слишком много шуток в ее сторону.

«Он просто слишком много болтает», — говорил я ей.

Прямо сейчас он говорит со скоростью мили в минуту:

— Копы повсюду ищут тебя. Они ворвались в казино на улице Блек и разбили кучу игровых автоматов.

Я стискиваю зубы, взбешенный расходами на починку этих машин.

Шеф Парсонс стал чертовски смелым, если приказывает своим офицерам атаковать мое казино.

С другой стороны, он уже был чертовски смелым, когда помогал Валенсии подставить меня.

Признание Клэр в том, что ее отец лично дружит с Парсонсом, меня не удивило — сфабрикованные доказательства были слишком вескими. Это заговор, который идет до самого верха, как говорится.

Но с какой целью?

До моего союза с ирландцами я бы сказал, что Коннор Магуайр был моим врагом номер один. Он тот, кто больше всего выиграл бы, если бы меня бросили в тюрьму на всю оставшуюся жизнь.

Но думаю, он был доволен нашим соглашением. И ни за что на свете не допустил бы, чтобы его любимая дочь была убита в качестве сопутствующего ущерба.

Мне не нужны яростные попытки убийства от ирландцев, чтобы понять: они действительно чертовски взбешены тем, что Рокси мертва.

Кстати, об этом…

— Ирландцы тоже ищут тебя, — говорит Эммануэль. — Они рассказывают всем, что хотят вырезать твое сердце и скормить его Чопперу.

Чоппер — питбуль Рокси.

— Ни за что эта паршивая дворняга меня даже не оближет, — рычу я. — Я ненавидел эту гребаную собаку.

— Тебе не понравилось делить с ним постель? — Эммануэль хихикает.

— У него дыхание хуже, чем у тебя, — говорю я Эммануэлю. — Плюс, чертовски странно, что он даже не залаял в ту ночь, когда убили Рокси. Ни хрена не сделал, чтобы спасти ее. Плохая сторожевая собака вообще никуда не годится.

— Да, это странно, — говорит Эммануэль, без особого энтузиазма обсуждая эту тему.

Все мои люди поддерживают меня. Но иногда я думаю, что один или двое из них, возможно, на самом деле не верят, что я невиновен. Например, прямо сейчас, что-то в тоне Эммануэля заставляет меня думать, что он считает, будто Чоппер не атаковал, потому что знал нападавшего…

— Назначь встречу с Магуайром, — говорю я. — Нам нужно покончить с этим дерьмом. Я не убивал Рокси, и хочу выяснить, кто сделал это также сильно, как и он.

Эммануэль приподнимает одну темную бровь.

— Не знаю, согласится ли он на это, — говорит он. — А если да… то лишь для того, чтобы достать тебя.

— Все равно сделай это, — приказываю я.

Дальше я планировал проведать своего отца, но меня не покидает ноющее ощущение, что я больше не должен оставлять Клэр одну. Я возвращаюсь в «Империю» и практически бегом поднимаюсь по лестнице в номер.

— Она все еще там? — говорю я Юрию.

— Конечно, — говорит Юрий, сцепляя свои покрытые татуировками руки перед собой и нервно поглядывая на дверную ручку.

Я врываюсь в комнату, пугая Клэр, которая стоит у окна и смотрит вниз на скучный вид парковки.

— Думаешь выпрыгнуть? — говорю я.

— Или вышвырнуть кое-кого, — отвечает Клэр, хмурясь и скрещивая руки на груди.

Ха. Она немного воспряла духом за тот час, что меня не было.

— Ты не сможешь пошевелить ни одним моим пальцем, если я не захочу, — говорю я.

— Думаешь, что можешь делать со мной все, что хочешь, только потому, что ты выглядишь, как горилла, — рычит Клэр.

— О, я не думаю. Я уверен в этом.

Клэр так зла, что все ее тело одеревенело.

— Какие сейчас у тебя планы на меня? — требует она.

— Ты идешь со мной.

— Куда?

— В дом моего отца.

Это, кажется, удивляет ее. Ее плечи непроизвольно опускаются, а рот открывается в комичной маленькой форме буквы «о».

— У меня нет чистой одежды, — заикается она.

— Вот.

Я бросаю сверток с одеждой прямо ей на грудь. Она легко ловит одной рукой.

Разворачивая выцветшую футболку и джинсы, она слегка хмурится.

— Они принадлежали…

— Нет, — говорю я резко. — Это одежда сестры Юрия.

Ревнует? Неужели ей не нравится идея носить одежду женщины, которая имела для меня значение?

— Ох, — говорит Клэр с облегчением и слегка смущенно.

Я бы никогда не одел Клэр в одежду Рокси. Я уже чувствую, что Рокси — это злой призрак, который следует за мной, куда бы я ни пошел.

Знаю, что она не сердится на меня. Если духи вообще существуют, Рокси была бы единственным существом на этой планете, которое наверняка знает, что я ее не убивал. Ну, она и Чоппер. И тот, кто черт возьми, это сделал.

Тем не менее, эта взбешенная маленькая ирландка не успокоится, пока человек, ответственный за ее смерть и смерть нашего ребенка, дорого не заплатит за свое преступление. Чем кровавее и продолжительнее будут его страдания, тем счастливее будет Рокси.

Клэр натягивает джинсы, носки, футболку и кроссовки, которые так услужливо предоставил Юрий. Я не могу сдержать улыбку — сестре Юрия всего пятнадцать лет, а на футболке красуется ярко-розовая обложка альбома K-Pop.

— Ты серьезно? — говорит Клэр.

— Либо так, либо можешь пойти голой, — говорю я. — Уверен, ты поняла, какой вариант мне нравится больше.

Вспыхнув, Клэр засовывает ноги в кроссовки и следует за мной.

Честно говоря, она выглядит довольно мило в футболке, и эти джинсы прекрасно облегают ее задницу так, как никогда не смотрелись бы на подростке. Меня не интересуют подростки — мне нравятся женщины с фигурой. У Клэр больше изгибов, чем на автостраде. Я бы хотел провести своим языком по каждому дюйму.

Однако сейчас на это нет времени.

Я отвожу ее в богато украшенный дом моего отца в стиле рококо на окраине Блэквуд-парка.

Этот район величественных особняков находится менее чем в семи минутах езды от Уоррена, но с таким же успехом я мог бы переехать в другую страну. В Пустоши богатство и власть находятся всего в нескольких улицах от крайней нищеты. Мой отец балансирует на грани; вторгается на вечеринки элиты, когда это соответствует его целям, но чувствует себя более комфортно среди отчаявшихся и развращенных — людей, которые перережут тебе горло за пятьдесят долларов в темном переулке.

Мой отец — это воплощение безжалостной жадности. Он всегда готов сделать что угодно, лишь бы получить желаемое.

Раньше он мог достигать своих целей с помощью кулаков. Он был таким же массивным и жестоким человеком, как и я, свирепым бойцом, известным как Дантист за количество зубов, которые выбил у людей изо рта. Я учился у лучших. У меня мог бы быть тот же псевдоним, но немного по другим причинам…

Люди боялись и обожали его. Иногда, пьяным в стельку, он боксировал с ними ради забавы. Это эффективный способ напомнить даже самым смелым новичкам, почему он на вершине.

Но однажды в Москве его подстрелила толпа армян, проезжавших мимо. Он получил восемь пуль, включая ту, что застряла у основания его позвоночника.

Остальные семь выстрелов едва ли причинили ему неудобства.

Но последняя пуля разорвала спинной мозг. Оправиться от этого невозможно.

С тех пор он прикован к инвалидному креслу, не может стоять, ходить и даже трахаться.

Как вы можете себе представить, это не улучшило его темперамент.

Я наследник его империи, второй в команде. И тот, кто посадил меня за решетку, скорее всего, чертовски хорошо это знает.

Тот, кто организовал эту подставу, с таким же успехом мог быть врагом моего отца. Они знают, что я его преемник. Черт, они могли даже знать о беременности Рокси. Мы сообщили только нашему внутреннему кругу, но ни один корабль не застрахован от утечек. Если они хотели покончить с линией Рогова, они были чертовски близки к достижению своей цели.

Мой отец знал о ребенке. Он не сказал мне ни единого слова утешения. Это не в его стиле — я никогда не слышал от него нежностей или даже комплиментов. Тем не менее, потеря внука должна быть каким-то образом отмечена.

Обида до сих пор гложет меня, даже после всех этих месяцев.

Я не рад вернуться в этот дом. На самом деле, я презираю его.

Единственное, что я не ненавижу в этот момент — это женщина, вылезающая из машины позади.

Клэр с благоговением смотрит на раскинувшийся фасад дома, хотя она, должно быть, привыкла к особнякам более величественным, чем этот. Ей, наверное, интересно, чем интерьер дома гангстера отличается от того, что она видела раньше.

Она следует за мной внутрь, оставаясь очень близко и слегка позади моей правой руки, как удаляющаяся тень.

Мне нравится, как она цепляется за меня.

Я на мгновение останавливаюсь в прихожей. Конечно же, она тоже останавливается, как хорошо обученная собака, которую заставили повиноваться.

Мой член напрягается в штанах.

Я бы хотел научить ее столькому…

Но на данный момент вырисовывается менее приятная встреча.

Я веду ее прямо в кабинет отца.

Поскольку я провел взаперти большую часть полугода, можно подумать, что отец мог бы немного обрадоваться моему возвращению. Вместо этого он едва поднимает взгляд от раскрытой бухгалтерской книги на столе, лишь бросив мимолетный взгляд, а на Клэр — тяжелый, мрачный, прежде чем написать еще несколько строк, а затем отложить ручку.

Он говорит:

— Это дочь Валенсии?

— Да.

— Что ты планируешь с ней делать?

— Использую ее, как рычаг давления, — отвечаю я.

Отчасти это верно. Но у меня много других планов на Клэр, прежде чем я верну ее семье…

Мой отец, кажется, догадывается о чем-то подобном, потому что прищуривает свои бледно-голубые глаза, глядя на меня, его верхняя губа кривится в презрительной усмешке.

— Похищение было… импульсивным, — говорит он. — Это привлекло слишком много внимания со стороны копов.

— Они бы все равно искали меня, — говорю я. — Валенсия бросил бы меня в эту гребаную дыру только для того, чтобы позволить снова сбежать.

— Он разбил восемь наших игровых автоматов, — говорит отец. — Надо послать ее мизинец, напомнить ему следить за своими гребаными манерами.

Клэр прислоняется ко мне так близко, что я чувствую, как ее мягкие груди прижимаются к тыльной стороне моей руки, и даже чувствую трепет ее сердца, когда она смотрит на моего отца широко раскрытыми от ужаса глазами.

Мой собственный желудок совершает долгий, неприятный переворот при мысли о том, что я прижимаю запястье Клэр к столу, а один из людей моего отца замахивается тесаком на ее руку.

У Клэр красивые руки — кремового цвета, с полупрозрачными ногтями и длинными элегантными пальцами.

Никто, блять, ни за что их не тронет. И любую другую часть ее тела.

Она моя, я могу делать с ней все, что захочу.

Моя и ничья больше.

— У меня есть для нее лучшее применение, — коротко говорю я.

Отец молчит, выражение его лица осуждающее.

— Сегодня вечером в Яме будет бой, — говорит он. — Там будет Илья.

Илья — своего рода брокер. На самом деле, он сыграл важную роль в заключении союза между нами и кланом Магуайров.

Как ни странно, до него было чертовски трудно дозвониться с тех пор, как меня бросили в тюрьму.

Он может уклоняться от моих телефонных звонков, но не от моей руки на его горле.

— Отлично, — киваю я. — Я тоже.

С этими словами я сжимаю запястье Клэр и вытаскиваю ее из офиса.

Я чувствую ее облегчение, когда мы покидаем суровое присутствие моего отца и гнетущий мрак дома, заваленного произведениями искусства, коврами, скульптурами и мебелью. Гангстеры всегда переусердствуют с украшениями. Стремление превратить незаконное богатство в показные вещи слишком сильно. Вазы и картины — это атрибуты законной жизни, вернуть которые труднее, чем кучу наличных.

— Значит, ты не отрежешь мне мизинец, — тихо говорит она, как только мы выходим из дома.

— Нет.

Она делает паузу, затем спрашивает:

— Почему?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в ее большие темные глаза, которые смотрят на меня не с большим страхом… а с неподдельным любопытством. Эта чертова сумасшедшая маленькая психиатричка… не может перестать анализировать меня ни на секунду.

— Потому что не хочу, — грубо говорю я. Затем добавляю: — У меня есть гораздо более интересное применение для этих рук.

Заявление звучит грубо, как угроза.

Клэр не отшатывается. На самом деле, ее тихий выдох несет в себе нечто большее, чем облегчение — может быть, намек на предвкушение.

Она молчит, следуя за мной в машину. Затем спрашивает:

— Что случилось с твоим отцом?

— Застрелен соперниками, — говорю я.

— Когда? В Москве?

Я киваю.

Почти сразу же, как мой отец встал на ноги — фигурально выражаясь, конечно, — он начал брать меня с собой на работу.

— Он хотел, чтобы я был его глазами, ушами, ногами, — говорю я. — Он был параноиком. Думал, что среди его людей есть «крот».

Кто-то предупредил армян о том, где он будет в тот день, когда они проезжали мимо Даниловского рынка в своем «Кадиллаке» с открытым верхом, выпуская пули из двух пулеметов.

Физическая неспособность сводила его с ума.

Ему нужен был кто-то, кто выступал бы вместо него. И хотя я еще не достиг своей полной силы или роста, он знал, что скоро это произойдет.

— Сколько тебе было лет? — спрашивает Клэр.

— Двенадцать.

Она в ужасе отшатывается.

— Я уже был почти метр-восемьдесят, — говорю я, как будто мой разум вырос вместе с телом. Как будто внутри я все еще не был ребенком. — Он вложил мне в руку пистолет. Начал обучать своему бизнесу — сначала основам вымогательства. Затем он водил меня в публичные дома, притоны для наркотиков, на склады, где он ломал коленные чашечки людям, которые задолжали ему.

Клэр в шоке. Ее реакция пробуждает что-то внутри меня. Я слышу свой голос, срывающийся с моих губ без раздумий. Говорю ей то, что сам считал хорошим бизнесом, хорошим воспитанием.

— Мне было еще двенадцать, когда он сорвал мою вишенку, — говорю я. — Не секс — это произошло год или два спустя с одной из его шлюх. Нет, он хотел преодолеть один большой барьер криминального мира, сказав, что чем скорее я преодолею его, тем лучше. Он хотел, чтобы я убил человека.

Прелестные, бледные руки Клэр сжимаются на коленях. Она внимательно наблюдает за мной, но не говорит ни слова, чтобы прервать или обескуражить меня.

— Он ждал хорошего кандидата. Кто-то из соседей стал стукачом. Его привели на тот же склад, где пол уже был в пятнах, где в мусорных контейнерах на заднем дворе часто хранились части тел, завернутые в черные мешки для мусора. Мужчина был худым, ниже меня ростом, но взрослым, с морщинами вокруг глаз и редеющими волосами. Он был в ужасе. Я никогда не видел, чтобы взрослый мужчина умолял и плакал. Он скулил, как маленькая девочка, рыдал, предлагал нам все, что угодно, если мы сохраним ему жизнь. По правде говоря, он вызывал у меня отвращение.

Клэр наблюдает за мной, ее грудь едва поднимается и опускается в такт дыханию.

— Отец сказал: «Пристрели его». Я навел пистолет. Нажал на спусковой крючок. Я был удивлен, какую маленькую дырочку это проделало в его груди. Думал, что он не умер, и мне придется сделать это снова. Но он упал вперед через несколько секунд.

Клэр наконец выдыхает, долгий, хриплый звук, мало чем отличающийся от последнего вздоха умирающего человека. Я отчетливо помню этот звук. А также потертые ботинки. И у него была царапина на подбородке, как будто он порезался, когда брился тем утром.

— Ты был ребенком, — говорит Клэр. — У тебя не было выбора.

Я смотрю ей в глаза, не дрогнув.

— У меня был выбор, — говорю я. — На спусковом крючке был только мой палец.

Голова Клэр почти незаметно покачивается.

— Ты его ненавидишь? — спрашивает она.

Она имеет в виду моего отца.

— Конечно, нет.

Она слегка хмурится.

— Ты сказал, что мой отец лжец и убийца. Что он виноват в смерти Рокси.

— И что?

— Разве твой отец не такой же?

Я фыркаю, заводя двигатель машины.

— Это не битва добра со злом, Клэр. Нет добра и зла. Здесь либо кто-то со мной, либо против меня. Можешь догадаться, на чьей стороне твой отец. Но я даю тебе шанс быть со мной. Потому что ты не хочешь стоять рядом со своим отцом, когда я вышибу ему мозги.

Клэр

Константин абсолютно непреклонен в том, что мой отец убил Рокси. У него нет ни малейшего сомнения в том, что он виновен. Я, с другой стороны, не убеждена.

Обещаю себе, что он не причинит боль моему отцу. Мы выясним, кто убил ее и почему, и ему придется отказаться от своего неустанного преследования и желания отомстить папе.

Константин звонит по телефону, и хотя он быстро говорит по-русски, я почти уверена, что он разговаривает с одним из своих солдат. Я слышу его тон, когда он выкрикивает приказы.

Это вызывает румянец на моей груди и шее, что смущает и настораживает меня. С какой стати он оказывает на меня такое влияние, когда я этого не хочу? Он преступник, скотина. Он делал со мной возмутительные вещи и угрожает еще худшим. Я должна презирать его.

И все же я крепко сжимаю бедра, пытаясь унять пульсацию между ними, поворачиваю лицо к окну, чтобы он не увидел румянец на моих щеках.

— Увидимся там, — говорит Константин по-английски, заканчивая разговор.

Мы едем по многолюдным улицам Пустоши в другой взятой напрокат машине, на этот раз с тонированными стеклами. Интересно, каково это — жить вот так изо дня в день, жизнью кочевника. Негде пустить корни, нет места, которое можно назвать домом. Сегодня вечером он может вернуться в секс-клуб или переночевать в доме друга. У него, вероятно, есть конспиративная квартира, куда он может нас отвезти. Ясно, что в его распоряжении нет недостатка в ресурсах. Но будет ли у него когда-нибудь место, где он сможет по-настоящему остепениться? Сможет ли он когда-нибудь снова ходить по улицам средь бела дня?

Смогу ли я?

— Ты когда-нибудь была на боях, маленькая птичка? — спрашивает Константин.

— Это… бой? Что ты имеешь в виду?

Его губы приподнимаются, он иногда так делает, когда я говорю или делаю что-то забавное, по его мнению.

— Драка, Клэр. Там люди бьют друг друга.

— В спортивном смысле?

Он пожимает плечами, явно не заботясь о том, что люди бьют друг друга по другим причинам. Меня это не удивляет, но все равно выбивает из колеи. Его небрежное мнение на жестокое насилие меня нервирует.

— Нет, — честно говорю я. — Я никогда раньше не видела никакого боя, ни на ринге, ни где-либо еще, — я задумчиво поглаживаю подбородок, перебирая свои воспоминания. — Ну хотя… однажды, в седьмом классе, несколько мальчиков из-за чего-то поспорили и подрались, но всех разогнали, никто не пострадал.

— Они подрались из-за тебя?

Я смотрю на него, разинув рот.

— Из-за меня?

Он поворачивается, не отрывая глаз от дороги, но немного напрягается.

— Ты ведешь себя так, будто это невозможно.

— Так и есть.

Он тянется к моему колену и не слишком нежно сжимает его.

— Хватит уже.

Я хочу уточнить, но не делаю этого. Мое горло словно забито, а в носу покалывает, и я не знаю, почему.

Ему не обязательно говорить это вслух, но он бы боролся за меня. В этом нет никаких сомнений. Он уже угрожал одному из мужчин, и защищал меня перед своим отцом.

Почему?

— Ты жила защищенной жизнью, маленькая птичка.

Я смотрю в окно и киваю.

— Знаю.

Долгие мгновения мы едем в тишине. Различия между нами кажутся огромными.

Я накручиваю прядь своих волос, все еще глядя в окно, когда он, наконец, снова заговаривает.

— Сегодня вечером ты увидишь бой, не похожий ни на что.

Я поворачиваюсь к нему и моргаю.

— Ты на кого-то нападаешь?

Грустная улыбка мелькает на его лице.

— Нет, Клэр. Если бы я планировал нападение, ты бы не пошла со мной.

Почему?

Этот вопрос снова всплывает у меня в голове, но я не могу произнести его вслух. Я нахожусь с ним в таком месте, где мне нужно смотреть, слушать, наблюдать. Что-то подсказывает мне, что ответов у меня будет более чем достаточно, и скоро.

— Сегодня вечером ты пойдешь со мной в Яму, — продолжает он, сворачивая на узкую, тускло освещенную улицу, заставленную машинами.

— Ладно, это не похоже на милое местечко, где можно выпить пару коктейлей, — бормочу я, чтобы скрыть бешеный стук своего сердца. — Слово Яма напоминает об Эдгаре Аллене По.

— Яма и маятник, — тихо говорит он. — Мой любимый рассказ.

Он продолжает меня удивлять. Во-первых, его удивительно нежный тон. Его признательность за хорошую еду. Теперь он любитель Эдгара Аллена По?

— Тебе нравится По?

— Конечно. Что здесь может не понравиться? — он сворачивает на другую дорогу, и припаркованные машины проносятся мимо нас так быстро, что мой желудок сжимается и переворачивается. Мы въезжаем глубоко в сердце внутреннего города, и я никогда раньше не была поблизости от этого места. Я удивляю даже себя, когда понимаю, что на самом деле испытываю облегчение от того, что он со мной. Это не то место, куда такая девушка, как я, должна ходить одна. Но рядом с ним меня никто не тронет.

Я пожимаю плечами.

— Говорят, не суди о книге по обложке, но я недооценила тебя.

— Стыдно, стыдно, доктор. Тебе следовало бы знать лучше, чем делать поспешные выводы, — по какой-то причине, которую я не могу до конца разгадать, его упрекающий тон меня немного смущает. Я извиваюсь.

— Ах, румянец истинной сабмиссив, — бормочет он почти про себя.

— Нет у меня румянца, — протестую я, полностью отворачиваясь, чтобы он не видел, как пылают мои щеки. Не знаю, нравится ли мне, когда меня называют сабмиссив. Я не совсем уверена, что это вообще значит, но это не похоже на то, к чему я имею отношение.

— Есть, маленькая птичка. Мне нравится, как раскраснелись твои щечки. Надеюсь, я — причина, по которой ты краснеешь.

Мое тело воспламеняется, поглощенное мыслью о том, что он может сделать… чтобы я покраснела. Боже.

— Ты зазнался, Константин.

— Я говорю правду, Клэр.

Надо сменить тему.

— Что ты читал у По?

— Все, и неоднократно.

— Ого, вау.

Он замедляет ход, останавливаясь на светофоре.

— В десять лет няня мне подарила собрание сочинений в твердом переплете. Тогда я был слишком мал, чтобы оценить, насколько они блестящие.

— Согласна.

— В DesMax я нашел их на английском языке, и читал все как в первый раз.

— О, вау. Неужели переводы настолько отличаются?

— Существует много переводов, но в большинстве из них отсутствуют… нюансы.

Я смотрю в окно и тихо бормочу себе под нос:

— Слова не способны произвести впечатление на разум…

— …без изысканного ужаса их реальности, — заканчивает он. Цитата из Эдгара По.

Я сижу в машине с беглым заключенным, как его заложница, и веду более занимательную беседу, чем у меня была на любом свидании. Ирония поразительна.

Долгие минуты мы едем в тишине. Когда он говорит, я чуть не подпрыгиваю. Он уже называет меня своей маленькой птичкой. Нельзя пугаться, как одна из них.

— Яма — это подпольный боевой ринг, которым руководит Петров. Само собой разумеется, что подпольные бои проводятся без юридического разрешения. Люди незаконно держат их в частной собственности.

— Кто устанавливает правила?

Мускул дергается на его челюсти.

— Обычно никаких правил не существует. Бойцы прибывают и не знают, с каким противником они столкнутся.

— Таким образом, без законности нет налогов… некому регулировать поток денег.

— Именно. Большие суммы денег переходят из рук в руки.

— Там умирают люди?

Он делает паузу, прежде чем ответить. Нахмурившись, я наблюдаю, как он легко лавирует между узкими рядами машин и резко сворачивает налево, прежде чем припарковать машину.

— Да.

— Вау. И мы здесь, потому что…

— Много причин. Ты умная девочка. Докторская степень, не так ли? Давай послушаем твои теории.

Я не знаю, польщена или оскорблена. Делаю вдох, затем снова выдыхаю.

— Тебе сказали, что Петров держал ирландцев подальше отсюда. Они были единственными, кто считал тебя виновным в убийстве Рокси.

— Да.

— Итак, здесь ты защищен от ответного удара со стороны ирландцев. Скорее всего, это место, где ты в безопасности, потому что единственными людьми, которые могли бы причинить тебе реальный вред… ну, законные власти. Да?

— Правильно.

— И поскольку ты думаешь, что мой отец подставил тебя, то хочешь задать некоторые вопросы.

— Я так не думаю, Клэр. Я это знаю.

Я не реагирую. Он гораздо более уверен, чем я. Мне нравится думать, что папа невиновен. Мне нравится думать, что у нас есть шанс, что он не умрет от руки Константина. От одной этой мысли меня тошнит.

— Полагаю, ты пришел навести справки или что-то в этом роде?

— Да. Я должен доказать ирландцам больше, чем системе правосудия, что я не ответственен за смерть Рокси. Ирландцы убьют меня прежде, чем засадят копы.

— Так что же произойдет, если… если ты добьешься… справедливости, которую ищешь? — мой желудок скручивает. — И тебя оправдают твои преступные группировки? Что тогда?

Он качает головой.

— Ты должна знать одну вещь, которая отличает нас двоих, Клэр. Люди вроде тебя — состоятельные, родившиеся с серебряной ложкой во рту.

Я внутренне съеживаюсь.

— Их жизнь распланирована. Их родители знают, в какие школы они пойдут, еще до того, как те родятся. Они знают, что поступят в колледж, а в некоторых случаях и за кого выйдут замуж, и этот список можно продолжать долго. А такие люди, как я? — он качает головой. — Мы живем изо дня в день. Я не задумывался о том, что произойдет дальше, потому что свет передо мной распространяется только на следующий шаг. Мой следующий шаг — войти в этот клуб и заявить о себе.

Любой день может стать последним в его жизни. Интересно, находит ли он эту концепцию пугающей или освобождающей? Возможно и то, и другое.

— Оставайся в машине, пока я не открою дверь с твоей стороны.

Вау. Он даже не хочет, чтобы я выходила одна из машины? Прекрасно.

Я даже не думаю о том, чтобы ослушаться его. Прямо сейчас моя жизнь зависит от того, чтобы повиноваться ему.

Я вздрагиваю, когда открывается пассажирская дверь.

— Так легко пугаешься, маленькая птичка, — говорит он, печально качая головой. — Разве ты не знаешь, что со мной ты в безопасности?

— В безопасности с человеком, который похитил меня? Нет.

Но я лгу. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой защищенной. Идти рядом с Константином все равно что идти рядом с полубогом — я никогда не видела кого-то настолько сильного и свирепого. Хотя он притягивает опасность как магнит, на самом деле я не могу представить, что он будет ранен или убит. В целом, я чувствую себя такой же непобедимой.

Он замедляет шаг, чтобы я не отставала, в противном случае я почти бегу.

— Оставайся рядом со мной и не говори, пока к тебе не обратятся.

— Это звучит очень средневеково. Я твоя крепостная?

— Ты зануда, вот кто.

— Оу. Никто никогда раньше не называл меня так.

Он криво улыбается мне, ярко сверкнув зубами.

— Я серьезно, Клэр. Оставайся рядом со мной. Ни с кем не разговаривай. Не отвечай на вопросы. Следуй за мной, чтобы я мог обеспечить твою безопасность.

Я киваю.

— Поняла.

В «Яме» та же атмосфера, что и в секс-клубе, когда мы заходим, но далеко не так роскошно. Внутри так же грязно, как и снаружи. Тусклое освещение, слегка пахнет потом и резиной, как в спортзале. Люди проходят мимо нас, не обращая внимания на то, кто мы такие, ужасно одетые — от рваных джинсов и выцветших футболок до каблуков и мини-юбок.

— Господи, ублюдок, — кто-то подходит к Константину и хлопает его по спине. — Слышал, что ты сбежал и забрал дочь Валенсии? Невероятно, черт возьми.

Константин ударяет парня кулаком, затем тащит меня за собой. Я предполагаю, что, как дочь Валенсии, я, возможно, не самый популярный здесь человек.

Повсюду вокруг нас люди поздравляют его, приветствуют, как будто он солдат, вернувшийся с войны. Это немного внушает благоговейный трепет. Здесь он явно человек высокого положения.

— Мистер Рогов, Петров передает вам свои самые теплые приветствия, — говорит крупный, мускулистый блондин, когда мы подходим к одному из переполненных рингов. — Он занят сегодня вечером, но сказал, что скоро с вами свяжется.

Константин кивает.

— Скажи Петрову, что я бы этого хотел.

Выражение его лица показывает, что это ложь, и не нужно быть специалистом по ракетостроению, чтобы понять, почему. Любой человек, который управляет подобным заведением, безжалостный и беспощадный.

Ну вот я снова выношу суждения, и до сих пор это было действительно дерьмовое решение.

Вдоль одной стены находится бар с большими банками попкорна и пенистого пива, а вдоль другой стены — длинная стойка, где бармены подают напитки.

— Где бойцы? — спросила я. Мне приходится практически кричать, перекрикивая шум толпы.

— Сейчас перерыв между боями. Подожди и увидишь.

Я моргаю, слышу, как в одном углу несколько мужчин и женщин говорят по-русски, а в другом — по-итальянски. Полагаю, что это своего рода место встречи подпольной сети преступников.

Люди приветствуют Константина, кто-то снова хлопает его по спине. Я была бы вся в синяках после таких шлепков по спине, но он только улыбается и здоровается со всеми. Они, кажется, искренне рады его возвращению.

— Так рада видеть, что ты выбрался, — говорит миниатюрная блондинка на смертоносных каблуках. — Я знала, что ты невиновен.

Константин кивает.

— Спасибо.

— Мы рассказали всем, кого знаем, — говорит высокий, худой, но смертоносно выглядящий парень из другого угла. — Распространяем слух о твоей невиновности.

— Единственные, на кого тебе нужно смотреть — это чертовы ирландцы, — говорит здоровенный парень с белым шрамом на подбородке. — Они хотят убивать, брат.

— Я знаю.

— Придется сначала добраться до них, — добавляет кто-то другой. Даже не знаю, кто. — Здесь ты в безопасности.

— Я слышал, Петров не пускал ирландцев.

— Немного. Маккарти разрешен въезд, когда он посещает Штаты.

Константин кивает.

— Конечно.

Похоже, по его мнению, есть хорошие и плохие ирландцы. Так думают все они.

— Я сожалею о том, что случилось с Рокси, — говорит симпатичная рыжеволосая девушка. — Это было ужасно.

— Да, — отвечает Константин. — Виновник заплатит.

Повсюду раздаются утверждения, одобрительные возгласы и согласие со всех сторон.

Мой желудок сжимается.

Если то, что он говорит, верно… что мой отец ответственный за отправку некоторых из таких людей в тюрьму… на самом деле виновен в подставе Константина? Он труп. Ему ни за что не вырваться из кольца подпольных дружинников.

— Вот вы где, босс, — говорит один из людей Константина, догоняя нас. Это Юрий, тот, кто практически вымок в чернилах, тот, кто возненавидел меня с первого взгляда из-за своего брата. Я была в ужасе, когда Константин оставил его охранять меня в клубе, но мне не следовало беспокоиться — его люди кажутся слишком преданными и хорошо обученными. И он ясно дал понять, что никто не должен поднимать на меня руку.

Мгновение спустя к нам присоединяется второй солдат — высокий и темноволосый. Он бросает на меня оценивающий взгляд, его глаза скользят по моему телу в нелепой ярко-розовой футболке.

— О, кузен, — смеется он. — Теперь я понимаю, почему тебе пришлось взять девушку с собой во время побега из тюрьмы…

Константин хмурится, кладя тяжелую руку мне на поясницу. Собственнический жест. Я чувствую себя странно уютно в этой тесной толпе преступников и гангстеров.

— Помолчи, — говорит он своему двоюродному брату. — Я не хочу привлекать к ней внимание.

На лице кузена мелькает раздраженное выражение, но Константин либо не видит этого, либо ему все равно. Его внимание привлек коренастый мужчина в костюме в тонкую полоску с лысой головой, отполированной, как шар для боулинга.

— Понаблюдай за ней минутку, — говорит Константин Юрию.

Не дожидаясь ответа, он проталкивается сквозь толпу, оказываясь перед лысым мужчиной, прежде чем тот успевает убежать. И побег — это именно то, что он намеревался сделать — я наблюдаю, как удивление, тревога и отчаяние мелькают на его лице, прежде чем он сглаживает эти эмоции и приветствует Константина фальшивой улыбкой.

— Вот ты где, мой друг! Не ожидал увидеть тебя на улице, когда каждый полицейский в городе ищет тебя.

— Уверен, что не ожидал, — рычит Константин. — Ты избегал меня, Илья.

— Вовсе нет, друг мой! Но ты знаешь, что сейчас все так щекотливо с ирландцами и…

— Я прекрасно понимаю, насколько все деликатно. И хочу знать, почему. Кто знал о нашей сделке? Кто расспрашивал? Все приходят к тебе, Илья, не смей, блять, скрывать…

— Ты же знаешь, я бы никогда никому и словом не обмолвился о твоих делах…

— Если только цена не была огромной, — рычит Константин.

Я не вижу продолжающихся протестов Ильи, потому что двоюродный брат Константина — Эммануэль, встает передо мной, закрывая обзор. Не помогает и то, что первый матч, по-видимому, начался в соседней комнате — из-за радостных возгласов и воя толпы я больше не могу подслушивать.

— Так ты мозгоправ, — говорит двоюродный брат.

— Да, я психолог, — коротко отвечаю я.

— Тогда проанализируй меня.

— Эммануэль… — предупреждающим тоном говорит Юрий.

Тот игнорирует его, его темные глаза устремлены на мое лицо с равной долей насмешки и вызова. Его лицо раскраснелось, и мне кажется, я вижу крошечную пылинку белого порошка вокруг его ноздрей. Я знаю, что это значит — кокаин в туалете был таким же обычным делом, как обмен тампонами с девочками, среди которых я выросла.

— Психологический анализ — это не секундное дело, — говорю я. — Могут потребоваться годы, чтобы проникнуть в чью-то голову, и это при полном сотрудничестве пациента.

— Забавно, — говорит Эммануэль. — Потому что я могу оценить тебя ровно за пять минут. Наверное, следовало стать психиатром.

— О, правда? — холодно говорю я, пытаясь заглянуть ему через плечо, чтобы увидеть, возвращается ли Константин. Мне не нравится, как близко стоит Эммануэль, и как он злобно ухмыляется, глядя на меня сверху вниз.

— Я вижу избалованную маленькую богатую девочку, — говорит Эммануэль. — Жаль, что тебе не приходится дышать тем же воздухом, что и нам, крестьянам. Что ж, теперь ты в нашем мире, принцесса. И ты на собственном горьком опыте узнаешь, что мы умнее тебя, сильнее тебя, и мы можем делать с тобой все, что захотим…

Юрий прочищает горло — еще одно предупреждение, которое Эммануэль игнорирует.

Константин все еще разговаривает с Ильей.

Забавно — Константин любит угрожать, но он не поносит меня, как этот человек. Эммануэль словно хотел бы содрать с меня кожу ногтями.

Сделав глубокий вдох, я расправляю плечи и смотрю прямо ему в лицо.

— Если это все, на что ты способен, то тебе лучше оставаться на своей работе, — говорю я ему. — Я рада быть здесь, на самом деле, мне даже нравится. С клинической точки зрения, тут захватывающий спектр социально-дивергентного поведения. Ты, например, чрезмерно компенсируешь чувство физической неполноценности, что вполне понятно, учитывая всех этих влиятельных мужчин вокруг. И все же ты обращаешь свою агрессию на меня, одну из немногих присутствующих женщин. Возможно, таким образом ты компенсируешь свою сексуальную неадекватность.

Лицо Эммануэля становится жестким и бледнеет с каждым словом, слетающим с моих губ. Не помогает и то, что Юрий издает тихий, но заметный смешок.

— Ты грязная маленькая … — начинает Эммануэль, прежде чем Константин присоединяется к нам, и тот мгновенно замолкает.

— Что сказал Илья? — спрашивает Юрий, быстро меняя тему, прежде чем Константин успевает заметить напряженность в нашей маленькой группе.

— Кучу дерьмовой лжи, — говорит Константин. — Позвони Римо. Скажи, чтобы он шел сюда и следил за Ильей, куда бы тот ни пошел. Прилипай к нему, как тень. Если он встретится с кем-нибудь, позвонит по телефону, даже отправит сообщение, укради его гребаный телефон и посмотри, кого он предупреждает. Я потряс дерево — он уронит несколько яблок.

— Понял, босс, — говорит Юрий, уходя, чтобы позвонить Римо.

Константин бросает острый взгляд на Эммануэля, как будто он все-таки не пропустил напряжение между нами.

— Иди принеси нам что-нибудь выпить, — командует он.

Эммануэлю не нравится, когда им командуют, ни капельки. Но он просто кивает и направляется к бару.

— Извини, — говорит Константин. — Мы пропустили первый бой. Не волнуйся, у меня есть отличные места…

Он замолкает, когда кто-то врезается в него сзади. Он покачивается на ногах, но не теряет равновесия. Он размахивает руками, сражаясь с мужчинами, которые окружают его со всех сторон.

Прежде чем я успеваю закричать, или даже открыть рот, Константин сильно толкает меня обратно в толпу, подальше от греха.

Это движение стоит ему мгновения внимания, за которое он расплачивается жестоким ударом ножа по бицепсу. Кровь забрызгивает цементный пол, как на картине Поллока.

— Константин! — я дико кричу, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь толпу высоких тел.

Не знаю, кто сражается с ним, кто помогает, а кто пытается убежать. Я вижу по меньшей мере три лезвия, нацеленных на него со всех сторон. Константин пригибается и крутится с проворством, которое вряд ли кажется возможным для человека его габаритов.

Один из мужчин наносит удар по лицу Константина, выкрикивая проклятия, и Константин с силой рубит его ладонью по руке, отчего нож со звоном летит на пол.

— Ебучий Рогов, — рычит один из нападавших. Ирландец? Ирландцы проникли на бойцовский ринг?

Константин швыряет одного из нападавших в другого, но еще двое бросаются вперед, воя, как демоны. Боже мой, они безжалостны.

В любую минуту я ожидаю, что он убьет их. Выстрелит или перережет им глотки, или, по крайней мере, нанесет удар.

Но он этого не делает.

Он отклоняет каждый удар, умело уклоняясь и плетясь, его глаза снова отрываются от нападающих, чтобы найти меня в толпе.

«Я в порядке», — хочу сказать ему. «Сосредоточься на себе.»

Он снова уклоняется, затем катится по полу как раз в тот момент, когда самый молодой из мужчин вонзает нож ему в грудь.

— Константин! — рявкает Юрий, прокладывая себе путь сквозь рукопашную схватку и бросаясь на нападающего. Юрий бьет его сбоку, сбивая с ног. Константин бросается на него, обхватывает своей толстой рукой шею мужчины, удерживая его голову в захвате.

К этому моменту еще несколько вышибал врываются внутрь, вопя:

— Гребаные ирландцы. Предупредите Петрова!

Нападающие разбегаются. Я бы предположила, что они мертвы, если Петров поймает их. Здесь так многолюдно, так шумно, почти все убегают, за исключением того, кто болтается, как мышь в мускулистой руке Константина.

Только тогда к нам присоединяется Эммануэль, держа в каждой руке по бутылке пива.

— Что за черт? — говорит он. — Что случилось?

Константин

Я тащу Найла Магуайра к дверям, моя рука обвивается вокруг его шеи.

Нас перехватывают Петров и четверо его людей.

Во всяком случае, Петров в большей ярости, чем я, его лицо залито кровью, а зубы оскалены, когда он рычит на Найла.

— Ты посмел попытаться убить Братву в моем клубе? Я сказал твоему отцу, что каждый из вас, блять, в черном списке.

Петров не защищает меня просто потому, что мы оба из Братвы. У него свои счеты с Магуайрами, судя по всем боям, которые они назначили с ирландскими бойцами. В наши дни единственные ирландцы, которых он впускает, — это Маккарти.

Найл не отвечает Петрову. Его глаза устремлены только на меня, налитые кровью и безумные от ярости, когда он поворачивает лицо вверх, чтобы плюнуть в меня:

— Мы достанем тебя отовсюду. Ты никогда не будешь в безопасности. Даже после того, как умрешь, Рокси найдет тебя на том свете и разорвет твою душу на кусочки…

Я оборвал его, сжав руку у него на горле, превратив угрозы в сдавленное бульканье.

— Я разберусь с ним, — говорю я Петрову.

Петров размышляет, его челюсть подергивается от гнева. С одной стороны, это его территория, и Магуайры преступили, вопреки его предупреждению. С другой стороны, владение — это девять десятых закона, и ему придется вырвать Найла из моих рук, если он хочет наказать его сам.

Кроме того, вот-вот начнется главный бой. Петрову нужно принимать ставки, продавать напитки и улаживать множество других потенциальных конфликтов на площадке.

— Можешь воспользоваться подвалом, — неохотно предлагает он.

— Идеально.

Я тащу Найла вниз по тускло освещенным цементным ступенькам, за мной следуют Юрий и Эммануэль. Эммануэль сопровождает Клэр. Впервые с тех пор, как я вызволил нас из тюрьмы, ее глаза бегают по сторонам в поисках выхода, как будто она хочет убежать.

В подвале мрачно и сыро. Настолько грязно и темно, что по контрасту с ним Яма выглядит почти роскошно. Пространство без окон освещается только одной лампочкой, свет которой меняется влево и вправо, когда лампочка болтается на проводе, создавая ощущение, что вся комната раскачивается.

— Встань там, — говорю я Клэр, указывая на дальний угол. — Не двигайся и не говори.

Бледная и испуганная, она послушно идет в угол, Эммануэль рядом с ней.

Я швыряю Найла на металлический складной стул, ржавые ножки почти ломаются под его весом.

— Мы, блять, доберемся до тебя, — рычит Найл, брызжа слюной. — Мне все равно, убьешь ты меня или нет. Отец придет за тобой, и мои дяди, и двоюродные братья… нас сотня, и мы никогда не остановимся…

— Я прекрасно знаю, что вы, ирландцы, плодитесь, как кролики, — усмехаюсь я, раздраженный глубоким порезом на своем бицепсе, любезно оставленным ножом Найла.

С другой стороны, я чувствую что-то почти похожее на жалость. С его стороны было гребаным безумием нападать на меня. Найл — достойный боец, под метр-восемьдесят, но он хрупкого телосложения, и ему всего двадцать лет. Он младший брат Рокси, и мы достаточно знакомы, чтобы он знал: его шансы в бою против меня равны нулю.

Несмотря на его буйство, я вижу, что Найл напуган, он дрожит, как осиновый лист. Ничего удивительного. Эти чертовы ирландцы похожи на стаю крыс, окружавших меня повсюду, куда бы я ни пошел. Я должен свернуть ему шею прямо сейчас. Но Рокси всегда защищала своего младшего брата, даже когда он вел себя как полный придурок. Она бы не хотела, чтобы я причинил ему боль.

— Послушай меня, — говорю я Найлу, мой тон серьезен, как никогда. — Я не убивал Рокси.

Найл издает насмешливый фыркающий звук.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, Юрий бьет его по челюсти, отбрасывая стул назад, череп Найла соприкасается с цементом.

Клэр кричит:

— Стой! Он всего лишь ребенок!

Она отрывается от Эммануэля, бежит ко мне, практически бросаясь на Найла, чтобы защитить его от меня.

— Отойди от него, — рычу я.

— Нет! — Клэр плачет. — Я не собираюсь стоять здесь и смотреть, как ты пытаешь его!

Я хватаю ее за руку и дергаю вверх, разворачивая лицом к себе. Тычу пальцем прямо ей в лицо, шипя:

— Блять, лучше не вмешивайся в мои дела.

Клэр отшатывается, напуганная выражением моего лица. Эммануэль снова хватает ее, грубее, чем необходимо, и тащит обратно в угол. Я не наказываю его.

Клэр должна знать свое место. Только потому, что мы говорили о книга, это не дает ей никакой гребаной свободы действий, чтобы бросить мне вызов.

Я тоже бросаю взгляд на Юрия, молча говоря ему, чтобы он успокоился. Не из-за Клэр, а потому, что я не собираюсь раскалывать Найлу череп. По крайней мере, не прямо сейчас.

Огорченный, Юрий снова поднимает стул вертикально. Найл падает вперед с ошеломленным выражением лица, из уголка его рта течет кровь. Его песочного цвета волосы ниспадают на лицо, а голубые глаза расфокусированы.

— Я не собираюсь повторять снова, — тихо говорю я Найлу. — Я не причинял вреда Рокси. И докажу это твоему отцу. Но мне нужно время. И информация.

Найл моргает, глядя на меня. Я не могу сказать, то ли он в полубессознательном состоянии от удара по голове, то ли обдумывает мои слова.

— Рокси встречалась с Эваном Портером? — говорю я. — Меня не волнует, изменяла ли она. Но мне нужно знать правду.

Эван — бывший парень Рокси. Он был совсем не рад, когда она разорвала их отношения, чтобы согласиться с условиями брачного контракта. Он просто мелкий жулик, никому из тех, кому Коннор Магуайр никогда бы не позволил жениться на своей дочери. Но он жесток и, возможно, был достаточно зол, чтобы выместить свою ярость на Рокси и мне.

— Нет, — бормочет Найл распухшими губами через мгновение. — Она знала, что нельзя. Мой отец не допустил бы этого.

Возможно, это правда. Коннор Магуайр — пугающий человек, суровый и авторитарный по отношению к своим двум детям. Тем не менее, Рокси не раз бросала ему вызов.

— Ты видел Рокси за неделю до ее смерти? — я требую от Найла.

Он начинает приходить в себя, а вместе с ним и свое нежелание помогать мне каким-либо образом.

— Ты не обманешь меня, заставив думать, что тебе не насрать, — усмехается он. — Этот прием «инспектора Клузо»[7] никого не обманет…

Юрий снова делает шаг вперед, и я издаю шипящий звук, чтобы напомнить ему отступить. Юрий смотрит на меня в замешательстве. Обычно мы уже вырываем ногти плоскогубцами.

Что ж, в его словах есть смысл.

Шагнув вперед, я хватаю Найла за горло и поднимаю его со стула и кидаю на пол.

— Может, я и не убивал Рокси, но я сверну твою гребаную шею, если ты мне не ответишь, — рычу я прямо ему в лицо. — Я пытаюсь оказать вашей семье любезность. Если вы мне не поможете, я убью всех до единого. Каждого дядю, каждого кузена.

Найл бормочет что-то, его лицо багровеет, а губы синеют. Я немного ослабляю хватку.

— Да, — хрипит он. — Я видел ее за три дня до этого.

— Где она взяла вино? — требую я.

— Что… какое вино? — он задыхается, его пальцы цепляются за пол, пока я удерживаю его одной рукой, сжимая горло.

— Вино, которое мы пили той ночью! Где она его взяла? Оно было дорогим, «Шато Марго». Оно из погреба твоего отца?

— Он не… не пьет…

Я опускаю его, чтобы он мог говорить немного четче, но не убираю руку с его горла.

— Он не пьет вино! — Найл ахает. — Только виски.

Я сажу его обратно на стул.

Слышу вздох облегчения Клэр на другом конце комнаты, хотя и не смотрю на нее.

— Отведи его домой, — говорю я Юрию.

— Разве мы не должны держать его? — говорит Юрий. — На случай, если Магуайр снова придет за тобой?

— Я думаю, мы должны убить его, — категорично говорит Эммануэль. — Их невозможно переубедить. И Петрову не понравится, если ты так легко его отпустишь.

— Меня не волнует, чего хочет Петров, — говорю я. — Это касается только меня и Магуайров, — затем, повернувшись к Найлу, я добавляю: — Скажи своему отцу, что, что, если бы я убил Рокси, я бы убил и тебя тоже. Тот, кто это сделал, хочет войны между нами. Я не собираюсь давать им то, что они хотят.

Я мотаю головой в сторону Клэр.

— Ты. Сюда. Быстро.

Она бледная и измученная, переводит взгляд с разбитого лица Найла на мою правую руку, на костяшках которой кровь этого придурка.

— Сейчас же! — я кричу, она подскакивает.

Она неохотно присоединяется ко мне, хотя и не стоит так близко, как раньше.

И дико раздражает меня этим.

Схватив ее за руку, я грубо тащу ее к машине.

— Отпусти меня! — кричит она. — Я сама могу идти.

— Ты ни хрена не сделаешь без моего разрешения, — шиплю я на нее. — И не будешь вмешиваться, когда я работаю.

— Это работа? — она плачет. — Избивать двадцатилетнего парня, который только что потерял свою сестру?

Я поворачиваюсь к ней.

— Как думаешь, есть ли возрастное ограничение, чтобы размахивать ножом или нажимать на курок? Я только что, блять, сказал тебе, что убил человека в детстве. Найл вонзил бы этот нож прямо в мое сердце, если бы я дал ему шанс.

— Он не подходил близко, — говорит Клэр.

— Это не игра. А если и так, я бы писал правила, а не ты. Ты понятия не имеешь, с кем мы имеем дело, и на что они способны.

Я рывком открываю заднюю дверь внедорожника и практически запихиваю ее на заднее сиденье. Затем забираюсь вслед за ней.

— Ты видишь какие-нибудь газеты с твоим лицом? — требую я. — Ты слышала свое имя в новостях?

— Нет, — заикается она. — Но я не смотрела…

— Ты можешь смотреть весь чертов день и не услышишь ни звука о Клэр Найтингейл, или Клэр Валенсия, или как там ты, блять, хочешь себя называть. Твой отец все замял. Он предпочел рискнуть, что я запихну тебя в чемодан и закопаю в лесу, лишь бы не было огласки о похищении его дочери. Не говоря уже о том, какое внимание это привлекло бы к моему осуждению.

Клэр тяжело сглатывает, глядя на мое разъяренное лицо.

— Ты лжешь, — говорит она.

— Когда я тебе лгал? — рычу я. — Назови хоть один гребаный раз.

Ее рот открывается, но не издает ни звука.

— Ты хочешь выяснить, что происходит на самом деле? — требую я. — Ты действительно хочешь знать правду?

— Да, — шепчет она.

— Тогда работай со мной. Помогай мне. И не вмешивайся, блять, в мои методы.

— Хорошо, — говорит она так тихо, что я едва слышу ее. — Я поняла.

— Пока что не поняла, — говорю я, расстегивая ремень.

— Что ты делаешь? — пищит она.

— Я сказал, что, если ты ослушаешься меня, будут последствия.

— Я не…

— Разве я не говорил тебе оставаться в углу и держать рот на замке? Я не собирался убивать Найла. Но если бы решил, это было бы правильным поступком. И в любом случае, не тебе меня судить.

— Мне жаль, — говорит Клэр, ее глаза перебегают с моего лица на ремень и обратно.

— Пока еще нет, — отвечаю я. — Но скоро точно будет жаль.

Клэр пытается броситься к двери, пальцы дико царапают ручку.

К несчастью для нее, двери внедорожника может открыть только водитель. Как в полицейской машине. И так же, как у полицейского, у меня есть вкус к наказанию.

Схватив ее за горло, я перекидываю ее через свои колени и срываю с нее джинсы до колен. Нижнее белье вместе с ними, обнажая молочно-белую задницу, которая практически напрашивается на порку.

— Отпусти меня, животное! — кричит она, брыкаясь, извиваясь и пытаясь вырваться. — Не смей, сука!

Это первый раз, когда я слышу, как она ругается.

— Следи за своим ртом, маленькая птичка, — говорю я, — или я прополощу его чем-нибудь таким, что тебе не понравится. Прими свое наказание, и я буду с тобой помягче. Скажи: «Мне жаль, папочка, пожалуйста, прости меня».

— Отпусти меня сейчас же, блять! — Клэр визжит.

— Неправильный ответ.

Я взмахиваю ремнем, сильно шлепая ее по заднице.

Удар!

Ее плоть покрывается рябью от удара, и ярко-розовая полоса отмечает белоснежную кожу.

Клэр воет.

— Ау-у! Что за…

Удар!

Я бью по другой ягодице, еще сильнее.

Клэр снова плачет, и теперь в ее голосе отчетливо слышатся рыдания.

Недостаточно.

Удар!

На этот раз я бью ее по задней части бедер, и ее крик такой высокий, будто сейчас разобьет стекло.

— Остановись, пожалуйста, прости! — рыдает она.

Удар!

— Не очень убедительно. Заставь меня поверить, что ты сожалеешь.

— Прости меня, папочка! — плачет она.

— Немного лучше. Но я же сказал тебе не варажаться.

— Ты все время выражаешься!

Удар!

— Ай! Ты, ублюдок…

Удар! Удар! Удар!

Теперь она действительно плачет.

Я бросаю ремень. Затем расстегиваю молнию на брюках, освобождая свой тяжелый и набухший член.

— Моли о прощении, — говорю я ей.

Я не насаживаю ее голову силой на свой член. Я жду, когда она обхватит своей тонкой маленькой ручкой ствол и поднесет головку к своему теплому, влажному рту.

Все еще тихо всхлипывая, она берет мой член в рот и начинает сосать.

— Хорошая девочка, — рычу я.

Я чувствую, как дрожь удовольствия пробегает по ее спине от моего комплимента.

Провожу своими пальцами по ее волосам, нежно массируя кожу головы.

Ее горло расслабляется, и рот опускается ниже по моему члену, шелковистый язычок танцует вокруг головки.

Ее техника пробная, непрактичная, но она так же стремится угодить, как я и предполагал. Она облизывает и посасывает, внимательно прислушиваясь к моим ободряющим стонам, которые подстегивают ее к еще большему энтузиазму.

Точно так же, как она ненавидит быть паинькой, она любит получать вознаграждение. Прямо как маленькая сабмиссив.

— Глубже, — приказываю я.

Она послушно пытается протолкнуть мой член глубже в свое горло, давится.

Я наклоняюсь и начинаю массировать ее задницу, красную и пульсирующую от порки.

Она тихонько всхлипывает, когда я прикасаюсь к обнаженной плоти, всхлип превращается в стон удовольствия, когда я провожу рукой дальше вниз по ее складкам.

Она пиздец какая влажная, мои пальцы погружаются в нее с легкостью.

Она стонет вокруг моего члена, выгибая спину, умоляя о большем.

Я трахаю ее пальцами, толкая их внутрь и наружу в такт толчкам моего члена в ее рот. Чем глубже она берет мой член, тем сильнее я тереблю ее пальцами.

Она тяжело дышит вокруг моего члена, скачет верхом на моих пальцах, вся ее спина раскраснелась почти так же, как и ее задница.

Ее страстный любительский минет доставляет больше удовольствия, чем отсос от профессиональной шлюхи. Она отчаянно хочет доставить мне удовольствие. Она пробует все, что только может придумать, толкается все сильнее и быстрее, чтобы заслужить мое прикосновение к ее киске, лишь бы кончить.

— Пора промыть этот грязный рот, — рычу я.

Я погружаю свой член в ее горло, сильно накачиваясь.

В то же время я просовываю в нее два пальца и тру указательным пальцем клитор.

Клэр издает мучительный булькающий звук, когда начинает кончать. Я чувствую, как ее киска сжимается и подергивается вокруг моих пальцев.

Я погружаю свои яйца ей в рот, горячий поток спермы стекает прямо в ее горло. Клэр, кажется, даже не замечает этого — она потеряна в муках собственного оргазма, нечувствительна ни к вкусу, ни к звуку, ни к необходимости дышать.

Все мое тело сотрясается, когда я продолжаю кончать, это самый долгий оргазм, который я когда-либо испытывал. Кажется бесконечным, волна за волной удовольствия пульсирует во мне, когда я достигаю именно того, что представлял в тюремной камере.

Реальность намного лучше, чем фантазия.

Не мог и представить Клэр такой нетерпеливой, такой уступчивой и так постыдно покрасневшей, когда она наконец садится, вытирая рот.

Она смущена тем, как сильно кончила, и как уступила моим требованиям. Она даже не может посмотреть мне в глаза.

Я притягиваю ее ближе к себе, снова поглаживая по волосам.

— Не стыдись, маленькая птичка, — шепчу я ей на ухо. — Ты не можешь бороться со мной. Смотри, как приятно подчиняться…

И хотя она не отвечает мне, не признается вслух, я чувствую, как ее тело расслабляется рядом со мной, и как она погружается в тепло моей груди.

Клэр

Каким-то образом я вернулась на свое место. Пристегнулась. Ошеломленно смотрю вниз на ремень безопасности. Все кажется сюрреалистичным.

Я все еще чувствую огненную кожаную плеть на своей заднице и бедрах, но болезненные ощущения от наказания уже начали исчезать, сменившись теплотой.

Уверена, что это из-за оргазма.

Он перевязал порез на руке, который уже начал заживать, как будто у него есть какая-то сверхчеловеческая сила. Я, с другой стороны, все еще залечиваю свои раны.

— Этим ты занимаешься? — спрашиваю я тихим шепотом. Стараюсь, чтобы в моем голосе не было обиды.

Не знаю, куда мы направляемся, но эта дорога мне незнакома. Еще бы. Хотя уверена, что он с удовольствием потащил бы меня обратно в секс-клуб, но он стал мишенью и не может вернуться в одно и то же место дважды.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он. За окном сгущаются сумерки, светло-серо-голубые с меланхоличным оттенком. Его большая, грубая рука — та самая рука, которая довела меня до оргазма всего несколько мгновений назад — ложится на мое левое бедро. Он делает вдох. Интересно, осознает ли он, что сделал.

— Ну, в отношениях. Девушка бросает тебе вызов — ты наказываешь ее. Доминируешь над ней. Доводишь до оргазма. И так заставляешь ее подчиниться.

Такое забавное выражение — заставить кого-то подчиниться. Однажды я прочитала это в интернете и подумала, что это странно, но по какой-то причине сейчас это слово вполне подходит.

Почему мы говорим об этом? Почему я заговорила об этом? Я не хочу говорить о том, что он делал с другой женщиной, так же как не хочу снова чувствовать этот безжалостный укус его ремня.

По крайней мере, пока что.

Он ухмыляется. Мне нравится эта ухмылка.

— Нет.

— Константин, не ври. Ты лучше этого.

— Я же сказал тебе, маленькая птичка, я не вру. Говорю правду. Доминировал ли я над женщинами? Да, — грубая грань его акцента делает каждое слово резким.

Он пожимает плечами, прежде чем резко повернуть налево, и мы поднимаемся на небольшой холм.

— Шлепал ли я женщину раньше? Тоже да. Мне нравятся извращенные вещи, и мне нравится все контролировать. Это ты уже поняла.

Ах, да. Можно и так сказать.

— Но у меня нет отношений с женщинами, Клэр. Так что, нет. Ты знаешь, что мы с Рокси были помолвлены по договоренности, без любви. То, что мы здесь сделали, было лишь между нами, — он заезжает в гараж и останавливается на втором этаже в месте с надписью «частная парковка». На его лице задумчивое выражение, как будто он хочет сказать что-то еще, но не может заставить себя сделать это.

Он полностью поворачивается ко мне, вся сила его взгляда проникает внутрь.

— У нас были долгие дни. На одну ночь мы свободны от преследовавших нас по пятам адских псов, — он подавляет вздох, но я замечаю усталость, которая пересекает его черты.

Касаясь моей щеки с удивительной нежностью, он говорит:

— Сегодня вечером мы отдохнем.

Я киваю. Мысль о побеге или о том, чтобы добраться до моей семьи, стала далекой и приглушенной. Я сердцем чувствую, что его подставили. Что он не убивал Рокси. В том, как он допрашивал человека в подвале ранее, была искренность, которую нельзя отрицать. Но не только это. То, как он себя вел, вопросы, которые он задавал…

Если он виновен в ее убийстве, зачем ему проводить свое время так близко к месту своего краха? Если бы он был виновен в ее убийстве, он был бы сейчас так далеко отсюда, что они никогда бы его не нашли. У него есть деньги, связи и ресурсы. Но вот он здесь, прочесывает подбрюшье Пустоши в поисках человека, ответственного за смерть Рокси, потому что он невиновный.

Я верю Константину. На самом деле, я даже верю, что я для него особенная. И все же…

— Что? — спрашивает он, мгновенно замечая смятение, которое я пытаюсь скрыть. — Говори, Клэр. Скажи мне, что тебя беспокоит.

Сделав глубокий вдох, я признаю:

— Я знаю, что это был брак по договоренности. Но ты, кажется… очень хотел отомстить за нее.

Константин вздыхает. Впервые вижу на его лице нечто большее, чем усталость; вижу глубокую печаль. Это ранит меня до глубины души.

— Я не мщу за Рокси, — признается он. — Я мщу за нашего ребенка.

Мое сердце падает, как камень.

— Она была беременна? — шепчу я.

— Да. Всего два месяца, но она носила моего сына и наследника.

— Мне так жаль. Этого не было в отчете…

Он горько смеется.

— Меня не обвиняли в этом убийстве. И никто не заплатит за это, если я не заставлю их заплатить.

Мое сочувствие подобно водовороту, разрушающему изнутри. Я не знаю, что сказать. Я ничего не могу сказать, чтобы утешить его.

Вместо этого я просто вкладываю свою руку в его и крепко держу.

Константин сжимает в ответ, достаточно сильно, чуть не раздавливая пальцы.

— Пусть это тебя не беспокоит, маленькая птичка, — говорит он. — Это мое бремя.

Большие окна открывают нам вид из парковки. Мы подъехали к зданию такого размера и величия, что я пораженно поднимаю глаза.

— Где мы? — спрашиваю я, медленно выбираясь из машины. Мой голос замирает от благоговения, когда я вижу роскошный коридор. Я много путешествовала со своей семьей и никогда не видела такой роскоши, как эта. Полы выложены сверкающим мрамором с золотыми акцентами, из динамиков над головой звучит тихая музыка, а двери лифта поблескивают. На столах стоят большие вазы с ароматными свежими розовыми и белыми цветами, а охранники в форме кланяются.

— Сюда, сэр, — говорит Константину один из охранников.

Взмахом руки лифт бесшумно открывается, открывая роскошный бордовый ковер и встроенное освещение над зеркалами. Картина роскоши.

— Общественный или частный, сэр? — осунувшееся лицо мужчины не выражает никаких эмоций. Он либо не знает, кто такой Константин и чем он занимается, либо у него есть отличный способ скрыть это.

— Частный, спасибо, — я замечаю, как он сует охраннику сложенные купюры, прежде чем ведет меня к лифту. Дверь плавно закрывается перед нами. Я моргаю, уставившись на свое блестящее отражение. Мои щеки порозовели, глаза блестят. При воспоминании о том, что заставило меня покраснеть, румянец становится еще гуще.

— Это частный лифт в отеле, — говорит Константин мне на ухо. Ах, уединенный вход, которым могут пользоваться политики или известные музыканты. Он кладет руки мне на талию, притягивая ближе к себе. Я чувствую, как его член прижимается к моей заднице.

— Тебя возбудило мое наказание? — спрашиваю я хриплым голосом, который не узнаю как свой собственный.

— Ты, блять, понятия не имеешь насколько, маленькая птичка. У меня очень сильно встал, когда я наказывал тебя, а ты боролась и извивалась. Но когда твой рот открылся, пока ты кончала, меня добило… с тех пор я мучительно тверд.

Я краснею.

— Это не совсем справедливо.

— Никогда не говорил, что это так.

Дверь лифта открывается, показывая роскошный коридор, похожий на тот, что находится внизу, с богатой золотой отделкой. Сверкающий мрамор, толстый плюшевый ковер, цветы в больших, щедрых вазах, чарующий аромат.

Он хочет отдохнуть.

Ночь, свободная от драк с людьми, от того, чтобы прятаться от погони и выяснить, кто несет ответственность за смерть Рокси — и ужасную потерю его ребенка. Ночь отдыха от того, чтобы нести на себе всю тяжесть.

Его большая, грубая рука находит мою, когда мы идем по коридору. Каждый шаг отдает в саднящие ягодицы. Я до сих пор не могу поверить, что у него хватило наглости так меня выпороть. Все еще не могу поверить, что мне… понравилось? Разве? Ну, нет. Это было слишком больно, но… то, как я кончила — это уже другая история.

Невозможно сказать, где я нахожусь. Я путешествовала, но никогда не был в Пустоши, а за пределами собственно города слишком много отелей, чтобы их сосчитать. Однако вопрос остается открытым. Если бы я знала, где нахожусь, попыталась бы я сбежать? Нет. Сейчас я зашла слишком далеко. Я должна помочь ему найти убийцу Рокси. И если это мой отец… не могу даже думать об этом.

С быстрым щелчком карточки дверь отпирается. Он толкает ее внутрь и тянет меня за собой.

— О боже мой, — выдыхаю я, когда он впускает меня. Я раньше жила в роскоши, но это потрясающе. Удобная мебель, комната оформлена в естественных тонах с великолепными акцентами. Тут примерно еще пять комнат, одна ванная, похожая на спа, и одна с джакузи и баром на балконе.

— Вау. Это невероятно. Ты был здесь раньше?

Он оглядывается вокруг и пожимает плечами.

— Нет. Отелем владеет отец Эммануэля.

— Ах. Значит, ты здесь в безопасности?

Его брови немного приподнимаются.

— Да, мы здесь в безопасности. Люди у двери, которые впустили меня — охрана братства. Никто не доберется до нас через них.

Я замечаю в нем усталость. На костяшках его пальцев все еще видны слабые следы крови после допроса Найла Магуайра, и есть несколько рваных ран, которых я раньше не видела.

— Пойдем, Клэр, — он протягивает мне руку, его большая ладонь обращена вверх. Ждет меня.

Я делаю шаг к нему и провожу ладонью по его руке. Так нежно, что сначала едва замечаю, он притягивает меня к себе и целует в щеку.

— Милая девочка, — шепчет он мне на ухо. — Милая, красивая, прелестная девочка.

Не знаю, что его так восхищает во мне.

Я все еще вижу обычную девушку, которая немного измождена после всего, что произошло. Я не та, кем он должен интересоваться или гордиться. Я настолько проста, насколько это вообще возможно. И все же, когда он смотрит на меня…

Делаю шаг к нему. Его тяжелые руки мягко ложатся мне на плечи.

— Ты выглядишь озадаченной, Клэр. Что такое? — его брови хмурятся, пока он ждет ответа. Я вздрагиваю, вспоминая, что он сделал в последний раз, когда я удостоилась такого сурового взгляда.

Качаю головой, но он заставляет меня посмотреть на него, схватив за подбородок.

— Ах, ах, маленькая птичка. Я задал тебе вопрос.

В его тоне есть нежные отголоски, отчего мое сердце бьется быстрее. Я все еще не оправилась от наказания, которое получила за непослушание.

— Ты для меня загадка, — говорю я прямо. Это правда. Он такой жестокий и порочный, но в нем есть и нежная сторона, которую, держу пари, очень, очень немногие видели…

Он не спрашивает меня почему и не подвергает сомнению мое заявление. Он только вздыхает и кивает.

— Понимаю.

— Правда?

— Конечно. Все отношения в моей жизни, от родителей до друзей, были сложными по одной и той же причине.

Я не подвергаю это сомнению. Я верю ему.

Его телефон вибрирует в кармане.

— Стой тут.

Не двигаюсь. Едва дышу. После сегодняшнего дня я физически не в состоянии бросить ему вызов.

И вот так просто нежная сторона Константина исчезла, ее место занял безжалостный убийца. Он ругается по-русски, затем задает несколько вопросов глубоким, резким голосом, в котором звучит властность. Ничего не понимаю, но все равно дрожу.

Я отворачиваюсь от резкого звука его язвительных слов, но он хватает меня сзади за футболку и притягивает к себе. Мое тело врезается в его. Он выключает телефон и швыряет его. Я ахаю, но тот приземляется на кучу подушек на большом, пушистом диване. Он заглушает мой вздох поцелуем.

С резким стоном его язык касается моего, и мое тело сотрясается от удовольствия, как будто вспоминая отголосок недавнего оргазма. Его пальцы запутались в моих волосах и причиняют болезненный, эротический толчок, который проникает глубоко в мое сердце. Я стону, и это только больше подбадривает его.

Сжав пальцы, он оттягивает мою голову назад, и когда мой рот открывается в судорожном вздохе, он углубляет поцелуй. Возможно, у Константина и есть нежная сторона, но в этом поцелуе проявилась другая. Его губы кусаются, пальцы тянут, тело прижимает мое к своему, как будто он хочет проглотить меня целиком. И мое тело реагирует, как будто я интуитивно знаю, что будет дальше.

Его рот перемещается от моих губ к подбородку, неторопливо, но настойчиво, в то же время он быстро раздевает меня.

— Я хочу тебя обнаженной, маленькая птичка. Я хочу тебя видеть. Хочу попробовать тебя на вкус. Хочу поглотить тебя.

Я почти стону только от его слов, быстро помогаю ему раздеть меня. Сброшенная одежда валяется у моих ног, и когда я стою перед ним обнаженная, он с минуту любуется мной.

— Чертовски красиво, — говорит он, его глаза светятся удивлением и похотью. Я задыхаюсь, когда его огромные руки обхватывают мою ноющую задницу и сжимают. — Все еще болит, Клэр? Скажи «нет», и я снова разожгу этот огонь для тебя, — предупреждает он.

— Ох, я просто умираю, — бормочу я, что вызывает у меня кривую улыбку. Я чувствую себя странно, ведь он все еще полностью одет, как будто это подчеркивает наш дисбаланс в силе.

Он хлопает ладонью по моей заднице, что причиняет адскую боль, затем обхватывает и дергает меня вверх. Мои ноги инстинктивно обвиваются вокруг него. Мое тело в огне. Моя голова откидывается назад, и он проводит языком по моей шее, груди, его массивные руки твердые, но нежные. Мы идем в спальню. Я смутно вижу большое окно и мерцающий свет, а когда мы входим в комнату, то вижу огромную кровать.

С неохотой он снимает меня со своего тела и ставит на пол. Его голос грохочет, как битое стекло.

— Раздень меня, птичка.

Я тянусь к его рубашке и задираю ее, ткань комкается в моих пальцах. Она падает на пол. Я никогда не была с ним так близко, и ничего не могу с собой поделать. Открываю рот, провожу пальцами по его телу, его точеным плечам, мускулистым рукам. Опираюсь на его плечи, обхватываю его руками, наклоняюсь ртом к его груди и провожу языком по его соску.

— Боже, — проклинает он. Улыбаюсь про себя, когда его штаны натягиваются от силы эрекции. Сжимаю бедра вместе, сердце болит от желания почувствовать его в себе.

Облизываю губы и медленно опускаюсь на пол. Мягкий, бархатистый ковер касается колен. Мои пальцы дрожат, когда я тянусь к пряжке ремня. Помню, как ему понравилось, когда я отсосала у него, и не терпится попробовать снова. Я никогда раньше не делала этого для мужчины, и промокла, просто услышав, как он стонет от удовольствия. Расстегиваю его ремень так быстро, как только могу, затем снимаю его с петелек. Собираюсь бросить его на кровать, но он забирает ремень у меня из рук.

— Ах, ах, Клэр. Отдай это мне.

Я замираю. Он же не будет шлепать меня сейчас? Нет. С лукавым блеском в глазах он надевает его мне на голову и затягивает петлю на моей шее. Пульс учащается. Что он делает?

— Сними.

Дрожащими руками я расстегиваю его штаны и спускаю их. Его эрекция поднимается. Я тяжело сглатываю, охваченная безудержным вожделением. Тянусь к его боксерам и спихиваю их вниз, обхватываю его толстый, покрытый венами ствол и наклоняюсь ближе. Провожу языком по самому кончику, а затем громко стону от соленого вкуса.

Закрываю глаза и полностью беру его в рот, как раз в тот момент, когда он затягивает ремень вокруг моей шеи. Я могу дышать, но мне нужно сосредоточиться. Опьяняюсь от возбуждения и слегка задыхаюсь, но единственное, что я могу чувствовать прямо сейчас, — это порочная, ни с чем не сравнимая похоть, которая течет по моему телу подобно току. Я посасываю и дразню, прежде чем провести ртом по его стволу, снова и снова.

Мне нравится, как он затягивает самодельную петлю на моей шее, предупреждая о том, насколько он опасен, как близко к краю безумия мы катаемся. Мне нравится чувствовать его свободную руку в волосах, дергающую и направляющую мою голову, чтобы доставить ему удовольствие.

— Хватит, — скрежещет он. — Я хочу быть в твоей киске, когда кончу.

Ремень обвивается вокруг меня, и он быстро снимает его и отбрасывает в сторону.

— Вставай, — приказывает он, рывком поднимая меня на ноги. Раздраженный моей медлительностью на дрожащих ногах, он поднимает меня и несет в маленькую комнату — чулан? Он включает свет, и комнату слабо освещает. Я ахаю. Это что-то вроде гардеробной, украшенной зеркалами. Здесь нет ни стен, ни окон, только зеркала.

Не говоря ни слова, он берет мои руки и прижимает их к одному из зеркал, стоя позади. Поверхность прохладная. Своей ногой он мягко толкает мою внутреннюю часть икры.

— Раздвинь ножки для меня, — моя киска сжимается. Блять.

Я смотрю в зеркало, когда он занимает позицию, его огромные, покрытые татуировками пальцы так контрастируют с кремовой белизной моих бедер. Я полностью обрисована грубым, мускулистым, татуированным альфа-самцом.

Мои руки перед собой, ноги раздвинуты, он направляет свой член в меня. Его глубокий, мужской стон делает меня невероятно влажной. Я не могу дышать. Не могу думать. Только чувствовать и наблюдать.

Его глаза удерживают мои в зеркале, когда он скользит внутрь. Это восхитительное чувство, не похожее ни на что, что я когда-либо испытывала раньше. Я наполнена им. Так идеально и блаженно наполнена.

— О Боже, — бормочу я, когда он двигает бедрами. Удовольствие пронзает мое тело, а я еще даже не достигла оргазма. Этот ракурс, его размер и мое безумно возбужденное тело…

— Не двигайся, — приказывает он, предупреждающе хлопая по бедру.

Я стону в ответ, как раз когда он толкается. Снова и снова он посылает волны эйфории по моим конечностям, ни разу не отрывая взгляда.

— Ты моя, — твердит он, подводя меня к самому краю. — Моя, черт возьми.

Он удерживает мой взгляд с последним толчком, который чуть не раскалывает на части. Я вскрикиваю, интенсивность оргазма слишком велика. Полный экстаз, пронизанный каждым нервом. Он рычит, освобождаясь; его пальцы, сжимающие мои бедра, причиняют боль, но я не хочу, чтобы он останавливался. Это все, что мне нужно.

— Да, — стону я, мое тело содрогается от спазмов чистого, неподдельного блаженства, эхом отдающихся во мне. — Константин. Да.

Константин

Интересно, что Клэр имела в виду, когда сказала «да»?

Соглашалась ли она с тем, что принадлежит мне, или она просто потерялась в своем оргазме?

У меня были планы на Клэр. Я намеревался использовать ее как оружие против ее отца.

Но чем больше времени я провожу с ней, тем меньше мне хочется поторговаться ее жизнью.

Я вообще не хочу ее отдавать.

Никогда не испытывал подобного влечения.

На ощупь ее кожа не похожа на обычную человеческую — шелковистая текстура так же непохожа на кожу других женщин, в сравнении как бархат и шерсть. Ее запах опьяняет меня. И хватка ее киски вокруг моего члена как будто создана лишь для меня.

Ее природное упрямство против потребности понравиться мне — восхитительная дихотомия, которую я не могу не использовать. Мне нравится, как она пытается сопротивляться, но лишь беспомощно тонет в желании, равном моему собственному.

Она спит, а я наблюдаю за невинной пустотой ее дремлющего лица, за тем, как поднимаются и опускаются ее изящные плечи.

Она голая под простыней.

Я уже жажду снова обнажить это тело, от которого кровь приливает к моему члену еще до того, как я прикасаюсь к ней.

Мне требуется вся сила воли, чтобы оставить ее в покое.

Вместо этого я обдумываю свой следующий шаг.

Юрий разыскал поставщика этого дорогого вина. Очевидно, его доставили к нам домой в тот день, когда Рокси откупорила его. Она была дурой, приняв подарок, не подтвердив отправителя, и я был дураком, выпив его с ней, не осознавая, что Рокси никогда бы не потратила столько собственных денег на вещь без бриллиантов.

Очевидно, мне нужно найти отправителя вина. Настоящего отправителя, а не то дерьмовое имя, которое было написано на счете или квитанции.

Я объясняю это Клэр, когда она наконец просыпается.

— Я пойду с тобой, — быстро говорит она.

— Думаешь, заложница сама решает, куда ей идти и где оставаться? — говорю я. — Помнишь, когда я был в Десмаксе, а ты сидела по другую сторону стола? Теперь все наоборот.

Клэр хмурится.

— Это не моя вина, что ты был в тюрьме, — говорит она. — И разве тебе не нужна моя помощь? — она колеблется. — Я думала, именно поэтому ты держал меня с собой…

Я вижу страх в ее глазах. Осознание того, что у меня могло быть много причин удерживать ее, и большинство из них неприятные.

— Никто не причинит тебе боль, — говорю я ей грубо.

— Никто, кроме тебя, — говорит она, следы от ремня все еще видны на ее заднице и бедрах.

— Делай, как я говорю, и больше не будет повода для наказания, — рычу я.

— Я пойду, — говорит Клэр, ее волевой дух снова поднимается. — Я хочу пойти с тобой.

— Зачем?

— Хочу знать правду, — твердо говорит она. — Если мой отец действительно способен посадить невиновного человека в тюрьму… тогда я хочу знать.

— Ну, — говорю я. — Невиновным его не назовешь.

— Невиновный в этом конкретном преступлении, — говорит Клэр с тенью улыбки на губах.

— Ты думаешь, что хочешь узнать, Клэр… но правда может быть болезненной. Разрушительной. Это не просто убьет будущее… а уничтожит даже приятные воспоминания в твоем сознании, изменяя все, что было раньше.

Клэр обдумывает это, ее лицо напряженное и мрачное.

— Я понимаю, — говорит она. — И все равно хочу знать.

— Ты можешь пойти со мной, — соглашаюсь я. — Но на этот раз никакого вмешательства.

После минутного колебания она кивает.

В нашем номере есть туалетные принадлежности и свежая одежда — на этот раз одежда действительно куплена для Клэр, а не позаимствована у сестры Юрия.

Я включаю воду в душе, все пять кранов. Комната наполняется паром, вода льется сверху дождем.

Я намеревался позволить Клэр принять душ первой, но как только вижу ее обнаженное тело, скользкое от мыла, то присоединяюсь к ней.

У нее отметины повсюду, не только на заднице. Я не был нежен прошлой ночью.

Возможно, вспомнив об этом, она намыливает мочалку и начинает мыть мое тело, нежно и бережно, как служанка. Надеясь доставить мне удовольствие.

Ее прикосновение в сочетании с горячей водой феноменально расслабляет. Я прислоняюсь к прохладному стеклу, позволяя ей намыливать мою грудь, живот и даже член. Он набухает, когда она моет мои яйца, которые тяжело ложатся на ее ладонь.

Клэр опускается на колени, чтобы вымыть мои ноги и даже верхушки ступней.

Есть что-то невероятно эротичное в ее склоненной голове, ее стройных плечах, ее внимательных прикосновениях. Она прикусывает край губы. Уверен, что если бы я прикоснулся к ее половым губкам, то обнаружил бы, что они мокрые не только от воды. Ей это нравится так же сильно, как и мне. Опускаясь передо мной на колени, ее сердце бьется быстрее.

Теперь мой член торчит прямо.

Клэр смотрит на меня, ожидая приказа, чтобы положить его в рот.

Вместо этого я говорю:

— Иди, сядь на ту скамейку.

Сбитая с толку, Клэр встает и занимает новую позицию на скамейке в душе.

Теперь это я преклоняю перед ней колени. Что-то новое в моем опыте.

Клэр была такой хорошей девочкой, она заслуживает награды.

И я тоже хочу вкуса этой сладкой киски.

Раздвигаю ее колени, обнажая ее влагалище.

Пальцами исследую ее самые интимные части.

Клэр краснеет, поднимая руку, как будто хочет оттолкнуть меня, но она знает, что лучше не пытаться остановить меня.

Когда ее половые губки приоткрыты, я вижу гладкий маленький бугорок ее клитора, крошечный и изысканно чувствительный. Провожу по нему подушечкой большого пальца. Ее колени пытаются сжаться вместе, но мои плечи не позволяют. Ее бедра дрожат, и она откидывает голову на стенку душа, тихо дыша.

Ее соски напряглись.

Я наклоняюсь вперед, прижимаясь ртом к ее влагалищу. Вдыхаю ее аромат, едва различимый сквозь мыльный пар, но тем не менее присутствующий — сладкий, насыщенный мускус, тоньше любых духов.

Провожу языком по ее щели, танцуя кончиком по клитору.

Теперь она ничего не может с собой поделать: она запускает руку в мои волосы и беспомощно стонет, прижимая мое лицо к своей киске.

Я лижу ее клитор долгими, ровными движениями, протягивая руку, чтобы погладить ее мыльную грудь. Прошлой ночью я был груб с ее сосками, покусывал и теребил их, пока она не начинала кричать.

Сегодня я нежно массирую ее грудь, провожу ладонями по соскам, заставляя ее стонать глубоко и беспомощно, как будто она готова на все, лишь бы я продолжал.

Кладу ее бедра себе на плечи, руки под ее попку, и одним движением встаю, поднимая ее в воздух.

Теперь она совершенно беспомощна, в ловушке на моих плечах, ее руки вцепились в мои волосы. Я погружаю свой язык глубоко в нее, а клитор трется о мое лицо.

Ее вздохи головокружительны и полны страсти. Уверен, что у нее кружится голова от жары в душе, вода льется прямо ей на голову, пар наполняет легкие.

Тем не менее, она прижимается бедрами к моему лицу, мои пальцы погружаются в мягкую плоть ее ягодиц, пока я трахаю ее своим языком.

Она начинает кончать. Я чувствую прилив феромонов, восхитительную химическую алхимию ее кульминации. Я прижимаюсь к ее клитору, выпивая каждую каплю ее сладости, пожирая ее.

Когда проходит первая волна, я хватаю ее за талию и скольжу вниз по своему телу, опуская ее на свой член. Она ахает, когда я проникаю в ее набухшую, чувствительную киску, ее бедра обвиваются вокруг моей талии, руки обнимают шею.

Мы трахаемся лицом к лицу, что я делаю почти так же редко, как делаю куни. Я целую ее, позволяя ей ощутить собственную сладость, задержавшуюся у меня во рту. Ее губы мягкие и припухшие, язык теплый.

Она начинает кончать снова, почти без перерыва, и я ловлю себя на том, что тоже кончаю, без предупреждения, без контроля.

Обычно мне приходится приложить усилия, чтобы кончить, я люблю трахаться жестко и агрессивно. Этот оргазм овладевает мной без согласия. Я взрываюсь внутри нее прежде, чем понимаю, что происходит. Сила происходящего настолько велика, что у меня слабеют ноги; я едва могу держать нас обоих.

Я толкаюсь в нее, все еще целуя, все еще глядя в эти большие темные глаза.

Знакомое чувство пронзает меня. Чувство грандиозности и правильности, которого я никогда не испытывал во время секса.

Это почти пугает меня.

Я опускаю ее, вырываясь, все мое тело дрожит.

— Что? — говорит Клэр. — Что не так?

— Ничего, — говорю я грубо.

Я не могу смотреть на ее лицо, раскрасневшееся от жара и удовольствия. Она сияет, как богиня. Не могу смотреть на нее.

— Одевайся, — приказываю я. — Пора идти.

***

Клэр спокойна, когда мы едем на винодельню.

Знаю, что она обеспокоена моей резкой сменой настроения. Почувствовала ли она то же самое? Поняла ли она, что, когда я посмотрел в ее глаза, мне показалось, что моя грудь разорвется, если я не отведу взгляд?

Винодельня находится в шикарной части Пустоши, районе, куда мне действительно не следовало бы ехать при данных обстоятельствах. Я должен был послать Юрия или Эммануэля, чтобы они справились с этим поручением, но не хочу этого делать — я начинаю испытывать странное чувство паранойи, относительно круга людей, которым доверяю.

Чувствую себя явно не в своей тарелке, паркуясь перед зеленым тентом с витиеватой надписью «Изысканное вино и цветы Бальдаччи».

Грузовик доставки также припаркован у входа — тот же темно-зеленый фургон, который, по словам Юрия, был замечен возле моего дома в день смерти Рокси.

Я протискиваюсь через парадную дверь, серебристые колокольчики звенят над головой, предупреждая владельца магазина, который торопливо выходит из задней части, одетый в накрахмаленный белый фартук, его темные волосы аккуратно причесаны, а на носу очки. Аромат свежих цветов смешивается с более насыщенными запахами красного вина и шоколада.

— Добро пожаловать! — говорит он. — Что я могу для вас сделать?

Его глаза скользят по чернилам на моих открытых участках кожи. Интересно, знает ли он, что я из Братвы.

— Скажите, кто прислал бутылку «Шато Марго» в мой дом пятого марта.

Владелец магазина хмурится, его густые черные брови сходятся в одну сплошную линию над крючковатым носом.

— Боюсь, это совершенно невозможно, сэр…

Одним движением я хватаю его за горло, швыряя о ближайший винный стеллаж. Несколько бутылок падают со своих мест и разбиваются о кафельный пол, заливая наши ботинки потоком едкого вина.

Я чувствую, как Клэр напрягается позади меня, но на этот раз она не пытается вмешаться.

— Ты скажешь мне именно то, что я хочу знать, или я разобью каждую гребаную бутылку в этом магазине о твою голову и подожгу все это место, — рычу я.

— Но мы… мы… мы не продаем Шато Марго! — бормочет он, его лицо быстро синеет.

— Константин, — бормочет Клэр, дергая меня за руку.

Я разворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть тощего паренька в таком же белом фартуке, выскальзывающего из боковой двери.

Я бросаю владельца магазина и бегу за ребенком. Он пытается вставить ключ в дверь фургона доставки, но когда видит, что я несусь за ним на максимальной скорости, он роняет ключи и вместо этого убегает по тротуару. Я мчусь за ним, ботинки стучат по асфальту, бегу со скоростью и силой полузащитника регби.

Догоняю парня, врезаюсь в него и сильно сбиваю с ног.

Он уже просит и умоляет, падая на бетон, его руки подняты в защите.

К сожалению, это не тот район, где никто не осмелился бы вмешаться в подобную драку — его крики привлекают покупателей из соседних магазинов. Я вижу, как несколько человек лихорадочно набирают на своих мобильных телефонах три цифры, безусловно, 911.

В этот момент темно-зеленый фургон с визгом подъезжает к обочине, Клэр высовывается из окна со стороны водителя, крича:

— Садись!

Я поднимаю парня за кофту и запихиваю его в кузов фургона, в полудюжину недоставленных букетов и нескольких ящиков вина.

— Веди! — кричу я Клэр.

— Куда?

— Куда угодно!

Я поворачиваюсь к парню.

— У тебя есть один гребаный шанс, ровно один, сказать мне, кто нанял тебя доставить бутылку Шато Марго в мой дом.

Парня трясет так сильно, что у него стучат зубы, и длинная царапина на лице кровоточит.

— Я не знаю его имени, клянусь, он принес вино, заплатил мне двести баксов, чтобы я его отвез, прости, чувак, я понятия не имел, что оно было отравлено или что-то в этом роде, я позже увидел новости о девушке, она была такой милой, когда я привез его, она даже дала мне чаевые, я бы никогда этого не сделал, если бы знал, прости!

Я смотрю на этого парня в полном недоумении, понимая, что он, должно быть, наблюдал, как меня осудили за убийство, которое он совершил невольно.

Я бы хотел свернуть его тощую шею.

Но он неверно истолковал факты — в вино было подмешано снотворное, оно не было отравлено. Я потерял сознание на полу. И Рокси умерла гораздо более ужасным способом.

— Кто тебе заплатил? — рычу я. — Расскажи все, что знаешь.

— У него были темные волосы, э-э, может быть, лет тридцати, одетый в пальто, обычное черное пальто…

— Обычное пальто? — шиплю я.

Я действительно, действительно хочу убить этого парня. Это самое тупорылое описание, которое я когда-либо слышал.

Вместо этого я вытаскиваю свой телефон из кармана и открываю профиль Рокси в Инстаграме.

Ненавижу социальные сети и никогда не позволял Рокси публиковать ни одной фотографии меня или нашего дома.

Но если пролистать далеко назад, то можно увидеть множество фотографий Эвана Портера.

— Это он? — требую я, тыча телефоном в лицо парню.

Он разглядывает бывшего парня Рокси, прищурившись, как будто пытается понять.

— Нет… — признается он вымученным тоном. — Это не он.

Да, он мог солгать, просто чтобы я ушел, но парень слишком напуган.

Я хочу швырнуть свой собственный телефон на пол фургона. Как, блять, я должен найти чувака с темными волосами и в гребанном «нормальном пальто»?

— Ты видел его машину? — требую я. — Что-нибудь еще?

— Нет, — стонет парень. — Ничего.

Клэр везет нас через пасторальные кварталы Пустоши, принадлежащие высшему классу, тщательно соблюдая скоростной режим, чтобы не привлекать внимания, пока я веду свой допрос на заднем сиденье.

— Остановись, — говорю я ей.

Она подъезжает к обочине.

Я открываю заднюю дверь.

— Убирайся нахуй, — говорю я парню. — А еще… — я сую ему в руку простую белую карточку с номером Юрия. — Если вспомнишь что-нибудь полезное, позвони по этому номеру. Не разговаривай ни с кем, кроме меня, ты понял?

Паренек яростно кивает.

— Если я узнаю, что ты лжешь мне, я найду тебя и убью, — обещаю я.

Когда я выпихиваю его и захлопываю дверь у него перед носом, слышу, как он кричит:

— Подожди, как мне теперь доставить заказы…

Но Клэр уезжает.

Я забираюсь на переднее сиденье.

— Мне жаль, — сочувственно говорит Клэр.

— Что ж, хорошо, что ты заметила этого парня. Мы знаем больше, чем знали раньше.

— Наверное, — говорит она, не убежденная. — Что дальше?

— Теперь мы поговорим с ирландцами.

Клэр вздыхает.

— Потому что в прошлый раз все прошло не гладко.

Клэр

Он измотан. Я вижу это в его чертах, на его лице.

Мы бросили фургон и нашли дорогу в другой отель. Он позвонил своим братьям, какой-то команде по уборке. Они вымыли фургон, стерли с него отпечатки пальцев и выбросили его. Подбросили нас до другого шикарного отеля.

— Почему мы не могли вернуться в отель, в котором останавливались прошлой ночью? — спрашиваю я, когда он закрывает и запирает на засов дверь комнаты, в которую можно попасть из еще одного уединенного входа.

— Труднее попасть в движущуюся цель, птичка.

— Ах. Конечно, — мои щеки слегка краснеют, но я отворачиваюсь от него, чтобы он не видел. Можно было и самой догадаться.

Тем не менее, всегда вот так в движении, всегда в бегах… Не могу не задаться вопросом, берет ли это свое.

У меня так много вопросов. Он был откровенен со мной, и я ожидаю, что он будет таким и впредь, но мы оба устали после произошедшего.

Когда дверь заперта, а охранники незаметно размещены за нашей дверью и нашими окнами, а также у входа и выхода на каждую парковку, он поворачивается ко мне.

Даже измученный он твердо держится на ногах. Мощный. Я могла бы вложить ему в руку меч и поставить на переднюю линию боя, и он нанес бы удар с силой палача. Но в этом нет необходимости. Не сейчас.

Он прислоняется к двери и манит меня одним татуированным пальцем.

— Иди сюда, Клэр.

Я вздрагиваю от низкого командного тона в его голосе. Даже за то короткое время, что мы вместе, мое тело начинает привыкать к нему. Он наказал меня, когда я ослушалась. После довел до кульминации, наградив меня лучшими, сводящими с ума, самыми мощными оргазмами в моей жизни. Поэтому, когда он зовет, желание пронизывает меня, как электрический ток. Пульсирующий. Горячий. Пленящий ток.

Я иду к нему по толстому мягкому ковру, и когда подхожу, он кладет руки мне на бедра. Одаривает меня подобием улыбки, и мое сердце трепещет.

— Хорошая девочка. Папочке нравится.

Такой злой. Такой неправильный. И все же тепло разливается у меня между ног при этих запретных словах.

Я облизываю губы и делаю то, что хочет сделать каждая девушка, когда видит такого сильного и могучего мужчину, как Константин. Я кладу голову ему на грудь.

Его руки сжимаются вокруг меня, полностью охватывая. Я полностью поглощена, и мне это нравится. Я делаю глубокий вдох. Вдыхаю его запах. Было бы славно, если бы аромат такого мужчины разливали по бутылкам. Он пахнет энергией, неукротимостью, древесной чистотой.

— Ты успокаиваешь меня, Клэр.

Его слова удивляют. Он держит меня так, будто я ему дорога, и я единственная, кто его успокаивает?

— Да?

Иногда быть чьим-то утешением — не лучший подход. Я не хочу отталкивать его.

Его плечи сотрясаются от смешка.

— Ого.

Я улыбаюсь, уткнувшись ему в грудь. Он нежно проводит пальцами по моим волосам.

— Я никогда раньше не обнимал женщину.

Пораженная этим, я отстраняюсь от него и бросаю озадаченный взгляд, он наклоняется и целует меня в лоб.

— Не смотри так удивленно.

— Почему? Ты не девственник. Был помолвлен и собирался пожениться. И никогда не обнимал женщину?

Мое сердце замирает, когда он качает головой.

— Никогда.

— Ты никогда… не обнимался?

Он фыркает.

— Я даже не знал, как.

Как кто-то настолько сильный и умный может быть настолько невежественным в одном из самых элементарных человеческих взаимодействий? У него, видимо, было несчастное детство. Мое не лучше, но все равно сердце болит от такого признания.

— Я могу показать тебе, как это делается.

Мое сердце делает небольшой кульбит, когда он улыбается.

— Я рассчитываю на это. А пока давай закажем ужин. Мне нужно сделать несколько звонков.

Мы собираемся встретиться с ирландцами, но прийти неподготовленными было бы все равно, что подписать смертный приговор.

Взяв за руку, он ведет меня к большому, сверкающему стеклянному столу в углу комнаты. Выдвигает стул.

— Садись.

Я повинуюсь, не задумываясь.

Когда я училась в аспирантуре, мы изучали человеческое поведение и обусловленность, и я точно знаю, что он со мной делает. Даже не знаю, делает ли он все это сознательно или инстинктивно, но я податлива для него. Он может скрутить меня в любую форму.

Не знаю, нравится ли мне это.

— Ты ожидаешь слепого повиновения? — я слышу резкость в своем тоне и чувствую это в груди, легкое покалывание нервов.

В его тоне слышится предостережение, акцент становится сильнее.

— Ты чувствуешь укол моей плети и все же продолжаешь задавать вопросы, маленькая птичка?

Я с трудом сглатываю.

Почему это меня возбудило? Боже!

— Я имела ввиду всех людей. Я знаю, что бывают… времена… когда ты ожидал этого от меня.

Наблюдаю, как он выдвигает стул напротив и усаживает на него свое тяжелое тело, прежде чем достать сложенное меню с надписью «Обслуживание в номер» большими золотыми буквами.

— Ты голодна?

Мой желудок урчит в ответ, заслуживая от него еще одну улыбку. Боже, я люблю, когда он улыбается.

— Приму это как «да».

— Да. Голодна. И ты не ответил на мой вопрос.

— Я думал, как сформулировать ответ.

Ах. Значит, это один из тех вопросов, который заслуживает обдуманного ответа? Интересно.

— От моих людей я не ожидаю ничего, кроме слепого повиновения.

— Значит, ты тоже наказываешь их, если они тебя не слушаются?

— Конечно, но совсем по-другому, чем было с тобой.

Я с трудом сглатываю, пытаясь сосредоточиться на меню. Слова плывут передо мной.

Трудно не испытывать к нему влечения. Он абсолютно не похож ни на одного мужчину, с которым я когда-либо встречалась, но именно поэтому я не могу перестать думать о нем. Каждый мужчина не соответствовал тому, чего я хотела. Тому, что мне было нужно. Но Константин…

Я сумасшедшая, что вообще так думаю?

— Запеченная фаршированная пикша с гарниром из дикого риса и салатом, пожалуйста. Шоколадный торт без муки на десерт, — довольная, я складываю меню размашистым движением.

Он кивает, берет трубку и делает заказ. Он заказывает стейк, поднос с антипасто для закусок, бутылку вина и газированную воду.

— Так что, именно этого ты и ждешь от своих людей?

Он кивает.

— Это путь Братвы. Мы функционируем в рамках прочной иерархии. Есть люди наверху и люди, которые стремятся быть там, а также те, кто служит нам, и те, кому мы платим.

Я боюсь спрашивать, но мне нужно знать.

— А как насчет женщин?

Тень пробегает по его чертам.

— Что насчет них?

— Вы все… тоже ожидаете послушания?

Мускул дергается на его челюсти.

— Зависит от мужчины.

Интересно.

— Понятно.

Он наклоняется через стол, его крупное, громоздкое тело прижимается к предплечьям, он складывает пальцы вместе.

— Правда, Клэр? Правда понимаешь?

Нет.

Но не отвечаю.

— Я требую повиновения от тех, кто находится под моей опекой, — говорит он более мягким тоном. — От моих людей и тех, кто ниже меня. И поскольку ты находишься на моем попечении, от тебя тоже. Я не могу защитить никого, кто подрывает меня или стремится каким-либо образом лишить меня возможности сделать это.

Такая концепция ясна как божий день. Я киваю.

— Если я готов отдать свою жизнь, чтобы защитить жизнь другого, вполне естественно, что они даруют мне дар повиновения. Поняла?

Подождите… что? Отдать свою жизнь?

Чувствуя себя неуютно из-за направления разговора, я бормочу себе под нос:

— Ну, разговор быстро стал очень напряженным.

Я подпрыгиваю от звука его громкого лающего смеха. Моргаю. Никогда раньше не слышала, как он смеется, и этот звук творит странные, чудесные вещи с моим телом. Я сжимаю ноги.

Заставляю себя подняться. У меня нет никаких планов или курса действий на уме. Я просто встала. Стою, но он такой большой сидя, хоть и всего на несколько дюймов ниже меня.

Я подхожу и сажусь к нему на колени.

— Клэр, — бормочет он, его голос хриплый от возбуждения. Мои ноги по обе стороны от его больших, твердых ног, и поворачиваюсь к нему лицом. Беру его лицо в ладони, чувствуя, как щетина покалывает ладони. Не говоря ни слова, я наклоняюсь и целую.

Звук, который он издает, — это неподдельная страсть и необузданный огонь, сплетенные воедино, и я проглатываю его целиком. Он крепче сжимает мою талию, прижимая к себе, и когда я оказываюсь вплотную к его телу, он запускает пальцы в мои волосы и притягивает ближе.

Я лижу его языком, и он стонет. Отпускает руку с моей талии только для того, чтобы провести большим пальцем по моей груди. Соски напрягаются, и я издаю стон, который он быстро поглощает.

Раздается резкий стук в дверь. Мы отстраняемся с общим стоном.

— Если это не гребаная еда, я убью их, — что-то подсказывает мне, что он не шутит.

Я вздыхаю, встаю с его колен и топаю через комнату, чтобы открыть дверь.

— Нет, — я замираю от властного звука его голоса. Оглядываюсь через плечо. — Встань позади меня. Не открывай дверь.

Острый укол страха сжимает сердце. Бывают долгие моменты, когда я забываю, с кем я, каковы ставки и что может произойти дальше. Я смотрю, как он вытаскивает пистолет из кобуры, как будто это самая естественная вещь в мире. Мой пульс учащается.

Снова раздается стук, на этот раз громче.

— Обслуживание номеров.

Я вздыхаю. Слава Богу. Я так голодна, что у меня сводит живот.

Константин качает головой, хмурится и достает свой телефон. Он постукивает по нему, затем быстро бормочет несколько слов на ломаном русском. Я наблюдаю, как его глаза темнеют. Он вытаскивает нож из сапога и протягивает его мне.

— Иди в ванную, — говорит он тихим голосом. — Запри дверь. Подожди меня там. Если кто-нибудь попытается причинить тебе боль, ударь его ножом. И если это не сработает, пинай по яйцам так сильно, как только можешь.

Что?

Он рычит на меня.

— Быстро.

Я бегу, руки дрожат, запираю дверь и держу нож перед собой. Слушаю так, как будто от этого зависит моя жизнь.

Может быть, так и есть.

Но там нет ни звука. Нет… ничего. Нож скользит в руке по вспотевшей ладони, пульс учащается. Как долго мне ждать? Теперь я знаю, что спорить с ним было бы ужасной ошибкой. Не только из-за его злости. Он знает об этом мире гораздо больше, чем я. Я не знаю, чего ожидать, или как действовать, или кто может быть за дверью. Он единственный, у кого есть опыт в этом.

Поражает, что мои годы учебы, количество степеней, все нули на банковском счете и мое место в обществе… абсолютно ничего не значат в такой момент. Всю мою жизнь семья говорила, как важно саморазвиться, обеспечить свой статус в жизни. Как важно быть богатой элитой. Но все это ничего не значит перед лицом опасности и смерти.

И это повседневная жизнь Константина.

Это та жизнь, которую он принимает.

Единственный, путь, который он знает.

Я чуть не рыдаю от облегчения, когда слышу тихий стук в дверь.

— Открой.

Константин.

Моя рука дрожит на дверной ручке, когда я осторожно открываю замок. Он тихо скользит внутрь, что является трудным подвигом для мужчины таких габаритов. Он прижимает палец к губам и кивает мне. Его взгляд устремляется к окну позади меня, затем быстро возвращается ко мне. Я смотрю в окно. Оно большое и просторное, с подоконником, обрамленным прозрачной белой занавеской, с защелкой справа. За окном — верхний край перил балкона.

Но подождите. У нас не было балкона.

Мое сердце падает на пол, когда я понимаю, что балкон находится этажом ниже нас.

О, нет. Нет, нет, нет, нет. Он хочет, чтобы я выпрыгнула в окно?

Я оглядываюсь на него, охваченная паникой, и дико мотаю головой из стороны в сторону. Я ни за что не вылезу из этого окна.

Он наклоняется и приближает свой рот к моему уху.

— Мои люди у ворот видели, как въехали четыре бронированные машины. Полиция нашла нас. Нужно сбежать, и это единственный выход. Мои люди оставили для меня машину под этим балконом, и мы должны идти.

Качаю головой.

— Я не могу, — шепчу я.

Его глаза опасно сужаются.

— Ты должна.

— Я не могу.

Он трясется от ярости, когда его пальцы сжимают мою шею сзади.

— У нас нет времени. Дискуссия окончена. Ты сделаешь это, или я вырублю тебя, понесу на себе, а когда проснешься, устрою наказание всей твоей жизни, поняла?

Я так сильно дрожу, что у меня стучат зубы. Он притягивает меня к своей груди и быстро обнимает так крепко, что я не могу дышать.

— Ты не упадешь, Клэр. Я буду защищать тебя.

Я верю ему. Приходится.

Я киваю, дрожа подхожу к маленькому столику под окном. Осторожно взбираюсь на него, и он раскачивается подо мной. Она ни за что не выдержит даже половины его веса.

— Как ты…

Не говоря ни слова, он встает на край ванны, упирается ладонями в кафельный выступ под окном и подтягивается. Я смотрю, но недолго, потому что, как только он оказывается наверху, то открывает окно и выходит прямо наружу. Откинувшись назад, он протягивает ко мне руки, и, прежде чем я успеваю подумать дважды, он тащит меня, вытаскивает на выступ вместе с собой.

О боже. О боже. Звезды мерцают в глубокой синеве ночного неба. Здесь красиво и великолепно, так открыто и свободно. Я хнычу и отворачиваюсь от зияющего тротуара, который находится в милях под нами.

— Залезай мне на спину, — рявкает он. Он опускается на одно колено и наклоняется, подставляя мне широкую спину. Не говоря ни слова, я забираюсь на него, обвиваю руками его шею и прижимаюсь к нему всем телом. Шмыгаю носом, слезы текут по щекам от страха, но я нетерпеливо смахиваю их, когда он приседает, как пружина, и мы прыгаем.

Крик вырывается из моих легких прежде, чем я могу остановить себя, потребность в тишине забыта, но ночной воздух и ветер быстро поглощают звук. Мы приземляемся с тяжелым стуком, он сбрасывает меня вниз, затем тащит к узкой пожарной лестнице с балкона.

Я едва оправилась от шока и испуга, когда слышу звуки выстрелов.

Вместо того чтобы убежать, Константин смотрит в сторону источника этого звука, прищурившись.

— Быстрее, Клэр. Они видели нас.

Пожарная лестница стонет под нашим весом, раскачиваясь из стороны в сторону. Яркие огни заливают ночное небо, освещая лестницу и ослепляя меня.

— Стоять! Полиция! Замрите, или мы стреляем.

— Продолжай двигаться, — рычит он. — Они слишком далеко, чтобы остановить нас.

Под нами ждет заведенная машина.

— Прыгай! Я тебя поймаю.

Замираю. Мы на высоте двух этажей над землей. Он хочет, чтобы я прыгнула?

Что?

С удивительной грацией он спрыгивает с балкона и приземляется на землю, как пантера.

— Прыгай!

Он протягивает ко мне руки. О боже мой.

Раздается выстрел, и пожарная лестница звенит прямо у меня над головой. С испуганным криком я подпрыгиваю. Мне кажется, я закрываю глаза. Не смотрю, куда лечу, но через долю секунды падаю в его объятия. Он даже не теряет равновесия.

Дверца машины открывается, мы запрыгиваем внутрь и трогаемся с места.

Константин

Я запихиваю Клэр на заднее сиденье машины Юрия. Он нажимает на газ до того, как задняя дверь за нами закрывается. Несколько пуль пробивают боковую панель, громко, как фейерверк внутри консервной банки.

— Ааа! — Клэр визжит, вероятно, в нее никогда раньше не стреляли.

— Не волнуйся, — добродушно говорит Юрий. — Я ее подлатал, теперь она почти пуленепробиваемая.

— Почти пуленепробиваемая? — Клэр пищит, ничуть не успокоившись.

— Конечно, — говорит Юрий. — Дает больше шансов, что они не попадут.

— Насколько больше?

— Мм… пятьдесят на пятьдесят.

— Пятьдесят на пятьдесят?!

Еще одна струя пуль атакует заднюю часть машины, как разъяренные шершни. Юрий сворачивает за угол, едва не задевая припаркованные вдоль улицы машины.

Полицейские с визгом едут за нами, с устрашающими сиренами. Обе машины черные, едва выделяются на фоне ночи.

— Ты это видишь? — бормочу я Юрию.

— Да, — говорит он. — И они не так осторожны в стрельбе.

— Что это значит? — требует Клэр, широко раскрыв глаза.

— Это означает неприятности в раю, — говорю я ей. — Может, твой отец и сказал шефу Парсонсу быть осторожным с его дочерью, но он, черт возьми, не сильно старается. Валенсия и Парсонс сотрудничали, чтобы засадить меня в тюрьму. Сейчас — не так сильно.

Заднее ветровое стекло разлетается вдребезги. Клэр пригибается, осколки стекла рассыпаются по ее волосам, как бриллианты. Я смахиваю их, не боясь порезаться.

— Хочешь сказать, что Парсонс не против меня подстрелить? — спрашивает она.

Я вижу шок на ее лице.

Она лично знакома с начальником полиции. Он присутствовал на вечеринке по случаю ее дня рождения. Вероятно, он шутил и смеялся вместе с ней. Может, даже называл ее одним из милых дурацких прозвищ.

А неделю спустя ему плевать, если ее вместе со мной и Юрием.

Он не потеряет ни минуты сна, пока доказательства всего этого фиаско умрут вместе с нами.

— Никогда не бывает приятно узнавать, кто твои настоящие друзья, — говорю я ей.

Это случалось со мной слишком много раз.

С другой стороны, я знаю, кому могу доверить свою жизнь. Это короткий список, но он чрезвычайно ценен для меня. Юрий, например. Как я сказал Клэр, я бы отдал свои легкие в буквальном смысле в его руки на хранение и ни минуты не волновался.

Неосознанно маленькая рука Клэр прокрадывается в мою.

Она хочет чувствовать себя защищенной, пока человек, который должен сохранять жизни граждан, пытается снести ее голову с плеч.

Я крепко сжимаю ее руку, молча давая понять, что никогда не позволю этому случиться.

— Сейчас нужно поменять машину, — ворчит Юрий, выворачивая руль вправо, заезжая в переулок.

Мои братья Царь и Римо уже ждут. Как только наша машина проезжает, они вытаскивают мусорный контейнер в переулок. Полицейские машины резко тормозят, их двери распахиваются. Еще один залп пуль попадает в мусорку, но им это не поможет — контейнер застрял в переулке, как пробка в бутылке. Копы не смогут проехать, придется объезжать. Я слышу, как они ругаются, забираются обратно в свои машины, поспешно дают задний ход.

Я уже сажаю Клэр на заднюю часть спортивного байка.

— Подожди, подожди, подожди! — плачет Клэр. — Я никогда раньше не ездил на мотоцикле».

— Все будет в порядке, — коротко говорю я. — Я буду за рулем. Просто обними меня за талию, держись крепче и наклоняйся вместе со мной в поворотах.

Я хватаю ее за талию, поднимаю и усаживаю на сиденье, как плаксивого малыша. Затем беру единственный шлем и надеваю ей на голову, заглушая любые дальнейшие протесты.

Сажусь перед ней. Ее руки обвиваются вокруг моей талии, голова поворачивается так, чтобы она смогла прижаться всем телом к моей спине.

Хорошо. С такой хваткой она ни за что не упадет.

— Я отвлеку их, босс, — уверяет Юрий, оставаясь за рулем «Бенца».

— Будь осторожен, — говорю я ему. — Парсонс не валяет дурака.

— Я заметил, — усмехается Юрий.

— Нам следовать за вами, босс? — говорит Царь. Он забирается на заднюю часть байка Римо.

— Нет, — говорю я, удивляя его. — Встретимся на следующей конспиративной квартире через час.

Мы с Клэр выезжаем из конца переулка первыми, резко сворачивая направо. Юрий направляется в противоположном направлении, где копы в любую секунду могут выскочить из-за угла, пытаясь догнать его.

Я чувствую, как кончики пальцев Клэр впиваются в твердые мышцы моего живота, она сжимает меня при каждом наклоне.

Мы с ревом несемся по темным городским улицам, уличные фонари сливаются в сплошной цветной поток.

С каждым поворотом, Клэр боится намного меньше, учась наклоняться вместе с байком, так что мы движемся как одно целое.

Я впечатлен тем, как быстро она все улавливает. Клэр может быть робкой и ее легко напугать, но глубоко внутри у нее есть выдержка. Если я глубоко царапаю ее, сталь просвечивает насквозь.

Медленно ее мертвая хватка ослабевает, и она садится немного выше, оглядываясь по сторонам, пока мы мчимся по городу.

В конце концов, она держится только одной рукой, поднимая стекло на шлеме, чтобы крикнуть мне: — Почему ты не позвал своих людей?»

— Им не понравится, куда мы направляемся, — ворчу я.

— Почему у меня такое чувство, что мне это тоже не понравится? — говорит Клэр.

В этом она права.

Я останавливаю байк перед пабом Магуайров, прямо в сердце Маленького Дублина.

«Магуайр» — это не грязный бар на углу. Это трехэтажное, свежевыкрашенное, сверкающее заведение, отделанное дорогим темным деревом, с туго натянутыми полосатыми навесами и фотографиями знаменитых ирландцев на каждой стене.

Обычно там полно народу, но окна темнеют через час после закрытия. Надпись золотыми буквами на стекле гласит: «Оригинальное заведение в Пустоши, с 1829 года».

Магуайры действительно управляют этим местом уже почти два столетия. С первого взгляда покажется, что старый Киан Магуайр, прадед Рокси, занимавший свою обычную кабинку у окна — более дряхлее, чем дубовый бар, который, как он хвастался, забрал с корпуса корабля, доставившего первых Магуайров в Нью-Йоркскую гавань.

Сегодня не будет ни хвастовства, ни рассказывания историй. Как только я переступаю порог паба вместе с Клэр, Киан резко свистит, и четверо разъяренных ирландцев выбегают из подсобки. Найл Магуайр стоит в середине, его лицо в синяках от нашей последней встречи. Он выглядит таким же надменным и разъяренным, как петух. Рядом с ним Чоппер — питбуль Рокси, который, похоже, не может решить, рычать ли ему вместе со всеми остальными или броситься и лизнуть меня в лицо. Коннор Магуайр замыкает шествие, рукава его рубашки закатаны до локтя, а лицо краснее задницы макаки.

— У тебя, блять, дохрена наглости, парень, — рычит он, как только видит меня.

— Да, — рычу я прямо на него. — И я буду продолжать приходить, пока ты не выковыряешь серу из своих ушей и, блять, не послушаешь меня.

— О, я буду слушать каждое твое слово, — усмехается Коннор. — Когда тебя привяжут к стулу и отпиздят трубой, как ты делал с моим парнишкой. Тогда у нас будет много разговоров.

Двое его головорезов выходят вперед, обходя меня, руки тянутся к пистолетам.

Я толкаю Клэр за спину, грубо и бесцеремонно, прикасаясь к своему собственному «Глоку» в двойных кобурах внутри моей куртки.

— Твой мальчик отлично добрался домой, — говорю я Коннору, не сводя глаз с его людей. — Я отправил его обратно к тебе с едва заметным синяком, даже после того, как он вырвал кусок из моей руки.

Я поворачиваю предплечье к телу, показывая Коннору уродливую рану сбоку на бицепсе.

— Ты думаешь, я бы пришел сюда, если бы убил Рокси? А?

В глазах Коннора вспыхивает сомнение.

Мужчина слева — высокий, долговязый людоед с массивной головой и чересчур длинными бакенбардами — бросается на меня. Я отталкиваю его руки в сторону жестким ударом в локтевой сустав, сдерживаясь, чтобы не треснуть по челюсти для пущей убедительности.

— Полегче! — рявкаю я, а затем Коннору: — У меня есть запись для тебя. Если хочешь выяснить, кто несет ответственность за ее смерть, будешь работать со мной.

Коннор раздумывает, издавая шипящий звук сквозь щель между передними зубами, чтобы сказать своим людям отступить на некоторое время.

Найл помалкивает в стороне. Наблюдает за всем этим обменом репликами, слегка положив руку на голову Чоппера, выражение его лица мрачное и обиженное.

Я вытаскиваю свой телефон из кармана, проигрывая запись, сделанную мной во время допроса курьера.

Его неистовое бормотание и мольбы звучат правдоподобно, он признается во взятке и доставке вина.

— Ну и что? — Коннор сплевывает, не убежденный. — Это мог сказать кто угодно.

— Я была там! — Клэр кричит. — Ребенок был в ужасе. Он говорил правду.

Коннор поворачивается к ней лицом, его голубые глаза настолько выцвели, что кажутся не более чем черными зрачками в море белого цвета.

— Не думай, что я не знаю, кто ты, маленькая мисс, — говорит он своим горьковато-мягким напевом. — Сучка Валенсии, о которой никто не должен знать, но все, блять, знают. Как думаешь, какую услугу оказал бы мне твой отец, если я высажу тебя у его порога, прикованную наручниками к телу твоего похитителя? Какой прекрасный подарок.

— Константин не похищал меня, — лжет Клэр с легкостью, которая меня поражает. — Я с ним добровольно, потому что верю ему. Он не убивал Рокси. Он сбежал из Десмакса и пытается выяснить, кто это сделал.

Она слегка краснеет на последнем предложении, как будто вспоминая, что мы сделали в перерывах между этим делом…

Коннор Магуайр прищуривает глаза, внимательно рассматривая ее.

— И как все это касается тебя? — говорит он, его мелодичность теперь доходит до шипения.

— Не все в Пустоши прогнили до черноты, — говорю я Коннору, перебивая то, чтобы не ответила Клэр. — Она хорошая девочка. Она хочет справедливости.

Я не могу допустить, чтобы Коннор подозревал Валенсию в этом — пока нет, не сейчас, когда Клэр рядом со мной. Если Валенсия был причастен к смерти Рокси, то самым верным способом для Коннора отомстить за свою дочь было бы убить дочь Валенсии прямо здесь и сейчас. А этого я не могу допустить.

Уловив намек, Клэр закрывает рот, тщательно скрывая дрожь в руках, засовывая их в карманы. У нее улучшается бесстрастное выражение лица. Ох, моя маленькая птичка. За то короткое время, что я ее знаю, она уже научилась прятать эмоции.

Однако я все еще мог читать ее мысли.

Она в ужасе. Она думает, что эта авантюра того не стоит, и пошла со мной прямо в паб Магуайров. Пытаясь доказать нашу невиновность, подставляя наши глотки под их ножи.

— Убей их обоих, — хрипит старый Киан Магуайр у окна. — Сделай так, чтобы вся эта проблема исчезла раз и навсегда.

Один из ирландских головорезов заговаривает, нарушая хрупкую тишину. Я узнаю его, он был в Яме — у него все еще синяк в форме моего кулака на правой стороне лица.

— Возможно, он говорит правду. Он едва пытался защищаться у Петрова.

Коннор фыркает, как будто это ничего не значит, но по его хмурому виду я могу сказать, что это его беспокоит — он знает мое поведение. Он знает, что я никогда не применял смертельную силу против его людей, даже когда они пытались убить меня. Он знает, что я допрашивал его сына лишь с малой долей жестокости.

— Альянс все еще можно спасти, — тихо говорю я.

— Ни за что! — Коннор воет. — Не после того, что случилось с Рокси! Ты не защитил ее!

И теперь впервые я вижу правду: Магуайр знает, что я не убивал его дочь.

Но все равно злится. Потому что она умерла рядом со мной, в футе от моего лица, в то время как я не смог это остановить.

— Ты прав, — тихо говорю я. — И за это я глубоко, глубоко сожалею.

Коннор слышит мою искренность. Он смотрит на меня, слегка нахмурившись.

Я никогда не любил Рокси. И все же самый большой позор в моей жизни — это то, что я согласился присматривать за ней, но не смог этого сделать.

Я проснулся от того, что ее широко открытые глаза смотрели на меня в ответ, полные ужаса, лишенные жизни. Умоляющие помочь ей.

Я никогда не позволю этому случиться снова.

Особенно не с Клэр.

— Помоги мне найти того, кто это сделал, — говорю я Магуайру. — Работай со мной, а не против меня. Мы оба можем отомстить.

— Что насчет нее? — спрашивает Коннор, кивая головой в сторону Клэр, не глядя. — Твои приоритеты разделились, Константин.

— Нет, это не так, — категорично говорю я. — У меня есть только одна цель: убить всех до последнего, кто приложил руку к этому заговору.

Боковым зрением я вижу, как Клэр вздрагивает.

Она знает, что это относится и к ее отцу.

— Чего ты хочешь от нас? — требует Найл.

Он быстро соображает — совсем как его отец.

— Я хочу, чтобы вы получили полицейское досье по этому делу, — говорю я. — Полное гребаное досье, а не то дерьмо, которое Валенсия принес в суд. Я знаю, ты можешь это сделать, половина копов в полиции — ирландцы. И я хочу получить доступ к записям вашей системы безопасности до и после ее смерти, особенно связанным с любым возможным вторжением в вашу собственность.

— Полиция, может, и ирландцы, но они не Магуайры, — говорит Коннор, складывая свои мускулистые красные руки на груди.

— Они все еще гребаные ирландцы. Ты можешь, — говорю я решительно.

Коннор не согласен, но и не спорит.

— Я буду на связи, — говорю я, беря Клэр за руку и снова пятясь к двери.

Никто из ирландцев не двигается с места, наблюдая, как мы уходим, их бледные, недоверчивые взгляды прикованы к нашим лицам. Только Чоппер прощается со мной тихим поскуливанием.

Как только мы выходим на улицу, Клэр набрасывается на меня.

— Ты использовал меня! — кричит она.

— Тихо, — говорю я, таща ее обратно к мотоциклу. — Они услышат.

— Мне все равно! — кричит она, испытывая сильное искушение зажать ей рот рукой. Или, может быть, снова перекинуть ее через колено.

— Тебе, блять, будет не все равно, — рычу я. — Не совершай ошибку, думая, что они на твоей стороне.

— О, я все понимаю, — шипит мне Клэр. — Ты делал ставку на то, что они не захотят убить тебя у меня на глазах — вот почему ты взял меня с собой. Хотя чертовски хорошо знаю, что они были бы счастливы пристрелить и меня тоже, если бы разделяли твое мнение о моем отце.

— Ну, они же этого не сделали, — рычу я ей в ответ. — И я бы хотел, чтобы так и оставалось, так что говори потише.

— Я не собираюсь стоять в стороне и смотреть, как ты убиваешь его, — говорит Клэр. — Он все еще мой отец.

— О, да? — я усмехаюсь. — И что, по-твоему, должно произойти? Хочешь, чтобы я просто передал улики полиции? Они в этом замешаны, помнишь? Даже если бы существовала такая вещь, как правосудие, и они бросили бы твоего батю в Десмакс, он бы не просидел там и гребаной недели. Результат в любом случае один и тот же.

Клэр пристально смотрит на меня, впервые по-настоящему обдумывая это.

Она сказала, что хочет знать правду, но не хочет того, что последует за этим.

Она не хочет последствий.

Клэр

Надо было подумать дважды, прежде чем доверять ему. Нужно было догадаться, что он будет использовать меня, и есть причина, по которой он забрал меня с собой из тюрьмы.

Я знаю, что он способен на невыразимую жестокость. Я видела это собственными глазами. Я знаю, что он планирует еще больше. И все же…

Когда он так на меня смотрит… с этим блеском в глазах, будто я особенная, я начала верить, что это правда.

Когда он обнимал меня… с яростным чувством собственничества, я начала верить, будто что-то значу для него.

Я никогда раньше не чувствовала подобного. Я надеялась, мечтала и желала гораздо большего. И сделала то, чего никогда не делала. Заткнула мозг и слушала сердце.

Я никогда не позволяла управлять эмоциям, и не собираюсь начинать.

— Садись на байк, — рычит он голосом, все еще искаженным гневом. Я надеваю шлем на голову.

— Окей, — огрызаюсь я. Я хочу заорать, чтобы он отвез меня домой, где я смогу залечить свои раны, пока не вспоминаю, что мы не на свидании.

Его глаза прищуриваются, когда он держит байк для меня. Я перекидываю ногу и скрещиваю руки на груди. Немного покачиваюсь, но он быстро поправляет. Я расслабляюсь, когда байк привыкает к моему весу.

— Ты поедешь или как? — мой голос дрожит от гнева. Он бросает на меня предупреждающий взгляд, будто говоря не давить на него слишком сильно. Была бы я умнее, то сделала то, что мы в академических кругах называем деэскалацией.

Вспоминаю эту фразу в своем учебнике.

Деэскалация — акт уменьшения интенсивности конфликта или потенциально насильственной ситуации.

Я до сих пор вижу образы полицейских, служб быстрого реагирования и медицинского персонала, деэскалирующих ситуацию. Я до сих пор слышу, как мой профессор напоминает нам, как важно при общении с психически больными или обезумевшими людьми сохранять хладнокровие, спокойствие и собранность, так сказать, не подливать масла в огонь.

Но все мои тренировки, мой опыт и мое образование сейчас ничего не значат, и я, кажется, не могу совладать со своим гневом.

Воздух между нами потрескивает, наполненный электрическими искрами.

— Ты собираешься просто стоять там и сердито смотреть на меня? Я не знаю, как управлять этой штукой, и сильно сомневаюсь, что он самодвижущийся.

Самодвижущийся? Боже, о чем я вообще думаю?

Его спина напрягается, и сначала он не реагирует. Когда мне надоедает, что он молчит или что он там, черт возьми, делает, и я открываю рот, он открывает свой и начинает говорить.

— Нет, не буду.

— Тогда почему застыл? — огрызаюсь я, моя кровь закипает.

Мускул дергается на его челюсти. Мое сердце непроизвольно колотится.

— Пытаюсь решить, нужно ли мне перекинуть тебя через колено прямо сейчас, или подождать, пока мы не доберемся до безопасного места.

У меня отвисает челюсть, и я смотрю широко раскрытыми глазами. Я хочу протестовать, но не знаю, что сказать или как реагировать. Он говорит это так… обычно. Как будто отшлепать мою задницу — это обязательная деталь, вопрос только в том, где и когда.

— Извини? — я, наконец, бормочу, лихорадочно оглядываюсь, вдруг, кто-то увидел или подслушал нас. — Я не помню, чтобы соглашалась на…

— Теперь у меня есть ответ, — удерживая байк ровно, он осторожно перекидывает ногу и занимает свое место передо мной. Заводит двигатель, набирает обороты. Я сжимаю ноги вместе, чтобы остановить вспышку эротического желания, но это безнадежно.

Мотоциклы заводят меня.

Константин заводит меня.

Угроза порки заводит меня.

К черту мою жизнь.

— Какой ответ? — спрашиваю я, но как только спрашиваю, ветер заглатывает мои слова и развевает волосы.

Вопреки здравому смыслу, я обнимаю его за талию, удерживаюсь на месте.

Двигатель урчит, как жеребец. Между гудением у меня между ног, его крепкой, мускулистой спиной, прижатой к моей груди, и страхом перед тем, что случится, когда эта поездка закончится, я чувствую себя чертовски неловко, когда он сворачивает на подъездную дорожку к дому, который кажется мне смутно знакомым.

Он останавливается и глушит двигатель. Тишина эхом отдается вокруг нас.

Я оглядываюсь вокруг, пытаясь определить наше местоположение, но здесь слишком темно.

— Где мы?

Он хмыкает в ответ, как будто ожидая, что я просто приму это.

Никаких объяснений. Никаких рассуждений.

Все это — то, как он ведет себя, как он разговаривает, как он принимает решения, не задумываясь, — напоминает мне о том, кто он такой: человек, который привык к лидерству и не знает другого пути. Человек, который привык к ответственности. Человек, привыкший быть главным. Вот кто он есть, вплоть до самых кончиков пальцев ног.

И по какой-то причине это понимание немного рассеивает меня.

— Аккуратнее, птичка. Надо слезать осторожно, чтобы не пораниться, — в одну минуту он выплевывает приказы, которые трудно проглотить, в следующую он нежен и осторожен со мной.

Я смотрю, как он переводит мотоцикл в нейтральное положение и держит его ровно, чтобы я могла слезть. Я держусь за его плечи, чтобы не упасть, прежде чем перекинуть ногу через борт.

Даже сейчас он не хочет, чтобы я упала или поранилась. Даже сейчас он присматривает за мной. И внутри мне становится грустно.

Я не знаю, что будет с Константином. Я не знаю, куда мы пойдем дальше. Когда думаю о том, что его поймают и потащат обратно в Десмакс, у меня желудок сжимается в узел. А еще понимаю, что если его поймают и запрут за решетку — это будет счастливый конец по сравнению с другими исходами, с которыми он может столкнуться.

Только когда мы оказываемся на полпути к дому, я понимаю, где мы. В детстве с родителями мы были здесь на набережной, тут недалеко родительский дом. Папа любил отдыхать тут на случай, если ему нужно будет быстро вернуться, а мама боялась длительных перелетов, так что для них это было легкое решение.

Я почти говорю ему, что мне знакома эта улица. Не уверена, что мы останавливались именно в этом доме, но точно близко. И тут до меня доходит, что он знает, где мы. Он специально выбрал это место. Хотя он, возможно, и не знает, что я отдыхала здесь в детстве, он хорошо осведомлен о том, как близко живут родители.

И теперь, со всеми сомнениями, с печалью о том, кто он такой, это тяжело давит на меня… Я хочу вернуться домой. Я снова хочу в свою кровать. Я хочу вернуться к тому, кем я была до всего этого: сильной, независимой женщиной, которая знала, чего она хочет и куда идет по жизни.

Но это невозможно. Теперь я не стану прежней.

А правда ли я хочу возвращаться к прошлому?

Дело моей жизни — помогать другим научиться справляться с психическими заболеваниями, научиться справляться с травмами, но сейчас я даже себе не могу помочь.

Склонив головы, мы быстро идем к входной двери. Он проводит пальцем по цифровой панели на двери, и замок открывается с тихим щелчком. Мышцы на его руках напрягаются и выпирают, когда он толкает дверь и жестом приглашает меня войти.

Это современное, роскошное место, безукоризненно чистое, с удобной мебелью, специально предназначенной для комфорта. Я задыхаюсь, когда смотрю в окно на ночное небо, звезды мерцают, как бриллианты.

Я открываю рот, чтобы заговорить с ним, когда он выкрикивает приказ.

— Раздевайся.

Я замираю и отвечаю не сразу.

— У тебя есть тридцать секунд, Клэр, прежде чем я начну считать.

— Считать… что? — спрашиваю я шепотом, одновременно возбужденная и напуганная.

— Сколько еще ударов ты заработала своим непослушанием.

Мне показалось, или его глаза только что вспыхнули?

— Пятнадцать секунд.

У нас недостаточно времени, чтобы думать или планировать. Не сводя с него глаз, я начинаю раздеваться.

Как только ткань моей одежды окутывает ноги, я вижу, как воздействую на него, и понимаю… Я могу вернуть себе контроль. Я просто не пыталась с самого начала.

Я могла бы потребовать, чтобы он отвез меня домой. Я могла бы сбежать. Я не обязана делать то, что он мне сказал. Не нужно было позволять ему вообще прикасаться ко мне.

Мне не нужно было этим наслаждаться.

Когда я стою перед ним в одном лифчике и трусиках, я знаю, что повлияла на него. Его кадык подпрыгивает вверх-вниз, а эрекция отчетливо видна сквозь тесноту брюк. Его зрачки расширяются.

— Так красиво, — бормочет он и добавляет что-то еще на русском.

— Что это значит? — спрашиваю я, мой голос хриплый от возбуждения.

Лукавый блеск загорается в его глазах.

— Я сказал «ахринеть не встать».

— Что это значит?

— По-английски можно сказать «черт возьми».

Мое сердце бешено колотится.

— Оу. Что ж, это лучше, чем… падать и… — я краснею.

— Ты сокровище, Клэр.

— Ох? — спрашиваю я дразнящим тоном. — Тогда почему ты должен наказывать меня?

В один шаг он подходит ко мне. Его пальцы запутались в моих волосах. Я ахаю, когда он дергает, мой рот приоткрывается, боль пронзает кожу головы и покалывает позвоночник. Прежде чем я успеваю прийти в себя, он хватает меня за задницу и притягивает к себе. Я всхлипываю как раз перед тем, как он завладевает моим ртом, прижимаясь губами к моим с особой интенсивностью.

Я прикасаюсь своим языком к его, наслаждаясь низким, сексуальным звуком его рычания. Его рука на моей заднице болезненно сжимается, и все же, каким-то образом, я жажду большего.

— Почему я наказываю тебя? — скрежещет он мне в ухо. — Потому что тебе это чертовски нравится.

— Не правда, — лгу я, качая головой, но не могу сдержать медленную улыбку, которая расползается по моим губам. — Никто не любит, когда его наказывают.

Этот танец мы всегда исполняем, но, в конце концов, мы знаем, где окажемся.

— Ты лжешь, милая, — растягивает он, его акцент усиливается. — Раздвинь ноги и покажи папочке, какая ты мокрая.

Я подчиняюсь так быстро, что он хихикает, глубокий звук тает прямо между моих бедер. Он запускает пальцы за пояс моих трусиков и дразнит меня. Я задыхаюсь, мои ноги дрожат, когда он касается пальцами моих скользких, набухших складок.

— Господи. Такая чертовски мокрая. Я должен еще больше наказать тебя за ложь.

— А если я скажу «нет»? — я не могу удержаться.

— Я бы не стал проверять это, — говорит он предупреждающим тоном, который только заставляет меня дрожать сильнее. — Иди. Закончи раздеваться. Когда я войду, твои ноги будут раздвинуты для меня, и ты перегнешься через край ванны. Погладь себя, пока ждешь, но не смей кончать.

Над… бортиком… ванны?

Погладить себя?

А потом он ушел. Его жар, его восхитительные пальцы и этот чертовски сексуальный тон голоса… Его запах, и прикосновения, и то, как он возбуждает меня одним своим видом… Я наблюдаю, как он поднимает маленький пульт и нажимает на кнопку. Звук струи воды, наполняющих ванну, эхом отдается у меня за спиной. Я смотрю, как он выходит из комнаты, и в шоке стою десять секунд, прежде чем начать двигаться.

Секундой позже я уже смотрю на ванну. Это не просто ванная. Она огромная, мы оба могли бы проплыть чуть ли не несколько кругов. Расположенная в выложенном плиткой углу комнаты, подсвечена светло-голубым, огоньки мерцают, как сверкающие драгоценные камни. Струи воды хлещут в ванну, и поднимается пар. Она более низкая спереди, элегантно изогнутая, чтобы можно было откинуться назад и понежиться в тепле, с более высокой спинкой рядом с небольшими ступеньками.

Прохладная ванна прижимается к моему животу, моя задница выставлена на всеобщее обозрение. Осторожно я раздвигаю ноги и трогаю там, где были его пальцы. Мои слишком маленькие, слишком робкие. Я хочу, чтобы его сильные, большие пальцы были внутри меня.

Я помню, как он перекинул меня через свое колено, помню, как его ремень шлепал мою задницу. Помню, как он заставил меня кончить. Я представляю его язык у себя между ног, доводящий до оргазма, и чувствую, что становлюсь все ближе и ближе к освобождению, когда слышу, как он входит.

— Стоп.

Мои пальцы замирают, умирая от желания закончить то, что я начала, но его я хочу больше.

Я ахаю, когда его ладонь шлепает меня по заднице. Хватаюсь за край ванны свободной рукой, как раз перед тем, как за первым следует еще один шлепок. Жар разливается по моей коже, и клитор пульсирует. О боже, что он делает со мной…

Я хнычу и извиваюсь, когда он трогает мои складки, размазывая скользкое возбуждение. Раньше я и представить себе не могла, что кто-то сделает со мной что-то подобное, но прямо сейчас я не могу представить, что он когда-то остановится. Я хочу все это.

— Потрогай себя, — рычит он. Мои пальцы двигаются все быстрее и быстрее. Я на грани. Если бы он сказал мне остановиться прямо сейчас, я не смогла бы.

— Тебе нравится, не так ли, Клэр? — спрашивает он, прежде чем нанести еще один сильный, обжигающий шлепок по промежности. — Тебе нравится, что делает папочка?

О боже, мой клитор пульсирует, когда я двигаю сильнее, быстрее, ритмичными кругами. Я хнычу, когда ощущаю боль от его ладони.

Я чувствую его толстый, горячий член у своего входа, скользящий между моих складок, и напрягаюсь изо всех сил. Я так сильно нуждаюсь в нем, что дрожу, благодарная контрасту прохладного, прочного фарфора под рукой. Что-то теплое и жидкое скользит между моими бедрами. Смазка? Я дрожу, когда головка его члена раздвигает меня.

Он…? Нет…

Его огромное тело подминает меня под себя, его крепкие ноги по обе стороны, а массивная грудь прижата к моей спине. Он полностью одет, а я совершенно голая, и от этого контраста мне почему-то становится еще жарче.

— Ты принадлежишь мне, дорогая, — рычит он мне на ухо. — Я владею этим ртом, я владею этой горячей розовой пиздой, и теперь я буду владеть этой задницей. Что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты чувствовала меня. Запомнила. Знала, что я заклеймил тебя, потому что ты моя, — его член дразнит мою задницу, и я напрягаюсь, но он протягивает руку, чтобы обхватить мою грудь, и все мое тело расслабляется.

— Расслабься, маленькая птичка. Доверься мне, Клэр, и отдайся своему телу, — я закрываю глаза и делаю то, что он говорит. Страх просачивается из моего тела, как поднимающийся дым, исчезает так же быстро, как и появился, когда он медленно, идеально входит в меня и наполняет до конца. Он замирает, прижимая меня к себе, прежде чем медленно выстраивает ритм, от которого я хнычу.

Черт возьми, да. У меня никогда раньше не было такого секса. Я никогда больше не буду прежней.

Константин погубил меня для других мужчин. Для любого другого вида секса.

Для всего.

— Ох, боже, о боже, — шепчу я в то же время, как он ругается.

— Господи, Клэр. Ты чертовски прекрасна. Господи, — он бормочет по-русски, и я не знаю, ругается он или молится, но это не имеет значения, его глубокий голос и грубость толкают меня прямо к краю блаженства.

Я так сыта, так чертовски сыта, что скоро умру, но я умру счастливой женщиной. Я не могу сдержаться, когда его бока ударяются о мою задницу, вся боль исчезает до совершенного экстаза. Клитор пульсирует, а бедра сжимаются. Его пальцы обхватывают мое горло, когда мы приближаемся к разрядке.

— Иди сюда, маленькая птичка, — шепчет он мне на ухо. Его рука изгибается, как ошейник, напоминая мне о силе, которой он обладает, о том, что я принадлежу ему, и от прикосновения его пальцев к моей коже я разбиваюсь вдребезги.

Экстаз ослепляет. Я забываю, как дышать. Я хнычу и корчусь. Спазмы пронзают рикошетом. Он кончает с ревом, который эхом отдается вокруг, его семя хлещет в меня с горячей настойчивостью. Я не узнаю свой собственный голос, когда выкрикиваю его имя.

Я охрипну потом. Тяжело дышу, свесившись с бортика ванны. Он наклоняется, целует меня в плечо и еще раз что-то бормочет по-русски.

И почему-то надеюсь, что он говорит: я люблю тебя.

Константин

Я несу Клэр к большой двуспальной кровати в спальне.

Этот дом — одна из многих общих владений Братвы, иногда используемая как конспиративная квартира, иногда для любовниц, иногда просто для отдыха.

Даже гангстеры время от времени устают.

Даже гангстеры хотят расслабиться.

Это не совпадение, что мы находимся совсем недалеко от дома семьи Клэр. Я приводил ее в самое сердце своего мира — секс-клубы, территорию банд и подпольные боевые ринги.

Теперь я хочу остаться в ее мире.

Я хочу показать ей, что могу жить во дворце из сверкающего мрамора и полированного дерева. Я мог бы надеть костюм и приехать на заднем сиденье лимузина. Я мог бы повесить бриллианты ей на шею и танцевать с ней.

Или, по крайней мере, верю в это.

Хочется верить, что мы с Клэр не такие уж разные.

Я украл принцессу, и теперь хочу сохранить ее. Но какую жизнь я мог бы предложить?

Клэр крепко спит, свернувшись калачиком у меня на груди. Она измучена всем этим бегством, поисками и борьбой. Она не привыкла к такому отчаянному существованию.

Как бы я ни устал, не могу заснуть рядом с ней. Мой разум лихорадочно работает, пытаясь найти способ, который мог бы решить все наши проблемы. Сделать невозможное возможным.

Независимо от того, в какую сторону я повернусь, остается одна вопиющая проблема.

Я должен убить Валенсию.

Я знаю, что он в центре всего этого. Он все организовал. Он убил Рокси и подставил меня. Он намерен уничтожить Братву и ирландцев, подчинить себе преступников этого города.

Его действия требуют возмездия; ирландцы будут ожидать этого, и моя собственная неистовая ярость требует того же.

Он должен быть наказан, подвергнут пыткам, уничтожен.

Как, черт возьми, я это сделаю рядом с Клэр?

Она следует за мной на каждом шагу. Я похитил ее, сбежал из тюрьмы, потащил ее за собой в этот безумный рывок. Нам угрожали, в нас стреляли, нас чуть не убили.

Но должна быть грань, за которой я оставлю ее.

Валенсия — ее отец. Если я перережу ему горло у нее на глазах, она никогда меня не простит.

Это опустошит ее.

Я достаточно хорошо узнал Клэр, и прекрасно представляю ужас в этих прекрасных темных глазах, чувство вины и страдания.

Не хочу причинять боль Клэр. Не могу даже думать об этом. Может, я и ударил ее ремнем по заднице, но наказание — это не увечье.

Клэр — хороший человек, по-настоящему хороший. Она пришла в эту тюрьму, чтобы попытаться помочь худшему типу людей — таким, как я. Она видела во мне не монстра в клетке, а человеческое существо, обладающее силой и интеллектом, способное меняться и расти.

Я никогда не думал, что способен на это.

Я верил, что родился волком, буду жить волком и умру волком. Подчиняясь законам хищников, а не философов.

Теперь мое представление о себе разрушается, и я задаюсь вопросом, каким мог бы стать рядом с такой женщиной. Чего мы могли бы достичь вместе.

Смогут ли милосердие и сила ужиться вместе? Любовь и доминирование?

Обнаженное, мягкое тело Клэр прижато к моему. Ее нога закинута на мое бедро, голая киска прижимается к моей коже.

Она тихо стонет во сне, ее бедра нежно трутся об меня.

Я чувствую, как ее соски напрягаются возле моих ребер.

Непослушная маленькая мегера… никогда не насытится. Неважно, как грубо я с ней обращаюсь, как глубоко я ее трахаю, она все равно жаждет большего.

Когда я убираю бедро от ее сладкой маленькой щелочки, она жалобно вздыхает, ее темные ресницы трепещут, кончики пальцев тянутся ко мне.

Я толкаю ее на спину.

Ее колени раздвигаются, киска раскрывается для меня, как цветок.

Провожу кончиками пальцев по обнаженному бугорку ее клитора, набухшему и теплому.

Она стонет, ее ноги дрожат от моего прикосновения.

Я никогда не чувствовал такой бархатной мягкости. Я никогда не встречал такой отзывчивой женщины. Я погружаю в нее один палец, чувствуя, как она сжимается вокруг него, и наблюдаю, как она снова покачивает бедрами, умоляя меня проникнуть в нее глубже, потереть сильнее.

Я мог бы часами прикасаться к ней вот так.

Эта киска — неизведанная земля, а мои пальцы — Магеллан[8]. Я хочу исследовать каждую ее частичку. Провожу пальцами вверх и вниз по ее складочкам, обхватываю ладонью ее киску, размазываю влажность, касаюсь ее задницы, настолько плотно сжатой, что не могу поверить, что всего час назад я ее трахал.

Мой член пульсирует от этого воспоминания.

Нет акта более доминирующего, чем анальный секс. Это требует от женщины полного подчинения. Она должна находиться в состоянии полного принятия, когда все ее тело расслабляется, она становится мягкой и податливой, как теплая ириска. То, что сначала кажется невозможным и даже болезненным, превращается в глубокое и отчаянное удовольствие, настолько интенсивное, что к концу Клэр умоляла меня толкаться жестче.

Клэр хнычет, ноги раздвигаются шире, ее киска жаждет наполнения.

Вместо этого я проскальзываю под простыни, вдыхая теплый, сладкий аромат ее кожи, спускаясь к нежному изгибу ее пупка, по бедрам, вниз к моему любимому месту.

Просовываю свой язык внутрь нее.

Клэр ахает, прижимая свой клитор к моей верхней губе.

Я трахаю ее языком, потирая подушечкой большого пальца клитор.

Полусонная и наполовину бодрствующая, она наклоняется, чтобы запустить пальцы в мои волосы, царапая кожу головы ногтями. Каждая точка трения посылает восхитительные искры удовольствия по моему позвоночнику. Ее аромат наполняет мой нос и рот, насыщенный и опьяняющий. Ее киска — кошачья мята, и я будто под кайфом.

Она прижимается ко мне бедрами, все мое лицо мокрое и скользкое. Я хочу больше, больше, больше.

Я трахаю ее двумя пальцами, проводя языком по клитору. Он никогда не был таким опухшим. Я нежно посасываю его, дергая кончиком языка.

Клэр начинает кончать, еще не совсем проснувшись. Ее стоны глубокие и гортанные, хриплые от дремоты.

Она кончает мне на язык, бедрами сжимая мою голову.

Прежде чем она успевает осознать, я погружаю свой член в это до боли чувствительное влагалище.

Теперь ее глаза распахиваются, и она смотрит на меня так, будто все предыдущее ей снилось, и я ее потревожил.

— Скажи, что я принадлежу тебе, — стонет она.

— Ты моя, — рычу я. — Я никогда тебя не отпущу.

— Скажи мне, что я твоя хорошая девочка…

— Ты моя принцесса, моя королева. Я убью любого, кто хоть пальцем тебя тронет. Лишь я могу прикасаться к тебе. Лишь я могу смотреть на тебя. Ты моя и только.

Она тянет меня на себя, впиваясь ногтями в спину, крепко прижимая к себе.

Снова кончает, ее киска сжимается вокруг моего члена.

При этом она вздыхает мне на ухо:

— Ох… Константин…

Звук моего имени на ее языке дает толчок, и я извергаюсь внутри нее. Оргазм такой мощный, такой всеохватывающий, что комната становится морем черноты, и сознание исчезает.

***

Когда я просыпаюсь, Клэр уже не спит.

Это единственный раз в моей жизни, когда женщина встала раньше меня. Обычно малейший звук, малейшее движение заставляют меня проснуться.

Я слишком крепко спал.

Все мое тело кажется тяжелым и теплым, все еще одурманенным удовольствием.

Клэр сидит на подоконнике, глядя на улицу, одетая в мою кофту. Она свисает почти до колен, как платье, ее голые ноги поджаты под себя. Волосы взъерошены, лицо очаровательно опухшее со сна.

Она не заметила, что я не сплю, бросаю на нее взгляд.

Я вижу ее печаль.

Она беспокойная и несчастная. Может быть, она даже не помнит прошлую ночь.

Когда я сажусь, она вздрагивает и поворачивается ко мне.

— Доброе утро, — говорит она.

Формальность приветствия далека от того, что она стонала мне на ухо, когда кончала.

Я уже чувствую, как напрягается мое лицо, как внутри меня захлопываются ставни. Я никогда раньше не был уязвим перед болью — все внутри меня восстает против.

— Я почти вижу дом своих родителей из этого окна.

— Знаю.

Мой голос звучит холоднее, чем я хотел.

— Я подумала… — она колеблется.

Я уже знаю, что она собирается сказать, но продолжаю молчать.

— Тебе нужны доказательства, — говорит Клэр. Ее голос мягкий, но уверенный, глаза прикованы к моему лицу. — Я знаю пароль отца к компьютеру в его офисе. Могу просмотреть его файлы. Тогда мы оба узнаем правду.

— Ты хочешь пойти домой, — говорю я категорично.

Клэр вздрагивает.

— Я не хочу… нет. Просто… я хочу узнать, Константин. Я должна знать наверняка.

— Я уже сказал тебе наверняка.

— Это не одно и то же! — ее щеки порозовели, глаза заблестели. Тем не менее, она борется за контроль, борется за то, чтобы ее поняли.

Я не могу ее понять. Потому что не могу принять это.

— А как насчет прошлой ночи? — злюсь я. — Когда ты принадлежала мне.

Я искажаю слова самым уродливым образом. Грудь Клэр быстро поднимается и опускается под моей кофтой. Я знаю, что расстраиваю ее, но, кажется, не могу остановиться.

— Константин… мне… мне не все равно на тебя, и на то, что с тобой происходит…

— Еще бы, — усмехаюсь я. — Ты же у нас рыцарь. Ты хотела спасти меня с того момента, как мы встретились. Даже до того, как мы встретились. Тебе насрать, был бы я или другая потерянная душа.

— Нет! Я не это имела…

— Мне не нужна твоя гребаная жалость, — рычу я. — Ты мне не нужна. Я могу найти доказательства с твоей помощью или без нее.

— Но я хочу…

— Мне похрену, чего ты хочешь.

Клэр отшатывается, как будто я дал ей пощечину.

Я бы никогда так не сделал.

Но я все равно оттолкнул ее морально. Грубо и болезненно.

Потому что Клэр обречена предать меня. В тот момент, когда она вернется в дом, в безопасность к родителям, окунется в свою привилегированную и защищенную жизнь, все, что было между нами, испарится, как роса на горячем асфальте.

Я втянул ее в этот безумный роман. Подобного она никогда не хотела для себя. Не хотела преступника. Убийцу.

Она на мгновение потеряла рассудок и в безумии прильнула ко мне.

Но она не любит меня. Это не возможно

Она хочет вернуться домой. Ее прежняя жизнь зовет.

Возможно, меня тоже.

Гораздо проще, когда я думаю только о себе. Когда я режу, избиваю и сжигаю любого на своем пути без малейших угрызений совести.

— Ты права, Клэр, — говорю я, поднимаясь с кровати, голый и холодный, как твердый камень. — Тебе пора домой.

Клэр

Я смотрю в окно спальни и заставляю себя подавить болезненное, скрученное чувство тошноты в животе. Прохладное покалывание в задней части шеи говорит: что-то не так.

Мне не нравится холодный взгляд Константина, когда его глаза встречаются с моими. Сказать мне, чтобы я шла домой, кажется самым холодным из всех отказов в мире. Будто сделали самым глубокий разрез лезвием до самых костей, возникает ощущение, что открывается болезненная правда: мы пришли из двух разных миров и никогда не сможем вместе.

Однако я отвергаю эту истину. Я отвергаю это всем своим существом, потому что знаю, что это неправда. Я видела выражение его глаз, когда он не закрывается. Я подхожу Константину так, словно меня вырезали из него, и мы вместе дополняем друг друга. Его жестокая, пламенная страсть подпитывает меня, а моя уравновешенность успокаивает его огонь.

Я знаю это. Но не уверена, что знает он. Хотя сейчас не могу думать об этом. Если я это сделаю, давящий груз нашего совместного будущего меня расколет. Мысль о том, что я никогда больше не буду с ним, может разбить меня вдребезги.

Так что я держу себя в руках.

Его глаза потемнели.

Я терплю боль от холода в его взгляде.

Даю себе клятву. Я оправдаю Константина Рогова. Потому что он заслуживает правды. И я влюбилась в него.

Так что я соглашаюсь на эту уловку. Я позволяю ему оттолкнуть себя. Мне придется… лишь сегодня. Пока я не пролью свет на правду, это должно произойти.

Я собираю те немногие вещи, которые у меня есть, пока он разговаривает по телефону по-русски, без сомнения, разрабатывая планы, которые освободят меня, и в сотый раз жалею, что не понимаю его родной язык. По тому, как он сжимает кулак, и по напряженному, разгоряченному тону его голоса я догадываюсь, что он сердится.

Когда он отключает звонок, с огромной силой швыряет телефон на кровать, что тот подбрасывается в воздух и невредимым приземляется в нескольких футах от него, в другом конце кровати. Он садится и вздыхает, не в силах скрыть смирение на своем лице. Глядя на меня снизу вверх, он загибает палец.

— Иди сюда, Клэр.

Мои ноги двигаются сами по себе, как будто мое тело инстинктивно знает правду.

Я принадлежу ему.

Я ему, а он — мне.

Часть меня хочет остановиться, держаться от него подальше, потому что, если я подойду слишком близко, я знаю, что он коснется меня. Я должна оставаться сильной. Мне нужно быть уверенной, что я не отступлю перед своими планами. Потому что, если он прикоснется ко мне…

Останавливаюсь в нескольких метрах от него, но этого недостаточно.

— Нет, маленькая птичка, — говорит он, и на одну минуту я думаю, что, возможно, мне почудился холодный отказ в его голосе, когда он сказал мне идти домой. — Подойди ближе.

Я раздумываю между тем, подчиниться ему или нет, не уверенная в том, как правильно поступить, когда он наклоняется вперед и тянется к моей руке. Я стою ближе, чем думала, потому что в следующее мгновение он сажает меня к себе на колени. Мой пульс учащается, когда он прижимает меня к себе, обнимая за поясницу.

— Несмотря ни на что, — говорит он с сильным акцентом. — Что бы ни случилось, ты всегда будешь моей.

Я открываю рот, чтобы заговорить, и он воспринимает это как приглашение поцеловать меня. Моя голова откидывается назад, его горячий и настойчивый язык врывается в мой рот. Я стону, и он глотает каждый издаваемый мной звук. Его хватка перемещается от моей челюсти к горлу, жест, напоминающий о его силе, но я доверяю этому мужчине. Он не причинит мне вреда. Его язык лижет мой, и последнее сопротивление исчезает. Я — пластилин в его руках.

Вспышка боли пронзает мою шею. Я слишком ошеломлена, чтобы реагировать, все еще пойманная в паутину возбуждения и потребности. Мои глаза закрываются, наши губы размыкаются. Мир погружается во тьму.

***

Щебетание птиц. Шум автомобилей. Медленная струйка дождя барабанит по крыше. Я пытаюсь открыть глаза, но веки слишком тяжелые.

Где я?

Запахи знакомые… малейший намек на ваниль и лаванду, совсем как…

Я с огромным усилием разлепляю веки и моргаю в темноте своей спальни. Оглядываюсь вокруг, дезориентированная и встревоженная, но у меня даже нет сил заставить себя сесть. Я одна?

Телефон лежит рядом со мной, подключенный к зарядке. Туфли аккуратно выстроены в ряд у двери. Жалюзи полуоткрыты, показывая голубой оттенок сумерек или рассвета.

Как будто я никогда и не уходила.

Я в своей спальне, как будто все, что произошло, оказалось сном.

Снова пытаюсь сесть. Мне нужно посмотреть, какой сегодня день, который час. Мне нужно доказать самой себе, что все было реально. Закрываю глаза и оцениваю ситуацию.

В квартире нет других звуков.

Я помню… как сидела на коленях у Константина. Он целовал меня, потом у меня заболела шея, и я… он накачал меня наркотиками.

Он накачал меня наркотиками, чтобы отвезти домой? Зачем ему делать что-то подобное?

Он боялся, что я буду бороться с ним? Убегу в одиночку?

Он хотел, чтобы все казалось законно, и, накачав меня наркотиками и уложив в мою собственную постель, это выглядело именно так?

Или он боялся, что я не уйду?

Наблюдает ли он за мной сейчас?

Мои пальцы похожи на пухлые сосиски, суставы скрипят. Я понятия не имею, как долго была под воздействием препарата, и не помню, как сюда попала.

Я должна добраться до своего отца.

Тянусь за телефоном, пальцы не слушаются. Набираю имя Константина в поисковике.

Осужденный убийца похитил дочь окружного прокурора.

Статья двухдневной давности — через два дня после того, как меня похитили из тюрьмы. Константин был прав — мои родители пытались замять все.

Мама тоже сделала заявление.

Прагматичная и прямолинейная, Мария Валенсия говорит об охоте на Клэр Валенсию.

«Я хочу вернуть свою дочь. Мы будем использовать все доступные ресурсы, чтобы обеспечить возвращение дочери домой в целости и сохранности, а преступник, ответственный за ее похищение, понесет наказание по всей строгости закона».

Я чувствую, что меня вот-вот стошнит, и не знаю, из-за действия успокоительных или нет.

Никаких упоминаний о любви, ничего, кроме преданности правосудию и соблюдению закона. Другими словами, ничего нового.

Мой мозг кажется затуманенным, даже мысли невнятные.

Я сажусь, провожу рукой по лбу и с усилием поднимаюсь с кровати. Оглядываю свою квартиру. Все кажется нетронутым. Обувь аккуратно разложена в шкафу, одежда висит по цвету и сезону. Ноутбук лежит на столе, ни пылинки.

Он сам привел меня сюда? Он нес меня на руках?

Ему трудно было оставить меня?

Все чисто и организованно, как я и оставляла. На каминной полке ничего нет, если не считать нескольких маленьких украшений ручной работы, которые я собирала, когда мы с семьей отдыхали на Мартас-Винъярд.

Стоп.

Мой взгляд снова возвращается к полке. Я игнорирую спазм боли от резкого движения.

Там всегда было шесть украшений. Теперь их пять. Сквозь облако мозгового тумана я собираю воедино то, что было там до того, как я ушла, и пытаюсь вспомнить, чего не хватает, когда меня осеняет. Птица. Маленький стеклянный соловей. Он исчез.

Он забрал?

Я закрываю глаза от нахлынувших эмоций. Константин был здесь, я знаю, что он был, прямо здесь, в моей квартире. Он взял маленькую птичку на память.

Я должна оправдать его.

Я должна знать, виноват ли отец в том, о чем говорил Константин.

У меня такое ощущение, что рот набит ватой. Я, спотыкаясь, иду на кухню, чтобы взять бутылку воды из холодильника. Прислоняюсь к тумбе, чтобы не упасть, но слишком слаба, чтобы открыть крышку. Ругаясь под нос, ненавидя себя за слабость и беспомощность, я сосредотачиваюсь.

Делаю глубокий вдох. Откручиваю крышку и выпиваю полбутылки.

Пытаюсь собрать воедино следующий шаг.

Нужно добраться до дома моих родителей. Это может быть самым простым шагом из всех.

Держа бутылку воды так, словно это мой спасательный круг, я неуклюже возвращаюсь в постель. Теряя сознание, я падаю и позволяю своим отяжелевшим конечностям погрузиться в матрас.

Ладно, хорошо.

Первый шаг — позвонить им.

Поехать в дом мамы и папы.

Скрываться от полиции.

Изобразить замешательство.

Залезть в папин ноутбук.

Поискать информацию.

Я делаю еще один глоток воды и неуклюже чуть-чуть проливаю на себя. Вытираю с щек, с удивлением обнаруживая, что они влажнее, чем я ожидала. Я плачу? Я плачу. Окей, это только усилит мои мольбы о помощи, когда я позвоню.

Я нажимаю на телефон.

— Набери маму.

Звонит телефон. Моя мама отвечает после второго гудка.

— Клэр?

— Это я, — говорю я, мой голос хриплый и неровный.

Ее тон резок.

— Где ты?

— Дома.

— Ты здесь?

Не будь такой дурой, — хочу сказать ей.

— В своей квартире.

— Ты одна?

— Да.

— Сейчас кто-нибудь быстро приедет за тобой, — пауза. — Ты ранена? — она говорит это, словно только что вспомнила, и лишь это меня ранит.

Я помню, как Константин заботился обо мне. И этот вопрос он бы спросил в первую очередь.

Нельзя так думать.

Кладу руку ладонью вниз на живот и игнорирую боль в сердце.

— Нет, — вру я.

Ей все равно, если мне будет больно. Может быть, она даже предпочла бы, чтобы я не возвращалась, тогда у нее будет бесконечное внимание, трагедия, которую можно носить как плащ. В моем горле образуется комок, и я с трудом сглатываю.

Я должна оставаться сосредоточенной.

Даже если никогда больше его не увижу.

Даже если все чувства были не более чем притворством.

Даже если все, на что я надеялась, было только в моем воображении.

Он не убивал Рокси, и теперь я это знаю.

Я помогу ему найти того, кто это сделал.

Время течет медленно, пока я, спотыкаясь, расхаживаю по квартире, пытаясь привести себя в порядок. Нет времени на душ, поэтому я провожу пальцами по волосам и почти слышу его голос. Ты прекрасно выглядишь.

Такой человек, как он, не лжет. Он может быть преступником, и он, возможно, совершал ужасные поступки, но ложь никогда не входила в их число, если только… Нет, я не буду думать об этом сейчас. Он никогда не давал мне обещаний, и я не могу подвергать это сомнению.

Брызгаю водой на лицо и чищу зубы. Я представляла, как было бы приятно снова оказаться дома, в собственном частном убежище. Я много лет работала над тем, чтобы мой дом был местом комфорта и роскоши, местом, где можно расслабиться. Но сейчас я так не чувствую. Теперь я чувствую себя одиноким изгоем. По коже бегут мурашки от желания уйти, и я смутно задаюсь вопросом, не действие ли это препарата, которым он меня накачал.

Мое сердце говорит, это что-то другое.

Я невесело смеюсь про себя, когда вспоминаю слова матери. Кто-нибудь приедет за тобой.

Если бы Константин боялся за мою безопасность, а потом я позвонила ему, он бы никого не послал. Он пришел бы сам. Хотя мне интересно, выпустил бы он меня когда-нибудь из виду.

Он наблюдает за мной?

Я оглядываю свою квартиру, гадая, установил ли он камеру.

Он сказал мне уходить.

Я закрываю глаза, заставляя себя сосредоточиться на том, что должно произойти дальше. Не могу позволить своему сердцу и мозгу воевать друг с другом и потерять концентрацию. Не могу.

Делаю еще несколько глотков воды, выпрямляюсь и расправляю плечи.

Я выгляжу по-другому. Взрослее. Более измученной.

Раздается стук в дверь. На одну дикую, безумную минуту я представляю, что это Константин.

— Да?

— Я здесь, чтобы отвезти вас в дом отца, мисс Валенсия.

Я вздыхаю. Значит, он работает на моих родителей. Я осторожно отталкиваюсь от туалетного столика и направляюсь к двери. Смотрю в глазок и вижу ожидающего водителя в форме. С еще одним принужденным вздохом я открываю дверь.

Он улыбается мне, затем коротко кивает.

— Приятно видеть, что вы в безопасности, мэм. Родители дали мне инструкции отвезти вас домой.

— Я уже дома, — говорю я, но обращаюсь к его спине, и мои протесты, скорее всего, ничего для него не значат. Дом родителей — это не мой дом. Я создала себе свой. Не знаю, почему именно сейчас это важное различие для меня.

Я сажусь на заднее сиденье машины, пристегиваюсь и закрываю глаза. У меня все еще кружится голова, почти как с похмелья. Я держусь за голову, пока мы едем по улицам, которые вернут меня в дом моего отца.

Я бы хотела, чтобы Константин был со мной. Я никогда раньше не боялась своих родителей. Не знаю, почему. Возможно, я боюсь, что они увидят правду, не спросив ни слова. Что они узнают, что я трахалась с Константином. Что он прикасался ко мне. Что он доводил меня до оргазма снова, и снова, и снова. Что я выкрикивала его имя. И он хлестал меня по заднице.

Я никогда не была более живой, чем за то короткое время, что провела с ним, и все остальное теперь кажется тусклым, что мне хочется плакать.

Когда я была с Константином, я наконец-то, впервые в жизни почувствовала, будто что-то значу.

— Пресса была предупреждена, мисс, — с гордостью говорит водитель. — Я подозреваю, что возле дома будет несколько репортеров, готовых к вашему заявлению. Так приятно будет увидеть вас дома, мисс Валенсия.

Я даже не помню его имени.

— Спасибо, — я смотрю в окно, как машины и улицы проносятся мимо, как будто мы на карусели. — Как папа?

— Он был обезумевшим из-за вашего похищения, мисс, но в остальном в добром здравии. Ваша мать так же.

Я не спрашивала о матери.

Поездка короткая, и мы подъезжаем к дому родителей сразу после наступления темноты. Я чувствую себя растрепанной и сбитой с толку, мозг перемешан, как яичница-болтунья. Проглатываю остатки воды из бутылки, которую взяла с собой, взбалтывая ее, чтобы смочить губы. Желудок сжимается, когда мы подъезжаем ко входу в поместье.

Красные и синие мигающие огни освещают ночное небо.

Я подавляю стон.

Это будет очень, очень долгая ночь.

Константин

Я оставил Клэр крепко спящей в постели.

Когда она проснется в своей квартире, окруженная знакомыми вещами, наша совместная интерлюдия может показаться не более чем дурным сном.

Прогулка по ее квартире оказалась болезненной. Это было все равно что войти в ее кожу. Аромат ее духов окутал меня в тот момент, когда я вошел в дверь, держа Клэр на руках. Все внутри — от ковра до подушек — было мягким и с нежной текстурой, в кремовых, бледно-голубых и голубовато-серых тонах.

Я откинул покрывало и уложил Клэр на кровать, укутав ее, как ребенка. Она была теплой и сонной в моих объятиях, ее щека прижималась к моей груди.

Я намеревался немедленно уйти, но задержался в гостиной, рассматривая аккуратные ряды книг на полках и тщательно ухоженные растения в горшках вдоль подоконника.

Квартира была опрятной и хорошо организованной, простой и удобной. Приветливая и непритязательная, как сама Клэр.

Если не считать нескольких акварельных картин морского пейзажа, единственными украшениями были изящные стеклянные статуэтки, установленные на каминной полке. На самом краю, словно собираясь взлететь, примостился соловей.

Я поднял его, тонкое стекло невесомо легло на ладонь. Если бы я сомкнул вокруг него пальцы, то раздавил бы в порошок.

Вместо этого я осторожно положил его в карман.

Прикасаюсь к нему сейчас, получая странное утешение от прохладного стекла, как от талисмана.

В остальном я чувствую себя дерьмово.

Не ожидал, что буду так сильно скучать по Клэр. Мы не виделись всего полдня, а я уже чувствую себя… опустошенным.

Так и должно быть. Мы не можем быть вместе, так что лучше расстаться раньше.

И все же… впервые в своей жизни я жалею, что не родился кем-то другим. Не преступником, с долгой историей кровопролития и жестоким будущим.

Клэр — хорошая женщина. А такой мужчина, как я, не заслуживает хорошей женщины.

Даже сейчас я собираюсь сделать кое-что, что чрезвычайно расстроило бы ее. Она может даже презирать меня. Если бы она была здесь, она бы наверняка попыталась остановить меня — вот почему ее здесь нет.

Я стою на старой скотобойне на Дивизион-стрит, инструменты разложены передо мной на черной шелковой скатерти.

Я всегда умел добиваться от людей того, чего хочу. Я применил те же методы к Клэр, хотя гораздо более мягко. Я трогал и дразнил ее тело, ласкал и манипулировал ею. Заставил ее почувствовать именно то, что хотел. Убедил ее делать то, на что она никогда бы не согласилась, не говоря уже о наслаждении…

Пытка — это то же самое.

Она подводит человека к краю пропасти, снова и снова, пока его разум не начинает разрушаться. Пока он не забывает все, во что верил. Пока его воля не подчинится моей, и он не расскажет мне все, что я хочу знать.

Я был снисходителен к Найлу Магуайру, потому что все еще надеялся спасти соглашение между нашими семьями.

Сегодня я не буду проявлять подобной снисходительности.

Офицер Уикер сидит на складном стуле передо мной, его руки связаны за спиной, на голове капюшон.

Я видел его в ту ночь возле отеля моего дяди, когда шестеро полицейских пытались нас с Клэр угробить. Из всех грязных полицейских нравов он один из самых вонючих. Независимо от того, доверился ему шеф Парсонс или нет, он подлый ублюдок, держащий ухо востро, и он что-нибудь узнает.

Я нашел его под эстакадой, когда ему делала минет несовершеннолетняя проститутка. Копы пользуются девушками точно так же, как сутенеры.

Уикер был в машине без опознавательных знаков, и девушка была достаточно молода, чтобы не знать, что Седан — это всегда полицейские машины, независимо от того, есть у них мигалки или нет. Я предполагаю, что Уикер арестовал ее, надел наручники и швырнул на заднее сиденье. Отвез в подземный переход, а не в участок, чтобы она могла «отработать свое нарушение», не привлекаясь к ответственности.

Так всегда. Но Уикер — ублюдок-садист. Он грубо обошелся с девушкой, несмотря на то, что она сотрудничала, держал ее руки скованными за спиной, заставляя отсасывать ему. Она всхлипывала и шмыгала носом, из ее носа капала кровь.

Я разбил стекло со стороны водителя клюшкой для гольфа, вытащив Уикера за шиворот, прежде чем он успел выхватить пистолет из кобуры. Швырнул его на цемент, для пущей убедительности ударив ногой в лицо.

Девушка кричала.

Я сказал:

— Заткнись на хрен, не созывай сюда всех его приятелей.

Девушка быстро закрыла рот. У нее были большие голубые глаза, немытые волосы и россыпь веснушек. Она боялась, что все стало хуже.

Юрий нашел ключи от наручников и освободил ее.

— Обыщи машину, — сказал я Эммануэлю.

Он нашел в багажнике килограмм кокса, а также конверт, набитый наличными.

— Взятка? — сказал Юрий, с любопытством перебирая купюры.

— Это, блять, здоровенная взятка, — сказал я, с первого взгляда увидев десять тысяч долларов.

Я взял деньги у Юрия, толстый конверт почти исчез в моей руке. Я сунул его девушке.

— Возьми, — рявкнул я, когда она заколебалась. — Убирайся из Пустоши. Вернись в школу. Не делай так, чтобы я снова видел тебя здесь.

Девушка сжимала конверт, переводя взгляд с нас на него, как будто не верила. Затем, бросив последний ядовитый взгляд на стонущего на земле Уикера, она поджала хвост и побежала прочь так быстро, как только позволяли ее шпильки и облегающая юбка.

— Благотворительность для проституток? — Эммануэль рассмеялся, недоверчиво приподняв одну бровь.

Честно говоря, веснушки девушки напомнили мне о Клэр, хотя в остальном она не имела никакого сходства. Вот почему я пнул Уикера сильнее, чем было необходимо. Но я не собирался говорить об этом Эммануэлю, да и Юрию тоже.

Юрий все равно мог бы догадаться. Он избегал встречаться со мной взглядом, когда поднял Уикера и закинул его на заднее сиденье машины.

— Поехали, — весело сказал Эммануэль.

— Секунду, — сказал я, возвращаясь к багажнику седана. Эммануэль оставил пакетик с кокаином.

— Зачем тебе? — спросил Эммануэль. — Он, наверное, просто стащил это из хранилища улик.

Я поднял пакетик, взвесив его в руках. Он был плотно упакован, профессионально завернут и запечатан в вакууме, с черной восковой печатью поверх шва.

— Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное? — сказал я Юрию.

Он медленно покачал головой.

Товар выглядел профессионально на таком уровне, которого я никогда раньше не видел в Пустоши. Это был не пакетик на молнии, набитый впопыхах.

— Возьми с собой, — сказал я, бросая его Юрию.

Как только мы вернулись на бойню, я сказал ему, чтобы он проверил кокаин.

— Мы можем проверить сами, — сказал Эммануэль, бросив на пакет голодный взгляд.

— Не будь дебилом, — сказал я ему. — Ты собираешься засунуть что-то себе в нос, когда понятия не имеешь, что в нем? Если это на сто процентов чистый вес, то с таким же успехом можешь выстрелить из 45-го калибра.

Эммануэль отвернулся, чтобы скрыть свое раздражение, но я все равно это увидел.

— Подготовьте полицейского, — приказал я.

Прежде чем Юрий успел уйти, я схватил его за руку.

— Проверь Клэр, — сказал я.

— Уже проверял.

— Продолжай. Я хочу, чтобы за ней постоянно наблюдали.

— Царь сейчас находится возле дома ее родителей. Она в безопасности, — пообещал Юрий.

Я кивнул, пытаясь не обращать внимания на стеснение в груди.

Теперь я стою перед Уикером, ожидая, пока он привыкнет к тусклому свету после того, как сорвал капюшон с его головы.

Он смотрит на меня снизу вверх, рыча, как собака. У него большое мясистое лицо, одна из этих дурацких слишком коротких стрижек копа и маленькие поросячьи глазки, которые были налиты кровью еще до того, как я к нему прикоснулся.

— У тебя, блять, большие неприятности, — шипит он. — Парсонс оторвет тебе голову.

— Ну, в этом-то и проблема с пожизненным, да? — спокойно говорю я, беря тесак и слегка проводя точильным камнем по краю лезвия. Он издает высокий звук, похожий на скольжение конька по льду. Глаза Уикера невольно притягиваются к звуку, его верхняя губа подергивается. — По контрасту смерть кажется привлекательной.

Я откладываю тесак и вместо него беру нож для колки льда, медленно вращая рукоятку между большим и указательным пальцами, так что острие сверкает в свете лампы над головой.

Уикер как загипнотизированный смотрит на жестокий наконечник.

Они всегда начинают буйствовать.

А потом ломаются.

У меня никогда не было мужика, который продержался бы дольше часа.

— На самом деле, — говорю я мягко, — когда твои приятели стреляли в меня возле отеля, они стреляли на поражение. Так что я предполагаю, что Парсонс уже охотится за моей головой.

Челюсть Уикера сжимается. Мы оба знаем, что я прав.

— Ну, не знаю, какой информации ты от меня ожидаешь, — усмехается он. — Я нихрена не знаю.

— О, ты расскажешь мне все, — говорю я. — Полезное. Свои самые темные секреты и то дерьмо, что ты пишешь на Фейсбуке. Что сказала тебе мать, когда тебе было четыре года, и что нравится твоей жене в постели… как только я начну, я покопаюсь в твоем мозгу. Ты ничего не скроешь от меня. Потому что, в отличие от тебя, я очень хорош в свое деле.

Уикер сглатывает, его горло дергается, в глазах появляется паника.

Я провожу кончиками пальцев по ряду инструментов, наблюдая, какой из них вызывает самый сильный отклик.

Он застыл на месте, стараясь не издавать ни звука.

Пока мой указательный палец не задевает зубную дрель.

Затем я слышу тихий, конвульсивный сдавленный звук, который он пытается скрыть.

Я беру дрель, включаю ее, чтобы убедиться, что она полностью заряжена. Высокий, скулящий звук пронзает наши уши, даже мои зубы напрягаются.

Эффект мгновенный.

Он начинает заикаться.

— Нет… не надо… не смей, блять…

— Подержи его голову, — говорю я Эммануэлю.

Эммануэль хватает Уикера сзади, зажимая ему нос и рот, лишая его воздуха, так что, когда Эммануэль отпускает его, он делает большой, судорожный вдох.

Я ставлю на его рот специальный расширитель.

Он мотает головой, чтобы высвободиться из хватки Эммануэля.

Я чуть снижаю скорость вращения дрели, высокий, настойчивый вой продолжает проникать в мозг Уикера, сводя его с ума, как быка, который не может убежать от жужжащей мухи.

Хватаю плоскогубцы и одним быстрым движением обхватываю правый нижний коренной зуб Уикера.

— Кто убил Рокси? — говорю я.

Уикер издает булькающий крик, извиваясь изо всех сил, что едва удается в тугих оковах.

— Н-не-а-а! — воет он.

— Неправильный ответ, — говорю я, вырывая зуб одним яростным движением руки.

— Агх-х-х-х-х! — Уикер кричит.

Я подношу зуб цвета слоновой кости с длинными окровавленными корнями к свету, чтобы он мог его увидеть.

— Итак, — тихо говорю я. — Знаю, ты думаешь, что это больно. Но позволь заверить, боль, которую ты только что почувствовал, ничто по сравнению с агонией, которую ты испытаешь, когда я возьму дрель и приложу его к оголенному нерву в дырке. Мужчины убивали себя из-за зубной боли, знал об этом? Они вышибли себе мозги, когда рядом не было дантиста, который мог бы оказать им помощь. Я не дантист… но я точно знаю, куда это засунуть…

Я беру зубную дрель, вращая ее в руке.

Уикер прошел мимо отрицания, мимо торга, вплоть до чистого отчаяния.

— Кто убил Рокси? — говорю я еще раз.

— Я не знаю! — кричит он, слова невнятны. — Стой, стой, стой! Я кое-что слышал.

— Что? — нетерпеливо говорю я.

— Это был не полицейский — это был адвокат. Старший прокурор.

— Что? — я говорю, на этот раз еще менее терпеливо.

— Я слышал, как он что-то говорил о союзе. С русскими и ирландцами. Что… этого нельзя допускать.

Я хмурюсь.

— Когда это было?

— Я точно не помню… ноябрь! Я знаю, что это было в ноябре, — поспешно добавляет он, когда мои пальцы сжимаются вокруг дрели.

Я обмениваюсь взглядами с Эммануэлем, который выглядит ошеломленным и напряженным.

Никто не должен был знать об альянсе в ноябре. И точно не окружной прокурор. Моя помолвка с Рокси еще даже не была официальной.

Я свирепо смотрю на Уикера.

— Это не имеет смысла. Как они узнали?

— Я, блять, не знаю, — булькает Уикер, кровь стекает с его челюсти. — Он сказал, что есть источник. Но, клянусь богом, он не говорил, кто именно.

— А как насчет кокса? — говорю я, быстро меняя тактику. — Где ты это взял?

Уикер ерзает на стуле, не желая отвечать. Щелчок дрелью по направлению к его приоткрытому рту заставляет его говорить очень быстро.

После нескольких повторений, вызванных сложностью разговора из-за держателя, я понял, что Уикер узнал, что начальство прячет что-то пикантное в полицейском хранилище. Он вломился внутрь с помощью украденного ключа, надеясь забрать часть добычи для себя. Он был удивлен, обнаружив шестьдесят пакетов кокса — необычайно большой объем даже в Пустоши. Ему удалось вынести контрабандой только один, а когда он вернулся за другими, те исчезли. В журнале учета улик ничего не было записано.

Я никогда раньше не видел этого вида товара, и я бы услышал, если бы в городе был такой крупный игрок — особенно если они потеряли крупную партию из-за копов.

— Ты понятия не имеешь, откуда это взялось? — спрашиваю я.

Уикер качает головой, из его рта вылетают слюна и кровь.

— Я верю тебе, — тихо говорю я. — Но есть только один способ убедиться.

С этими словами я засовываю дрель в дырку и сильно нажимаю.

Крики сотрясают скотобойню.

***

Час спустя я мою руки в раковине.

Эммануэль наблюдает за мной, бледный и слегка потрясенный.

— Давненько я не наблюдал за твоей работой, — говорит он.

Я вытираю руки пушистым белым полотенцем.

— Думал, я потерял хватку? — спрашиваю я.

Эммануэль вздрагивает.

— Очевидно, что нет.

Юрий приоткрывает заднюю дверь, входя внутрь с пакетом, зажатым подмышкой.

— Проверил. Самый чистый продукт, с которым я когда-либо сталкивался, — говорит он.

— Как это может быть? — я хмурюсь. — Как может быть новый поставщик в Пустоши с шестьюдесятью килограммами высшего сорта, изъятыми полицией, и мы не слышим об этом ни звука?

Юрий качает головой, не менее озадаченный.

Я не понимаю, что, черт возьми, происходит.

Но это не может быть просто совпадением.

Клэр

Я ненавижу быть здесь. То, что я раньше называла это место домом, теперь кажется невозможным.

Идеально ухоженная лужайка перед домом, благоустроенная с точностью до дюйма, приветствует меня. Большой, почти показной венок украшает входную дверь — жалкая попытка создать уют. Колышется занавеска, сообщая, что мама, как обычно, осматривает лужайки перед домом и окрестности.

И, конечно же, съемочные группы тоже уже здесь.

В детстве я посещала частную школу, у меня иногда бывали друзья. «О, как бы я хотела жить здесь», — говорили они, разглядывая мерцающий бассейн у террасы и шезлонги, мою огромную комнату, оформленную в розовых и пурпурных тонах, туалетный столик в форме сердца. Но внешность может быть обманчива, и они не знали, насколько все это противно.

Мое детство было душным, и друзья, которые завидовали внутреннему дворику и террасе, не знали, каково это — жить здесь. Как мама ругала и придиралась ко мне, если хоть одна вещь была не на месте, хоть одно пятно на стакане или крошка на полу. Ее бесконечное помешательство на уборке перед приходом уборщиц, и то, как они с папой ссорились из-за денег, которые она тратила на содержание дома. Для моей матери внешний вид — это все.

В детстве это бесило. Когда я подросла — меня уже тошнило. Хотелось ей врезать.

Хотя на самом деле я испытываю облегчение, когда она выходит на крыльцо и прогоняет съемочную группу.

— Вы не должны быть здесь еще час. До тех пор мы не будем отвечать ни на какие вопросы.

Некоторые разбивают лагерь, другие уезжают, но остается достаточно, когда я выхожу из машины, вокруг меня мелькают вспышки.

— Уходите! — визжит моя мать. Для меня это звучит как скрежет гвоздей по школьной доске. Она хмуро смотрит, как я поднимаюсь, затем приподнимает губы. — Привет, Клэр, — когда я подхожу ближе, ее голос понижается до шепота. — Быстро заходи в дом, надо привести тебя в порядок до того, как вернутся папарацци.

— О, да, конечно, — говорю я сарказмом. — Я тоже очень рада, что жива. Вполне логично, что у тебя одна забота: как я буду выглядеть на экране.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я протискиваюсь мимо нее. Я никогда раньше не возражала ей, никогда по-настоящему не противостояла ей. Моя тихая победа, ведь я больше не буду склоняться перед ее капризами и не буду угождать ее просьбам.

Сейчас все по-другому… после Константина. У меня нет никакого терпения выслушивать ее бред. Я чувствую, как приподнимаются уголки моих губ, когда задаюсь вопросом, чувствовал бы Константин то же самое, прежде чем приходит осознание того, что я никогда больше его не увижу.

В глубине живота возникает гложущее чувство, тоска, которую я не могу точно определить. Мне требуется минута, чтобы по-настоящему понять, полностью осознать, что единственный человек, которого я хочу прямо сейчас, единственный человек, который мне нужен… не может быть здесь. Это похоже на траур.

Константин не терпит ничьего дерьма, и он не стал бы делать этого сейчас.

Он бы гордился мной за то, что я противостояла матери и ее издевательствам. Но что-то подсказывает мне, что если бы он был со мной, она бы даже не пыталась.

Хотя это спорный вопрос. Но сейчас не об этом.

Я здесь не просто так, даже если он никогда не узнает, что произойдет дальше. Даже если я никогда больше его не увижу. Я проглатываю укол боли, который угрожает задушить меня.

Я вхожу в двойные двери прихожей и слышу вдалеке голос отца. В моем воображении все могло бы сложиться совсем по-другому. Я представляла, что вернусь сюда и что они будут рады меня видеть, избавившись от страхов, которые у них были по поводу моего похищения. Вместо этого мама хочет меня причесать, а отец разговаривает по телефону, вероятно, планируя очередную пресс-конференцию.

Даже экономка держится от меня подальше, вероятно, мама предупредила ее, чтобы она оставила меня в покое.

После того, как мама убедилась, что никто не делает снимки, она спешит в дом и хлопает дверью.

— Ох, Клэр, — говорит она с жалостью в голосе. — Ты правда выглядишь растрепанной.

— Неужели? Не могу себе представить, почему, — сухой сарказм, кажется, не улавливается матерью, она хмурится, размышляя над выбившейся прядью моих волос, которую крутит в пальцах.

— Что мы можем сделать за такое короткое время, — бормочет она себе под нос. — Прическа безнадежна, но можем, по крайней мере, уложить волосы и нанести приличный макияж.

Я игнорирую покалывание в носу и жжение в животе. Ее поведение обжигает, но мне не впервой. Меня уже отвергал любимый человек.

Я снова выживу.

Сейчас я мало что контролирую, и это сводит с ума, но кое-что у меня есть.

Во-первых, мне нужно посмотреть, какое, черт возьми, отношение мой отец имеет к подставе Константина, если он вообще замешан. Я хотела бы, чтобы мое нутро все еще говорило, что он невиновен, но по какой-то причине возвращение сюда, в дом моего детства, заставляет сомнения испариться. Я ненавижу это.

Позади меня раздаются тяжелые шаги, и я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть папу, его руки протянуты ко мне.

— Клэр! Ты благополучно добралась домой, — говорит он, прижимая меня к своей груди. — Боже мой, ты напугала нас, — я закрываю глаза и на одно короткое мгновение позволяю себе почувствовать его объятия. Понюхать аромат, который мне так знаком: бурбон, сигарный дым и легкий привкус одеколона. Я цепляюсь за невинность, от которой должна отказаться.

Если он сделал то, что сказал Константин…

Я делаю вдох и медленно выдыхаю. У меня есть цель.

Я здесь не просто так. Увижу ли я когда-нибудь Константина снова, не имеет значения. Важно то, что я узнаю правду.

О том, кто убил Рокси.

О том, кто подставил Константина.

И почему.

— Ей нужно привести себя в порядок, — фыркает мама. — Отпусти ее. Клэр, дорогая, иди вымой руки и лицо и расчеши волосы, — как будто мне пять.

Я отхожу от отца и поворачиваюсь к матери.

— Я в порядке, мама. Спасибо, что спросила. Нет, я не думаю, что мне нужно обращаться к врачу. Это была травмирующая ситуация, но представь себе, я пережила ее. Сама по себе. А теперь, если вы меня извините, я хочу немного поесть и попить.

Прежде чем она успевает ответить, я направляюсь на кухню. Я слышу, как она приглушенно разговаривает с папой.

— Просто дай ей время, — говорит он, но я чувствую, что они оба смотрят на меня, как на бомбу, которая вот-вот взорвется… и, возможно, так оно и есть.

Я скучаю по Константину.

Я скучаю по всему, что было в нем — по его свирепости и бесстрашию. По его яростной преданности тем, кто находится в его ближайшем окружении — его братству, его семье… и иногда… мне.

Я помогу ему.

Направляясь на кухню, я забавляюсь, представляя их реакцию, если бы я вошла сюда, держа Константина за руку. Его крупная, внушительная фигура едва пролезла бы в дверной проем. У мамы есть «мнение» о мужчинах с татуировками, и папа, конечно, не смог бы пройти мимо того факта, что он преступник.

Мы с Константином живем в двух разных мирах. Очень, очень разных мирах.

Это не значит, что мы не принадлежим друг другу. Иногда, когда сталкиваются две силы природы… они создают что-то новое.

Что-то красивое.

Принимаю решение прямо там. Я буду бороться за него. Я буду сражаться за нас.

Уверенная, что родители не последовали за мной, я беру бутерброд и бутылку воды с кухни. К счастью, сегодня у кухонного персонала выходной, так что я могу побродить по дому без последствий — никаких испуганных взглядов или назойливых вопросов. Мне нужны ответы, и нужно найти способ добраться до ноутбука моего отца.

Когда я возвращаюсь, родители ведут бурную дискуссию в гостиной. Папа встает, его лицо раскраснелось.

— Тебя похитил тот человек из тюрьмы или нет, Клэр? — спрашивает он, его глаза опасно выпучиваются от взгляда, который я слишком хорошо знаю, предупреждающий знак того, что он собирается взорваться.

— Конечно. Ты видел новости, — я отворачиваюсь, не желая с ним разговаривать. Не желая даже смотреть на него. Я ненавижу называть единственного мужчину, о котором я когда-либо заботилась, «тем человеком».

Через мгновение я заставляю себя оглянуться, потому что у меня есть вопросы, на которые папа может ответить, но сначала я притворяюсь, что слабее, чем кажусь. Я кладу руку на лоб и вздыхаю.

— У меня болит голова. Почему ты меня допрашиваешь?

— Я не сомневался в этом, — говорит он, сердито глядя на маму.

Она вскакивает на ноги, краснея.

— Я никогда не говорила, что она лжет!

— Ты не понимала, почему она была там. Ты намекнула, что это ее чертова вина.

Она этого не отрицает. Болезненное, извращенное чувство укореняется в глубине живота. Я не должна удивляться. Такое поведение ужасно характерно для нее. Но что, если бы я подверглась насилию?

Мама поворачивается ко мне.

— Почему ты была там?

— В тюрьме? — спрашиваю я, пульс учащается. Я не хочу отвечать на ее вопросы. Я не хочу, чтобы она увидела что-то.

Она закатывает глаза.

— Конечно, в тюрьме. Где же еще?

Я решаю, что она не заслуживает моего ответа. Я взрослая женщина, которая уже много лет независима от своих родителей. Им не причитается полная аргументация.

— Знаешь, я не обязана объясняться. Меня похитил заключенный. Меня использовали как средство для достижения цели. Насколько тебе известно, применяли насилие.

Я все еще чувствую его руки на своих бедрах. Его рот на моем. Все еще чувствую, как его сильные пальцы впиваются в мои бедра, удерживая на месте, прежде чем он…

— Клэр, — говорит мама с придыханием, ее глаза расширяются при одной мысли о том, что ее драгоценная дочь подверглась насилию со стороны заключенного.

— Мама, — говорю я тем же обиженным шепотом. — Ты даже не спросила, не пострадала ли я. Тебе все равно, — мне не нужно даже изображать боль в своем тоне. Мне не нужно прилагать особых усилий, чтобы на глаза навернулись слезы, и сердито смахивать их, пока я направляюсь в гостевую комнату.

— Клэр, вернись сюда.

Я игнорирую ее. Это часть моего плана. Пусть они думают, что я ранена, хрупка, и они будут обходить меня стороной. Будет трудно, и они не захотят привлекать ко мне внимание.

Мой разум лихорадочно соображает, пытаясь найти наиболее эффективный способ добраться до компьютера отца. Узнать. Оправдать Константина.

Мне нужно попасть в кабинет.

— О, не волнуйся. Я приду, когда репортеры будут готовы принять меня.

Я топаю вверх по лестнице, чувствуя себя немного капризным подростком, выросшим под этой крышей. Могу представить выражение лица Константина при моем поведении, его руки были бы скрещены на груди. Он бы бросил на меня неумолимый взгляд.

Я скучаю по этому.

Нужно перестать думать о нем.

Вхожу в комнату для гостей и с силой захлопываю дверь. Слушаю. Никаких шагов.

Хорошо. Сейчас я одна. Гостевая примыкает к общей ванной со второй гостевой, которую мой отец годами использовал как свой кабинет. Мама никогда не приходит на этот этаж, и у меня будет хотя бы несколько минут тишины, пока эти двое спорят.

Я включаю маленькое радио на джазовую станцию, которую мог бы слушать травмированный подросток, а затем закатываю глаза от своей намеренной драматизации. Захожу в ванную и включаю душ. Горячая вода ударяется о стенки и бортики ванны, клубы пара затуманивают зрение. Я закрываю глаза, когда на меня нападает другое воспоминание о большом теле Константина, затмевающем мое, когда я наклоняюсь над ванной…

Стоп. Сосредоточься.

Моя рука дрожит на ручке двери. Я делаю глубокий вдох и открываю ее.

Шторы задернуты, комната в полной темноте. Я моргаю, пытаясь приспособить глаза к тусклому освещению, и быстро включаю фонарик на телефоне. Вращаюсь по комнате, пока не вижу стол, загроможденный и неряшливый, единственное «пошла ты» в ответ на навязчивую приверженность моей матери к аккуратности, единственное место, к которому она не прикасается.

На столе лежат скомканные бумаги и блокноты. Но ноутбука нигде не видно.

— Черт, — бормочу я себе под нос, просматривая все. Душ хлещет на заднем плане, и музыка продолжает играть.

Он выносит свой ноутбук из кабинета только тогда, когда находится в суде. Так что сейчас он где-то здесь. Я бегу к столу и проверяю ящики. Все они открыты, за исключением нижнего, запертого на висячий замок с кодом. Я не помню, чтобы у него раньше был запертый ящик.

Ноутбука нигде нет.

Я заставляю себя подняться на ноги, отчасти для того, чтобы получше осмотреть кабинет, отчасти потому, что мои нервы на пределе. Каждая проходящая секунда кажется тяжелой. Мне нужно найти ответы, сейчас.

Я бросаю взгляд на запертый ящик и удивляюсь… он там?

Когда я была маленькой, у родителей был тайный запас печенья и шоколада. Маме не нравилось, что я ем сахар, и она ограничивала употребление нездоровой пищи, но я нашла их заначку, «спрятанную» на самом видном месте — прямо в шкафу в кабинете папы.

Другими словами, он не очень умен или коварен. Нахмурившись, я поднимаю замок и кручу цифры, ставлю день рождения папы.

Ничего.

Годовщина родителей. Снова ничего.

По наитию я перевожу цифры на собственный день рождения. Когда замок открывается с тихим щелчком, комок застревает у меня в горле. Дрожащими руками я открываю ящик, зная, что найду внутри.

Ноутбук. Тонкий, серебристый, лежит поверх небольшой стопки бумаг и ничего больше. Дрожа, я достаю его, открываю и быстро включаю.

Пароль для ноутбука — тоже мой день рождения, что неудивительно. Экран оживает, и я быстро прокручиваю все, что попадается.

В истории нет ничего, кроме новостных статей, включая несколько недавних поисков с участием Константина. Холодная струйка страха и дурных предчувствий пробегает по спине, когда я сужаю поиск до дат и нахожу имя Константина в списке задолго до того, как он был заключен в тюрьму.

Наследник братвы.

Я закрываю глаза от пьянящего прилива эмоций при виде этих слов. Не нужно много усилий, чтобы представить Константина, сидящего на троне.

Я еще толком не разобралась, что все это значит. Сглатываю, руки дрожат, когда появляется еще несколько историй поиска, которые заставляют меня задуматься.

Союз с ирландцами и братвой.

Запрещенные наркотики.

«Ничего слишком компрометирующего для окружного прокурора», — говорю я себе. Пока я не захожу на его электронную почту.

Стандартные папки заполнены таким количеством мелочей, что сначала я этого не замечаю, но когда вижу кое-что, реальность доходит до меня с такой силой, что я не могу дышать. Там есть зашифрованная папка с маленьким замком.

Для любого другого это не показалось бы чем-то необычным. Для моего отца, который считает свой день рождения надежным паролем и до сих пор пользуется раскладушкой… это красный флаг.

Я щелкаю по файлу. Зашифрованный мигает желтым. Я делала подобное раньше. Быстро щелкаю правой кнопкой мыши по файлу и вызываю пункт меню, пока не вижу «свойства». Перехожу к «дополнительно», затем прокручиваю еще раз, пока не появляются «подробнее». Дрожа, я снимаю шифрование. Тяжело дышу, когда файл открывается.

Каждое электронное письмо здесь от начальника полиции.

Я прокручиваю страницу, читая так быстро, как только могу, одновременно копируя файлы на флешку со стола, когда снаружи в коридоре раздаются голоса. Я в панике оглядываюсь вокруг, когда голоса приближаются. Я читаю все, что могу, как можно быстрее, трясясь, как бумага на ветру, когда флешка заканчивает копирование, когда слышу, как кто-то открывает дверь замком.

Прикусываю губу, мое тело дрожит, я вытаскиваю флешку, кидаю ноутбук, как будто он сделан из огня, закрываю ящик, защелкиваю замок и перепутываю цифры. Бегу в общую ванную как раз в тот момент, когда поворачивается ручка двери офиса.

Я в душе, полностью одетая, когда слышу, как он входит в кабинет. К счастью, папа разговаривает по телефону и, похоже, ничего не подозревает. Душ смывает мои слезы.

Константин был прав.

Папа замешан в этом деле.

За всем стоял он.

Константин

Я охотился по всему городу. Никто не знает о новом поставщике с высококачественным продуктом. И все же, каким-то образом, улицы переполнены наркотиками.

Я встряхиваю дилеров, требуя сказать, где они берут товар. Медленно, но верно, мы с Юрием и Эммануэлем прослеживаем источник до склада в старом текстильном районе.

Склад находится в зоне Пустоши, отрезанном от остальной части города новой автострадой. Эти восемь блоков подобны ветке, срубленной с дерева и оставленной гнить. Большинство предприятий заколотили окна, а некоторые сгорели дотла либо от вандалов, либо от отчаявшихся владельцев, надеющихся получить страховку.

Тем не менее, я замечаю совершенно новые камеры слежения, установленные по углам склада, — верный признак того, что кто-то считает, что содержимое стоит защищать.

Юрий паркуется через улицу. Мы подходим с задней стороны здания, врываясь через двери погрузочного отсека.

Штабеля упакованных в пластик паллетных коробок заполняют темное, похожее на пещеру пространство внутри.

Юрий двигается, чтобы разрезать один, но я поднимаю руку, останавливая его.

— Ты не хочешь посмотреть, что в них? — бормочет он.

— Это не настоящий продукт, — говорю я ему. — Послушай…

Я провожу пальцем по крышке ближайшего поддона, оставляя след в густой пыли. Никто не передвигал эти поддоны уже несколько месяцев.

Эммануэль вглядывается во мрак, нервный и взвинченный.

— Может быть, это не то, — говорит он.

— Нет, — я качаю головой. — Это то самое место.

Я чувствую тихую, вибрирующую энергию, которая говорит мне, что склад не так пустынен, как должен выглядеть. В последнее время сюда приходили люди.

Я вижу следы на полу. Следуя по ним дальше на склад, мы подходим к нескольким ящикам, которые выглядят намного свежее, чем остальные.

Крышки уже подняты, вокруг разбросаны гвозди, а рядом с ящиками лежит лом.

Я поднимаю крышку, заглядывая вниз на десятки аккуратно завернутых упаковок чистого колумбийского кокаина. Все они упакованы в вакуум и запечатаны одинаковыми черными восковыми печатями.

— Похоже, мы нашли пропавшую заначку из полицейского шкафчика, — ухмыляется Юрий.

— Что будем с этим делать? — говорит Эммануэль, глядя вниз на весь этот прекрасный белый порошок, как будто мы только что открыли жилу чистого золота в сердце горы.

Прежде чем я успеваю ответить, грубый голос рявкает:

— Не двигайся, блять.

Когда кто-то говорит вам не двигаться, худшее, что вы можете сделать, — это оставаться на месте. Вы поворачиваетесь с поднятыми руками, и с таким же успехом можете опуститься на колени и выстрелить себе в затылок, избавив всех от хлопот.

Юрий и Эммануэль тоже это знают, поэтому в одно и то же мгновение мы все трое разлетаемся в стороны, ныряя за ящики.

Пули летят вокруг нас, вырывая куски дерева из ящиков, щепки летят в воздух.

Я уже вытаскиваю свой «Глок», чтобы открыть ответный огонь.

— Черт, — шипит Юрий, — это копы.

И действительно, когда я высовываю голову из-за ближайшего ящика, я вижу двух офицеров в форме, которые присели на корточки и стреляют в нас.

Еще трое бегут по тесным проходам, пытаясь окружить нас.

Я стреляю в ближайшего, попадая ему выше колена. Нога подламывается, он падает. Эммануэль стреляет и промахивается. Юрий попадает копу в плечо, но на нем много защитной одежды, и это едва замедляет его.

Пули вонзаются в ящики в нескольких дюймах от моего лица, копы стреляют безрассудно и безжалостно, заставляя нас вернуться тем же путем, которым мы пришли. Я все еще вижу Юрия слева от себя, но потерял из виду Эммануэля.

По складу разносится эхо выстрелов, и без того пыльный воздух наполняется дымом. Дым темнеет, и я слышу потрескивающий звук. Стремительный жар ударяет мне в лицо.

— Пожар! — кричит кто-то.

Склад полон трухлявых ящиков, а воздух полон мельчайших легковоспламеняющихся частиц. Огонь распространяется быстро, воздух такой густой и черный, что кашель заглушает звуки стрельбы.

Мы с Юрием отступаем к выходу, но я все еще не вижу Эммануэля. Не могу окликнуть его по очевидным причинам.

Не могу уехать без него. Мы с Юрием останавливаемся у дверей погрузочного отсека, вглядываясь в полумрак.

Я вижу блеск металла, и Юрий кричит:

— Босс! — пистолет стреляет громче пушки, когда Юрий бросается на меня, отбрасывая в сторону. Вместо этого пуля попадает ему прямо под ребра. Мы оба переворачиваемся, Юрий тяжело падает мне на ноги. Я вскакиваю, поднимая его, перекидывая его руку через свое плечо. Юрий хватается за бок, кровь просачивается сквозь пальцы.

— Черт, я всегда забываю, как это больно, — стонет он.

Я все еще ищу Эммануэля, ругаясь себе под нос. Слышу крики копов, рыскающих по поддонам в поисках нас. Юрия шатает, его лицо бледное и в черных прожилках от дыма.

Наконец Эммануэль выскакивает из самого дальнего прохода, его ботинки стучат по пыльному цементу, стреляя через плечо в двух копов, наступающих ему на пятки. Я прикрываю его, оттесняя их назад, в то время как Эммануэль хватает Юрия за другую руку. Мы ныряем со склада, бегом возвращаясь к машине с хромающим и шатающимся братом.

На этот раз за рулем Эммануэль, а я стягиваю рубашку через голову и крепко прижимаю ее к боку Юрия.

— Как получилось, что копы оказались там точно в то же время, что и мы? — Юрий стонет.

— Никак, — говорю я, мрачно качая головой.

Эммануэль оглядывается через плечо, недоуменно приподняв бровь.

— Это их гребаный тайник, — говорю я. — Ничего не крали из полицейского сейфа. Они лишь все переместили.

Рот Юрия складывается в комичную букву «о» от удивления, когда понимание проносится по его лицу.

Я все равно говорю это вслух, просто чтобы мы все были на одной волне.

— Мы не смогли найти нового поставщика, потому что его нет. Копы и есть поставщики.

***

Я отвожу Юрия в дом моего отца, чтобы врач смог извлечь пулю из его бока.

— Опять вы, — хрипло говорит доктор Банкрофт. — В четвертый раз?

— Третий, — стонет Юрий, благодарно вздыхая, когда доктор впрыскивает ему в руку изрядную дозу Демерола. — Хотя второй раз не считается — это была моя бывшая.

— Та пуля чуть не убила тебя, — напоминаю я ему.

— Да? Ну… — пожимает плечами Юрий. — Она была очень зла.

Телефон вибрирует у меня в кармане.

Когда я вижу имя на экране, мое сердце колотится так, словно в него только что ударили дефибриллятором. Это Клэр.

Сообщение короткое и по существу.

Ты был прав. Мне жаль.

Я печатаю ответ, все еще в шоке при виде ее имени, что мои руки слегка дрожат.

Что ты нашла?

Я жду. Во рту слишком пересохло, чтобы проглотить комок в горле.

Вижу три маленькие точки, которые означают, что она пишет свой ответ. Наконец я читаю:

Электронные письма. Их много.

Святое гребаное дерьмо. Клэр нашла улики, которые могут оправдать меня. Проблема в том, что я не просто хочу очистить свое имя. Я хочу начать все с чистого листа — уничтожив ее отца и всех остальных, кто сговорился против меня.

Она все еще печатает. Через мгновение появляется сообщение:

Они у меня на флешке. Я отдам их тебе, но ты должен пообещать, что не убьешь его.

Я обдумываю.

Не хочу причинять боль Клэр. Но Валенсия украл шесть месяцев моей жизни. Он организовал смерть Рокси или, по крайней мере, участвовал в этом. Магуайры удовлетворятся только его головой на блюде.

И самое главное, он убил моего сына. Это нельзя забыть или простить. Даже ради Клэр.

Я печатаю ответ:

Я не могу этого обещать.

Мгновение спустя:

Тогда ты ничего не получишь.

Мне хочется придушить ее, но я не могу сдержать улыбку. Моя маленькая птичка здорово подросла за время нашего знакомства. Бессознательно моя рука скользит в карман, чтобы нащупать прохладного стеклянного соловья.

Я печатаю:

Где ты? Я хочу лично поговорить.

Она отвечает:

Нужно ли меня похищать или накачивать наркотиками, чтобы встретиться с тобой?

Ох, она в дерзком настроении.

Мне жаль. Это было для твоей же безопасности.

Это самое близкое, что я когда-либо делал к тому, чтобы солгать Клэр. Правда в том, что я не мог вынести прощания с ней. Я не хотел, чтобы она видела мое лицо, когда я оставлял ее на той кровати в квартире, которая прекрасно пахла.

Может быть, Клэр знает это, потому что она меняет тему.

После более продолжительной паузы, она отвечает:

Я не могу сегодня вечером. Папа выставляет меня напоказ на каком-то дурацком празднике.

Я почти слышу раздражение в ее голосе и прекрасно представляю очаровательную гримасу, которая появляется на ее лице, когда она раздражена.

Я наблюдал за цирком СМИ с тех пор, как Клэр вернулась домой. Ее родители давали тщательно подобранные реплики об «отсутствии надлежащей безопасности в тюремной системе», «необходимости приватизации» и «глубоких корнях организованной преступности, которые окружной прокурор вырвет из этого города». Я слышал, как они говорили всё что угодно, кроме того, как они счастливы, что их дочь вернулась.

Они не ценят Клэр. Они не заслуживают ее.

Я полагаю, она говорит о полицейском празднике. Это ежегодное мероприятие — шанс для копов потратить оставшийся бюджет на креветочные шашлыки и шампанское.

— Кому ты пишешь? — требует Эммануэль.

Вместо ответа я спрашиваю:

— У тебя есть смокинг?

— Да, — говорит он. — А что?

— Потому что сегодня вечером мы идем на вечеринку.

— На какую вечеринку? — он хмурится, уже с подозрением.

— Гала-вечер полицейских.

Эммануэль качает головой, глядя на меня, потрясенный до глубины души.

— Ты что, сошел с ума? Каждый коп в городе ищет тебя.

— Знаю. Это не будет проблемой.

— Как ты это себе представляешь?

Я ухмыляюсь.

— Это бал-маскарад.

***

Гала-вечер не только для копов — здесь собрались все самые богатые и влиятельные граждане Пустоши, женщины, одетые в платья с причудливыми оборками, как свадебные торты, мужчины в темных смокингах. Каждое лицо скрыто маской, и каждый человек, проходящий через двери, несет тяжелое позолоченное приглашение.

Я раздобыл приглашения для нас с Эммануэлем ценой больших затрат и немалых неудобств.

Цена того стоит, когда мы проходим внутрь с уважительным «Приятного вечера, джентльмены» от охранников у двери.

Эммануэль одет в бледно-белую маску с дьявольской ухмылкой, которая покрывает все его лицо. Моя черная и закрывает только верхнюю половину, оставляя рот открытым.

Это не будет иметь значения — все уже на пути к тому, чтобы напиться, и гораздо больше заинтересованы в том, чтобы поболтать, чем пытаться угадать личность еще двух мужчин в темных костюмах в толпе из двухсот человек.

Я тщательно ищу того единственного человека, которого хочу видеть.

В маске или нет, я узнаю Клэр.

Конечно же, мне требуется всего минута, чтобы различить ее безошибочно узнаваемую фигуру, скользящую по танцполу.

Она одета в легкое серебристое платье, которое, кажется, парит вокруг нее, мягко поблескивая под десятками люстр, расставленных по всему залу. Ее волосы собраны в элегантную прическу, темные волны закреплены двумя гребнями, украшенными драгоценными камнями. Ее серебряная маска похожа на распростертые крылья лебедя.

Она никогда не выглядела более сногсшибательно.

Один только вид ее снова наполнил меня чистым, ярким счастьем.

За исключением того, что она танцует в объятиях другого мужчины.

Вместо радости меня переполняет горячая, кипящая ревность. В одно мгновение забываю, зачем я здесь. Забываю, что в этой комнате находится сотня полицейских. Забываю, что я в розыске.

Все, что я вижу — ублюдка, обнимающего Клэр за талию. Он прикасается к ней, держит ее, смотрит в ее глаза. Я тут же решаю, что переломаю каждый палец, который прикасался к ней, а потом сверну ему шею для пущей убедительности.

Я уже несусь через танцпол, отталкивая плечом любого, кто встает у меня на пути.

Хватаю его за плечо, отрывая их друг от друга, говоря:

— Извините, — тоном, который на самом деле означает: «Отвали сейчас же».

— Эй! — возмущенно говорит парень.

— Не говори больше ни слова, если не хочешь остаться без языка, — рычу я.

Парень бросает на меня один шокированный взгляд сквозь свою сбитую набок маску, затем видит безумный взгляд в моих глазах и вместо этого спешит к открытому бару.

— Умное решение, — ворчу я, уже заключая Клэр в свои объятия, где ей самое место.

Ее возмущенное бормотание сменяется ошеломленным молчанием, как только она узнает меня. Теперь ее рука дрожит в моей, когда она смотрит на меня снизу вверх и пищит:

— Ты что, с ума сошел?

— Я сказал, что хочу увидеться.

— А я говорила тебе подождать до завтра! Каждый коп здесь ищет тебя!

— Я не хочу ждать.

Ее глаза дико мечутся из-под маски, когда она замечает, как близко мы стоим к мэру и начальнику полиции.

— Это безумие! — шипит она. — Ты не можешь быть здесь!

Я пожимаю плечами.

— Очевидно, что могу.

— Они поймают тебя!

— Только если ты продолжишь танцевать как заложница вместо спутницы.

Я умело кружу ее в вальсе, исполняемого оркестром из восьми человек.

— Не могу поверить! — бормочет Клэр, все еще краснея под своей маской. — А откуда ты знаешь, как танцевать?

— Я много знаю.

Через мгновение Клэр тихо говорит:

— Наверное, мама научила тебя.

Я киваю, довольный, что она догадалась.

— Ты бы ей понравилась, — говорю я.

— Правда? — говорит Клэр. Затем, тихо смеясь: — Ты совсем не понравишься моей маме.

Я фыркаю.

— Ты планируешь познакомить меня с ней?

— Нет, — говорит Клэр, больше не улыбаясь. — Я бы никогда не стала навязывать тебе подобное.

Еще одна цементная баррикада против возможности того, что мы когда-нибудь будем вместе.

Мне насрать. Я хочу Клэр. Я в ней нуждаюсь.

— Что за парень? — рычу я.

— Мы вместе ходили в школу. И он гей, так что не было необходимости угрожать вырвать ему язык. Я ему не интересна.

— Мне насрать, — говорю я ей. — Только мои руки могут касаться этой талии.

— Ты серьезно? — Клэр усмехается. — Ты накачал меня наркотиками и бросил в квартире!

Мои руки сжимаются вокруг нее, напоминая ей о моей силе. Напоминая уступить мне.

— Ты моя, маленькая птичка. Не заставляй снимать ремень и напоминать об этом факте.

— Невероятно! — Клэр хнычет.

Она серьезно раздражена на меня. Мне все равно — я так близко к ней, держу ее в своих объятиях, вижу огонь в этих блестящих темных глазах, вдыхаю теплый, сладкий аромат ее духов… это неотразимое сочетание.

Я снова хочу похитить ее. Хочу перекинуть ее через плечо и унести из этого места, прямо под носом у Валенсии, Парсонса и всех остальных людей.

Я пришел сюда, чтобы забрать флешку у Клэр, но теперь, увидев ее, не могу заставить думать о другом. Я хочу ее в тысячу раз больше, чем эти электронные письма.

— Пошли, — рычу я, хватая ее за руку и уводя с танцпола.

— Куда? — шипит она.

Я вытаскиваю ее через боковые двери бального зала в ботанический сад, примыкающий к отелю.

Сады заключены в огромную стеклянную теплицу, воздух влажный и благоухающий хлорофиллом. Гирлянда сверкает в зелени, освещая усыпанные листьями дорожки между деревьями.

— Константин, я не собираюсь… — начинает Клэр.

Я заставляю ее замолчать, прижимаясь к ее губам, неистово целуя ее, как будто не видел ее годами. Прижимаю ее к стволу декоративной вишни, свисающие ветви скрывают нас от посторонних глаз. Ощупывая ее тело сквозь платье, чувствую ее теплую, упругую плоть. Прикусываю ее шею, чтобы почувствовать легкий соленый привкус ее кожи.

Она сопротивляется лишь мгновение, но потом беспомощно прижимается ко мне, издавая стон, когда я провожу языком по ее подбородку, прежде чем погрузить его ей в рот.

Я зависим от этой женщины.

У меня началась ломка без нее.

Я начинаю понимать, что рядом с Клэр для меня ничто не имеет значения — ни мой бизнес, ни Магуайры, ни даже очистка репутации. Я хочу ее больше, чем любую другую цель. Без нее любое достижение кажется бессмысленным.

— Я забираю тебя, — говорю я, — и на этот раз не отдам обратно.

Она отстраняется, глядя мне в глаза.

— А меня спросить? — говорит она.

Я хватаю ее за горло. Приподнимая юбку ее платья, я засовываю руку под нее, чувствуя ее бархатные мягкие половые губки, теплые, влажные и готовые для меня.

— Я уже знаю, чего ты хочешь, — говорю я, просовывая в нее два пальца. — Ты хочешь этого.

Клэр стонет, голова откинута назад, горло обнажено.

Я посасываю ее шею, трахаю пальцами, чувствуя ее теплую, мягкую хватку, как она сжимается с каждым толчком.

— О боже мой. О боже мой… — она тяжело дышит.

— Скажи, что ты моя, — рычу я.

— Я твоя…

— Скажи, что пойдешь со мной куда угодно…

Ее глаза встречаются с моими.

— Да, — говорит она. — Куда угодно.

Я снова целую ее, расстегивая молнию на брюках. Затем вынимаю из нее пальцы и вместо этого засовываю внутрь свой член. Я трахаю ее, прижимая к дереву, вишневые цветы осыпаются вокруг нас дождем с каждым толчком. Воздух сладок от запаха раздавленных лепестков. Губы Клэр становятся еще слаще, когда я целую ее снова, и снова, и снова.

Вечеринка продолжается позади нас, все мои враги собрались в одном месте.

Я не думаю ни о ком.

Все, что меня волнует в этот момент, — это идеальная мягкость Клэр, сжимающаяся вокруг моего члена, ощущение ее тугой талии, зажатой между моими руками, и ее язык, скользящий по моим губам.

Вот каково это — влюбляться.

Это экстаз.

Избавление от всего значимого раньше, и вместо этого — лишь мысли вокруг одного человека.

Ничто не будет также приятно, как мой член, скользящий и выходящий из нее. Я под кайфом от ее вкуса и запаха, голова кружится, тело пропитано блаженством.

Она моя, и никто не отнимет ее.

С этой мыслью я взрываюсь внутри нее.

Клэр тоже кончает, крича так громко, что мне приходится зажать ей рот рукой.

Когда кончаю, я продолжаю трахать ее, потому что не хочу останавливаться.

Клэр

Я знаю, что здесь небезопасно, каждый офицер Пустоши находится всего в нескольких шагах от меня. Даже отец рядом. Но я все равно не могу удержаться, чтобы на минутку не прислониться головой к Константину.

Я наполнена им. Заклеймена. Я не знала, как сильно нуждалась в его твердом теле, прижатом ко мне, в его грубой и честной страсти, пока мы снова не оказались вместе. Меня не должно удивлять, что он не мог вынести рук другого парня на мне. Более того, не должно вызывать удивления, что ему пришлось предельно ясно дать понять всем и каждому, что я принадлежу ему. Он оставил меня задыхающейся, насытившейся и… живой. Такой чертовски живой.

— У меня волосы, наверное, в беспорядке, — говорю я шепотом. Приподнятый уголок его рта заставляет меня улыбнуться. — О, ты гордишься собой, не так ли?

— Горжусь? — он говорит со своим сильным акцентом, от которого трепещет сердце. — Единственный, кем я горжусь — это ты, — он притягивает меня к своей груди в яростных объятиях и запечатлевает горячий поцелуй на моем лбу. — Ты нашла то, что нам было нужно. Ты забралась в логово гадюк и вышла оттуда невредимой, — его голос срывается на последнем слове, и он снова целует меня. — Расскажи мне все.

Так я и делаю. Повернувшись спиной к остальным, быстрым шепотом я рассказываю ему об электронных письмах, переписке с полицией. Я рассказываю ему о запертом ящике, зашифрованных файлах, уликах, которые я нашла плохо спрятанными в ноутбуке отца.

— Союз между моей семьей и ирландцами был бы нерушимой крепостью, — говорит Константин почти печально, как будто он все еще оплакивает потерю. — Твой отец знал это. Он не смог бы добиться успеха в своих планах, если бы не победил две сильные семьи, объединенные вместе.

Константин объясняет, что он нашел на складе — поддоны с кокаином, контрабандой ввезенные копами, которые теперь распределяются по всей Пустоши.

— Твой отец будет выглядеть героем, расправляясь с братвой, а Парсонс выведет ирландцев из бизнеса, став гребаным наркобароном, — издевается он.

Я киваю. Он прав. Теперь я это знаю. Я легко заполняю пробелы.

— Самый простой способ для него разорвать этот союз — изобразить тебя убийцей Рокси. Он знал, что если ему удастся заставить ирландцев поверить в эту историю и посадить тебя в тюрьму…

Константин кивает.

— Он мог делать то, что ему было нужно. Вопрос только в том… — голос Константина затихает, как будто он обдумывает головоломку.

— Что? — шепчу я. Мое сердце колотится в груди. Единственный вопрос заключается в том… как вести себя с моим отцом? Как вывести правду на свет божий?

Или как покончить с жизнью моего отца.

Константин резко качает головой.

— Клэр, я не хочу, чтобы тебе было больно. То, что произойдет дальше, будет нелегко. Будет кроваво и жестоко.

Я выпячиваю грудь и расправляю плечи.

— Знаю.

Я не могу видеть его полное лицо из-за маски, но вижу битву, которая бушует в его глазах.

— Я хочу защитить тебя, — говорит он яростным шепотом. — Ты не должна была ничего знать.

Я качаю головой.

— И я не должна была влюбляться.

Мое сердце колотится в груди. После такого заявления я превратилась в комок нервов. Сейчас мне страшнее, чем тогда, когда просматривала ноутбук отца.

Я только что призналась в своей любви самому опасному человеку.

Не знаю, как к этому относиться.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но не знаю, что сказать. Он должен ответить.

Да?

Я слышу голоса за своим плечом и с внезапным уколом страха понимаю, что это мой отец, и с ним не кто иной, как сам начальник полиции.

— Ты должна уйти, — шепчет Константин мне на ухо. Именно то, что хочет услышать каждая девушка, когда она только что призналась мужчине в любви.

Я киваю, мое горло сжимается, а в носу покалывает.

— Позволь мне подслушать, — шепчу я. — Если меня поймают, последствия будут гораздо менее опасными.

— Нет, — шипит он яростным шепотом. — Ты сделала достаточно. Теперь это моя битва, Клэр, — он притягивает меня к себе, его рот у моего уха. — И прежде чем тебе в голову придет еще одна мысль, знай… я тоже тебя люблю. Ты — мой свет, сияющий, как маяк. Ты вывела меня из тьмы, — его руки вокруг меня сжимаются, как туго натянутый ремень, пока я пытаюсь успокоиться. — А теперь иди, маленькая птичка. Лети.

Не буду. Не буду.

Я яростно мотаю головой из стороны в сторону.

— Клэр, — предупреждающе говорит он. Я слишком хорошо знаю этот взгляд, но стою на своем.

— Нет, — говорю я. — Это неизбежно. Теперь я такая же часть всего этого, как и ты.

Его челюсть сжимается, когда он смотрит, как мой отец и шеф разделяют выпивку.

Позади папы я вижу официанта в униформе с песочно-белыми волосами, проходящего между садами и задним входом на кухню.

— Константин, — выдыхаю я. — Это Найл Магуайр…

— Я знаю, — бормочет он в ответ. — Я привел ирландцев. А теперь иди, Клэр, не зли. Ты нужна мне в безопасности.

— Я останусь в безопасности, — говорю я, убирая руку и оглядываясь на него через плечо. — Смотри на меня. Я рассчитываю на то, что ты защитишь меня.

Он тянется ко мне, но я уже оказалась в центре внимания. Я слышу, как он ругается, затем боковым зрением вижу, как он достает мобильный телефон, когда я отворачиваюсь. Мама видит меня в нескольких шагах и машет мне рукой. Я рада, что на мне маска, чтобы скрыть слезы в моих глазах, панику, которая захлестывает подобно водопаду.

Рядом с ним я чувствовала себя намного безопаснее.

Его запах все еще липнет на мне, прикосновение его пальцев все еще ощущается на талии, на мне следы наших диких занятий любовью.

Я обязательно машу отцу, наблюдая, как Константин — таинственный незнакомец, лишь один из многих на балу — исчезает в тени. Несколько человек в масках, стоящих у стены, небрежно следуют за ним. Его люди, или, может быть, ирландцы.

— Клэр, я хотела бы представить тебя моим друзьям, — говорит мама. Ее друзья, такие же безвкусные, как и она сама, задают вопросы о том, что меня похитил «этот монстр». Они слушают с широко раскрытыми глазами и ртами еще до того, как я заговорю.

— Это было ужасно, — говорю я им. — Он был таким сильным и свирепым, я видела, как он оторвал дверь от машины, даже не вспотев, — я почти могу представить, как Константин качает головой, с ухмылкой на лице, а потом он шлепнул бы меня по заднице за то, что я такая дерзкая.

— Тебе было страшно?

— Я была в ужасе, — говорю я хриплым шепотом. Вздрагиваю, когда мимо проходят люди в темных плащах и масках. — Но он не причинял мне вреда, — вру я. Я никогда не забуду эту порку, когда я лежала у него на коленях в машине, и хотела бы я понять, почему мое тело нагревается при воспоминании об этом. — Он использовал меня только для того, чтобы выбраться из тюрьмы. Вот почему я так легко сбежала, — мой голос звучит немного глухо, когда я заканчиваю свой рассказ. — Я никогда не была частью его плана.

Он только что сказал мне, что любит меня.

Я должна оставаться сильной.

Когда вижу, что отец и Парсонс уходят в более уединенное место, я притворяюсь, что задыхаюсь, и это не очень трудно сделать.

— А теперь, если вы меня извините, я хочу немного перекусить.

Еда прямо на открытом дворе, куда направляется папа.

Страх собирается в моей груди. Вот тут-то и начинается пресловутое дерьмо. Мне нужно услышать, что эти двое скажут друг другу, когда они решат, что находятся в безопасности за своими масками и рядом с толпой людей. Мне нужно записать это для доказательства и выяснить, замешан ли кто-нибудь еще. Я дико оглядываюсь вокруг на одну короткую секунду, пытаясь поймать взгляд Константина, но его нигде нет.

Шумная группа молодых девушек, примерно студенческого возраста, встает передо мной. Я прячусь за ними. К счастью, цвет их платьев, мантий и масок похож на мой собственный. Я направляюсь прямо в толпу, пока не вижу их — моего отца и его друга, у бара, каждый с напитком в руке.

Еще день назад мне бы хотелось плакать, думая о том, что мой отец замешан во всем этом.

Но я увидела все изнутри.

Я знаю, что отец виновен.

Но Константин еще не до конца.

Небрежно отскакиваю в сторону, как раз в тот момент, когда один из людей Константина проходит мимо меня. Я удивленно смотрю на него, но он уже ушел.

Слева нет гирлянд, освещающих сад, только парочка людей, тихо разговаривающих друг с другом, но больше никого.

Мой телефон жужжит.

Я смотрю на экран и вижу сообщение от Константина.

Константин: Ты упрямая.

Я: И тебе это нравится.

Константин: Когда один раз сказал девушке, что любишь ее…

Я опускаю голову и сдерживаю улыбку.

Константин. Позже поговорим о твоем своеволии, наедине.

Я: И голые?

Константин: Безусловно.

Теперь, когда мы снова вместе, я чувствую, что мой мир опять стал ярче, более живым. Я чувствую, что могу улыбаться. Я чувствую, что все будет хорошо, даже если нам все еще придется идти по раскаленным углям.

Константин: Клэр, ты найдешь в своем кармане маленькое записывающее устройство. Оно выглядит как камешек. Нажми на него. Аккуратно закатай под стул отца, а затем уходи. Мы дальше разберемся.

Я: Поняла.

Ах, вот, что делал его друг.

Дрожащими руками я лезу в прозрачный карман своей мантии. Хм. Я даже не знала, что тут есть карман, но Константин всегда на шаг впереди меня.

Я поворачиваюсь ко всем спиной и смотрю на устройство. Очевидно, это что-то высокотехнологичное и выходящее за рамки возможностей, похожее на камеру наблюдения, спрятанную в камне. Я держу его на ладони, он выглядит как обычный старый камень, но когда переворачиваю вверх дном, вижу маленькие филигранные проводки и крошечный микрофон.

Отлично.

Я делаю глубокий вдох. Подхожу к саду, где лежат разнообразные камни, и задаюсь вопросом, как положить, чтобы никто не заметил.

Я должна это сделать.

Кажется почти сюрреалистичным, что после всего, что произошло — жестокой смерти Рокси и заключения Константина в тюрьму, безымянных смертей и совершенных преступлений — раскрытие правды сводится к фальшивому камню, закатываемому под сиденья виновных сторон.

К счастью, шумная толпа возвращается в мою сторону как раз вовремя. Я притворяюсь, что спотыкаюсь, падаю на колени и кидаю камень как раз в тот момент, когда они проходят мимо меня. Задерживаю дыхание — я даже не придумала план Б — затем выдыхаю его с тихим трепетом победы.

Камень приземляется.

Я поворачиваюсь, встаю, вероятно, подписав смертный приговор моему собственному отцу.

Но теперь я другая женщина. Я видела самую грубую сторону человечества и то, на что способны злые люди. Я уже не так невинна, как раньше. Теперь я выбрала сторону мужчин, которые знают, что такое верность и честь.

Когда я выхожу на лестничную площадку, вижу двоюродного брата Константина, Эммануэля, стоящего рядом со мной. Я смотрю на него в замешательстве. Не ожидала, что Константин пошлет его ко мне.

— Сюда. За мной, — положив руку мне на локоть, он не слишком нежно ведет меня по коридору, ведущему к выходу. Он ускоряет шаг, и я дико оглядываюсь в поисках Константина.

— Где Константин? — спрашиваю я.

— Ждет нас.

Что-то здесь не так. Что-то пошло не так, я знаю это.

— Я тебе не верю, — говорю я. Останавливаюсь у двери, стряхивая его руку, отказываясь сделать еще один шаг.

Он поворачивается ко мне, в его глазах ярость, он хватает меня, но я не позволяю ему прикоснуться ко мне. Я уворачиваюсь от его руки и, повинуясь инстинкту, пинаю его прямо между ног, как раз в тот момент, когда за спиной Эммануэля возникает неуклюжая тень.

— Из всех предателей… — говорит Константин яростным шепотом. Эммануэль на полу, проклинает меня и хватает себя за яйца. Я дрожу от нервов и гнева, но Константин готов убивать. — Ты смеешь прикасаться к моей женщине?!

— Я не… не прикасался к ней! — Эммануэль ахает.

— Ты пытался, и это, блять, одно и то же, — рычит Константин. Он пинает Эммануэля в живот, затем за волосы поднимает его на ноги. — Ты заплатишь за это.

Он толкает Эммануэля к двум своим людям позади.

— Возьмите его с собой. Оставьте его для наказания.

Константин поворачивается ко мне.

— Молодец, маленькая птичка, — говорит он взволнованным голосом. — Пойдем со мной, сейчас же. Ты заслуживаешь услышать правду так же, как и любой из нас.

Константин ведет меня, не сводит с меня глаз, его руки все время на мне.

— Однажды я потерял тебя, — говорит он жарким шепотом. — Но больше не хочу.

Эммануэль ругается позади нас. Константин поворачивается к нему и жарким шепотом ругается в ответ.

— Хотела бы я знать русский, — бормочу я.

Юрий смеется рядом со мной.

— Это не те слова, которые ты хотела бы услышать. Потом будет трудно представить, что твой паренек целует тебя таким грязным ртом.

Глаза Константина мерцают.

Я удивляюсь их беззаботности. После всего, через что прошел Константин, как он может улыбаться?

Может быть, это потому, что впервые за такое долгое время… он на пороге свободы. Он освободится от оков, которые удерживали его. Освободится от обвинений ирландцев.

Я хочу, чтобы все это закончилось. Я хочу, чтобы все осталось позади.

Странно сидеть в помещении, похожем на конференц-зал, рядом со мной Константин, а вокруг нас его люди. Кто-то нажимает на кнопку, и голос моего отца звучит громко и отчетливо, вместе с голосом начальника полиции.

— Что случилось на складе? — спрашивает папа.

— Это был Рогов. Но неважно, мы снова перенесли продукт.

— Надо было просто убить его, — раздраженно говорит отец.

Холодок пробегает у меня по спине. Даже после всего, что я видела, не могу поверить, что папа обсуждает убийство таким же тоном, каким он инструктирует нашего садовника.

Челюсть Константина сжата. Он задумчиво проводит большим пальцем по моей ладони.

— Это ты хотел обвинительного приговора, — огрызается Парсонс в ответ. — Тебе пришлось устроить весь этот цирк с прессой, как обычно, блять.

— Из-за этого «цирка» меня переизбрали, — хладнокровно говорит отец. — Но он изжил себя. Больше никаких судебных разбирательств, прикажи своим офицерам убить на месте.

— Уже, — говорит Парсонс.

Я чувствую себя так, будто не в своем теле, будто я подвешена над комнатой, наблюдаю и слушаю как в тумане. Все это так сюрреалистично. Неделю назад я и представить себе не могла, что окажусь в таком положении. Этот человек был на моем дне рождения! Он принес мне открытку с фиолетовыми блестками. Боже, я была такой наивной.

— Отступят ли ирландцы, когда мы приструним Братву? — спрашивает отец.

— Они хотят отомстить. Я не думаю, что они верят в виновность Константина.

Наступает пауза, пока мой отец размышляет. Затем он говорит:

— Тогда нам придется найти козла отпущения.

— Ты имеешь в виду еще одного, — смеется Парсонс.

— Кого?

Настала очередь Парсонса сделать паузу.

— Его кузен, — говорит он наконец. — Он изжил свою полезность.

Я смотрю на Константина, но его глаза сверлят Эммануэля.

— Ты был источником, — говорит он холодным, безжалостным голосом, который заставляет меня дрожать. — Ты рассказал им об альянсе. И ты заказал вино.

Эммануэль опускает голову и ничего не говорит.

Юрию Константин говорит:

— Приведи ко мне Парсонса. Я разберусь с Эммануэлем, — он смотрит в мою сторону. — Из уважения к Клэр, я оставлю Валенсию ирландцам.

Юрий кивает, бросая последний взгляд на Эммануэля, разрываясь между отвращением и печалью.

— Отведите Клэр в безопасное место, — говорит Константин, вставая. — Я не хочу, чтобы она пострадала.

Нет, нет!

— Константин, я хочу остаться с тобой, — я поднимаюсь на ноги. Я больше не оставлю его.

Он поворачивается ко мне.

— Не спорь перед моими людьми, Клэр.

В моем новом мире будут свои правила, и если я выберу такую жизнь, то должна остаться.

Я кладу руки ему на плечи.

— Ты хочешь, чтобы я была в этом мире, Константин?

Он кивает.

— Ты знаешь, что я не хочу ничего больше.

— Тогда позволь мне остаться.

Он медленно качает головой и берет меня за подбородок. Он наклоняется ближе, так что только я могу его слышать.

— Когда я прикасаюсь к тебе, не хочу, чтобы ты знала, что сделали мои руки. Я не хочу, чтобы то, что между нами, было испорчено моей работой и той жизнью, которой я живу, — он тяжело сглатывает. — Я хочу, чтобы наша совместная жизнь принадлежала только нам.

Я киваю, внезапные эмоции захлестывают меня.

— Хорошо, — шепчу я.

Константин открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но его слова заглушает взрыв, который оглушает всех.

Константин

Взрыв прогремел по отелю, сотрясая здание.

Инстинктивно я падаю на Клэр, сбивая ее с ног, прикрывая своим телом.

Этот момент отвлечения — все, что нужно Эммануэлю, чтобы сбежать. Он бросается в сторону кухни, убегая так, словно от этого зависит его жизнь, что, черт возьми, абсолютно верно.

Ирландцы также исчезли, причем слаженно и быстро, что говорит мне о том, что они нисколько не удивлены внезапным взрывом. На самом деле, я бы поспорил на свой мизинец, что это они все устроили.

Магуайры никогда не отличались терпением. Очевидно, Коннор не намерен видеть Валенсию за решеткой до того, как он осуществит свою месть — он хочет этого здесь и сейчас, сегодня вечером.

Когда кажется, что второго взрыва не предвидится, я поднимаю Клэр с пола, убираю волосы с ее глаз, крепко держу ее лицо в ладонях, чтобы посмотреть ей в глаза и убедиться, что она не ранена. Ее глаза широко открыты и полны ужаса, но зрачки ровные, никаких признаков сотрясения мозга, несмотря на силу взрыва, который ударил нас, как невидимая рука.

Воздух полон дыма и криков.

Крепко держа ее за руку, я бормочу:

— Иди за мной.

Люди бегут во всех направлениях, хаотично и неистово. Мужчина врезается в Клэр, чуть не сбивая ее с ног. Я хватаю его за лацкан и отшвыриваю от нее, рыча:

— Не прикасайся к ней, черт возьми! — жестко откидываю следующих двух человек, прежде чем они успевают толкнуть ее. Моя маленькая птичка была бы растоптана за считанные минуты, если бы я не был рядом. Я беру ее под мышку, прижимая к себе, пока мы плечом к плечу пробираемся сквозь толпу.

Стрельба слышится в саду, где мы с Клэр были так недавно. Подтягивая ее к окнам, я заглядываю внутрь. Ирландцы стреляют в Парсонса и нескольких офицеров в официальной одежде. Они пытаются добраться до Валенсии, но он скользкий угорь, ползет через запутанный лабиринт розовых кустов, его смокинг порван шипами, а галстук-бабочка съехал набок. Коннор Магуайр рычит от ярости, но мгновение спустя получает пулю в плечо.

Валенсия бежит в том же направлении, что и Эммануэль. Я разрываюсь между желанием доставить Клэр в безопасное место и необходимостью покончить с этим раз и навсегда.

Клэр смотрит на меня снизу вверх.

— Я хочу быть с тобой, — тихо говорит она. — Куда бы ты ни направлялся. Что бы ты ни делал.

Я колеблюсь, вытаскивая один из пистолетов из кобуры, спрятанной под пиджаком.

— Ты умеешь стрелять? — спрашиваю я ее.

Она кивает, беря пистолет в свою маленькую, тонкую руку.

— Папа показывал.

— Будь позади меня, и если я скажу тебе спрятаться, ты спрячешься.

Она снова кивает.

Крепко сжимая в руке второй пистолет, я направляюсь на кухню. Протискиваясь через вращающиеся двойные двери, я вижу сцену полного хаоса: разбитая посуда, вода, льющаяся из раковины на пол, дымящиеся сковородки, оставленные гореть на плите. Кухонный персонал разбежался при звуке взрыва. Но у меня такое чувство, что мы с Клэр здесь не одни.

Мгновение спустя пуля разбивает винные бокалы прямо за моим правым ухом.

— Ложись! — рычу я Клэр, сам следуя этому совету, и ныряю за тележку, нагруженную выпечкой. Еще две пули рикошетят от вентиляционной трубы, когда Клэр ныряет в шкаф. Я толкаю тележку, скрывая ее из виду, бегу, пригнувшись.

Валенсия продолжает стрелять в меня, взрывая сервировочные тарелки и огромный кувшин с оливковым маслом. Масло стекает на пол, усугубляя скользкую грязь, уже покрывающую плитку.

Открываю ответный огонь, заставляя Валенсию отступить к холодильнику. Я стреляю лучше него — могу закончить все сейчас. Но я все еще не знаю, кто на самом деле убил Рокси. У Валенсии не хватило бы духу сделать это самому, да и у Парсонса тоже. Мне нужно знать, чьи руки были обернуты вокруг ее шеи. Кто оборвал ее жизнь и жизнь моего сына.

Поэтому вместо того, чтобы всадить пулю ему прямо между глаз, я хватаю тяжелую оловянную тарелку и швыряю ему в голову, попадая в висок. Он поскальзывается на мокром полу и спотыкается, выпуская пистолет. Взревев, я бросаюсь на него, хватаю за шкирку и отбрасываю назад. Бью его по лицу, один, два, три раза, пока у него не разбивается нос, а рот не наполняется кровью.

Дымящиеся сковородки, наконец, вызвали пожарную тревогу, или, возможно, это из-за бомбы. С неистовым шипящим звуком включаются разбрызгиватели. Вода льется с потолка. Пропитывает меня за считанные секунды, и Валенсию тоже, кровь стекает с него длинными извилистыми нитями.

Схватив его за горло, я рычу:

— Все кончено! У меня есть твои электронные письма. У меня есть запись твоего признания во всем. Единственное, что у тебя осталось — это твоя жизнь, и я вытрясу ее из тебя, если ты прямо сейчас не скажешь мне, кого нанял, чтобы убить Рокси.

Валенсия смеется, волосы прилипли к его голове, зубы превратились в кровавое месиво.

— Я никого не нанимал, — задыхается он.

Я сопротивляюсь непреодолимому желанию вырвать ему гортань голыми руками.

— Что, черт возьми, это значит? — рычу я.

— Я никого не нанимал. Он вызвался добровольцем.

— Кто?!

Валенсия смотрит мне прямо в глаза.

— Ее брат, — говорит он. — Найл Магуайр.

Я смотрю на него, не понимая, не веря.

Затем последние кусочки встают на свои места, и я вижу все ясно. Почему собака не лаяла. Почему двери не были взломаны. Почему Рокси не смогла защититься от человека, которого она пригласила в дом. Ее собственный младший брат.

— Мы не единственные, кто был недоволен вашим союзом, — говорит Валенсия сдавленным, но на удивление спокойным голосом. — Как только Коннор Магуайр узнал о беременности, он начал радоваться новому преемнику. Что, конечно, вызвало неудовольствие его сына. Найл был только рад помочь нам избавиться от вас всех. Никто не хотел наследника.

— Я хотел, — яростно кричу.

С этими словами я поднимаю массивное медное блюдо над головой, планируя обрушить его на череп Валенсии.

— Константин! — Клэр плачет, в ее голосе слышится высокая нотка мольбы.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

Она не просит меня остановиться.

Она просто стоит там, вода стекает по ее лицу, большие темные глаза полны слез.

И в этот момент я понимаю, что, хотя я, возможно, и потерял своего сына, Валенсия дал мне кое-что еще. Сам того не желая, он отдал мне Клэр. И я люблю ее с такой силой, которая со временем может затмить даже самые глубокие обиды.

Я медленно ставлю блюдо на стол.

В этот момент дверь морозильной камеры распахивается, и оттуда вылетает Эммануэль. Он сжимает мясницкий нож, его лицо — маска ярости. Он бросается на меня, лезвие опускается к моему лицу. Все, что я могу сделать — это выставить предплечье, чтобы блокировать его.

Но Эммануэль целится не в меня. Он вонзает нож по рукоять глубоко в грудь Валенсии. Он наносит ему удар снова и снова, а крик Клэр пронзает воздух.

Затем, рыдая, Эммануэль садится на корточки и говорит:

— Извини, брат! Прости, брат. Они подобрали меня в баре на окраине города. Они били меня, пытали. Я не понимал, что говорю. Я не хотел говорить. Я должен был признаться в самом начале, когда ошибка была небольшой, когда ты мог бы простить меня. Я понятия не имел, что они планировали. Я заказал вино, но, клянусь богом, я не знал, для чего оно предназначено… я не думал, что они осмелятся…

Он опускается передо мной на колени, склонив голову.

— Я принимаю любое наказание, — говорит он. — Даже если мне придется заплатить своей жизнью.

На этот раз я все понимаю в одно мгновение.

Эммануэль действительно выдал информацию об альянсе, вероятно, пьяный и под кайфом, как он и сказал. Затем Парсонс и Валенсия использовали этот рычаг, чтобы шантажировать его. Но он не убивал Рокси. Он намеренно не предавал меня.

Прежде чем я успеваю открыть рот, чтобы заговорить, раздается выстрел. Выражение раскаяния на лице Эммануэля сменяется выражением легкого удивления. Он смотрит вниз на свою грудь, где кровь темным потоком растекается по его белой рубашке.

Я поворачиваюсь к дверному проему. Шеф Парсонс стоит между открытыми двойными дверями, дуло его пистолета все еще слегка дымится.

— Не за что, — говорит он мне.

Затем он направляет пистолет прямо мне в лицо.

— К сожалению, тебе недолго придется радоваться.

Его палец сжимает спусковой крючок.

Я поднимаю подбородок, готовый встретить судьбу, которая ждет в конце пути всех таких мужчин, как я.

Раздается второй выстрел, и, как ни странно, спотыкается именно Парсонс. Он хватается за бок, поворачиваясь в шоке и ужасе.

Клэр еще дважды стреляет ему в грудь.

Он падает на землю, его пистолет отлетает по кафелю, исчезая под печкой, на которой наконец-то потушился огонь.

Клэр все еще держит пистолет обеими руками, они напряжены, зубы оскалены.

Мне приходится вырвать пистолет у нее из рук и прижать ее к своей груди, прежде чем она успевает сделать полный вдох, при котором ее зубы стучат друг о друга, как кастаньеты.

— О боже мой, о боже мой! — плачет она. — Что я наделала!

— Ты спасла мне жизнь, — говорю я.

Я слышу приближающиеся со всех сторон сирены. Больше не слышу, как ирландцы стреляют в саду. Не знаю, все ли они убиты, сбежали или все еще охотятся.

В данный момент мне все равно. Я лишь хочу вытащить отсюда Клэр.

Быстро стираю ее отпечатки с пистолета, а затем салфеткой, обернутой вокруг моих собственных пальцев, вкладываю его в безвольную руку Эммануэль и стреляю еще дважды. Разбрызгиватели могут смыть остатки пороха, но я не хочу рисковать.

Затем я хватаю Клэр за руку, и мы бежим.

Клэр

Время уменьшает боль, и мой разрыв с прошлым и всем, что произошло, не является исключением. Со смертью отца мама сломалась. Она играла роль скорбящей жертвы так долго, как только могла, пока просто не перестала.

Я думаю, правда о вине отца и его отсутствии заботы помогла. С ее хладнокровным отказом от своего прошлого и тем, как она почти безболезненно вступила в следующий этап своей жизни, я не могла не задаться вопросом, знала ли она, чем он занимался все это время.

— О чем думаешь, птичка?

Я смотрю на дымчатый горный пейзаж за нашим окном, теребя кольцо на пальце. Всего неделю назад мы дали свои клятвы, спустя целый год после скандала, который разрушил мою семью. Я умоляла Константина отвезти нас на его родину, чтобы начать новую жизнь вместе, и его не нужно было просить дважды. Я прислоняюсь к его мощному, мускулистому телу, успокаиваясь тяжестью его руки.

— Интересно, как много мама знала о планах отца.

— Я бы предположил, что совсем немного, если бы ты спросила меня, — он не меняет тему и не упрекает меня за то, что я поднимаю этот вопрос в сотый раз. Он дает мне столько времени на обдумывание и скорбь, сколько нужно. Константин понимает сложности болезненного прошлого.

Я поворачиваюсь к нему, к его обнаженной груди, и улыбаюсь.

— Спасибо.

Уголок его губ приподнимается, и он проводит подушечкой большого пальца по моей щеке.

— За что?

— За то, что позволил мне говорить об этом, когда бы мне это ни понадобилось. За то, что не сказал мне забыть об этом.

— Я бы не стал, — просто говорит он. — Твое прошлое — это то, кто ты есть, и мне не нужно его бояться.

Его прагматичный взгляд на жизнь — одна из вещей, которые я люблю в нем больше всего.

— Я буду, — говорит он с дразнящей ноткой в голосе, — время от времени предлагать какую-нибудь форму отвлечения.

— М-м-м, — говорю я со стоном, когда он прижимает меня к своему большому, тяжелому телу и начинает прокладывать поцелуями путь вниз по моей челюсти к шее. — И я… о-о-ох… не против.

Мои глаза закрываются, когда он зажимает ртом один сосок и сосет. Я прикусываю губу, чтобы не ахнуть, когда он сжимает мою задницу так сильно, что причиняет боль. Сексуальная порка на его колене прошлой ночью не утолила жажду. Я все еще возбуждена, все еще испытываю боль и хочу большего.

Он заглушает мой вздох поцелуем, я хнычу, просовывая его уже твердый член между своих ног. Мои запястья зажаты между его пальцами, когда он скользит во мне.

Я стону. Прекрасные ощущения. Он растягивает меня и наполняет, мой разум становится пустым. Все, чего я хочу — это чувствовать, упиваться его кожей. Он почти полностью выходит из меня, снова входит, посылая толчки экстаза.

Он отпускает мои запястья, и я автоматически обнимаю его за толстые, мускулистые плечи. Когда он наклоняет свою голову к моей, я целую его плечо. Со злой усмешкой, которую он не может видеть, я впиваюсь зубами в мышцу, наслаждаясь соленым вкусом.

— Господи, — проклинает он, прекращая свои толчки. Я хнычу от потребности в большем. С удивительной грацией он переворачивается, увлекая меня за собой. Когда я удобно располагаюсь на его члене, он одаривает меня одной из своих редких улыбок. — Какая ты плохая девочка, — говорит он, шлепая меня. Я прикусываю губу, и он поднимает меня за бедра, а затем снова насаживает на свой член.

Я улыбаюсь ему в ответ, двигаясь своим телом в идеальном ритме. Этот ракурс дает мне идеальный обзор на него, и я делаю паузу ровно настолько, чтобы запустить пальцы в его темные волосы.

— Я люблю тебя, Константин.

Его руки путешествуют вверх по моим бокам, затем обратно вниз, как будто он убеждает себя, что он действительно тут, рядом со мной.

— И я люблю тебя, Клэр, — его голос понижается до рычания. — Теперь трахни меня.

Он снова перекатывает меня на спину, нетерпеливо ожидая, когда я оседлаю его, прижимая меня к себе и толкаясь, пока мне не начинает казаться, что я вот-вот разобьюсь вдребезги.

— О боже, — стону я. — Константин, черт возьми, — мои глаза закрываются, тело содрогается. С еще одним сильным толчком он входит в меня. Я принимаю его всего, когда мое тело полностью сдается. Блаженство заливает с головы до ног, его лоб прижимается к моему, и мы тяжело дышим вместе.

— Ну вот, — говорит он с дразнящей улыбкой. — Ты что-то говорила?

Я бормочу что-то бессвязное и сбивчивое.

— Что? — он все еще ухмыляется, только теперь его глаза полуприкрыты. — Что говоришь?

— Кофе. Я хочу кофе.

Он выходит из меня со смешком и направляется в ванную за полотенцем.

— Оставайся там. Я принесу.

Я смотрю в окно на горы, сверкающую синеву неба и величественные здания вдалеке, которые усеивают его родную землю захватывающим дух горизонтом бледно-голубых и розовых тонов. Вздыхаю.

— Я никуда не собираюсь уходить.

***

Константин

Я привез Клэр в Карелию, место, куда я часто приезжал с мамой, когда был маленьким мальчиком. Здесь деревья достигают доисторических размеров, вырастая на вершинах валунов размером с дом, сверкающие водопады обрушиваются в бездонные бассейны. Это самая красивая часть России. После всего уродства, которое Клэр пережила в Пустоши, я хочу показать ей, что мир все еще прекрасен и безопасен для нее. Пока она со мной.

Каждый раз, когда я притягиваю ее ближе, я собственнически кладу свою руку поверх ее, касаясь золотого кольца на пальце, «кандалов», которые связывают нас вместе навсегда. Это единственное заточение, из которого я никогда не захочу сбежать. Она моя, а я принадлежу ей, пока от нас не останется ничего, кроме атомов… и, возможно, даже меньше.

Я наполнен глубоким удовлетворением, о котором никогда не подозревал.

Клэр приносит мне покой каждую минуту, каждый час.

Ее теплый, сладкий аромат и низкий, мягкий голос стали основой моей жизни. То, ради чего я сейчас живу.

Я думал, что мы вернемся в Пустошь, как только безумие после гала-вечера утихнет. Я опубликовал электронные письма, записи и все имеющиеся у меня улики против Валенсии и Парсонса. Мой адвокат добился отмены приговора заочно, а мой отец заключил сделку с новым начальником полиции, которая позволит Братве действовать вполне комфортно, как это было всегда.

Вместо этого я нахожусь в первом отпуске в своей жизни, путешествуя с Клэр по Москве, Санкт-Петербургу, Сочи, а теперь и по Карелии. Мои деловые заботы кажутся далекими и призрачными. Меня интересуют только Клэр и то, что происходит здесь и сейчас.

Найл Магуайр убежал в Дублин, и Коннор Магуайр позволил ему. Я уверен, что гнев Коннора всепоглощающий, и все же он не мог заставить себя наказать своего сына так, как тот заслуживал.

Я планировал сам выследить Найла и убить его. Но даже из-за этого мне не хочется покидать Клэр. Даже на один день, даже на один час.

Я не стал более милосердным человеком, но, возможно, я стал более терпеливым.

Легкие шаги Клэр подкрадываются ко мне сзади, по древним восточным коврам, которыми устлана дача. Она может быть тихой, но никогда не сможет подкрасться ко мне незаметно. Я разворачиваюсь и хватаю ее, раскачиваю в воздухе и крепко целую.

— Осторожнее! — говорит она, задыхаясь.

Я поставил ее на пол, глядя в блестящие глаза и раскрасневшиеся щеки.

— Когда это ты просила меня быть осторожным? — требую я.

Клэр пытается скрыть улыбку, но это невозможно.

— Некоторые вещи меняются, — говорит она.

— Какие вещи?

— Ну, количество людей в нашей партии… — говорит она.

Теперь мое сердце бешено колотится, и меня охватывает редкая эмоция: я боюсь. Боюсь, что я не правильно ее понимаю.

— Ты говоришь мне то, что я думаю?

Она кивает, мило краснея.

— Наверное, это произошло несколько недель назад. На заднем сиденье кабриолета…

Крик радости вырывается из меня, поражая нас обоих. Я хочу снова подхватить ее на руки, но я собираю все остатки самообладания, вместо этого нежно кладу руку ей на живот.

— Ты чувствуешь, как он движется? — спрашиваю я.

— Пока нет, — говорит она. — Еще слишком рано. Но я чувствую себя… по-другому.

Мы оба на мгновение замолкаем, прислушиваясь, как будто можем услышать крошечное сердцебиение под моей рукой.

— Я тоже другой, — говорю я ей. — Ты изменила меня. Я никогда раньше не мог чувствовать ничего подобного.

— Например, что? — спрашивает Клэр.

— Счастье. Я так счастлив.

КОНЕЦ