Кай Вэрди Колдун

Глава 1

— Юрич! Юрич, твою мать налево растудыт! — молодой худощавый мужчина, яростно, не разбирая дороги шагая от вагончика управления, ругался последними словами. — Юрич, урод ты недоделанный! Хлыщ хозяйский!

— Чего разорался-то? Чего тебе? — навстречу ему из-за колеса вездехода вышел крепкий седоватый мужчина в рабочем комбинезоне, вытирая ветошью испачканные мазутом руки.

— Это что, скотина ты недорезанная! Что, объясни мне! — тряся зажатыми в руке листочками бумаги и пихая их разве что не в лицо прорабу, орал Алексей. — Это что, за три месяца вахты в тайге? Работы по шестнадцать часов без выходных, без проходных, за гнус, комарье, грязь, отсутствие связи и телевидения? Я какого хера три месяца жил в палатке, без электричества, без нормального мытья, работал как проклятый, жрал солонину и хрен знает что вот за эти сто двадцать тысяч? Да мне за месяц больше обещали! Где мои северные? Где вахтовые? Где переработка, в конце концов? Я что жене привезу в качестве зарплаты?

— Ты чего разорался? Чего заработал, то и получил! Ступай машину заводи, работать пора! Разорался он тут… — поворачиваясь к мужчине спиной и пытаясь вернуться обратно к своему занятию, проворчал прораб.

— Чего? Чего заводи? Работать вот за эти копейки? Да я в своем автопарке, по восемь часов работая и дома ночуя, с выходными и праздниками больше получал! Ты совсем чтоль охерел? Показывай мне журнал работ! Начальству своему звони! — хватая уходящего мужчину за плечо и разворачивая его к себе лицом, в бешенстве орал Алексей. — Давай разбирайся, куда моя зарплата делась!

— Ступай машину заводи, я сказал! Вот закончим вахту, если план перевыполним, будет и премия. А зарплату ты получил. У тебя еще два месяца вахты, вот и работай! — огрызнулся Юрич.

— Не стану я вот за это работать! Объясни, где то, что я уже заработал! — не сбавляя тона, бесился Алексей.

— Объяснить? Хорошо… Перелет сколько стоит? Гостиница, в которой вы неделю жили? Вертолет, что вас сюда доставил? Палатки? Питание? Ты что думал, вас тут на курорт вывезли? Живете на готовеньком, не готовите, не стираете, о том, что жрать будете, не думаете… А оплачивать это кто будет? Знаешь, сколько сюда рейс вездехода, что вам пожрать каждую неделю привозит, стоит? А продукты? А одежда, в которой ты ходишь? Обувь, в конце концов! — разозлился уже и Юрич. — И кто это, по-твоему, оплачивать должен?

— Да ты… Ты… Ты вконец мозгами повредился? Я в контору поеду! У меня контракт еще цел! Я покажу тебе вертолеты и пожрать! Я икры с белугами в белом соусе что-то не видел! — разворачиваясь и направляясь к палаткам, орал Алексей.

— Не выйдешь сейчас на работу, вообще ничего больше не получишь! — вслед ему проорал прораб. — Слышь, Лешка! Ни копейки больше не заплачу!

— Да пошел ты! — Алексей, развернувшись, в сердцах хлопнул себя левой рукой по сгибу локтя правой, продемонстрировав прорабу всем известный жест. — В конторе с тобой пускай разбираются, урод!

Забежав в вагончик управления и содрав со стены табель учета рабочего времени, он, сложив и засунув его в карман рабочего комбеза, заскочил в свою палатку и, достав рюкзак, принялся запихивать в него личные вещи, лежавшие в тумбочке возле кровати.

— Я покажу тебе перелет! И одежду, и жратву! В конец уже зажрались! Я за так работать не нанимался! — бурчал себе под нос мужчина, кое-как запихивая вещи в рюкзак. Застегнув последний карман и накинув на плечи куртку, Алексей, забросив рюкзак за спину, размашисто пошагал к выходу из лагеря.

— Лёха, стой! — раздался ему вослед запыхавшийся голос соседа по палатке. — Да погоди же ты!

— Чего тебе? — зло глянул на него Алексей. — Работай ступай, а то прораб вон нервничает! Лес валить некому!

— Да погоди ты! Ты куда? — догнав его, Борька ухватил мужчину за рукав. — Лёх, ты куда собрался-то?

— В контору я собрался! В бухгалтерию! За заработанными вот этими ручками деньгами! — снова завелся и так не остывший еще Алексей. — Тебе небось как надо заплатили, раз молчишь!

— Так же, как и тебе, сто двадцать. И всем так. Михалыч сказал, потом в конторе еще в конверте дадут сколько-нибудь. И за вторые три месяца побольше будет, — задумчиво сдвинул бейсболку на затылок молодой еще паренек. — Ну и за еду и дорогу вычтут, не без того…

— Борь, а ты контракт-то хоть читал, когда подписывал? — прищурившись, поинтересовался у него Алексей. — Там четко, черным по белому, прописано: питание, проживание и дорога до места вахты за счет работодателя! Так где мои еще три сотни, а? Не жирно ли за перелет и пропитание?

— Ну… Михалыч сказал, что они там как-то по-другому считают… Чего-то по восемь часов и пятидневка, что ли… — Борька задумался. — В общем, не знаю я… Но Михалыч сказал…

— Да иди ты со своим Михалычем знаешь куда? Михалыч сказал, Михалыч сказал… — яростно махая руками, передразнил Алексей паренька. — А Михалыч твой — истина в последней инстанции! Он нас нанимал, и он нам зарплату платит! Работай! — дернул он за козырек бейсболки, надвигая ее парню на глаза, и пошагал в сторону наезженной вездеходами колеи.

— Лёх, ты того… Ты горячку-то не пори! — вслед ему прокричал парень, стянув с головы свою бейсболку. — Куда пошел-то? Неужто пехом до поселения добираться станешь? Совсем чокнутый?

Алексей, обернувшись, показал ему в ответ средний палец и продолжил движение.

— Лёх, не дури! Тайга вокруг! Через три дня вездеход придет, с ними и уедешь, если не передумаешь! — закричал Борька. — Лёха, вернись, придурок! Сгинешь ведь! А!.. Идиота кусок… — проворчал парнишка, глядя вслед уходившему широким размашистым шагом товарищу. — Вот дебил! — поворачивая обратно, пробормотал он, на ходу одевая бейсболку.

Алексей размашисто шагал по колее. Ярость еще клокотала в груди, застилая разум. Он никак не мог, да и не хотел, если честно, успокоиться. Наоборот, еще больше разжигал бушующую в нем ярость, продолжая беседу с прорабом и высказывая ему все, что он о нем думает. То, что прораб его не слышит, Алексея не смущало. Ярость требовала выхода, и он выпускал ее трехэтажными матерными конструкциями.

Спустя пару часов Алексей остановился и огляделся. Он шагал по широкой наезженной вездеходами просеке. Вокруг него была тайга. Сделай два шага с колеи — и окажешься среди вековых стволов, там, где бушует девственная природа.

Алексей старательно вспоминал дорогу. Он хорошо помнил, что просека далеко не прямая, а в одном месте так и вовсе делает довольно крутой поворот. Значит, если пойти напрямки через тайгу, он срежет хорооший такой кусок дороги, по диагонали пройдя насквозь. Так он сможет сэкономить день пути точно. Чего зазря ноги-то бить по засохшей ужасными неровностями колее? По лесу-то идти легче, да и приятнее в разы — там хоть земля под ногами относительно ровная, а не перепаханная гусеницами и огромными колесами.

Еще раз вызвав перед внутренним взором тот запомнившийся изгиб колеи, Алексей подтянул лямки рюкзака и уверенно углубился в тайгу.

Окончательно понял, что безнадежно заблудился, мужчина дня через три. Вместе с осознанием этого факта пришло и понимание: искать его никто не будет. Позвонить не получится — телефон не работает, карту не вызвать — интернета нет, чтобы определить его местонахождение, в лагере уверены, что он уехал домой, дома жена ждет его нескоро — вахта закончится через два месяца. Мужчина присел на поваленное дерево. Чем больше он размышлял, тем больше его захлестывало понимание, что он ПОПАЛ. Вот так глупо, по собственной дурости!

Тайга — это вам не пригородный лесочек три на четыре метра, но даже в таких, с позволения сказать «лесах», люди умудряются заблудиться. А его понесло в тайгу. ТАЙГУ!! Великую, словно океан! Алексей обхватил голову руками и застонал. Идиот! Какой же он идиот! Только ему могло прийти в голову срезать дорогу через тайгу! Срезал, твою маму! И куда теперь идти?

Алексей честно пытался вспомнить, где было солнце, когда он свернул с колеи. Минимальным методам ориентирования в природе в школе их учили, но кто бы тогда их слушал и запоминал! Мужчина изо всех сил напрягал память, но в голову ничего, кроме ориентирования по солнцу, не приходило. Было, помнится, что-то про мох, растущий то ли к северу от ствола, то ли к югу… Хрен его знает! Он с тоской скосил взгляд на стоящий неподалеку трухлявый пенек, сплошь укутанный шапкой мха. Мдаа… Великолепный ориентир!

В животе заурчало. Алексей снова обматерил себя — это же надо додуматься: пойти в тайгу и не взять с собой хоть какой-нибудь еды! Если в первый день еще как-то терпелось, то вчера и сегодня он больше высматривал грибы и ягоды, чем следил за дорогой… Есть хотелось немилосердно. Равно как и курить. И что сильнее — Бог его знает. От недостатка никотина уши буквально сворачивались в трубочку. Единственная польза от его пристрастия все же была: зажигалка. Благодаря этому полезному предмету он вечерами разжигал костер и жарил на нем найденные грибы, имевшие преотвратный вкус. Но желудок требовал пищи, и Алексей жадно глотал эти противные горячие комки, заедая их ягодами.

Еще одна беда была с водой. Если утолить голод еще хоть как-то удавалось, то жажда мучила жестоко. Утренняя роса, собиравшаяся на листьях, помогала мало, и Алексей мечтал о хоть какой-нибудь луже, чтобы напиться. Но, как на грех, в последние две недели погода стояла сухая, без малейших осадков, и луж просто не было. В лагере они радовались сухой и солнечной погоде — по грязи лазить никому не хотелось, а сейчас Алексей проклинал ее, выискивая на небе тучки — предвестники такого необходимого сейчас дождя. Что он будет делать, где укрываться от этого дождя, и где спать — об этом мужчина не думал, моля небеса о столь желанной влаге.

Приняв решение двигаться в одном направлении, в надежде, что в этом случае он хоть куда-нибудь, но выйдет, Алексей приметил положение солнца и пошел так, чтобы оно всегда светило ему в спину. Иногда, в очередной раз взглянув на светило, ему приходилось чуть корректировать свой маршрут, но в целом он начал достаточно четко придерживаться определенного направления.

Утром мужчину ждал неприятный сюрприз — небо плотно заволокло тучами, в воздухе явственно ощущалась разлитая в нем влага. Алексей, поежившись, задрал голову в надежде найти солнце. Тщетно. Нет, он мог предположить, что солнце вроде бы должно быть вон там, и в том месте даже что-то вроде как просвечивает сквозь тучи, но…

Наученный горьким опытом, боясь сбиться с пути, Алексей решил оставаться на месте до тех пор, пока солнце снова не покажется на небосклоне.

Небо хмурилось все больше, свинцовые тучи, казалось, нанизывались на верхушки деревьев. Осознав, что, если пойдет дождь, он вымокнет до нитки, мужчина озаботился сооружением шалаша. Кое-как нарезав-наломав еловых ветвей, он попытался поставить простейшее треугольное сооружение. Но ветки, срезанные перочинным ножом, были явно коротковаты для этой цели, и даже воткнутые в землю шесты из палок помогали мало. Алексей крутил ветки и так, и сяк, пытаясь сообразить, как сделать из них укрытие…

Дождь ливанул неожиданно. Мужчине показалось, что его вмиг словно окатили из ведра. Плюнув на шалаш, он бросился под ветви ближайшей ели, спускавшиеся чуть не до земли, прихватив с собой рюкзак. Скорчившись возле ствола, он вздрагивал от то и дело окатывавших его крупных капель воды. Пить хотелось… Но он никак не мог придумать, во что набрать воду. Устраиваясь поудобнее, он лег лицом к стволу, буквально обняв телом дерево. Прямо перед его глазами покачивался и то и дело пригибался к земле под струями дождя лопух.

Лопух… Алексей, сглотнув вязкую слюну, уставился на темно-зеленый, с жесткими прожилками лист, маячивший у него перед носом. Лопух… Рука сама собой потянулась к листу. Поняв, что из укрытия дотянуться до растения не удастся, мужчина пополз к вожделенному листу. Схватив его за стебель и попытавшись сорвать, он, выматерившись, полез за ножом — лист держался крепко.

Наконец, лопух оказался в его руках. Покрутив его, и наконец сообразив, как сделать подобие тарелочки, Алексей на вытянутых руках, распластавшись на мокрой земле, выставил его под струи дождя. Почувствовав, что в импровизированной тарелочке плещется влага, он аккуратно подтянул его к себе и жадно припал к собранной воде потрескавшимися губами.

Чтобы наконец хоть немного утолить мучившую его жажду, лист пришлось выставлять раз десять. Алексей промок до нитки. Заползя обратно в свое убежище, он свернулся в позу эмбриона, чтобы хоть немного согреться. Мокрая насквозь одежда этому совершенно не способствовала. Она противно липла к телу, холодя кожу. Алексей, все больше съеживаясь, застучал зубами, проклиная холодный проливной дождь.

Спустя пару часов ливень сменился на хмурую, надоедливую морось. Высушить одежду возможности не представлялось, и даже развести костер мужчина не мог. Подтянув рюкзак поближе к себе, он свернулся вокруг него и забылся тяжелым сном.

Проснулся Алексей от того, что страшно хотел есть. Дрожа от холода, подышал на руки. Вокруг царила темнота, наполненная шорохом дождя. Мужчина попытался снова уснуть, но желудок, урча и бунтуя, требовал хоть какой-то пищи. Не в силах терпеть, мужчина попробовал пожевать хвою. Молодые побеги оказались кисленькими, но вполне съедобными. Обглодав ближайшие ветви, он все же заснул под мерный шорох дождя.

На следующее утро он проснулся абсолютно разбитым. Нос заложило, лицо, руки и шея горели от укусов мелкого гнуса, глаза припухли и слезились. И хотелось пить. А дождь все шел. Мелкий, моросящий, нудный…

Алексей выбрался наружу. В голове засела одна мысль: надо идти, двигаться. Взвалив на плечи рюкзак, он пошел. Странно, но есть ему уже не хотелось. К вечеру, совершенно обессиленный, он свалился под очередную ель и уснул.

По субъективным ощущениям, подняться на следующий день он смог только к обеду. Дождь перестал, но все в округе было насквозь мокрым. В попытке разжечь костер Алексей долго чиркал зажигалкой, но сырые ветки загораться категорически не желали. Наконец, исчез и огонек зажигалки. Закончился газ. Посмотрев на бесполезный кусок пластика на своей ладони, он в сердцах зашвырнул опустевшую зажигалку в кусты, закинул рюкзак на плечо и поплелся вперед.

Алексей потерял счет дням. Он уже не мог сказать, сколько дней он бродил по тайге. Когда потерял рюкзак… Где оставил куртку… Его бросало то в жар, то в холод. Он уже не понимал, когда идет дождь, а когда светит солнце. Лицо опухло, глаза превратились в опухшие щелки, которые едва-едва открывались, кашель душил буквально на каждом шагу. Голова кружилась неимоверно, и мозг уже был не в состоянии различить образы, порожденные бредом, от реальности, плывущей перед глазами и принимающей абсолютно сюрреалистичные формы, покрытые непроглядной дымкой… Раны и царапины загноились и страшно болели. Все чаще и чаще он падал и подолгу лежал, не в силах подняться. И лишь одна мысль настойчиво стучала в мозгу: «Надо идти…» И он вставал на дрожащие ноги и шел… потом полз, когда предательские ноги отказались его держать…

В какой-то момент он почувствовал, что его кто-то тормошит, толкает, переворачивает на спину… С трудом разлепив один глаз, он увидел маячившее над ним темное пятно и услышал тяжелое дыхание. Последним усилием сознания он сфокусировал взгляд на нависшем над ним медведе, тяжко закашлялся и уплыл в темноту…

Глава 2

Массивная черная собака подошла к деду Михею и, ухватив зубами за полу его куртки, слегка потянула.

— Что, Альма? Пришла? Догнала зайцев-то, ась? Али сызнова с тобой играть не стали? Погоди, дай сорву… Сон-трава сейчас в силе, соков набралась, а найти ее нынче сложно стало… Чтой-то ей не так, видать. А тут вона, погляди, куртинка цельная повыросла, — дед Михей, отмахнувшись от собаки, кряхтя, опустился на колени возле зарослей невзрачной голубовато-сероватой травки с мелкими резными листьями. — Мы с тобой вон треть возьмем, а остатнее пускай дальше растет. Надобно заметить этот пригорок… Гляди, сколько тока здесь травок мы с тобой нынче набрали… Вот ежели еще также удачно пару раз сходим, глядишь, тока коры нам и останется набрать, да почек. Но то весной, как соками наливаться станут, а нынче-то ни к чему…

Дед Михей, аккуратно поддевая ножичком, споро и бережно собирал сон-траву в стоящую рядом с ним корзинку, аккуратно стряхивая с корешков землю. Собака, нетерпеливо переминаясь, стояла за ним. Подождав несколько минут, она подошла ближе, и, положив свою тяжелую, мощную лапу ему на поясницу, снова потянула зубами старика за куртку, чуть заскулив.

С сожалением оторвавшись от своего занятия, он поднялся на ноги и повернулся к собаке.

— Ну чего ты тревожишься? — ласково спросил он и заглянул ей в глаза. — Да ты что! — вдруг встревоженно проговорил он. — Живой хоть?

Собака коротко гавкнула, словно подтверждая, но взгляда не отвела.

— Далече отсюда? — сдвинув брови, дед Михей, не моргая, продолжал смотреть в глаза Альмы. — Ну веди…

Подхватив свою корзину, старик перекинул ремень через голову и, задвинув ее за спину, пошагал за собакой. Альма шла быстро, постоянно оглядываясь. Видя, что старик начинает отставать, она останавливалась и, повернувшись к нему, поторапливала:

— Ааа-гав! — ворчливо говорила она ему.

— Иду, иду… Не могу я быстрей-то… — каждый раз отзывался старик.

Наконец, дойдя до лощинки, что спускалась в овраг, он увидел лежащего на спине человека. Мужчина был в грязной, заскорузлой от влаги рабочей одежде. Руки, шея и лицо его были сплошь изъедены мошкарой и гнусом, покрыты язвами, ранами и царапинами, исходившими гноем. Глаза опухли и тоже гноились, превратившись в воспаленные щелки. Сквозь прорехи рваной рубахи были видны такие же раны на теле. Крепкий рабочий комбинезон был цел, но грязен до невозможности. Судя по отросшей грязной щетине, уже превращавшейся в бородку, он бродил по тайге не менее двух, а то и трех недель.

Дед Михей коснулся шеи мужчины. Тот горел огнем. Под пальцами медленно, но упорно стучала жилка. Осмотрев находку, старик выпрямился. Собака, сидевшая с другой стороны от мужчины и терпеливо ожидавшая, когда старик закончит свой осмотр, подняв на него голову, переступила лапами.

— Ааауу-гав? — не поднимаясь, спросила она.

— Конечно. Не оставлять же его здесь. Помрет… — ответил ей дед, задумчиво глядя на закашлявшегося мужчину. — Пойдем, поможешь волокушу сделать.

Перекладывая на волокушу из еловых лап тело, Михей отметил, насколько мало весит мужчина. «Оголодал, болезный…» — подумал старик, связывая из веревки подобие шлейки для собаки. Альма послушно стояла и ждала, пока старик закончит ее обвязывать.

— Ну что, пошли домой, — наконец произнес дед, погладив собаку по голове.

Алексею казалось, что он плывет. Иногда до него доносился что-то бормотавший голос. Смысл слов не доходил до сознания мужчины, но голос, который он слышал, почему-то беспокоил его. Страшно хотелось закричать, привлечь к себе внимание… Почему — он не знал, не помнил, но ему было очень важно, чтобы его услышали. Попытавшись набрать в грудь воздуха, чтобы закричать, мужчина задохнулся от кашля…

Впервые за долгое время ему было… сухо и уютно. Лицо и руки страшно зудели. Во рту было сухо, но той ужасной жажды, что он испытывал последние дни, не было. Алексей открыл глаза. Над ним был самый обычный деревянный потолок. «Гроб, что ли?» — пронеслось у него в мозгу. Он снова закрыл глаза, прислушался к себе. В груди что-то булькало и хрипело, но он дышал. «Светло для гроба… Да и свободно слишком…» — подумал он.

Снова открыл глаза. Потолок. Деревянный. Если есть потолок, значит, есть и стены. А значит, он в каком-то доме… По щекам Алексея покатились слезы. Дом. Люди… Его нашли!

Превозмогая страшную слабость, мужчина повернул голову. На полу, мордой к нему, лежала огромная черная лохматая собака. Взглянув на него, она поднялась и подошла к кровати. Ее морда, вблизи ставшая еще больше и страшнее, оказалась выше него. У Алексея от ужаса зашлось сердце. Собака, глухо прорычав-проворчав что-то, развернулась и вышла.

Вскоре в комнату зашел старик. Был он высок, широк в плечах, но еще крепок. От него словно веяло могутной медвежьей силой. И хотя волосы и борода его были седыми, лицо не выглядело сильно старым, а глаза, сверкавшие из-под густых седых бровей, и вовсе были по-молодому яркими. Алексей дал бы ему лет шестьдесят пять, а то и меньше.

— Ну, очухался? — проговорил старик. — Ну и хорошо. А то Альма пришла, зовет, говорит, спугался ты сильно… А чего спугался-то, ась? Нешто в тайге лучше было? — бормотал старик, что-то наливая в кружку из стоявшего на столе кувшина. — Пить небось хочешь?

Алексей, во все глаза глядевший на деда, кивнул. Тот, нагнувшись над ним, легко приподнял его голову и поднес кружку к губам.

— Пей, сынок, пей. Не вкусно, зато пользительно. Тута и мать-и-мачеха, и подорожник, и девятисилу я положил, да и так, еще кой-чего маленько. Они лихорадку прогонят да сил придадут. Пей, — приговаривал старик, вливая в него небольшими порциями горьковатое нечто с выраженным травянисто-мятным вкусом. — Ну и ладно, ну и молодец, — укладывая его обратно на подушку, проговорил старик. — Посудину-то подать чтоль? По нужде не пригорело пока?

Алексей снова прислушался к себе. И впрямь «пригорело»…

— Я сам… — хриплым, каким-то чужим голосом с трудом прошептал он и попробовал подняться. Не вышло.

— Ну, сам так сам… — вздохнул дед и положил руку ему на грудь.

От руки деда по телу волнами расходилось живительное тепло, руки и ноги наливались силой.

— Вставай, провожу… — проворчал старик и поднялся с табурета.

Алексей уставился на него. Только что он не смог головы оторвать от подушки, а дед говорит «вставай»… Но ослушаться не посмел. Оперся на руку и… сел. Голова закружилась, но быстро прошла. Алексей осторожно поднялся. Сделал босыми ногами шаг, другой… Дед, поддерживая под руку, вывел его во двор.

— До нужника не дойдешь, — спокойно проговорил он, заведя его за угол. — Тут давай… Дождь смоет, — и отошел от него на пару шагов.

Когда Алексей справился, он проводил его обратно. Последние метры старик буквально тащил его на себе — силы стремительно заканчивались. Едва упав на кровать, Алексей попросту отключился. Он уже не слышал, как дед уложил его поудобнее, и, что-то бурча себе под нос, укрыл его одеялом.

Два дня старик отпаивал его травами и бульоном, на третий начал давать жидкую кашку и легкий вермишелевый супчик. К тому времени у Алексея стало хватать сил, чтобы самостоятельно сесть. И только по нужде старик, предварительно подержав у него на груди руку, выводил его во двор.

На четвертый день его разбудили голоса: деда Михея — спокойный, и раздраженный женский. Алексей прислушался.

— Я столько к вам ехала! Думала, вы мне поможете! — возмущался женский голос. — Знакомая сказала, вы и не такое вылечить можете!

— Так не надо же тебя лечить, — спокойно прогудел голос деда Михея.

— Как это не надо? У меня язва страшенная! Врачи говорят оперироваться, желудок отрезать совсем будут, а вы говорите — лечить не надо! — в голосе женщины появились слезы. — Что, у меня язвы нет?

— Почему нет? Есть. И большая… Но то не болезнь, то ты сама. И операцию делать большого смысла нету, — голос деда Михея был ровным и глубоким. — Отрежут желудок, ты себя в другом месте есть станешь, покуда совсем не съешь.

— Вот! Вот и вылечите меня! — настаивала женщина.

— Не могу. Вылечить болезнь можно, а у тебя нету болезни, — проговорил дед. — Лечить-то нечего.

— Как нечего? А язва? — уже перейдя почти на крик, возмущенно наезжала на деда женщина.

— А то не болезнь. То ты сама себя ешь. Злоба да зависть грызут тебя. Вот как перестанешь людям завидовать, да злобу в себе изживешь, так и исчезнет твоя язва, как не было.

— Чтоо? — почти прошипела женщина. — Я что, сюда за оскорблениями перлась в такую даль?

— Зачем ты перлась, я не знаю. А оскорблять я тебя не оскорблял. Но и обманывать тож не стану. Потому уходи. Все я тебе сказал. Боле помочь мне тебе нечем, — парировал старик.

Некоторое время еще слышалось возмущенное сопение женщины, но внезапно раздался цокот когтей по деревянному полу и глухое ворчание Альмы.

— Аааууаарррыы! — проворчала та своим нежным голоском, от которого у Алексея до сих пор все волосы на теле вставали дыбом.

Женщина взвизгнула, полным ужаса голосом проорав:

— Сейчас же уберите собаку! Вы людей еще и собаками травите! — визжала она.

— Ступай, не тронет она тебя. Нужна ты ей больно, — сквозь визг раздался спокойный голос деда. — Ступай, говорю.

По полу осторожно цокнул каблук. Раз, второй, третий… А затем каблуки застучали часто-часто, удаляясь. Простучав по деревянному крылечку, они стихли.

Глава 3

Алексей поднялся, и, шатаясь, выбрался из комнаты.

— А! Поднялся, опамятовал… — взглянув на него, довольно пробурчал дед. — Ну садись, кушать будем. Тебе сил набираться надобно. Как грудь-то, болит?

— Немного, — плюхнувшись на табуретку возле стола, накрытого цветастой клеенкой, ответил Алексей. — Дедушка, давно я здесь?

— Да уж седьмой день. А сколь помнишь? — с интересом взглянул на него старик, возясь с кастрюльками.

— Немного… Дня четыре вроде насчитал… — произнес Алексей. — Спасибо вам большое! Как вы меня нашли?

— А то не я, то Альма вон тебя сыскала, да меня привела. Ее благодари, — отозвался дед.

— Альма, спасибо тебе! Если бы не ты… — Алексея передернуло.

— Аауумм, — отозвалась лежавшая возле печи Альма, не поднимая головы. Алексей дернулся, уставившись на собаку.

— Я думал, мне показалось… Что брежу… — проведя по лицу рукой, пробормотал ошарашенный мужчина.

— Ты о чем? Альма, чтоль, разговаривает? — усмехнулся старик. — Она такая, любит поговорить, — добродушно улыбнулся он.

— Дедушка, как вас зовут? Я даже имени вашего не спросил… Как вас благодарить, и не знаю… — опустил голову Алексей. — В долгу я перед вами…

— Как все зовут, так и ты кликай. Дед Михей я. А платы мне никакой не надобно. Вот окрепнешь чутка, по хозяйству поможешь — да и ладно, — ставя перед ним тарелку с супом, проговорил дед.

— Конечно… Вы говорите, что делать надо, я помогать буду! — Алексей торопливо закивал.

— Скажу, скажу, не боися… — усаживаясь напротив, кивнул дед. — Ты, Алеша, жуй давай, оголодал ты сильно. Тебе силы восстанавливать надобно. И выкать мне заканчивай. Не люблю того.

За пять следующих дней Алексей выучил расписание деда. Вставал дед Михей рано, и, приняв душ на улице, готовил завтрак. После занимался со своими травками — перебирал их, отделял листья от стеблей, стебли от корней, какие сушить раскладывал да развешивал, какие сразу в ступке перетирал, сок с них отжимал да уваривать ставил, а выжимки тоже сушить раскладывал. Вообще, Алексей заметил, что у деда вся кухня в различных баночках да берестяных туесках, и буквально всюду травы развешаны, оттого в доме уютно пахло летом и сенокосом.

После к деду начинали тянуться страждущие. Иногда сам дед выходил к калитке, но чаще он встречал людей на просторной террасе, обставленной как комната. В такое время Алексей старался не мешать, и тихо сидел в доме, выполняя поручения старика. Пообедав, старик брал Альму, и они уходили в тайгу, за травами.

Вечерами, уютно устроившись за столом, они разговаривали. Алексей рассказывал деду о жене, о своей жизни, о вахте, о том, как блуждал по тайге… Рассказал, как мечтают они с женой о ребенке, и уже совсем решились на усыновление. Вот только ЭКО еще попробуют… Вот из-за того самого ЭКО Алексей в тайге и оказался. Потому и взбесился — не труда своего ему было жалко, а мечты порушенной. Надеялся он, что денег заработанных на ЭКО хватит. Старик в основном слушал, одновременно возясь с чем-нибудь.

Лишь на пятый день Алексей сообразил, что рюкзак-то он потерял. А в рюкзаке том лежали все его документы. Схватившись за голову, он застонал — как домой возвращаться теперь? Куда он без документов? И как их теперь восстанавливать, если у него ничего не осталось? Вообще ничего? Даже одежду ему дед Михей выделил!

Вернувшийся старик, сев ужинать, заметил потерянное состояние Алексея.

— Чего пригорюнился? — отправляя в рот ложку, поинтересовался у него дед.

— Да вот думаю, как домой добираться теперь. Рюкзак-то свой я потерял, а вместе с ним и все документы, — развел руками Алексей. — Придется на базу возвращаться, ждать там конца вахты, да вместе с ними прорываться… Может, получится без документов до дома добраться… Там-то я уж восстановлю их, — задумчиво проговорил Алексей.

— Далече ты от своей базы-то ушагал, — заметил дед. — Обратно не дойдешь. Попробуем твой рюкзак сыскать. Давай спать ложиться, поздно уже.

Алексей лег, но сон не шел. Беспокойство не давало заснуть. Покрутившись в кровати и так и не найдя удобного положения, Алексей встал и вышел на крыльцо. Но и там ему было тесно. Решив ополоснуться, пошел к бане. Сделав пару шагов, он замер. Из темноты навстречу ему выскочил здоровый волк, перекрыв ему дорогу. Волк тяжело дышал, с высунутого языка его на землю капала слюна, желтые глаза, не мигая, уставились на Алексея, словно гипнотизируя.

Мужчина замер, боясь дышать. Только сейчас до него дошло, что в тайге водятся и волки, и медведи. Каким чудом он не встретился с ними во время своих блужданий — не понятно. Сейчас, неотрывно глядя в желтые, гипнотизирующие глаза волка, он вдруг с невероятной ясностью осознал, какую глупость совершил, уйдя из лагеря. Волк, бока которого ходили ходуном, вдруг задрал голову кверху и завыл. Из поселка в ответ донесся разноголосый лай собак.

Дверь распахнулась, и на порог вышел дед Михей.

— Серый, ты чего людей пугаешь? — строго проговорил старик.

Волк, услышав его голос, обошел Алексея и в два прыжка очутился перед порогом. Дед присел на верхнюю ступеньку и, бесстрашно ухватив голову волка, уставился в его глаза.

— Плохо, Серый… Далече она? — не отрывая взгляда от волчьих глаз, произнес старик.

— Да… Гордая… Лапу она отгрызет себе… Ты вот что. Беги к подруге, скажи, пусть подождет. Далече она, идти долго стану. Охраняй ее, Серый, понял? — дед Михей говорил тихо, уверенно.

Волк, подобрав язык, сглотнул и снова его вывалил.

— Найду. С Альмой пойду. Она по твоему следу приведет, потому следы не путай, а то блуждать стану. Погоди, — старик, не отрывая взгляда от волчьих глаз, чуть громче приказал: — Алеша, воды ступай принеси и миску глубокую. Серому попить надо, не то не добежит.

Алексей, не веря в происходящее, на цыпочках прошел мимо странной парочки. Ощущая полную абсурдность ситуации, схватил ведро с водой и пластиковый таз, и вышел с ними на порог. Дед Михей, наконец оторвавшись от странной игры в гляделки, повернулся и, потрепав матерого волчару по голове, словно собаку, взял у Алексея тазик. Дождавшись, пока тот плеснет в него воды, поднес таз терпеливо ждавшему волку. Волк тут же принялся жадно лакать.

Пил волк долго. Отрывался от воды, тяжело дышал, и снова опускал голову в миску. Наконец напившись, он снова поднял голову, ища взгляд старика.

— Иду я. Вот только оденусь и иду. Беги, не переживай, — проговорил дед Михей.

Волк сорвался с места и, перемахнув в прыжке невысокий заборчик, исчез в тайге.

Дед поднялся, отставив в сторону миску.

— У Серого подруга в капкан попала. Видимо, лапу сильно раздробило. За помощью пришел. Мы с Альмой сейчас туда пойдем. До утра не вернусь. Ежели кто утром придет, отправляй в деревню, пускай там к кому-никому на постой просятся и ждут до завтра. А ты в сарай сена с чердака натаскай, да накрой его одеялом старым, там же и найдешь. Да дверь закрепи, чтоб не закрылась ненароком, — оставляя наказы, дед Михей торопливо одевался.

— Дед Михей… Так люди же специально на них капканы ставят. Это же волки! Их истреблять надо, а не из капканов освобождать! — в полнейшей прострации возразил Алексей. — Их пристрелить надо! Это же опасные звери!

— Живые они, Алеша. И Серый за помощью пришел. Нельзя в помощи отказать, понимаешь? Вот ежели бы я тебе, к примеру, помогать отказался? Каково? Или, по-твоему, только людям помощь нужна? Волки, Алеша — санитары леса. Коль волков не станет, зайцы расплодятся, обленятся, больных станет много. Они траву жрать станут, кору с деревьев глодать, много леса загубят. Так же косули, лоси, кабаны… Но не то главное, Алеша. Главное то, что вот они, — старик махнул головой в сторону леса, — страдают из-за людей, из-за их жадности. Те капканы ставят браконьеры, которым нужны их шкуры. Вот загубят они молодую, сильную волчицу. Не потому, что она вредила, не потому, что волки расплодились — наоборот, их сейчас уже стало очень мало — а просто потому, что за ее шкурку им дадут несколько тысяч рублей. И Серый, который не попал в капкан, тоже, скорее всего, погибнет без своей подруги. От тоски. Подумай о том, время у тебя будет, — засунув за пояс топор и прихватив веревку, без которой в тайгу вообще никогда не ходил, закончил дед Михей. — Альма, пойдем.

Вся компания вернулась только к вечеру. Серый тащил волокушу, на которой лежала раненая волчица с пропитавшейся насквозь кровью повязкой на лапе. Алексей поразился тому, как осторожно шел волк. Именно шел, обходя неровности дороги, словно понимал, что так его подругу будет меньше трясти. Альма шла следом, очевидно, контролируя, чтобы подруга Серого случайно не потерялась. За ними брел дед Михей.

Перед сараем старик отвязал волка, который тут же подошел к подруге и ткнул ее носом. Та, склонив голову, подставила ему лоб. Серый лег рядом и положил свою голову на голову волчицы. Альма уселась недалеко от волокуши.

Дед Михей, добредя до порога, устало опустился на него, поздоровавшись с Алексеем.

— Алеша, дай ребятам напиться. Устали все… — тяжело проговорил он.

Алексей метнулся в дом, взял ведро с водой, кружку для деда и пластиковый тазик, и вышел на порог. Зачерпнув воды, подал кружку старику. Тот с благодарностью напился, и, оторвавшись от кружки, кивнул головой в сторону лохматой троицы:

— Им тоже дай воды. Айре подержи, пока попьет, не надобно ей лапу тревожить, — оторвавшись от кружки, сказал дед.

Алексей, не желая спорить со стариком, послушно налил воды в миску и пошел к волкам. С каждым шагом сердце колотилось все сильнее, спина стала влажной. Он сам шел к страшным хищникам, которым ничего не стоило броситься на него и разорвать ему горло. Ноги налились свинцом, и каждый следующий шаг давался все сложнее.

— Не бойся, не тронут они тебя, — раздался сзади голос деда Михея.

Кивнув, Алексей сделал два оставшихся шага до волокуши. Лишь крайним усилием воли заставив себя нагнуться, он вытянул тазик по направлению к волчице, ища место, куда бы его поставить. Поняв, что, не потревожив лапу, сделать это невозможно, Алексей, чувствуя, как сердце от страха бьется уже где-то в горле, поднес воду к морде волчицы. Серый приподнялся и ткнул подругу носом по направлению к миске — мол, попей. Та, посмотрев немигающим взглядом на Алексея, опустила голову и осторожно лизнула воду. Потом принялась лакать. Напившись, подняла голову и снова посмотрела на мужчину. Тот так и стоял, замерев. Неожиданно волчица снова опустила голову и чуть лизнула его руку. Тот в ужасе отпрянул. Волчица, вздохнув, положила голову на здоровую лапу.

Дернувшись, Алексей расплескал воду. Пришлось возвращаться к крыльцу. Снова наполнив тазик, он вернулся и поставил его перед волком. Тот принялся жадно пить. Альма подошла и встала рядом, дожидаясь, пока тот напьется. Напившись, волк отошел от тазика, уступив место Альме. Она уговаривать себя не заставила.

Отдохнув немного, дед подтянул волокушу к самому порогу сарая, и, заглянув волчице в глаза, спросил:

— Айра, сможешь дойти, не наступая на лапу? Или на задних пойдешь?

В ответ волчица поднялась и попрыгала на трех лапах. Дойдя до подготовленной для нее лежанки, она легла, заскулив — не задеть лапу не получилось. Старик погладил ее по голове и что-то прошептал. После чего отправился в дом.

Вернулся он скоро, принеся с собой небольшой берестяной кузовок с бинтами и разными склянками. В другой руке старик держал большой, мощный фонарь.

— Ну-ка, Алеша, ступай вон туда. Мне помощь твоя нужна будет, — проговорил старик, посмотрев на стоящего истуканом Алексея.

Мужчина послушно встал туда, куда показал дед, и, взяв фонарик, включил его.

— Серый, подь-ка сюды, — позвал волка старик. Волк послушно подошел. Взглянув ему в глаза, дед Михей проговорил: — Ты сейчас маленько отдохни, а потом, к ночи, дичи свеженькой Айре принеси. Есть она захочет, а моя еда ей негодная — мясо у меня мороженое и человеком сильно пахнет. Ни к чему оно. Ступай.

Волк послушно отошел и растворился в зарослях.

— Так, Алеша, теперь ты. Ничего не бойся. Даже если Айра плакать будет, тебя она не тронет, понял? Ты мне, главное, на рану свети, а боле от тебя ничего не требуется. Понял ли? — поднял на него глаза старик.

Алексей, сглотнув, кивнул и направил луч на пострадавшую лапу.

— Айра, дай мне лапу. Я срежу шерсть, чтобы не мешала. Будет больно, но потерпи немножко, иначе я помочь не смогу.

Волчица, испытующе посмотрев на старика, подняла пострадавшую лапу и положила на его ладонь. Дед Михей достал из своего туеска ножницы и очень осторожно срезал намотанную на лапу окровавленную тряпку. Заметив, что та присохла к ране, он полил ее перекисью водорода. В ответ на шипение перекиси волчица глухо заворчала и потянулась, чтобы слизнуть образовавшуюся пену.

— Не мешай мне, Айра! — хлопнул ее старик по морде. — Вон туда смотри, если не лезть не можешь.

Волчица, вздохнув, положила голову на здоровую лапу, отвернувшись от деда Михея, но, когда тот стал аккуратно отдирать повязку, заскулила и снова стала следить за его действиями.

Дед Михей, не обращая на нее внимания, весь сосредоточился на лапе. Аккуратно выстриг шерсть вокруг ран, иногда что-то бормоча успокаивающее. Когда раны обнажились, Алексей передернулся: там было сплошное месиво из крови, мяса, шерсти, кожи и осколков костей. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — сохранить лапу не удастся.

Но старик, осторожно вытащив из ран осколки костей и попавшую туда шерсть, накрыв пострадавшее место рукой, закрыл глаза. Волчица, скулившая и рычавшая все время, пока дед очищал раны, вскоре замолчала, лишь иногда тяжело вздыхая. Алексей, бросив беглый взгляд на лицо старика, вдруг замер, и уже смотрел на него не отрываясь.

Дед Михей словно старел на глазах. Он тяжело дышал, на лице стали появляться и все сильнее углубляться морщины, спина все больше горбилась, плечи опускались. В какой-то момент его начало пошатывать, но он все так же стоял на коленях, держа руку на искалеченной лапе, чуть шевеля пальцами, словно перебирая что-то. Алексей не верил своим глазам — дед Михей стремительно старел, точно каждая прошедшая секунда забирала у него годы жизни.

Наконец, старик открыл глаза и отнял свою руку от раны. Быстро посыпав ее какими-то травками, он наложил сверху сложенный в несколько слоев бинт и слегка забинтовал. Примостив сверху и снизу тоненькие дощечки, он туго забинтовал лапу, жестко зафиксировав ее.

— Алексей даст тебе отвар. Выпей его, Айра. Он снимет боль, и ты сможешь поспать. Попозже Серый принесет тебе поесть. Ничего не бойся, тебя здесь никто не обидит. Ты свободна, и в любой момент можешь уйти, но лучше останься, пока лапа не заживет. Дверь всегда открыта, — старик скорее скрипел, чем говорил. Слова выходили с трудом, сбивчиво, через тяжелое дыхание. Его откровенно шатало, руки тряслись. — Альма будет рядом с тобой, и если что-то понадобится, позовет меня. На лапу не наступай смотри, иначе все будет напрасно.

Старик попытался подняться. Его качнуло особенно сильно, и он оперся на руку, чтобы не упасть.

— Алеша, помоги мне, — проскрипел он.

Алексей, аккуратно обойдя волчицу, бросился к деду Михею. Тот, кряхтя, с помощью мужчины поднялся на ноги. Практически повиснув на нем, старик, которому сейчас на вид было лет девяносто, едва переставляя ноги, направился домой.

Дома дед Михей сразу прошел на кухню и, поставив чайник, ссыпал из нескольких туесков в глиняный кувшин травок, подождав, залил их горячей водой и накрыл кувшин полотенцем.

— Гляди, Алеша. Через пятнадцать минут отольешь отсюда стакан, выльешь в миску, туда же вольешь еще полстакана холодной воды. Отнесешь Айре. Она выпьет, — старик, тяжело опираясь на стол, направился к своей комнате. — А я пойду прилягу. Устал…

Алексей, сделав все так, как велел дед, отнес миску с отваром волчице. Та, понюхав, обнажила клыки, осторожно лизнула жидкость… Передернулась. Вздохнув, подняла глаза на мужчину, будто спрашивая: «Я точно должна выпить ЭТО?» Мужчина слегка пожал плечами. Айра снова вздохнула, и, морща нос и передергиваясь, принялась лакать отвар.

Алексей, разглядывая волчицу, неожиданно залюбовался ею. Это был крупный, сильный зверь, совсем непохожий на волков в зоопарке. Серебристая шерсть лоснилась, блестела. Волчица передергивалась от отвращения, и по шерсти пробегала волна, на мгновения менявшая цвет от темно-серого до практически белого. Было видно, что зверь далеко не голодал, и даже нагулял неслабый жирок к осени. Но, несмотря на это, под обманчиво-мягкой шерстью угадывались стальные мышцы.

Не осознавая, что делает, Алексей протянул руку и коснулся головы волчицы. Та замерла в ожидании. Алексей, едва касаясь, ласково провел рукой по голове к загривку, потом еще раз и еще… Шерсть Айры, мягкая на голове, на загривке становилась жесткой и длинной, но гладкой, лоснившейся. Поддавшись минутному порыву, он начал гладить ее, словно собаку, легонько почесывая между глаз и ушей. Поначалу напряженная, от ласкового почесывания между глазами Айра закрыла их, чуть приподняв голову, будто прося ласки.

Спустя время Алексей поднялся, наполнил миску для волчицы простой водой, поставив ее так, чтобы Айра могла дотянуться до воды, не вставая, но и случайно не опрокинула ее, и отправился в свою комнату, спать.

Глава 4

Утром, выйдя на крыльцо, Алексей едва не заорал дурным голосом. На досках лежал заяц. Хотя нет, не так. На досках крыльца лежало то, что совсем недавно было зайцем. Шкурка его была красная от крови, на холке шерстка вообще превратилась в сплошное кровавое месиво. Под тушкой расплывалось свежее кровавое пятно, впитываясь в еще серый мягкий, невесомый мех, превращая его в темные слипшиеся сосульки.

Алексея замутило. Сомнений, кто отловил и принес зайца, у него не возникало, но почему? И почему Серый оставил зайца у деда на крыльце, а не отнес его волчице? Пока мужчина пытался заставить себя дотронуться до окровавленной тушки, чтобы отнести его Айре, на крыльцо вышел дед Михей.

— Ааа… Серый гостинчик принес, — улыбаясь, проговорил старик. — Заботливый… С добрым утром, Алеша.

Алексей взглянул на старика. Сейчас он выглядел гораздо лучше, но все равно был каким-то уставшим и сильно постаревшим.

— Гостинчик? — переспросил мужчина хриплым голосом, тяжело сглотнув. — Вы хотите сказать, что волк принес зайца вам?

— А то ж… Конечно мне. Я вчерась сказал ему, что мясо у меня негодящее, мороженое, и человеком пахнет, вот он и озаботился… Кормилец, — усмехнулся дед. — Будет у нас нынче суп из зайчатины, — кряхтя, старик подобрал зайца. — Пойду освежую. Хорошего зайца отловил, жирного…

Дед, довольно улыбаясь, направился к сараю, свежевать зайца. Алексей, постояв еще немного, вздохнул и пошел за водой — замыть кровавое пятно с порога.

Вечером, после баньки, они с дедом Михеем по обычаю сели пить чай. То и дело поглядывая из-под бровей на слишком задумчивого Алексея, уже минут пять с остановившимся взглядом болтавшего ложкой в чашке, дед Михей хмыкнул.

— О чем задумался так крепко, Алеша?

— Дед Михей, я не понимаю… — начал Алексей.

— Чего ты не понимаешь, Алеша? — отхлебывая чай, спросил дед, расслабленно откидываясь на спинку стула.

— Вы серьезно разговариваете с животными? — выпалил мужчина мучивший его вопрос. — Но как? Почему? И… вчера вечером… Что это было?

— Вон оно что… — усмехнулся старик. — Понять, значит, хочешь… А вот объяснить я тебе и не смогу. Нечто не знаешь ты, что я колдун?

— То есть — колдун? — опешил Алексей.

— Ну, то и есть. Люди иначе и не кличут. Да и то верно — нешто не колдун? — вперился старик взглядом в Алексея. — Ну сам суди: со зверьем любым говорить могу, будущее, прошлое вижу, сказать могу, кто жив, а кто уж помер, где и когда, болезнь любую могу уговорить уйти, с травой, с деревьями в ладах, снег, ветер, аль дождь могу угомонить, хоть и тяжко то сильно, но да ладно, аль наоборот, позвать их, коль засуха или мороз сильный. Ну и так по мелочи кой-чего… — улыбнулся загадочно дед Михей. — Вот и суди таперя: колдун я али хто?

— Но как?.. — растерянно спросил Алексей.

— Что как? Как со зверьем говорю? — по-доброму улыбаясь, переспросил старик. — Да я и сам не знаю, как. Я-то с ими обычно говорю, словами, а они со мной… не знаю. Словно голос и не голос их в голове… Не знаю, не могу объяснить. Просто понимаю их. Вот как будто мысль ты думаешь, вот так и они со мной говорят… — задумчиво пытался подобрать слова дед. — Это не объяснить, Алеша, это чувствовать надо.

— Дед Михей… А вот к примеру… Подслушал я тогда, когда болел. К тебе женщина пришла, а ты ее лечить не стал. Сказал, что она сама себя ест. И желудок ей отрежут… — медленно, задумчиво хмуря лоб, проговорил Алексей. — Но, если ты говоришь, что любую болезнь можешь прогнать, отчего ей тогда не помог?

— Ааа… вот ты о чем… С язвой она тогда пришла. Да тока не было у ей болезни, лечить было нечего. Так ей и сказал, ибо лгать в таких делах нельзя, и надежду ложную тоже давать нельзя, — серьезно ответил старик.

— Не понимаю я, дед Михей… Как же болезни не было, если ты сам говоришь, что язва у нее. Разве язва — это не болезнь? — силился понять мужчина.

— Неправильно ты понимаешь, мальчик, — снова откинулся старик на спинку стула. — Вот гляди. Вот ежели у человека, к примеру, кожная болячка. Болезнь ли это?

— Ну… Смотря какая… Если дерматит или язва — да, болезнь. А если человек поранился — тогда рана. Назвать ее болезнью вряд ли можно… Но лечить-то ее все равно надо! — принялся рассуждать Алексей.

— Хм… Вона ты как понимаешь… Хорошо. А вот ежели человек сам себе кожу колупает и колупает, колупает и колупает, и затянуться той ране не дает, тока все глубже и глубже ее расколупывает безостановочно… — неотрывно глядя на мужчину, спросил дед.

— Наверное, это тоже болезнь, только психическая. Психику человеку лечить надо, — уверенно ответил Алексей.

— Ну… Пусть так. То есть понимаешь, да? Чтобы вылечить такую рану на теле, человеку прежде всего следует внушить, что ее колупать не надо, верно? — уже с интересом смотрел на него дед Михей.

— Ну… Да, верно, — кивнул головой мужчина.

— Воот, — довольно сложил руки на животе дед. — Также и с той женщиной. Покуда она сама себя есть не перестанет, язва у ней не пройдет, хоть облечись. Понял ли?

— Понял, кажется… — снова кивнул Алексей. — Только откуда ты знаешь, болезнь это или нет? Как ты отличаешь, когда человек действительно болен, а когда вот так?

— Подь-ка сюды, — поманил он пальцем Алексея, приблизившись к нему через стол. — Ну! Не бойся, иди, — усмехнулся старик.

Алексей опасливо потянулся к нему через стол. Крепко ухватив мужчину за голову, дед Михей сильно сжал руки у него на висках.

— Не бойся, Алеша. Гляди, — мягко проговорил дед, впиваясь в него взглядом.

И вдруг у Алексея закружилась голова, и он куда-то начал падать, кувыркаясь… Он в ужасе зажмурился, и вдруг понял, что сидит… в песочнице, ковыряясь лопаткой в песке, а рядом с ним маленькая девочка. Девочка усадила двух кукол на край песочницы, на широком бортике расставила красивую фарфоровую кукольную посуду, и, налепив из песка пирожков, наложила их куклам в тарелочки. Что-то щебеча, она уговаривала кукол поесть, поднося каждой ко рту то расписную тарелочку с пирожком, то крошечную чашечку — запить.

Внезапно Алексей с отчетливостью понял, что он страшно хочет иметь такую же вот посуду, и таких же красивых кукол… Хочет настолько сильно, что ему аж дышать тяжело стало. Он с жадностью следил за каждым движением каждого игрушечного предмета, не в силах оторвать от них глаз, с каждой секундой наливаясь лютой злостью на счастливую обладательницу столь желанных предметов.

Бросив свое ведерко, он весь подался к той девочке, страстно желая ударить, обидеть ее. Ему безумно хотелось сделать что-то, чтобы она заплакала, а еще лучше — убежала, исчезла, оставив ему вожделенные игрушки. Не в силах справиться с обуревавшей его злостью и страшной, черной завистью, застившей глаза, он изо всех сил ударил девочку лопаткой по голове…

Снова доля секунды головокружение, и вот он уже сидит в классе, краем глаза следя за соседом по парте. Знакомое удушающее чувство зависти подкатывает к горлу, скручивая внутренности в животе в жгучий комок. У соседа в руках красивейшая шариковая ручка — сверху прозрачная, толстая, а в ней плавают разноцветные рыбки и осьминоги, морские коньки и малюсенькие черепашки, а жидкость внутри вся наполнена медленно опускающимися блестками. Мальчик пишет, ручка шевелится, и кажется, что рыбки и морские животные живут там своей необычной жизнью, плавают, гоняются друг за другом… Он не слышит, что говорит учитель, он изо всех сил пытается справиться с душащей его злостью на этого мальчишку — обладателя волшебной ручки. И когда звенит звонок, он, дождавшись, когда учитель выйдет из класса, внезапно сильно толкает этого мальчика, и тот падает, ударившись головой о батарею…

Перед глазами Алексея, как в калейдоскопе, мелькают картинки: вот у подруги новое шикарное платье, и он безумно желает иметь такое же… Вот другая подруга выходит замуж, а он обмирает от зависти и злобы, рассматривая ее белоснежное платье и обручальное кольцо на тоненьком пальчике… Вот у соседки муж возится на даче, и она рядом с ним. Они смеются, вместе что-то делают, он шутя окатывает ее из шланга водой… А он вертится в кровати, не в силах заснуть из-за душащей его злости, и то и дело упираясь взглядом в широкую спину собственного пьяного мужа, безмятежно храпящего рядом.

Все быстрее и быстрее несутся перед глазами Алексея красивые дома, машины, букеты, платья, туфли, мебель, сумочки, прически и люди, люди, люди… И словно со стороны он вдруг видит, как с каждой страстно желаемой вещью он словно раздваивается, и вторая его, или, точнее, ЕЁ копия вгрызается в собственный желудок, рвет его зубами, захлебываясь кровью, отрывает клоки плоти, глотая их, и снова вгрызается в истерзанную рану… Снова, и снова, и снова…

Голова снова закружилась, и Алексей внезапно услышал голос деда Михея, зовущий его.

— Алеша! Алеша, открывай глаза! — произнес старик, и мужчина послушно распахнул глаза, не сразу поняв, кто он и где он…

Наконец, он выхватил взглядом знакомый деревянный потолок, стол, накрытый клеенкой, простые клетчатые занавески на окне…

— Что… Что это было? — прохрипел он, пытаясь справиться с эмоциями, затопившими его. Надо сказать, весьма неприятными и пугающими его эмоциями, такими незнакомыми ему…

— Ты спрашивал, как я могу понять, болезнь у человека или… или не болезнь. Я не знаю, как объяснить это словами. Проще показать. Понял теперь, о чем я? — тяжело опираясь руками на стол, спросил дед Михей.

— И ты вот так… с каждым? — с трудом выговорил Алексей, все еще пытаясь сбросить с себя чужие неприятные эмоции.

— Да, Алеша. С каждым, к кому прикоснусь. Могу и не прикасаясь, но то сложнее намного, надо силы приложить, настроиться… А коснешься — оно само в тебя вливается, — кивнул старик.

— И меня… меня тоже вот так… видел? — спросил мужчина, заливаясь краской. — Боже…

— И тебя тоже, — усмехнулся дед. — Я же дотрагивался до тебя. Не переживай, я привык. Да и нет в тебе ни злобы настоящей, ни зависти. Потому так и неприятно тебе было то, что ты увидел — не твое это, непонятное что-то, чуждое. И это хорошо.

— Дед Михей, и то, что будет, ты тоже вот так… видишь? — с интересом спросил Алексей.

— Ааа, Алеша, — со смехом погрозил ему пальцем дед. — Так, да не так. Но да, вижу.

— Ааа… — Алексей весь подался вперед, глаза у него загорелись, но старик, махнув рукой, перебил.

— И не спрашивай. Не скажу я тебе ничего. Не гоже это. Не надо людям знать, что с ними будет, ни к чему то, — откинулся дед Михей на спинку стула.

— Дед Михей!!! — вскрикнул Алексей.

— Нет, Алеша, и не проси. Не надобно тебе этого, — строго ответил старик.

— Дед Михей… Ты мне только одно скажи: будет у меня ребенок? Родит жена? — с надеждой спросил мужчина.

— Нет, Алеша, не скажу. Придет время, сам узнаешь все, — сдвинув брови, ответил Михей. — Были люди, кто пытался изменить что предначертано. И изменить ничего не изменили, еще и дел наворотили кучу. Знаешь ведь, говорят: кому сгореть, тот не утонет. Что бы я ни сказал — все не на пользу пойдет. Потому ни к чему это. Живи. Делай, как считаешь нужным, и все у тебя сладится.

Алексей задумался. А ведь прав старик. Ведь если подумать: вот знай он, что жена родит. Пошлет он ее на ЭКО? Будут они стараться, лечить ее, пытаться что-то делать? Вряд ли… Махнут оба рукой и ждать станут, пока само не случится. А если не родит? Так тем более тогда не пошлет. Да и останется ли с ней Алексей? Да, любит он свою Анютку, любит. Но дитя охота… Да и Анюта… Погаснет тогда в ее глазах огонек надежды. Стремиться им не к чему станет. Не возненавидят ли они друг друга? В самом деле, ничего, кроме бед, знание ему не принесет. Лучше верить в то, что у них получится, что надо стараться, стремиться, пробовать…

Дед Михей наблюдал за сменой эмоций на лице Алексея. А может, и мысли его подслушивал, кто знает? Но, судя по довольной улыбке и кивку головы, доволен остался.

— Дед Михей… А ты всегда это умел? Ну… что это? Дар? Ты родился вот таким? — задумчиво спросил мужчина.

— Дар это, или наказание — того я не знаю, — вздохнул старик. — Нет, Алеша. Родился я обычным. Но… плохим я был. Злым. Отца у меня в лагеря в 37 м забрали, мне тогда едва-едва десять лет было, там его и расстреляли. Мы с матерью и сестрами были членами семьи врага народа. А тогда это было… тяжко. Клеймо, считай, на тебе стояло. И всем нам была прямая дорога в лагеря. Сестренку мою младшую, шести лет от роду, через месяц после ареста отца дети постарше затравили до смерти. Камнями закидали да в реке утопили, словно котенка. Да она была хуже котенка — дочь врага народа, и не заслуживала жизни… Никто из нас не заслуживал. Я видел, как они ее топили, но поделать ничего не мог. Я пытался… — старик сглотнул, пытаясь промочить пересохшее от волнения горло, и продолжил хриплым голосом, полным горечи, — пытался ее спасти. Но что я мог сделать… один… против толпы… Знаешь, дети… они очень жестоки… — старик горько махнул рукой. — Самого тогда чуть в той же речке не притопили, да, видно, не судьба мне была в тот день сгинуть. И ничего тем подросткам за это не было — и не расследовали ничего, списали на то, что сама она утопла.

И осталось нас после того трое: я, мать, да другая сестра, самая младшая. Мать после того случая, да и вообще, от жизни тяжкой, спиваться начала, а во мне ненависть зародилась, да такая ярая, жгучая, что весь свет ненавидеть стал. Начал мстить. Всем. Учиться бросил, с плохой компанией связался, по примеру матери к бутылке частенько прикладывался, воровал. Грабил квартиры, обманывал людей, мошенничал, откровенным вредительством занимался — стащу мешок писем, да сожгу их на пустыре, в поезда забирался, крыс в склады с зерном и хлебом запускал. Один раз бензовоз поджег. Мог в пекарню пробраться да мешки с мукой дегтем обмазать, иль в бидоны со сметаной керосину налить… Сейчас вспоминаю — так стыдно становится. Много чего я творил. Как не поймали ни разу — ума не приложу.

Квартира наша превратилась в притон. Мать бранила меня за алкоголь, да не долго — ровно до тех пор, покуда я из-за пазухи пузырь с этим пойлом не выну. Тады добредет до стола, себе нальет, да и мне плеснет немного. А опосля уж кто их, стаканы эти, считал? Да никто… Так и пили на пару, да еще алкаши все, бродяги всякие, да шпана неблагополучная — все у нас ошивались постоянно. А Верунчик, самая младшая сестричка, маленькая была, едва-едва ей в 41 м восемь исполнилось, а мне годов тринадцать-четырнадцать уж было где-то. Я и помню-то ее совсем крохой, четырех лет, да уж после, мертвую. Да что там говорить… — махнув рукой, вздохнул дед. — Начало войны, и то пропили. О том, что война уж во всю с германцем идет, в июле тока узнали, когда полстраны уж фрицем захвачено было. Тогда даже из тех алкашей, кто с нами пил, многие на фронт ушли, родину защищать. Остались совсем уж отбросы.

Кое-как в пьяном бреду просуществовали до августа 42-го. Тогда уж Ленинград, считай, почти год, как в кольце был, а мы и о том не знали. Проснулись мы тогда после страшенной попойки, а Верунчик уж мертвая на полу лежит в луже крови, к батарее привязанная. Урод какой-то снасильничал по пьяни, да бросил девчонку умирать. А милиции-то уж и немного было, бабы в основном. Да и заняты все были. Конечно, не нашли никого, да и не сильно-то искали. Кому там интересно, что с дочерью врага народа стало? Померла, да и ладно.

Вот тогда я и разошелся по полной, точно мне кто планку снес. Весь свет ненавидел. Но и пить больше не мог. А хотелось напиться до чертиков, до потери памяти, чтобы забыть все. А не мог. Даже напиться не получалось. Куролесить на трезвую голову оказалось не так здорово. Куража уж того не было, лишь злоба лютая душила. Особенно мужиков ненавидел. Всех. А уж пьяных да в форме — это вообще…

И вот забрался я как-то в квартиру одну, грабить, значит. Грабить-то их было за что. Война идет, люди каждой крошке рады, а эти жируют. Мужа она от фронта отмазала, вроде инвалид он, да и сама постоянно с мужиками какими-то темными крутилась. Ну да не о том речь. Было то уж в мае сорок третьего. Пас я ту квартирку недели две. И видел, что хозяйка с мужиком ушли. Ну, я их честь по чести проводил, убедился, что не вернутся они, да в квартирку и залез. А того не рассчитал, что то не муж ее был, а любовник. Видать, в подъезде он ее, что ли, ждал… Не знаю. Но факт остается фактом. Окно аккуратно выставил, сам влез, веревку от себя отвязал да к шторе примотал, как обычно. Ну, хожу, ищу, что взять. Много особо не возьмешь, но и вот так вот все в целости оставить… Душа горит. Посмотрел я на картины на стенах, и такая меня злость взяла… Схватил я нож, да давай картины полосовать да вазы всякие на пол скидывать.

Бушую я, значит, себя от ярости не помня, как вдруг из спальни выползает заспанный хозяин… Да с таким амбре, что мухи на лету падают. Вылез, глаза таращит, на меня глядит… Ну, и я растерялся: не ожидал я, что тот дома-то окажется. Так и стоим друг напротив друга, да в гляделки играем. Он смотрел-смотрел на комнату-то разгромленную, да вдруг как зарычит, да на меня бросился. А я напрочь позабыл, что нож у меня в руке. Ну и вдарил ему изо всех сил. И еще раз. И еще… Очнулся я, когда тот боров уж на полу валялся да хрипел.

Ломанулся я оттудова, как мог. Домой-то прибежал, и только потом сообразил, что искать меня сперва дома станут. Ну, я ноги в руки да к товарищам. Обсказал им все как было, да спрятать меня попросил. Те поворчали, конечно — с мокрым делом связываться никому не хотелось, но все ж таки укрыли. А спустя пару дней пришел дядька один, которому мы ворованное сплавляли, да велел мне на фронт топать — коль выживу, война все спишет, а коли нет — так тем более. Мужик-то тот живучим оказался, да с памятью хорошей… Так я и сбежал на фронт в неполные шестнадцать лет.

Глава 5

Перед капитаном стоял обросший, оборванный долговязый мальчишка, и злобно глядел на него исподлобья.

— Ну? Чего молчишь? — устало спросил капитан.

— А чего говорить-то? — зло, сквозь зубы ответил пацан. — Нашто с танка вытянули? Я фрица бить хотел, а меня к вам притащили, — проведя под носом рукавом, мрачно сдвинув брови, удосужился выдать он.

— Лет тебе сколько, боец? — устало подперев рукой голову, тяжело вздохнул капитан, успевший уже насмотреться вот на таких героев от четырнадцати до восемнадцати лет, которые сбегали из дома на фронт, и гибли здесь из-за своей глупой отваги.

Капитан ни на йоту не сомневался в ответе пацана, и только взгляд мальчишки — недетский, обозленный, неверящий — до сих пор удерживал Николая Егорыча от того, чтобы засунуть его в ближайшую идущую в тыл машину и там сдать на руки милиции — пускай они с ним разбираются да домой возвращают. Вот только будет ли толк? Судя по взгляду, этот зубами глотки рвать станет, но домой не вернется. Что-то видел? Кто-то из близких погиб?

— Восемнадцать, — с вызовом процедил пацан, испытующе глядя на капитана колючим взглядом.

— Паспорт потерял? — с усмешкой глядя на этого ершистого воробья, хмыкнул Черных.

— В поезде уперли, — не отводя взгляда, все так же с вызовом ответил наглец.

— Ну а в танк как залезть умудрился? — с интересом глядя на него, спросил капитан.

— Хреново их охраняют, вот и умудрился, — мрачно отозвался подросток. — Целая платформа танков и четыре часовых, что спят стоя. Хотел бы — и автомат бы спер.

— Ты бы лучше охранял? — прищурился Черных.

— Я в охрану не нанимался. Вы спросили, как пробрался, я ответил, — глядя исподлобья на капитана, дерзко отозвался мальчишка.

— Ну а погиб у тебя кто? За кого мстить так рвешься? — прямо спросил капитан, внимательно следя за реакцией мальчишки.

— Сестренки. Одной шесть было, утопили ее, а Веруньке девять… Снасильничали. Кровью изошла, — скрипнул зубами парень.

— Ясно. Отец где?

— Застрелили, — по-прежнему не отрывая взгляда, буркнул мальчишка.

— А мать? — чуть склонил голову капитан.

— Пьет. Сильно, — без эмоций отозвался парень.

— Еще родные есть? — сдвинул брови Черных.

— Где-то наверняка есть. Тока им на меня… Да и мне на них тоже, — проглотив окончание фразы и засунув руки в карманы видавших виды штанов, мальчишка и не думал опускать глаза.

Черных откинулся на спинку стула и задумчиво уставился на пацана. Лгать мальчишка не лгал, это видно. Но не договаривал — точно. И все равно нравился Николаю Егорычу этот пацан. Не трус — разговаривает смело, дерзко, хотя и понимает, что его судьба полностью в руках капитана. А капитан по закону военного времени и к стенке его поставить может… И все равно не боится. Смекалистый — это же надо догадаться в танк залезть и спокойно на фронт ехать! И наглость для этого тоже нужна немалая. И внимательный, осторожный — к танкам, стоящим на платформе, так просто не проберешься. Значит, наблюдал, момент выжидал, и при появившейся возможности забрался. Умен — отвечает коротко, смело, вроде и ответил, и ничего и не сказал толком.

Рискнуть? Взять к себе в отряд? Разведчик из мальчишки хороший выйдет. Отдать его Степанычу, пускай натаскивает. Вернуть домой? Так он снова сбежит. Этот если что решил — сделает. Их задача — танки сопроводить до расположения, и снова на передовую… Бог даст, удастся мальчишке жизнь сохранить…

— Как звать тебя, боец? — вздохнув, спокойно спросил Черных.

— Мишка Ростов, — не шелохнувшись, произнес парень.

— Гляди-ка… Не брат ли Натальи Ростовой случайно? — улыбнувшись, хмыкнул капитан.

— Чего? — сдвинул брови Мишка.

— «Войну и мир» Толстого читал? — посмотрел на него капитан, явно ожидая ответа, и уж точно не отрицательного.

— Не читал, — буркнул парень.

— Зря. Потрясающая вещь. Там Наталья Ростова… А впрочем, сам прочтешь, как возможность будет, — капитан потер переносицу, и вдруг, повернувшись в сторону двери, гаркнул: — Часовой!

— Звали, товарищ капитан? — в приоткрывшуюся дверь просунулась голова в съехавшей набок пилотке.

— Звал. Войди нормально, — поморщился капитан и, дождавшись, когда тот полностью шагнет в кабинет начальника станции, приказал: — Пономаренко сюда, живо!

— Есть! — отдав честь, часовой выскочил из кабинета.

— Вот что, Миша. Будет у меня задание для тебя. Ночью проберись в танк, любой, и оставайся там, пока тебя не найдут. Учти, охрана будет предупреждена. Сможешь — молодец. Не сможешь — значит, охрана на высоте, и я могу спать спокойно, — задумчиво глядя на парня, проговорил Черных.

— Сами в охрану пойдете? — хмыкнул нахаленок.

— Сегодня нет. А дальше посмотрим, — спокойно отозвался капитан.

— С автоматом забраться? — вставая, уточнил Мишка.

— Если сможешь с автоматом, зачислю в отряд, — усмехнулся Черных.

За дверью раздался топот сапог, дверь распахнулась, и в кабинет ввалился невысокий пожилой мужчина.

— Товарищ капитан, старший сержант Пономаренко…

— Отставить. Степаныч, забирай этого танкового зайца к себе. Накормить не забудь. До прибытия в танковый полк отвечаешь за него головой. Глаз с пацана не спускать, — приказал капитан.

— Есть, товарищ капитан. Пошли, заяц, — усмехнулся в роскошные усы Степаныч.

— Сам ты заяц. Мишкой меня звать, — буркнул подросток, и, не глядя на капитана, прошел мимо Степаныча, задев того плечом.

— О как… — брови Степаныча взлетели вверх от изумления. Вздохнув и покачав головой в ответ на усмешку капитана, разведчик молодцевато провел рукой под усами, поправив их, и, усмехнувшись, выскочил вслед за мальчишкой.

— Сержанта Васильева ко мне, — выглянув в коридор, приказал Черных.

Мишка, шагая за Степанычем, не забывал посматривать по сторонам, примечая, что где находится и как охраняется. На давно нестриженного подростка, развязной походочкой шествовавшего за Степанычем, беспечно засунув руки в карманы и насвистывая незатейливую мелодию, оборачивались практически все. Вся рота уже знала, что в одном из танков, сводя их с транспортной платформы, нашли безмятежно спящего в кресле мехвода пацана. Теперь солдаты смотрели ему вслед и усмехались, строя предположения о том, что будет делать капитан с мальчишкой.

Весь день Мишка хвостиком ходил за Степанычем, не отходя от того и на шаг. Развести старого разведчика на рассказ о том, сколько здесь народу, и куда они направляются, не удалось. Пожав плечами, дальше Мишка безропотно таскался за ним молча, осматриваясь и примечая, какими путями можно подобраться к танкам.

Вечером, плотно поужинав, Мишка завалился рядом со Степанычем на выделенный ему матрац и засопел, с головой укутавшись в одеяло. Когда в помещении вокзала, временно превращенном в казарму, возник устойчивый храп, Мишка неслышно поднялся с матраца, схватил лежащую рядом со Степанычем скатку, свернул ее наподобие человеческого тела и засунул под свое одеяло.

Ступая на цыпочках, тихонько выбрался из казармы. Часовой, молодой веснушчатый парень, стоявший на входе в вокзал, тихонько окликнул его:

— Эй, заяц! Ты далече?

— До ветру. Ща вернусь, — так же тихо отозвался Мишка.

Сонной, шумной походкой Мишка ломанулся в кусты. Оттуда, мышью обогнув здание вокзала, скользнул в сторону площади, на которой выстроились готовые к маршу танки. Оценив количество стоявшей вокруг танков охраны, он так же тихо вернулся в кусты. Пиная камушек и тихонько насвистывая, выбрался из кустов и пошел в вокзал, по пути натянув часовому пилотку на глаза.

Пока тот поправлял пилотку, Мишка, тенью скользнув ему за спину, неслышно зашел за раскрытую дверь. Слившись со стеной здания, он, улучив момент, приставным шагом обогнул его и нырнул в кусты. Под прикрытием кустов добрался до площади. Огляделся. Приметив периодичность движения часовых, дождался смены.

Прикинув, что охрана сменяется каждые два часа, Мишка, скрываясь за кустами, проследил, куда пошли сменившиеся часовые. Эти разместились неподалеку от площади — в сарае стоявшего рядом дома. Вдоль сарая маятником вышагивал часовой.

Подождав с час, Мишка, подобрав несколько камушков, пристроился за спиной часового. Почти дойдя за ним до двери сарая, он запустил плашмя камушек, чтобы тот с шумом покатился по выщербленному асфальту. Среагировавший на едва слышимый шум часовой метнулся к углу здания, а Мишка проскользнул в сарай.

Отстоявшие свою смену часовые спали. Автоматы лежали рядом с каждым из них. Не дыша, Мишка, приметив щуплого часового, спавшего спиной к своему автомату, на цыпочках подошел к нему и, аккуратно подобрав ремень, поднял с пола оружие.

Идти с автоматом оказалось гораздо сложнее. Добравшись до двери, подросток дождался часового, и, пристроившись к нему сзади, придерживая приклад, чтобы тот ни обо что не ударился, шаг в шаг пошел за ним. Перед углом сарая парень повторил свой трюк с камушком, бросив его на этот раз назад, к двери. Попал удачно — прямо в дверь. Раздался характерный стук, и дверь чуть скрипнула. Часовой, обернувшись на стук, замер, сканируя глазами пространство возле двери. Воспользовавшись заминкой, Мишка рванул за угол.

Нырнув в кусты, мальчишка, тяжело дыша, упал на землю. Полежав несколько минут, выравнивая дыхание, он сел и вытер потное лицо полой рубахи. Добыть автомат оказалось сложнее, чем он думал. Несколько раз Мишка был на волосок от провала, и только природное упрямство не позволило ему сдаться.

Осталось забраться в танк. Нетривиальная, надо сказать, задачка, учитывая, что капитан явно подстраховался, и часовые действительно бдели. На перегоне все было гораздо проще — Мишка попросту заскочил на крутом повороте на притормозившую платформу с танками, и, чудом не наступив на дремавшего часового, пробрался в другой конец платформы и залез в танк.

Здесь же ему предстояло обойти десяток свеженьких, выспавшихся часовых, не сводивших глаз с подступов к танкам, и непрестанно курсировавших каждый на своем участке.

Внимательно осмотрев поле деятельности, Мишка заметил один танк, стоявший в густой тени. Оставив автомат в кустах, парень со всех сторон обошел площадь, всматриваясь в ту сторону, где находился облюбованный им танк. Небо на востоке начинало светлеть, обещая скорый рассвет. К тому же, по внутренним ощущениям парня, скоро должна быть смена караула, а значит, есть вероятность, что пропажу автомата обнаружат. Действовать надо было быстро.

Вернувшись на прежнее место, Мишка забрал автомат и подобрался поближе к облюбованному им танку. Расчет оказался верным: танк находился под кроной старого разлапистого вяза, подогнанный вплотную к бордюру. Часовой сюда не доходил, больше всматриваясь в противоположную сторону. Шагнув к танку, Мишка в ужасе присел: под ногой громко хрустнула незамеченная им палка.

Костеря на все лады свою неуклюжесть, он наблюдал за насторожившимся часовым, который уставился практически прямо на него. Мишке показалось, что часовой смотрит прямо ему в глаза. Он изо всех сил пытался успокоить колотившееся уже где-то в горле сердце, боясь, что его стук разносится на всю площадь. Решившись, часовой сделал шаг по направлению к затаившемуся Михаилу. Еще один…

— Что там у тебя? — раздалось позади часового.

— А? — отозвался тот, оборачиваясь.

— Чего сбился с ритма, спрашиваю? Увидал чтоль чего? — проговорил второй часовой.

— Да не… Вроде что-то хрустнуло в той стороне, — тряхнул головой первый. — Или скрипнуло, я так и не понял.

— Во дурак. Вязы старые знаешь как скрипят? Закачаешься. Топай давай, а то щас сержант заметит, оба огребем, — ответил второй и направился к своему участку.

Первый, оглянувшись назад, поспешил за ним. Той минуты, пока часовые шли до границы своих участков, тихонько переругиваясь, Мишке хватило, чтобы пулей взлететь на броню и, держа перед собой автомат, рыбкой нырнуть в открытый по случаю стоянки люк мехвода. Больше всего пацан боялся брякнуть автоматом по броне, но обошлось. Крепко приложившись головой, Мишка, тем не менее, умудрился не задеть автоматом броню танка.

Оказавшись внутри, парень перевел дыхание — свою задачу он выполнил. Поудобнее устроившись в кресле водителя и умостив автомат между ног, он закрыл глаза.

Для капитана утро началось с рассветом. Сперва в кабинет начальника станции, где он расположился на ночь, постучали, и, не дожидаясь ответа, ворвались двое: сержант Васильев и бледный до синевы лопоухий веснушчатый паренек, которого тот буквально приволок за шиворот.

— Капитан, у нас проблема, — напряженным голосом выдал Васильев. — Вот это… недоразумение автомат просрал.

— То есть? — еще плохо соображавший спросонья капитан, сев на лавке, потер заспанное лицо руками. — Не понял… Еще раз и внятно, — тряся головой, переспросил хриплым спросонья голосом Черных. — Чего он просрал?

— Автомат! Автомат он просрал! — почти заорал Васильев. — Ему в караул заступать, а этот придурок носится как ошпаренный, автомат ищет!

— Где ищет? — не понял капитан.

— Да в сарае, где спал! — с шумом втянув сквозь зубы воздух, почти прошипел Васильев.

— Он чего, пришел без автомата, что ли? А ты куда смотрел? — сдвинув брови, нахмурился капитан.

— Да с автоматом он пришел! И спать лег в обнимку с ним, как и положено! Ты куда оружие дел, лишенец? — снова встряхнул его за шкирку сержант. — Я тебя, долбодятла, щас к стенке поставлю и лично расстреляю, урод! Ты куда с автоматом ходил, сволочь?

— Н-никуда… Я с-спал после караула… П-проснулся, а автомата нет, — трясущимися губами с трудом выговорил белый как мел солдатик. — Я н-не знаю, куда он девался… М-может, ребята пошутили?

— Пошутили?? Ты посмотри, капитан, шуточки у них! — взъярился сержант.

— Погоди, сержант… — до начинавшего соображать капитана стало доходить, куда мог деться автомат. — Вы что, караул перед помещением выставить забыли?

— Никак нет, товарищ капитан! — резко отозвался сержант. — Ты меня совсем за идиота держишь?

— Караульный цел? — с тревогой поинтересовался Черных.

— Так точно! Все, заступавшие в караул, живы и здоровы, — мрачно отозвался Васильев. — Правда, ненадолго. Скоро я им здоровье малька подпорчу…

— Объявляй тревогу и общий сбор всего личного состава на площади, возле танков, — глядя исподлобья на сержанта, произнес капитан.

Не успел он договорить, как дверь рывком распахнулась, и в кабинет ввалился растрепанный Степаныч.

— Николай Егорыч, пацан пропал, — на выдохе выдал он, глядя на командира круглыми глазами. — Во, скатка под одеялом лежала, а пацана нет…

Черных закрыл глаза рукой, нервно поелозив ладонью по лицу.

— Я ж тебе велел глаз с пацана не спускать! — сквозь зубы выдавил он.

— Дык я и не спускал! Уложил прям возле себя! Он заснул, и тока потом я лег! Не мог он мимо меня пройти, не разбудив! — возмутился Степаныч.

— Да он не тока прошел. Он еще и скатку твою спер, в одеяло ее засунул, и ушел! Разведчик, бляха-муха! Васильев, где караульные, твою мать, были? — натягивая гимнастерку, встал Черных. — Вас всех, как кутят слепых, фрицы за пару минут перережут! Я вас всех под трибунал пущу! Объявляйте тревогу, немедленно!

Оба сержанта пулей вылетели из кабинета. Растерянный часовой стоял и хлопал круглыми от шока глазами.

— Ты чего замер? Тревога и общий сбор не для тебя? Ты мне еще за потерю личного оружия ответишь! Марш на площадь! — заорал капитан.

В ответ только хлопнула дверь за сорвавшимся с места рядовым.

— Ну пацаан… — проворчал капитан, тяжело опершись на стол, и хрустнул шейными позвонками. — Не ожидал… Лишь бы не удрал…

Капитан лично выспрашивал выстроившихся в ряд часовых, зверея с каждой минутой. Никто ничего не видел, ночь прошла спокойно. В сарай между сменами караулов никто не входил и не выходил, караульные клялись и божились, что на секунду глаз не сомкнули. Пацан выходил ночью из вокзала «до ветра», но вскоре вернулся обратно, еще и обидев часового, кстати, именно того же парнишку, у которого и автомат увел — пилотку ему на глаза надвинул, нахал. Больше ничего не происходило. Усиленный караул возле танков никого не заметил, все было спокойно. Пацан как сквозь землю провалился. Равно как и автомат.

— Танкистам занять свои места в танках, — прохрипел Черных. — Шоферам подогнать машины сопровождения и для перевозки личного состава. Личному составу построиться для марша. Бегом перед танками у меня побежите, сволочи!

Башенный люк танка со скрипом распахнулся, и в него проскользнул механик-водитель. Следом за ним в танк нырнул заряжающий. Оба замерли истуканами.

— Заяц… Гришка, гляди, заяц! Сволочь, тебя все с утра ищут! Капитан рвет и мечет! — схватив пацана за шиворот, проорал водитель.

— Чего надо-то? — широко зевнул Мишка и дернул плечом, освобождая ворот из захвата. — Руки убрал, а то щас как двину! Чего спать мешаешь? — сквозь зевок проворчал он, поерзав на сиденье, чтобы устроиться поудобнее.

Пока онемевший от наглости пацана механик открывал и закрывал рот, не в силах выдавить из себя ничего, кроме междометий, Гришка высунулся из люка и заорал на всю площадь:

— Капитан! Капитан! Заяц здесь! Дрыхнет, сволочь!

Капитан со всех ног бросился к танку. Заскочив на броню, он за грудки буквально вытянул торчавшего из люка заряжающего, и сам запрыгнул в танк. Отодвинув в сторону механика, он схватил Мишку за шиворот и дернул вверх. Многострадальная Мишкина голова снова встретилась с броней.

— Ай! — выдал пацан, потирая макушку. — Да вы дадите выспаться или нет? Чего надо-то?

— Ты… Ты… — глубоко вдыхая, капитан пытался подобрать слова.

— А, товарищ капитан… — зевнул пацан и протянул капитану автомат. — Хреновая у вас охрана, капитан. Чё, уже можно вылазить?

Капитан, в полной прострации взяв протянутое ему подростком оружие, едва смог выдавить из себя:

— Вылазь. Разведчиком будешь, — и, тяжело выбравшись из люка, грохоча автоматом по броне, уселся на башне, схватившись за голову. Спустя пару минут подняв голову и обведя взглядом собравшихся людей, он наткнулся глазами на веснушчатого паренька. Бросив ему автомат, он спрыгнул с брони.

— Чем хочешь примотай автомат к себе. Намертво. Еще раз потеряешь — расстреляю, — мрачно пообещал он пареньку и широко пошагал к зданию вокзала.

Глава 6

Прибыв на место дислокации и сдав танки, капитан вызвал к себе Степаныча.

— Звал, капитан? — засунувшись в блиндаж, поинтересовался прибывший разведчик.

— Звал. Заходи, — откладывая бумаги, отозвался Черных. — Пацан с кем?

— Васильеву сдал с рук на руки. Тот его только что не связал. Сидит теперь, глаз с него не сводит, — ухмыльнулся Степаныч.

Черных неопределенно хмыкнул, качнув головой, и против воли улыбнулся — наделал мальчишка шороху в отряде. Вся рота на него косится, а ему хоть бы хны. На марше как сел рядом со Степанычем, так и уснул, и проспал всю дорогу. На стоянке соизволил выйти — вот именно что соизволил: потягиваясь и зевая, лениво спрыгнул с подножки и, оглядевшись, спросил: «Кормить-то хоть будут, или самим добывать?» «Добывать» его не пустили, сами накормить пообещались. Поев, Мишка снова забрался в машину, и, уютно свернувшись калачиком, засопел.

— Что думаешь насчет пацана? — потерев лоб пальцами, поинтересовался капитан.

— Босяк. Выживать привык. Уверен, что и воровством не брезговал. Уличный пацан, не домашний мальчик, — задумчиво ответил Степаныч.

— Это-то я и без тебя вижу, — поморщился капитан. — Ты по делу говори.

— В отряде оставить хочешь? — прищурился на него Степаныч.

— Хочу, — не стал юлить Черных. — Сдается мне, разведчик из него дюже хороший выйдет.

— Наглости у него с избытком… — задумался старый вояка. — Да и не боится ни черта. Авторитетов для него не существует… Независимый больно. Но взгляд цепкий. Глядит, подмечает… Двигается тихо. Осторожный, внимательный… — пожевав ус, Степаныч взглянул на командира. — Разведчик из него добрый выйдет, то верно. Но хлебнем мы с ним…

— Вот что, Семен Степаныч. Короче, зачисляю я нашего танкового зайца в твое подразделение. На довольствие поставил, вот тебе на склад накладная, сходи с ним, подбери там, чего надо, заодно пригляди, чтобы негодное рванье пацану не подсунули, — капитан устало протянул разведчику бумажку, надписанную от руки. — Да, и одежу его, что на нем сейчас, сохрани. Авось сгодится…

— А чего сразу мне-то? Чего ты его вон, Васильеву не отдашь? — возмутился Степаныч. — Мне и без твоего пацана забот хватает! Дену я его куда? Делать с им чё стану?

— Степаныч, ты мне давай, не отмазывайся! Разведчик с него добрый будет, а вот часовой никакой выйдет! — повысил голос Черных. — А кто из него разведчика делать станет, а? Я, чтоль, или Васильев? Нет, твоё — так твоё! Поселишь его в своей землянке, учить станешь, да как следует! Слышал меня, товарищ старший лейтенант, командир разведгруппы танкового полка?

— Так точно, слышал, товарищ капитан, — буркнул Пономаренко.

— Выполнять приказ! — глядя на недовольного разведчика, блеснул глазами Черных.

— Есть выполнять… — вставая, пробормотал Степаныч и поплелся к выходу. — Поплачем мы еще, капитан, ой поплачем… — бурчал разведчик, выходя из командирского блиндажа.

— Да, и не стриги его! — крикнул ему вослед Черных. — Лохматым походит… — пробурчал уже в закрытую дверь капитан и вновь уткнулся в бумаги.

Мишке выдали новенькое обмундирование — Степаныч лично следил, чтобы ушлый старшина по хозяйственной части не вздумал дать мальчишке старье, ругаясь с тем самым старшиной последними словами. Вытребовал для мальчишки пистолет и пару прекрасно сбалансированных ножей, впрочем, немедленно отобрав их.

— Степаныч, оружие мне выдали, — мрачно возразил Мишка на произвол разведчика.

— Вот как управляться ими научишься, так верну, — не менее мрачно огрызнулся разведчик.

— Так учи. Чего не учишь-то? — лениво процедил сквозь зубы парень и пошагал в землянку.

Вечером Степаныч с двумя разведчиками ушли по приказу. Мишка от нечего делать послонялся по лагерю, и отправился к часовым. Пошатавшись и там без дела, он увидел веснушчатого паренька, у которого увел автомат. Парень сидел на пенечке, и, разложив на чистой тряпице разобранный автомат, старательно чистил его.

Мишка плюхнулся на траву рядом.

— Здорово! — пихнул он его локтем. — Давай помогу, — потянулся он к разложенным частям автомата.

— Грабли убери, — мрачно отозвался парень, стаскивая с головы пилотку. — Помог уже…

— Да ты чего, обиделся, что ли? — рассмеялся Мишка. — Не журься, не у тебя, так у кого другого бы увел ружьишко. Я ж не со зла. Ты просто ближе всех очутился.

— Ступай, куда шел, — проведя под носом рукой, проговорил веснушчатый. — Больше не уведешь.

— Надо будет — уведу, — самонадеянно хмыкнул пацан. — Как звать-то тебя хоть?

— Димкой звать. А автомат не уведешь боле, не гляди. Я его теперя к руке привязываю, — шмыгнув носом, ответил Димка.

— Как это? — вытаращил глаза Мишка.

— А вот так. Вот беру его, а опосля руку веревкой крепко к автомату приматываю, и так и сплю. Теперя уж боле не выпущу во сне, — гордо заявил Димка.

— Чё, серьезно? — удивился малой. — А по носу ни разу не заезжал? — вдруг расхохотался он.

— Было, — смущенно хмыкнул Димка, снова проведя рукавом под носом. — А ты чего это тут один шатаешься? Снова в танк собрался?

— Сдались мне ваши танки, — фыркнул Мишка. — Скучно мне, вот и шатаюсь. А че еще делать-то?

— А Степаныч где? — удивился солдат.

— На разведку пошел, — сморщился Мишка. — Меня не взял. Сказал, не до сопливых ему нынче. Ну ничего, я ему еще покажу сопливых…

— Ты это… поаккуратней. Степаныч — мужик сурьезный, — покачал головой Димка.

— Разберусь, — махнул рукой парнишка. — Там вроде ужин готов… Пойдешь есть-то?

— Щас, автомат соберу, — отозвался Димка, споро собирая оружие.

Как стемнело, Мишка переоделся в свою одежду и неслышно выскользнул из землянки. Обойдя все посты, он скрылся в темноте и направился в сторону леса.

Всю ночь он шагал по краю леса, обойдя по краю передовую линию фронта, сплошь изрытую воронками от снарядов и гусеницами танков. Не рискнув выйти на открытое пространство, парень с рассветом углубился еще дальше в лес. Боясь заблудиться, Мишка шел так, чтобы через просвет деревьев, приглядевшись, можно было различить поле боя. Прошагав полдня, он решил, что уже достаточно углубился на немецкую территорию, отыскал овражек и завалился спать.

Проснулся он от накрапывающего дождика. Разувшись и спрятав ботинки в дупле приметного старого дуба, он босиком пошлепал к выходу из леса. На самом краю перелеска Мишка замер, всматриваясь в начинавшую тонуть в сумерках даль. Разглядев на горизонте домишки, он понял, что там, скорее всего, деревенька, и, не скрываясь, в полный рост неспеша побрел к ней через поле.

Когда Мишка добрался до первых домов, уже совсем стемнело. Дождь припустил так, что подросток с трудом различал, куда идет. Добредя до дома, стоявшего на окраине, и напрочь сбив пальцы на непривычных к хождению босиком ногах, он тихонько постучался в окошко. Из-за дома раздался злобный собачий лай, и к его ногам выкатилась небольшая лохматая шавка на коротеньких ножках, захлебывающаяся собственным гавканьем. Впрочем, близко она не подходила, предпочитая облаивать незваного гостя на расстоянии.

Окошко приоткрылось, и из него высунулось заспанное испуганное лицо уже немолодой женщины.

— Кто там? — громким шепотом поинтересовалась она.

— Тетя, пустите хоть в сени от дождя укрыться да обсохнуть, — плачущим голосом завел Мишка. — Со вчера не ел ничё, не пожалейте хоть хлеба кусочек…

— Ох ты ж, Господи! — перекрестилась женщина. — Напугал-то как! Ступай на крыльцо, щас дверь открою…

Мишка обошел дом и, пройдя под струями воды, льющейся с крыши, шагнул на невысокое крылечко. Почти сразу дверь отворилась, и женщина, схватив за рубаху на груди, буквально втащила его в сени.

— Ты кто такой? С откудова взялся-то? Немцы ж кругом! Вчерась весь день палили, как оглашенные… — торопливо шептала женщина, заталкивая его в горницу. — Скидывай портки да рубаху, щас сухое принесу, не то простынешь. Куды пошел, непутевый! Наследишь везде, воды поналиваешь! Тута, у порога, раздегайся! Да ноги штанами-то оботри, чтоб следов от тебя не было! — сердито выговаривала она ему.

Мишка послушно стянул с себя рубаху и штаны, и, прикрывая срам снятой рубахой, поспешно вытер о мокрые штаны грязные ноги. Пока он раздевался, тетка, порывшись в стоявшем в закутке за печью сундуке, подсвечивая себе лучиной, достала оттуда чистые и сухие рубаху и штаны.

— Одевайся, — сунув их ему в руки, она бесцеремонно выдернула у него мокрую одежду и, отжав над стоящим в углу умывальником, раскинула на печной трубе. — Утром простирну, — пояснила она свои действия. — Чего замер истуканом? Сядай за стол, щас хлеба дам, перекусишь, а утром уж со всеми и позавтракаешь нормально.

Мишка скользнул на лавку, стоявшую за столом. Женщина споро поставила на стол жидкий кисель и отрезала два добрых ломтя хлеба.

— Шпашибо! — поблагодарил Мишка, с жадностью вгрызаясь в ароматный хлеб, чуть пахнущий дымом.

Женщина, усевшись напротив него, и укрепив лучину в специальной подставке над миской с водой, подперла щеку рукой и ждала, пока подросток утолит зверский голод. Запивая ноздреватый, с какими-то вкраплениями хлеб кисловатым ягодным киселем, Мишка расправился с поздним ужином за пару минут, и потер глаза.

— Теть, а я до русских-то добрался аль нет? — хлопая сонными глазами, спросил он.

— А ты что ж, и не знаешь, куды пришел? — удивилась она.

— Неа… Заплутал я маленько в лесу. Три дня шел на грохот, думал, обошел бой-то, да уж на нашу сторону вышел… — растерянно выдал Мишка. — Грохотало-то вон в той стороне, тута вроде тихо было…

— Ой, сынок… Тихо, да не тихо совсем… — печально выдала женщина, покачав головой. — Страшно нынче сильно. Завтрева с утра в землянку перебираться станем, опасно тута стало.

— Теть, погоди… Кто тута — наши аль немцы? — нетерпеливо перебил ее подросток.

— Немцы, немцы… Ты с откудова идешь-то? — вытирая мокрые глаза уголком полотенца, спросила она.

— С Иванова… — вздохнув, отозвался Мишка.

— Энто ж с какого Иванова? Энто чтоль с того, что за Кузькино аж, что ли? Что возле Лешино? — наморщила она лоб.

— Ага… — печально вздохнул Мишка, соображая по реакции женщины, что названный им населенный пункт ну очень далеко от этой деревни. Теперь бы не лохануться и не назвать деревню селом или город деревней… Эх, надо было подготовиться. Хоть окрестности изучить…

— И это ты стока пехом прошагал? — ужаснулась женщина, приложив ладонь к щеке.

— Ага… — снова вздохнул Мишка. — Попервой-то нормально было, я лесом шел. Мамка мне поесть с собою дала, дак я и шел и шел… — горестно понурившись, рассказывал Мишка. — Мы-то думали, фронт ближе, а он вона как еще далече… У меня уж и еда кончилась, вчерась утром последний кусочек лепешки дожевал… Лапти вроде и крепкие были, а нынче и они развалились. Теперя еще и босой вот… — пожаловался Мишка. — Тетенька, а далече до фронта? — вскинул на нее глаза, полные слез, Мишка.

— А чего ж ты на месте-то не сидел, ась? Чего ж к фронту-то поперся? — ужаснулась женщина. — И мать-то… Как и отпустила-то… — закачала она головой.

— Дак вырос я, теть. Неуж не видишь — большой совсем. Шестнадцать вона по весне стукнуло… А немцы нынче сызнова собирают повыросших, да в Германию гонят… — горестно склонил голову Мишка. — А я туды не хочу. Вот и решил к своим уйти, — опустив голову еще ниже и потерев сухие глаза кулаками, рассказывал подросток. — Вот думал, ужо добрался. Гляжу — тихо, мотоциклов нету, машин ихних нету… Самих тоже вроде как не видать. Вот и подумал…

— Ох, сыноок… — прижав ладонь к щеке, и покачав головой, протянула женщина. — Тихо ему… Мы уж третий день на свете не живем, куды и спрятаться-то, не знаем… — тетка всхлипнула и уткнулась в полотенце. Плечи ее затряслись.

Мишка выбрался из-за стола и присел перед женщиной.

— Теть, ты чего? Теть? — тронув за плечо, Мишка несмело погладил ее по голове.

— Ох… — всхлипнула женщина. — Погибель наша тута за деревней сбирается… — утерев мокрое лицо, женщина горько вздохнула. — Деток жалко… — снова промокнув мокрые глаза, она взглянула на присевшего у ее ног Мишку. — Звать-то тебя как?

— Мишка… — тихонько отозвался парень.

— Миша, — вздохнула она. — Прям как мужа мово… А меня Глафирой, Глашей.

— Теть Глаш, а ты про какую погибель-то говорила? — заглянув ей снизу в глаза, спросил парень.

— Аа… — женщина шумно высморкалась. — Да за деревней, с той стороны, там, где рощица над речкой, немцы танки сгоняют. Много уж нагнали. Сама-то я не видала, ребята сказали. Купаться они бегали, да еще день назад заприметили. Тогда-то их они штук сорок насчитать успели, но, говорят, еще были, их немцы шугнули. Как тока не расстреляли… Я уж им на речку-то ходить запретила, а они, поганцы, скрытно, по полю. Да и углядели. Вчерась еще двадцать танков, что тока подъехали, часа за два насчитали, да и сегодня тож весь день гудели…

— Так, может, ушли они? — с надеждой спросил Мишка.

— Нет, Миша, не ушли, — покачала она головой. — Приходят тока. Староста седня приходил, велел дом подготовить, постели чистые перестелить, обед поболе да повкуснее сварить, а самим выматываться из дома, — горестно вздохнула Глафира. — А куды нам выматываться-то? — глаза ее снова налились слезами. — В землянку тока… А она в овраге вырыта, том, что на речку глядит… — женщина снова уткнулась в полотенце. — Танки-то как пойдут на наших, так нас там и раскатают насмерть… — раздался из-под полотенца ее глухой голос, а следом горькие рыдания.

— Это что же, завтра сюда немцы нагрянут? — опешил Мишка. — Теть Глаш… Пойду я… — поднялся он. — Спасибо тебе за ужин.

— Куды собрался-то? — оторвав лицо от полотенца, тревожно спросила женщина.

— К нашим пробраться попробую… Али в лес поглубже уйду. Не хочу я под танки, — испуганным голосом с нотками паники проговорил парень.

— Так ведь дождь там… — растерянно проговорила женщина, глядя на парня, срывающего с трубы свои вещи.

— Дождь не танки, теть Глаш… Да и тебе лучше будет, ежели меня тут не найдут. Староста-то небось твоих детей знает, — одеваясь и поглядывая на нее, проговорил Мишка. — Ты меня-то ему как объяснять станешь? Еще решат, что я партизан, да и расстреляют вас всех. Нет уж, я лучше в лесу сокроюсь…

— Ох, Миша… А я ведь и не подумала… — прижав к губам скомканное полотенце, с испугом взглянула на него женщина. — Спасибо тебе… Ты уж прости…

— Теть Глаш, а дети-то большие? — уже стоя на пороге, вдруг оглянулся на нее Мишка.

— Томке двенадцать, Кольке десять, Ивану шесть, а Полинушке четыре намедни сполнилось… — тихо ответила Глафира.

Мишка коротко кивнул и скрылся за пеленой дождя.

Сориентировавшись, где находится река, он направился к ней. Пока шел, дождь закончился. Отойдя от деревни на приличное расстояние, он бросился в воду ниже по руслу и поплыл вверх по течению, держась высокого берега. Плыл до тех пор, пока его ноздрей не коснулся запах дыма — фрицы, видимо, разожгли костерок.

Выбравшись на противоположный берег, Мишка попытался рассмотреть танки, но ничего, кроме нескольких дымков от костров, расположенных довольно далеко друг от друга, не увидел. Юный разведчик хотел было перебраться на противоположный берег, к танкам, как вдруг раздался смех, громкая немецкая речь, и по берегу к воде сбежали пятеро фрицев в белых подштанниках.

Молодые немцы, балуясь и хохоча, схватили одного и сбросили в реку. Тот, вынырнув, отфыркался и принялся брызгать на своих товарищей. Немцы один за другим посыпались в воду. Игры продолжились уже в реке.

Мишка терпеливо ждал. Немцы радостно плескались в пяти метрах от него, и любое движение, любой шорох могли его выдать. Вдруг на немецком берегу появились еще трое немцев, на этот раз одетые. Строго что-то сказав, они мгновенно прекратили шум и веселье в воде, и ночные купальщики один за другим стали понуро выбираться на берег.

«Ага… Видно, тишину нарушили», — догадался Мишка.

Выстроившись на берегу, пятеро купальщиков покорно выслушали негромкую отповедь немца в форме, после каждый из них что-то произнес, а второй немец, стоявший за спиной старшего, достав блокнотик, записал.

«Имена назвали… Провинились. А этот записал, чтоб не забыть, значит», — комментировал про себя Мишка, напряженно следя за немцами. «Ладно, на тот берег не пробраться, — напряженно размышлял парень. — Спалюсь наверняка. Фрицев здесь много, и чины, судя по всему, тоже тут. Значит, охраняют крепко. И тишину блюдут. Значит, есть что охранять… Как же пацанята танки разглядеть умудрились? Но похоже на правду — охраняют тут крепко. А не стреляли в них потому, что внимание к себе привлекать не хотели. Детям все одно никто не поверит, скажут, выдумали», — нашел Мишка объяснение.

Дождавшись, когда копошение на том берегу уляжется, парень тихонько прошел чуть ниже по течению и погрузился в реку. Отплыв подальше, он снова выбрался на берег. Прикинув, что до рассвета осталось совсем мало времени — небо на востоке уже начинало светлеть — парень рысцой припустил к дому тетки Глафиры. Добежав, он шикнул на вновь разоравшуюся дворняжку, которая тут же замолкла, но, стоило ему стукнуть в окно, вновь зашлась в озверелом лае.

К счастью, Глафира к окну подошла скоро.

— Миша? — удивилась она. — Ты чего? Жучка, а ну тихо! Далась тебе та кошка! — громко крикнула она в сторону собаки.

— Теть Глаш, открой, быстро. Времени нет совсем, — торопливо протараторил Мишка, бросаясь к крыльцу и нетерпеливо дергая дверь.

Едва дверь распахнулась, он заскочил в сени и быстро заговорил:

— Теть Глаш, правду ребята про танки сказали. Буди старших, я их с собой заберу. Только скорее, нам потемну еще в лесу сокрыться надо. Девчонка-то не из плаксивых? — запоздало спросил он.

— Миш… Ты что?… Куда?… — растерянно замерла Глафира, глядя на него. — Может, не надо?

— Надо, теть Глаш. Здесь все наверняка погибнут, а если мы сейчас быстро уйдем, глядишь, хоть дети живы останутся. Мы опосля тебя поищем, не беспокойся. Ежели все живы будем, встретитесь, — Мишка нетерпеливо переминался с ноги на ногу. — Теть Глаш, быстрее решайся. Потемну до лесу добраться надо.

— Миша… Как же это… Может, все вместе пойдем? — вскинулась Глафира.

— Вместе не уйдем, — вздохнул Мишка. — Ребята всяко быстрее тебя бегают, да и не устают дольше. А малые? Их на руках понесешь? Будут шуметь, капризничать, плакать… Все сгинем. Мне жаль, тетка Глафира, но выбирай — либо все погибнут, либо у двоих шанс будет… — парень прямо и серьезно взглянул на женщину. И та вдруг увидела перед собой не глуповатого деревенского простачка, а серьезного молодого парня, который смело и даже нагло, с вызовом смотрел ей в глаза.

— Кто ты, Миша? — закрывая рукой рот, вдруг ахнула она.

— Неважно. Времени нет. Светает. Решайся, — серьезно произнес Мишка.

Глафира еще с минуту смотрела ему в глаза, потом вдруг встрепанной птицей рванулась в дом. Растолкав старших детей, она быстро сунула каждому одежку, поторапливая их и что-то бормоча. Не прошло и пяти минут, как заспанные мальчик и девочка стояли перед Мишкой, потирая кулачками глаза.

— Пошли. Молча, быстро и без вопросов. Потом все объясню, — кивнул он ребятам, но девочка, сложив то, что бормотала сквозь слезы мать про танки, целуя их и одновременно подгоняя подзатыльниками, и этого парня, коротко оглядевшего их, вдруг заупрямилась:

— Без Полинки не пойду, — сказала она, бросаясь в комнату и хватая сонную сестру на руки.

— Дочка… Времени не осталось… — со стоном выдохнула мать. — Когда все закончится, найдете нас. Ступай, Томочка…. Ступай…

— Я тоже хочу забрать Полинку, — вмешался и мальчишка.

— Хотите — берите. Но понесете ее сами. Будет тормозить или рев устроит — я сам ее придушу, понятно? — глядя на них исподлобья и уже жалея о своем порыве, мрачно проговорил Мишка.

Ребята в унисон закивали. Тамара, поудобнее перехватив сонную девочку, первой шагнула к матери, и, чмокнув ее в щеку, выскользнула за дверь. Мальчишка, также коротко обняв мать, выскочил следом. Мишка, взглянув долгим взглядом на женщину и чуть улыбнувшись ей краешком губ, вышел вслед за ребятами.

На улице уже была серая утренняя хмарь. К счастью, после дождя над полем стлался густой туман. Остановившись на краю поля, Мишка, строго глянув на ребят, тихо поинтересовался:

— Жить хотите? — те, глядя на него круглыми глазами, кивнули. — Тогда слушаетесь беспрекословно. Если я сказал бежать — бежите, сказал упасть — упали, и забыли как дышать, сказал ползти — значит, ползти. Все понятно? — ребята снова кивнули. Взглянув на сонно потиравшую глазенки малышку на руках у Тамары, Мишка тяжело вздохнул и, протянув девочке руки, позвал ее: — Полинка, хочешь, я тебя на лошадке покатаю? Иди ко мне!

Девочка, оценивающе глянув на подростка, оглянувшись на Тамару, робко протянула ему ручки. Взяв ребенка на руки, Мишка ей быстро зашептал:

— Полинка, мы сейчас будем играть. Смотри. Кричать нельзя, смеяться, разговаривать, плакать — тоже. Мы сейчас быстро-быстро бежим и прячемся, хорошо? Умеешь играть в прятки?

Девочка, улыбнувшись, кивнула.

— Тогда побежали, — сажая ее к себе на плечи, проговорил Мишка. — Только держись крепче! Тамара, Коля, старый дуб знаете? Он на полянке стоит, такой, с большим дуплом?

— Я знаю, — тихо сказала Тамара.

— Бежим по одному. Встречаемся у дуба. Именно бежим, уже светло. Еще полчаса — и мы будем как на ладони, — проговорил Мишка, и, ухватив покрепче Полинку, чтобы не свалилась, рванул к лесу.

Глава 7

Дед Михей оторвал свою руку от руки Алексея и с улыбкой наблюдал, как тот с трудом выныривает из прошлого, мотая головой и потерянно оглядываясь.

— Дед Михей, а дальше? — осознав, где он находится, Алексей просительно уставился на старика.

— Хватя на сегодня, — кряхтя, поднялся старик из-за стола. — Завтрева еще покажу. Устал ты, Алеша. Спать ступай. Сон — он лечит да сил придает. Организм во сне восстанавливается. Да и мне уж пора на боковую. Завтра трудный день будет, — убирая со стола в шкаф баранки, ворчливо бормотал дед. — На-ка вот, ступай, Айре отвару дай попить. Больно ей. Боль унять требуется. Пускай отдохнет маленько, — протянул ему старик миску с отваром.

Алексей послушно взял протянутую миску и отправился к Айре. Умостив поскуливавшей волчице отвар между лап, он, ласково проведя рукой по ее голове, произнес:

— Пей, девочка. Дед Михей сказал, отвар боль снимет, и ты отдохнешь немного. Пей.

Дождавшись, пока волчица, морщась и порыкивая, вылакает отвар, Алексей снова положил ей руку на голову и зарылся в шерсть, почесывая и поглаживая. Волчица, подняв свою крупную голову, чуть подалась навстречу ласке, блаженно прикрыв глаза. Рядом с ним умостилась и Альма, положив свою морду ему на плечо и жарко дыша в ухо. Улыбнувшись, Алексей поднял руку и приобнял собаку.

Утром, выйдя на крыльцо, вместо мясного подношения Алексей обнаружил на нем свой рюкзак. Мокрый, грязный, но целый. Не веря своим глазам, Алексей сунул руку в кармашек, где лежали его документы. Все было на месте. Бросив мокрые документы на порожке, Алексей кинулся в сарай.

Айра, лежа на своем месте, дожевывала чью-то ногу. Упав перед волчицей на колени, Алексей схватил ее за голову и от избытка чувств чмокнул в окровавленный нос.

— Спасибо, Айра! Спасибо Серому! Вы меня просто спасли! — тормоша волчицу и целуя ее, бормотал Алексей. — Это же чудо просто!

Волчица чихнула и, мотнув головой, вырвалась из его объятий. Прикрыв здоровой лапой нос, она потерла его, потом лизнула счастливого Алексея в щеку, и, прихватив зубами остатки своей трапезы, чуть рыкнула.

— Понял, понял! — выставил Алексей руки вперед, поднимаясь. — Не мешаю! Я просто поблагодарить хотел! Приятного аппетита!

Получив в ответ ворчание, Алексей развернулся к выходу и столкнулся с улыбавшимся дедом Михеем.

— Ну что, Алеша? Гляжу, больше не считаешь волков вредными и опасными хищниками? — усмехаясь, поддразнил его дед Михей. — Видишь, и от них польза бывает.

— Дед Михей! Спасибо тебе! Это все ты… Спасибо! Теперь я домой вернуться смогу! Документы есть! — тряся старика за руку, радовался Алексей.

— Сможешь, сможешь, — улыбнулся старик в ответ. — Ступай, суши свои документы. Чего раскидал-то их? И рюкзак свой разбирай, все отмывай да отстирывай. В бане вон воды нагрей да плескайся, сколь надоть, а я тож пойду делами заниматься. Вещи-то как постираешь, на ветру раскинь, закисли они в рюкзаке-то, запахли. Пускай повыветрятся, — добавил старик, уходя.

Вечером, когда, переделав все дела, и напарившись в натопленной Алексеем бане, мужчины уселись на кухне пить чай, Алексей спросил:

— Дед Михей… Я вот все думаю… Вот когда ты ушел из расположения на разведку, неужели тебя там никто не хватился? Ну, допустим, часовых ты обошел… Но там же полно народу было! И потом… Неужели боев не было? Так, на задворках где-то канонада слышна, и не более, а так все тихо…

— Ааа, Алеша, — улыбнулся старик. — Были и бои, конечно. Только ведь расположение-то разведчиков не на передовой. Это солдаты на передовой стоят, они и бьются. А у разведчиков другая задача. Их дело не в первых рядах с автоматом на противника бежать, их дело информацию добыть, да вызнать, где какие части у немцев стоят, да сколько их. Где силы стягивают, какие — от того и бой будет зависеть — выиграют его или проиграют. Ты ж не пойдешь с рогаткой на танки? Вот то-то… А потому разведчик должен вызнать, где какой бой противник планирует, где какой прорыв, что б командир мог против танков танки направить, а не роту юных солдатиков с пукалками… Были и бои, конечно, тогда, но слабые, так, поразмяться. А вообще, затишье было. Немцы силы собирали, чтоб кулаком ударить там, где их не ждут, потому и отводили, оттягивали небольшими боями советские силы в сторону, что б здесь фронт ослабить, истончить, что б увести отсюда побольше солдат, танки, самолеты… А как истончится фронт, как соберутся все силы в ожидании удара в другом месте, в котором немцы будто готовятся, вот тогда удар-то и нанести. Вот именно то и происходило. Там, где наш батальон стоял, даже самолеты не летали. Тихо было. А в другом месте, за полсотни километров, немцы активную деятельность изображали. Там и бои шли, и самолеты бомбили, и танки сталкивались, и видимость была, что именно там немцы прорыв готовят… А у нас тихо было. Немцы скрытно танки собирали, людей стягивали, прорыв готовили. Даже в деревню не ходили, население не трогали — лишь бы тишину соблюсти. А по поводу заметили… Конечно заметили, — горько усмехнулся старик. — Впрочем, гляди сам, — накрыл он руку Алексея своей.

* * *

Сержант Васильев, обходя караулы на рассвете, решил заглянуть и в землянку к разведчикам. Восемь человек ушли на задание, но еще двое, вернувшиеся глубокой ночью, и танковый заяц, оставались в расположении.

Понимая, что все еще спят, Васильев тихонечко заглянул в землянку. Его встретил дружный храп и неистребимый аромат сушащихся портянок. Бросив быстрый взгляд на разобранные койки и крепко спящих уставших разведчиков, Васильев уже занес ногу над ступенькой, уходя, и вдруг замер. «Скатку он твою спер и в одеяло завернул, и смылся!» — раздался у него в ушах голос капитана, распекавшего Степаныча.

Резко распахнув дверь, Васильев метнулся к койке, на которой спал заяц, и рывком сдернул одеяло.

— Твою же мать! — в сердцах выругался сержант, опускаясь на кровать и тяжело опираясь локтями на колени. Посидев пару минут, он вдруг поднял голову и во всю луженую глотку гаркнул: — Подъем!

Ничего не понимающие со сна разведчики подскочили и вытянулись по стойке «смирно», пытаясь разлепить сонные глаза.

Васильев, поглядев на вытянувшихся разведчиков, спросил:

— Когда с задания вернулись, был кто в землянке?

— Никак нет! — быстро ответил один из разведчиков. — Точнее, не совсем.

— Это как — не совсем? — уставился на них Васильев. — Кто-то либо был, либо нет. А не совсем — это частями, что ли?

— Да не, товарищ сержант… Вроде спал кто-то на Васькиных нарах… — почесав затылок и зевнув, ответил второй. — Нам ребята сказали, что взял Степаныч себе когой-то заместо Васьки, вроде пацана какого-то, учить станет. Всё зайцем танковым его чего-то звали, да ржали, как полоумные… Тока нам до их новостей было… Почитай, за трое суток часа два поспали тока, с ног валились. Пришли, да упали. А там вроде лежал кто, — разведчик махнул рукой в сторону койки, на которой была скомканная и выложенная в форме человеческого тела новенькая, еще необмятая форма, да стояли начищенные сапоги, аккуратно накрытые портянками. — Тока нам не до знакомств было. Пришли, да рухнули. Едва раздеться сил хватило, — смущенно потер нос разведчик.

— Яасно, — протянул Васильев. — Ладно, ложитесь спать, ребята. Разберемся, — и деревянной походкой направился в блиндаж к командиру, докладываться.

Николаю Егорычу не спалось. Напрягала его тишина, стоявшая с тех пор, как вернулись. Да вечером еще майор заходил, тоже не в духе. Опытный вояка кожей чувствовал — готовят что-то фрицы… А что — черт их разберет…

Вечером-то, как майор ушел, Черных вроде уснул, да разведчики с задания вернулись. Как и приказывал, его разбудили. Те, уставшие, доложились. Ни о чем. Ну как ни о чем? Все как обычно. Здесь сил у фрицев мало, почти и нет ничего. А все силы они стягивают к Дядьково, что в пятидесяти километрах отсюда. Там, не скрываясь, подвозят технику. Правда, танки везут старые, после ремонта. Есть и новые, но мало, мало… И зенитные установки везут, и минометы… Но тоже все вроде как не новое, да и снарядов не сказать чтоб много было… Выдохлись фрицы? Ой, что-то не верится… Но там бои идут регулярные. Наши уж и зенитки, и «Катюши» туда подтянули, танков нагнали, готовятся. Капитан в свой батальон еле-еле двадцать танков выпросил! Дали, лишь бы линию фронта совсем не оголять. Но о зенитках только мечтать можно, самолетов ноль, о «Катюшах» и вовсе он только во снах грезит. Даже «Марусь» (производная от МАРС — минометная артиллерия реактивных снарядов) несчастных — и тех две штуки на полк! Все везут к Дядьково. Тех же «Марусь» майор едва отстоял! По всему выходит, быть там решающему бою, после которого немцы откатятся еще на пару десятков километров. Но… Капитан грохнул кулаком по столу, на котором были разложены карты. Опять это «но»!!! Ему но, а люди головы положат не за понюшку табаку! Капитан застонал и уткнул лицо в ладони, разминая пальцами уставшие глаза. Надо найти зацепку, надо! Вот только где она, та зацепка?

Дверь скрипнула, и внутрь ввалился сержант Васильев. Не спрашивая, плюхнулся напротив, взял кружку капитана, хлебнул хороший глоток давно остывшего крепкого, до горечи, чая, сморщился, и уставился тяжелым взглядом на Черных.

— Чего случилось-то? — глядя на сержанта недобрым тяжелым взглядом, мрачно поинтересовался Черных. Хороших новостей он не ждал — хоть и прошли они с Васильевым бок о бок не один бой, хоть не раз спасали шкуры друг друга, вытаскивая один другого из-под огня, но не было у Васильева такой привычки — вот так нарушать субординацию.

— Да как сказать… Ничего непредсказуемого. Разве что только твой гаденыш снова сбежал, а так все нормально, — глядя на капитана не менее тяжелым взглядом, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться совсем уж на нарушение всех устоев, сквозь зубы выдавил Васильев.

— Как сбежал? — мгновенно поняв, о ком речь, вскинулся капитан. — Опять?

— А вот я не знаю, как. Ты ему больше никаких заданий по обводу часовых вокруг пальца не давал? Ну, миномет там спереть, пару сотен мин со склада увести… не? — язвительно поинтересовался Васильев. — Знаешь, капитан, сыт я твоим гениальным разведчиком по горло, и гоняться за этим зайцем мои ребята не будут. Как хочешь, но ежели этот сукин сын снова найдется, я лично его свяжу и в тыл отправлю. Пускай там с ним разбираются! — зло буравя Черных взглядом, буквально выплюнул сержант.

— А что, он миномет спер? Мины уволок? — стремительно бледнея и хватаясь за голову, простонал капитан. — Найти… Слышь, Васильев… Найди мне засранца. Я его лично к стенке поставлю!

— Да не знаю я, чего он спер! — психанул сержант, уже не сдерживаясь и переходя на крик. — Нет его у Степаныча в землянке! С вечера, похоже, нет. Форма скомкана и одеялом укрыта — вроде спит он. Сапоги рядышком стоят. А самого нету!

— Это что же выходит? — нахмурился Черных. — Выходит, он в свое переоделся и куда-то рванул?

— Да уж выходит! — злобно отозвался Васильев. — За все рамки уж выходит!

— А куда? И, главное, зачем? — мрачно вертя в пальцах карандаш, задумчиво спросил капитан.

— А он доложиться позабыл! — снова съязвил Васильев, не отрывая от капитана тяжелого взгляда. — Вот если тебе интересно, ты ступай, поищи надежду свою, глядишь, и найдется зайчик.

— Хватит! — резко бахнув ладонью по столу так, что кружка подскочила и, опустившись на подкатившийся под нее карандаш, перевернулась. — Какие у тебя нахрен часовые, ежели они мальчишку снова проглядели! Если тот, на кого внимание обращают, исчезает и появляется как хочет и где хочет, фрицы тут вообще стадами ходят?

— Э нет, капитан! Ты с больной-то головы на здоровую не вали! — приподнялся Васильев, тяжело упираясь руками в стол. — У меня все секреты как положено стоят, там муха не проскользнет!

— Муха, говоришь, не проскользнет? — так же уперся в столешницу и капитан. — А пацан проскользнул!

— Да это не пацан, это черт какой-то! — психанул Васильев.

— А я, Гриша, член коммунистической партии, и в твоих чертей и ангелов не верю! — тоже перешел на крик Черных. — Здесь фронт, и мы здесь не в бирюльки играем! И за халатность твоих бойцов люди своими жизнями расплачиваться будут! А пацан ясно показал, что твои караулы не то что муху, слона проглядят!

— Ну знаешь, Коля… — обессиленно рухнул на табурет Васильев.

— Ты вот что, Гриш… — тоже усаживаясь на место и устало обхватывая голову руками, тихо проговорил капитан. — Ты поспрашивай там у своих… Когда пацан был, кто его видел. Глядишь, и найдется зацепочка.

— Коля, а ты не думаешь, что он диверсант? Уж больно подготовочка у него… впечатляющая, — опершись лбом на руку, устало проговорил Васильев.

— Вор он, Гриша, а не диверсант. И хороший вор. Ни разу не попался, хотя ворует давно и успешно. Знаешь, есть люди, у которых просто талант к этому делу, — не поднимая головы, устало проворчал Черных. — Я запрос еще там, на вокзале, отправил во все города по ходу движения поезда. Вчера ответ пришел. Прокололся наш заяц, случайно. Оттого и на фронт подался — война все спишет. Вот так вот, Гриша, — тяжело вздохнул капитан.

— Так тем более его надо срочно отправлять назад! — вскинулся сержант.

— Нет, Гриша. Нам его таланты, как воздух, нужны. Ты только представь — он же любые документы выкрасть может, — спокойно возразил Черных. — Это ж практически готовый разведчик! Причем очень высокого уровня. Нам его не в тыл, нам его беречь, как зеницу ока, надобно… Так что ступай, поспрошай у своих, может, кто что знает…

Тяжело вздохнув, Васильев молча поднялся и вышел из блиндажа.

Вернулся Васильев часа через четыре, приведя с собой знакомого капитану веснушчатого паренька.

— Давай, Кузнецов, как на духу все капитану докладывай, — устало произнес Васильев.

— Так это… товарищ капитан… Мишка вчера на Степаныча… то есть, на старшего сержанта Пономаренко, осерчал крепко, за то, что тот его с собой в разведку не взял и сопливым назвал… Грозился, что покажет еще, какой он сопляк… — сбиваясь, пробормотал Димка. — Все, товарищ капитан…

— А как покажет, он не говорил? — уставившись на караульного тяжелым взглядом, уточнил капитан.

— Никак нет, товарищ капитан, — прямо встретил его взгляд Кузнецов.

— Хорошо, товарищ Кузнецов, спасибо. Автомат-то больше не терял? — в глазах капитана запрыгали смешливые искорки.

— Никак нет, товарищ капитан! — бодро отозвался Кузнецов. — Я его привязываю, как вы приказали!

— Молодец! — едва сдерживая улыбку, проговорил капитан. — Можете идти, Кузнецов.

Когда за Кузнецовым закрылась дверь блиндажа, капитан уставился на Васильева.

— Говорил я тебе, что обошел он твои секреты? — скривил губы капитан. — В разведку он пошел, гаденыш. Гордый, что твой орел, растудыт его в коромысло… Птица высокого полета, его маму…

Васильев в ответ только задумчиво хмыкнул.

Через час голос сержанта, в котором из печатных слов были только междометия, доносился со стороны расположения роты охраны.

Глава 8

Полинка, хоть и маленькая, оказалась тяжелой, как камушек. Пока добежал до кромки леса, Мишка двадцать раз пожалел, что согласился взять девчушку с собой. Она капитально отсидела ему шею и плечи. Бежать было тяжело, плюс приходилось более внимательно смотреть под ноги, чтобы не запнуться о траву — равновесие с ребенком на плечах удерживать тоже было гораздо сложнее. Да еще и шуму от него было… Топал как слон и дышал, как загнанная лошадь. Мишке казалось, что его топот и тяжелое, уже хриплое дыхание разносится на пару километров вокруг. Еще и Полинка, довольная неожиданными скачками, цепляясь за его голову, то попадала ему в глаза руками, то закрывала ладошками нос, мешая дышать, да еще и тихонько хихикала, вертясь во все стороны.

К счастью, пасмурная погода не позволила лучам утреннего солнца быстро разогнать туман, и все дети благополучно добрались до условленного места. Мишка пришел последним, злой как черт и уставший как собака.

Стянув с плеч девочку и сунув ее Тамаре, Мишка быстро влез на дуб, достал из дупла свою обувь, обулся и прислушался. Где-то вдалеке раздавался гул моторов, с другой стороны слышалась канонада — где-то шел бой.

— Пошли. Быстро и тихо. Под ноги смотрите, на ветки не наступайте, — мрачно оглядев свою команду и отметив, что Тамара удобно пристроила девочку себе за спину, крепко подвязав ее кофтой для надежности, скомандовал Мишка.

До оврага, где устраивал себе дневку, дорогу он помнил, потому уверенно повел ребят туда. От оврага, приметив по поднявшемуся солнцу направление, он углубился в лес и, не сбавляя темпа, пошагал вперед. Томка и Колька шли за ним молча, не жалуясь и искренне стараясь не отставать. Правда, двигаться настолько же тихо, как двигался Мишка, даже идя по лесу, у них не получалось. Под ногами у ребят то и дело хрустели сучки, они обламывали ветки, встречавшиеся на пути и мешавшие движению, пинали ногами поганки и шишки… В общем, шумели как могли, оставляя широкий и надежный след даже для неопытного следопыта. Спустя пару часов такой ходьбы вконец озверевший Мишка остановился.

— Я что-то не пойму. Вы от немцев уйти хотите, или за собой их на хвосте ведете? — зло зашипел он на ребят. — Что вы им широкую дорогу указываете?

— Да чего не так-то? — озлилась и девочка. — Шпаришь вперед, как оглашенный, мы едва успеваем за тобой! Как говорил, так и делаем! Молчим и идем, не стонем и не жалуемся. Чего тебе не так-то?

Мишка глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь успокоиться.

— Иди сюда, — позвал он Тамару. — Да поставь ты ее уже на землю! Больше, чем вы наследили, она уже не наследит! Пусть ноги разомнет пока.

Сердито глянув на своего проводника исподлобья, Тома поставила Полинку на землю, тихонько велев Кольке приглядывать за ней и отвести ее пописать, а сама подошла к Мишке.

— Ну и чего ты мне показать хотел? — подняв на него глаза, с вызовом поинтересовалась девочка.

— Тихо. Слушай. Что слышишь? — спросил у нее Мишка.

Девочка прислушалась.

— Бомбят где-то, — пожала она плечами.

— Птицы кричат. Мы спугнули их, — нахмурился Мишка. — И они издалека показывают, что вот здесь кто-то есть. Смотри сюда, — показал он ей на землю. — Что видишь?

— Ничего, — пожала плечами девочка. — Земля, трава, поганки… Дерево вон растет, мох… Чего я увидеть-то должна?

— След остался, видишь? Вон у Кольки нога соскользнула, так он вон какой следище пропахал! Почва мшистая, так он весь мох стесал. А почему? А потому, что мухомор сбивал ногой. Вон пнул его, словно мячик. А вот ты прошла. Прям на поганку наступила, раздавила ее. И ветку сломила, помешала она тебе, — сердито выговаривал ей Мишка. — Так по лесу не ходят. Это же вы деревенские, вы меня учить должны, а не я вас!

— Дак мы в лес ходим гулять да за грибами-ягодами, а не прятаться! — уперла руки в бока девочка. — Да и кто за нами сюда попрется?

— Фрицы. Еще и партизанами объявят. И хорошо, если сразу пристрелят, — мрачно сообщил ей Мишка.

— А ты будто не партизан! — язвительно выдала девочка. — Чего ж тогда в партизаны поперся, коль трус такой!

— Я не партизан и не трус. Но и нарываться на пулю не собираюсь, — зашипел парень. — И либо вы ходить учитесь, либо выбирайтесь сами, как знаете!

Девочка обиженно засопела, глядя на него исподлобья.

— Чего ты хочешь? — прошипела она.

— Идете тихо, след в след, друг за другом. Поганки не пинать, мухоморы не трогать, шишки пускай лежат! Коля, ты понял? — шипел Мишка.

— А чего? Скучно же… — проведя под носом рукавом, пробурчал мальчишка. Томка отвесила ему подзатыльник.

— Ступай к фрицам, у них весело, — прокомментировала девочка.

— Ветки не ломать. Если мешает идти, просто рукой отводите, или наклоняйтесь под ней. Через коряги не прыгать, по пням не скакать, мох не трогать! Наступать старайтесь на траву, она распрямится, — продолжил Мишка. — Все понятно?

Вздохнув, ребята мрачно кивнули.

Забрав у Тамары Полину и усадив ее перед собой, при помощи Тамары обвязав девочку кофтой, чтобы не упала, Мишка пошагал вперед. Так нести ребенка было несравнимо легче, чем на плечах.

К вечеру уставшие ребята уже еле передвигали ноги. Полинка капризничала и канючила, просила пить и есть. Старшие молчали, но угрюмо сопели. Мишка, понимая, как важно успеть рассказать капитану то, что он узнал, раздражался все больше: один он бы уже был в расположении. Потому, не обращая внимания на недовольное сопение и капризы, шагал и шагал, словно заведённый. И только когда начало смеркаться, Мишка, найдя подходящую ложбинку и опасаясь заблудиться в темноте, оставил ребят там, строго приказав сидеть тихо и никуда не рыпаться, а сам пошел к кромке леса, чтобы понять, куда они вообще вышли.

Оказалось, что он таки сбился с пути и ушел в лес гораздо глубже, чем планировал. Ругаясь последними словами, подросток вернулся к ребятам, и, забрав их, пошел к выходу из леса.

Стемнело быстро. К счастью, ветер разогнал тучи, и на небе показалась луна. Мишка теперь ориентировался на луну. Он так разогнался, что в темноте не заметил, как лес закончился, и чуть не вылетел на открытое пространство. Резко остановившись, он попятился назад. Не ожидавшая этого Тамара, едва передвигая ноги тащившаяся следом, ткнулась ему в спину и от толчка упала наземь, здорово подвернув ногу и зашипев от боли. Колька, тащивший Полинку, успел среагировать и остановиться, а после кинулся помогать сестре.

Мишка, услышав возню, шипение и всхлипы за своей спиной, повернулся и приложил палец к губам, показав ребятам кулак. Те вроде затихли. Тамара, вытирая слезы, массировала подвернувшуюся ногу, Колька, сняв со спины Полинку, шепотом уговаривал девочку не плакать и не шуметь. Полинка же уже открыла рот, чтобы разреветься, требуя маму. Мишка, притаившись за кустами, оглядывал окрестности. Наконец он понял, куда они вышли, и едва не взвыл — им предстояло еще топать и топать. Они оказались перед тем полем, где несколькими днями ранее происходило танковое сражение. Теперь его надо было обойти. Их батальон располагался за ним.

Уже потихоньку отступая назад, Мишка вдруг краем глаза заметил какое-то движение. Замерев, он начал всматриваться. Наконец, так ничего не разглядев и решив, что ему померещилось, он начал вставать, и вдруг до его слуха долетел звон металла о металл. Мишка, ужом скользнув обратно к ребятам, прошипел:

— Тихо-тихо, на цыпочках, без малейшего шороха отойдите на сто шагов вглубь леса, сядьте там, и даже не дышите. Мне кажется, на поле немцы. Я пойду посмотрю, — и растворился в кустах.

Ребята, испуганно переглянувшись, поднялись на ноги. Тамара, подхватив измученную девочку и зажав ей ладонью рот, забыв о больной ноге, похромала вглубь леса. Отойдя на сто шагов, она огляделась, и, приметив скопление молодых елочек, скользнула за них. Колька, сопя, следовал за сестрой.

Усевшись поудобнее, уставшие ребята, прислонившись друг к другу, задремали. Вдруг Тамара встрепенулась. Рядом с ними раздалась немецкая речь и негромкий смех, и вскоре в сторонке зажурчало. Прижав к себе Полинку и изо всех сил зажав брату ладонью рот, она замерла, забыв как дышать. Все тело пробил холодный пот. Впервые за все время путешествия Тамара поняла, насколько серьезна опасность.

К счастью, проснувшийся Колька попытался молча скинуть руку сестры, но, взглянув на ее белое в темноте лицо и услышав немецкую речь, замер. Они сидели, боясь шевельнуться. Тамара молилась всем богам, чтобы Полинка не проснулась и не пискнула. Сейчас, в эту секунду, она осознала, почему Мишка не хотел брать с собой малышей, и удивлялась, как он согласился на Полинку. Ужаснувшись сама себе, поняла, что сама, лично, готова придушить сестру, если она сейчас пискнет.

Выдохнув, Тамара убрала руку с губ брата и с большим усилием воли от губ и носа сестры. Девочку трясло. Она судорожно прислушивалась к немцам. Судя по негромкой, спокойной речи, они чувствовали себя здесь хозяевами, и были уверены, что они одни.

Со стороны немцев потянуло табачным дымком, зашуршала бумага. Нос Тамары уловил запах копченостей. Похоже, фрицы решили перекусить. Зажимая рот уже себе, девочка отчаянно вжималась во влажную землю, мечтая оказаться от этого места в тысячах километров.

Детям показалось, что прошла целая вечность прежде, чем фрицы, наконец, поднялись, и, по очереди оправившись, двинулись дальше. По журчаниям, раздававшимся неподалеку, девочка насчитала восемь человек.

Дети продолжали напряженно прислушиваться к происходящему, боясь пошевелиться. Каждый шорох пугал, каждый треск едва не заставлял взвыть от страха. Тамара зажимала себе рот, чтобы случайно не вскрикнуть. Сна больше не было ни в одном глазу.

Тем временем Мишка вернулся к краю леса и, выбрав раскидистую липу, стоявшую в первом ряду, забрался на нее. Устроившись в ветвях, он принялся до рези в глазах всматриваться в поле боя. Сперва он не видел ничего, различая лишь неясные тени. Но вот луна выбралась из редких облачков и довольно ярко осветила окрестности. И Мишка увидел…

По нашему краю ползали черные тени. Много теней. Парень попытался их посчитать, но, насчитав тридцать семь, сбился. А тени ползали и ползали, таская за собой тяжелые рюкзаки. От штыков саперных лопат отражался лунный свет. Выкопав ямку, тени приподнимались, доставая из рюкзаков тяжелые кругляши, и опускали их в землю. От металлических кругляшей тоже отражался тусклый лунный свет. Закопав кругляш, тень переползала на другое место и все повторялось.

«Мины устанавливают, противотанковые, — догадался Мишка. — И ставят подальше от себя, по нашему краю, уроды… Небось, и пехотные тоже насуют, сволочи…»

Уже собравшись спуститься, он замер. По краю леса, явно прочесывая его, прошли две четверки фрицев. Шли они цепью, на расстоянии пары метров друг от друга, скрытно. Один шел по краю поля, второй по кромке леса, а двое других — на небольшом отдалении.

Пропустив первых четверых, Мишка, оглядевшись, спустился на пару метров, и услышал тихую немецкую речь. Следом шла еще одна четверка, но уже углубившись на пару метров в лес. Замерев, парень пропустил и их. Дав им отойти подальше, подросток тихо спустился с дерева, и, оглядываясь и сторожась, шарахаясь от каждой тени, пошел короткими перебежками к ребятам.

Нашел он их довольно быстро — все-таки ходить, не оставляя следов, они не умели. Но Мишку привлекли и другие следы, оставленные сапогами на рубчатой подошве. Следов было много, и в том направлении, в котором вели следы детей, их было особенно много.

Присмотревшись получше, парень наморщил лоб. «Стоянку они тут устраивали, что ли? Но шума, криков не было, значит, ребят не нашли. Может, я ошибся и не там их ищу? Следопыт из меня…» Оглядевшись, Мишка тихонько свистнул.

Притаившиеся в елочках ребята услышали тихий свист.

— Миша! — позвала девочка вполголоса. Через пару минут Мишка сидел рядом.

— На поле немцы. Много. Минируют, — коротко сообщил он. — Надо уходить. Быстро, но тихо. Полинка спит?

— Спит. В лесу тоже немцы. Я насчитала восемь, но их могло быть и больше, — также поделилась новостями Тамара.

— Как ты их считала, если не шевелилась? — влез Колька. — Ты же их не видела!

— Зато слышала прекрасно! А ты нет? — огрызнулась сестра.

— Ты их что, по голосам считала, что ли? — Колька пытался выпустить пар насмешками над сестрой.

— По струйкам! — огрызнулась Томка.

— Цыц! — шикнул на них Мишка. — Потом ругаться будете! А ты молодец, Тома. Думаю, правильно посчитала. Они четверками ходят, лес прочесывают. Тут, видимо, две четверки сошлись. То, что они по лесу бродят, плохо. А куда пошли, поняла?

— Туда, — махнула рукой Тамара в направлении, в котором ушли фрицы.

— Плохо… — задумался Мишка.

— Почему? — спросила Тамара.

— Там наша сторона. Нам туда надо. Можем нарваться на них. И пересидеть тоже… Когда они обратно возвращаться станут? — Мишка, потирая подбородок, искал выход. Нет, будь он один, он бы точно прошел, но ребята… Их же не бросишь. А протащить мимо немцев такую компанию… Ну, это только если фрицы абсолютно слепые и глухие, что вряд ли. Снова делать крюк? Не вариант. Слишком велики шансы заблудиться. Да и время… Черт, хоть и правда бросай их тут!

А что, если… не обходить фрицев, а пройти прямо у них под носом? По перелеску? Мозг у Мишки судорожно заработал. Если обнаглеть и пройти за кустами? Если что, в них можно залезть и отсидеться. По темноте могут и не заметить. Главное, пройти тихо и быстро. А вот с этим беда… Тихо — это определенно не про Колю и Полинку. А быстро… Мишка покосился на раздувшуюся ногу Тамары. Блин… Надо же было так упасть! Причем на ровном месте! Смогут или нет?

— Тамара, ты идти сможешь? — тихо спросил Мишка.

— Я постараюсь, — прошептала девочка.

Мишка закусил губу. Ей бы ногу перетянуть… О! А это он может!

Мишка стянул с себя рубаху, надорвал край и оторвал широкую полосу. Треск ткани, раздавшийся в тишине, был оглушительным. Ребята замерли, прислушиваясь. Тишина… Облегченно выдохнув, Мишка, надкусив шов, оторвал вторую полосу, сзади.

— Давай сюда ногу, — прошептал он.

Обмотав девочке ногу потуже, он закрепил край повязки.

— Попробуй встать. Только тихо, — прошептал парень.

Девочка поднялась. Попробовала идти. Прихрамывала, морщилась, кусала губу, но шла.

— Так гораздо лучше, спасибо! — прошептала Тамара. — А как мы пойдем? Навстречу немцам?

— Практически. Мы пойдем прямо у них под носом, по перелеску. Должно получиться, — прошептал Мишка в ответ. — Только идти надо очень быстро и тихо. Главное, тихо. Слышишь, Коля?

— Слышу, — проворчал мальчишка.

Мишка только вздохнул.

— Том, Полинку, может, разбудить? Не дай Бог, проснется, испугается и заплачет, или мамку звать примется, — глядя на девочку, серьезно спросил Мишка. — Тогда нам точно конец всем.

— Все равно ее нести… Лучше пусть спит. Меньше шансов, что капризничать начнет, — серьезно ответила Тамара.

— Ну смотри… Если что… — Мишка серьезно взглянул в глаза девочки. Та, ответив ему прямым взглядом, кивнула.

Следующие три часа Мишка помнил плохо. Они шли по перелеску, скрываясь за кустами, согнувшись в три погибели. Шли быстро. Тамара молчала, только иногда, когда Колька пытался идти с ней рядом, отвешивала ему подзатыльники и молча указывала себе за спину. Полинка спала. Каждый раз, когда девочка во сне вздыхала или начинала вошкаться у него на руках, у Мишки замирало сердце, и он, прижимая ребенка к себе покрепче, шептал: «Спи, маленькая, спи… Баю-бай, баю-бай!»

Казалось, этот лес никогда не закончится. Шли из последних сил. Руки у Мишки устали и сильно болели, он их уже практически перестал чувствовать. Тамара хромала все сильнее и сильнее, слезы давно промыли светлые дорожки на грязных щеках девочки. Губа была искусана до мяса, и тонкая струйка крови запеклась на подбородке. Но девочка молчала и шла.

Они шли и шли… До тех пор, пока перед Мишкой, словно черт из табакерки, не выскочил давно срисовавший их часовой и не двинул прикладом Мишке в спину. Обратным движением приклад уже полетел завизжавшей от неожиданности Тамаре в голову, но, разглядев девочку, часовой резко замер, вытаращив глаза. Но тут же поднял автомат в положение выстрела и направил ствол на детей, негромко, но грозно произнес:

— Умолкни. Не двигаться! Кто такие?

Тамара, отшатываясь от летящего ей в лицо приклада, снова подвернула больную ногу и тяжело грохнулась наземь. Проснувшаяся от резкого толчка и визга старшей сестры Полинка заплакала, Колька замер в ужасе, раскрыв рот, и только хлопал глазами, а по штанам у него расплывалось мокрое пятно. Мишка, от удара прикладом в спину громко хекнул из-за выбитого из легких воздуха, упал на колени, крепче прижав спящую малышку к груди, и с трудом просипел:

— Ребят, свои, не стреляйте! Это я, Заяц, домой вернулся. Со мной дети. Мне к капитану надо! Срочно!

— А в чем ты приехал, малой? — раздалось подозрительное из темноты.

— В чем, в чем… — проворчал, откашливаясь, Мишка. — В танке! Давайте быстрее! Мне к капитану надо! Срочно!

Из темноты вышел второй красноармеец, направлявший оружие на Мишку, и зло уставился на детей.

— Чего смотришь? — озлился Мишка. — Дитя забери, рук уже не чую! Сроню ведь!

— Обойдешься, — не отводя дуло от Мишки, выплюнул второй.

— Ребенок-то причем? — взвился парень.

— Симаков! — не оборачиваясь и не опуская автомата, негромко позвал второй. — Ребенка забери!

Третий солдат, выйдя из «секрета», забросил автомат за спину и, разжав онемевшие руки Мишки, забрал у того плачущую девочку. Послышался топот.

— Что у вас?.. Откуда визги? — спросил запыхавшийся Васильев, тоже, раскрыв рот, уставившийся на детей.

— Товарищ сержант, вот Заяц вернулся, — тряся на руках девочку, доложил часовой. — Дети с ним… Говорит, к капитану ему надо…

— Заааяц… — протянул Васильев. — Живой… Ты совсем охренел, гаденыш? — зашипел сержант. — Ты что творишь, сучёнок?

— Тамара идти не может, она ногу повредила. Помогите ей. Полинка хочет пить, есть и спать. А Колька… — Мишка, обернувшись, посмотрел на опустившего голову пацана. — Маленький он еще. Ему бы переодеться… Я к капитану! — Мишка, тяжело поднявшись на ноги, развернулся, чтобы рвануть в сторону расположения, но не успел.

— Стоять! — раздался рык Васильева над головой. — Ты шлялся неизвестно где, а теперь к капитану? Арестовать его! — кивнул на Мишку головой Васильев.

— Сержант, ты охренел? Я на разведку ходил! Мне к капитану надо! — Мишка оттолкнул подошедшего рядового. — Сержант, не заставляй со своими драться! Отведи к капитану, потом арестовывай, сколько влезет!

— Нет, Заяц, это ты охренел вконец! — обретя дар речи, прошипел сержант. — Я тебя щас шлепну здесь, как перебежчика… — шипел сержант, доставая пистолет из кобуры и снимая его с предохранителя.

— Ну давай, сержант, шлепни! — взъярился Мишка. — Шлепай! И капитан никогда не узнает, где фрицы танки держат! И все здесь сегодня, в крайнем случае — завтра, сдохнут! Все! И ты, и он, и он, и он, и они! — тыкая в каждого пальцем и брызгая слюной, орал Мишка. — Если бы не ребята, хрен бы ты увидел, как я пришел! Ну? Чего замер? Шлепай! — развел Мишка руки в стороны, открывая грудь.

— Какие еще танки? Ты что мелешь, щенок? — просипел сержант. — В нашем направлении все чисто!

— Пятнами покрашенные. Сами светло-коричневые, и пятна зеленые на них. Башня плоская, почти квадратная, и сам танк весь острый, углами, — раздался тихий Томкин голос. — Они новые, чистые. Совсем без царапин.

— Тигры… — пробормотал часовой.

Мишка, шагнув к часовому, взял у него Полинку из рук и сунул растерянному Кольке, а сам подошел к Тамаре, протягивая ей руку.

— Вставай, — потянув девочку за руку, он помог ей подняться. — Прыгай на закорки, — подставив ей спину, Мишка поймал ноги вскочившей ему на закорки девочки, и, ухватив ее поудобнее за ляжки, скомандовал Кольке: — Коля, пошли. Сержант, мы к капитану, — не оборачиваясь, сообщил он так и стоявшему с пистолетом в руке сержанту.

Глава 9

Дверь блиндажа от резкого толчка ногой распахнулась и ударилась о стену. Капитан подскочил на топчане, пытаясь продрать глаза.

— Капитан, вставай. Мы с новостями, — секундная пауза и тяжелое хриплое дыхание, прервавшее кашлем. — Плохими.

Капитан потер уши — пора начинать нормально спать. Уже и детский плач мерещится… Следом пришла мысль — Заяц? Откуда взялся? И новости… плохие?

Капитан вскочил с лежанки и запалил самодельную лампу. Перед ним стоял Ростов собственной персоной, державший на закорках девочку, и из-за его спины раздавался детский плач.

— Миша, пусти меня, — попросила девочка, и Мишка помог ей удержаться — на одну ногу, завязанную какой-то тряпкой, девочка не наступала. За ними обнаружился мальчишка поменьше, державший на руках ребенка трех-четырех лет.

— Здравствуйте, — робко произнесла девочка, опираясь на Мишку.

Абсолютно ошалевший капитан с раскрытым ртом разглядывал ребят, ввалившихся в блиндаж. Все как один мокрые, грязные, разве что девчушка на руках чуть почище — видать, берегли дите. У старшей девочки губа прокушена несколько раз, распухла, и кровь на подбородке, а по грязным, в разводах, щекам светлые полоски кожи, промытые слезами. И взгляды… Мальчишка явно испуган, взгляд затравленный, мечется. Зато двое старших глядят одинаково: угрюмо, мрачно, с вызовом. И ладно еще у Ростова, но у девочки взгляд…

Капитан потянулся за гимнастеркой, когда в блиндаж следом за ребятами ввалился Васильев.

— Товарищ капитан… — начал он, но был прерван.

— Погоди, сержант. Миша, посади девочку и рассказывай, — натягивая гимнастерку, сдвинув брови, проговорил капитан.

— Николай Егорыч, вода есть? Полинка пить хочет, — проговорил Мишка. — Она сутки без воды и еды.

— Васильев, крикни часового. Пускай детей накормят и разместят пока где-нигде, хоть у поваров, хоть у санитарок… Потом разберемся, — встал капитан. — Девочку надо вынести?

— Томку? Нет, — покачал головой Мишка. — Она нужна.

— Рассказывай тогда, — уселся за стол капитан и уставился на Мишку.

— Фрицы танки собирают. Много. Сегодня утром или завтра уж наверняка пойдут в наступление. С нашей стороны линия фронта заминирована. Немцы всю ночь минировали, охраняя своих саперов. По лесу шатались. Как начнут наши танки выходить, первые точно подорвутся, даже не вступив в бой, — выдал сумбурную информацию Мишка.

— Информация точная? — нахмурился капитан. — Не преувеличиваешь? Смотри, Миша, все очень серьезно!

— Нет, поиграться захотелось! — огрызнулся Мишка. — Капитан, времени нет на игрушки! Все здесь сдохнем, а я жить хочу! Своими глазами видели и фрицев, и танки!

— Сержант, Пономаренко сюда, Лисицына, Божко и Рыжова. Бегом! — рявкнул Черных и, развернувшись к стене, на которой висел полевой телефон, крутнул диск. — Товарищ майор, у меня информация интересная. Давай сюда скорым темпом! — и, вернув трубку на рычаги, крикнул: — Есть там кто?

Простучали сапоги по ступеням, и в дверном проеме возник солдат.

— Рядовой… — но капитан не дал ему договорить.

— Воды принеси, чая и жевнуть чего-ничего, — махнув на него рукой, произнес Черных и снова посмотрел на Мишку. — Сутки шли?

— Да. Но один дошел бы быстрее, часов за шестнадцать. Ребята сильно тормозили, да и, чтобы не рисковать — шумные они — ушел поглубже в лес, и заплутали немного, — пожал плечами Мишка.

— Ребят-то где взял? — поинтересовался капитан, наливая из давно остывшего чайника в свою кружку воды и протягивая ее девочке. Тамара, благодарно улыбнувшись, жадно припала к кружке, но, выпив примерно половину, оставшуюся воду протянула Мишке.

— Там, в деревне, за лесом. Это тетки Глафиры дети. Жалко их стало, погибнут ведь… — взяв протянутую ему кружку, Мишка за три глотка осушил ее и вернул пустую капитану.

— Томка… Тамара, да? — глядя на девочку, улыбнулся капитан. Та смущенно кивнула. — Царица Тамара… — задумчиво произнес капитан. — Как деревня твоя называется?

— Горелинка, — тихо ответила девочка.

— Горелинка… — задумчиво повторил Черных, ища ее на карте. Найдя, чуть присвистнул: — Здоров же ты по лесам шастать, паря… Ты почти пятьдесят километров отмахал, и это по прямой. По лесам да в обход, думаю, все восемьдесят будут.

— Танки по прямой пойдут… — задумчиво сказал Мишка. — Видимо, расчет на то, что на подготовку у нас будет полчаса-час.

— Пока их заметим, пока поймем, что это серьезное нападение, а не пугалка… Минут десять от силы — только в имеющиеся танки заскочить. Даже личный состав толком поднять не успеем… — покачав головой, возразил ему капитан.

В блиндаж зашел Пономаренко с чайником, исходящим паром, и кучей кружек в руках. Увидев подростка, крякнул и двинулся на пацана.

— Ну, Заяц… Сейчас я тебя свежевать буду… — угрожающе прохрипел Степаныч, стремительно багровея.

— Степаныч, остынь! — рявкнул капитан. — Дай сюда чайник и сядь! Сахару принес?

— Принес… — буркнул багровый разведчик и бухнул чайник на стол. Достал из кармана сахар в кулечке и кинул туда же. — Еще и чаем поить этого… — мотнул головой в сторону Мишки Степаныч. — Знал бы, за порогом вылил… — бурчал он, демонстративно садясь на лавку спиной к мальчишке. — Капитан, убирай его из моей команды. Не нужон он мне!

Капитан поднялся, взял три кружки и разлил в них чай. Первую подал Тамаре, протянув ей сахар, который девочка тут же сунула в карман. Капитан покачал головой.

— Доставай обратно, царица Тамара. Малышке прибрала? Не боись, у нее щас и без твоего кусочка одно место слипнется. Сама ешь. Тебе сейчас надо — когда еще поесть удастся, — вздохнул Черных, протягивая кружку Мишке, а затем и Степанычу.

В это же время в блиндаж вошли еще двое: капитан и старший сержант. Поздоровавшись и удивленно косясь на детей, сидящих за столом, присели рядом с разведчиком.

— Сейчас майор Федотов подойдет, и начнем, — протягивая им кружки с чаем, проговорил капитан.

— Чего у тебя за дело-то, капитан? Время полчетвертого… — зевнув, пробормотал пришедший капитан.

— Познакомьтесь для начала. Комбат Лисицин Федор Юрьевич, старший сержант минометного отделения Рыжов Сергей Дмитриевич, Пономаренко Семена Степановича вы знаете… — начал Николай Егорович.

— Я Божко Игнат Борисович, старший саперного отделения, со мной майор Федотов Руслан Яковлевич и сержант Васильев Григорий Иванович, — раздался от двери веселый голос. — А чай всем раздают? О! С сахаром! Обязательно буду! — протянул руки к кружке и, ухватив сразу три кусочка сахара, представился молодой капитан с забавно торчащим из-под пилотки чубом.

— А это Ростов Миша, наш новый разведчик, и?.. — вопросительно взглянул на Тамару Черных.

— Руденко… — пискнула Тома.

— Руденко Тамара, — закончил капитан. — Ребята, рассказывайте сами.

Тамара подняла глаза на Мишку.

— Я так думаю, что немцы готовятся к большому танковому наступлению, и именно на нас, — мрачно начал Мишка.

— А я так думаю, что к стенке тебя и расстрелять, как дезертира, — буркнул Степаныч. — Думает он!

— Капитан, ты здесь нас собрал вот этого послушать? — поддержал Степаныча Васильев.

— А ну тихо! — грохнул ладонью по столу Черных, покрываясь пятнами. — Если, Гриша, твои раздолбаи прое… пропустили несколько десятков фрицев у себя под носом, а твои, Степаныч, взвод танков не заметили, он, — Черных махнул рукой в Мишкину сторону, — не виноват! Молчите и слушайте! Будем решать, как выкручиваться станем! Миша, продолжай!

— Сегодня ночью по нашему краю фрицы массово минировали поле. Думаю, противотанковыми минами — они большие были, круглые. Насчет противопехотных не знаю, но, возможно, ими тоже, — продолжил Мишка.

— Насколько массово? И как далеко от нас? — задал вопрос Божко. — Откуда узнал?

— Сам видел. От нас… не знаю… метров двести от края поля. А массово… Я насчитал тридцать семь, потом сбился. У каждого рюкзак был с минами, — задумчиво отозвался Мишка.

Божко присвистнул и, подскочив к двери в блиндаж, открыл ее и гаркнул:

— Емельянов, Сидоренко! Срочно взять десяток ребят и проверить поле боя на расстоянии от ста до трехсот метров на наличие мин! Доложить немедленно!

— Есть! — раздалось снаружи, и сапер плюхнулся на свое место.

— Дальше, Миша, — мрачно попросил Черных.

— За Томкиной деревней, возле реки, немцы скрытно собирают танки. Огромное количество. Танки охраняет очень много немцев, в том числе, судя по всему, и большие чины. Настолько боятся огласки, что в деревню ни ногой. Но! Позавчера вечером всем жителям было велено застелить постели чистым бельем и приготовить обед, побольше и повкуснее, а самим убираться из домов. Наверняка фрицы войдут в деревню и расположатся в ней, а сегодня утром начнут наступление, — выдал Мишка.

— Ты танки видел? Или бабушка сказала? — насмешливо спросил его Степаныч.

— Я видела, — вмешалась Тамара. — Четыре дня назад их было сорок семь штук. Они их каждый день подгоняют понемногу, но постоянно. Гонят по три, четыре, редко по пять штук… Мы с Колькой два дня их караулили, на поле в пшенице прятались и следили.

— Четыре дня назад? А три дня назад что было? — спросил майор. — Следить перестали? Почему три дня назад не посчитали? И откуда уверенность, что их не перебросили в сторону Обаяни?

— Невозможно было посчитать, — покачала головой девочка. — Там фрицев понаехало столько, что не подберешься. Мы на пригорок забирались, и оттуда смотрели, как подъезжают.

— А то, что танки не перебрасывали… Сутки назад они очень хорошо охранялись, — подхватил Мишка, и рассказал, как пытался подобраться к танкам. — Там действительно не подберешься. И разглядеть что-либо невозможно — их маскируют очень хорошо.

— А что за танки? — спросил Рыжов. — И только танки?

— Нет, не только, — покачала головой девочка. — Приезжали и крытые полуторки, с них ящики какие-то выгружали, тяжелые — один ящик по четыре немца таскали, и еще люди с них выпрыгивали. И еще машины странные были, эм… — девочка задумалась. — Они машины… Только… у них трубы такие торчат… — попыталась объяснить она.

— Зенитки? — задумчиво предположил Рыжов. — Много их было?

— Я видела двенадцать… Но мы там не целыми днями сидели. Мамка нам туда ходить запретила, когда мы ей про танки сказали, так мы туда часа на два бегали, поглядеть и обратно, — опустив голову, почти прошептала девочка. — Я не знала, что мы к вам попадем, я бы лучше смотрела…

— Все хорошо, Тамара, — подбодрил девочку майор. — Ты и так нам очень много рассказала. А танки какие были, можешь сказать?

— Такие… острые. У них башня как квадратная, вся в углах, а сверху люк возвышается. И сами они все в углах. Светло-коричневые, и темными зелеными пятнами покрашены. Новые, на них царапин и вмятин не было, — наморщив лоб, вспоминала девочка. — Но танки разные. Там еще и другие были. Не такие… острые. У них башня тоже приплюснутая, но спереди круглая, а сам перед… как будто ножом его срезали, — пыталась объяснить Тамара.

— Первые — Тигры, однозначно… А вторые… Пантеры? — задумался майор. — Тамара, а каких больше? Острых или округлых?

— Не знаю… — покачала головой девочка. — Сперва округлых было больше, потом острые поехали, потом ехали и те, и другие…

— Миша, а почему ты думаешь, что наступление будет сегодня? — посмотрел на пацана майор.

— Вчера утром, на рассвете, когда мы в лес забежали, в деревню немцы въехали. Мы едва успели, хорошо, туман был, — начал Мишка, но Тамара вскинулась, вцепившись в его руку.

— С чего ты взял? Мамка с Ваней уйти собирались… Если немцы въехали… Ты врешь! — Тамара, всхлипнув, уткнулась в ладони.

— Том, вам не надо знать было… Я и спорить не стал, когда ты за Полинку вцепилась, потому как гул уже слышал. Торопился я сильно, спорить некогда было — никто бы не ушел, — опустив голову, проговорил Мишка. — Но когда мы в лес забежали, я на дуб лазил, и оттуда видел фары вокруг деревни. Значит, они деревню окружили, чтобы никто не ушел. Думаю, днем они стягивались туда, подвозили все, спали, а как стемнело, начали лес прочесывать, и прочесывали капитально, — Мишка рассказал о своей встрече с немцами на окраине, а Тамара помертвевшим, бесцветным голосом — о своей. Вообще, девочка внезапно замкнулась, и стала отмалчиваться.

В дверь постучали, и вошел один из саперов.

— Игнат Борисович… Простите. Разрешите доложить?

— Емельянов, быстрей рожай! Что там? — встревоженно вскинулся Божко.

— Хреново там, товарищ капитан. Сильно хреново. Сто пятьдесят метров — и мины как горохом. И пехотные, и танковые. Мы выйти не сможем, а нас как в тире… — вытирая потное лицо пилоткой, проговорил Емельянов.

— А разминировать? — мрачно спросил Божко.

— Дня три… — покачал головой Емельянов. — Всем отделением.

Каждый из присутствующих мрачно выругался.

— Так, Емельянов… — выдохнув, начал Божко хриплым голосом. — Поднимай всех, кого сможешь. Разминируйте полосами, так, чтобы танк прошел. Ставьте маячки, где разминировано. Нам жизненно важно вывести танки на поле целыми! Понял?

Емельянов, сглотнув и обведя взглядом серьезные, мрачные и бледные лица командиров, кивнул.

— Бегом! Исполнять! — рявкнул Божко. Через секунду сапоги бегущего Емельянова часто стучали, удаляясь.

— Я думаю, ребят стоит отправить кушать и спать. Нам они больше не нужны, — проговорил Черных. Командиры согласно загудели.

Черных высунулся из блиндажа и вызвал четырех рядовых. Одного попросил отнести Тамару в санчасть, остальные пока остались в блиндаже. Мишка отправился к поварам, но вскоре его обогнали бежавшие бегом посыльные с распоряжениями. К тому времени, как он перекусил, все расположение гудело как растревоженный улей. Едва добредя до землянки Степаныча, Мишка стянул с себя мокрые и грязные шмотки, и, не обращая внимания на поднявшихся разведчиков, рухнул на свою койку и вырубился.

Глава 10

Проснулся Мишка от жуткого грохота, сотрясавшего всю землянку. «Началось!» — мелькнула мысль, заставившая его подскочить. Подорвавшись, он быстро натянул форму и попытался выскочить из землянки, но новый взрыв, сотрясший всю округу, сбил его с ног. На голову сквозь неплотно пригнанные бревна посыпались пыль и струйки земли. Поднявшись на ноги, он рванул наружу.

На улице творился ад. Широко раскрытыми глазами Мишка смотрел на бегущих людей. Уши закладывало от грохота, взрывов, криков и стонов. Метрах в сорока от него в земле зияла большая воронка. Сверху раздался жуткий гул. Парень поднял голову. Прямо над ним, в небе, шел бой. Вот ушел в пике подбитый Юнкерс, а чуть левее отбиваются от атак обнаглевших фрицев наши Илы, а выше, над ними, видны «пешки» и Хейнкели. Там и тут, сверкая очередями сквозь дым и странную вонючую взвесь, похожую на грязный туман, поодиночке и парами проносятся истребители.

Мишка широко распахнутыми от ужаса глазами обвел знакомое расположение роты. Люди бегали, суетились… Вот смутно знакомый связист тянет бухту провода… Вот грязный, весь в земле и копоти солдат, пригибаясь и придерживая каску, бегом волокет по земле сразу четыре ящика с патронами…

Парню казалось, что горит сама земля. Все вокруг было закрыто клубами гари и пыли, и многочисленные дымы, пересеченные косыми росчерками горящих самолетов, поднимаются в небо на многие сотни метров.

Оглушенный и растерянный, оглядывался он вокруг. Он представлял себе войну… Но он совершенно не представлял войну! Невозможно представить эти крики и стоны раненых, которых бегом тащили на носилках в сторону медбатальона бойцы хозвзвода, этот гул самолетов над головой, свист бомб, разрывы снарядов… Сам воздух, напитанный огнем, дымом, грохотом, болью и страхом — животным, сверхъестественным страхом — казалось, загустел и превратился в некую субстанцию, поглощавшую в себя бегущих людей без остатка, но, пожевав, выплевывал их обратно как нечто неудобоваримое…

Перед потерянно стоящим и крутящимся вокруг себя парнем то и дело пробегали люди, что-то кричали ему, махали руками… Он не слышал, не понимал… Время для него словно притормозило свой бег. Оно замедлилось, став вязким как смола, почти осязаемым, и казалось, что всю планету вывернуло наизнанку, извергнув ад из ее нутра.

— Воздух! В укрытие! — раздалось совсем рядом, и Мишка, как завороженный, поднял голову вверх. Над деревьями, служившими батальону естественным укрытием, на бреющем полете пронесся Юнкерс, оставляя за собой след из маленьких точек, стремительно приближавшихся к земле. Через секунду земля вспухла разрывами и, смешавшись с воздухом и гарью, бросилась Мишке в лицо…

С трудом снова поднявшись на ноги, ничего не слыша из-за звона в ушах, он огляделся. Вместо землянки разведчиков зияла воронка, из которой торчали занимавшиеся огнем бревна… Чуть в стороне, где прежде стояла палатка, была вывернутая снарядом груда земли, а над ней, метрах в десяти от воронки, на одной из веток висела разорванная окровавленная гимнастерка с торчащей из рукава рукой…

Мимо Мишки проплыли носилки со стонущим раненым. Живот у него пропороло осколком, и белесые, сине-багровые внутренности лезли наружу. Раненый ловил их руками и пытался засунуть в зияющий живот… Запах стоял невыносимый.

Мишка, не в силах оторвать глаз от лезших из брюшины кишок, согнулся в жестоком рвотном спазме. Рухнув на колени и свернувшись в три погибели, он извергал из себя остатки утренней трапезы. Но вскоре блевать стало нечем. Он буквально выворачивался наизнанку от сухих рвотных спазмов, обливаясь слезами и крича, практически воя, и не замечая того. Парню казалось, что он выблюет себе желудок. Но перед глазами у него вновь и вновь возникала окровавленная грязная лапа, пихающая кишки внутрь живота… И он снова скручивался в рвотном позыве.

Чья-то рука подняла парня за шкирку и встряхнула.

— Ты чего тут устроил, пацан? — заорал на него пожилой круглолицый мужчина с кровоточащей глубокой царапиной на щеке. — Ты чего нюни распустил, щенок?

— Нас убьют… Нас всех убьют… — с трудом прошептал пересохшими, потрескавшимися губами Мишка, не замечая текущих из глаз слез, промывавших светлые дорожки на извазюканном лице. — Дядька, я жить хочу!

— Убьют, не убьют! Чего сопли на кулак мотаешь, сученыш? Чтобы думать такого не смел! Еще раз такое услышу, сам тебя шлепну, чтоб не каркал! — орал побагровевший от ярости мужчина, встряхивая Мишку, словно куклу. — Ты на фронте, пацан! И сомнениям и слезам тут не место! Плакать надо было мамке в подол, а тута неча рыдать! Тут верить надо, слышь, пацан? Изо всех сил верить в Победу, в жизнь, в будущее! Слышишь меня, пацан? — снова встряхнул дядька парня. — Слышишь?

— Слышу… — прошептал Мишка, тяжело сглатывая горькую, пахнущую дымом и порохом, слюну.

— А коль слышишь, сопли утер! Пошли давай быстро! Там раненых сестрички с поля боя вытаскивают, их в санчасть надоть!

И, отпустив Мишкин ворот, солдат поднял с земли носилки и сунул их Мишке, сердито толкнув его в спину.

— Давай, боец! Пошел!

И Мишка пошел, а затем побежал.

Тамара, едва уснув рядом с братом и сестрой, испуганно подскочила от близкой канонады. Следом проснулись и младшие. Полинка испуганно разревелась, зовя маму. Кое-как успокоив сестру и оставив ее с Колькой, забившимся в угол палатки медсестер, она выскочила наружу.

Где-то недалеко начинался бой. Над ней, скрытые ветвями вековых деревьев, беспрестанно пролетали самолеты. В воздухе явственно ощущался запах гари и дыма. И в небе, и на земле то и дело раздавались взрывы. Они были настолько близкими, что дрожала земля под ногами. Тамара испуганно оглядывалась, ища взглядом хоть кого-нибудь… Но остановить и спросить пробегавших мимо людей было невозможно. Тамара кидалась то к одному, то к другому, но от нее отмахивались, словно от назойливой мухи, и бежали дальше. Растерянная и испуганная девочка дошла до входа в лазарет и замерла, не решаясь войти.

На пороге возникла дородная женщина лет сорока в белом халате с тазом грязной воды в руках.

— И таки чего ты ждешь? Уж не маны ли небесной? — обходя девочку и выплескивая из таза воду, поинтересовалась она. — Деточка, не делай тете Розе нервы! Евреи ее сорок лет выпрашивали, да и упала она лишь однажды. И я тебе совершенно точно заявляю, что с тех благословенных пор уж сколько веков прошло, а таки больше ничего, окромя бомб, оттуда, — подняла она вверх палец, — не сыпалось, — с акцентом и грассирующей «р» протараторила санитарка.

— Тетя… Там что, бой? — уставившись на нее огромными глазами, испуганно спросила Тамара.

— Боже мой, деточка! Ты вгоняешь меня в гроб и даже глубже! Конечно, краковяк танцуют, спешат тетю Розу порадовать. Думают, шо мене тут скучно, шоб они вечно так скучали, как тетя Роза тут скучает! — отозвалась женщина. — Таки шо ты стоишь, я тебя буквально в волнении спрашиваю? Ждешь, пока тетя Роза тебе особое приглашение выдаст? Ну таки вот тебе приглашение, — сунула ей женщина в руки таз. — Ступай в лазарет, быстро! Бинты скручивать шо, по-твоему, только тетя Роза станет? Ой, вот только не надо делать мене нервы! Таки я совершенно не понимаю сегодняшнюю молодежь! Я, деточка, не успею, у тети Розы не десять рук повыросло! — и, подталкивая в спину хромающую девочку, тетя Роза сопроводила ее в угол лазарета, где на расстеленной прямо на полу простыне высилась горка выстиранных бинтов.

— Тетя Роза! А сюда бомбы не прилетят? — с тревогой спросила Тамара, когда без умолку трещавшая женщина наконец ненадолго замолчала, пересчитывая полученные простыни.

— Шо ты спросила у тети Розы, деточка? — пересчитав простыни, повернулась к ней женщина.

— А бомбы сюда не прилетят? — скручивая бинт, повторила вопрос Тамара.

— А шо такого им тут понадобиться может? Разве шо старая тетя Роза привлечет их изощренное внимание, — присаживаясь на низенькую табуреточку и беря в руки бинт, проговорила она. — Таки я, конечно, сильно понимаю, шо даже бомбам хочется, чтобы тетя Роза обратила на них свое внимание, но что такое очередь, знают и они. К тете Розе, деточка, не только вся Одесса в очередь записывалась и терпеливо ждала, к тете Розе откуда только не приезжали в очередь записываться, и все таки терпеливо ждали, когда тетя Роза совершенно случайно найдет для них время освободиться. А я тебе так скажу: очередь у тети Розы просто таки огромная, и бомбы я пока в список не записывала. Вот ты мне таки объясни, деточка: ну на шо тете Розе в очереди те самые бомбы сдались? Красивые платья им необходимы? Тетя Роза очень сильно сомневается, шо бомбы таки кто-нибудь решится пригласить на бал. Так зачем им к тете Розе, я вас спрашиваю? А я тебе так скажу: те самые бомбы тете Розе совершенно без надобности, и таки им придется сильно подождать, пока список у тети Розы совершенно не опустеет, — со скоростью пулемета выдала женщина, ловко скручивая бинты.

Тамара против воли улыбнулась. Рядом с этой большой и какой-то уютной женщиной, без умолку что-то говорившей, было спокойно, и уже не пугали звучавшие где-то неподалеку разрывы. Девочка сосредоточилась на скручивании бинтов, уйдя в свои мысли, и лишь иногда поддакивая неустанно тараторившей женщине в ответ на ее регулярное: «Так ведь, деточка? Ну шо ты там себе думаешь?»

А вскоре начали приносить раненых, и тете Розе стало не до болтовни. Она металась между ними, снимая, а где не могла снять, там срезая одежду со стонущих солдат большими ножницами, смывала с них грязь, пыль и кровь, готовя их к осмотру врача и операции, ни на минуту не замолкая и регулярно подзывая Тамару:

— Деточка, ну что ты таки себе думаешь? У тети Розы в тазу давным-давно уже даже не вода, а сплошная жидкая грязь! И каким образом тетя Роза должна обмыть этих прилегших отдохнуть кавалеров, когда тетя Роза совершенно не имеет чистой воды? — добродушно ворковала женщина, продолжая свое занятие. — И таки шо ты мене тут стонешь, точно я тебе приятное сделать собираюсь? На тетю Розу сегодня можешь не рассчитывать, сегодня тебе приятное доктор делать будет, — тут же переключалась она на раненого. — А к тете Розе в очередь запишись, я вас уверяю, шо лет так через семьдесят я таки найду время освободиться и непременно сделаю тебе приятно.

Еще две санитарки, переглядываясь, улыбались на привычное ворчание этой совершенно уникальной женщины, и пытались разговаривать с ранеными солдатами, уговаривая их потерпеть, и между делом тоже подзывали девочку:

— Тамарочка, пожалуйста, там в углу стопка чистых полотенец, — звала девочку санитарка лет тридцати с короткими темными волосами, тщательно закрытыми косынкой.

Едва Тамара успевала подать ей полотенца, с другой стороны неслось:

— Тома, принеси мне чистой водички, пожалуйста, — рыжеволосая молодая санитарка, яркая и фигуристая, ловко управлялась с ранеными, так же, как и тетя Роза, подготавливая их к операционной.

Но Тамара, метавшаяся между санитарками, изо всех сил старавшаяся помочь тем, что было в ее силах, очень скоро заметила, что солдатики, ждавшие, когда у санитарок дойдут до них руки, чаще всего не сводят глаз именно с тети Розы, и из последних сил, скрежеща зубами, бормочут:

— Я таки подожду своей очереди до тети Розы…

А раненых все несли и несли… Уже валившаяся с ног от страшной усталости Тамара давно перестала замечать и доносившиеся до них звуки боя, и дым, и гарь, и взрывы… Они слились со стонами и криками раненых, умолявших о помощи и глотке воды.

Тамара с санитарками металась между ними с кружкой, пытаясь хоть немного облегчить страдания изувеченных людей.

Слегка обмытых, их по очереди забирали в операционную. Два хирурга не выходили оттуда, и только медсестры приносили и уносили людей. Прооперированных и забинтованных укладывали на лежащие рядком на полу палатки матрацы, принесенных с поля боя клали уже на улице прямо на землю — места в палатке для них уже не оставалось.

Часто прибегали прачки, приносили чистые простыни и все новые и новые матрацы, на обратном пути забирая снятую с раненых форму, грязные полотенца и бинты. Полотенца они уже не сушили — так и приносили обратно выстиранные и мокрые.

Поначалу Тамара еще замечала, как женщины украдкой вытирают красными, потрескавшимися, воспаленными от постоянной стирки руками мокрые от слез глаза, но вскоре перестала замечать и это. Девочке казалось, что весь мир сузился до этой душной, пропитанной стонами и кровью палатки, и в мире не осталось ничего, кроме боли, страданий и криков изувеченных солдат.

Медсестры, изредка выбегая из операционной, порой быстро проходили по узким проходам между ранеными, проверяя, как они. Иногда раздавался приказ: «Носилки сюда». Тогда живых максимально отодвигали в сторону прямо на матрацах, беспокоя их и вырывая новые стоны из затихших было людей, а на носилки, разложенные на полу, перекладывали умершего и куда-то уносили. На его место, перестелив постель, укладывали нового прооперированного.

К моменту, когда солнце поднялось в зенит, тетя Роза куда-то убежала, а спустя время на улице рядом с большой палаткой лазарета прибежавшие бойцы принялись натягивать тент. Палатка была забита ранеными до отказа. Теперь людей клали прямо на улице.

Вскоре закончились и матрацы… И хотя впервые вышедший из операционной шатавшийся от усталости врач и ругался последними словами, матрасов больше не было. Людей стали укладывать на одеяла. Но вскоре закончились и они. Теперь раненых складывали просто рядками на расстеленный на земле брезент.

Тамара не заметила, когда стихли звуки боя. Раненых несли и несли. К вечеру их поток увеличился. В конце концов в какой-то момент девочка, в очередной раз споткнувшись, упала ничком и уже не смогла подняться.

Она еще чувствовала, что ее тормошат, что в лицо брызгают водой… Слышала бесконечное бормотание тети Розы, встревоженные голоса медсестер и густой мужской бас, ругавшийся, что его оторвали от раненых ради упавшей в обморок трепетной девицы… Потом она куда-то плыла, все глубже и глубже проваливаясь в спасительную черноту.

Мишка, подталкиваемый в спину, вцепившись в носилки мертвой хваткой, бежал… Бежал туда, где раскаленный диск солнца то всплывал, то тонул в облаках пыли и гари. Низкий гул не прекращался. По мере того, как он приближался к передовой, гул превращался в оглушающий пульсирующий грохот, в котором с трудом можно было различить отдельные орудийные выстрелы, разрывы мин и снарядов. Огромные клубы черного, вонючего дыма и языки пламени, прорывавшиеся сквозь них и их же рождавшие, обложили такое большое пространство, что определить, где начинается линия фронта, со стороны было совершенно невозможно.

Небо было в безраздельной власти пикирующих бомбардировщиков. Они то летали друг за другом по замкнутому кругу, то вытягивались в пересекающиеся линии, расчерчивая небо рисунками смерти. Потом вдруг начинали снова вертеться в хороводе, поочередно сбрасывая бомбы на исстрадавшуюся, стонущую землю. Казалось, десятки, сотни таких хороводов кружат в пылающем небе, танцуя свой страшный танец. И снизу к ним вздымаются столбы дыма и пламени, летят куски лафетов и бревна, словно дополняя их безумные в своем постоянстве движения.

Мишка замер, пытаясь разглядеть, что происходит на поле боя. Подвижные и мобильные тридцатьчетверки всеми силами пытались сдержать тяжелые «Тигры» и самоходные «Фердинанды», за которыми прятались средние танки и самоходки. Даже ему, совершенно не разбирающемуся ни в моделях танков, ни в их видах, было понятно, что выстоять против волны чудовищ, надвигавшихся с той стороны и служивших прикрытием для пехоты, просто невозможно. Их было много… Слишком много!

Казалось, что эти коричнево-серо-зеленые чудища буквально утюжат землю, предварительно выжигая все на своем пути, прокладывая и подготавливая путь пехоте, лавиной двигавшейся за ними. И Мишка вдруг отчетливо понял: если наши позиции не выжгут и не отутюжат бронированные изобретения сумасшедшего гения, то они захлебнутся лавиной, неотступно следующей за танками.

— Парень, ты вообще нормальный? — заорал догнавший его дядька и сильно толкнул Мишку в спину. — Ты чего мишень из себя изображаешь? Убьют ведь! Ползи!

Упавший от неожиданного толчка в спину Мишка вдруг осознал, что вокруг летят пули и осколки. Приподняв голову, он попытался осмотреться. Из ближайшего окопа показалось потное извазюканное в земле и крови лицо медицинской сестры.

— Кто-нибудь, раненого заберите! — закричала она.

Мишка, выставив перед собой носилки, пополз к ней. Пожилой боец оказался быстрее и ловчее. Первым добравшись до сестрички, он протянул руки вниз и ухватил раненого. Поднатужившись, с помощью медсестры вытянул его из окопа. Подползший Мишка развернул носилки и увидел, как медсестра, ловко выбравшись с другой стороны окопа, змеей поползла на поле боя, периодически замирая, вжимаясь в землю и прикрывая голову руками.

— Чего опять рот раззявил? Не парень, а наказание какое-то, — забурчал боец, уже успевший уложить стонущего солдата на носилки. — Берись за носилки, потащили.

Выбравшись из зоны обстрела, дядька остановился, и, сняв с солдата ремень, изо всех сил перетянул ему ногу повыше жгута, наложенного медсестрой.

— Дядь, а это зачем? — следя за его действиями, спросил Мишка.

— Чтобы кровью не истек. Сестричка под пулями сильно затянуть не может — и высунуться нельзя, да и силы не те, бабьи. А ежели у него жила перебита? Покуда до хирурга дойдет, кровью истечь может, — торопливо пояснял Мишке старый солдат свои действия. — А так все же понадежнее. Бери носилки, побежали, — кряхтя, тяжело поднялся он на ноги.

Мишка с дядь Петей, как представился ему пожилой боец, успели вынести и доставить до медчасти восемь раненых и снова вернулись за девятым, когда Мишку внезапно сдернул в окоп солдат:

— Вот ты где… Тебя командир ищет… — заорал он, перекрикивая звук боя. — Давай к нему живой ногой!

Мишка, оглядевшись и сориентировавшись, повернулся, чтобы бежать к капитану, но солдат схватил его за плечо:

— Ты оглох, что ли? Или заблудился? — в ярости заорал он на парня. — Блиндаж там! — показал он рукой в противоположную Мишкиному направлению сторону.

— Сам дурак! — огрызнулся Мишка. — Там блиндаж! — ткнул он рукой в другую сторону.

— Тебя вызывает командир, майор Федотов Руслан Яковлевич, дубина! — проорал ему в ответ солдат. — Туда ступай! Там его блиндаж! — дергая Мишку за плечо, орал солдат.

— Понял! — отозвался Мишка и бегом бросился в указанную бойцом сторону.

Командирский блиндаж он отыскал быстро. Не затрудняя себя стуком или докладом, влетел вовнутрь.

Багровый майор, крепко прижимая к уху телефонную трубку, яростно орал в нее:

— Что значит держитесь? Чем мне держаться, хреном? … Нет у меня больше зубов, товарищ полковник! Из сорока четырех танков у меня осталось восемнадцать, понимаешь? Восемнадцать! А фриц прет и прет! Я чем оборону держать должен? … Нет больше Климова! Сгорел к чертям собачьим! … И Шиванов сгорел! И Зуев, и Коротков! И еще двадцать экипажей! … Да херли толку-то? Лобовую броню Тигров и Фердинандов я тебе противотанковыми пушками пробивать буду? Да иди и пробей! Они ее в упор не возьмут! Тут только мины и тяжелая артиллерия нужны! … Ранены Зайцев и Шевцов! В санчасть еле живых оттащили! … Павел Константиныч, растудыт тебя в коромысло, ты че мне изобретаешь? Какой заслон? У меня половина личного состава уже легла! … Авиацию мне дай! Авиацию! Артиллерию хорошую! И минометы! … Мне не завтра, мне сейчас надо! … На меня немец танки сейчас гонит! Думаешь, он тебя до завтра ждать станет? … Есть выполнять, — майор швырнул трубку на рычаг и тяжело плюхнулся на лавку, медленно проведя рукой по лицу, вытирая пот. — Сууука… Какая же сука… — вдруг бахнул он кулаком по столу. — Ну чем я должен их остановить? Чем? Хером? — все еще не отойдя от телефонного разговора, ругался майор.

Обхватив голову руками, он уставился невидящими глазами в стол.

— Товарищ майор… — робко позвал его Мишка.

— А, Миша… Пришел… Хорошо… — устало подняв на него взгляд, проговорил Федотов. — Жигунов! — вдруг гаркнул он.

— Да, товарищ майор! Звали? — почти мгновенно возник в проходе солдат.

— Зови сюда тех двоих, которых Степаныч оставил, и радиста, — мрачно ответил ему майор.

— Ща! — кивнул солдат и моментально исчез.

— Миша, сколько нужно времени, чтобы дойти до той деревни? Горелинки? — глядя на Мишку уставшим, но твердым взглядом, спросил майор.

— Лесом и быстро — часов шестнадцать, — ответил Мишка.

— Долго… Очень долго… — задумался Федотов. — Надо быстрее, Миша. Намного быстрее. К вечеру, часам к одиннадцати, вы уже должны быть там.

— Невозможно… — покачал головой Мишка.

— Нет ничего невозможного, есть непродуманные действия, — произнес голос за его спиной. Мишка обернулся и встретился глазами с высоким кареглазым мужчиной. — Василий, — улыбнулся он, протягивая Мишке руку.

— Мишка… Михаил, — ответил подросток, пожимая протянутую руку.

— Арсен, — также протянул руку для пожатия стоявший рядом с Василием молодой улыбчивый солдат кавказской наружности.

— Роман, — представился лет на пять старше Мишки серьезный паренек в мешковато сидящей на нем форме и с наушниками на шее. — Радист.

Мишка, пожав руку и ему, кивнул.

— Ну, познакомились? Теперь к делу. Вася, излагай соображения, — серьезно посмотрел на него Федотов.

— Командир, техники полно! Пусть нас закинут туда. Все равно на чем — на самолете, танке или мотоцикле… Я бы и на машине поехал, — задорно отозвался Василий.

— Эээ, дарагой… Самолетом опасно — собьют. Танком — это уже нэ развэдка. Матациклом — слющай, ты адын такой умный, да? Фриц слепой совсэм, да? — покачал в ответ головой более серьезный Арсен.

— Значит, остается машина! — не сдавался Василий.

— Савсэм дурак… — тяжко вздохнул Арсен, качая головой.

— Твои предложения, Арсен? — усмехнувшись на перепалку разведчиков, видимо, уже привычную, спросил майор.

— Ножками, камандир, ножками… — отозвался Арсен.

— Сейчас двадцать минут третьего, — взглянул на часы майор. — В три выйдете. Ножками в быстром темпе вам топать шестнадцать часов. Во сколько вы там будете? — поднял он серьезный взгляд на Арсена.

— В сэмь утра, — отозвался тот.

— Молодец, хорошо считаешь. И нахрена ты мне там в семь утра? — зло прищурился на него майор. — Вы мне там нужны самое позднее в одиннадцать вечера!

— Был бы снег, можно на лыжах… — задумчиво протянул радист.

— Щас, закажу в небесной канцелярии. Глядишь, специально для тебя и насыпят, — вздохнув, отозвался майор. — Роман, сейчас не до шуток. Не успеете — все погибнут, а немцы пройдут вперед и возьмут две армии в клещи, — глядя на съеживавшегося с каждым словом радиста, медленно проговорил Федотов.

— Товарищ майор, а танк — это вариант, — медленно произнес Мишка, задумчиво глядя в пол.

— Заяц, мы знаэм, что ты танки любищь. Но повэрь, дарагой, танк бальшой и щумный. А развэдка должэн быть малэнький и тихий, — закатив глаза вверх, мгновенно возразил Арсен.

— Погоди, Арсен, — остановил его майор движением руки. — Миша, излагай соображения.

— Есть карта? Можно карандаш? — вскинул на него глаза Мишка.

— Да мы туда вчетвером, да еще и с рацией, не поместимся… Миш, про танк я зря ляпнул, правда. Совсем не вариант, — тронув его за плечо, проговорил Василий. — Давай еще подумаем.

— Погоди, Вася, — остановил майор и его. — Он умный малый, у него голова насчет спрятаться и забраться варит так, что тебе и не снилось!

— Как сейчас идет бой? Где танки? — спросил Мишка.

Командир показал на карте. Парень задумчиво поводил по ней карандашом, потом кивнул.

— Командир, а захваченные немецкие танки есть? — вдруг спросил он.

В блиндаже повисла мертвая тишина. Все замерли, уставившись на Мишку с открытыми ртами.

— Ты хочешь прямо на немецком танке к ним въехать? — поражаясь наглости пацана и столь простому и очевидному решению, спросил Федотов.

— Неа… Зачем им танк отдавать обратно? Обойдутся, — мрачно проговорил мальчик. — Все гораздо проще. Вот смотрите. Бой идет здесь. Если наши немецкие танки подвести сюда, то фрицы решат, что это их танки прорвались к нам в тыл. Из них можно еще и популять для достоверности, только так, чтоб наших не подбить, а фрицевскую пехоту можно и чуть цапануть. Нечаянно, — улыбнулся Мишка. — К этим танкам пусть развернутся три-четыре наших танка, и вроде как погонят их. Стреляя по нашим фрицевским танкам и, естественно, промахиваясь. Так эти танки можно хорошо так загнать к немцам в тыл. Сторонкой. Вот так, — показал на карте Мишка. — Отсюда они развернутся и вроде как начнут отстреливаться. Наши танки вроде как побегут, но, оказавшись сзади немецких, смогут душевно так пострелять им в корму. Ну а наши немецкие танки вообще получат полную свободу. Пока фрицы разберут, кто там их танки подбивает, много машин можно вывести из строя, — задумчиво рассказывал пацан.

— А мы все это врэмя, пока они фрицэв бить будут, в том танке сидэть станэм? — серьезно спросил у него Арсен. — А если танк падабьют?

— А нам зачем? — удивился Мишка. — Когда они будут вот здесь, мы к ним прицепимся с левого боку, видно нас не будет за броней. А вот тут соскочим и пойдем потихоньку в деревню. Это я так, чтобы танки зазря не гонять… — смущенно взглянув на командира, тихо добавил он.

— Хм… — обхватив рукой подбородок, задумался майор. — Нагло… Очень нагло… — он пару минут прокручивал в голове Мишкино предложение. Наконец, усмехнувшись и качнув головой, хмыкнул. — А ведь может и получиться! Ну насколько нагло… — снова с восхищением в голосе повторил он. — Жигунов! — гаркнул он.

— Звали, товарищ командир? — словно черт из табакерки возник в дверях Жигунов.

— А ну-ка, дорогой, позови-ка мне сюда безлошадных командиров танковых экипажей, — приказал майор. — Бегом!

Через пятнадцать минут двенадцать серьезных мужиков внимательно выслушивали командира. Поняв, что именно он им предлагает, мужики сперва уставились на него большими глазами, но, сообразив, заулыбались.

— Значит, командир, — водя желтым от махорки пальцем по карте, проговорил невысокий коренастый мужчина в годах с забинтованной рукой, висящей на перевязи, — вот так сторонкой обойти, вроде в догонялки играют… и зайти им прямо в хвост? И они спокойно пустят?

— А чего им свои-то танки и не пустить? — отозвался второй танкист. — Мы ж на ихних Тиграх и пойдем. Зайдем им за спину… — и вдруг замолчал, что-то яростно соображая. — Командир… Так что же это… Они ж впереди будут… А мы — сзади? Вот прям сзади? — удивленно глядя на майора, медленно проговорил он.

Майор, ухмыляясь и следя за реакцией танкистов, молча кивнул. По лицам танкистов начали расплываться кривые злобные улыбки, в глазах медленно разгоралась жажда мести.

— И мы их прямо в жопы… Как в тире… — с восторженным придыханием почти прошептал танкист.

— Это самоубийство, — покачал перевязанной головой третий, и широко улыбнулся. — Мой танк почти починили, товарищ майор. Жаль его, конечно, но в серьезный бой он не сгодится, а вот для отвлечения… Вполне!

— И мой тоже, — отозвался еще один танкист.

— А мой всё… тю-тю… — развел руками другой, с обожжённым лицом. — Но за Сеню я с Тигра знатно отомщу, — потирая руки, криво ухмыльнулся он.

Мишкин план начинал стремительно воплощаться в жизнь.

В половину пятого вечера три немецких Тигра и одна Пантера каким-то образом оказались в тылу русских, просто чудом не напоровшись на мины. Правда, их быстро заметили и, едва не расстреляв, но, как всегда промахиваясь и бездарно тратя боеприпасы, захватить и даже подбить не смогли. Правда, упорства русским было не занимать, и они упрямо погнались за танками.

Немецкие командующие, внимание которых привлекли странные гонки танков на левом фланге, забыв о поле боя, смеялись над потрясающей глупостью русских. Ведь невооруженным глазом видно, что экипажи танков попросту дразнят и завлекают этих глупых русских в ловушку. И те с такой легкостью попались на удочку! Немцы, не отрываясь от созерцания гонок и делая ставки, попадут русские хоть раз или нет, следили за «догонялками». Немецкие танки то прибавляли ход, отрываясь от русских — по всей видимости, подбитых (слишком тихий ход был у этих Т-34, да и дымили они что-то очень уж сильно), то почти останавливались, словно поджидали противника, и, когда русские, уже догнав, начинали наводить орудие, чтобы расстрелять немецкие танки практически в упор, резко ускорялись, виляя в сторону. В результате выстрелы русских бездарно уходили в «молоко». Но те не сдавались, и упрямо продолжали преследовать танки великой Германии. Командиры панцерваффе даже дали приказ не стрелять по ним, и взять в плен упрямцев живыми. Смеялись до тех пор, пока Т-34, беспрепятственно подойдя едва ли не вплотную к их расположению, вдруг напрочь забыв про танки, которые догоняли, не открыли по ним огонь. Немецкий командующий умер, так и не увидев, как три Тигра и Пантера, зайдя в хвост танкам великой Германии, принялись методично и неспеша их расстреливать.

Пока немцы разобрались, в чем дело, пока отдали приказ на расстрел своих собственных танков, те успели уничтожить тридцать два немецких танка и пять Фердинандов.

И никто, наблюдая за гонками танков, не заметил, как в какой-то момент от них отделились четыре человеческих фигуры и нырнули в обожженую рожь.

После такой наглой, подлой и коварной атаки русских немецкое наступление захлебнулось. В этот день бой был закончен.

Все шесть экипажей танков, участвовавших в беспрецедентной операции, остановившей наступление фашистских захватчиков и давшей возможность подойти подкреплению Советской Армии, получили звание Героя Советского Союза посмертно.

Глава 11

Спустя три дня Советская Армия перешла в наступление. Танковый батальон, точнее, его остатки, ждал пополнения и переправлял раненых в тыл, в госпиталь. С одной из машин в тыл по приказу командующего фронтом должны были отправляться и дети.

Коля и Полинка безропотно залезли в машину, а Тамара ехать отказалась наотрез.

— Никуда я не поеду, — глядя исподлобья на хирурга, усаживавшего их в машину, мрачно проговорила Тамара.

— Милая, здесь война! Фронт! — горячился доктор.

— Я в тыл не поеду! — упрямо твердила Тамара.

Отчаявшись справиться с девчонкой — не силой же ее в машину запихивать — он, схватив ее за руку, отправился к майору. Постучавшись, вошел в командирский блиндаж.

— Товарищ майор, разрешите обратиться? — не обращая внимания на собравшихся в блиндаже капитанов и сержантов, срывающимся голосом спросил он.

— Что у тебя? — отрываясь от карты, которую они рассматривали с Черных, Степанычем и Божко, повернул к нему голову Федотов.

— У меня… Руслан Яковлевич, у меня вот! — дернув за руку, выпихнул он вперед Тамару. — Отказывается ехать в тыл, видите ли!

— Почему? — нахмурился майор.

— Я никуда не поеду, — мрачно и спокойно глядя на майора, повторила Тамара.

— Ты хочешь вернуться домой? Тамара… — начал было майор.

— Я хочу остаться в отряде. Я иду с вами, — перебила его девочка.

— Это невозможно, — бросая карандаш на карту и выпрямляясь, майор очень серьезно смотрел на девочку. — Здесь война, Тамара! Мы не играем в игры!

— Я догадалась. В тыл не поеду. Засунете в машину силой — выпрыгну по дороге. Умудритесь довезти до города — все равно сбегу и найду вас, — девочка была смертельно серьезна. Карие глаза прямо и смело впились в лицо Федотова. — Хотите проверить, товарищ майор? — выделила она обращение голосом.

— Тамара… — майор присел перед девочкой на корточки, взяв ее за худенькие запястья. — Здесь война. Здесь убивают. Мы воюем за то, чтобы вы жили, — попытался уговорить девочку майор. — Детям на войне не место.

— А кому место? Вам? Или им? — мотнула она головой в сторону стоявших возле стола и смотревших на них мужчин. — Или, может, тете Розе здесь место? Или медсестрам, что вытаскивают вас из-под огня? Кому? — худенькая грудь девочки часто вздымалась, но это было единственным, что указывало на ее волнение. Голос и лицо были абсолютно спокойны.

— Тамара, ты ребенок! А мы все — взрослые люди! — привел контраргумент Федотов, вставая и глядя на девочку сверху вниз.

— Я пионерка! — гордо вздернула подбородок девочка. — Я клятву давала!

— Ты три дня провела в госпитале. Хочешь быть медсестрой? — выпустив ее руки, и возвращаясь к столу, жестко спросил Федотов. — Тогда тебе тем более следует отправиться в тыл и закончить курсы медицинских сестер. Товарищ Макаров не возьмет тебя без образования! — хирург активно закивал.

— Разведчицей, — спокойно произнесла девочка.

— Что? — вылупил на нее глаза майор.

— Я хочу быть разведчицей, — вскинув голову и глядя на него снизу вверх, повторила она. — И у меня есть неоспоримый плюс — я девочка. Я пройду там, где никогда не пройдут ваши взрослые люди.

— Оставьте ее здесь, товарищ майор, — вдруг подал голос Степаныч.

— Ты в своем уме? — резко развернулся к нему Федотов. — Она ребенок!

— Она уже не ребенок, — покачал головой Степаныч. — Посмотри ей в глаза. Она все равно вернется. Если дойдет живой и невредимой.

— А кто здесь за нее отвечать будет? — взъярился майор. — Сколько тебе лет, Тамара? — резко повернулся он к ней.

— Двенадцать, — с вызовом ответила девочка.

— Я буду отвечать, — подойдя к девочке, положил ей руки на плечи Черных.

— И я, — отозвался Степаныч, опираясь на стол пятой точкой и складывая на груди руки. — Мы все.

— Вы с ума посходили? — переводил взгляд с одного на другого Федотов. — Она девочка! — произнес он возмущенно. — Ее банально деть некуда! Где она будет спать? В землянке с мужиками?

— Придумаем что-нибудь, — серьезно проговорил Черных.

— Отставить! — рявкнул Федотов. — Девочке здесь не место! Машина уже ушла? — обратился он к хирургу.

— Ушла… — вздохнул он. — К вечеру еще четыре подъедут.

— С этими машинами в тыл, ясно? Тамара? — перевел он на нее взгляд. — Это приказ!

— Значит, Мишке можно, а мне нет? — прищурилась на него Тамара.

— Мише почти шестнадцать, и он мальчик! Мужчина! — раздраженно ответил ей майор. — Выполнять приказ!

Фыркнув, Тамара резко развернулась и вышла из блиндажа, гордо вскинув голову.

— Товарищ майор, оставь девчонку, — попросил Черных. — С нее будет толк.

Степаныч согласно закивал, поддерживая капитана.

— Я сам займусь ее обучением, — поправив ус, серьезно сказал он.

— Вы что, не понимаете? Была бы она мальчишкой — да оставляйте! Но она девочка! Зима впереди! Она по снегу будет с нами ползать? Застудится девчонка! Да и возраст у нее такой… ммм… — майор неопределенно покрутил руками. — Созревать она начнет вот-вот. И где она со своими тряпочками будет? Против природы не попрешь! Да и… Вы за всех солдат поручиться можете? Не дело вы задумали, мужики! — сдвинув брови, сердито отчитывал их майор.

— Ну, нужна она солдатам, — мрачно отозвался Божко. — Очень надо с соплёй связываться. Им вон хватит, с кем связаться. Да и Тамара девочка серьезная.

— И упрямая. Подожди, командир, — ухмыльнулся Черных. — Не поедет она в тыл, вот увидишь. Жди сюрприза, товарищ майор.

Степаныч с Божко широко улыбнулись, переглянувшись и согласно закивав головами.

— Девчонку в отряде не оставлю! — рыкнул Федотов и мрачным взглядом обвел ухмыляющихся подчиненных. — И нечего мне тут лыбиться! Делом займитесь.

Тамара, набычившись, под конвоем Макарова шагала к санчасти. Хирург, доведя ее до палатки с ранеными, ухватил девочку выше локтя. Тамара, кинув на него злой взгляд, резко выдернула руку из его руки.

— Я не арестованная! — огрызнулась она.

Хирург тяжело вздохнул.

— Наташа! — позвал он.

Из палатки через минуту выглянула медсестра.

— Да, Сергей Иваныч? — сбрасывая в кучу грязного белья перед палаткой горку окровавленных бинтов, улыбнулась она. — Звали?

— Звал. Пригляди за девочкой, пока не придут машины. С первой же машиной она едет в тыл. Приказ Федотова, — сбагрив девчонку, он быстро скрылся в палатке.

— Том, пойдем, тебя там раненые уж заждались. Ждут, когда ты им письма почитаешь, — весело позвала ее Наташа. — А то машина уж скоро приедет. С ней бы и ответы передать.

Тамара пошла в палатку. Тяжелая атмосфера боли ей совсем не нравилась — раненых было жаль до слез, а помочь она им не могла. Чувство абсолютного бессилия заставляло сжиматься сердце от ненависти, глядя на искалеченных, скрипящих зубами от невыносимой боли совсем недавно здоровых и сильных мужчин.

Вчера, когда первая пришедшая машина привезла почту, Тамара видела, как радовались раненые, получившие весточку из дома. С какой жадностью впивались они глазами в строчки, написанные родной рукой. И как крепко сжимали ослабевшими пальцами заветные треугольнички те, кто не мог их прочесть самостоятельно. Тамара не выдержала, подошла к одному танкисту с абсолютно обожжённым лицом, полностью замотанным бинтами. Она уже знала, что этот человек больше никогда не будет видеть — его глаза сгорели там, в танке… Присев рядом с ним на пол, она предложила ему прочитать письмо.

— Ты только аккуратнее, дочк, открывай, не порви… — хрипло, с трудом прошептал он, чуть шевельнув забинтованной рукой с зажатым в ней письмом в ее сторону.

Тамара, проглотив комок, застрявший в горле и выбивавший слезы из глаз, кивнула головой.

— Я буду очень аккуратна, дядь… — хрипло ответила она и осторожно вынула письмо из сжимавшей его руки.

Прочитав, она аккуратно вложила его обратно в руку раненому.

— Дочка, а мое письмо? Ты мое письмо не потеряла? — с тревогой в голосе спросил сосед, у которого осколок бомбы застрял чуть выше переносицы. Его так и не вынули — такую серьезную операцию в полевых условиях хирург делать побоялся, ждали отправки в тыл, в госпиталь.

— Я… Я поищу письмо… Наверное, оно в другой пачке было… — ответила ему Тамара и бросилась к тете Розе, раздававшей письма.

— Тетя Роза, тетя Роза! — подбежала к ней девочка. — У вас не осталось писем? Для тех, кто погиб? Для них писем не было? — с надеждой посмотрела на нее девочка.

— А на что тебе те письма? — нахмурилась женщина. — Таки это выходит за рамки моего понимания. Люди погибли, и капитаны ответят их родным. Деточка, не стоит забавляться чужим горем, — покачала она головой и отвернулась от Тамары.

— Тот солдат, с осколком… Он… Он письмо ждет, тетя Роза! А ему не пришло, — по щекам Тамары покатились долго сдерживаемые слезы. — Ему нужно письмо, тетя Роза! Он же не видит, у него глаза завязаны. Я прочту ему чужое… Пусть думает, что это ему! — девочка вцепилась в рукав женщины. — Тетя Роза, пожалуйста! Они не обидятся, ведь это… это чтобы он жил, чтобы боролся!

— А имена? Он поймет, что это чужое письмо, — произнесла тихо подошедшая сзади медсестра. — Ты сделаешь только хуже, — покачала она головой.

— Я прочту так, что не поймет, — умоляюще взглянула на нее девочка. — Ему бы хоть капельку радости… Пожалуйста… — почти прошептала она.

— Тетя Роза, вы уже отдали письма погибших? — спросила девушка у санитарки. Та в ответ лишь отрицательно покачала головой.

— Дайте их девочке, — она перевела серьезные грустные глаза на Тамару. — Тамара, прочти несколько. Выбери самое нейтральное, где меньше всего рассказывается о семье, о том месте, где человек жил. Хорошо подумай, что будешь ему зачитывать, а что нет. И только потом отдавай ему письмо. Мне скажешь имя и адрес, чье письмо отдала — я объясню капитану.

— Спасибо! — обрадованная Тамара схватила протянутую ей санитаркой пачку писем и присела за углом палатки читать их. Выбрав одно, она отложила его, а остальные вернула санитарке.

— Спасибо большое, тетя Роза! — сказала девочка и в ответ на кивок непривычно молчаливой женщины помчалась в палатку.

— Я нашла, я нашла! — дотронулась она до руки солдата.

— Дай… мне… — прошептал он, приподняв руку. Тамара вложила ему в руку письмо. Тот жадно схватил его, прижал к сердцу. — Сын… Сын поправился? Что… пишет сестра? — спросил он у Тамары.

— Я не знаю… Я не читала, — ответила девочка, вдруг оробев. Внезапно она поняла, что не просто так он ждал письма… Он ждал известий о сыне. Что-то случилось с его сыном. А с его женой? И как теперь ей выкручиваться? Хорошо хоть сказал, что сестра должна письмо написать…

— Прочти… — ткнул задумавшуюся девочку письмом в плечо солдат.

Это было самое тяжелое чтение для Тамары. Она просто физически ощущала, как с ее языка льется ложь, и чувствовала себя отвратительной обманщицей, произнося выдуманные слова. Она не произнесла ни одного имени, изо всех сил следя за тем, чтобы случайно не назвать никаких подробностей… Закончив читать, она сунула письмо в руку притихшему солдату и пулей вылетела из палатки. Отбежав подальше, девочка рухнула в траву и дала волю слезам.

Спустя время она почувствовала на своем плече чью-то руку. Всхлипывая и вытирая слезы, девочка села, спрятав заплаканное лицо в коленях.

— Он понял, что письмо чужое? — мягко спросила присевшая рядом медсестра.

Тамара отрицательно покачала головой и тяжело вздохнула.

— Он ждал известий о сыне… С ним что-то случилось… И почему-то ждал письмо от сестры, а не от жены… А я обманула… Я смотрела на него и врала ему! Он ждал важных для него вестей, а я врала, врала, врала! — сгорая от стыда, Тамара разрыдалась снова.

— Теперь ты поняла, почему не стоит так делать? — тихонько поглаживая девочку по голове, спросила медсестра.

— Почему? Почему вы меня не остановили? — подняла на нее заплаканные глаза девочка. — Почему позволили?..

— А ты бы в тот момент мне поверила? — склонив голову набок и задумчиво глядя куда-то вдаль, спросила медсестра.

Тамара задумалась, а потом отрицательно покачала головой.

— Через это многие проходят… — тихо, задумчиво произнесла медсестра. — Очень хочется хоть как-то облегчить их страдания. А когда они получают письма… Кажется, что они забывают о том, что им больно, что они ранены, искалечены… Они на несколько минут возвращаются домой, в свою семью, в мирную жизнь… — медсестра замолчала, погрузившись в свои мысли.

— Я хотела как лучше… — шмыгнула носом Тамара. — Я хотела, чтобы он порадовался…

— Знаешь, они умеют радоваться и без писем. Они очень любят стихи, любят, когда им читают, поют… — продолжая задумчиво поглаживать девочку по голове, медленно проговорила медсестра. — Они рады любому вниманию, доброте… Даже просто глотку воды рады, понимаешь?

Тамара кивнула. Из груди вместе с прерывистым дыханием еще рвались всхлипы.

— Сходи к реке, умойся и возвращайся, хорошо? — слегка толкнула ее плечом медсестра. — Только смотри, Тамара… Теперь то письмо — страшная тайна. Смотри не проговорись ему. Поняла? — строго спросила она.

— Конечно… — шмыгнув носом и вытерев слезы ладошками, сказала девочка. — Он не простит…

— Хорошо. Возвращайся, — улыбнулась ей девушка и, поднявшись, торопливо пошла в сторону санчасти.

Умывшись, Тамара вернулась в палатку к раненым. Кто-то просил воды, кто-то бредил, кто-то мерз… Один из солдат, страшно израненный, оставшийся без ноги и еще не известно, смогут ли в госпитале спасти ему руку, другой, уцелевшей рукой ухватил присевшую к его соседу, чтобы напоить того, девочку за руку.

— Тамара… Ты ведь Тамара, да? — хрипло, превозмогая боль, спросил он. Девочка в ответ кивнула. — Посиди со мной, Тамара… Поговори со мной…

Тамара, развернувшись, присела рядом с его матрацем, обхватив колени руками.

— Тарас… Тот, которому ты письмо искала… — он облизнул потрескавшиеся губы. — Дай глоток…

Девочка, с тревогой вскинувшаяся на его слова про письмо, торопливо поднесла раненому к губам кружку с остатками воды. Тот жадно припал к ней, выпив все до капли.

— Спасибо, милая… Меня Федором звать, — представился он. — А Тарас… Он с сорок первого письмо ждет. Как фрицы Ленинград в кольцо взяли, так весточек с оттуда не было… Он с Ленинграда сам. Жена его туда учиться с Минска приехала. Там и поженились… А аккурат перед войной телеграмма пришла — мать у ней заболела сильно, похож, и не выживет. Жена дочку двухлетнюю схватила, да в Минск — хоть с матерью проститься. Аккурат двадцать первого ему телеграмма пришла — доехали, мать при смерти. А двадцать второго… Сама знаешь, — Федор вздохнул и прикрыл глаза. — Тараса на фронт забрали двадцать седьмого, а сына — девять лет мальчишке — он с сестрой своей оставил, больше-то не с кем… Не в детский же дом мальчонку сдавать… — Федор тяжело повернул голову в другую сторону, сжал зубы — видимо, пережидал приступ боли. Лоб его покрылся крупными каплями. — Водички дай… — простонал он.

Подскочив, Тамара бросилась за водой. Набрав полную кружку, она схватила полотенце, и, намочив его, вернулась к Федору. Обтерев ему лицо влажным полотенцем, она, чуть приподняв ему голову, дала напиться.

— Хорошо… — почти прошептал он, облизав губы. — Тряпку на лоб поклади, полегче так-то… А сама садись, как сидела… Хоть поговорю с тобой.

Тамара, положив ему тряпку на лоб, снова умостилась рядом.

— Дядь Федь, а Тарас… Он говорил, что сын у него… с ним что-то случилось… Вы не знаете, что? — сдвинув бровки, спросила девочка.

— Письмо ему от сестры пришло. Еще как в первый-то раз Ленинград бомбили, пацана осколком задело, да сильно. Крови он много потерял. Сестра писала, доктора оперировали, сказали, поправится… Вот Тарас уж два года почти весточки ждет… — закончил свой рассказ Федор.

— Дядь Федь, а вы откуда это знаете? — положив голову на колени и боком глядя на раненого, спросила Тамара. — Вы тоже с Ленинграда?

— Нет… Я со славного города Куйбышева, слыхала о таком? — улыбнулся Федор. — О нем еще песня есть.

— Песня? Какая? Я не слыхала… — с интересом спросила девочка.

— Эх ты… Ах, Самара-городок, беспокойная я… — пропел-проговорил Федор и засмеялся, тут же застонав от боли.

— А! Эту слышала… Так там же про Самару, не про Куйбышев… — разочаровано протянула девочка.

— А Куйбышев — это и есть Самара, — тихонько засмеялся Федор. — А с Тарасом мы полгода в одном окопе… Потому и знаю. И накрыло нас вместе. Пятерых-то наших, похож, насмерть, мне вон ногу оторвало да почикало, а ему вон осколок меж глаз прилетел… Всё, Тамара, ступай, устал я… — вдруг отвернулся от нее Федор. — Ступай…

И сегодня Тамара, расстроенная, войдя в палатку, видимо, ища душевного тепла, на автомате, прихрамывая — нога все еще зверски болела — прошла к самому знакомому ей человеку, Федору, и, усевшись рядом с ним, по привычке обняла колени, умостив на них подбородок.

— Ну и чего ты тявкаешь? — поворачивая к ней голову, тихо спросил Федор.

— Чего? — удивилась Тамара.

— Вздыхаешь так тяжко, говорю, чего? — пояснил Федор. — Водички дашь?

Тамара, подскочив, поспешила за водой. По пути обратно напоила еще двух раненых, снова набрала кружку и вернулась к Федору.

— Так чего вздыхаешь-то? — напившись, снова спросил Федор.

— В тыл меня отправить хотят… — с тоской в голосе пожаловалась Тамара.

— Дак и меня в тыл, — невесело усмехнулся Федор. — Тараса вон утром отправили…

— Вы раненый, а я здоровая! — возразила ему Тамара.

— Так ты девочка. Не место здесь девчонкам… — нахмурился Федор.

— Да? Тогда почему здесь вон Наташа, другие медсестры, тетя Роза, еще куча женщин? Почему? — с вызовом и обидой в голосе спросила Тамара.

— Так они взрослые, а ты еще маленькая совсем… Езжай в тыл, Тамара. Здесь война, фронт… Успеешь еще навоеваться… — хмурясь все больше, проговорил Федор.

— Дядь Федь… Нельзя мне в тыл! — воскликнула Тамара. — Теперь нельзя!

— Это еще почему? — брови Федора взлетели вверх. — Ты это, девк, брось…

— Дядь Федь… Я же пионерка, я клятву давала! Получается, врала? У меня вот тут… — она прижала кулачки к груди, уставившись еще больше потемневшими, какими-то совсем не детскими глазами на Федора, — горит все! Не будет мне жизни, покуда я этим фрицам проклятым не отомщу! За мамку, за Ванечку, за отца, за вас, за Тараса, за них… — кивнула она головой на лежащих рядами раненых. — Не могу я, дядь Федь! Понимаешь?

— Понимаю… — кивнул головой Федор. — Как мстить-то собралась? С автоматом и на танки?

— Нет… — покачала головой Тамара. — Я разведчицей стану. Я девочка, я легко пройду там, где не пройдут взрослые мужчины… Я буду следить за фрицами, а вы их бить станете! Я все найду, до последней гранаты посчитаю! — с яростью, с ненавистью во взгляде сквозь зубы шептала Тамара. — Дядь Федь! Ну вот скажи: ведь разведка — это важно, да?

— Да, Тамара, разведка — это очень важно… — снова кивнул Федор. — Но и очень опасно.

— Так что же, мне, пионерке, выбросить свой галстук, наплевать на клятву, данную мной, растоптать идеалы партии и комсомола, и трусливо спрятаться за спины других? — не отрывая от него глаз, спросила Тамара. — Так, дядь Федь? Пусть другие воюют, пусть другие гибнут, а я в тылу, в безопасности спокойно посижу? Так, да? И кем я после этого буду? Как мне потом людям в глаза-то смотреть? — горячо шептала Тамара, встав перед Федором на колени и сильно прижимая к груди кулачки в глубоком волнении.

— Ты уже все решила, верно? — серьезно глядя на девочку, спросил Федор.

Тамара медленно, но твердо кивнула.

— Я не поеду в тыл, — уверенно проговорила девочка. — Сбегу по дороге.

— А что мешает сбежать сейчас? До отправки машины? — с интересом глядя на девочку, поинтересовался мужчина.

— Я еще не решила, куда спрятаться… — опустив голову, произнесла Тамара.

— Какая же из тебя разведчица, ежели ты в своем лагере спрятаться не можешь? — усмехнулся Федор. — А вообще… Знаешь, где самое надежное место? — хитро сверкая глазами, спросил Федор.

— Где? — вся превратившись в слух, прошептала Тамара.

Солдат поманил ее пальцем, и на ухо прошептал:

— Под кроватью у майора. Там точно искать не станут, — и, слабо оттолкнув девочку, тихо произнес: — Удачи тебе, пионерка Тамара. Бог даст, после войны встретимся. Я уж свое отвоевал, похоже…

Тамара, быстро наклонившись, чмокнула Федора в небритую щеку.

— Спасибо, дядь Федь! Я тебя обязательно найду после войны в Куйбышеве… В Самаре. Обязательно! — прошептала она и поднялась на ноги.

— Погоди. Возьми письмо под подушкой. Там мой адрес и фамилия. Искать легче будет, — усмехнулся он. — Я буду ждать тебя, Тамара. Найди меня, обязательно!

Тамара кивнула, взяла письмо и, спрятав его на груди, помчалась к блиндажам. Спрыгнув в окоп, спросила у солдат, где блиндаж командира разведчиков. Те посмеялись над девчонкой, но блиндаж капитана Черных указали. Притаившись за углом, она дождалась, пока блиндаж опустеет, и, оглядевшись, стрелой заскочила во внутрь. Забравшись под лавку, она пониже сдернула одеяло, свисавшее с нее, улеглась поудобнее и задремала.

Глава 12

Тамару искали весь вечер. Девочка как сквозь землю провалилась. Первым делом проверили все танки, хорошенько встряхнули вернувшегося из разведки Мишку… Парень клялся и божился, что с того утра и не видел девочку ни разу. Майор ругался последними словами, Черных посмеивался, Степаныч довольно поправлял свои шикарные усы… В очередной раз досталось и так злющему на ребят Васильеву, а от того всей роте охранения.

— Товарищ майор, отдай мне девчонку… — в ответ на цветистую ругань после очередного доклада, что девочка не обнаружена, твердил он. — Какую разведчицу я из нее сделаю! — добавлял он мечтательно.

— Степаныч, признавайся, твоя работа? Куда дел девчонку? — бесился майор, меряя блиндаж шагами. — Сказал я тебе, что не возьму ее в отряд!

— Не моя… Но спряталась знатно, молодец! А чего не возьмешь? Мы уж и занавесочку ей в палатке изладили. Ребята место уступили. Станет жить как королевна, в личных покоях, — похлопывая себя по коленям, улыбался Степаныч.

— Царица… Не зря она Тамара, — улыбаясь, подливал масла в огонь Черных.

— В тыл, я сказал! С первой же машиной! — ярился Федотов. — Мне тут только детского сада не хватает!

— Так в чем дело? Ты уже отправил, гляди, — усмехался Черных. — Найди сперва, потом отправишь. Вот тебе и детский сад! Три сотни взрослых мужиков твой детский сад отыскать в расположении не может.

— Найдется, свяжу, и с первой же машиной! — тряс указательным пальцем разъяренный майор. — Устроили мне тут!..

Тамара проснулась ночью оттого, что замерзла. На лавке над ней слегка похрапывал капитан Черных. Выбравшись со своего места, Тамара огляделась. Заметив в темноте лежащую в ногах у капитана гимнастёрку, она тихонько взяла и завернулась в нее. Природа брала свое, и девочка на цыпочках выбралась в ночь.

Часовой, сидя на входе в блиндаж, спал, обняв свой автомат. Тихонько переступив через его ноги, девочка выбралась из окопа. Вернувшись, она так же тихо переступила ноги часового и, поплотнее завернувшись в большую для нее гимнастерку, забралась на свое место. Повозившись, она выбралась снова, аккуратно вытянула из-под головы капитана набитую сеном подушку, и забралась обратно. Согревшись, Тамара снова уснула.

Черных проснулся оттого, что затекла шея. Пошарил рукой по лавке, ища подушку. Не найдя, сел и повозил ногами по полу. На полу подушка тоже не обнаружилась. Зевнув, капитан зажег самодельную лампу и потянулся за гимнастеркой. Похлопав рукой по пустой лавке, он взял лампу и посветил на край лавки. Гимнастерки не было ни на лавке, ни на полу.

В недоумении сдвинув брови, Черных обошел весь блиндаж. Осмотрел вешалку, посветил в углы… Гимнастерки не было. Ничего не понимая, капитан вышел из блиндажа. Часовой дремал, перекрыв выход. Черных тронул его за плечо.

— Давно спишь? — мрачно поинтересовался он.

— Товарищ капитан! Вот тока сморило… На минутку глаза прикрыл! — испуганно вытянулся перед ним часовой.

— Это ты Васильеву расскажешь… Ко мне заходил кто? — растерянно потирая подбородок, спросил Черных.

— Никак нет! Никого не было! — бодро отозвался часовой.

— Так ты ж спал. Откуда знаешь? — усмехнувшись, проговорил капитан.

— Так я ж вход перекрыл. Ежели б кто шел, так непременно толкнули бы… — смущенно потерев нос, глядя на капитана виноватыми глазами, пробормотал тот. — А чего? Случилось, чтоль, чего?

— Случилось… — вздохнул капитан. — Вот, гимнастерку сыскать не могу. Ложился спать, снял. Проснулся — нет гимнастерки… Чудеса, да и только…

— Товарищ капитан, а на крючке глядели? Мож, на крючок как повесили да забыли? — удивленно глядя на капитана, пробормотал часовой.

— Да уж без тебя поглядел… — проворчал Черных, возвращаясь в блиндаж.

Снова осмотрев все углы, он, кряхтя, нагнулся и провел рукой под лавкой. Пальцы наткнулись на ткань, а под ней что-то теплое и… живое? Опустившись на колени, капитан посветил под лавку.

— Да твою же мать… — не сдержав вырвавшегося смешка, в восхищении проговорил капитан, садясь на пол перед лавкой. — Вот вам и детский сад… Царица Тамара, подъем! — гаркнул он во всю глотку, с улыбкой наблюдая за подскочившей от его крика и хлопавшей в испуге глазами девочкой.

— Знаешь, на чем спалилась, Царица? — помогая девочке выбраться из-под лавки, спросил капитан.

— Знаю… — проворчала Тамара, потирая ушибленную голову. — Замерзла я… Не одеяло же у вас забирать…

— Пожалела, значит, меня, — усмехнулся капитан, отряхивая подушку и кидая ее на законное место. — И что мне с тобой делать? — глядя на девочку смеющимися глазами, спросил он.

— В тыл не поеду, — упрямо взглянув на него исподлобья, твердо произнесла Тамара.

— На, одеялом укройся, а гимнастерку верни, — усмехнулся Черных. — Зимой-то куда холоднее будет, чем сейчас.

— Ничего, справлюсь, — закутываясь в одеяло, проворчала девочка. — Что, бежать прятаться? Или хватит уже? — с вызовом взглянула она на него.

— А чего ж ты приказ старшего по званию нарушила, а, Царица? Или приказы не для тебя? — искоса наблюдая за нахохлившейся девчонкой, усмехнулся капитан и протянул ей кружку с давно остывшим чаем.

— Я сразу сказала, что не поеду, — беря кружку, отозвалась Тамара. — Тот приказ не имел смысла.

— Значит так, Царица Тамара… Первый и последний раз предупреждаю: приказы не оспариваются и не осмысливаются, они выполняются. Безоговорочно и быстро. Поняла? — строго произнес капитан. — Еще одно нарушение приказа — и я лично доставлю тебя в тыл. Вопросы есть? Вопросов нет, — хлопнул капитан себя по коленям и поднялся с табурета. — Допивай свой чай и пошли к майору, сдаваться. Только Семена Степаныча с собой прихватим.

Разбуженный Федотов, узрев перед собой Тамару, рвал и метал. Девчонка спокойно сносила все громы и молнии, и, не опуская глаз, с вызовом смотрела на майора. Когда тот, выдохшись, схватил со стола кружку и приник к ней, она совершенно спокойно выдала:

— Я так понимаю, что принята? — даже не поведя глазом, смотрела она на подавившегося водой майора. — Выговор не признаю, потому что он не обоснован и вынесен несправедливо. Могу идти, товарищ майор?

Задыхавшийся от кашля и наглости девчонки багровый майор только и смог кашлянуть в ответ, глядя на нахалку круглыми глазами. А та, развернувшись, спокойно вышла из блиндажа.

— Ну девка! — подскочил довольный как слон Степаныч и, не глядя на майора, припустил вслед за будущей воспитанницей.

Майор снова закашлялся, глядя вслед убежавшему за девчонкой разведчику.

— Говорил я тебе: жди сюрприза, — усмехнулся Черных, постучав по спине кашлявшего майора. — Получи.

— Да пошли вы все… — с трудом смог выговорить Федотов, мрачно глядя на капитана. — Вот только попробуй пожаловаться…

Через день, дождавшись пополнения, батальон вышел на марш. Шли следом за основной армией. Шли по полям сражений, по деревням. Везде и всюду батальон встречал удручающие картины: куда ни глянь, везде были разорение и смерть.

Мишка, шагавший рядом с Тамарой, видел, как девчонка, проходя по знакомым, родным местам, крутила головой по сторонам, порой вытирая слезы, а в ее глазах разгоралась ненависть. Скрипя зубами смотрела она, не отводя взгляд, на бесконечные пепелища, на похоронные команды, собиравшие трупы… Смотрела и запоминала, переполняясь ненавистью к врагу.

Следя за карими глазами девочки, сам Мишка того же не испытывал. Да, ему было жаль погибших людей, жаль раскуроченную технику, жаль сожжённые дома. Он смотрел на немногих выживших, вытиравших слезы, и жалел их. В груди жгло, его душила злоба… Но того, что видел в глазах Тамары, он не чувствовал.

Все испытали облегчение, войдя в лес. В лесу не было тех жутких картин, преследовавших их на всем протяжении пути. Послышались шутки, смех. Люди пытались скинуть напряжение последних часов, шутя и дурачась.

Веснушчатый Димка отстал от своих и шел рядом с Тамарой и Мишкой, развлекая ребят фронтовыми байками. Мишка гоготал в голос, и даже задумчивая Тамара порой не могла сдержать улыбки. Вскоре к хохочущим ребятам присоединились и Арсен с Василием, тоже знавшие немало баек и курьезных случаев.

Василий, до войны успевший поработать, возя грузы по всему Советскому Союзу, и бывший неисправимым оптимистом и балагуром, одну за одной рассказывал истории из своих путешествий, показывая в лицах их участников.

— И вот послали меня, значит, грузы в аэропорт отвезти, самолетом отправлять их дальше, значит, станут. Загрузили. Еду. До аэропорта доехал без приключений. А когда посылали, говорят: ты там аэропорт объедешь, увидишь большие такие ворота, там ангары стоят. Вот туда завернешь, и поедешь к третьему ангару. Понял? Ну а чего не понять? К третьему, так к третьему. Подъезжаю я к аэропорту. Сказано же — объедешь его. Объезжаю. Еду я, еду, вижу: ну… ворота не ворота, а забор закончился. А за ним, в глубине, дорога идет. А я ж в аэропортах никогда не был. Странно мне показалось, что сперва там трава, а потом уж дорога начинается. Ну, думаю, надо так. Или еще не доделали. А я ж на грузовой, колеса большие… Вооот… Короче, проскочил я ту травку, и даже не заметил. Еду я, значит, по дороге, ангары высматриваю. А хорошо! Ночь, тишина, луна по небу круглая катится, звездочки светят… А дорожка ровная-ровная! Педаль газа в пол, машина летит, не качнется! И из меня песня вот прямо просится! Еду, пою, ангары высматриваю. Вдруг сзади за мной два мотоцикла. Обогнали, останавливают. Смотрю, а это милиция. Ну, думаю, разогнался сильно, сейчас штраф выпишут. Выхожу, даю им удостоверение шофера.

— Куда так торопитесь, товарищ Сирко? — спрашивает один.

— Груз везу, товарищ милиционер! Вот, спешу к самолету доставить, а то нехорошо самолет задерживать! — отвечаю.

— Ну а документы на груз у вас имеются? — говорит, а сам странно так на меня поглядывает.

— А как же, — говорю, — конечно, имеются! — и даю, значит, ему документы.

Ну, он документы-то поглядел так внимательно, машину обошел, в кузов заглянул. Возвращается, смотрит на меня так серьезно, и спрашивает:

— А крылья ваши где? Вот второй раз мимо прошел, а крыльев так и не увидал, — и смотрит на меня серьезно так, задумчиво. Ответа ждет.

Ну, думаю, это он из-за скорости про крылья спрашивает. Надо в шутку все переводить.

— А я, — говорю, — товарищ милиционер, так к самолету торопился, что аж крылья отвалились!

— Догнал?

— Самолет-то? Да не, улетел, собака! Но я старался! Вот теперь, пока с вами поговорю, и второй улетит, а крылья уж отвалились. Как догонять стану? — и стою, затылок почесываю.

— А! А то вот мы едем за тобой, да думаем: на взлетную полосу въехал, скорость набрал, шасси в порядке, а крылья выпустить забыл… А они, оказывается, отвалились, — и стоит такой, серьезный-серьезный, удостоверением моим по ладошке похлопывает. — А что ж вы, товарищ Сирко, на неисправном аппарате на взлетную полосу выехали?

Ой, мама! Это я, значит, по взлетке шпарю! А я-то думаю, какая дорога-то ровненькая!

— Как же, — говорю, — товарищ милиционер, аппарат полностью исправен. Продемонстрировать? — и за пояс берусь. Ну, думаю, пропадать, так с музыкой!

А он на меня глаза вылупил:

— Нет, — говорит, — не надо. На слово поверю. Куда так торопился-то?

— Да в аэропорт, к третьему ангару. Самолет ждет. Груз государственной важности, ценный очень! — говорю, а сам думаю: ну все, плакало мое шоферское удостоверение. Хорошо, ежели только проколет…

— Обратно тебе ехать дальше, чем тут до ангаров. Сейчас дойдешь до здания аэропорта, обогни его слева, там увидишь ангары. Езжай между ними, на третьем большая цифра три нарисована. Как выглядит, знаешь, или только свой аппарат изучал?

— Да мамка в детстве что-то показывала. Три — это на червячка похожая? — ну, думаю, играть дурачка, так до конца.

— Точно, она. Вот там выгрузишься, а выезжать будешь в ворота. Еще раз на взлетной полосе увижу — прощайся с удостоверением, — и протягивает мне мою книжечку обратно. — Хотя погоди… — достает химический карандаш и внизу по краю пишет: «Для дальнейших полетов вернуть крылья на место». И отдает удостоверение. — Ну давай, летчик. Теперь я тебя везде узнаю.

Вооот… Вернулся я, значит, в гараж, удостоверение с пометкой показываю завгару, и говорю: милиция велела крылья приварить, а то аппарат считается неисправным. Тот повздыхал, поохал, машину в ремонт поставил… А через неделю вернул мне обратно. С крыльями. Я аж чуть не упал — торчат из-под кабины два крыла, птичьих, чуть изогнутых.

— Еще раз крылья потеряешь, я с тебя три шкуры спущу, — сообщает мне мрачно, а в журнале записывает выговор за утерю крыльев.

А самое-то интересное, что вслед за мной из гаража выезжают другие машины. И все с крыльями птичьими. Гляжу, а лица у шоферов такие… Кинулся я в диспетчерскую, у диспетчера журнал вырвал, читаю, а там каждому шоферу выговор за утерянные крылья.

Дааа… Вот так вот, ребятки… А шофера со мной из-за тех крыльев месяц не разговаривали, а вспоминали мне их аж до самой войны. Так и звать стали — Васька-летчик. А раньше-то я котом был…

Посмотреть, чего молодежь так развеселилась, подтянулся и Степаныч, у которого тоже нашлась в запасе пара баек. Компания постепенно разрасталась, и вскоре солдаты упросили майора остановиться в лесу на ночь. Возле маленьких трескучих костерков они расположились на отдых. Кто-то дремал, кто-то выстругивал ножом ложки из подходящих деревяшек. Комичные байки плавно сошли на воспоминания, и люди постепенно затихали, задумываясь каждый о своем, вспоминая ушедших друзей и близких.

Вскоре лагерь спал, и лишь часовые, сливаясь со стволами, несли свою службу.

Лес кончился, и перед батальоном открылась жуткая картина. Огромное пространство до самого горизонта было заполнено нашими и немецкими танками, а между ними тысячи лежащих, ползущих, сидящих наших и немецких солдат. Одни сидят, прислонившись друг к другу, другие — обняв друг друга, третьи — опираясь на винтовки, с автоматами в руках. Там и тут из воронок вздымаются руки и ноги, словно страшные кусты из ада. Из распахнутых танковых люков торчат обгоревшие торсы, где так и оставшиеся стоять, где пытающиеся выползти из объятого огнем танка…

Танки налезали друг на друга, столкнувшись, поднимались на дыбы, а люди — и наши, и вражеские — гибли, сцепившись в рукопашной, да так и умирали, обнявшись… Фронт ушел вперед, а о них — сидящих и лежащих до горизонта и за горизонтом — должны были позаботиться похоронные команды, неотлучно следующие за фронтом.

Тамара смотрела на страшное поле широко распахнутыми глазами. Смотрела на разодранные в крике рты, на искаженные болью и ненавистью лица. Смотрела на страшные, смертельные раны, на застывшие в кошмарной, сюрреалистичной вечной улыбке обнаженные нереально белые зубы сгоревших танкистов. И понимала, что никогда, до конца жизни, она не сможет простить немцам того, что они развязали эту страшную бойню…

Разглядывая это поле смерти, Мишка вдруг впервые отчетливо понял, что такое война. Не тогда, когда таскал раненых, не тогда, когда ходил в разведку — то все была игра. Он играл. Да, вокруг гибли люди. Но это было… словно не по-настоящему. Он не верил, что может погибнуть сам, что на месте вон того солдата может оказаться Степаныч, а вон там лежать Димка, а здесь, разбросав по грязной траве темные косы, Тамара…

Мишка встряхнул головой, отгоняя возникшее перед глазами видение, и как-то по-новому посмотрел на окружавших его людей. Внезапно до него дошло, насколько ему дороги и строгий Степаныч, и балагур Васька, и серьезный Арсен, и крепко вцепившаяся своими пальчиками ему в руку Тамара… Он снова окинул взглядом поле, усеянное телами павших, наконец осознавая, что, возможно, еще неделю назад и они вот так же стояли и смотрели на погибших товарищей, а сегодня… И кто знает, что будет завтра с ним и его сослуживцами. Нет! Не сослуживцами. Братьями. Отцами. И впервые с того момента, как отца засунули в черный воронок шесть лет назад, Мишка перестал противопоставлять себя другим людям. Он вдруг понял, что земля, на которой он стоит — это его земля, его Родина… И он — тот, кто должен, обязан прекратить этот ужас, остановить смерть, шагающую по ЕГО земле…

Он смотрел… И вместе с лучами поднимавшегося все выше солнца в его душу начинала вливаться ненависть. Чистейшая, звенящая натянутыми нервами ненависть к тому, кто разрушил мирное течение жизни, к тому, кто украл детство у тысяч Полинок, кто заставил взять в руки оружие тысячи Тамар…

Они входили в очередную деревню. На обочине дороги лежал мертвый мальчик лет пяти с разбитой головой, дальше, ближе к деревне, женщина в окровавленном на спине платье с ранами от пуль, рядом с ней годовалый ребенок, раздавленный колесом машины…

В самой деревне вокруг трех машин толпились наши генералы и офицеры. Справа от дороги еще дымился бывший колхозный хлев, закрывая рухнувшими балками обгоревшие тела жителей деревни.

Генералы и офицеры были из штаба фронта, и сейчас составляли протокол о преступлении немецких оккупантов. Плачущая девчушка возраста Тамары, заикаясь и то и дело повторяясь, рассказывала офицерам, что немцы, отступая, согнали всех стариков, женщин и детей, заперли в хлеву, облили сарай бензином и подожгли. Тех, кто пытался выбраться из огня, расстреливали. Сгорело все население деревни. Она уцелела, потому как мать послала ее в овраг нарвать крапивы поросю как раз тогда, когда жителей стали сгонять к центру деревни. У девчонки хватило ума затаиться в крапиве… Там она и просидела больше суток, пока в деревню не вошли наши.

Мишка с Тамарой, взявшись за руки, стояли на дороге и не отрываясь смотрели, как солдаты выносили из дымящейся кучи черных бревен и пепла обгорелые трупы детей, женщин, стариков, и в голове вертелась лишь одна фраза, помогавшая им дышать: «Смерть немецким оккупантам!»

— Миша, как они могли?.. Это же не люди… — тихо проговорила Тамара, глядя на дорогу, стелящуюся под ее ногами.

— Мы побэдим. Мы обязатэльно найдем их, Тамара, — тихо и уверенно отозвался Арсен, безмолвным стражем все время стоявший за спиной девочки.

— Они не должны жить, — вырвалось из самого сердца Мишки.

Батальон шел дальше, туда, к линии фронта. Туда, где предстоял новый бой. А вокруг, на всем пути батальона, на фоне черных журавлей колодцев маячили белые трубы сожжённых сел и деревень. А на дорогу выходили женщины и девушки, которые смогли убежать и укрыться в окрестных лесах. И как же мало их было…

Глава 13

Добравшись до означенного командованием нового расположения, батальон принялся обустраиваться. Разведчики появлялись в лагере только отоспаться, и то на сон им оставалось часов пять, и снова уходили в разведку. Копались траншеи, минировались подходы к расположению. Обустраивались линии обороны. Заняты были все.

Пока противники только прощупывали друг друга, выискивая слабые места и разведывая силы. Возникали небольшие стычки, но серьезных боев не было. Диверсантов ловили и переправляли под конвоем в тыл. Если те выживали.

Степаныч всерьез взялся за подготовку «детского сада». Мишка с Тамарой с рассвета до заката учились рукопашной, метали ножи, стреляли из пистолета, и снова рукопашный. Исползали на брюхах все расположение. В непроходящих синяках ходили оба — Степаныч не собирался жалеть ребят. Особенно сильно доставалось Тамаре — девчонке с большим трудом давалась рукопашная.

— Тяжело в учении, легко в бою, — в очередной раз бросив девчонку на землю или приставив нож к шее, твердил Степаныч. — Ты труп, Царица. Давай еще раз.

В один из дней, выискивая подходящую лежку возле санчасти, Тамара наткнулась на тетю Розу, едва не сбив ее с ног.

— Не бежи так шустро, а то, не дай Бог, догонишь свой инфаркт! — придержав девочку, проворчала та.

Оглядев Тамару со всех сторон, поцокав языком, выдала:

— Ты посмотри, во что она одета! Да Боже ж мой, у нас в таком даже не хоронят! — шлепнув себя ладонью по щеке, воскликнула тетя Роза, глядя на смотревшую на нее недоумевающим взглядом раскрывшую рот девочку. — Ой, деточка, не делай тете Розе нервы! А вдруг в бой, а ты в таком виде! Опозоришь меня перед фрицами. Фриц скажет: «Куда тетя Роза смотрит? Совсем старая хватку потеряла!». А ну сымай это позорище! Стану человека из тебя делать!

— А фриц-то вас откуда знает? — отвисла у Тамары челюсть.

— Ой, деточка! Тетю Розу все знают. Вот в Одессе к тете Розе очереди выстраивались. Ко мне до войны откуда только не приезжали! — гордо подбоченившись, начала тетя Роза.

Тамара, уже не один раз слышавшая про очереди, бесцеремонно перебила женщину:

— Тетя Роза, мне некогда! Я потом, попозже… — и попыталась вырваться от санитарки, но та крепко ухватила ее за руку повыше локтя и повела в свою палатку.

— Ты шо, спешишь быстрее, чем я? Ну-ка, раздевайся! — буквально затащив девочку в свою палатку, сказала тетя Роза, сложив на большой груди свои руки. — Таки шо, и долго мене тебя дожидаться? Время — очень большие деньги, деточка!

Поняв, что спорить с этой женщиной бесполезно, Тамара сняла с себя порядком извазюканную, слишком большую для нее форму. Покачав головой, тетя Роза достала откуда-то портновский метр и принялась ловко обмерять девочку, что-то бормоча себе под нос и записывая только ей понятные символы на бумагу.

— Юбочку вот так сделаем, или чуть короче? — подняла она на Тамару глаза.

Тамара, с удивлением разглядывающая стоявшую на специальной подставке покоцанную швейную машинку, не сразу сообразила, о чем ее спрашивают.

— Что? Тетя Роза, какую еще юбку? — удивилась она. — Мне юбка не нужна. Где я тут в юбке ходить стану? Мне штаны надо. По лесам лазать, по полям ползать… — нахмурилась девочка.

— Та шо за штаны? — всплеснула руками возмущенная до глубины души женщина. — Таки ты же не мальчик! А девочкам разве можно в штанах ходить? Я таки совершенно не понимаю нынешнюю молодежь! Деточка, ну вот ты скажи тете Розе: на шо тебе те штаны сдались?

— Тетя Роза, девочкам и на войне быть не пристало! А штаны удобнее и приличнее. Ну как я в юбке ползать буду? А драться как? А по деревьям лазать? — отобрав у женщины свою форму, принялась одеваться обратно Тамара. — Нет уж. Юбки мы, тетя Роза, после войны носить станем. А нынче штаны в самый раз.

— Та шо ты такое говоришь, деточка! — всплеснула руками санитарка. — Драться? Девочке? Ох, ты вгоняешь меня в гроб и даже глубже!

— Тамара права. Штаны ей сейчас гораздо больше подойдут, чем юбка, — раздался от входа серьезный голос Федотова. — Как вы имеете свое здоровье, тетя Роза?

Пискнув от неожиданности, Тамара, прижав к груди гимнастерку, уставилась на майора.

— Ой, да я никак, пока оно меня имеет! — бодро отозвалась женщина.

— Ну добре! — откликнулся майор. — Там у вас, дражайшая тетя Роза, я видел, есть запасы трофейной ткани. Так вот и успокойте свою душеньку — сшейте девочке скромное платьице для разведки. Такое, знаете, темненькое, с заплатами, — с улыбкой глядя на онемевшую от подобной наглости с его стороны запасливую, словно хомяк, женщину, покрутил руками Федотов. — Ну и чтобы ваше эстетическое чувство прекрасного не пострадало — там же, в обозе, лежит отрез изумительной голубой ткани. Думаю, Царице стоит все-таки иметь и парадный выходной наряд. На всякий случай.

— А вы, товарищ майор, думаете, шо вы не опоздали? — прищурилась на него тетя Роза. — Ну так я вам скажу, шо таки да.

— Я таки думаю, шо не, — серьезно глядя на хомяка в виде женщины, сложил на груди руки майор. — Тот голубенький отрез и сейчас торчит из телеги. Ну шо вы стоите, мое золото?

— А шо мене, тут лежать? — поджала губы «золото». — А шо вам в обозе с утра снадобилось? — невинным голосом поинтересовалась она. — Заскучали?

— А то ж! — согласился майор.

— Ну так я сделаю скандал, и вам станет нескучно, — мило улыбнулась тетя Роза.

— Как вариант — немцам. Им сейчас очень грустно, — ответил майор и, развернувшись, вышел.

Пока тетя Роза приходила в себя и мысленно прощалась с частью своих запасов, Тамара на цыпочках выскользнула из палатки.

Через пару дней, сразу после обеда, Федотов вызвал к себе ребят и Степаныча.

— Значит так, — начал майор, нервно расхаживая по блиндажу. — Есть тут недалеко, километрах в двадцати от нас, маленькая деревенька. И имеются у меня сведения, что там расположился цвет немецкого командования. А еще есть у меня сильное желание накрыть ее артиллерией. Но только в том случае, если в ней не осталось мирных жителей. По некоторым разведданным, их там не осталось, или почти не осталось. Вот это надо выяснить, — майор остановился, взял чайник, плеснул себе в кружку остывшего кипятка, жадно выпил.

— Живет там одна тетка, — продолжил он, посмотрев на три пары глаз, в ожидании смотревших на него. — Зовут ее Матрена. Была она старостой при немцах — ее попросили о том партизаны. От нее и сведения получали. Но вот уже три дня тетка молчит, что на нее не похоже, — майор остановился и серьезно посмотрел на ребят. — Тамара, тебе проще пробраться в деревню. Легенду продумайте со Степанычем. Платьице тебе тетя Роза уже справила, оденешь его. Твоя задача выяснить, остались ли в деревне жители, и если остались, вывести их в безопасное место. Куда угодно: лес, овраг, посадки… Главное — подальше от деревни. Там смотри сама по обстановке, — майор, сверливший взглядом девочку, перевел его на Мишку. — Миша, твоя задача отыскать эту Матрену. Где она живет, объяснит Степаныч. Заберешься в дом, получишь последнюю информацию, в идеале выведешь ее в безопасное место. Не получится — предупредишь об артобстреле. Возможно, даже скорее всего, уйти с тобой она не согласится, но хотя бы укроется в погребе или еще где. Ну да ей виднее. Силой не заставляй, понял? — майор, получив от подростка кивок, снова заложил руки за спину, и, бродя из стороны в сторону, словно маятник, продолжил:

— С вами пойдут радисты. Двое. Тамара, твой позывной «Царица», Миша, твой — «Заяц». Как только получите сведения, сообщите их радистам, и выполняйте задание дальше. Радисты будут ждать вас в условленных местах до рассвета, потом уйдут. На рассвете, если мы не получим от вас сведений, начнется артобстрел. Поэтому любыми путями до рассвета вы должны исчезнуть из Сосенок. Понятно? — майор, остановившись, тревожно переводил взгляд с одного серьезного лица на другое.

Ребята снова кивнули. Подойдя к столу и отхлебнув из кружки, Федотов снова посмотрел на ребят.

— Ребята, вернитесь, прошу вас. Даже если что-то не получится — вернитесь сами. Возвращайтесь по одному, так безопаснее. Секреты предупреждены, вас будут ждать. О радистах не беспокойтесь — ребята опытные, выберутся. Ждать вас они будут максимум до рассвета, потом уйдут, — напомнил майор. И, пожевав губами, все же не выдержал: — Миш, присмотри все-таки за Тамарой. Она девочка, и еще маленькая. Осмотрись сперва сам, и если ей в деревню входить неразумно, пусть лучше останется с радистами. Тогда иди один, — майор тревожно заглянул Мишке в глаза. — Побереги девочку…

— Я справлюсь, — вскинула глаза Тамара. — Мне не нужна нянька!

— Степаныч считает, что вы оба еще не готовы, — голос майора стал отдавать железом. — Миша имеет чуть больше опыта, чем ты, и он старше. Поэтому в вашей команде он будет старшим, и ты будешь слушаться его беспрекословно, поняла? В противном случае отправишься в тыл с первой же машиной. Вы мне нужны живыми, это понятно? — майор явно нервничал.

— Понятно… Простите, товарищ майор, — опустила голову Тамара.

— Товарищ майор, а у нас немецкая форма есть? — Мишка, задумчиво глядевший в пол, вскинул темные глаза на Федотова.

— Полно. Не боишься? Ты ведь языка не знаешь. Или знаешь? — прищурился на него майор.

— Не знаю, — покачал головой Мишка. — Но я и беседовать с ними не собираюсь. В любом случае, если что — пусть лучше за своего примут.

— Смотри сам, Миша. Но это опасно… — задумчиво покачал головой Федотов.

— В моей одежде еще опаснее. Томка сойдет за сироту, за племяшку… А я уже вряд ли. Я уже слишком большой, — задумчиво разглядывая свои руки, проговорил Мишка. — А можно карту посмотреть?

План разработали очень подробно. Подойти к Сосенкам было проще всего со стороны реки. За рекой в сторону деревни начиналась возвышенность, переходившая в удобное плато. Вот на нем и расположилась деревенька. С противоположной стороны за ней тянулось большое поле, заканчивавшееся лесом. Поля простирались и перед ней, прорезаемые небольшими овражками, речушкой, посадками терна и куртинками небольших рощиц. Эти поля тянулись до самой линии фронта. А с противоположной стороны деревню ограничивал большой и глубокий овраг, сплошь заросший кустарниками и деревьями.

Тамара с Мишкой должны были пробраться к деревне со стороны реки, обойти ее до оврага. Один радист оставался в овраге, второй пробирался к лесу и организовывал себе лежку в лесу. Обходя деревню, ребята должны были понять, стоит ли Тамаре входить в нее. Если нет, девочка немедленно возвращалась той же дорогой в расположение батальона, Мишка оставался и пытался найти Матрену. Получив от нее сведения, он пробирался к лесу и обходными путями, передав сведения радисту, вместе с ним возвращался назад.

Если Тамара входила в деревню, он должен был проследить и убедиться в том, что девочка добралась нормально и паника не поднялась, и только потом отправляться на поиски Матрены. Если же Тамару обнаруживали, и она попадала в беду, первоочередной Мишкиной задачей становилось спасение Тамары.

Спустя три часа два радиста, молодой немецкий солдат и девочка лет десяти-одиннадцати с котомкой через плечо выдвинулись в сторону Сосенок.

Добравшись до деревни, они вчетвером внимательно оглядывали освещаемые последними лучами закатного солнца дворы. Они не были тихими. По деревне бродили немцы, то и дело подъезжали и отъезжали машины и мотоциклы. Ветер иногда доносил до разведчиков отрывистые звуки чужой речи. Было видно, что немцы чувствуют себя здесь спокойно и уверенно. Ни одного человека в обычной одежде не наблюдалось.

Чтобы убедиться в том, что Тамаре в Сосенках делать нечего, ребята все-таки пробрались к оврагу. Мишка, пользуясь спустившейся на деревню темнотой, пробрался к задам. В тишине периодически раздавались звуки чужой речи. Переползая от дома к дому, он прислушивался к затихающей деревеньке. Убедившись, что ни в одном сарае нет большого скопления людей, что ниоткуда не раздается детский плач и крики, и так и не услышав ни одного русского слова, он сделал вывод, что жителей в деревне попросту не осталось. Куда они делись — расстреляли всех или куда-то вывезли — оставалось непонятным.

Вернувшись к залегшим в овраге радистам и Тамаре, ожидавшим его, он рассказал им о том, что видел. Тамара хотела все-таки войти в деревню и посмотреть, где и что там находится, но Мишка приказал ей возвращаться в расположение дивизии. Радисты оба решили остаться. Один оставался в овраге, второй отправлялся в лес на заранее оговоренную позицию.

Тамара, повозмущавшись, все же отправилась в обратный путь. Недовольная тем, что ей так и не довелось ничего выяснить, упрямая девчонка, уйдя из-под Мишкиного надзора, свернула в сторону расположения основных сил противника.

Перебравшись по неприметным мосткам через небольшую речку, Тамара где ползком, где короткими перебежками добралась до разбитой гусеницами танков дороги. Скрываясь в некошеной траве обочин, пробралась до выставленного немцами на дороге караула. Вообще, девчонке невероятно повезло: она едва не наткнулась на укрытый в кустах маскировочной сетью пулемет, охраняемый пятью фрицами. На ее счастье, буквально в паре метров от нее раздался негромкий голос, говоривший по-немецки. Тамара, замерев от ужаса, вжалась в землю. Только спустя несколько минут, справившись со страхом, она разглядела и пулемет, и расположившихся в охране немцев.

Кусая губы, девочка лежала в высокой траве и думала, что ей делать. Пробираться вперед было самоубийственно, назад не хотелось. Очень хотелось доказать майору, до сих пор недовольно хмурившемуся при виде девочки, что и она может быть полезной. И даже очень. Хотелось добыть такие сведения, которые окажутся не по зубам взрослым разведчикам. И даже Мишке. Вот тогда майор оценит ее и поймет, что не зря оставил Тамару в отряде. И будет гордиться тем, что у него есть такая замечательная разведчица. И даже позволит вступить в комсомол, а потом и в партию. А самое главное, так Тамара сможет отомстить фрицам за мамку и Ванечку, за отца, за дядьку Федю и Тараса, за всех, кого эти нелюди лишили жизни…

Размышления Тамары прервались звуком мотора, и позади девочки, метрах в десяти, с противоположной стороны дороги из кустов вышли три немца с автоматами. Изменив положение, она наблюдала за происходящим. Коротко переговорив с водителем, один из немцев подбежал к расположению пулеметчиков, что-то крикнув сидевшим в засаде фрицам. Трое поднялись и направились к стоявшей машине, а посыльный, как окрестила его для себя Тамара, побежал вперед по дороге, скрывшись за поворотом.

Оставшиеся пятеро немцев подошли к заднему борту машины и открыли его. Оттуда выпрыгнули еще четверо фрицев. Затем из машины, подгоняемые прикладами, стали выпрыгивать и выпадать старики, женщины и дети со связанными за спиной руками. Даже в темноте Тамара видела и темные пятна на их порванной во многих местах одежде, и запекшиеся раны на мелькавшей сквозь прорехи коже. Люди выглядели сильно избитыми и страшно изможденными, сломленными. Девочка заметила, что среди толпы людей, скапливающейся на дороге, нет ни одного ребенка младше десяти-двенадцати лет.

Людей, вытолкнутых из машины, подгоняя прикладами, выстраивали в шеренгу по трое, связывали между собой и гнали по дороге вперед, туда, откуда им навстречу уже спешили около двадцати фрицев. Точнее Тамаре посчитать не удавалось: они двигались, перемещались, перебегали с места на место, а девочка даже головы толком поднять не могла, опасаясь быть замеченной.

Выгрузив свой живой груз, приехавшие немцы забрались в машину, которая, развернувшись, уехала в обратном направлении.

Тамара, пролежав в траве часа три, видела таких машин с людьми восемь штук. Поняв, что пробраться дальше ей уже не удастся, а людей сюда подвозят далеко не просто так, девочка, дождавшись ухода очередной машины, отползла и, развернувшись, поспешила назад. Укрываясь в тени деревьев и кустарников, растянувшихся небольшой полосой вдоль вившейся по полям дороги, она поспешила в направлении расположения дивизии.

Мишка задами прошел к дому тетки Матрены. Оглядевшись вокруг и не заметив ничего подозрительного, мальчишка скользнул к окну, широко раскрытому по случаю жары. Оттолкнувшись от завалинки и проклиная про себя неудобную немецкую форму, кошкой вскочил на подоконник и осторожно спустился на пол.

Рассеянный лунный свет слабо освещал комнату, наполненную негромким мужским похрапыванием. Поняв, что храпит явно не тетка Матрена, подросток мгновенно покрылся холодным потом. Вмиг вспомнив замечательные, прекрасно сбалансированные ножи, которые они с Тамарой учились метать, мальчишка вздохнул и уже хотел выскочить обратно в окно, но его взгляд упал на край полевой сумки, торчавший из-под подушки.

«Будь там список продуктов, он бы на ней не спал», — мелькнула мысль в голове у мальчишки. Руки враз зачесались. Парень не мог оторвать взгляда от настолько ценного предмета. То, что достать его было почти невозможно, лишь прибавляло сумке ценности в его глазах, откровенно бросая Мишке вызов.

Выдохнув, подросток, боясь даже дышать, снял неудобные сапоги. На цыпочках, тщательно следя за тем, чтобы наступать строго на середину половой доски, плавно перенося вес тела с носка на носок, буквально перетекая из шага в шаг, приблизился к крепко спящему фрицу. Зайдя в густую тень за его головой, прислушался.

Спустя минуту, закрыв глаза и весь обратившись в слух, Мишка начал различать стрекот сверчков, звон комаров, густой, сочный храп нескольких человек, доносившийся из соседней комнаты, отдаленную канонаду… Пока подросток вслушивался, мозг тщательно обрабатывал получаемую информацию. Чуть в стороне от окна хрустнула ветка и едва слышно лязгнуло железо — прошел часовой с автоматом. Собаки не лают, хотя в деревне полно чужих — нет больше собак, и это хорошо. Где-то мяукает кошка, но домой не идет — боится. Значит, хозяев нет даже поблизости. Не беспокоятся куры — видать, всех съели, но и то неплохо: при необходимости можно заскакивать в любой сарай, шума не поднимут.

Парень открыл глаза и взглянул на спящего немца. Фриц крепко спал, лежа на спине. Голова его лежала очень неудобно — вытащи он сейчас сумку, и тот непременно проснется. Закусив губу, Мишка поднял руку и вырвал у себя несколько волос. Перехватив их пальцами так, чтобы кончики волос сильно выступали за подушечки пальцев, он осторожно поднес их к носу немца и пощекотал тому ноздрю.

Немец всхрапнул и… не шелохнулся. Выматерившись про себя и чувствуя, что каждый нерв буквально звенит от напряжения, Мишка повторил процедуру, просунув волосы чуть глубже. Дыхание подопытного изменилось, он вскинул руку, сморщился, потер нос и чихнул. Широко зевнув, фриц, почмокав губами, завозился и перевернулся на бок, натянув на себя одеяло повыше. Повозившись и снова зевнув, он устроился поудобнее и замер, глубоко дыша. Мишка неслышно выдохнул и посмотрел на со страшной силой манившую его полевую сумку.

От возни немца сумка высунулась сильнее, ремешок ее выскользнул из-под подушки и болтался почти до пола. А самое главное — голова немца сместилась в другую сторону.

Подождав, пока фриц засопит, Мишка осторожно потянул за ремешок. Сумка подалась. Не дыша, миллиметр за миллиметром парень вытягивал ее из-под подушки. И когда его сердце уже радостно забилось, а вспотевшие ладони буквально ощущали вожделенный предмет, вслед за сумкой из-под подушки показался пистолет, зацепившийся дулом за ремешок.

Мысленно чертыхнувшись, Мишка попытался освободить ремешок от пистолета, но от чуть более резкого рывка сумка полностью выскочила из-под подушки, потянув за собой и оружие, легко скользнувшее по простыне и устремившееся к полу. Одновременно с проваливающимся в пятки сердцем парень быстро наклонился, совершенно неестественно изогнувшись, ловя падающий пистолет и сумку одновременно. Резким рывком успев прижать оружие к перине и не дав сумке упасть, он толкнул кровать. Немец вздохнул и завозился, поворачиваясь на другой бок, лицом к Мишке. Руки парня, державшие полевую сумку и прижимавшие страшно тяжелый пистолет к перине, оказались прямо перед его носом.

Подросток закусил губу. Если фриц сейчас проснется, он труп. Причем не сразу, далеко не сразу… По его лицу скатилась крупная капля пота, повиснув на носу, прямо над фрицем. Парень, прикрывая глаза, мечтал только об одном — лишь бы она не сорвалась с носа. Немец вздохнул, что-то пробормотал и затих.

Мишка, не отрывая от него взгляда, чуть сместил пальцы и крепко вцепился в рукоятку пистолета. Медленно, по миллиметру, он начал выпрямляться, крепко держа в одной руке пистолет, в другой вожделенную сумку. Чуть отставил ногу назад и плавно перенес на нее вес тела. Наконец смахнул рукавом проклятую каплю. Неслышно, перетекая из шага в шаг, он медленно добрался до окна. Мишке показалось, что прошла целая вечность, несколько часов уж точно.

Дождавшись, пока часовой пройдет под окном, он тенью скользнул в ночь. Притаившись за каким-то кустом и внимательно оглядевшись, мальчишка добрался до угла дома и осторожно выглянул. За домом никого вроде бы не было, но из сенника несся дружный мужской храп. «Солдаты спят, — догадался Мишка. — Значит, есть часовой, и, наверное, не один. Я бы двоих-троих поставил». Засунув мешавший ему пистолет за пояс и перекинув сумку через плечо, крепко прижимая ее локтем, он ждал. Ждал долго. Часовой был, но только тот, который бродил под окнами.

Пропустив в очередной раз часового, Мишка пробрался между сараями и вышел на задворки. Перед ним встала дилемма: выяснить, где находятся жители или вернуться к своим — он кожей чувствовал, что содержимое стянутой им сумки очень важно.

Его сомнения разрешились сами собой — за спиной, в доме тетки Матрены, поднялся шум. Поняв, что пропажа сумки обнаружена, а искать ее будут, Мишка со всех ног рванул к лесу. За спиной начиналась беготня. Раздавались резкие лающие команды, выкрики, затрещали мотоциклы…

Прибавив ходу, Мишка взмолился всем богам: только бы добежать до леса. Там на мотоциклах уже не поездишь. Игнорируя колющую боль в боку и горящие огнем легкие, Мишка бежал так, как не бегал никогда в жизни.

За спиной раздалось рычание мотоциклов. Слишком поздно он сообразил, что первое место, где фрицы будут искать пробравшегося в дом лазутчика — лес. «Надо было бежать к реке», — мелькнула запоздалая мысль.

Тарахтение приближалось. Немцы явно заметили в рассветных сумерках бегущего во все лопатки пацана. До кромки спасительного леса оставалось метров четыреста. «Не успею…» — билась в Мишкиной голове мысль.

Светлеющее на востоке небо внезапно расчертилось всполохами летящих снарядов, раздался свист и недалекие разрывы. От неожиданности парень с размаху грохнулся оземь и понял, что встать уже не сможет. Но и рев мотоциклов неожиданно изменился. Собрав в кучу оставшиеся силы, Мишка с трудом приподнялся на дрожащих руках и перевернулся на бок. Недалеко, там, где еще пять минут назад была деревня Сосенки, бушевал ад. Артиллерия утюжила и плавила место скопления немцев, не жалея зарядов.

— Миленькие, и поле так же, ну пожалуйста! — едва слышно, задыхаясь, прошептал Мишка и обессиленно уронил голову в траву.

Немцы, от неожиданности остановившиеся и тоже уставившиеся на адское пламя, разгоравшееся на месте бывшей деревеньки, спустя некоторое время опомнились и принялись выглядывать бегущего человека. Никого не было. Разгорелся нешуточный спор. В результате, решив, что человек успел добежать до леса, они разделились. Пять мотоциклов направились к лесу, один обратно, объезжая горящую деревеньку по широкой дуге, видимо, в место расположения основных войск.

Поняв, что сейчас фрицы просто-напросто выйдут цепью и его легко обнаружат, Мишка, застонав, уткнулся носом в землю.

— Идиот! Какой же я идиот! Так глупо попасться! — простонал он.

Повернувшись на спину, Мишка охнул от боли — правее позвоночника в спину вонзилось что-то твердое. Перевернувшись на бок и протянув руку, он нащупал пистолет, о котором напрочь позабыл. Достав его и выставив перед расширившимися от удивления глазами, Мишка чуть улыбнулся. «Повоюем еще. Сдохнуть я всегда успею!» — пронеслась в голове мысль, проясняя сознание.

Парень осторожно приподнялся над травой. Мотоциклы стояли у леса рядком, перед ними ходили два фрица с автоматами. Остальных видно не было — очевидно, искали его следы. Артиллерия продолжала утюжить немецкое расположение в деревне. Бежать в лес? Его там будут искать. Глупо. И Мишка решил попробовать пробраться через поле. Он очень надеялся, что радист успел уйти.

Развернувшись, парень шустро пополз по полю, понимая, что оставляет за собой шикарный след. Но встать на ноги означало однозначно подписать себе смертный приговор. Немцы продолжали прочесывать лес, часовые у мотоциклов тревожно поглядывали на занимавшееся со стороны деревни огнем поле.

Добравшись до дороги, он, оглядевшись, скатился в овражек. Там поднялся на ноги, и, проклиная все камни на свете, а вместе с ними ветки и колючую, жесткую траву, ранившую уже и так сбитые босые ноги, пошел по оврагу. Колючие заросли терна надежно скрывали его от посторонних глаз.

Со стороны дороги послышался рев мотоциклов — похоже, немцы поняли, что прочесать лес десятком человек не получится, и, скорее всего, помчались за подмогой. Но парня это уже не волновало.

Овраг закончился раньше, чем того хотелось. Перед Мишкой простиралось поле. За оврагом дымила пшеница. Оглядевшись, он заскочил в высокую рожь, и, пригнувшись, пошел наискосок к лесу.

Не рискуя разогнуться, он так и шел на полусогнутых, помогая себе руками. Отойдя довольно далеко, Мишка сел, и, стащив с себя осточертевший немецкий китель, попробовал разорвать его. Разодрать на полосы удалось только спину, и то с огромным трудом.

Кое-как замотав ступни добытыми из кителя полосами, Мишка облегченно вздохнул. Сбитые до невозможности ноги продолжали страшно болеть, дергать и гореть огнем, но стало определенно легче. Несмотря на боль, отмечавшую каждый шаг, он продолжал упрямо идти. Добравшись до леса на одном упрямстве, он наконец смог разогнуть простреливавшую болью из-за непривычного положения поясницу и выпрямить сводившие судорогами ноги. От разгоравшегося боя дрожала земля. Над головой натужно гудели бомбардировщики. Им навстречу неслись наши истребители. Завязался воздушный бой.

Позволив себе десять минут отдыха, Мишка, не обращая внимания на взрывы, поспешил в родное расположение.

Глава 14

Дорога, вдоль которой пробиралась Тамара, делала крутой поворот в сторону, противоположную расположению батальона, и она с тоской смотрела на светлую ленту, прорезавшую поля. Ночная прохлада окутала своим дыханием тревожно оглядывавшуюся по сторонам одинокую фигурку. Зубы застучали. Потерев озябшие плечи руками, девочка, оглядевшись, двинулась к своим. Какое-то время ей еще удавалось скрываться за кустами, но вскоре она была вынуждена выйти на незащищенную растительностью дорогу.

Открытые пространства теперь пугали Тамару. Было очень страшно выйти из таких успокаивающих, темных кустов, надежно скрывающих ее, на светлую ленту дороги. Девочка понимала, что будет видна издалека, и понадобится лишь один выстрел, чтобы она на этой дороге осталась навсегда.

Поежившись, Тамара глубоко вздохнула, и, крепко зажмурившись, в два прыжка добежала до дороги, пулей перелетела через нее и рухнула в спасительную траву за обочиной. Ничего не произошло. Никто не стрелял, немецкой лающей речи слышно не было. Приподнявшись над травой, Тамара внимательно всматривалась назад. Вокруг царила тишина.

Наконец решившись, девочка, дрожа, поднялась в полный рост. Сделала один шаг, второй, и, вдруг сорвавшись на бег, помчалась по полю, утопая в предутреннем тумане, белым покрывалом стелющимся по земле.

Внезапные взрывы за спиной заставили рухнуть наземь, в ужасе прикрывая голову руками. «Это же наши… Артиллерия уничтожает немцев в Сосенках…» — вспомнила Тамара, и, приподнявшись, села. Вокруг нее расстилался поднимающийся от земли густой туман, и девочке вдруг показалось, что она очутилась в пушистом облаке. Улыбнувшись, она перевела взгляд туда, где алело зарево и вздымались вверх поднятые взрывами кубометры раскаленной почвы. Полюбовавшись на маленький локальный ад, устроенный нашими фрицам, девочка уже уверенно поднялась на ноги и побежала к леску, выдававшемуся косой глубоко в бескрайние поля, в котором расположился их батальон.

Добравшись до лагеря, Тамара бегом бросилась к майору.

— Руслан Яковлевич! Там немцы людей привезли! Наших! Там женщины и дети! Много! — ворвавшись в блиндаж, задыхаясь, сумбурно закричала Тамара, вздрагивая от близких разрывов авиабомб. — Скажите самолетам, там нельзя бомбить!

Командиры во главе с Федотовым оторвались от карты и уставились на тяжело дышавшую после быстрого и долгого бега девочку. Семеныч подскочил и быстро согнул Тамару в поясе.

— Забыла, как учил дышать? Не хватай ртом воздух! — сердито заворчал он. — Упрись руками в колени! Вот так…

— Мишка где? — тревожно спросил Черных. — А радисты? Ты почему одна?

— Какие люди, Тамара? Где? — склонился перед девочкой старший минометного отделения Рыжов. — Где бомбить нельзя?

Тамара заметалась взглядом по лицам окруживших ее мужчин, растерявшись от сыпавшихся со всех сторон вопросов.

— Тамара, расскажи по порядку, — присел перед девочкой на корточки Божко.

Кивнув, Тамара выпрямилась, принимая из рук Божко кружку с водой, и сделала большой глоток.

— Мишка там остался, за Сосенками. В деревне жителей мы не нашли, и он велел возвращаться. Радисты решили остаться с ним. Один в овраге, а второй ушел в лес, — начала Тамара. — Я… Я не могла прийти просто так… Я же в разведку пошла… — бросила она виноватый взгляд на Федотова. Тот тихо чертыхнулся и опять уставился на опустившую голову девочку. Глубоко вздохнув, Тамара снова подняла голову. — Я пошла к немцам, туда, где они расположились. Пробраться не смогла, там заслон, пулеметчики сидят. Я видела, как людей привозили… Наших. Видимо, жителей с окрестных деревень. Или еще откуда, не знаю… Они измученные все. Там старики были… И дети. Только не маленькие уже, такие, как я, и чуть поменьше… Много. Они связанные все. Руки связанные… — рассказывала Тамара.

— Много — это сколько? — нахмурился Черных.

— Не знаю… Не могла посчитать. Восемь машин, такие, как полуторки, только крытые. И там их, видимо, битком набили, люди там даже умирали. Я видела, как выбрасывали умерших, — передернулась Тамара. — Вернее, я видела восемь машин, а сколько их вообще было… Немцы их ждали. Людей выстроили в колонну и погнали прикладами туда, к себе. Потом опять спрятались, и ждали следующую машину… Потом я ушла. Боялась, что рассветет, и я не успею рассказать… — снова опустила голову девочка, почти прошептав последние слова.

— Ты все сделала правильно, — погладил ее по опущенной голове Степаныч. — Не надо было дальше рисковать.

— Зачем им столько людей? — задумчиво нахмурился Рыжов. — Они не могли узнать о готовящемся обстреле…

— Погоди, Сереж, не гони… — тормознул минометчика Божко. — Если бы для того, чтобы избежать артобстрела — во-первых, не туда подвозили, а во-вторых — почему тогда скрытно? Нет, Сергей, тут что-то другое… — потер он ладонью лоб. — Сюрприз они нам готовят, гады…

— По сюрпризам у нас капитан Черных специалист, — мрачно взглянул на капитана Федотов. — Давай, Николай Егорыч, говори, что думаешь?

Дверь блиндажа внезапно распахнулась, и в блиндаж ввалился бледный, с расширившимися глазами пулеметчик, расположившийся недалеко от блиндажа.

— Товарищ майор… Там… — глядя на майора, протянул дрожащую руку в сторону немцев солдат. — Как же это, Руслан Яковлевич…

— Что там? — вперился взглядом в солдата Федотов, а Черных, оттолкнув мешавшего ему Рыжова, схватил со стола бинокль и вылетел из блиндажа. Тамара, быстро скользнув взглядом по мужчинам, выскочила вслед за ним. За девочкой, отодвинув в сторону пулеметчика, бросились и остальные.

— Суууки… — протянул капитан, отнимая от глаз бинокль, и, тяжело опустившись на землю бруствера, обхватил голову руками.

— Дай сюда! — выхватил у него бинокль подбежавший Божко. — Бл… Прости, Царица, но детям здесь сейчас точно не место. Марш в блиндаж!

— Я тоже так умею, — дерзко отозвалась Тамара, выхватывая у него бинокль.

— Нашла, чем хвастать… — прокомментировал Рыжов, отбирая бинокль у Тамары и прикладывая его к глазам. — Ох ты ж… Кхе-кхе-кхе, — закашлялся он. — Тамара, в блиндаж! Это приказ!

— Тамара, в санчасть! — медленно отнимая от глаз бинокль, отобранный у Рыжова, не своим голосом проговорил Федотов. — Таких конструкций ты не слышала… И не надо. Живо! — вдруг гаркнул он, переведя наливавшиеся кровью глаза на девочку. На крепко сжатых скулах заходили желваки.

Девочка, взглянув на вмиг ставшего безумно страшным майора, возражать не решилась, и, опустив плечи, молча побрела вглубь расположения. До ее слуха донеслась отборная мужская ругань.

— Вот зачем они людей свозили… — выплеснув первые эмоции, медленно проговорил Степаныч. — Восемь машин… Это около двух сотен.

— Я думаю, в машины их набивали как селедок. Сотен пять-шесть, — произнес Божко, вглядываясь вдаль.

— Восемь машин видела Тамара. Уже во второй половине ночи. И судя по отработанной технологии, они были не первыми, и вряд ли последними. Я так думаю, там тысяча-полторы людей. Поле большое… А детей эти суки между собой поставили… Твари! — в бессилии опуская бинокль, произнес Федотов и потер пальцами глаза.

— Что делать будем? Им с километр до минного поля… — прижимая бинокль к глазам и всматриваясь вдаль, Божко пытался оценить ситуацию. — Цепь вроде в три ряда, по всей протяженности поля… Там точно тысячи полторы людей…

— Танки не годятся, — продолжая медленно раскачиваться, произнес Черных. — Я не отдам приказ ехать по людям!

— Артиллерия отпадает… Своих накроем. Минометы и фаустпатроны тоже, — мрачно проговорил Рыжов. — Мне уже чудится, или там танки? — вдруг, задыхаясь, перебил он сам себя.

Божко, рассматривавший катившуюся на них живую волну, на секунду оторвал бинокль от глаз, чтобы определить направление, в котором указывал Рыжов, и снова припал к окулярам.

— Твою ж дивизию… — вырвалось у него.

— Дай сюда, — дернул на себя бинокль майор. Высказавшись, он, спотыкаясь, побрел в блиндаж. Остальные потянулись за ним.

— У нас минут десять. Дальше надо либо что-то делать, либо… — тяжело опустившись на лавку и упершись локтями в стол, майор опустил на руки голову.

— Что делать? — сделав упор на «что», переспросил Черных.

— По-хорошему, я бы вот прямо с минометов всех этих тварей… — поджал губы и горько махнул рукой Рыжов.

— Если бы да кабы… У нас времени нет! — в ярости грохнул ладонью по столу Федотов. — Инсинуации потом! Дело говорите!

— Эх… Мишки нет… — вздохнул Черных. — А если велеть людям лечь, а этих очередью? Идут же не скрываясь! Вот прям напрашиваются, суки!

— Как ты им лечь велишь? — поморщился майор. — Мысли читать научишь? Да и потом… Фрицы затопчут их… Да и дети… Они детьми прикроются. Уже прикрываются. Не годится. Еще думайте!

— Командир, тут только рукопашная. Вести людей в бой… Без прикрытия, — поморщился Божко. — Больше без вариантов. Артиллерия, самолеты, танки, мины — все отпадает. Мы не люди будем после этого… А так есть шансы.

— Много людей положим, Игнат… — вздохнул Федотов. — Но, пожалуй, ты прав. Другого выхода нет.

— Людей будут расстреливать, как в тире… Скрытно подойти не сможем. Также только вставать, и лоб в лоб. Только вот фрицы, в отличие от нас, могут использовать и танки, и мины… — горько проговорил Рыжов.

— А что ты предлагаешь? Сдаться? — прищурился Федотов. — Я сам людей поведу!

— Нет, командир! Ты останешься здесь, и будешь командовать! А в бой людей мы поведем, — покачал головой Божко. — И о сдаче никто и не думал. Мы хотим уменьшить потери. Люди, почуяв свободу, вперед побегут. Вперед — и прямо на мины. Ты понимаешь? Начерта рисковать, если исход один будет? — горячился Игнат. — А разминировать поле… Где я тебе столько саперов возьму? И под пулями?

— Дойдя до людей, каждый крикнет, чтоб бежали по тропкам… Больше выхода не вижу. Ломанутся напрямую — сами дураки… — ответил ему Федотов. — Все, мужики! Больше времени нет! Пошли…

Через пять минут со стороны советских укреплений поднялась волна мрачных людей. Они шли, держа в руках винтовки с надетыми на них штыками. Шли навстречу двигавшейся на них волне врага, перед которым, спотыкаясь, брели женщины и старики со связанными за спиной руками. А между солдатами вражеской армии шли дети, подпихиваемые в спины прикладами и пинками.

Откуда-то из-за спин немцев раздались пушечные выстрелы, и солдат, поднявшихся из траншей и шедших на врага, стало скашивать широкими рядами. В бой вступили танки. Но люди упрямо шли вперед, движимые жаждой мести — каждый из солдат понимал, что на месте вот этих несчастных, изможденных, сломленных людей могут оказаться и его родители, сестры, дети… И не было ни одного человека, не мечтавшего вцепиться зубами в горло тем выродкам, которые гнали мирных людей на мины, под пули, словно бессловесный скот.

Точно почуяв поддержку, ощутив спасение, женщины и старики, едва передвигавшие ноги, вдруг рванулись навстречу солдатам. Немцы принялись расстреливать бегущих людей в спины. Красноармейцы рванули вперед, стремясь прикрыть пленников собой, своими телами, и наконец поквитаться с проклятыми изуверами. На бегу, поравнявшись с бегущими людьми, солдаты кричали им про мины, про тропки… Но по вскоре зазвучавшим за спинами взрывам стало понятно, что мало кто из пытавшихся вырваться из ада людей их слышал.

До противника смогла добраться едва ли пятая часть солдат. Многие из них были ранены, но, движимые жаждой мести, продолжали рваться вперед, стремясь сокрушить врага. Завязалась рукопашная. Силы были неравны. Но и немцы теперь опасались использовать танки и пулеметы, боясь задеть своих.

Но сами танки шли. Пробираясь все ближе к нашим рубежам, они безнаказанно вели огонь по советским укреплениям, сметая все на своем пути. Танковые соединения дивизии двинулись навстречу немецким танкам. Броня советских танков была не столь мощной, как у немецких, но они вклинивались в боевые порядки вражеских войск, получая преимущество за счет скорости и маневренности, неоправданно рискуя собственными жизнями, расстреливали с близкого расстояния немецкие танки в бортовую броню.

Все поле было объято пламенем и дымом. Бой на короткой дистанции лишил немцев возможности использовать преимущества мощных пушек. Боевые порядки смешались, тут и там завязывались танковые дуэли, между сошедшимися на короткой дистанции танками шли дуэли человеческие, больше походившие на мясорубку.

Мишка, бредя по краю леса, видел разгоравшуюся битву, и не мог понять, почему пехота шла перед танками. По всем законам боя впереди должны были идти танки, а пехота за ними, прикрываясь броней.

Он шел, периодически выбираясь в пролесок, чтобы проследить за боем, который неуклонно смещался в сторону наших позиций. Что-то было не так… Наши явно проигрывали эту битву.

Забыв про боль в израненных ногах, Мишка прибавил шаг. Войдя в расположение, он не узнал его. Все вокруг было перепахано взрывами, по всегда многолюдной территории изредка пробегали в обоих направлениях солдаты, раненых против обыкновения не спешили доставить в санчасть, а, едва вытащив с поля боя, укладывали рядками недалеко от окопов. Те из раненых, кто еще мог двигаться, сами, надрывая зубами упаковку бинтов, бинтовали раны товарищам. Некоторые, кое-как обмотавшись бинтами, покачиваясь, вновь возвращались в окопы.

Замерев в прострации от увиденного, подросток ошалело крутил головой по сторонам. Со стороны обоза раздавались крики лошадей, похожие на плач. Мишка, пригибаясь и прикрывая голову руками, рванул туда. Обоза, по сути, больше не существовало. Тут и там валялись искалеченные, разорванные на куски и посеченные осколками трупы лошадей, перемешанные с трупами человеческими. Лишь несколько животных, страшно израненных, кричали от боли, не в состоянии подняться. Не в силах слышать их крики, похожие на крики детей, Мишка, достав из-за пояса трофейный пистолет, обойдя смертельно раненых животных, добил их.

Посмотрев на то, что осталось от «прачечной» и в бессильной ярости пнув пробитое снарядом корыто, Мишка обошел воронку и наткнулся на остатки походной кухни. Их большущий и такой уютный старый повар дядька Тарас сидел в стороне от очередной дымящейся воронки, раскачиваясь из стороны в сторону, баюкая в руках пробитую осколком окровавленную буханку. Левой ступни у него больше не было, а из обрубка ноги, словно срезанного гигантским ножом, текла кровь.

Вспомнив, как во время первого для него боя солдат, с которым они носили раненых в санчасть, перетягивал ремнем конечности, чтобы мужики не изошли кровью, Мишка бросился к дядьке Тарасу, на ходу вынимая пояс из штанов. Перетянув культю, он бегло осмотрел повара. Разорвав свою нательную рубаху, кое-как перемотал повару ногу и голову, прикрыв глубокую резаную рану, идущую от виска к подбородку, и, не обнаружив у него больше настолько же серьезных повреждений, то и дело подтягивая сползавшие без ремня штаны, пригибаясь и шарахаясь от близких разрывов, помчался к блиндажу майора.

Из блиндажа навстречу ему вылетел встрепанный Рыжов. Увидев Мишку, он с рыком бросился на парня и, только повалив того на дно окопа, узнал.

— Заяц, ты б переоделся. Грохнут в таком наряде, — выматерившись и поднимаясь с земли, прокричал Рыжов, и, одним прыжком взлетев на насыпь окопа, исчез в дыму и летящих комьях земли.

Взглянув на немецкие штаны и решив не нарываться, Мишка помчался к своей палатке. Этот край расположения уцелел. Влетев в палатку, парень быстро переоделся, попытавшись и так и не сумев засунуть кое-как обмотанные ноги в сапоги, запихнул добытую с таким трудом полевую сумку за пазуху и снова вернулся к блиндажу.

— Первые две линии обороны прорваны! Остались еще две, и все! Первая и седьмая батареи тоже погибли. Ввожу в бой последний резерв — вторую батарею. Прошу помочь людьми, техникой и боеприпасами, иначе не выстоим! У меня все в бою, все, даже обозники! — орал в трубку майор, перекрикивая взрывы.

Бросив трубку, майор, обернувшись, крикнул ожидавшему его Васильеву:

— Срочно остатки своей роты на вторую линию обороны. Иначе точно не устоим. У твоих автоматы, хоть огнем поддержат. И пулеметчика возьми туда, — быстро отдавал команды он. — Игнатов, вторую батарею на центр. Потом найди Божко и срочно его ко мне. И Степанычу скажи, пусть своих на левом фланге пнет. Они из пулеметов поливают так, словно у них ленты бесконечны! Пусть хоть иногда пальцы с гашеток убирают!

Коротко кивнув, Васильев исчез из блиндажа.

— Товарищ майор, — позвал Мишка снова схватившего трубку Федотова.

Резко обернувшись, тот взглянул на стоявшего перед ним пацана.

— Чего тебе? Степаныч со своими на левом фланге. Ранен? — кивнул он на Мишкины ноги.

— Нет, не ранен. Вот, — расстегнув гимнастерку, достал Мишка сумку. — В Сосенках у фрица взял. Спал он на ней, — коротко доложил Мишка. — Тамара вернулась? Живая?

— И что там? — выхватывая из Мишкиных рук трофейную сумку и нетерпеливо раскрывая ее, спросил Федотов. — Вернулась. Целая. В медчасть отправил, чтоб под огонь не попала, — хмурясь, проговорил майор, копаясь в сумке.

— Не знаю, что там. Я даже не открывал — некогда было, — проговорил парень. — Да и толку? Я один хрен по-немецки не понимаю.

Майор тем временем уже разворачивал на столе карту, всю испещренную пометками. Его лицо медленно вытягивалось, а глаза округлялись.

— Срочно сюда Черных позови, — бросил он Мишке, дрожащими руками вытаскивая из сумки содержимое.

Влетевший в блиндаж майора через несколько минут капитан, узрев разложенную перед Федотовым на столе карту, в точности повторил реакцию командира.

— Откуда… — прохрипел он, перекрывая звуки боя.

— Мишка притащил, — ответил майор, аккуратно сворачивая карту и засовывая ее в сумку. — Коля, лично доставишь полковнику. Он ждет тебя, и уже выслал навстречу несколько мотоциклов. Тоже возьми мотоцикл — так будет быстрее, и дуй. За сумку головой отвечаешь, — протягивая ему трофей, проговорил Федотов. — Богом прошу, Коля: будь осторожен. Сам вернись.

— Сделаю, Руслан.

Мужчины коротко обнялись, и Черных выскочил из блиндажа, запихивая под гимнастерку, к сердцу, трофейную сумку.

Майор взглянул на Мишку, и уже открыл рот, чтобы что-то ему сказать, но его окликнул связист:

— Товарищ майор, связи нет. Видимо, обрыв, — держа трубку в руках, проговорил он.

— Пошли кого-нибудь! Мне связь сейчас как воздух нужна, — поворачиваясь к связисту, прорычал майор.

— Некого больше, товарищ майор… Алишер последним был, только я остался, — опустил голову связист. — Могу я пойти, если отпустите, — с надеждой взглянул он на Федотова.

— Давайте я пойду, — влез вдруг Мишка. — Только скажите, что делать надо.

Связист, кинув быстрый взгляд на майора, принялся торопливо объяснять парню, что надо сделать и где взять провода. Внимательно выслушав телефониста, Мишка кивнул и, взяв у того нож для зачистки проводов и сигнальную трубку, выбрался из блиндажа.

Взобравшись на насыпь окопа и подтягивая за собой бухту с кабелем, Мишка увидел впереди высоко вздымающуюся, плотную стену из огня, дыма и пыли. Все вокруг, насколько хватало глаз, горело. Над полем стоял непередаваемый смрад. «Этого уже не переживет никто», — мелькнула в голове трусливая мысль, и парень, сжав зубы, тряхнул головой, прогоняя ее. «А вот хрен вам!» — со злостью подумал он и заработал локтями и коленями, тщательно следя за уходившим в сторону кабелем.

Под визжащими над головой пулями Мишка, казалось, полз целую вечность, пропуская бесконечно тянущийся кабель через кулак, обходя лежавшие на пути трупы и воронки от снарядов. Неожиданно кабель, царапнув ладонь оголенными проводами, закончился на краю очередной воронки. Парень завертелся на месте, ища второй конец. Не найдя, он сполз в воронку и принялся ощупывать ее края. Второго конца провода не было.

Соединив новый кабель с оборванным, Мишка медленно пополз вперед, разыскивая второй конец. Спустя минут пятнадцать, отползя на довольно приличное расстояние, он обнаружил тянувшийся на запад, в сторону запасного батальона, провод. Обрезав и зачистив концы нового кабеля, парень соединил их. Подсоединив туда же сигнальную трубку, проверил связь. Все работало. Отсоединив трубку и тщательно примотав место соединения, он отправился в обратный путь.

Избавленный от необходимости неотрывно следить за кабелем, теперь Мишка водил глазами по сторонам. Вот, едва поднявшись над окопом и махнув рукой, поднимая в атаку оставшихся солдат, как подкошенный, упал сержант. От близкого разрыва парень скатился в ближайшую ячейку. Одновременно с ним туда же влетели осколки, руку чуть выше локтя словно обдало кипятком, и Мишку присыпало землей. Двух пулеметчиков, находившихся в ячейке, ранило.

Парень, достав из карманов у них на груди бинты, как смог, одной рукой перевязал их. Вторая рука повисла как плеть. Один пулеметчик, которому он изо всех сил, упираясь ногами в живую плоть, перетянул ремнем ногу с торчащим из нее осколком, отерев кровь и грязь с потного и перекошенного в яростной гримасе лица и не позволив парню даже слегка забинтовать ему голову — белый бинт будет слишком заметен, а кровь когда-нибудь остановится — опершись на Мишкино плечо, поднялся и снова приник к пулемету. Второй так и остался лежать на дне — ему осколком разворотило грудную клетку. Не рискнув его трогать, Мишка подтащил к пулеметчику поближе ящик с пулеметными лентами и цинк с патронами, подсунув их ему буквально под ноги, выбрался из ячейки и пополз дальше, сталкивая по пути раненых в воронки, ячейки и окопы, чтобы тех не раздавило танками.

Все было закрыто дымом, пылью, огнем так, что, казалось, наступила ночь. Ничего не было видно даже на несколько метров впереди. Горящие Т-34, Тигры и Фердинанды сталкивались друг с другом. Повсюду были удары снарядов и взрывы. Танки пылали, а раненые пытались отползти в сторону.

Над Мишкой, проползавшим под прикрытием брони, грохнул взрыв, и танк вмиг объяло пламенем. Из горящего танка на землю выпал превратившийся в факел орущий не своим голосом человек. Мишка рванулся к нему, пытаясь сбить огонь, но его рука тоже вспыхнула пламенем. Заорав от невыносимой боли, парень сунул горящую ладонь в рыхлую землю. Спустя пару минут огонь погас, а продолжавший гореть человек замолчал. От него невыносимо несло горелым мясом. Мишку вывернуло наизнанку. Утеревшись тыльной стороной обожжённой руки и старательно дыша ртом, он отполз в сторону и скатился в воронку. Кое-как при помощи зубов замотав обожжённую ладонь бинтами и дав желудку чуть успокоиться, он снова выбрался из воронки и пополз.

Мишка полз уже наудачу, давно потеряв в этом аду направление, в котором находился командирский блиндаж. Поднять голову и осмотреться не позволяли пули и снаряды, и все, что парень видел — это бесконечные тела убитых людей. Встречая раненых, Мишка упорно сталкивал их в углубления в земле, не единожды уже видев раздавленные и размазанные по земле танками трупы.

Ему казалось, что он так ползает уже много часов. В голове, за навязчивым звоном, звучали взрывы, одни ближе, другие дальше, слышались крики обезумевших людей, приказы, едва доносящиеся из-за шума моторов и облаков пыли, гасимые грохотом канонады…

Скатившись в очередное пулеметное гнездо, он кого-то сбил с ног. Послышался злобный мат, и на него сверху навалились, яростно метеля кулаками. И лишь спустя время, почти теряя сознание, он почувствовал, что его отпустили, и услышал изумленный возглас:

— Мишка?! Заяц?! Ты откуда тут взялся?

С трудом подняв чугунные веки, Мишка сквозь пелену увидел невероятно грязного, всего в саже, земле и крови Арсена, пытавшегося его приподнять с земли. Рядом с головой Арсена над ним замаячило улыбавшееся лицо Васьки.

— Живой, чертяка! — радостно хлопая Мишку по плечу, радовался балагур.

Застонав, Мишка попытался сесть. Ребята помогли ему подняться. За пулеметом стоял еще один разведчик из их подразделения, Федор, и неутомимо жал на гашетку, вспоминая всю родословную фрицев до седьмого колена.

Васька, продолжавший радостно тормошить Мишку, ухватился за раненую руку. Парень заорал от прострелившей все его существо острой боли. Забеспокоившиеся товарищи быстро стянули с него изгвазданную гимнастерку, отодрали от вновь закровившей раны тельник и перевязали руку. Одев Мишку обратно, остатками бинта по новой перевязали обгоревшую ладонь.

Пообещав выпросить у сестричек спирта и после боя отметить нашу победу, Мишка выбрался из пулеметного гнезда. Встреча с товарищами и осознание того, что друзья живы, придало Мишке сил и протрезвило разум. Не желая больше впустую разглаживать брюхом поле, он принялся искать себе работающий автомат. Автомат нашелся у убитого немца-унтера. Обшарив тело, Мишка добыл еще пару полных рожков к нему и две гранаты-колотушки. Посчитав, что этого будет мало, он уже целенаправленно принялся выглядывать немецкие трупы в целях пополнения боезапаса.

Решив, что набрал достаточно, Мишка скатился в ближайший окоп, на кого-то рухнув сверху. Этим кем-то оказался Димка, судорожно снаряжавший из почти опустевшего цинка автоматный магазин. Вскрикнувший от неожиданности и распластавшийся на дне окопа мальчишка, скатившись с цинка, перевернулся на спину и выставил перед собой автомат.

— Не стреляй, это я, Мишка, — закричал парень, поднимая руки.

— Мишка? — опуская автомат, растерянно проговорил Димка. — Мишка… а у нас тут почти всех накрыло… Остался дядька Егор и Жулебин, только они там, за насыпью. А Григория Иваныча убили, — торопливо вставляя бубен в автомат, скороговоркой выпалил Димка последние новости.

Обрадовавшись другу, Мишка даже забыл, куда он полз и зачем, и пока Димка тараторил, стараясь не показать другу, как ему тут было страшно одному, он сидел на дне окопа, привалившись спиной к бревнам, и поглаживал Димкину ногу. Сейчас, видя живого друга, он удивлялся, как вообще мог забыть о нем? Видимо, ему просто в голову не пришло, что роту охраны тоже бросят на поле боя, оставив только секреты. А может, он до последнего надеялся, что Димка стоит в карауле. И, глядя на бледного, с широко распахнутыми наивными испуганными детскими глазами Димку, Мишка вдруг расхохотался, выплескивая в этом смехе все: и собственный страх, и запредельное напряжение, и боль, и жуткие картины, стоявшие перед глазами, и безумную радость от встречи, от того, что друг смог выжить в этой мясорубке.

— Чего ты ржешь-то? — обиженно ткнул Мишку в плечо парень.

— Дим, ты чего, автомат так к руке и привязываешь до сих пор? — пытаясь прекратить этот безумный смех, спросил у него Мишка.

— Конечно. Товарищ капитан знает, что говорит. Зато я сплю спокойно, — глядя на давящегося смехом товарища, заулыбался и Димка. — И знаешь… Когда тут бабахнуло, все автоматы потеряли, ползали, искали… Так боялись, что фрицы сейчас на голову свалятся и перестреляют нас всех тут беззащитными. А я за веревочку потянул — и вот он, родимый! — Димка ласково погладил оружие.

Над головой вдруг бабахнуло, и ребят обдало комьями земли. Из-за края окопа послышались отрывистые команды на немецком.

— Фрицы… — стремительно бледнея еще больше, прошептал совершенно белыми губами Димка.

— Давай за угол. Ты их оттуда мочи, а я отсюда буду, — быстро проговорил Мишка, вскакивая на ноги.

Схватив автомат, он выглянул из окопа, одновременно изо всех сил давя забинтованными пальцами на курок. От страшной боли мышцы свело, и даже если бы захотел, Мишка сейчас бы не смог их разогнуть. Водя плюющимся свинцом стволом из стороны в сторону, он отрешенно наблюдал, как фигуры в серых шинелях, подобравшиеся уже почти вплотную к окопу, сломанными куклами валились на землю. Кто-то из них кричал, катаясь по земле и держась за живот. Но, глядя на воющего немца, Мишка не испытывал ни грамма жалости, только лишь безумную, злобную радость оттого, что этот гад больше никогда уже не будет топтать русскую землю.

— Так тебе, сволочь! — шептал он, поливая свинцом залегшие на землю фигуры. — Убью гадов!

Автомат сухо щелкнул и замолк. Мишка в недоумении уставился на оружие. Что произошло? Они так хорошо стреляли! И лишь спустя пару секунд до парня дошло, что у него закончились патроны. Рухнув на дно окопа, он зажал коленями автомат и с трудом оторвал руку от курка. Взгляд упал на оставленные Димкой последние пару гранат. Большим пальцем левой руки Мишка выдернул кольцо и, не поднимаясь, выкинул ЭФки за бруствер. Обеспечив себе пару минут форы, он, достав из запазухи запасной рожок, поменял его, шепча:

— Как-то мы быстро с тобой отстрелялись… Нет, дорогой, так дело не пойдет… Так нас фрицы быстренько укокошат. А вот хрен им, гадам! Мы с тобой сами их сейчас укокошим! Вот сейчас пальцы чуть высвободим… — надкусывая край бинта и сдирая его с пальцев, разговаривал с оружием парень. — Эх, неправильно мне ребята руку замотали… Течешь, гадость? Ну теки, теки… а мы тебя земелькой родненькой… — окуная освобожденные от бинта сочащиеся сукровицей пальцы в рыхлую землю, бормотал Мишка, сцепляя зубы, чтобы не заорать от боли.

Услыхав, что Димкин автомат тоже замолк, Мишка торопливо поднялся на ноги, и, все-таки заорав, вскинул автомат на край окопа. Теперь он мог нажимать на курок лишь одним пальцем, и стрелять короткими прицельными очередями. Поднявшиеся было серые фигуры снова ткнулись носом в землю, некоторые навсегда. Мишка потерял счет времени. Они с Димкой прикрывали друг друга, давая возможность заменить опустевший магазин. Когда у Димки закончились патроны, Мишка сунул ему свой трофейный автомат, а сам выбрался из окопа, чтобы добыть себе новый, а заодно поискать и рожки к нему. Набрав боеприпасов, снова скатился в окоп. Он совершенно обезумел: ему казалось, что он способен на все.

Далеко не сразу Мишка понял, что гул, несущийся отовсюду и ниоткуда — это гул низко летящих бомбардировщиков. Задрав вверх голову, парень завороженно смотрел, как от самолета отделяются черные точки, стремительно приближающиеся к земле. Вскоре он понял, что одна из бомб летит прямо на него. Сердце судорожно забилось.

— Димка, ложись! — не своим голосом проорал он, падая на дно окопа.

«Это конец, — молнией пронеслось у него в голове. — Жалко, что так некстати…»

В этот же миг раздались взрывы и свист сотен пролетающих над ним осколков.

А затем наступила темнота.

Глава 15

Мишке было очень тяжело дышать. Казалось, что на него уронили бетонную плиту. Он ничего не слышал, кроме жуткого звона в ушах. Голова страшно болела. Впрочем, страшно болело абсолютно все. Ноги дергало нехорошей болью, правая ладонь горела и дергала, левую руку выворачивало, а ниже локтя он и вовсе ее не чувствовал. Болели даже уши. Болели очень нехорошо, как-то внутри, как будто чирей в каждом ухе набух до нереальных размеров и собирался лопнуть.

Парень застонал и попытался шевельнуться. Голову прострелило такой болью, что в глазах засверкали миллиарды звезд. Больше всего ему сейчас хотелось замереть и больше никогда не двигаться. И одновременно с тем он мечтал подняться, взять автомат и стрелять, стрелять, стрелять по серым фигурам до тех пор, пока они не закончатся вовсе, везде, во всем мире, а потом снова стрелять по ним, по каждому в отдельности, чтобы уж наверняка убедиться в том, что эти демоны больше никогда не восстанут…

Автомат… А где его автомат? Его же убьют…

Мишка чуть шевельнул отозвавшейся жуткой болью рукой, попытавшись пошарить возле себя. Руку что-то держало, мешало ею двигать. Приложив просто невероятное усилие, Мишка рванул ее вверх. В рукав посыпалась… земля? Его что, похоронили? Так вот почему так тихо!

Все Мишкино существо восстало против спокойного лежания в могиле. Неет! А вот хрен вам всем! Он еще повоюет! Он еще покажет этим вонючим фрицам, кто на этой земле хозяин! Он им еще покажет! Эти твари зарекутся даже смотреть в сторону Советского Союза! И вообще… Есть у Мишки к ним и личные счеты… Есть… Он им еще за Томку не отомстил, вот за те ее глаза, которыми она на свою деревню смотрела. За Томкину мать. За Полинку, что будет расти в детском доме. За всех погибших ребят… Нет! Помирать ему рановато…

Зарычав от боли, Мишка оперся на правый локоть, подтянул одну ногу, другую… Приложив невероятное усилие, он приподнялся на четвереньки… чтобы тут же рухнуть обратно. Ноги и руки не держали, каждая мышца отказывалась работать, вместе с тем рыдая от боли.

От его возни земля чуть осыпалась, и дышать стало немного легче. Перед Мишкиными глазами встало насмешливое лицо Степаныча.

— Ну что, Зайчик, сдох? Только и способен, что по танкам скакать? Девчонка вон и то крепче тебя оказалась, слабак! Вставай, тряпка!

Словно наяву услышав презрительный голос старого разведчика, Мишка зарычал и сделал еще одну попытку подняться на четвереньки. Со спины посыпались комья земли. Парень попытался выпрямиться, стоя на коленях. Получилось с большим трудом. Голова кружилась, его качало, открыть глаза было невозможно из-за налипшей на них земли. Обтерев тыльную сторону ладони о штаны, Мишка кое-как вытер ею глаза и открыл их. Все вокруг вращалось и качалось. Было темно.

— Димка… — хрипло, почти шепотом позвал Мишка.

Никто не отозвался.

— Димка… — снова позвал друга Мишка, пытаясь сфокусировать взгляд.

Ответом по-прежнему была тишина. Мишка поднял голову к небу. Звезды множились в глазах, тонкий серп месяца троился и плясал. Само небо, ограниченное развороченными насыпями окопа, качалось и плыло, покрытое белесой дымкой.

Встав на четвереньки, Мишка пополз туда, где был Димка. Буквально через пару метров начиналась огромная воронка, из которой торчали развороченные бревна, еще днем поддерживавшие стенки окопа и не дававшие ему осыпаться.

— Диимкаа… — со страхом снова позвал он. Ответа не было.

Взобравшись на край воронки, Мишка выбрался из окопа и пополз в ту сторону, где днем шла битва. Кое-где, сквозь надоевший до чертиков звон в ушах, до слуха доносились едва слышимые стоны. Мишка не знал, почему он едва различает их сквозь звон — то ли раненые стонали так тихо, на грани слышимости, то ли он оглох…

Ползая по краю окопа вкруг воронки, Мишка через каждый метр останавливался и шарил кулаком по земле — разжать ладонь не было никакой возможности.

На третьем заходе под кулак попалось что-то твердое. Мишка ткнул это что-то посильнее. Из-под земли показался автомат. Разочарованный Мишка, и сам не знавший, что именно он хотел обнаружить, изо всех сил в ярости пнул оружие. Автомат отлетел чуть в сторону, за ним потянулась веревочка, дернувшая его обратно.

Веревочка? Это же Димкин автомат! Димка — единственный чудик на всем фронте, привязывавший автомат к руке!

Мишка с забившимся сердцем всем существом рванулся к этой веревочке. Не удержав равновесие, рухнул ничком, зарывшись носом в рыхлую землю. Отплевываясь, он, отталкиваясь ногами, пополз к ней. Ухватившись сведенными болью в кулак пальцами за веревку, он потянул ее на себя. Веревка скользила, не задерживаясь между искалеченных пальцев. Не осознавая, что плачет, Мишка снова и снова пытался тянуть за веревку, пока наконец не догадался отползти назад. Автомат между пальцев не проскакивал, и, отползая шаг за шагом, парень тянул за него что было мочи.

Из рыхлой земли показалась бледная кисть… Мишка утроил усилия. За кистью медленно появлялась рука. Наконец, показалось плечо… Парень что было сил дернул автомат на себя. Неожиданно он легко подался, и на Мишку полетела Димкина рука с частью плеча и грудной клетки.

Уставившись на то, что осталось от друга, Мишка непонимающе шарил кулаком со стороны торчащих обломанных ребер, словно пытался нащупать самого Димку. Он совершенно не понимал, как он мог умереть? Именно Димка! Почему? Он же так хотел жить!

Мишкины глаза заволокло слезами. Потянувшись к руке друга, он, немного разжав пальцы, накрыл ее ладонью. Из-за слез в глазах появился туман, постепенно уплотнявшийся в поднимающиеся от земли фигуры. Чуть зеленоватые, расплывчатые фигуры парили в воздухе, постепенно уплотняясь, все больше и больше походя на людей.

Раскрыв рот, Мишка смотрел, как рядом с ним, сплетаясь из тумана, появляется еще одна фигура, с каждой секундой все больше принимая знакомые до боли очертания. Через пару минут перед ним, словно живой, стоял Димка и смотрел на него печальными, наивными глазами. Чуть светясь в зеленоватом ореоле, он шевелил губами, что-то говоря.

Тряхнув головой и моргнув в надежде, что видение исчезнет, Мишка несмело поднял голову. Димка по-прежнему стоял перед ним и что-то говорил. Он будто ждал от него ответа, все чаще оглядываясь на восток, где начинало светлеть предутреннее небо.

Силясь услышать, что ему говорит друг, Мишка все сильнее сжимал его руку, изо всех сил напрягая слух. Постепенно он начал различать едва слышимый, словно шепот ветра, голос. Стараясь разобрать слова, Мишка тянулся к товарищу, ловя каждый звук, срывавшийся с его губ. Постепенно голос становился все громче и громче, и вскоре Мишка смог разобрать далекие-далекие слова:

— Напиши матери. Она верит, что я вернусь, и ждет. Напиши матери, — Мишка, сморгнув слезы, кивнул в ответ другу. — Живи, Мишка! Живи за всех нас! — поднимаясь над землей все выше и сливаясь с утренним туманом, грустно улыбнулся Димка. — Живи!

Проследив взглядом за поднимавшимся и тающим в утреннем тумане другом, Мишка перевел затянутый слезами взгляд на поле боя. Над ним медленно поднимались ввысь тысячи прозрачных фигур и медленно таяли в пока еще первых, робких солнечных лучах на фоне светлеющего неба. Закрыв глаза, Мишка, продолжавший крепко сжимать Димкину руку, снова провалился в темноту.

Его качало… Проклятый звон не стих и на грамм, голова страшно кружилась и болела. Ни звука больше, только этот проклятущий звон…

Следом пришло понимание, что его волокут. Рывками. За шиворот. А куда? И где проклятый автомат?

Автомат… Автомат на веревочке… Привязан к Димкиной руке… А где рука? Где Димкина рука? Ее надо похоронить…

Мишка тревожно закрутил головой и попытался открыть глаза. Не вышло. Зато, подергав рукой, понял, что в ней что-то зажато. Рука. Хорошо…

Возя головой, он наткнулся на чью-то руку. Руку, крепко сжимавшую ворот его гимнастерки и тянувшую его назад. Почувствовав живое тепло, Мишке вдруг захотелось прижаться к этой руке, как в детстве к маминой, и потереться об нее щекой… Мама… Жива еще или спилась окончательно?

Поддавшись порыву, Мишка напряг шею, и, приподняв голову, склонил ее набок, прильнув к руке. Стало грустно… Так грустно, что хотелось плакать. И еще жалость. Жалость, рвущая сердце. И страх… страх не успеть, не суметь… «Сейчас, миленький, потерпи еще немножечко… Сейчас я тебя вытащу… Как же я тебя просмотрела-то…»

Ошалевший Мишка резко дернул головой, отшатнувшись от тянувшей его руки. И вдруг отчетливо увидел страшно уставшую сестричку, тянувшую его волоком, себя самого с Димкиной рукой, лежавшей на его груди, и впереди, в трех метрах от них, черный пульсирующий круг, замерший в ожидании…

Мишка совершенно явственно ощутил это ожидание. Черный круг ждал. Ждал, чтобы выпустить из своих недр смерть…

Мина… Чудом сохранившаяся на исползанном вдоль и поперек поле мина… Она ждала. Она алкала их жизни. Ну нет!

— Стой… Мина… — прохрипел едва слышно Мишка. — Мина… — напрягая голосовые связки, громче произнес он.

Его щеки ласково коснулась теплая рука, чуть погладила. «Что ты, миленький? Больно? Потерпи немножко. Чуть-чуть осталось», — вливался в Мишкину голову мягкий голос вместе с нежной жалостью, сочувствием и страшной усталостью.

— Мина! — собрав все силы, закричал он.

Рука дернулась, влив в Мишку порцию испуга и недоумения, и исчезла.

— Там, впереди… мина… — твердил Мишка из последних сил.

Рывок в сторону, еще и еще… Черный круг оставался в стороне, исчезал… Он продолжал ждать, но уже другую жизнь…

Мишка устало обмяк, но, тут же вспомнив ощущение страшной усталости и звенящего напряжения каждой клеточки, проникшее в него, попытался помочь сестричке, упираясь ногами в землю, и тут же заорал от пронзившей его ноги боли.

Знакомая рука вновь коснулась щеки. В него влилось чувство тревоги. «Что? Что случилось? Потерпи, потерпи…»

Мишку подхватили крепкие руки. Он поплыл и тут же опустился на землю. Димкину руку попытались отодрать от его руки. Мишка крепче сжал ладонь, не позволяя отобрать у него руку друга.

— Это Димка… Похоронить надо… — прохрипел он. — Глаза… Глаза открыть не могу…

Его оставили в покое. Вскоре он почувствовал толчок и поплыл… Снова толчок. Тишина. Опять потянули Димкину руку.

— Нет… — вцепляясь в нее мертвой хваткой, простонал он. — Воды…

Руку прекратили вытягивать. Мишка расслабился.

Ему под голову аккуратно пробралась рука, его чуть приподняли. К губам прижалась холодная железная кружка, губ коснулась влага. Мишка, старательно игнорируя жалость, затопившую все его существо заодно с дикой усталостью, раздражением и отвращением, граничащим с тошнотой, сделал глоток, еще и еще… Живительная влага вливалась в него, придавая сил. «Господи, да что ж ты вцепился в эту руку-то? Скажу Сергею Ивановичу, пускай сам забирает…»

— Глаза… Глаза открыть не могу… — проговорил Мишка, едва от его губ оторвалась кружка.

Лица коснулась мокрая ткань, обмывая, смывая с него кровь и грязь. Следом сухая ткань собрала скопившуюся во впадинах глаз воду. Мишка распахнул глаза. Перед ним маячило расплывчатое, качающееся лицо сестрички с обведенными темными синяками покрасневшими глазами.

— Спасибо, — выдохнул парень и чуть улыбнулся. Губы сестрички шевельнулись, а рука снова попыталась забрать у него Димку.

— Нет, не трогай… — торопливо проговорил Мишка, и попытался повернуться на бок, чтобы опереться на правый локоть и сесть. — Я не слышу тебя…

Сестричка помогла ему сесть, снова взяла мокрую ткань и принялась отмывать ему уши. Когда она сняла корку, из ушей по шее полилась кровь густыми горячими каплями. Стало чуть легче, проклятый звон, сводивший с ума, сделался тише, и Мишка начал различать хоть какие-то звуки, с трудом доходившие до слуха. Но на смену звону пришло жуткое головокружение и тошнота. Мишка едва успел наклониться, буквально упав вперед, как его начало жестоко выворачивать наизнанку. Если бы не медсестричка, успевшая ловко подхватить его, он бы непременно упал в лужу извергнутой им желчи.

Уложив Мишку обратно, сестричка исчезла. Мишка, изо всех сил пытаясь игнорировать ставший более тихим звон, закрыл глаза, проваливаясь в темноту.

Проснулся он оттого, что его тормошили. Открыв глаза, он с трудом сфокусировал взгляд на заплаканном лице Тамары, безжалостно тормошившей его и что-то говорившей сквозь слезы.

— Томка… Живая… — улыбнулся Мишка. По щекам его покатились слезы. — Томочка… Я не слышу ничего…

Тамара, часто-часто закивав и быстро вытерев ребром ладони слезы, вдруг куда-то умчалась. Вернулась она с ругавшимся доктором. Тот, без лишних церемоний отобрав у Мишки Димкину руку, небрежно отшвырнул ее в сторону, и, приподняв Мишку, принялся вертеть его голову. Головокружение накрыло моментально и с такой силой, что парень уже не понимал, плывет он, лежит или стоит. Одновременно с головокружением в него лилась страшная усталость. Усталость настолько сильная, что он уже не чувствовал ничего — ни сочувствия, ни жалости, ни голода… ничего, кроме раздражения и желания закрыть глаза. Хоть на пять минут, хоть сидя, хоть стоя…

Промыв Мишке уши, он крикнул:

— Боец, слышишь меня?

Мишка, очень странно слышавший доктора: одновременно словно изнутри — четко и ясно, и снаружи — на грани слышимости, кивнул, сглатывая вязкую слюну.

— Контузия серьезная. Ранами пусть медсестры займутся. Нужна будет операция — пусть ждет очереди, — все еще держа Мишкину голову, проговорил доктор. — Все, девочка. Мне пора. Там люди умирают, — доктор в заляпанном кровью халате поднялся и медленно побрел обратно.

— Спасибо, Сергей Иванович! — крикнула ему вослед девочка.

— Том… Димка… Его похоронить надо. Куда он руку-то дел? — беспокойно завозился Мишка, пытаясь повернуться на бок и ползти искать руку.

— Да лежи ты! — толкнула Тамара его обратно. — Сейчас принесу…

— Чего? Не слышу… — нахмурился Мишка. — Том… Знаешь… Ты до меня дотронься, тогда говори, тогда хорошо слышно, а так не слышу ничего…

— Гад ты, Мишка! — положив свою руку ему на лоб, с обидой произнесла девочка. — Теперь слышишь?

— Теперь слышу. Только больно лоб-то… — проворчал парень. — Том, ты только руку-то Димкину сыщи…

— Мало тебе! Сейчас принесу, — проговорила девочка, и, развернувшись, ушла, но вскоре вернулась, неся автомат. За ним на веревочке тащилась рука.

— На! Я командиру скажу, пускай Николай Егорыч сам с тобой разбирается, — вместе с угрожающими словами в Мишку полились горечь и обида. Девочка отняла свою руку от его щеки и ушла.

Вместо Черных пришел Арсен. У него была перевязана голова и закрыт повязкой один глаз.

— Ничего, видэть буду, а шрамы мужчину толко красят, — смеясь, ответил он на Мишкин тревожный вопрос. — Рад, что ты живой. Ваську убили… И командира тожэ. Тэпэр командир Черных.

— А Степаныч? Степаныч жив? — тревожно спросил у него Мишка.

— Стэпаныч жив. Ранэн чутка, но жив. Вчера вэс дэнь ранэных с поля боя нэсли. Фрица хорошо потрэпали, полковник к вэчеру подойти успэл, так они дали шороху. Погнали фрица далэко. Мы в тылу, считай. Но стрэляют пока. Сэгодня тожэ ранэных вытаскиваэм, но мэньше, гораздо мэньше. Уже мертвые в основном, — горько рассказывал Арсен. — И тэбя сестричка сэгодня нашла. Думала, помэр, а ты живой! — заулыбался мужчина. — Вот подлэчат тэбя, пойдем нэвэст красть.

— Зачем невест красть? — непонимающе нахмурился Мишка. — Погоди, Арсен… Какие невесты? Зачем?

Арсен расхохотался.

— Я тэбэ потом расскажу, зачэм, — отозвался мужчина.

— Арсен, не надо невест. Найди место, надо Димку похоронить… — тяжело сглотнув, перебил его Мишка. — Вот Димку похороним, а потом… Все потом… — тихо проговорил он, жалея, что Арсен убрал руку с его руки. Вместе со словами от мужчины лилась какая-то сила, уверенность, хоть и перемешанная с глубокой печалью, грустью и усталостью, а еще в Мишку от него вливался целый букет ощущений и обрывочных мыслей. И перед Мишкиным взором мелькали и хохотавший балагур Васька, вытаскивавший из костра запечённую картошку, и нежно улыбавшаяся Тамара, и гордо поправлявший свои шикарные усы чем-то довольный Степаныч, и серьезный Федотов, вдруг расцветавший улыбкой…

Кивнув, Арсен ушел. Вернулся он где-то через час с одним из солдат. Они переложили Мишку на носилки и понесли. На высоком берегу реки, перепаханном взрывами, на холме, под изрядно потрепанным, раненым и обломанным, но тем не менее чудом уцелевшем дубом, была выкопана небольшая, но глубокая яма.

— Думаю, ему тут понравится… — грустно сказал Арсен. — Ваське бы понравилось. И мнэ нравится… Лэжишь… Тихо, спокойно… Рэка, дэрэво, травка растет… Василий был бы доволэн, — Арсен вдруг отвернулся и отошел от ямы, подозрительно потирая глаза.

Димку похоронили. Мишка физически не мог поучаствовать в захоронении, но все время, пока мужчины закапывали яму и делали холмик, пошатываясь, простоял у могилы на коленях. Ребята поставили у изголовья небольшого холмика деревянный столб, покрепче вкопав его, прибили к нему доску, на которой ножами выцарапали имя, фамилию Димки, и возраст — восемнадцать лет.

Ехать в госпиталь Мишка отказался наотрез. Смертельно уставший хирург Макаров, вытаскивавший из парня осколки и зашивавший ему скальпированную рану на грани роста волос, что-то пробурчал по поводу ненормальной молодежи, но все-таки оставил его в дивизии. Возможно, на его решение повлиял и дефицит машин, которыми раненых отправляли в тыл, и то, что было полным-полно более тяжелых больных…

Мишка не знал, что, зашивая его, Сергей Иванович вдруг почувствовал идущие от молодого солдатика уверенность, злость и отчаянное желание остаться в батальоне. Хирург даже прекратил зашивать рану, ошалело тряся головой, решив, что от недосыпа и усталости у него уже начинаются галлюцинации, но парня оставил. Да и раны у него были не такие уж чтобы тяжелые, только контузия беспокоила старого хирурга, да загноившиеся ступни и обожжённые пальцы парня. Но лекарства подвезли, и Макаров очень надеялся избежать заражения крови и гангрены.

Отлеживался Мишка в санчасти. Постепенно к нему начал возвращаться слух, и он все реже просил держать его за руку при разговоре. Арсен забегал каждый день, приходя к доктору на осмотр и перевязку, рассказывал новости, рассказывал, что было в тот день. Дивизию пока с места не трогали — необходимо было полностью восстановить обоз, получить пополнение людьми, техникой и боеприпасами. Поэтому бойцы отдыхали, обучались и зализывали полученные в бою раны.

Зашел к Мишке и Черных, тоже приходивший на перевязку.

— Ну здравствуй, герой, — устало опускаясь на пол рядом с Мишкой, произнес капитан. — Как себя чувствуешь?

— Товарищ капитан, вы его или за руку возьмите, или говорите громче, а то он после контузии слышит плохо, — лежавший на соседнем матраце солдат, с трудом встав на колени, поднялся на ноги. — Вы побеседуйте, а я пойду прогуляюсь. Доктор велел ходить больше.

Кивнув, капитан накрыл своей ладонью Мишкину руку выше повязки.

— Миша, слышишь меня? — без особой надежды спросил он. «Не слышит… Контузия сильная. И почему в госпиталь не отправили мальчишку?» — подумал он, нахмурившись.

— Слышу, Николай Егорыч. Здравствуйте, — повернув к нему голову, улыбнулся Мишка. — А в госпиталь я сам не поехал. Сергей Иванович ругался сильно, но потом позволил остаться. Вы его не ругайте, он хороший доктор. Это я сам так решил, — ответил на невысказанный вопрос Мишка, лишь по затопившему его удивлению и взлетевшим вверх бровям капитана понимая, что ляпнул что-то лишнее.

Надо было спасать положение. Капитан, в полном изумлении уставившийся на Мишку, убрал свою руку.

— Николай Егорыч, не убирайте руку. Я вас тогда слышать не буду, — попросил капитана Мишка.

Черных, с подозрением глядя на парня, неуверенно вернул руку на место. Мишку затопили непонимание, удивление и даже… страх? «Умеет мысли читать? Да нет, совпадение… Может, просто доктора защищает? Думал, что я ругаться стану? А ведь понимает, гаденыш, что в госпиталь ехать должен…» Мишка, изо всех сил давя в себе удивление, вдруг понял, что слышит не голос капитана, а его мысли. Гоня от себя понимание произошедшего, он торопливо спросил:

— Николай Егорыч, а тот бой, четыре дня назад…

— Пять дней, Миша. Пять, — поправил его Черных.

— Как пять? — изумился Мишка. — Я в госпитале три дня… Очнулся ночью, после боя… — растерянно произнес он.

— Бой продолжался всю ночь, и почти весь следующий день непрерывно, — покачал головой Черных. — Тебя когда накрыло?

— Во время авианалета… — проговорил Мишка, усиленно соображая и пытаясь разложить по полочкам то, что он помнил. А вот помнил он очень мало… — Я увидел, что на нас бомба летит. Крикнул Димке, чтобы он лег, но… Николай Егорыч, нет больше Димки… Мы с Арсеном и еще одним солдатом, Гриней, похоронили его. Там, на берегу реки, под дубом, — глаза у Мишки налились слезами, и он зло смахнул выступившие слезы забинтованной рукой. — Мне адрес надо. Я Димке поклялся, что матери его напишу.

— Напишешь. Фамилию мне потом скажешь, я дам адрес. Знаешь его фамилию? — Мишка кивнул. — А авианалет когда был? Какой по счету?

У Мишки расширились глаза от удивления.

— А сколько их было?

— Восемь. Первый раз еще в начале боя. Тогда разбомбили расположение. Поле боя бомбили мало, видимо, своих зацепить боялись. А потом еще семь раз, — ответил Черных.

— Мне еще тогда странным показалось… когда по лесу шел, — нахмурился Мишка. — Ведь не могли не видеть, что немцы наступают! Почему их сразу не накрыли? Они ведь без танков шли… Танки сзади были, я видел! — разгорячившийся Мишка приподнялся на локте и сел. — Их можно было сразу накрыть из артиллерии, из минометов… Они бы даже не дошли! Атака была такая… странная… — Мишка подбирал слова, хмуря брови и старательно воскресая в памяти то, что он видел.

— Нет, Миша, — печально покачал головой Черных. — Нельзя было использовать ни артиллерию, ни танки. Они перед собой людей выставили. Женщин, стариков… А между собой детей поставили. Мы время потеряли, пока думали, что нам делать.

— А люди… спасли их? — Мишке очень хотелось верить, что та жертва была не напрасной.

— И да, и нет, — вздохнул капитан. — Добежали многие, и почти все они были ранены. Но очень много людей погибло при бомбардировке. Видимо, на то и был расчет. В тыл вывезли всего человек двести… Остальные погибли.

— А что было дальше?

— Дальше… Мы потеряли две линии обороны из четырех. Фрицы готовили здесь прорыв. И они бы обязательно прорвались, если бы не те документы, которые ты принес. Мы уже не могли обороняться — и нечем уже было, и некем. Немцы прорвали еще одну линию обороны. Держались мы из последних сил, на честном слове. Было понятно, что и последнюю линию мы удержать не сможем. Тогда майор Федотов вместе со своим адъютантом, взяв противотанковые гранаты, повел оставшихся людей в бой. Он смог подбить немецкий танк. Повредил ему трансмиссию. Немцы не успели задраить люк изнутри, и весь экипаж танка был расстрелян. Они забрались в танк, повернули башню и устроили из него огневую точку. Федотов смог подбить шесть немецких танков, и в течении пяти часов сдерживал натиск немцев, защищая последнюю батарею, — Черных потер пальцами лоб. — Вокруг этого танка образовалась огневая точка. Ему подносили боеприпасы, четыре пулемета защищали подходы к танку. Все они были уничтожены. Немцы смогли все-таки добраться до Федотова и забросить внутрь гранату. И Федотов, и его адъютант погибли. Но они дали время подойти подкреплению. Запасной полк под командованием полковника Егорова прибыл, когда немцы уже практически ворвались в расположение. Но свежие силы сделали свое дело. Снова закипел утихавший было бой. Но теперь уже перевес сил был на нашей стороне. И немцы начали отступать. Окончательный перелом боя произошел уже под утро, с рассветом. Теперь уже отступали немцы. Егоров захватил их расположение и перешел в контратаку. Одновременно с ним фрицев стали теснить и соседи с запада. К пяти часам вечера они драпали во все лопатки. Двумя армиями, действующими совместно, в ходе контратаки были освобождены города Ровно и Бердяйск. Западная армия и полк Егорова закрепились на освобожденных территориях, а мы зализываем раны и восстанавливаем потери. Когда вновь придем в боеспособное состояние, выступим на новое место дислокации, — капитан тяжело вздохнул, закончив рассказ. — Никто не ожидал от фрицев подобной подлянки. Но рассчитали они правильно, — хмыкнул Черных. — Никто из командиров не отдаст приказ стрелять по пленным…

— Твари… — из самого сердца вырвалось у Мишки. — Они за все заплатят…

— А ты как оказался на поле боя? С Федотовым пошел? — с интересом спросил его Черных. — Ты же в блиндаже был, когда я уехал.

Мишка рассказал, что с ним произошло.

— Очнулся я ночью… Не знаю, была канонада или нет — слуха совсем не было. Для меня стояла тишина… Абсолютная. Я ничего не слышал, кроме этого проклятого звона. Он меня с ума сведет… — поморщился Мишка и потер забинтованной рукой ухо. — Из окопа выбрался, и снова сознание потерял. Очнулся, когда уже сестричка вытаскивала. А дальше вы знаете…

— Получается, ты сутки пролежал присыпанный… — прикинул Черных. — Иначе ты бы видел битву. А раз никого не было…

— Мне бы быстрее ноги зажили, — поморщился Мишка. — И голова кружиться перестала…

— Выздоравливай, боец, — хлопнул его по руке Черных и поднялся. — Жду тебя с докладом о готовности вернуться в строй, — буквально прокричал он, возвышаясь над Мишкой.

— Есть, командир, — улыбнулся тот, с тоской провожая капитана взглядом.

Глава 16

Когда капитан ушел, Мишка глубоко задумался. Это что же получается? Он услышал мысли капитана? То есть, когда до него дотрагиваются, он слышит не голос человека, как он раньше думал, а мысли? Интересно, а его мысли тоже слышат? На ком бы попробовать? Неужели это последствия контузии?

Парень лежал и вспоминал все, что с ним случилось с того момента, как он очнулся. Димка… и те человеческие фигуры на поле боя… Получается, что они не были плодом его больного воображения, а он их и в самом деле видел? Хорошо же его по голове приложило…

Потом то, что он чувствовал… Усталость, радость, жалость… Он мельком удивлялся этим эмоциям, как будто чужим… Так получается, они и правда были чужими? И мину он увидел, почувствовал ее… С чего вдруг? Почему? Что это было? И что с этим теперь делать?

Ну, говорить кому-то о том, что он чувствует чужие эмоции и умеет читать, вернее, слышать чужие мысли, точно нельзя — без разговоров отправят в госпиталь, еще и эксперименты над ним ставить начнут. А он им не собачка Павлова, по лампочке есть не хочет. Значит, надо молчать и тщательно скрывать то, что он умеет. Хорошо бы оно само прошло так же, как и появилось… Не хочется Мишке этого всего, ой как не хочется… Как бы от этого избавиться? Может, когда он начнет нормально слышать, оно само исчезнет? Он когда-то слышал, что слепые видят руками. Может, и тут так работает? Вот не слышит он, так вот ему вот такая замена вместо слуха? Ну… тоже ведь руками, разве нет? И получается, что, когда слух вернется, ему уже не нужно будет вот это вот все, и оно само исчезнет?

Вот интересно, а если к нему не будут прикасаться, он не будет это все чувствовать и слышать? Вроде нет. Мишка попытался вспомнить, чувствовал ли он что-нибудь, когда до него не дотрагивались? Получалось, что нет… Хотя… он ведь и когда дотрагивались воспринимал все как норму и принимал чужие эмоции за свои, а мысли за голос. Может, и тут так же? Надо будет понаблюдать…

И Мишка наблюдал. И делал неутешительные выводы. По всему выходило, что слух к нему понемногу возвращался, а вот это — не только не исчезало, а как будто даже крепло с каждым днем, с каждым экспериментом… И ему это все очень не нравилось.

Нет, ну в самом деле! Ну разве может понравиться, когда ты протягиваешь руку для приветствия другу, а в тебя вливается затаенная грусть по потерянному названному брату, а перед глазами начинают мелькать картинки, свидетелем которых ты никогда не был… И Мишка начинал уже теряться в воспоминаниях, с трудом различая, где его, личные, воспоминания, а где чужие. Он словно превратился в сосуд, в который вливалось все, что было пережито другими.

Особенно подло он чувствовал себя, вспоминая горячие поцелуи красивой девушки, женщины, ЖЕНЫ, ее стоны, изгибы ее тела… Прощальные слезы матери, скрываемые, но все одно прорывающиеся, и шепот, полный надежды: «Вернись, сынок!» Букет ромашек, нарванный поутру и тайком оставленный на ее подоконнике… Первый, чистый, неожиданный поцелуй в тени берез, и его счастливый взгляд и губы, шепчущие слова любви… Сколько чужих воспоминаний, чувств он получил за прошедшую неделю экспериментов! Сколько чужих счастливых и грустных, дорогих и постыдных воспоминаний он впитал и пережил! Рождение первенца, подаренный на день рождения давно выпрашиваемый щенок, свадьба подруги… Некоторые чувства ввергали его в ступор, некоторые вызывали непонимание и отторжение, от некоторых душу окутывала тихая радость…

Мишка не хотел их. Он отвергал чужие воспоминания, чувства, мысли всей душой. Он мечтал, чтобы из его головы исчезли чужие, незнакомые ему образы, дорогие для кого-то лица и запечатлевшиеся в памяти нежно хранимые и лелеемые мгновения… Чужие и чуждые для него мгновения. Он чувствовал, как неотвратимо меняется сам под прессом чужого жизненного опыта и чужих эмоций. Он устал испытывать жгучий стыд за чужие поступки, не дававшие покоя не только тому, кто их совершал, но и Мишке…

Он хотел жить… Просто жить. Жить своей, а не чужой жизнью, накапливать свои, а не чужие воспоминания, гордиться или стыдиться СВОИХ поступков и мыслей, желать исполнения СВОИХ мечтаний… Не получалось. И Мишка уже миллион раз позавидовал Димке, спокойно лежащему в могиле, миллион раз проклял самыми страшными проклятиями то умение, свалившееся на него, миллион раз проклял тот танк, в котором он приехал на этот миллион раз проклятый фронт, и триста миллионов раз он проклял фашистов, из-за которых вообще очутился на фронте.

Он не замечал, что начал сторониться людей, избегать любых прикосновений, как старался держать дистанцию при разговоре с кем-либо, как неохотно стал протягивать руку для приветствия… Неожиданно свалившееся на него умение медленно, но верно делало из него озлобленного, мрачного нелюдима, сторонящегося всех и вся, и вместе с тем не мыслящего уже себя без товарищей, без ставших дорогими ему людей. И Мишка страшно мучился, всей душой стремясь быть рядом с друзьями и одновременно убегая от них, выстраивая все выше стену, разделяющую их, чтобы не коснуться их даже случайно, чтобы не узнать их тайны, их мысли, чтобы ненароком не влезть в их жизнь.

* * *

Тамара не появлялась неделю. Где она была и что делала, Мишка не знал. И также не знал, хочет ли он ее увидеть. До сих пор на душе тяжелым камнем лежала ее обида, хотя он и не понимал, на что она обиделась, да и вообще на него ли? Но то, что за целую неделю девочка не навестила его ни разу, подсказывало: на него.

Через неделю она пришла. Молча села на пол подле него, обхватив колени руками, и, положив на острые коленки подбородок, уставилась в никуда.

Дремавший Мишка, почувствовав ее присутствие, распахнул глаза.

— Томка, Томочка! — обрадовался он девочке. — Как ты? Тебя так долго не было!

— О… Тебе стало интересно? Еще скажи, что переживал за меня! — с обидой отозвалась девочка. — Снова будешь просить тебя потрогать или, может, еще какую руку или ногу там тебе притащить? — прищурилась она.

— Тамар… — поморщился Мишка. — Зачем ты так? Я тогда и правда не слышал…

— Да? А лбом ты слышал! И я рукой говорила! — снова надулась девочка и попыталась встать. Мишка торопливо поймал ее за руку и удержал на месте, поморщившись от нахлынувших на него эмоций и зрительных образов. Только сейчас он понял, как страшно было девочке даже подойти к той руке… Она до сих пор не могла забыть, чего ей стоило даже за автомат, привязанный к ней, взяться. И вообще, от Тамары шла такая волна эмоций и образов, что у Мишки аж голова закружилась.

— Том… Томочка, подожди… — проговорил парень, удерживая девочку на месте и садясь на своем матраце. — Прости меня, пожалуйста. Я не хотел тебя пугать. Я скучал без тебя, — улыбнулся он. — И я правда не слышал. Когда дотрагиваешься, было слышно. Это… это как слепые вот руками видят, так и тут… — сбивчиво попытался он объяснить ей. — Не сердись. Ты сегодня такая красивая! И подожди… у тебя новая форма? — подслушав мысли девочки, спросил Мишка, а в голове проскочило: «О! Оказывается, от этой пакости еще и польза может быть!»

— Тетя Роза сшила… И платье красивое тоже. А дядя Изя из второго отряда сапоги мне переделал, и туфельки к платью сшил, тоже голубенькие, мягонькие, из остатков ткани, — усаживаясь в прежнюю позу, тоскливо проговорила девочка. — Они погибли оба, Миш. Тетю Розу убило во время авианалета, она с ранеными была, а дядя Изя там погиб, на поле боя…

— Димка погиб, и Васька тоже, и сержант Васильев… И тот веселый минометчик, помнишь его? — тихонько спросил Мишка, мысленно посылая девочке образ погибшего Рыжова.

— Я знаю… — грустно кивнула Тамара. — Мне Арсен сказал. Он сильно по Васе скучает. Они же дружили очень, всегда вместе были. Они еще в поезде познакомились, когда на фронт ехали. Он так и не смог его найти… Все поле боя излазил, но не нашел.

Мишка почувствовал укол ревности — он таких подробностей не знал. Значит, Арсен с Тамарой, оказывается, и таким вот делится… Самым дорогим…

— Том… Ты тогда, из той деревни, как выбралась? Быстро дошла? Очень страшно было? — перевел Мишка разговор, да ему и правда было интересно, как девочка добралась одна. Нет, в воспоминаниях ее что-то проскользнуло, он успел заметить, но это он потом рассмотрит, позже. Сейчас ему хотелось, чтобы она сама рассказала.

— Страшно… Я не сразу в расположение пошла, — начала рассказывать девочка. Тамара рассказала ему, как она испугалась, услышав прямо перед собой немецкий разговор. — Понимаешь, Миш, я их даже не заметила. Совсем их гнездо не видела, совсем-совсем. И если бы они не заговорили, я бы прямо к ним выползла… Я так испугалась… — поежившись, обхватила себя руками девочка. Мишка, подвинувшись к ней поближе, привлек ее к себе. И Тамара, вдруг уткнувшись ему в плечо, расплакалась. Она плакала и сквозь слезы говорила и говорила… Как она испугалась фрицев, а когда начали наших из машин выталкивать… Она так боялась, что сейчас выдаст себя, и ее тоже свяжут, как и тех несчастных. Она не знала тогда еще, зачем их везли… И как страшно ругались командиры, увидев людей на поле. Ее в медчасть отправили, а она, вспомнив наплыв раненых в самый первый день, перепугалась и пошла к Степанычу. И как он спас ее, когда начался авиаобстрел. И как страшно было, когда те люди, пробежав через поле, неслись дальше, со связанными руками. Ничего и никого не видя перед собой, они сносили все на своем пути, и попадали прямо под бомбы. Они и не пытались укрыться, спрятаться… Она сидела в блиндаже у Черных, куда ее отвел Степаныч, и оттуда все видела.

Тамара уже не плакала. Она говорила и говорила, и только слезы из широко раскрытых глаз текли рекой. Она рассказывала, как ждала его, как искала, осматривая всех раненых, которых выносили с поля боя… Как она уже думала, что он погиб, и без особой надежды снова и снова обходила раненых, разыскивая его. Как отыскала, а он… Он даже не спросил, не страшно ли ей, только цеплялся за ту мертвую руку, и заставил ее принести ее обратно…

Мишка гладил выплескивавшую ему все накопившееся девочку по голове, и радостно думал, что Арсену она этого не говорила, иначе не плакала бы сейчас вот так, прижавшись к нему. И незнакомая ранее ревность, начавшая было глодать его, утихала, пока он вжимался носом в волосы девочки, молча укачивая ее.

* * *

Прошла еще неделя, и Мишка явился к Черных на своих двоих. На плечах командира сверкали новенькие звездочки — пришел приказ о повышении в звании, и теперь он был майором. В звании повысили и Степаныча, который стал капитаном. Майора получил и Божко, командир саперного отделения. Были розданы и награды. Для Мишки пришло аж два уведомления сразу: за добытую сумочку полковник Егоров лично представление отправил, а Черных, едва приняв командование, тоже написал представление на Ростова за действия на поле боя. Ни полковник, ни Черных даже не догадывались о запросах друг друга, вот и прилетели подростку медаль за боевые заслуги и орден Красной Звезды одновременно.

— О! Вовремя ты! — обрадовался Черных. — К Степанычу еще не ходил? К нему там пополнение прибыло, ругается, на чем свет стоит. Вроде группы формировать собрался.

— Николай Егорыч, а мы когда уже выдвинемся? — спросил Мишка.

— Что, надоела спокойная жизнь? — усмехнулся майор.

— Да нет. Не в этом дело, — вздохнул Мишка. — Просто место это… Тяжело тут…

— Понимаю, Миша. Мне тоже хочется уже уйти поскорее. Все здесь о ребятах напоминает. Но пока нельзя. Слишком много личного состава мы потеряли. Еще и смена командира… — вздохнул он. — Полностью переформировываем дивизию. Пока все сживутся, сработаются… Пока нельзя. Пока постоим еще немного, — майор вдруг улыбнулся. — Впрочем, боюсь, твоя спокойная жизнь закончилась. Степаныч вон Царицу пятый день гоняет, девка вчера над котелком заснула, — ухмыльнулся Черных. — Думаю, тебя он гонять не меньше станет.

— Семен Степаныч зря не гоняет, — улыбнулся и Мишка. — Он молодец. Нам с ним здорово повезло.

— Наверное… У него больше всего людей в отряде уцелело. Хоть и все, кроме Царицы, на передовой были. Но Царица на то и Царица, ей положено, — в глазах улыбающегося майора промелькнула нежность. — Была бы у меня дочка такая… Смелая, умная… Вот родится дочь, обязательно Тамарой назову!

— Не, товарищ майор! Томка у нас одна, и второй такой же не будет, — улыбнулся Мишка.

— Ладно, ступай к Степанычу. Он рад будет, — хлопнул его по плечу майор.

Новоявленный капитан разведроты, не стесняясь в выражениях, формировал новые команды. Новое пополнение его не радовало — слишком много забот, слишком много новых людей. Его разведчики еще не отошли от потери товарищей, новичков принимали трудно, доверия еще не было. А доверие в их деле — это, читай, три четверти дела. И дружба, и верность… Потому Степаныч всегда учитывал, кто с кем дружит, кто кого не выносит, и, исходя из этого, формировал команды. А тут теперь как? Половина разведчиков замкнулись, ни единой целой команды не осталось, новички друг с другом не знакомы… Ну и о каком доверии речь-то?

Наблюдая за тренирующимися разведчиками, он выделял, кто кому помогает, кто с кем рядом держаться старается… Придется пока команды на живую нитку собирать, а после уж менять состав. Эх… Нехорошее это дело…

— Здрасти, Семен Степаныч, — раздался за его спиной голос.

— А… Заяц… — обернулся Степаныч. — Ну и ты не хворай. Оклемался?

— Угу… — кивнул Мишка. — Приказано прибыть в ваше распоряжение.

— А чегой то ты такой покладистый, а? — подозрительно прищурился Степаныч.

— Я? Обычный… — развел руками Мишка. — Николай Егорыч сказал, вы новые команды формируете. Можно нас с Томкой вместе поставить?

— Ишь какой… С Томкой вместе… А может, я ей другую компанию подобрал? Ты-то напарницу не очень бережешь. Давеча вон от тебя опять в слезах вернулась, — выговорил ему Степаныч.

— Так девчонка она, ей положено, — нагло улыбнулся Мишка.

— Положено ему… Вот и возьми, коль положено… — заворчал Степаныч. — Марш вон тренироваться. А то ты, как я погляжу, разговорчивый больно. И лохмы свои состреги уже. Смотреть страшно!

— Ну… Чуток, конечно, можно… — закопался пятерней в лохматые, сильно отросшие уже волосы Мишка. — Только пускай пока так. А потом разберемся.

— Ох, обрею я тебя наголо, Заяц, допрыгаешься, — сдвинув брови, пообещал ему Степаныч. — Полоса препятствий вон по тебе рыдает. Давай, Зайчик, погляжу я, на что ты способен после отпуска длительного, — упер руки в бока Степаныч. — А ну, бегом!

Степаныч роздыху не давал ни одному разведчику из своей команды, гоняя их и в хвост, и в гриву. Постепенно команды начинали сформировываться сами собой. В принципе, получившееся разделение капитана разведроты устраивало, за исключением одной тройки. Наблюдая за ними, Степаныч только головой качал. Ребята никого в свою компанию не принимали, а те, кого подпихивал им командир, неизменно сами собой оставались не у дел, и были пятым колесом в телеге. Повздыхав, Степаныч все-таки оставил в одной команде Арсена, Тамару и Мишку.

Ребята сильно отставали в рукопашной и физической подготовке, потому гонял он их больше остальных. Зато по лесу эта троица ходила, как никто. А уж если что-то стащить было надо, тут Мишке равных не было. Арсен прекрасно знал горы, и умел ходить по ним и прятаться там, и многие приемы, годившиеся в лесу и полях, передавал ребятам. Мишка умел совершенно бесшумно двигаться, Тамара же тянулась за ними, изо всех сил стараясь превзойти ребят во всем. Ну а по наблюдательности в этой тройке вела именно она.

Арсен, потерявший друга, оберегал ребят всеми силами. Степаныч только хмыкал, наблюдая, как он тренирует подростков, дотягивая их до своего уровня. Жалея Тамару, он иногда поддавался девочке, но та всегда это замечала и сильно обижалась, говоря словами Степаныча:

— Ты думаешь, фрицы меня жалеть станут? — выговаривала она ему. — Я не должна быть беззащитной! Учи как следует!

Мишка тоже не терял времени даром. Помимо занятий с ребятами он учился жить со своим даром. Нелюдимый, замкнутый подросток изо всех сил держал дистанцию с людьми, расслабляясь только в обществе друзей — они прикасались к нему настолько часто, что он совершенно перестал на них реагировать, воспринимая их эмоции как свои, зачастую посылая им мысленные образы, особенно в засаде. Здесь его умение оказалось очень полезным — общение без слов не раз выручало их группу во время тренировок. Тамара так и вовсе, идя рядом, всегда вкладывала свои пальчики в его ладонь.

Постепенно парень начал замечать, что может передать какой-то образ, глядя в глаза, но не прикасаясь к человеку. Правда, получалось это только с Арсеном и Тамарой. Так как ребята почти все время находились вместе, они давно привыкли к тому, что Мишка понимает их с полувзгляда, и считали естественным, что понимают его.

Когда парень пытался изучить свой дар и пробовал делать то одно, то другое, он уставал настолько сильно, что порой обессиленно падал там же, где стоял или сидел. Ребята списывали внезапную усталость друга на последствия контузии, и частенько спасали его от гнева Степаныча.

А вот сам Степаныч не раз замечал, что новенькие, посмеиваясь, косятся на щуплого Мишку и невысокую худенькую Тамару, рядом с которыми даже не слишком высокий Арсен казался великаном.

Однажды, направляясь к Черных, он услышал, как пятеро новеньких, одна из вновь сформированных команд, куривших, расположившись под покоцанной осколками березой, окликнули проходившего мимо Арсена:

— Здоров, Арсен! За молочком побежал? Аль сиську искать? — насмешливо позвал разведчика один из куривших. Остальные загоготали, довольные шуткой товарища. Посыпались шуточки и советы по уходу за младенцами.

— Завидуэте? Правильна. Давэрие рэбят заслужить надо, а оно дарагого стоит, — отозвался уже, видимо, привыкший к подобного рода шуточкам Арсен, не останавливаясь.

— Ты гляди, штанишек запаси побольше, а то твой детский сад, как выстрелы услышит, уписается со страху, стирать замучаешься, — понеслось ему вослед.

— Значит, детский сад, говорите, — задумчиво подкручивая ус, подошел к гоготавшим новичкам Степаныч. — Это вы от Царицы описанных штанишек ждете? Аль от Мишки? Ну-ну… Глядите, сами не обкакайтесь. А вы, мои дорогие, младенцы по сравнению с тем детским садом.

— Да екарный же бабай, Семен Степаныч! Ну в самом деле! Развели тут детский сад! Ну нашто здесь дети? — поднялся самый бойкий из пятерки. — Ну сколько лет той девчонке? Девять? Десять?

— Царице-то? Двенадцать, — гордо подбоченился Степаныч.

— И что она среди мужиков-то делает? Не, командир, не дело это. Отправь ты этот детский сад в тыл! — недовольно высказал ему следующий. — Не серьезно это!

— Не серьезно, говоришь? — хмыкнул Степаныч. — Этому детскому саду, как ты говоришь, цены нет.

— Ага, Зайцу особенно! — загоготали мужики. — Одно прозвище чего стоит! Видать, быстро со страху бегает!

— А ты знаешь, как он то прозвище-то получил? Вот то-то… — произнес капитан. — А вот вы поспрашайте у стареньких-то… Глядишь, они вам и поведают пару баек. А чтобы совсем интересно стало, пойдете вы в разведку. Вы пятеро, мужиков взрослых и сурьезных, и двое деток. И фору вам дам, — хмыкнул Степаныч. — Вот и поглядите, на что те детки способны. Только смотрите, не обосритесь, — капитан хлопнул двоих самых разговорчивых по плечу, — малыши… Хех, — старый разведчик развернулся и, поправляя ус, пошел дальше по своим делам. — Детский сад… Вам до того детского сада расти еще и расти…

Утром капитан разведроты вызвал к себе ту команду и Тамару с Мишкой. Естественно, Арсен пришел с ними.

— Значит так, ребятки, — подкрутил ус Степаныч. — Есть у меня для вас задание от СМЕРШа. В деревне Масловка расположился штаб полковника Егорова. Есть у особистов сильное подозрение на одного человека, что он немецкий агент. За ним ведут наблюдение, охраняют. И охраняют серьезно. Но доказательств его шпионажа нет. Вчера Егорову доложили, что он вроде фотографировал карты и одни очень важные документы на столе у полковника. Добудьте пленку, она и станет причиной для его задержания и последующего допроса. Предположительно, хранит он ее в скатке бинта, потому как дважды брал в санчасти воск и вощеную бумагу, которые используют для упаковки чистых бинтов для солдат. Да, и еще один момент. Не факт, что среди охраны нет его доверенных людей. Егоров не доверяет никому. О вашем задании знает он, и знаю я. Имейте ввиду — охране дан приказ стрелять на поражение при обнаружении посторонних лиц. Как вы правильно понимаете, вы — посторонние. Потому ваша задача не только достать пленку, но и сделать это тихо. Вопросы есть?

— А где мы найдем того человека и как поймем, что это он? — спросил серьезный мужик с начинавшими седеть висками.

— Я так полагаю, там, где больше всего охраны. Из особых примет — светловолосый, на левой щеке возле уха большая коричневая родинка, на животе шрам от операции, — ответил Степаныч. — Больше никакой информации по нему у меня нет. Разговор с Егоровым был очень коротким, без подробностей. Выясните сами.

— Харашо, Сэмён Стэпаныч, мы поняли. Разрещите выступать? — кивнул Арсен, игнорируя удивленные взгляды открывших было рот для уточняющих вопросов новых разведчиков.

— Арсен, ты остаешься в расположении. Ребята пойдут одни. Шестая группа, вы выступаете через полчаса, Миша, Тамара, ваше время выхода через два с половиной часа, — спокойно выдал Степаныч. Мишка с Тамарой синхронно кивнули, одновременно успокаивающе погладив Арсена по руке каждый со своей стороны.

— Эээ… Пагади, дарагой! Мы каманда! — возразил Арсен, задвигая ребят себе за спину. — Ани каманда, — кивнул он в сторону новеньких, — и мы каманда. Не дэло ты задумал, товарищ капитан. Адных нэ пущу!

Мужики, переглядываясь, заулыбались.

— Ребята пойдут вдвоем. Это приказ, Арсен! — повысил голос Степаныч. — И если ты помнишь, до сих пор они и вдвоем прекрасно справлялись!

Арсен поник, но кивнул. Троица вышла.

— Хорош лыбиться! — гаркнул на шестую группу старый разведчик. — Я посмотрю, как вы будете лыбиться после задания! Время пошло!

Мужики пулей выскочили из палатки, успев заметить, как Арсен на полянке неподалеку отрабатывает с Тамарой никак не дающийся ей прием.

Глава 17

Из лесу в районе деревни Масловка к вечеру вышли двое подростков с полными корзинами грибов. Испуганная девочка с двумя косичками в скромном темном платьице, прикрытом старой вязаной кофтой, и видавших виды ботиночках, жалась к брату, тревожно вертя головой по сторонам и шарахаясь от каждого солдата с автоматом. Угрюмый лохматый, давно не стриженый подросток из-под слишком длинной челки мрачно смотрел на солдат, всякий раз свободной от корзинки рукой задвигая сестру за спину, когда навстречу им шел кто-то с оружием.

— А ну стой! — окликнул ребят часовой. — Руки вверх!

Девочка, испуганно пискнув и выронив из рук корзину, спряталась за брата, а тот сплюнул себе под ноги и угрожающе произнес:

— Ты, ирод, пошто на своих пукалку наставляешь? Злодеев узрел? Главная-то злодейка вона, аж грибы повыронила, — переложив корзинку из одной руки в другую, покрытую не до конца зажившими ранами, подросток снова сплюнул. — А ну как я твому командиру пожалюсь, шо ты мне сестренку напугал? Думашь, вона мало фрицами пугана? — переступив с ноги на ногу, подросток поддел лаптем выпавший из сестриной корзины гриб, пиная его в сторону часового. — Гляди, скока в ейной корзине бомб-то…

— Вы кто такие? — нахмурился часовой, не опуская оружия. — Откуда взялись?

— Мы-то? — задумчиво почесал нос подросток. — Мы человеки… Я Митька, а вона Тоська. Лукьяновы мы обои. С откудова? Из лесу, вестимо… — сунул свою корзинку под нос часовому Митька.

— Живете где? — раздраженно оттолкнув корзинку винтовкой, прикрикнул часовой.

— Ааа… Так бы сразу и сказал… Дак у тетки Матрены и живем, как дом-то наш огнем пожгли, — ковыряя лаптем травяную кочку, лениво протянул подросток. — Слышь, ирод, ты б к колодцу хоть пустил, а? Сестренка пить хочет. С утра по лесу шастаем, — поднял он голову, просяще уставившись на часового. — Ну чё тебе, воды для девчонки жалко?

— А тетка эта ваша где живет? Деревня как называется? — еще больше сдвинул брови часовой, косясь на осторожно выглядывавшую из-за спины брата девочку.

— Дак в Весёлках и живет. И деревня так и зовется — Весёлки. И вона, и дети ейные тож, — поставил корзину на землю парень. — Ну дык как? Пустишь к колодцу-то? Корзинки тебе оставим, стереги. Нам они без надобности покамест.

На дороге показалась подпрыгивающая на кочках открытая легковая машина. Поравнявшись с ребятами, мнущимися на дороге, машина остановилась, и из нее выбрался невысокий крепкий мужчина в полевой форме, на погонах которого красовались по три звездочки. Девочка, раскрыв рот, высунувшись из-за спины брата, разглядывала машину, мальчишка оценивающе глянул на мужчину, и, увидев, что тот безоружен, потерял к нему интерес, снова сосредоточившись на часовом. Часовой же, вытянувшись в струнку, отдал честь и отчеканил:

— Товарищ полковник, за время вашего отсутствия происшествий не случилось!

— А это что у тебя? — кивнул на ребят полковник.

— Мы кто, — огрызнулся Мишка. — Мы человеки.

— Это из лесу пришли двое. Говорят, из Веселок, — ответил часовой. — К колодцу просятся.

— Ну, коль человеки… — с улыбкой глядя на детей, протянул полковник. — А что ж вы, человеки, в лесу делали?

— По грибы ходили, — вдруг набычившись и глядя на полковника исподлобья, проговорил Мишка.

— Так Веселки-то далеко довольно. Километров десять точно станет. Как в Масловке-то очутились? — усмехнулся полковник.

— Как в Масловке? — вскинулся подросток. — Энто в той Масловке, что возле аж Рожавля? — выпучив глаза, задохнулся подросток.

Полковник согласно кивнул.

— Ну Тоська!.. — вытягивая сестру из-за спины, возмутился парень, и, присев перед девочкой, взял ее за руки. — Ты хоть знашь, куды притопали-то? Мы аж до Масловки ушли! — встряхнув слегка девочку, произнес он. — Знашь, куды энто?

— Т-Ту-ды б-б-бать-ка йез-дил, — сильно заикаясь, с трудом выговорила девочка, из глаз которой часто-часто закапали слезы.

— Вот твой зайчик! Еще станешь ловить? — хмурясь, спрашивал сестру мальчишка. Девочка отрицательно замотала головой, всхлипнув и вытерев рукавом нос.

— Какой зайчик? — с интересом спросил полковник.

— М-м-мах-х-хонький… — ответила ему девочка, вскинув на него покрасневшие карие глаза, но тут же опустив голову.

— Дак зайца вона в лесу увидала, махонького, — выпрямился мальчишка и приобнял сестру за плечи, притягивая ее к себе. — Споймать захотела, да и побегла за ним. А он тихий-тихий, а скачет шустро… Вот ловили-ловили, а опосля как оглянулся — батюшки! А я ж те места и узнать не могу… Ходил-ходил — нету тропки какой… Заплутали, в общем. Скажи кому — не поверят, да и стыдоба: в родном лесу заплутали, — зло пнул уже порядком замызганную кочку травы парень. — Тетка прибьет теперя, — вздохнул он. — Дядько, ну скажи ты энтому ироду! — махнул головой в сторону часового мальчишка, подняв тоскливые и уставшие глаза на полковника. — Тоська пить хочет, пущай пускает нас до колодца. Вона испьет водицы, да пойдем мы до дому. Ну шо он из нас злодеев каких делает-то?

— Ну коль заплутали, пойдем, чаем вас напою, — усмехнулся полковник. — Залазьте в машину, так скорее будет.

В глазах подростка мелькнул жгучий интерес, и он с какой-то жадностью и детской радостью уставился на машину, и, даже чуть подпрыгнув, сделал шаг к ней, но тут же опомнившись, взглянул на сестренку. Девочка, как-то сжавшись и отступив на пару шагов в сторону леса, сиротливо стояла на дороге, затравленно переводя взгляд с машины на брата, потом на полковника, и снова на машину.

— Тось, ты чего? Это же наши, не фрицы. Нам дядько сейчас водички даст, испьешь, да пойдем с тобой обратно. Он нас не обидит, Тось… — присев перед девочкой на корточки и взяв ту за руки, уговаривал ее мальчишка. — А машина гляди какая! Эт как телега, тока сама едет.

— Ф-ф-фри-цы… й-йез-ди-ли… — с трудом выговорила девочка, сотрясаясь всем тщедушным тельцем и с ужасом глядя на машину. — У-у-во-зи-ли…

— Так то фрицы, Тось, а то наши. Разница! — убежденно проговорил мальчишка. — Пойдем. Ты не бойся, Тось, я же с тобой, — потянул он девочку за руку. Та неохотно сделала шаг, еще один.

— Ну что же ты? А мне показалось, что ты смелая девочка, — произнес полковник и тоже подошел к ней. — Не бойся, фрицев я прогнал. А вот он, — кивнул он на часового, — специально здесь стоит, чтобы они не вернулись. Охраняет деревню. Меня дядя Паша зовут. А ты Тося?

Девочка несмело кивнула.

— Тося… Тоня? Антонина, да? — с улыбкой глядя на девочку, спросил Егоров. Та снова несмело кивнула.

— А брата твоего как зовут? — спросил он.

Девочка перевела взгляд на брата.

— Митька я, — переминаясь с ноги на ногу, смущенно почесал нос подросток. — Ну что, Тось, пойдем к дядьке в гости?

Задумчиво, но уже гораздо смелее посмотрев на полковника и ближе шагнув к брату, девочка несмело кивнула. Обрадованный мальчишка, таща за руку сестренку, устремился к машине. Глядевший им вослед полковник покачал головой и смахнул непрошенную слезу. На щеках его заходили желваки. Взяв себя в руки, он опустил глаза и увидел на дороге две забытых корзинки. Улыбнувшись, поднял их и пошел к машине, в которой уже устроились ребята.

— Казбек, сильно не гони, а то ребят напугаешь, — усаживаясь на свое место, проговорил Егоров. — А чего ж вы корзинки-то свои бросили? — и, увидев, как вскинулся мальчишка, собираясь выскочить из машины, засмеялся. — Вот они. Держи одну, а вторую отдам, как доедем, — протянул он назад пустую корзинку поменьше.

Мальчишка, одной рукой заботливо придерживавший девочку, второй схватил корзинку и прижал к себе, с довольной улыбкой вертя головой по сторонам.

— Тось, гляди, как быстро едем! — захлебываясь от восторга, не выдержал он. — Эт тебе не на телеге трястись!

Девочка, взглянув на довольного брата, чуть улыбнулась в ответ и кивнула. Она, в отличие от него, восторга от поездки явно не испытывала, с тревогой следя за тем, куда они едут.

Проехав почти всю деревню, машина остановилась возле довольно большого, добротного дома.

— Вот и приехали. Вылезайте, — улыбнулся полковник, выходя из машины.

К нему тут же подскочил солдат с докладом, и он отошел с ним на несколько шагов. Переговорив и дав указания, он вернулся к стоявшим возле калитки ребятам, с любопытством оглядывавшимся по сторонам. Увидев на коньке крыши расписного яркого петуха, мальчишка показывал его сестре, что-то ей тихонько говоря.

— Ну, заходите, гости дорогие, не стесняйтесь, — полковник толкнул калитку и приглашающе махнул ребятам рукой. — Идите, идите, не бойтесь. Мы сейчас тетю Марусю позовем, она нам чего-нибудь пожевать организует. Вы проходите, проходите, — открывая дверь в дом, приглашал их полковник. — Вот тут разувайтесь. Чужой труд уважать надо, — тоже снимая сапоги, говорил полковник. — Ах, хорошооо! — ступая босой ногой на чисто вымытый деревянный пол, выдохнул он.

Послушно разувшиеся ребята, оставив свои корзинки возле порога, вслед за полковником, озираясь, вошли в просторную кухню.

— Маруся! Марусь! — позвал полковник хозяйку. — Не видать что-то. Ну вы садитесь пока, садитесь, — махнул он рукой на широкую длинную лавку, стоявшую возле окна.

В дом влетел мальчонка лет пяти, и с воплем: «Дядя Паша!» подскочил к Егорову и обнял того за коленки. Но, заметив на лавке незнакомых ребят, тут же отстранился, отошел на шаг от полковника, насупился, и, важно заложив за спину руки, сдвинул светлые бровки на переносице.

— Ну что, Семушка, нагулялся? — спросил его полковник. — Мамка-то твоя где?

— Мамка с Зойкой корову доить пошли, их очередь нынче, — важно отозвался Семушка, косясь на ребят.

— Понятно. А я тут гостей на чай пригласил. Познакомься: это Митя и Тося. Они в лесу заблудились и к нам вышли, — с улыбкой наблюдая за мальчиком, проговорил Егоров.

Парнишка чуть расслабился, с важным видом подошел к ребятам и протянул руку ладошкой кверху сперва Мите, и, явно подражая взрослым, серьезно произнес:

— Сёма.

Митя, изо всех сил сдерживая прорывавшуюся улыбку, пожал протянутую ладошку, и в тон ему проговорил:

— Митя.

Процедура повторилась с Тосей, с той лишь разницей, что ее имя произнес Митя.

— Ну, познакомились? Ты вот что, Сёма. Сбегай-ка к матери, предупреди, что в доме гости. Накормить бы их, с дороги они, голодные, — пригладив мальчонке торчащие волосы, ласково попросил полковник.

Снова надув губы и понуро кивнув, мальчишка, пробурчав себе под нос нечто неразборчивое, нехотя поплелся к выходу из дома. По мере его движения к двери до оставшихся в комнате все явственнее доносилось: «Самим есть неча, а тут этих корми еще… Бродят по лесам всякие, блудятся, а мы будто виноватые…» Продолжая бурчать, мальчик вышел из дома, но вскоре его светловолосая головенка возникла в окне. Любопытство не позволяло ребенку вот так просто уйти, когда в доме столько интересного!

— Сёма, поторопись. Это приказ! — сведя к переносице брови, строго проговорил полковник.

Головенка мгновенно исчезла, а вскоре до слуха оставшихся в комнате донеслось звонкое:

— Мааам! У нас гости! Голодные! Мааам!!

Полковник с улыбкой посмотрел вслед бегущему пацаненку, на ходу подтягивавшему сползающие штаны, по доброму усмехнулся, перевел взгляд на ребят, и, взъерошив себе волосы, сказал:

— Хозяйки, Маруси, сынок. Забавный мальчишка. У меня дома такой же сынок остался, чуть постарше. Шесть лет ему сейчас. И дочка, твоя ровесница, Тось. Ей десять в апреле исполнилось. Тебе ведь тоже десять? Или одиннадцать уже?

— Одиннадцать ей по осени тока сполнится, — отозвался улыбнувшийся Митька. — Дядь Паш, а водички можно? Ежели надоть, я и на колодец сбегаю, — подскочил он с лавки.

— Сядь. Сейчас дам. Есть водичка, — полковник подошел к стоявшей на столе деревянной бадье и зачерпнул ковшиком воды. — В кружку налить, или так дать?

— Неча посуду зазря пачкать, хозяйке мыть опосля, — проворчал парень. — Так давайте.

Взяв протянутый Егоровым мокрый ковшик, он осторожно поднес его сестре, давая ей напиться. Та принялась жадно пить, хватая воду большими глотками.

— Не спеши, Тось, дядько нам еще водички даст, коль надоть станет, — придерживая ковшик, тихонько говорил он сестре. — Отдохни маленько, а опосля еще попьешь. Я не стану, пока досыта не напьешься.

Девочка послушно оторвалась от ковшика, не убирая с него рук, и, отдышавшись, снова потянулась к воде.

— Что с ней случилось, Митя? — не отрывая глаз от девочки, задумчиво спросил полковник.

— Опосля расскажу, при ней не стану, — насупился подросток. — Неча ей об том помнить…

— А в лесу как оказались? — сменил мужчина тему.

— Дак за грибами пошли, — пожал подросток плечами. — Я Тоську одну таперя не оставляю, завсегда вместе. Коль пошел за грибами, дак и вона со мною.

— А выбрались как из леса? — подперев рукой подбородок, уселся рядом Егоров.

— Шли, шли, да вышли… Я по солнцу глядел. Када заходили, солнце в спину глядело, а то утро. Как зенит прошло, обратно тож в спину глядеть должно. Так и шли, — вздохнул парень. — Тока я не знал, шо мы так далече забрели… Тоська давно пить просила, тока в лесу колодцев немае… И ключей тож. А из луж я не позволил, станет опосля животом маяться, — рассказывал Митька, не забывая приглядывать за сестрой. Напившаяся девочка подвинула ковшик ему, и он допил остававшуюся в нем воду.

— Ой, а у нас никак гости! Ну здравствуйте, гости! — в дом зашла румяная, еще довольно молодая женщина. — Как раз мы с Зоей молочка принесли! — улыбаясь, тараторила она. Из-за ее спины выглядывала сплошь обсыпанная веснушками рыжеватая девочка лет восьми.

— О! И Маруся пришла, — потирая руки, довольно произнес полковник. — Марусечка, покормишь ребяток? В лесу заблудились, бедолаги, с утра бродят.

— Ох, как же вы это? Ой, ой, ой, — запричитала женщина, бросаясь к печи. — Сейчас, сейчас, Павел Константинович! Зоя, доставай миски, ложки… В шкафу краюха, режь скорее! И опосля Семушку кликни, забегался где-то… — суетясь, быстро раздавала она указания. — Я борщечку запарила, как раз сейчас вечерять и сядем, — уютно ворковала она, а на столе, словно по волшебству, появлялись и хлеб, и картошка, и борщ. Бегая позвать брата, Зоя заскочила на огород и вернулась с помидорами и огурцами в подоле, в руке неся добрый пучок зеленого лука.

Пока женщины хлопотали, накрывая на стол, Егоров протянул Тосе румяную горбушку и плеснул в кружку молока. Девочка благодарно улыбнулась и впилась зубами в хлеб.

— Митя, пойдем за водичкой сходим, — позвал он мальчика.

Тот, понятливо кивнув, что-то быстро прошептал сестре, и вышел вслед за полковником.

— Ну, Митя, рассказывай, — присаживаясь на завалинку, проговорил он.

— Да чего рассказывать-то? — пожал плечами парень. — Деревня небольшая, а мы и вовсе на хуторе жили. Как фрицы понаехали, то утро было. Я-то спал на сеновале. Приперлися, да в хату, а тама мамка с Тоськой и братиком малым спали покамест. Мамка кричала сильно… А я спужался… — опустил парень голову. — Затих на сеновале, шелохнуться страшно было… Тока и мечтал, шоб не сыскали… Страшно… — еще ниже опустил парень голову, шмыгнул носом и вытер его рукавом. — Виноват я, дядько… Тока страшно мене стало… Тако уж страшно, шо себя не помнил…

— А дальше? — ободряюще накрыл руку парня своей полковник. Мишка, мысленно возблагодарив небеса, впитывал эмоции и мысли, идущие от полковника. Ну и нужную ему информацию. Только рассмотрит он ее позже, в тишине… А пока бы не спалиться…

— А шо дальше-то? — подросток снова шмыгнул носом. — Попервой братика орущего они за ноги схватили да головой об косяк. Тот и затих… Зашвырнули его в кусты да сызнова в хату… Мамка орет, Тоська кричит… Долго обе орали… А фрицы то в хату, то с хаты… Покурят, да сызнова в хату… Не упомню уж, хто из их сперва замолчал — мамка толи Тоська. А как фрицы хату принялись сеном обкладывать, еще больше спугался, залез поглубже и тама сидел. А те ставни забили, дверь тож, да хату-то и подпалили. А как хата занялася, на свои циклетки сели да умчалися, — парень замолк.

— А ты что? — тихонько спросил полковник.

— А шо я? Поглядел, как хата запылала, и такой меня жаль взял… Сполз я с сеновала, да бочком-бочком к хате… Гляжу, а уж все, не спасти хату — пылает, ровно спичка, уж и крыша уся в огне… Хотел уж в лес бежать, прятаться, вдруг слышу — ровно Тоськин голосок из полымя идет. Я позвал, а Тоська возьми, да закричи. Ну шо я, зверь дикий? — сквозь слезы вскинулся подросток. — Живая сестра в полыме! К двери не подойти — тама так пылало, жуть просто. Побежал вкруг дома, на ставнях доски отдирать. Тоська попервой орала, кашляла, а опосля затихла уж. Доску-то я отодрал, в окно кое-как влез, а тама дыму уж… Насилу отыскал сестренку. Мать тож нашел. На кровати поперек лежала. Мертвая… — мальчишка передернулся. — Тоська в сундук залезла, насилу я ее сыскал. Там ее и уморило. Еле вытянул ее с хаты. В окно выбросил, а крыша уж рушиться стала. Сам-то в окно выскочил, а крыша возьми да и рухни на бок. Едва нас с Тоськой не накрыло. Понял я, шо сгорим с ней живьем… Давай балку толкать. Сперва ногами ткнул, а вона возьми да поедь… Я Тоську схватил да в сторону. Откуда силы-то взялися… В сторону сиганул, гляжу — а тама просвет. Ну я рукой-то потыкал — воля… Ну и выскочил с Тоськой с полымя. До старого колодца, сухого, доскочил, сперва Тоську туды скинул, опосля уж сам забрался, — парня ощутимо потряхивало от переживаний. Помолчав, он продолжил:

— Скока мы там просидели, не упомню. Вылезти страшно было. Тоська пить просила. Выворачивало ее сильно. Ей по голове прикладом стукнули. После того она и говорить вот так стала… Дня два аль три прошло, прежде чем я выползти решился. Тоська уж в жару уся горела, у меня рука… в общем, беда с рукой была…

Полковник посмотрел на еще не зажившие до конца ожоги на руке паренька и вздохнул.

— Это тогда руку-то обжег? — спросил он. Мальчишка кивнул.

— А потом что? Дом сгорел. Где жить-то стали? — полковник не сводил глаз с пацана.

— В деревне тетка Матрена приютила. Мамка с ей крепко дружилась… Мене вон руку выправила, и Тоську долго лечила… Матрена хорошая, — вскинул на него глаза паренек. — Добрая. Промеж нас с Тоськой и своими детями разницы нету. Тока я Тоську таперя вовсе не оставлю. Ну как фрицы сызнова возвернутся? — беспокойно заерзал он на завалинке.

— Не вернутся, Митя. Мы не допустим, — мрачно пообещал ему Егоров. — А как же Матрена ваша с детьми жива осталась?

— Фрицы в деревне-то тока постреляли, попугали, пару хат запалили да уехали. Торопились, видать, — пожал плечами Мишка. — Да и мало их было…

— Залетные, видимо… Похоже, стороной обошли ваши Веселки. Вот и Масловку тоже обошли… К счастью. Здесь только староста зверствовал, а так тихо было всю оккупацию, — вздохнул полковник. — Ладно, Митя… Пойдем ужинать, а после я вас к тетке Ульяне сведу. Переночуете у нее, а утром отвезу вас в Веселки, а то опять заблудитесь, — улыбнулся он и поднялся с завалинки.

Глава 18

Ребят определили на ночлег к одинокой тетке Ульяне. Ну как одинокой? Одинокой она была сейчас. Муж и четверо сыновей ушли на фронт, последний, пятый сын шестнадцати лет сам сбежал мстить за отца и брата, на которых пришли похоронки незадолго до оккупации… Ульяна и сама не знала, радоваться ей, что младшенький на фронт утек, иль огорчаться — деревенских-то парубков, что с матерями оставались, фрицы кого расстреляли, кого повесили, остальных куды-то угнали… То уж в самом начале оккупации было. Тогда староста, ими поставленный, Макар Михалыч, уж больно зверствовал. Опосля-то потише стал, а поначалу… ууу… Вся деревня от него рыдала. Теперь-то утихло уж все, подзабылось.

Старосту, как наши-то фрицев погнали, быстро повязали да увезли кудый-то. А сами тута встали. Ну то и к лучшему — людям спокойнее. Огороды, конечно, махом подъедаются — поди, прокорми стока народу-то, да зато свои. Да и они не обижают — и зерна всяческого привозят, и круп разных… Трех коров с откуда-то вон пригнали… Без их вовсе бы голодать пришлось, лишь травой да картоплей пробавляться.

Потому и не отказала Ульяна старшому, когда он ребят на ночь приютить попросил. Постелила ребятишкам на печке, пару подушек им туда забросила. Вечерять детки отказалися, сразу спать отправились. Ну и ладно, все забот меньше. Тока вот паренек душу ей разбередил — больно уж он на ее младшенького похож был. Не ликом, нет. Вот тем самым взглядом, какой у сыночка сделался опосля похоронок. Тот тож все молчаливый ходил, задумчивый больно. Будто и здесь он — и нету его. Словно куда-то внутрь себя глядел. Вот и энтот также. Вроде и глядит волчонком, и молчит все больше, а глаза-то не спрячешь, нет… Нету у него в душе спокоя-то, нету…

Девчонка… Ну что девчонка? Девчонка как девчонка, пугана, молчит все да за брата цепляется, репей ровно. А вот парень-то антиресный… Нет, ну как же он на Васеньку-то похож… Жив ли Васенька-то? А остальные сыны? У старшого вона дочка подрастает, два годика уж сполнилось. Тока Егорушка и успел, что увидеть ее да Маринкой назвать. А вот как подыматься на ножки стала, да как растет — того он и не видит… И не знает Егорушка, что глазки-то у его доченьки точь-в-точь его, Егорушкины глазки. Да и ходит она в точности, как и Егорушка маленький ходил…

Ульяна медленно-медленно проваливается в глубокий, сладкий сон, в котором снятся ей пятеро ее сыновей, домой вернувшихся. И даже Глебушка, на коего похоронка пришла, возвернулся да невестку матери привел… И сидят они с мужем Фимушкой, довольные обои, а возле их внучата в травке зелененькой возятся. И так их много, внучаток-то! И мальчики тама, и девочки, а недалече от них с Фимушкой и сыночки с невестками расположилися. И так-то ей хорошо, так-то спокойно рядом с Фимушкой, сынами и внучатами! И нету никакой войны, будь она трижды проклята, и все живы…

Спит Ульяна и не слышит, как дети едва слышным шепотом затевают горячий спор на печке…

— Ты уверен, что знаешь, куда идти надо? — с тревогой спрашивает девочка.

— Уверен, Том, не волнуйся.

— Я с тобой пойду.

— Нет, Тамар, ты мне только руки свяжешь. Ты тут нужна. Если тетка проснется, хватится, скажешь, до ветру пошел. Живот прихватило. А обои уйдем — плохо будет. Тревогу подымет, — горячо шепчет парень.

— А если тебя схватят?

— Услышишь. Шум подымется. Тогда у тебя будет время уйти.

— Мишка…

— Всё, Том, потом всё. Пошел я. Заикаться не забывай. Ты у нас пуганая, — широко улыбнулся парень, и, легонько щелкнув девочку по носу, кошкой неслышно спустился с печки.

Едва слышно скрипнула лавка под окном, мелькнула на фоне лунного света тень, и снова наступила тишина, прерываемая похрапыванием сладко спящей тетки Ульяны. А на печке, тревожно уставившись в беленый потолок, отсчитывала беспокойные удары сердца девочка, губы которой неслышно шептали, точно заклинание: «Вернись, Мишка… Вернись…»

Мишка, скользя в густой тени кустов и плетней, пробирался к увиденному в мыслях Егорова дому.

Первая проблема поджидала уже на дороге: перед калиткой топтались двое часовых, еще двое прохаживались вдоль плетня. «Засада… — закусил губу Мишка. — Попробуем через соседей… Черт, и времени так мало!»

Вернувшись назад и улучив момент, когда часовой отвернулся, идя к калитке, он тенью перемахнул через предательски белую в ночи дорогу и затаился в колючем малиннике. Тихо. Едва слышно скрипнула калитка, и парень оказался в соседском дворе. Не скрываясь, помчался в сторону нужного ему дома. Перемахнув плетень, затаился за поленницей дров. Подождал. Никого. Выскочив из-за поленницы, помчался к раскрытому по случаю душного августовского вечера окну и едва не столкнулся нос к носу с часовым. Плюхнувшись в высокую траву, он следил за остановившимся солдатиком, снявшим с плеча автомат и закрутившимся на месте, вглядываясь в ночь.

«Заметил, гад!» — пронеслось у Мишки в голове. Практически повернувшись к Мишке спиной, часовой достал из кармана деревянный свисток. Поняв, что он без пяти минут труп, Мишка пружиной взвился из травы. На размышления времени не было. На кону стояла его жизнь. Тело двигалось на голых рефлексах. Приземлившись на спину ошалевшего часового, уже открывшего рот для крика, Мишка резко ударил его ребром ладони по шее. Часовой мгновенно обмяк и вместе с парнем стал падать наземь. Едва успев встать на ноги, подросток подхватил и плавно и тихо опустил часового на землю.

«Надеюсь, что я ударил правильно, и ты жив, парень… Вот какого тебя сюда понесло? Таак… Время резко сокращается. У меня минут пять… Хреново… Ой как хреново!»

Пока чувство самосохранения вопило в унисон с мозгом, руки и ноги действовали. Не особо таясь, Мишка вскочил на подоконник. Отодвинув в сторону мешавшую ему занавеску, он оценивающе осмотрел комнату. Не та… Эта комната была занята хозяйкой с двумя малыми ребятами. Ругнувшись, Мишка соскочил обратно на землю и бросился дальше. Проскочив три окна, он, пошире распахнув четвертое, расположенное по закону подлости гораздо выше первого от земли, оттолкнувшись от выступавшего фундамента, забрался в комнату. Бившийся в тихой истерике мозг отсчитывал пролетающие секунды.

Комната оказалась нужной. Мишка стоял возле кровати, на которой крепко и спокойно спал светловолосый крепкий мужчина лет сорока. Парень, бросив на него взгляд, зашарил глазами по комнате.

«Скатка бинтов… Фотопленка… В скатке… Да не станет он ее в скатку бинтов совать! Слишком заметно. А куда?» Взгляд парня судорожно метался по комнате. Поняв, что искать можно ну очень долго и безрезультатно, Мишка, едва слышно вздохнув, решился. Подойдя поближе к спящему, он, едва касаясь кончиком пальца, дотронулся до его головы. Полетели образы, мысли и эмоции. Мишка чуть поежился и принялся судорожно искать нужное.

«Вот оно!» — выдохнул парень и заскользил глазами по комнате. Найдя небольшой деревянный чемоданчик-планшет, Мишка схватил его, выскочил в окно и кошкой перемахнул соседний забор. В ночи раздался крик — часового обнаружили.

«Плохо… Ой, плохо… — пронеслось у Мишки в голове. — Шум поднимается. Как бы Томка в бега не сорвалась…»

Был бы один, Мишка бы затаился где-нибудь и переждал, но Томка… Ждать было нельзя. Девчонка по уговору, если поднимется шум, должна уходить одна. Мишка, тенью метнувшись к калитке, подождал, пока пробегут поднявшиеся по тревоге солдаты, буквально у них за спинами неслышно скользнул через дорогу. Скрываясь в густой тени плетней, во все лопатки помчался в сторону дома Ульяны. Вовремя!

Подскочив к окну, через которое выходил, он успел увидеть выскочившую в него Тамару. Поймав со спины озиравшуюся по сторонам девчонку, он зажал ей ладонью рот, шепча:

— Том, это я. Я это, Тома!

Поняв, что кричать девочка не станет, он отпустил ладонь, успев ощутить неимоверные облегчение и радость, затопившие девочку.

— Живой! — счастливо выдохнула она. — Нашел?

— Ага… — Мишка, отойдя на шаг, поднял с земли деревянный чемоданчик и продемонстрировал его девочке.

— Нормальный такой у него бинтик… — тяжело опускаясь на завалинку, прошептала девочка. — И как мы его потащим? Пленку вынуть нельзя?

— Неа… — покачал головой Мишка. — Там двойное дно. Ему и воск потому нужен был, чтобы плотно все заделать. Пленка не проявлена. Откроем — всю засветим, и доказательств не будет.

— Чего? — раскрыла рот ничего не понявшая Тамара.

— Если вскроем, испортим все. Нельзя достать. Надо так тащить, — вздохнул Мишка.

В доме послышалось кряхтение и возня. С улицы все громче раздавался шум. Поиски сместились во дворы.

— Черт! — прошептал Мишка, судорожно соображая, что делать. — Томка, в нужник, бегом!

Девочка послушно метнулась в сторону нужного домика. Мишка следом за ней. Покрутившись вокруг, сунул чемоданчик в крапиву за нужником и встал неподалеку от дверей.

Спустя минуту на порог выбралась тетка Ульяна с запаленной керосиновой лампой в руке и принялась вглядываться в темноту.

Со стороны нужника раздался негромкий раздраженный голос:

— Да где я тебе щас лопухов-то сыщу?

— Митя… Тося… — робко позвала она.

— Тут мы, теть… Разбудили? — отозвался парень, и Ульяна, убрав лампу подальше, углядела возле нужника его силуэт, переминавшийся с ноги на ногу и ежившийся в ночной прохладе. — Здеся лопухи-то хоть растут? У Тоськи живот прихватило чё-то… — зевнув и потягиваясь, спросил подросток.

— Травки ей мягонькой нарви побольше, — посоветовала Ульяна, вспоминая, скидывала она, выходя, крючок с двери, аль нет… Вроде скидывала… А как ребята тогда вышли? Да не, не скидывала. Привычка…

Парень послушно принялся рвать мягонькую травку неподалеку. Нарвав побольше, он подошел к нужнику.

— Тось, на, — протянул он добрый пучок травы.

Из-за двери высунулась рука и, нащупав траву, снова исчезла. Через минуту из нужного домика вышла девочка, поежилась и побрела к дому.

— Чёй-то у тебя живот-то прихватило? — проворчала Ульяна, пропуская детей в дом и закрывая за ними дверь.

— Молочка, видать, попила… — как всегда, ответил за сестру Митька. — Давненько она молока не видала.

— Ох, горюшко-горе… Скока горемычных война-то наплодила… — вздохнув, заворчала Ульяна, глядя, как ребята забираются на печку. — А чего на улице-то шумят, не слыхали?

— Не знаю… — отозвался с печки Митька. — Сперва-то забегали чавой-то, а опосля вроде искать кого стали… Не понял я… — зевая, резюмировал он.

Прислушиваясь к шуму за окном, Ульяна долго еще возилась, а после снова захрапела.

Ребятам же было не до сна.

— Миш, Степаныч сказал, пленка в скатке бинта. Ты чего чемодан-то припер? Бинт где? — тревожно шептала Тамара.

— Да не, Том. Это они думали, что он в бинт ее закатал. Но ты сама подумай: пленка скрученная не сильно маленькая, если ее еще и бинтом сверху… Это какая ж скатка получится? Да и плоской она тогда не будет, круглой станет. И пленка поломаться может. На ту скатку тогда и дышать нельзя, не то что в кармане ее таскать постоянно, — объяснял Мишка. — Потому и хранил он ее не в скатке. Да и передать бинт как? Пока он карман расстегнет, пока бинт достанет… А тут чемоданчик из рук вырвали, и готово, и он вроде как и не при делах. Нет, Тамар, в чемоданчике у него пленки. Там дно двойное. Бывает такое, я видал.

— Ну ладно, чемоданчик так чемоданчик. Чего спер, то и понесем. Вот только как ты его тащить собрался? Это тебе не бинт, под рубахой не спрячешь.

Мишка задумался. А и вправду, как? Полковник их утром до Веселок отвезти собирался. Вчера-то он обрадовался, дурень — от Веселок им три часа ходу, и они на месте. А теперь приедет за ними полковник, а они с чемоданчиком уже такие — здрасьте, дядь Паш, везите уж сразу в расположение… Не… Надо что-то думать… А что тут придумаешь? Втихую уходить? Плохо… Погоню пустят. И ведь догонят. Один он бы еще попробовал уйти, но Томка… Нет, плохой вариант. Не годится. А что?..

— Вот говорила я тебе — давай нормально пойдем, как все люди, а ты — нет, грибниками пойдем. Вот тебе и грибники! — снова заворчала Тамара, поворачиваясь к Мишке спиной. — Вот и выкручивайся теперь, грибник хренов! Как придумаешь, разбудишь, а я спать, — обиженно закончила девочка.

— Грибники… Томка, ты гений! — едва не завопил Мишка, хватая девочку за плечо и опрокидывая ее на спину. — Мы его в корзинку положим и грибами засыпем! Так и понесем!

— Ага. А Ульяна будет стоять и любоваться, как ты грибы из корзинки высыпешь, на дно чемоданчик засунешь, а после грибами обратно заложишь, — отпихнула его девочка и снова попыталась повернуться к Мишке спиной.

— Ты отвлечешь. Не знаю… Куклу какую найди, вышивку там, вязание… Мало бабских дел, которыми отвлечь можно? В конце концов, у нее там по стенам фотопортретов понавешено… — не сдавался Мишка, удержав девочку. — Мне надо две минуты! Справишься!

— Две минуты? — прищурилась девочка. — Это чтобы сбегать к Егорову, забрать корзинки, набрать грибов, потому что Маруся уж наверняка те в дело пустила, прибежать сюда и спрятать чемоданчик. Да, еще и Егорову что-то наплести, начерта тебе вдруг корзинки снадобились. Ты гений, Миш, — прошипела она, отворачиваясь.

— Черт! — зло стукнулся головой о подушку Мишка. — Я забыл, что корзинки наши у Егорова…

— Старость не радость, — отозвалась, зевнув, Тамара. — Не мешай мне спать. Все равно задание провалили.

— Черта с два мы его провалим, — прошипел Мишка, тихонько слезая с печки.

— Ты куда? — свесилась с печи Тамара.

Мишка только рукой махнул и исчез в окне.

Вернулся он уже на рассвете. Забравшись на печку, парень прошептал ждавшей его девочке:

— Все нормально, Том! Давай поспим хоть немного, — и, закрыв глаза, тут же провалился в сон. Вскоре заснула и девочка.

— Вставайте, засони! — дернула за свисавшее с печки одеяло Ульяна. — Там старшой уж за вами машину прислал!

Подскочившие ребята слезли с печки и уставились на ярко светившее за окном солнце. Судя по нему, было уже часов десять утра.

— Ничего себе поспали… — протянул Мишка, зевая. — Теть, спасибо! Хорошо тут у вас как! Тихо, спокойно… Давненько мы так крепко не спали.

— Да уж спокойно… Полночи проколобродились, конечно, утро заспали, — беззлобно ворчала она. — Сядайте вон, поутренничать надоть, а опосля уж пойдете. Подождет машина, никуды не денется. Утих что ль живот-то? — спросила она у девочки.

Та, прижимаясь к брату, смущенно кивнула.

— Ну и ладноть. Молока тебе не дам, не надоть, а то сызнова животом маяться станешь. На-ка вот чайку, да вон сухариков тебе понаделала, сгрызи. Да супчика вот жиденького тебе сварила, — ворковала Ульяна, выставляя еду на стол. — Ешь, дочк, ешь. Бульончик-то хорошо. Тут и вермишелька, и картошечка, да лучка с морковкой маленько покрошила. Ничё не будет. А ты, мил друг, на-ка вот посерьезней поешь. Аль тож животом маетный? — взглянула она на парня.

— Я? Не, теть, нормально все, — затряс головой подросток.

— Ну тады вот тебе яичек поджарила да картопли, и мяска чуток. Ешь, милок, ешь. Молочка-то налить что ль? — подперев щеку рукой, смотрела она на уминавших завтрак ребят.

— Не, спасибо, теть. Фкуфно очень, — отправляя очередной кусок в рот, отозвался Мишка.

Поблагодарив добрую тетку, ребята забрались в ожидавшую их машину, в которой стояли обе их корзины, одна с грибами, вторая пустая. Девочка бросала тревожные взгляды на брата, цепляясь за его руку, а тот ободряюще ей улыбался и успокаивал сестру.

Довезя их до Веселок, машина умчалась. Тамара хотела свернуть в лес, но Мишка ее остановил.

— Погоди, Том. Нам надо домой зайти. За нами наверняка следят, — тихонько проговорил Мишка.

— Куда домой? — удивилась Тамара. — Кто нас пустит-то?

— Пошли. Пустят, — улыбнулся ей Мишка.

Оставленный полковником разведчик следил за ребятами. Приехав, девочка явно собралась идти в лес, но брат ее остановил. Войдя в деревню, они, здороваясь со всеми встречными, уверенно направились к одному дому. Копавшаяся недалеко от штакетника тетка, увидев вошедших ребят, нахмурившись, поспешила к ним. Видимо, отругав подростков — девочка опустила голову и вытирала глаза, она приобняла их и повела в дом. Через некоторое время подросток вышел из дому, стянул через голову рубаху, взял колун и по хозяйски принялся колоть дрова, кучей лежавшие перед штакетником.

Понаблюдав за размеренно колющим дрова подростком и убедившись, что ребята явно вернулись домой, разведчик поспешил к ожидавшей его в условленном месте машине, на которой ребята и приехали. Полковник Егоров ждал отчета по заблудившимся грибникам.

Поупражнявшись в колке дров чуть более часа, Мишка решил, что прошло достаточно времени, и можно уходить. Он забрал заговаривавшую тетке зубы Тамару, корзинку с грибами, и ребята, взявшись за руки, уже не скрываясь, пошагали по дороге в сторону бывших Сосенок.

Дорога спустя несколько километров раздваивалась. Широкая, наезженная вела в обход, к мосту, а узенькая, упорно зараставшая травой, спускалась к реке и шла вдоль нее, петляя, и через старый деревянный мосток уводя в лес, по которому можно было напрямки выйти к их расположению. Одной стороной эта дорожка вела напрямую в бывшие Сосенки, а второй неподалеку от реки упиралась в тупик — пользовались ею только жители Сосенок для добычи дерева для строительства и дров.

Ребята, немало полазавшие во время тренировок по округе, про эту дорожку знали, потому уверенно свернули на нее и пошли вдоль реки. День, хоть и августовский, был солнечным и жарким. Тамара, давно забросившая пустую корзинку куда-то в кусты, все чаще оглядывалась на манившую прохладой и негой воду.

— Миш… Давай немного поплаваем? — предложила девочка. — Я вся жуть какая пыльная.

— Тамар, мы на задании. Вот в лагерь вернемся, сдадим все, и отпросимся у Степаныча поплавать, — размеренно шагая по дороге, отозвался Мишка.

— Ага, отпросимся… Уж холодно станет, — проворчала в ответ девочка, пиная попавшуюся под ноги невесть откуда взявшуюся здесь старую шишку.

— Ничего, зато вода прогреется, — стоял на своем Мишка.

— Ну да… И пойдем мы купаться под приглядом Арсена, — тоскливо протянула девочка. — Миша, далэко нэ заплывай, ногу свэдет, утопнещь. Тамара, вылазь, вода халодная, для дэвочки нэльзя, — передразнила друга Тамара. — Миииш… Ну давай поплаваем. Немножко совсем, — дернув его за рукав, девочка взглянула на него умоляющим взглядом.

Мишка дрогнул. Чрезмерная опека Арсена и в самом деле давила. Боясь потерять ребят, Арсен ограждал их абсолютно ото всего, от чего только мог оградить. Не желая с ним ссориться и искренне любя старшего друга, ребята, скрипя зубами, слушались. Но иногда им просто хотелось взвыть волками от этой заботы.

— Ладно, Том. Но только совсем недолго. Поплаваем, и сразу пойдем дальше, договорились? — Мишка испытующе взглянул на подругу. Та в ответ усердно закивала.

Ребята выбрали местечко поудобнее и, раздевшись, бегом бросились к воде.

К месту, где в воде резвились подростки, подошли двое мужчин. Охватив цепким взглядом корзину с грибами и потрепанные вещички ребят, они переглянулись. Один показал другому глазами на девочку, второй едва заметно кивнул. Чуть дернув губами в улыбке, первый замахал заметившим их ребятам рукой. Те, переглянувшись, поплыли к берегу.

Мишка, проклиная себя за минуту слабости, думал, как ему защитить Тамару, если что. Наверное, будет лучше, если она останется в воде, а он один выйдет на берег. Случись неладное, она хоть уплыть сможет. Но перед его глазами тут же встало лицо испуганной сестренки, пытавшейся уплыть от рывками догонявших ее детей постарше. Нырнув, ее ухватили за ноги и утащили под воду… Снова… и снова… и снова…

Тряхнув головой, отгоняя от себя видение и захлебывавшийся крик сестры, он повернул голову к Тамаре.

— Том, ты только в воде не оставайся, ладно? Ни в коем случае не оставайся в воде! Здесь ты беззащитна. Слышишь меня, Тамар? — тревожно вполголоса затараторил Мишка. — Я отвлеку их, если что. Но самое главное — не вздумай лезть в воду, слышишь? Лес — вот твое спасение. Ты умеешь прятаться. Если что — беги и прячься, поняла?

— Миш, ты чего? — удивленно взглянула на него Тамара. — Деревенские мужики… Уставшие. Может, они наоборот нас испугались?

— Может… Но из воды все равно выйди, — проговорил Мишка, возвращаясь взглядом к незнакомцам.

Мужчины поздоровались с выходившими из воды подростками.

— Ребята, вы, похоже, местные. Мы заблудились немного. Не подскажете, как нам выйти к Рожавлю? — спросил один из мужиков, второй же окинул взглядом державшуюся позади Мишки девочку в облепившей едва начинавшее наливаться тело мокрой рубашке.

Мишка, уловив этот сальный взгляд, нахмурился. Чем-то ему эти мужики не нравились. Сильно не нравились…

— Вы зря с большой дороги свернули. Возвращайтесь на нее и так и идите по ней, — ответил им Мишка, махнув рукой в сторону дороги.

— А вы что, тут совсем одни? — поинтересовался второй, не отрывая взгляда от ежившейся за Мишкиной спиной Тамары.

— Нет. Бригаду с сенокоса поджидаем, щас подъедут, — хмурясь все больше, ответил ему парень.

Мужики переглянулись. Второй принялся чуть обходить Мишку, а первый направился к корзине.

— Много грибов в лесу? Долго собирали? — поинтересовался он, отвлекая на себя Мишкино внимание. — О! Белые… Подберезовики… Хорошо набрали, — присев возле корзины, заглянул он в нее.

Мишка дернулся в его сторону. В этот момент второй, сально улыбаясь и не отводя взгляд от едва наметившейся груди девочки, шагнул к ней, протягивая руку. Мишка, резко прыгнув между ним и Тамарой, сильно толкнул его в грудь, пальцем коснувшись обнаженной в вороте кожи. От захлестнувшей его эмоциональной волны парня передернуло. Он на миг замешкался, растерялся от мерзких видений, возникших перед его глазами.

Первый мужик, пружиной перелетев через корзину, бросился на Мишку, второй, усмехнувшись и оставив парня первому, рывком кинулся к Тамаре. Девочка ловко увернулась, отскочив от него подальше.

На берегу завязалась драка. Хоть и учили Мишку рукопашной, но напавший на него мужик был умелым бойцом. Гораздо более умелым, чем Мишка. И взрослым. В его руке блеснул нож. Пару раз Мишке все же удалось отразить выпады хорошо обученного бойца — помогла природная ловкость, но очень скоро он оказался на земле, а над ним с занесенным ножом навис нападавший.

Мишка изо всех сил одной рукой уперся ему в грудь, а второй пытался удержать руку с ножом, неуклонно приближающимся к его груди. Физические силы подростка и мужчины были далеко не равны, и нож коснулся кожи в районе сердца. Подросток, рыча от неимоверного усилия, пытался оттолкнуть от себя противника. Нож, проколов кожу и мышцы, уткнулся в ребро.

Завизжала в ужасе Тамара. От крика девочки в Мишкиной груди что-то словно лопнуло, взорвалось, и он вдруг снова очутился на поле боя в разгар схватки, снова ощутил ужас, охвативший все его существо… Он снова видел воющих от боли искалеченных солдат, горящих заживо танкистов, слышал жуткие крики людей, по которым, разрывая траками живую плоть и дробя в пыль кости, шли танки…

Мишка физически ощутил, как весь страх, весь ужас, задвинутый подсознанием в самый отдаленный уголок памяти, через его глаза мощным потоком хлынул наружу, по невидимому желобу направившись в глаза противника. От нахлынувшего столь кошмарного видения мужик растерялся, ослабив хватку, взгляд его поплыл, рука подогнулась. Тяжелое тело придавило Мишку. Того самого мига слабости парню хватило, чтобы вывернуть из руки врага нож и нанести свой смертельный удар. Горячая кровь брызнула на грудь подростка, заливая его все больше и больше.

Выбравшись из-под тела умирающего, Мишка, зажав в руке нож, бросился на помощь Тамаре. Но в этот момент девочка, до сих пор удачно ускользавшая от ловившего ее мужика, умудрилась сделать подсечку и, применив так долго не дававшийся ей прием, перебросить нападавшего через себя. Продолжая движение, и на инстинктах ухватив попавшийся ей на глаза довольно крупный камень, она изо всех сил обрушила его на голову мужчины. Тот мгновенно обмяк.

Подняв расширившиеся глаза, в которых плескался ужас, на подбежавшего к ней Мишку, она прошептала дрожащими губами:

— Я убила его, Миш… — и, выронив камень, опустилась на траву, обхватив себя руками.

Мишка быстро наклонился над лежащим на спине мужчиной и прижал пальцы к его шее. Ощутив пульсацию вены, он выпрямился и взглянул на девочку, которую била крупная дрожь.

— Не… Жив, скотина. Крепкая черепушка оказалась, — задумчиво глядя на поверженного врага, произнес он.

— А второй? — с трудом выговорила трясущаяся Тамара.

— А второй всё… Труп, — отозвался Мишка. — Да не трясись ты, Том. Это фрицы. Диверсанты. Лазутчики.

— Откуда знаешь? — вскинула на него глаза девочка.

— Знаю. Тот, которого я убил, по-немецки говорил что-то, — соврал Мишка.

— Тогда, может, и этого… того? — облизнув губы, с надеждой спросила девочка.

— Не, Том. Этого мы с собой возьмем, — пихнув его ногой, отозвался парень.

— Зачем? — удивилась Тамара.

— Шашлык делать будем, — невесело хмыкнул Мишка.

— Шашлык? Из фрица? Фу… — сморщилась девочка.

— Еще какой шашлык-то получится… — проворчал подросток. — Связать его надо.

— Миш… Ты весь в крови… Он зарезал тебя? — с тревогой оглядывая заляпанного кровью парня, спросила Тамара.

— Что? А… Это не моя кровь… Запачкался просто… — задумчиво ответил ей Мишка, наклоняясь над лежащим без сознания фрицем. Разглядев шнурок, удерживавший на месте штаны, он развязал его и выдернул. — Том, помоги мне его мордой вниз перевернуть. Тяжеленный, боров…

Перевернув фрица на живот, ребята заломили ему руки за спину и крепко связали их.

— Пойду того, дохлого, обыщу. Вдруг что отыщется? — уже зная, где и что искать, проговорил Мишка.

Для видимости ощупав мертвого фрица, он рванул подкладку жилета. Вытащив зашитые в жилет бумаги, вернулся к Тамаре.

— Вот, гляди, — протянул он их девочке.

Та, бросив на Мишку быстрый взгляд, принялась их рассматривать.

— Что это, Миш? — сдвинув брови, разглядывала чертежи, зарисовки и надписи на немецком Тамара. — Я ничего не понимаю…

— Я тоже не очень. Дай сюда. Отнесем нашим, пусть сами разбираются, — забрав у девочки бумаги, он аккуратно сложил их и, выбросив из корзины грибы, положил на самое дно, под деревянный чемоданчик, после чего вернул уже порядком измятые грибы на место.

— Тамар, покарауль его пока, — подтащив корзину и вещи поближе к девочке, кивнул он на связанного. — Я схожу обмоюсь, а то весь в кровяке. Наших напугаем. Если зашевелится, приложи еще разочек по черепу каменюкой. Не бойся, он у него крепкий, не развалится.

Девочка кивнула и, взяв в руки камень, замерла над валяющимся немцем. Мишка, прихватив с берега травы, заскочил в воду по горло и принялся с брезгливостью оттирать с себя чужую кровь. Решив, что отмылся, он выбрался на берег.

Тамара, взглянув на него, нахмурилась и, бросив камень, подошла поближе.

— И все-таки он тебя зарезал, — испуганно глядя на рану на его груди, из которой струйкой текла кровь, проговорила она.

— Где? — удивился Мишка. — А, это… Не переживай, это так, царапина. Заживет. Только вот кровит, зараза… Рубаху испачкаю… — расстроился парень.

— Давай тысячелистник приложим и подорожником залепим, — предложила Тамара, с сомнением глядя на рану.

— Давай. Поищи, а я пока наш шашлык покараулю, — согласился на предложение Мишка.

Залепив Мишкину рану, ребята оделись и принялись приводить фрица в чувство. Очухавшийся диверсант, поняв, что связан, принялся брыкаться и пытаться освободиться, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Подойдя к нему, Мишка присел на корточки, и, запустив пятерню ему в волосы, приподнял его голову. Заглянув ему в глаза, парень четко выговорил:

— Ты попался, Рауль, — услышав свое имя, пленный так широко распахнул глаза, что в них отразилось небо. Немец на миг побледнел, но выучка дала себя знать, и он быстро взял эмоции под контроль. — Даже не пытайся убежать, тебе же хуже будет, — и, отпустив голову фрица, встав, ткнул его лаптем в бок. — Вставай давай, шашлык недоделанный.

С трудом поднявшись на ноги, немец, вдруг резко толкнув плечом Тамару так, что та грохнулась на землю, попытался сбежать, но, споткнувшись о выставленную Мишкой подножку, со всего маха грохнулся оземь, начав хватать ртом воздух.

— Ты меня плохо понял, Шашлык? — снова задрав его голову и устанавливая с ним зрительный контакт, спросил Мишка. Услышав в ответ ругательства, он усмехнулся и почувствовал, как внутри поднимается уже знакомая волна ненависти. Даже не пытаясь сдерживать ее, Мишка направил весь выплеск эмоций в немца. У того расширились глаза, в них заплескался панический ужас, и он вдруг заорал дурным голосом.

— Чего это с ним? — с недоумением глядя на орущего от ужаса мужика, спросила Тамара.

— Не знаю… — отозвался Мишка. — Наверное, шашлыком быть не хочет, — с сожалением вздохнул он.

— А ведь придется, — усмехнулась девочка.

Немец, переводя взгляд с одного подростка на другого, спокойно обсуждавших его в качестве шашлыка, после увиденного кошмара и испытанной страшной боли не выдержал и обмочил штаны.

Перед ним снова присел на корточки тот подросток с жуткими глазами. Немца затрясло.

— Объясняю популярно. Еще раз попробуешь до нее, — махнул он в сторону Тамары головой, — хотя бы дотронуться, пожалеешь, что на свет родился. Попробуешь сбежать — тебе же хуже. Будет больно и страшно. Это я тебе обещаю. Ты хорошо меня понял, Шашлык недоделанный? — медленно и четко проговорил парень. У фрица застучали зубы. Подросток снова заглянул ему в глаза и пустил в них небольшую порцию ужаса. — Я задал тебе вопрос и жду ответа, — спокойно произнес он.

— П-понял, — ответил немец.

— Ну раз понял, вставай, — выпустив его волосы, подросток поднялся во весь рост. — И без глупостей!

Когда фриц встал на ноги, Мишка, приказав Тамаре отвернуться, сдернул с немца штаны и, поморщившись от запаха мочи, перевязал их у него между ног вторым, снятым с мертвого немца, шнурком. Спущенные штаны, болтавшиеся в районе щиколоток, да еще и перевязанные шнурком, образовали надежные путы, не позволявшие бежать или сделать широкий шаг.

— Все, Том, поворачивайся, — одернув на немце рубашку, с трудом прикрывавшую спереди срамное место, разрешил Мишка. Подняв корзину с грибами, он толкнул фрица в сторону видневшегося впереди моста. — Шагай давай, Шашлык. В твоих интересах двигаться пошустрее.

Глава 19

Подходя к мосту, Мишка, сильно подозревая, что диверсант так просто не сдастся, будто бы случайно коснулся его руки. Так и есть: тот собирался сигануть с моста в воду — умея задерживать дыхание на довольно продолжительное время, он собирался благополучно отсидеться под водой, сделав вид, что утонул.

Перед самым мостом парень вдруг остановился, тормознув и диверсанта.

— Слышь, Шашлык… Я, конечно, подозревал, что вы ненормальные, раз к нам приперлись, но что до такой степени… — трагически вздохнул Мишка. — Обещал я тебе, что если попытаешься бежать, будет больно и страшно? — подросток взглянул на активно взбледнувшего диверсанта. — Обещал. Ты, говоришь, не дышать можешь долго? Вот сейчас и проверим. Ты, милый, у меня вообще забудешь, как это делается, — спокойно проговорил Мишка, и, усмехнувшись наивной попытке фрица спрятать глаза, схватил его за руку чуть выше локтя, в том месте, где порвавшаяся рубаха обнажала кожу. Диверсант, выпучив глаза и задыхаясь, завопил не своим голосом.

— Все еще хочешь поплавать? — не отрывая от него взгляда, невинным голосом спросил его Мишка, когда тот затих, судорожно хватая ртом воздух.

Фриц замотал головой.

— Я так и не услышал ответа, — спокойно проговорил парень, по-прежнему глядя ему в лицо цепким взглядом и так и держась за его руку.

Немец принялся выбивать зубами частую дробь. Сквозь стук зубов он выдавил:

— Не хочу плавать… Я пойду…

— Ну вот и хорошо, вот и договорились, — усмехнулся Мишка и подтолкнул его в спину. — Шагай давай, уточка. И не смущай мне своей голой задницей девочку.

— Миш, а чего он опять заорал-то? — с подозрением глядя на друга, спросила Тамара.

— Да я рассказал ему, как жарить его станем, — засмеялся в ответ Мишка. — Да не заморачивайся, Том, хочет — орет, не хочет — не орет… Нам без разницы, здесь все равно никто его не услышит.

Диверсант притих и, опустив голову, послушно шагал за идущей впереди Тамарой. До лагеря оставалось часа полтора пути, когда девочка вдруг ойкнула и заскакала на одной ноге.

— Том, ты чего? — выглянул из-за спины диверсанта Мишка. — Чего случилось?

— Меня укусил кто-то, — наклонившись и потирая пострадавшую ногу, пожаловалась девочка. — Больно…

— Где, покажи, — попросил Мишка, беспечно обходя диверсанта и сосредоточив все внимание на стонущей девочке.

Немец мгновенно сообразил, что остался без надзора. Сделав резкий выпад, он боднул головой Мишку с такой силой, что тот, от неожиданности не удержавшись на ногах, отлетел в траву, а сам, сделав невероятный прыжок, всей своей массой обрушился на Тамару, подминая завизжавшую девочку под себя, одновременно пытаясь добраться зубами до ее шеи.

Испуганный вопль Тамары мгновенно поднял подростка на ноги. Подскочив к фрицу, уже впившемуся зубами в плечо орущей от боли девочки, он ударом ноги сбросил его наземь, и, оседлав, уперся обеими руками в землю возле головы диверсанта, ловя его взгляд. Мишка уже с большим трудом удерживал рвущуюся наружу волну ярости.

Немец, увидев над собой глаза этого жуткого подростка, ищущие его взгляд, изо всех сил зажмурился и замотал головой из стороны в сторону. Не долго думая, Мишка крепко ухватил его за уши, и, все еще сдерживая рвущуюся наружу волну, угрожающе прошипел:

— Ну ты сам напросился, сволочь, — и, еще крепче зажав уши, послал диверсанту мысленный приказ открыть глаза. Глаза немца широко распахнулись против его воли, и он окунулся в темные озера, парящие над ним.

На этот раз немец не орал. Он хрипел и задыхался, царапая судорожно сокращавшимися пальцами землю. Он извивался всем телом, в совершеннейшей агонии молотя пятками по земле и выворачивая себе руки. Он скрежетал зубами так, что казалось: еще немного, и от зубов останутся лишь основания, стертые до предела. Мишка не отрывал взгляда, погружая фрица все глубже и глубже в пучину смертельной боли и запредельного страха.

— Дааа, Мишка… Я, конечно, знала, что ты страшный, но чтобы глядя на тебя фрицы ссались… — раздался над его головой изумленный голосок Тамары. — Да пусти ты его уши, а то еще обгадится. Нахрена нам обосранный шашлык? Вонять же будет!

Мишка, сделав над собой колоссальное усилие, разжал пальцы. Разорвать зрительный контакт оказалось гораздо сложнее.

— Да пусти ты его уже! — раздраженно шлепнув его по плечу, прикрикнула Тамара. — Сдохнет ведь! Зря, что ли, его столько времени тащили?

Парень, тряхнув головой, прикрыл глаза, с трудом поднялся и, пошатываясь, отошел в сторону, прижавшись лбом к дереву. Он сам не ожидал от себя такого… Внутри него что-то темное, недовольно ворча, сворачивалось в кольца и, словно сжатая пружина, стремилось развернуться, вырваться наружу.

На плечо легла маленькая ручка, к руке приникла голова, потеревшись щекой.

— Миш, ты чего? Опять голова кружится? — тревожно спросила девочка. — Хочешь, присядь, отдохни, а я пока Шашлыка покараулю.

— Нет… Нет, Том, в порядке все, — с усилием отрываясь от дерева, произнес Мишка. — Знаешь, я чуть его не убил…

— Ну не убил же, — беспечно отозвалась Тамара. — Нога болит, — пожаловалась она. — И плечо. Глянешь, может, там жало осталось? И посмотри, он мне кожу не прокусил?

Мишка, осмотрев плечо, подул на наливавшийся синяк и, пробормотав сакральное: «У кошки заболи, у собачки заболи, а у Томочки не боли!», уселся на свои пятки, поставил ножку девочки себе на колени и осмотрел опухоль. Отек был довольно сильным, да и опухоль значительной.

— Похоже, тебя шмель цапнул. Шмели вроде жал не оставляют… — водя пальцем по горячей опухоли, проговорил Мишка.

— Ой, как хорошо… У тебя пальцы холодные… Еще поводи так. Уже почти не больно даже, — расслабилась Тамара.

Поглаживая место укуса, Мишка одним глазом приглядывал за свернувшимся в комок дрожащим немцем. Заметив, что того начало отпускать, он поставил ногу Тамары на землю и поднялся.

— Ладно, пошли. Хорошенького помаленьку. Поскорей бы уже добраться, — проворчал он.

— Пойдем, — вздохнула Тамара. — Нам еще отчитываться… А я уже так устала.

— Эй, Шашлык, хорош валяться, — подойдя к немцу, ткнул его ногой Мишка. — Вставай, пошли.

Диверсант, затравленно косясь на жуткого пацана, послушно поднялся и побрел вслед за Тамарой.

Когда часовой, обходивший дом, в котором разместился находившийся под подозрением в шпионаже фотограф, был обнаружен лежавшим на земле без сознания, немедленно подняли тревогу. По приказу Егорова схватили фотографа и до выяснения обстоятельств посадили под арест. Уже через пятнадцать минут после обнаружения незадачливого часового деревню принялись прочесывать частым гребнем, одновременно проводя обыск и в доме, в котором был определен на постой подозреваемый.

У фотографа ничего не нашли, зато к Егорову в колхозное управление, выполнявшее роль штаба, притащили пятерых в советской форме. Бойцы полковнику знакомы не были, но на вопрос, кто такие, признались, что разведчики, посланные капитаном Пономаренко по заданию особистов.

— Даа… Стареет Степаныч, — хмыкнул Егоров. — Раньше у него разведчики посерьезнее были.

Пристыженные вояки, опустив головы, сникли.

Пришедший в себя часовой рассказал, что, услыхав при обходе какой-то шорох, собирался поднять тревогу, но не успел. Все, что он успел понять — на него сзади кто-то прыгнул, и наступила темнота.

Утром, вздрючив личный состав и раздав указания, Егоров, прихватив с собой незадачливых разведчиков, отправился в расположение танкового батальона.

Встретившись с майором и представителями СМЕРШа и осмотрев прибывшее вооружение, они с Черных вернулись к нему в блиндаж. Выслушав доклад давно дожидавшегося его разведчика о грибниках, он вызвал к майору капитана разведроты.

— Стареешь, Степаныч, — пожимая ему руку, усмехнулся Егоров.

— Да и у тебя седины прибавилось, — в тон ему отозвался Пономаренко. — Чего приехал-то? Договаривались же до вечера.

— Да вот, разведчиков твоих тебе обратно привез. Хреновые у тебя разведчики оказались, Степаныч, прямо скажем, никуда не годящие разведчики, — глядя на входящих в блиндаж пятерых вояк со связанными за спиной руками, проговорил полковник.

— Эти что ль? — смерил Степаныч тяжелым взглядом шестую команду. — Дак это, Павел Константиныч, не разведчики пока. Это так, ясельная группа. Мои разведчики еще не вернулись.

— Хитер бобер, — рассмеялся Егоров. — Так это что же, ты на мне своих тренировать вздумал? Степаныч, а тебя ведь серьезно попросили.

— Дак я серьезно и выполнил. Лучших разведчиков к тебе отправил. Ростова с компанией. Вот погоди, явятся, поглядим, что скажут, — привычно подкручивая ус, спокойно отозвался Степаныч.

— Ростова? Это того, который планшет немецкий приволок? — Степаныч, довольно улыбнувшись, кивнул. — Ну поглядим, — хмыкнул Егоров. — А с этими архаровцами что делать станешь?

— А что с ними делать? Вон, Николаю Егорычу сдам, будет у него в пехоте пополнение, — проворчал Степаныч.

— Ну спасибо тебе за подарочек, — справившись с изумлением, отозвался Черных. — Мне-то они нахрена?

— Ну, в пехоте много людей не бывает, — улыбнулся капитан.

Стоявшие понурившись разведчики заволновались.

— Семен Степанович! — не выдержал старший группы.

— Ааа… Проявился… — хмыкнул Степаныч. — Обосрались, голубчики? Это ж как вы попасться-то умудрились?

Пока шестая команда отчитывалась по своим действиям и получала втык от своего командира, на улице начал подниматься непонятный шум, подозрительно напоминающий хохот.

Находившиеся в командирском блиндаже старательно игнорировали нарастающий шум, все чаще и чаще переглядываясь, наконец, Черных не выдержал:

— Да что там происходит? — и, поднявшись, собрался выйти наружу, когда дверь блиндажа распахнулась, и в него вошли трое. При виде вошедших челюсти отвисли у всех, а Черных, попятившись, тяжело опустился на лавку.

До расположения ребята добрались без приключений. Проигнорировав с поистине царской невозмутимостью хохот часовых и пообещав им оставить кусочек шашлыка, ребята, подталкивая перед собой свой трофей, вошли в расположение. На всем пути к командирскому блиндажу их встречала одинаковая реакция: сначала упавшие челюсти и вытянувшиеся лица, а затем гомерический хохот. По мере продвижения к цели свита, следовавшая за неспешно шагающей по лагерю троицей, увеличивалась, за спиной все громче звучали шуточки и ржач.

Вместе с другими разведчиками, расположившимися на отдых ввиду отсутствия Степаныча, Арсен, услышав непонятный шум, подскочил и поспешил к его источнику. Как и все прочие до него, увидев вышагивающую живописную троицу, он остолбенел, силясь подобрать с пола упавшую челюсть.

— Эта что за люля-кебаб вы прытащили? — подойдя поближе и обретя дар речи, уставился Арсен на смертельно серьезного Мишку. — Ты ваще в сваем умэ? Пачэму он бэз щтанов? С табой дэвачка!

— Это не люля-кебаб какой-то, это шашлык, Арсен, — мрачно усмехнувшись, ответил Мишка. — А без штанов, потому как шустрый больно. Бегать за ним лень было. Шагай давай, — ткнул он в спину остановившегося было диверсанта. — Чего уши-то развесил?

Диверсант послушно пошагал вперед. Преодолеть ступеньки к блиндажу со спущенными штанами оказалось той еще задачей, но он справился, и после очередного тычка в спину, толкнув плечом дверь, вошел в блиндаж. Следом за ним вошел Мишка с корзиной грибов в руках, из-за его спины выглянула Тамара, и, оглядев всех собравшихся, встретилась взглядом с совершенно очумевшим взглядом Егорова. Широко улыбнувшись, в полной, буквально звенящей тишине она звонко произнесла:

— Здрасьте, дядь Паш!

Немая сцена продлилась около минуты. Первым отмер Степаныч.

— Эт-то что?.. — глядя на Мишку, указал он на диверсанта.

— Это Шашлык, диверсант, — отозвался Мишка. — Их вообще двое было, но одного мы… я убил. А Шашлыка Томка живым взяла.

— Тося… Митя… — не веря своим глазам, растерянно произнес полковник, переводя взгляд с разительно изменившейся девочки на все такого же мрачного подростка. — Но как же…

— Меня Тамара зовут, а он Мишка, — кивнула девочка на друга. — Так получилось, дядь Паш, — пожала плечами она.

— Погодите, ребята… — потер лоб Черных. — Вы где его взяли? И где второй… труп? И… То есть, Тамара взяла? — вылупил он глаза. — Сама?

— Второй там лежит, возле речки, — ответил Мишка. — Недалеко от старого моста, что за Сосенками. А Шашлыка… да, сама. Пока я с тем провозился, Томка Шашлыка угомонила. Я только связать помогал.

— Черенков, Тарасенко! — крикнул Черных.

В блиндаж влетели двое часовых.

— Быстро сюда капитана Белова, и пусть прихватит своих четверых архаровцев, — распорядился Чернов. — Хотя подождите. Пусть шестерых возьмет. Слишком фрукт ценный!

Спустя минут десять в блиндаж, уже и так набитый людьми, вошли еще два человека: новый капитан роты охраны и с ним один из его подчиненных.

— Капитан, этих пятерых, — кивнул Черных на шестую команду, — сопроводите в их палатку и приставьте охрану. Только развяжите их уже наконец, — поморщился он. — Пономаренко с ними позже разберется. Двоих, нет, четверых отправь с носилками куда он укажет, — махнул головой в сторону Мишки майор. — Там труп лежит. Принесете сюда. И на входе в блиндаж охрану усиль. Все ясно? Выполнять!

Молодой капитан кивнул и раздал соответствующие указания. Блиндаж довольно быстро опустел. Мишка, не выпуская корзину из рук, объяснял и показывал на карте капитану и двум солдатам, где произошла стычка.

— Да брось ты уже свои грибы! — поморщился полковник, когда Мишка в очередной раз зацепил его корзиной.

— Нельзя, товарищ полковник, — отозвался Мишка. — Я чуть позже объясню.

— Нам все понятно, товарищ майор. Разрешите выполнять? — оторвавшись от карты, проговорил Белов.

— Выполняйте. Да, и пригласите сюда политрука и контрразведку, — командовал майор. — Степаныч, забирай ребят, вы здесь будете только мешать. Павел Константинович, вы останетесь? — взглянул на полковника Черных.

— Я, пожалуй, позже подойду, — ответил, вставая, полковник. — Начинайте без меня.

— Хорошо, как скажете. Если что, где вас искать? — поднял глаза на него майор.

— У Степаныча. Мне крайне интересны результаты разведки, — ответил Егоров. — Митя… Миша, — поправился он, — бери сестренку и пойдем.

— Подождите, — Мишка вдруг подошел к столу и под удивленные взгляды присутствующих начал выкладывать на него измятые грибы. Почти полностью опустошив корзину, он сунул в нее руку, и, покопавшись там, вытащил несколько листов бумаги и протянул их майору. — Николай Егорыч, вот это было зашито у второго фрица в жилет. Я забрал с собой. Мы с Тамарой так и не поняли, что это, но вроде похоже на зарисовку с карты. Мне кажется, они наши расположения срисовывали.

— Хорошо, Миша, спасибо. Мы попробуем разобраться. Ступайте, — взяв бумаги и тут же углубившись в них, задумчиво ответил Черных.

Мишка кивнул, и, сложив грибы обратно в корзину, вышел из блиндажа. Тамара шла за ним след в след.

Идя следом за ребятами, полковник никак не мог прийти в себя. Перед глазами стояла запуганная заикающаяся девочка. Шедшая сейчас перед ним Тамара походила на Тосю лишь одеждой. У нее изменился взгляд, голос, даже походка была уверенной и пружинистой. Сейчас она не пряталась за брата, а напротив, едва ли не верховодила в этой паре, что-то ему торопливо выговаривая. Засмеявшись, она шлепнула его по руке, впрочем, тут же сунув свои пальчики ему в ладонь. Жест получился настолько привычным и естественным, что полковник только головой покачал.

Только дойдя до палатки Степаныча, перед которой расхаживал мрачный как туча разведчик, Мишка улыбнулся, и, подойдя к тому, обнял его. Сбоку, обнимая обоих, притулилась Тамара, и, подняв голову, что-то сказала солдату. Тот улыбнулся и обнял ребят.

Сунув товарищу свою корзинку, Мишка запустил в нее руки и принялся выбрасывать грибы. Потом достал из корзины очень знакомый Егорову деревянный планшет, и, что-то сказав другу, потянул Тамару в сторону палатки.

Когда Егоров, дождавшись представителя СМЕРШа, наконец вошел к Степанычу, ребята уже сидели за грубо сколоченным столом и ждали их.

— Ну, рассказывайте, — поправляя усы, довольно проговорил Степаныч.

— Павел Константинович, а тот часовой у фотографа… Он жив? — с тревогой в голосе спросил вдруг Мишка, вскинув темные глаза на полковника.

— Жив. Это ты его?.. — с интересом глядя на щуплого подростка, ответил Егоров.

— Я. Я не хотел убивать, а этот прием нам Арсен только пару раз показал. Я боялся, что убил его. Но… у меня не было выбора, — сначала несмело, а потом твердо и уверенно проговорил Мишка.

— А вот без этого… — Степаныч, поморщившись, покрутил пятерней, — нельзя было? Что, обойти не мог?

— Бдительный сильно попался. А я едва упасть успел. Он, видимо, услышав шорох, не пошел дальше, а собрался поднять тревогу. А оно мне надо? — буркнул парень.

— Все правильно. У меня часовые поднимают тревогу по любому шороху. Пусть хоть кошка пробежала, хоть птичка шевельнулась — не важно. Важно, что что-то чуть коснулось сознания неправильное — тревога. И пусть мы сто раз прочешем округу впустую, в сто первый поймаем незадачливых разведчиков Степаныча, — широко улыбнулся Егоров. — А мальчишка думал долго, иначе ты бы не успел на него напасть. Ну ничего, в следующий раз он сперва тревогу поднимет, а потом уже будет думать, что его насторожило. Он теперь ученый.

— Почему полез, не разведав? — нахмурился Степаныч.

— Времени не было. Там охрана грамотно стояла, не обойдешь. Да и риск был большой, что тетка, у которой ночевали, проснется, — пояснил Мишка.

— Но обошел же? — хмыкнул Егоров.

— Обошел. Но охранника пришлось вырубить… — ответил подросток.

— А бинт где? И это что у тебя? — кивнул Степаныч на планшет.

— Если я не ошибаюсь, это планшет Зимина… — нахмурился особист. — Он там всякую химию свою таскает. Его уже сто раз осматривали.

— Плохо осматривали, — хмыкнул Мишка. — Вот ваш бинтик, — кивнул он на деревянный чемоданчик. — В нем и пленки. А бумага ему была нужна, чтобы не засветились и не поцарапались, и воском он щели двойного дна заделывал, чтобы свет не проникал. Пленки там не проявлены — если обнаружат двойное дно и вскроют, они засветятся, и никаких доказательств не будет, — объяснял он, показывая затертые воском трещины.

— Умно… — задумчиво протянул Егоров.

— А как передать пленки? Ведь если он сам их доставать будет, они же тоже засветятся. А с бинтом проще — достал и отдал, — особист с интересом взглянул на подростка, крутя в руках чемоданчик.

— Не проще. Это пока он тот бинтик достанет, пока отдаст… Время нужно, и место. А тут чемоданчик из рук вырвали, или в лесу забыл, или обронил где случайно… Никто и внимания не обратит, а он чистенький, — пояснил Мишка. — Но тут, скорее, доверенный человек у него есть. Думаю, чемоданчиками меняются. Он и забирает и передает пленки дальше, — подсказал парень особисту, в каком направлении искать. Большего он сказать попросту не мог — возникнет вопрос: «откуда дровишки?»

— А догадался-то как? — задумчиво почесывая щеку, спросил Степаныч.

— Ну я сразу понял, что пленку в бинт он пихать не станет — слишком заметно. Да и пленка — вещь довольно… ранимая. А ему нельзя ее ни помять, ни сломать, — задумчиво ответил парень. — Потому и прятать он ее станет во что-то твердое. А когда в окно забрался, чемоданчик этот увидал, и понял — оно. Слишком уж он… бережно, что ли, лежал, — запнувшись, попытался объяснить Мишка свой выбор. — А потом уж разглядел и двойное дно, и трещины, воском затертые…

Особист, задумчиво кивнув, поблагодарил и, забрав чемоданчик, вышел из палатки. Проводив его взглядом, чуть расслабившиеся капитан и полковник продолжили расспрашивать ребят:

— А где вы его прятали? Неужели Ульяна не увидела? Да и Казбек у меня внимательный парень… — задумчиво спросил Егоров.

— Сперва возле туалета… — ответил Мишка. — Ульяна чуть не спалила, пришлось Томке срочно понос изображать, — хмыкнул он, и немедленно получил от девочки тычок в бок.

— А потом? И как мимо Казбека-то пронесли? — с интересом уставился на него полковник. — Корзинки-то у меня были.

— Так Казбек сам его и привез, — усмехнулся нахаленок. — В корзинке.

— Погоди… То есть ты хочешь сказать, что пока мы тебя искали, ты пришел ко мне… к Марусе и просто положил планшет в корзину? — вылупил на него глаза полковник. Мишка, не сумев сдержать улыбку, кивнул. — Ну ты… — полковник начал описывать руками неопределенные фигуры, не находя слов, а потом и вовсе махнул рукой, усевшись за стол и обхватив голову руками. — Нет, пока я… он… Да мать твою через колено! — вскочил он и начал ходить по палатке. — Ну там же охрана усиленная! — остановившись, всплеснул он руками.

— А перед порогом, под окном, сирень растет, а в ней внутри площадочка вытоптана, — улыбнулся Мишка. — Мне же в дом не надо было, только корзинку от завалинки забрать, а потом на место поставить. А лишние грибы там, в сирени, и остались.

Полковник провел рукой по волосам, тихо выматерившись.

— Ну теперь у него караульные все кусты проверять станут, — хмыкнул Степаныч.

— Ну у вас же они теперь все танки ночами проверяют, — дерзко отозвалась Тамара, заступаясь за полковника.

Егоров улыбнулся девочке и поднял уставшие и ошалевшие глаза на Мишку.

— А этих… диверсантов… вы где взяли? — спросил он.

— Сами притопали, — опустил голову Мишка. — Мы поплавать решили немного, а они приперлись. Шашлык Тамару хотел… обидеть, — запнулся парень, бросив быстрый взгляд на девочку, — а я не позволил. Ну и… в общем, подрались мы маленько. И пока дрались, тот, которого я того… убил, в общем, по-немецки что-то сказал. Потом Томка Шашлыка каменюкой по черепу приложила, он и спарился. А я второго обыскал, а у него бумаги зашитые на немецком. Ну мы его сюда и притащили, — путанно объяснил Мишка.

— Тамара? Тамара взяла взрослого обученного мужика? — вытаращил на него глаза Степаныч. Мишка кивнул. — Одна? Сама?

— Я второго убивал… — буркнул Мишка.

— Ну девка! — в полном восторге шлепнул себя по ляжкам Степаныч. — Вот девка! Да ты ж мое золото! Царица! — прослезился он, глядя на воспитанницу. — Обученного диверсанта живьем взять! Вот, Павел Константиныч, вот мои разведчики! А не та шелупонь, что ты притащил! Нет, ну ты подумай: двенадцать лет девке! А что с нее дальше будет? А то Федотов, царство ему небесное, все орал: «В тыл отправлю, в тыл отправлю…» — передразнил прежнего командира Степаныч.

Порасспрашивав ребят еще немного, их отправили отдыхать. Степаныч, гордый за свой «детский сад», плеснул из заначки себе и полковнику спирта.

— Степаныч… — задумчиво разглядывая спирт в кружке, медленно проговорил Егоров. — Слушай, отдай мне ребят, а? Я не обижу, ты ж знаешь.

— Ты, Егоров, не заговаривайся, — покачал пальцем Степаныч. — Кто ж такими разведчиками разбрасывается?

— А ты себе еще вырастишь, — взглянул полковник на старого разведчика. — Вон ребят сколько. Выбирай любых! А мне такие разведчики во как надобны! — провел себе ребром ладони по горлу полковник. — Отдай, а?

— Нет, Павел Константинович. Ребят еще учить и учить. Они ж у меня еще совсем не обученные, зеленые! А я ж тебя знаю, ты ж их глубоко в тыл немцам сунешь, — качая головой и так же разглядывая спирт на донышке кружки, проворчал Степаныч. — Не дам. Учить стану. Будет у тебя сурьезное задание — говори, поможем, поглядим, как лучше выполнить… А пока нет. Пока не тронь ребяток. Угробишь тока.

— Ладно, я с тобой еще позже на эту тему поговорю, — вставая, проговорил полковник. — Пойду погляжу, кого там ребята притащили. Шашлык… Надо же так назвать! — ухмыльнулся Егоров. — И как им только в голову-то пришло…

Уже выйдя из палатки, полковник повернулся, и, засунув голову вовнутрь, наставил палец на Степаныча:

— А ребят я у тебя все равно заберу! — серьезно сказал он и испарился.

— А вот хрен тебе, — буркнул подавившийся водой Степаныч, отряхивая облитую гимнастерку и вытирая рукой подбородок.

Глава 20

— Мишка! Заяц! — окликнул послушно разбиравшего вместе с Тамарой и Арсеном возле полевой кухни принесенные им же самим и наказанными разведчиками грибы паренька запыхавшийся часовой. — Тебя там майор зовет! Срочно!

— Вот елки-то зеленые… Покой нам только снится, — пробурчал Мишка, поднимаясь на ноги и поправляя гимнастерку. — Слышь, дядь! Мне одному идти, или Томке тож спокоя не будет? — громко поинтересовался он у гонца. Тамара, зашипев, сильно дернула его за гимнастерку и сняла с колен кастрюлю, в которую нарезала грибы, тоже собираясь встать.

— Командир только тебя звал, — пожал плечами часовой. — Идешь чтоль?

— Да иду, иду… — проворчал Мишка. — Арсен, прихвати у дядьки Ивана картошечки, вечером в золе запечем.

— Иды, иды… Бэз тэбя знаю, — отозвался Арсен.

Подходя к командирскому блиндажу, парень увидел нервно курившего неподалеку Черных. Завидев Мишку, тот махнул ему рукой, подзывая.

— Миша, ты уверен, что он диверсант? — затягиваясь и неотрывно глядя на парня, напряженно спросил майор. — По всему выходит, что тот, второй, просто ему в попутчики набился.

— Это Шашлык так сказал? — мрачнея на глазах, переспросил парень. Майор кивнул.

— Миша, пять часов с ним бьемся, а толку нет. Русский он, и немецкого не знает. Проверяли уже, — майор, отбросив в сторону окурок, зарылся пятерней в обильно тронутые сединой волосы. — С чего вы вообще взяли, что он диверсант?

— Потому что он диверсант, — упрямо проворчал Мишка, глядя на майора исподлобья. — Пошли, Николай Егорыч, щас он все расскажет, вплоть до цвета подштанников у любимого учителя, — мрачно пообещал подросток.

Покачав в сомнении головой, Черных все-таки произнес:

— Ну пошли. Посмотрим.

Войдя в блиндаж, Мишка, не обращая внимания на удивленные взгляды вмиг замолчавших дознавателей, прошел прямо к мгновенно взбледнувшему и покрывшемуся холодным потом пленному и присел перед ним на корточки. Поймав ставший затравленным взгляд диверсанта, Мишка медленно и четко проговорил:

— Слышь, Шашлык… Должок за тобой. За Томку, за тот укус, и за ее испуг ты мне еще заплатишь. Я тебя сейчас заберу, и буду жарить. Мееедленно, — Мишка, не отрывая взгляда от расширившихся в ужасе глаз немца, продолжил, подкрепляя свои слова зрительными образами и ощущениями. — Сперва я зажарю твою руку, и сожру ее. Потом вторую… — договорить Мишка не успел — вконец измученный немец завопил от ужаса.

— Я… я… я все скажу… Только уберите его от меня! — путаясь в русских и немецких словах, заорал пленный. — Я Рауль Гауфман, состою в айнзатцгруппе абвера, созданной из подразделений СС… Уберите его! Я все скажу! Мы с Михаилом Явором были направлены с разведывательной целью… Уберите его! — снова закричал пленный.

— Миша, отойди, — приказал Черных. — Но учти, Рауль Гауфман — одно слово неправды — и я все-таки отдам тебя ребятам. Пусть развлекаются, не жалко. Не такая ты важная птица.

— Нет! Нет… нет… нет… Я все скажу! Все! — затряс головой немец, косясь на Мишку. Тот, ухмыльнувшись и плотоядно облизнув губы, вышел из блиндажа, не дожидаясь приказа.

Вслед за ним выскочил Черных.

— Ну ты даешь, парень… — закуривая папиросу, проговорил он. — Колдун прямо… Мы с ним пять часов мучились. Чем ты его так запугал? — глядя на пацана восхищенным и неверящим взглядом, спросил Черных.

— А я ему подробно рассказал, как жарить его стану. И жрать. Он будет еще живой, а мы будем отламывать его жареные пальцы и жрать их у него на глазах, — усмехнулся Мишка. — Сперва на руках, потом на ногах… Поспорили с Тамарой, кому ляжечки достанутся… Ну он и впечатлился, — пожал плечами парень. — Поверил.

— Ну вы даете! — передернулся от отвращения Черных. — Иди отдыхай, позовем, если снова заартачится. Только вот за ляжки его я с тобой спорить не стану.

— Да и не надо. Мы вам ухи поджарим, — широко улыбнулся Мишка.

— Спасибо… Мне мои уши и сырыми нравятся, — на всякий случай прикрыв рукой ухо, отозвался майор. — Ступай уже, каннибал доморощенный.

Уставший после допроса полковник остался ночевать в расположении. Когда пленного увели, он, набросив на плечи шинель — ближе к ночи ощутимо похолодало — отправился обходить расположение. Вскоре его внимание привлек огонь небольшого костерка. Подойдя поближе, он с удивлением увидел Мишку и Арсена, сидящих возле огня. «А где девчушка?» — пронеслось в голове у полковника, и он неслышно, держась в тени деревьев, подобрался поближе к огню, наконец разглядев и Тамару, уютно устроившуюся на еловых лапах, свернувшись калачиком под большой шинелью и умостив голову на коленях Арсена. Тот, откинувшись спиной на ствол березы, тихонько перебирал волосы девочки, разглядывая звездное небо. Мишка, задумчиво опершись подбородком на руку, ковырялся палочкой в костре. Егоров прислушался.

— Вот закончится вайна, увэзу тэбя в горы, на Кавказ… Станэшь настаящэй царицэй. Всё к тваим ногам брошу: и звезды, и луну, и рэки, и азера! Станэшь ест сладкий виноград, пить тэрпкое вино, дышать горным воздухом. А подрастешь, жэнюсь на тэбэ. Всю жызн на руках насить стану. И родишь ты мне дочку. Назавем ее Сакварела, что значит любимая, чтобы всэгда наша дочь знала, как силно мы ее любим…

— Арсен, а горы… Они какие? Там же камень только… Они высокие-высокие… Как же там люди живут, в камнях? — раздался нежный голосок Тамары.

— Эээ… Зачэм так гаваришь? Горы… ани прэкрасны! Облака, плывущие па нэбу, нэ могут пройти мимо, и изо всэх сил цэпляются за их вэршины, чтобы побыть там еще нэмного. А ты видэла горные рэки? Они звэнят, они пают, неся с гор чистэйшую, хрусталную воду. А озера? Они, словно пиалы, хранят в сэбэ хрусталную воду, что принэсла им рэка. Они глубокие-глубокие, но чистые настолко, что ты увидишь каждый камэшэк на днэ, и захочэш взят его сэбэ на памят, а нэ сможэш — он толко кажэтся близким, а на самом дэлэ он глубоко-глубоко… А водопады? Видала ты водопады? Эээ, дэвочка… Ты ничего нэ видала. Но я покажу тэбэ. Есть в горах и лэса, и луга, и сады. А какой виноград растет у нас!..

Егоров, постояв немного и глядя на ребят, уютно устроившихся возле костра, тихонько, чтобы не спугнуть их и не нарушить такие редкие, и оттого ставшие драгоценными минуты мира и покоя, отошел от костра и направился к Черных. Им еще предстояло обсудить много вопросов.

Мишка, задумчиво собирая прогоравшие угольки в кучку и слушая тихий, ровный голос Арсена, пытался понять, что с ним сегодня стало. Внутри до сих пор что-то неприятное, темное и злое свивало свои кольца, ища выхода.

Он прекрасно помнил, как это что-то вдруг вырвалось наружу, помнил расширившиеся от ужаса глаза немца, застывшие над ним… Помнил и то, как легко было позвать это, как естественно у него это получалось, и как просто подчинить себе человека, парализованного страхом. Его можно даже убить… Убить одним только взглядом. И Мишка чувствовал, что с каждым разом это будет получаться все легче и легче, и все труднее станет удерживать внутри себя это…

А если он вдруг разозлится на Тамару или Арсена? Неужели он и их сможет убить? И что-то ему подсказывало — да, сможет. Сможет, и даже не заметит того, и будет не в силах остановиться, как не мог он остановиться тогда, в лесу… И если бы не Тамара, он бы убил этого Рауля…

Что же такое поселилось в нем? Мишке казалось, что он уже смирился с тем, что ему придется бесконечно видеть и чувствовать людей… И, если признаться, иногда он находил странное удовольствие в том, что видел человека буквально насквозь, со всеми его самыми потаенными мыслями и желаниями. И он даже научился не реагировать на вливавшийся в него при каждом прикосновении шквал эмоций, мыслей и образов, отодвигая все лишнее куда-то на задворки сознания, и словно сквозь сито вылавливая нужную для него информацию…

Да, это было удобно, и даже начинало нравиться. Иногда он чувствовал себя всемогущим, и это поднимало его в собственных глазах. Иногда ему хотелось показать всем, на что он способен, и посмеяться над некоторыми жалкими лицемерными людишками… Но страх стать подопытным кроликом каждый раз останавливал парня от демонстрации своих способностей окружающим.

Но, как оказалось, это все было детской игрой по сравнению с тем, что вырвалось из него сегодня. И Мишка отчетливо понимал: еще немного, и он превратится в чудовище, убивающее одним взглядом. Он уже почти стал таким чудовищем. Как легко и с какой готовностью отозвалось это нечто, когда он взглянул в глаза диверсанта там, в блиндаже. И скольких усилий стоило Мишке загнать это обратно, едва позволив ему выглянуть на мгновение из его глаз… Именно там он почувствовал, что если сейчас выпустит из себя это, то уже не сможет остановиться. И ему хотелось бежать, бежать подальше от людей, чтобы спрятаться, чтобы не допустить…

Самое страшное, что могут пострадать его друзья: Арсен, Тамара, Степаныч, Николай Егорыч… Даже в кошмарных мыслях не мог он допустить, что они почувствуют хотя бы каплю, самый мизер того, что росло и свивалось у него внутри. Нет. Отныне он должен забыть, что он умеет, и вообще перестать пользоваться тем, что в нем проснулось. И никогда, никогда не позволять вот этому даже шелохнуться внутри него…

Мишка, задумавшись, не замечал, что костер почти погас, и он сгребает давно обгоревшей веточкой последние угли, уже едва мерцающие красными звездами сквозь подернувшую их золу, в крохотную кучку. Погруженный в свои мысли и убаюканный ровным голосом Арсена, он все реже и реже шевелил рукой, постепенно проваливаясь в сон, уносивший его в совсем недавнее прошлое, где он был самым обычным мальчишкой, с азартом обходящим часовых, когда война еще казалась игрой…

Возле погасшего уже костра, под низким, усыпанным звездами небом, начинавшим подергиваться первыми, редкими еще тучками, сидели трое. Молодой мужчина, откинувшись на ствол дерева, вглядываясь в звездное небо и видя вместо него что-то другое, шевелил губами. Съежившийся, словно воробей, худощавый подросток дремал, выронив из вытянутой к кострищу руки обгоревшую ветку. Удобно умостив на коленях мужчины голову и укрывшись шинелью, лежала девочка.

Девочка давно уже спала, а Арсен, ласково поглаживая ее по голове, все рассказывал и рассказывал ей о горах, о звездах, о стадах горных коз, кочующих по горным лугам… И снились девочке высокие горы, на которые падали сияющие звезды, и там, где падала звезда, рождалась звенящая хрустальная река, падавшая с горы и образующая волшебные радуги, по которым вились виноградные лозы со свисающими с них сочными и сладкими гроздьями ягод, и внутри каждой ягодки сверкала звезда…

Глава 21

Утро началось с общего построения, на котором Егоров объявил о переброске дивизии на передовую линию. Весь день все провели в бегах и сборах, готовясь к длительному маршу.

Обещанный ночными облачками дождь начался к вечеру и лил всю ночь. Дивизия, укутавшись в плащ-палатки, шагала по размытым дорогам. Пелена моросящего дождя надежно скрывала разрушения и относительно свежие братские могилы, оставленные «похоронной» командой, и оттого этот переход, хоть и был более длительным, не казался таким тягостным, как прошлый, памятный Мишке.

Неразлучной тройке разведчиков повезло — пожалев девчушку, старательно кутавшуюся в большую для нее плащ-палатку, ее позвали в крытую полуторку. Нерешительно посмотрев на привычно шагавших по бокам от нее друзей, она с виноватой улыбкой покачала головой. Правильно поняв нерешительность девочки, из полуторки выпрыгнули два солдата, и всю троицу удобно устроили в машине. Выпрыгнувшие солдаты, подсадив разведчиков, забрались за ними следом.

Переход до нового места дислокации занял неделю. И всю неделю Мишка старательно загонял свой дар как можно глубже, не позволяя себе пользоваться даже крохой дарованных ему возможностей. С каждым днем становилось все труднее сдерживаться. Ему физически не хватало возможности передать друзьям мысли, чувства, и почувствовать их в ответ. Запретив себе пользоваться ставшими привычными возможностями, Мишка чувствовал себя калекой, у которого не было рук или ног. Он сам себе казался неполноценным, словно обрубленным гигантским ножом, и мучился от этого.

Еще пару дней устраивались на новом месте. К концу второго дня после прибытия место обитания разведчиков опустело — Степаныч всех разогнал по заданиям. В этот раз готовились к боям в городе.

На очередное задание Мишка отправился с Арсеном, Тамара оставалась в лагере. Пробираясь в оккупированный немцами город, Мишка нервничал. В последние пару дней с ним явно что-то происходило, но что — он понять не мог. Запретив себе даже думать о своих способностях, он старательно убеждал себя, что это из-за недосыпа люди часто кажутся ему как бы объятыми разноцветными дымками. Ночами ему слышались голоса, и появлялись те же дымки, на которые стоило лишь чуть внимательнее взглянуть, и они принимались уплотняться, свиваясь в светящиеся человеческие фигуры.

Иногда, чуть расслабившись и перестав контролировать себя, он замечал, что зрение словно раздваивалось, и, глядя на какое-то место рассеянным взглядом, он вдруг начинал видеть прозрачные фигуры бегущих людей, взрывы, рушащиеся здания… Стоило сосредоточиться и вновь взять себя в руки, как все исчезало, и здания оставались хоть и покоцанными прежними, давними взрывами, но целыми и на своих местах.

Мальчишка не понимал, что с ним происходит. И спросить было не у кого… И чем больше он старался запереть в себе рвущийся наружу дар, тем хуже ему становилось.

И сейчас, практически не спавший уже двое суток из-за мучивших его кошмаров подросток обреченно плелся за другом, изо всех сил стараясь собрать себя в кучку. Арсен несколько раз уже оборачивался, с недоумением глядя на Мишку и делая ему знаки не шуметь. Мишка кусал до крови губы, возвращая себя в реальность и сосредотачиваясь на окружающем.

В очередной раз споткнувшись, парень в попытке удержать равновесие схватился за руку Арсена. Перед глазами словно взорвалась сверхновая. Мишке казалось, что он превратился в центрифугу, вращающуюся с бешеной скоростью, и вместе с ним плыло все окружающее пространство. Энергия словно вливалась в него через каждую пору кожи, концентрируясь где-то внутри, а одновременно с тем он видел две выходившие из-за угла фигуры в немецкой форме, которые окликнули их. Среагировавший первым Арсен задвинул Мишку себе за спину и, улыбаясь, пошел на врага. Мишка кинулся следом. Мелькнул швырковый нож. Не ставший дожидаться нападения второй немец развернул автомат и длинной очередью полоснул по мужчине, что-то прокричав на своем языке… Мишка, ошарашенный происходящим, попытался закричать, но в ту же секунду понял, что Арсен крепко прижимает его к себе, зажимая парню рот ладонью.

— Да что с табой праисходэт? — прошипел он Мишке на ухо. — Вэрнис в лагэр, я адын пайду!

Мишка помотал головой и убрал руку Арсена от своих губ.

— Прости… Голова закружилась, — снова мотнув головой, одними губами прошептал Мишка, по-прежнему держась за друга. — Уже все в порядке, — попытался он успокоить Арсена, и в самом деле чувствуя, что ему стало гораздо лучше. Вот только то, что он видел… Что это было? Что он сейчас увидел? Арсен… погиб? Погибнет? Он что, увидел то, что будет? Мысли неслись в голове у Мишки с сумасшедшей скоростью. Он пытался понять, найти объяснение тому, что увидел…

— Нэ крычи! — прошипел Арсен, воспринявший мысленный посыл друга за его голос. — Мишка, давай назад в лагэр, ты нэ можэш идти в таком состаянии!

— Нет… Нет, Арсен, послушай… Ты возвращайся, не надо тебе идти! Тебе нельзя! — горячо зашептал Мишка, не отпуская руки друга. — Арсен… Понимаешь… Тебе нельзя! Ступай назад или останься здесь и жди меня. Я вернусь! Только не ходи… Пожалуйста, не ходи! — парень с мольбой уставился другу в глаза. — Прошу тебя, Арсен!

— Эээ, дарагой… — мужчина положил ладонь на лоб мальчишке, с мольбой взирающему на него. — Ты забалел?

— Нет… Нет… — замотал Мишка головой. — Арсен, послушай…

— Хватит, Миша! — сдвинул брови мужчина. — Иды назад! Это прыказ!

— Смотри… — Мишка, схватив голову друга, крепко сжал его виски руками и, заглянув в его глаза, принялся пробираться взглядом глубже… еще глубже, пока не почувствовал, что коснулся сознания мужчины. Арсен попытался дернуться, но Мишка уже послал в сознание разведчика то, что увидел минуту назад. Передав увиденное, парень мгновенно разорвал зрительный контакт с ним, выпустив его голову.

Потрясенный мужчина встряхнул головой, приходя в себя.

— Что это было?.. — обретя дар речи, едва смог выдавить из себя он.

— Я не знаю… — покачал головой Мишка, снова касаясь его руки и не разжимая губ. — Ты можешь не говорить, просто думать. Я услышу.

«Что происходит? — заметалось в голове у Арсена. — Что это? Что с парнем? Его немедленно нужно в госпиталь…»

— Нет, Арсен, в госпиталь мне не нужно, — отозвался на его мысли Мишка. — Ты видел, что я показал тебе? Вернись в лагерь, прошу тебя!

«Бред… Мишка читает мысли? Увидел, как меня убьют? Когда? Когда это случится? А если ему просто приснился сон? Так бывает. А если нет? Но… если я не пойду, погибнет мальчишка? Нет. Если вместо меня погибнет он… Я мужчина, и поступать должен, как мужчина», — мысли Арсена путались и метались в поисках решения.

— Да, я слышу твои мысли, — подтвердил Мишка. — Останься здесь. Я пошел.

— Ээээ, пагади, дарагой! — ухватил уходящего мальчишку за руку мужчина. — Адын не пайдещь! Мы каманда, и идем вместе. Патом разбэремся с тваими снами.

Отодвинув ошарашенного мальчишку с дороги, Арсен осторожно выглянул из-за угла.

— Стой! — схватил его за руку Мишка. — Тебе нельзя идти!

Арсен выдернул руку из Мишкиной руки и шагнул за угол. Мишка тенью последовал за ним, ступая шаг в шаг.

Дойдя до условленного места, где они должны были по плану разделиться — дальше Мишка шел один, а Арсен оставался его страховать, мужчина вдруг схватил парня за руку.

— Арсен, не говори ничего, думай. Я слышу, — успел отправить ему мысль Мишка.

«Дальше пойду я. Ты останешься», — глядя мальчишке в глаза, медленно и четко проговорил Арсен про себя.

— Нет, Арсен. Ты не вор. А я вор. Я могу украсть документы, ты до них даже не дойдешь, — покачал головой Мишка, мысленно отвечая другу. — Действуем, как планировали. Не мешай мне.

«Ты услышишь меня оттуда?» — спросил Арсен у Мишки.

— Нет. Я слышу тебя, только когда дотрагиваешься, — ответил Мишка. — Или на очень близком расстоянии.

Арсен кивнул и слегка подтолкнул Мишку вперед: «Иди. Возвращайся!» Мишка улыбнулся и, кивнув другу, скользнул к кустам. Арсен, крепко сжав тускло блеснувший в лунном свете нож, тревожно оглядывал окрестности, внимательно прислушиваясь к ночным звукам.

Мишка появился неожиданно. Вынырнув из кустов, густо росших перед зданием администрации города, где теперь размещался немецкий штаб, он тенью перебежал через дорогу, и спустя минуту был возле друга.

— Уходим, — мимолетом коснувшись Арсена, Мишка снова исчез в парковых зарослях.

Они удачно обходили немецкие посты и патрули, и уже почти подобрались к окраине города, где их ждала телега с сеном, в которой они сюда и прибыли. Добравшись до окраины, разведчики огляделись и, пропустив очередной патруль, скользнули за угол здания.

Навстречу им в ту же секунду из-за противоположного угла вышли двое фрицев. Ошалев от нежданной встречи — комендантский час никто не отменял — один из немцев, поведя в их сторону автоматом, что-то произнес, явно обращаясь к мужчине и подростку, нагло прогуливавшимся по осажденному городу. Второй также взял автомат наизготовку.

Чертыхнувшись, Арсен задвинул Мишку себе за спину и, растянув улыбку во все тридцать два зуба, негромко и мягко заговорил, словно кот Баюн:

— Слющай, дарагой, папиросы кончился, курить очень нада. Вай, а хочещь, я тэбэ вина дам? Харощий вино, горний, — заговаривая зубы фрицам, подозрительно глядящим на него, он плавно двигался в их направлении. — Вот какой вино у меня есть для тэбя, — Арсен не спеша, все так же улыбаясь, сунул руку себе запазуху. В следующий миг все случилось настолько быстро, что Мишка даже не сразу понял, что произошло. Резкий рывок руки Арсена — и швырковый нож уже летит на встречу с жертвой. Грохот выстрелов резанул по нервам, обдав лицо подростка теплыми брызгами крови.

— Арсеен! — в ужасе закричал Мишка, подхватывая опрокидывавшегося на спину друга.

Один немец, вскрикнув, упал на землю, руками сжимая торчащий из груди нож, засучил ногами, скребя асфальт, а второй, передернув затвор автомата, ринулся на подростка, явно собираясь взять того живым.

Мишка взглянул на свои окровавленные руки, на мертвенно бледное, застывшее лицо друга… Он чувствовал, как что-то темное с каждым ударом сердца росло в нем, рвалось наружу, требуя выхода. Он слышал топот подбегавшего патруля за спиной, слышал, как сюда бегут еще немцы…

Парень поднял голову. Нападавший фриц наткнулся на его взгляд, словно врезался в стену со всего маху. Ошарашенный, он затравленно таращился на медленно поднимавшегося на ноги подростка.

Мальчишка сам не понимал, что происходит. То страшное, копившееся в его груди, вдруг ринулось наружу, вырываясь из каждой поры, из каждой клетки… Мощная адская сущность, которая наконец-то вырвалась на свободу, задвинула сознание парня на задний план, оставив его лишь в качестве зрителя. Время замедлилось, звуки исказились, перекошенные рожи фашистов, будто пластилиновые, медленно перетекали в гримасах ужаса. Они орали, убивая друг друга. Пули летели мимо Мишки, разрезая густой воздух так медленно, что он спокойно шагнул в сторону, уходя с их пути.

Досматривать торжество смерти он не стал. Подхватив тело друга, Мишка взвалил его себе на спину, и, не оглядываясь на медленно-медленно начинавших опускаться на землю уже мертвых фашистов, не скрываясь, пошагал к ждавшей их телеге.

Едва ли не с каждым шагом тело Арсена становилось все тяжелее, а время постепенно ускорялось, возвращаясь к своему нормальному течению. Мишка, по лицу которого, смешиваясь со слезами, стекал пот крупными каплями, все медленнее и медленнее переставлял ноги. Силы стремительно покидали его. В голове стучала только одна мысль: дойти. Арсена нужно в госпиталь, там есть врачи, они спасут его! И Мишка шел, едва слышно шепча побелевшими губами: «Потерпи, Арсен, потерпи…»

Возле телеги их ждал обозный возница, крепкий еще дедок лет шестидесяти. Увидев мальчишку, едва бредущего, сгибаясь под тяжестью тела, он, охнув, бросился к нему. Подхватив Арсена у него со спины, дед, крякнув, перевалил его через бортик телеги и прижал пальцы к шее разведчика, пытаясь нащупать бьющуюся жилку.

— Паря, дак он же помер… — поднял он глаза на обессиленно сидящего на земле подростка.

— Нет… Поехали… Нам надо срочно в санчасть… Его спасут! Дед, слышишь? Его спасут! — подняв глаза на старика, горячо зашептал Мишка.

Старик, на секунду поймав взгляд пацана, мгновенно отвел глаза и перекрестился. На мгновение ему показалось, что из темных, каких-то бездонных глаз мальчишки на него голодным, оценивающим взглядом смотрел сам Сатана.

— Сядай, сеном засыплю, — пряча взгляд, чтобы не дай Бог снова не заглянуть в глаза подростка, проворчал дед.

Мишка, с трудом поднявшись с земли, едва смог сделать два шага, чтобы схватиться за борт телеги. На то, чтобы забраться внутрь, сил уже не было. Невольно пробубнив что-то себе под нос, старик подошел и помог мальчишке перевалиться через бортик. Тот, рухнув на сено, закрыл глаза, тут же провалившись в глубокий сон.

В расположении, растормошив Мишку, его немедленно потащили к Черных, куда тут же прибежал и Степаныч.

— Достал? — взглянул на пацана майор.

Мишка, расстегнув рубаху, вынул из внутреннего кармана несколько сложенных листов бумаги и бросил майору на стол.

— Арсена в санчасть отнесли? — подняв на Черных тяжелый взгляд, спросил Мишка.

— Как он погиб, Миша? — опускаясь на стул и тяжело опираясь локтями на стол, спросил командир.

— Геройски… Это были случайные фрицы, не патруль, их не должно было там быть… — тяжело сглотнув, начал рассказывать Мишка, глядя на сжатые в замок руки, на которых до сих пор была кровь Арсена.

Выслушав пацана, командиры помолчали.

— Томка уже знает? — вдруг поднял Мишка голову.

— Она ждала вас, — отозвался Степаныч. — Думаю, уже да.

— Пойду я… — Мишка поднялся с табурета. — Арсена похоронить надо…

— Да… Я распоряжусь. Выбери место, Миша. У тебя спросят, — кивнул Черных.

— Даа… И ведь не нальешь им… — проворчал Степаныч, когда Мишка скрылся за дверью. — Сам чтоль родственникам отпишешь, али мне отписать? — вздохнул он, подняв глаза на командира.

— Сам отпиши… — отозвался Черных. — Ребят жалко. Их бы в команду, а, Степаныч? Как думаешь? Все ж промеж людей полегче будет.

— Не примут они сейчас никого… — покачал головой Степаныч. — Друг за дружку держаться станут.

— Лишь бы делу это не мешало, — сдвинул брови майор.

— Прослежу, — кивнул старый разведчик. — Пойду, распоряжусь, чтоб копать начали, где Мишка укажет, — тяжело поднялся он с лавки. — А ты бумажки-то толмачу покажь… Хоть поглядеть, за что парень голову сложил, — проворчал Степаныч, выходя.

Глава 22

Арсена похоронили в парке, над небольшим прудиком, заросшим ивняком и вербами. Тамара нашла дощечку, а Мишка ножом по ее карандашному наброску выцарапал имя Арсена. Против ожидания Черных и Степаныча, ребята не плакали. Стояли обнявшись, и сухими, рано повзрослевшими глазами смотрели, как закрывается могила друга. Ни один мускул не дрогнул на их лицах.

Степаныч с майором уходили последними. У могильного холмика оставались только Мишка с Тамарой. Стояли изваяниями в ногах, держась за руки. Вдруг разведчик, словно почувствовав что-то, обернулся. Мгновенно замерев, он дернул майора за рукав, прошипев:

— Тихо!

Двое взрослых вояк замерли, глядя на подростков. Мишка достал нож и полоснул себя по ладони, вскрывая кожу и роняя рубиновые капли крови на могилу друга, и передал нож Тамаре.

— До конца, — тихо произнес парень.

— До конца, — отозвалась Тамара, ронявшая с раскрытой ладони алые капли.

Ребята соединили руки и сжали их. Капли крови закапали чаще. Словно принимая их клятву, из-за осенних, свинцовых туч вырвался луч солнца и осветил подростков золотистым светом.

— Пошли, — дернул Черных Степаныча. — Не простят ведь…

С аэродрома близи Ильска в воздух поднялись три немецких штурмовика. Они медленно, на бреющем полете пронеслись над нашими расположениями. Штурмовики летели настолько низко, что раскрывшие рты Мишка и Тамара четко разглядели пилотов в защитных очках. Над подростками прогремел звук авиамотора и приглушенная трескотня пулемета. Пули прошли мимо, подняв фонтанчики земли в паре метров от ребят. Мишка, наконец очнувшись, толкнул Тамару к стене здания и закрыл ее собой. Самолеты сделали еще несколько заходов над расположением дивизии. Из узкого дворика забухали зенитки, и в сером, тяжелом небе в районе вражеских самолетов взбухли разрывы снарядов. Подбитые штурмовики закрутились по спирали, оставляя за собой длинные хвосты дыма, и рухнули где-то за городом.

Еще только заняв город, большая часть которого уже была в руинах из-за систематических «ковровых» бомбёжек, Черных отдал приказ срочно забаррикадировать и заминировать все подступы к району, в котором разместилась дивизия. Понимая, что за соседний город, Луковнино, в котором располагался крупный железнодорожный узел, немцы будут драться отчаянно, всеми силами стремясь выбить из занятого советскими войсками Ильска противника, он усиленно готовился к обороне. Пока передовые части на другом конце города удерживали врага, улицы срочно приводились в боевую готовность.

В городе полностью отсутствовало водоснабжение и электричество. Люди ютились в подвалах. Едва дивизия расположилась на окраине, к командиру явилась группа местных подростков, предложившая свои услуги. Черных, на примере Мишки и Тамары убедившийся в полезности и неуёмной фантазии подросших детей, отказываться от их помощи не стал. И не пожалел о том ни секунды.

В результате за очень короткое время все дороги и подступы к району расположения дивизии были надежно забаррикадированы, каждый уцелевший дом стал очагом сопротивления. Из узких окон подвалов выглядывали стволы пулеметов, в баррикадах оставлены небольшие проходы для солдат и оконца для автоматчиков, во дворах установлены небольшие зенитные орудия.

Немало помогали и местные жители, как тараканы выползавшие из своих убежищ. Многие, испугавшись очередного наступления немцев, при первой же возможности рванули из города, создавая толкотню, суету и панику, но часть жителей осталась. И вот их помощь оказалась неоценима, особенно помощь детей и подростков, знавших все ходы и норы родного города.

И сейчас, когда вслед за самолетами на город готовилась двинуться лавина врага, местные подростки вновь стояли перед командиром. Получив задание, они, гордые оказанным им доверием, проводили солдат такими катакомбами канализационных ходов и подземных коммуникаций, чтобы вывести целые роты в спину прорвавшихся фашистов, о которых вряд ли подозревали даже рабочие, обслуживавшие город.

Срочно вызванная Тамара вбежала в штаб к Черных. Майор, в экстренном порядке раздававший задания капитанам и лейтенантам подразделений, готовясь к нападению, услышав стук сапог, поднял голову. Дверь распахнулась.

— Вызывали, товарищ майор? — запыхавшаяся Тамара пыталась выровнять дыхание.

— Вызывал. Тамара, Игнат пойдет с тобой, — удивленная девочка перевела взгляд на Божко. — Он сопроводит тебя до расположения Егорова, и там оставит. Задачи у вас совершенно разные. Твоя задача — доставить Егорову вот этот пакет. В нем то, что принес Миша. Это очень важно и срочно. Отдашь пакет Егорову и поступишь полностью в его распоряжение. Пока он не отдаст другого приказа, будешь рядом с ним. Задание понятно? — Черных, сдвинув брови, требовательно смотрел на девочку. Понимая, что бои здесь будут очень серьезными, он хотел убрать Царицу в наиболее безопасное место, подальше от Ильска.

— Игнат будет меня сопровождать? — дерзко взглянула на командира девочка. — Непосредственно до Егорова?

— Верно. Документы слишком ценны, чтобы отпускать тебя одну, — кивнул майор, протягивая девочке пакет.

— Вот Игнат их и доставит. Все равно к Егорову едет, — нагло заявила ему Тамара. — Я и здесь могу пригодиться.

— Рядовая Руденко! Три наряда вне очереди за несоблюдение субординации и споры с командованием! — рявкнул Черных. — Вы получили четкий приказ доставить пакет полковнику Егорову. Приказ понятен?

— Понятен, товарищ командир тридцать второй танковой дивизии, — зло глядя на майора, отозвалась девочка, нехотя протянув руку за пакетом.

— Игнат, возьмете лошадей. Скачите во весь опор. Что хочешь делай, но мне нужна связь с полковником, — перевел взгляд на Божко Черных.

— Понял, товарищ майор, — кивнул Божко и поднялся. — Пошли, Царица.

— Я вернусь, товарищ майор, — серьезно взглянув в глаза командира, произнесла Тамара. — Я пионерка, и прятаться за вашими спинами не стану, — припечатала девочка и, развернувшись, вышла из кабинета.

— Ну девка… — Черных запустил пятерню в волосы, скрипнув зубами. — Они с Ростовым друг друга стоят… Игнат, кстати, Ростова мне пришли. И еще. Царица должна добраться до Егорова. Любой ценой. Ты меня понял?

— Понял, товарищ майор, — поправив молодцеватый чуб и широко улыбнувшись, Божко выскочил вслед за Тамарой.

Мишка слонялся перед входом в штаб, лениво пиная носком камешек. Тамара, выйдя от Черных, подошла к нему. Негромко разговаривая, подростки отошли чуть в сторону, поджидая Божко.

Игнат, выбежав следом, огляделся, и, увидев ребят, направился к ним.

— Здоров! — протянул он Мишке руку.

Парень, отвечая на приветствие, вдруг крепче сжал его руку и побледнел. Перед его глазами встали две лошади с седоками, во весь опор несущиеся через небольшое поле. Над ними на бреющем полете летел бомбардировщик. От брюха самолета отделились несколько черных точек, летящих прямо на слившихся в бешеной скачке с лошадьми людей. До города оставалось совсем немного… Бомбы упали раньше. Одна лошадь споткнулась и закувыркалась через голову, давя собой седока…

Видение исчезло. Мишка по-прежнему продолжал сжимать руку нахмурившегося в непонимании Игната.

— Миша, ты слышишь меня? — как сквозь вату долетел до Мишки голос Божко. — Что с тобой? Тебе плохо? Опять контузия?

— Игнат… — втягивая в себя воздух, с трудом произнес Мишка. — Ты… — он хотел сказать, чтобы Игнат не ездил, остался в лагере, но понял, что это бесполезно — уже убедился на примере Арсена, да и приказ есть приказ. — Ты письмо домой напиши…

— Потом напишу, — еще больше сдвинул брови Игнат. — Чего это ты письмами озаботился?

— Сейчас… Сейчас напиши, — шаря по карманам и достав сложенный лист бумаги и карандаш, сунул он их Игнату. — Пиши. Я передам, — пряча глаза, пробормотал подросток.

Игнат, посмотрев на опустившего голову мальчишку долгим взглядом, постоял, подумал, и, вдруг кивнув, спросил:

— До Егорова доеду?

Мишка чуть качнул головой в отрицательном жесте и, зло пнув камешек сапогом, засунул крепко сжатые в кулаки руки глубоко в карманы.

— Она? — чуть поведя глазами в сторону уходившей в сторону обоза Тамары, очень тихо уточнил Игнат, не отрывая взгляда от Мишкиного лица.

— Доедет, — также тихо отозвался Мишка, чуть кивнув, но не поднимая головы.

— Хорошо… Хорошо. Спасибо, Миш, — хлопнул Игнат парня по плечу. — Я… Подожди немного, я сейчас напишу письмо. Спасибо.

Мишка с тоской смотрел вслед отошедшему к порожкам Игнату. Тяжело опустившись на них, мужчина обхватил голову руками, но через секунду мотнул головой и, пристроив на колене лист бумаги, послюнявил карандаш и начал писать письмо. Подросток, проглотив жгучий комок, вставший в горле, сморгнул навернувшиеся на глаза слезы и, подойдя к стене, изо всех сил всадил в нее кулак, и еще раз, и еще… Упершись лбом в стену, он шептал:

— Зачем? Зачем? Да будь это проклято! Ненавижу!!!

— Миша… — раздалось над ним. — Возьми письмо. Отдашь почтальону.

Мишка обернулся. Перед ним стоял Игнат, протягивая ему сложенный треугольник. Увидев покрасневшие глаза подростка, он широко улыбнулся и ткнул парня кулаком в плечо.

— Мы на войне, Мишка! Еще никто не жил вечно. Все равно умирать. Не сегодня, так завтра, — улыбка Игната была искренней и широкой. — Не знаю, как ты это узнал, но… Спасибо тебе! Не каждому выпадает шанс попрощаться. Ты мне его подарил. А это… бесценно. Прощай! — Игнат широко развел руки и крепко обнял парня.

Через секунду старшина саперного подразделения, широко шагая и насвистывая что-то веселое, направлялся к обозу. Обернувшись, он крикнул Мишке:

— Заяц, тебя командир вызывал! — и, махнув рукой, продолжил свой путь.

Ни Игнат, ни Мишка не заметили, что у их разговора был свидетель — адъютант Черных, отправленный майором за мальчишкой.

Подросток, тяжело вздохнув, поплелся к командиру. Увидев пацана, появившегося в дверях, Черных произнес:

— Миша, войди и закрой дверь.

Мишка, закрыв за собой дверь, подошел к майору.

— Нам жизненно нужен «язык», и срочно. Пойдете вдвоем. Напарника выбери сам. Я помню, как ты справился с Шашлыком. Думаю, справишься снова. «Язык» нужен знающий, значит, это должен быть кто-то из командования, — Черных поднял уставшие глаза на парня. — Выбирай напарника, Миша. Одного не пущу. Тамара на задании.

Мишка задумался. Напарника не хотелось, но и пойти одному… Он не был уверен, что справится. Кого же взять? Перед мысленным взором мальчишки понеслись тренировки со Степанычем. Были и толковые, и умелые разведчики, но идти с ними не хотелось. Не было доверия… Не мог он им спину оставить.

Лица, лица, тренировочные бои и снова лица… И все чаще мелькает мрачный, нелюдимый Егор Захаров. Мальчишка изо всех сил напряг память, вспоминая, что он знает об этом молчаливом бирюке. Выходило, что ничего, кроме того, что Егора не любили. Характер у него был скверный, неуживчивый. Но на тренировках Бирюк дрался как бог. Мишка пару раз наблюдал, как этот крупный, словно медведь, мужчина в рукопашной превращался в текучую ртуть. Против него даже Степаныч не мог выстоять больше минуты, а уж остальные разведчики оказывались на лопатках, не успев даже понять, что произошло. Работал Бирюк по большей части в одиночку либо в паре со Степанычем.

Прикинув и так и этак, мальчишка понял: он пойдет только с Бирюком.

— Николай Егорыч, можно Бирюка взять? То есть Захарова? — спустя бесконечную минуту спросил Мишка.

— Можно. Часовой! — рявкнул Черных. — Захарова с разведроты ко мне, немедленно!

Захаров явился достаточно быстро. Выслушав командира и бросив быстрый взгляд на пацана, он молча пожал плечами и пошел к выходу. Ничего не понявший Черных окликнул разведчика:

— Захаров, приказ ясен?

— Ясен, — не поворачиваясь, прогудел Бирюк. — Еще чего?

— Нет, — растерялся Черных.

Вздохнув, Егор продолжил свой путь. Переглянувшись с Черных, Мишка пожал плечами и поспешил за новым напарником.

— Ступай переоденься, — не поворачивая головы, прогудел Егор, едва Мишка оказался сзади в зоне слышимости. — Немецкий знаешь?

— Нет, — растерянно отозвался парень.

— Пленным будешь, — вздохнул Захаров. — Веревки возьми, да поболе.

— Чего? — аж остановился Мишка, раскрыв рот. Бирюк даже не шелохнулся — как шел, так и шел, не удостоив парня ответом. Почесав затылок, Мишка задумчиво хрустнул шейными позвонками и пошел переодеваться.

Через пятнадцать минут вышли. Бирюк был одет в форму офицера немецкой армии, гауптмана. Подойдя к трофейной машине, он завел ее и посмотрел тяжелым взглядом на абсолютно обалдевшего пацана.

— Садись, — кивнул он на сиденье. — Давай веревку и руки.

— Зачем? — опешил Мишка.

— Свяжу, — последовал исчерпывающий ответ.

Не выдержав неизвестности и непонимания происходящего, Мишка коснулся Егора. Отбросив все ненужное, он прокрутил в голове задумку Бирюка и, усмехнувшись, протянул ему руки. Бирюк, ожидавший чего угодно, но не молчаливой покорности, бросил быстрый взгляд на мальчишку и связал тому руки, но так, чтобы парень мог легко освободиться, и даже проверил, убедившись, что веревки, создавая впечатление крепкой связки, едва держатся на руках парня.

— Подожди, Егор, есть идея, — остановил его Мишка, уже знавший, что Захаров вырос среди якутских оленеводов. — У меня бабушка шаманка, и меня кое-чему научить успела. Сделаем так… — и Мишка что-то зашептал на ухо Егору.

Захаров, выслушав мальчишку, задумчиво хмыкнул и почесал затылок.

— Рискованный план… Сдюжишь? — с подозрением взглянул он на пацана.

— Возьми меня за руку, только не ори, — серьезно сказал Мишка.

Едва Егор накрыл своей лапой его руки, Мишка, найдя самое страшное его переживание, усилил его и отправил Захарову. Глаза Бирюка расширились, он побледнел, мгновенно покрывшись холодным потом, и в ужасе отдернул руку. Тяжело дыша, плюхнулся на водительское сиденье и обхватил голову руками. Посидев так пару минут, приходя в себя, он оглянулся на подростка.

— Страхи есть у каждого, — не дожидаясь вопроса, прямо ответил на его взгляд Мишка. — Я могу управлять ими.

Вытерев пот со лба, и не отрывая взгляда от пацана, Егор кивнул.

— Сделаешь так еще раз — убью, — просто сказал он, и, повернувшись к Мишке спиной, подъехал к открытому посту.

Переговорив о чем-то с часовыми, Мишка со связанными руками запрыгнул на заднее сиденье, и машина с двумя пассажирами рванула в сторону от Ильска.

Глава 23

Оседлав коней, Игнат подсадил девочку в седло и ухватил поводья, удерживая лошадь на месте.

— Тамара, послушай. Вот еще один пакет. Он не менее важен, чем тот, у тебя. На него нужно доставить ответ. Связь… Не уверен, что связь удастся восстановить, но даже если и удастся… Не все можно доверить связи, — Игнат старательно подбирал слова, пытаясь не напугать девчонку и одновременно заставить ее несмотря ни на что лететь к Егорову. — Пусть оба пакета будут у тебя.

— Вам дали, вот сами и доставите, — отозвалась Тамара. — Майор решил оставить меня у Егорова в расположении на время боя. Думаете, я совсем глупая? — прищурилась она. — А на пакет ответ требуется. И как вы собираетесь совместить приказы?

— Решила в кои-то веки выполнить приказ командира? — поддразнил ее Игнат. — Осторожной становишься, Царица? Взрослеешь? И повод вернуться уже не нужен?

Тамара, сжав губы, выдернула пакет из руки Игната.

— Я бы все равно вернулась, — хмыкнула она. — Только быстрее и проще. Но пусть пока у меня побудет.

— Пусть. И еще. Раз оба пакета у тебя — ты летишь стрелой к Егорову, не обращая внимания ни на что. Не останавливайся ни в коем случае, что бы ни случилось, слышишь? — Игнат уставился серьезным взглядом на девочку. — Это приказ, Тамара. Даже если я свалюсь с лошади и сломаю ногу — ты летишь дальше. Понятно?

— Вы не умеете ездить? — брови у Тамары взлетели вверх. — А оседлали коней очень ловко.

— Ездить я умею, — вздохнул Игнат. — Я просто хочу, чтобы ты поняла одно: вот эти пакеты важнее всего.

— Важнее человеческой жизни? — прищурилась девочка.

— Одной — да, потому как в них жизни тысяч людей. Поняла? — серьезно смотрел на нее Божко.

— Поняла. Поехали уже, — дернула она поводья из рук Игната.

Подождав, пока тот заберется на коня, чуть тронула поводьями шею лошади. Когда Игнат поравнялся с ней, девочка, повернувшись к нему, проговорила:

— Вот только не надо думать, что я последняя сволочь, и оставлю вас со сломанной ногой в поле. Догоняйте! — крикнула она, отправляя лошадь в галоп.

Сокращая путь, они помчались через поле. До расположения дивизии Егорова оставалось уже совсем немного, когда в небе появились немецкие бомбардировщики. Они летели в стороне, звеньями по трое, но, очевидно, заметив всадников на поле, один из бомбардировщиков отделился и направился в их сторону.

Пришпорив коня, Игнат, поравнявшись с Тамарой, прокричал:

— Тамара, лети стрелой! Что бы ни было — скачи! Не останавливайся!

Увидев, что Тамара припала к шее лошади, буквально слившись с ней в единое существо, и впечатала пятки в бока, подгоняя, он повернул в сторону в надежде, что при взрыве девочку не зацепит осколками. В том, что самолет будет сбрасывать бомбы над ним, он был уверен — Мишкино предупреждение крепко сидело в голове.

Бомбардировщик сделал круг над всадниками, спускаясь ниже. От его брюха отделились черные точки бомб. Игнат, рискуя загнать коня, всадил ему в бока пятки, но поздно… Раздался взрыв. Коня подбросило вверх, перевернув в воздухе, и он, кувыркнувшись через голову, всей массой тела впечатал Игната в землю.

— Нееет! — обернувшись на взрывы, закричала Тамара, изо всех сил дернув поводья.

Самолет, развернувшись, пошел на очередной заход. Заговорили-забухали зенитные орудия, вспарывая небо разрывами снарядов… Бомбардировщик, не целясь, сбросил еще несколько бомб и попытался уйти, набрав высоту, но, задымив, вошел в штопор и рухнул далеко за полем.

Девочке далеко не сразу удалось повернуть лошадь. Не обращая внимания на то, что из пригорода ей навстречу вылетело несколько всадников, она неслась к Божко. Доскакав, она спрыгнула с лошади и бросилась к Игнату. Одного взгляда на изломанное тело старшины было достаточно, чтобы понять, что он безнадежно мертв. Тамара попыталась вытащить его из-под коня. Она, глотая слезы, изо всех сил тянула его за торчавшую из-под туши руку, прекрасно осознавая тщетность своих усилий.

Подъехавшие красноармейцы, спешившись, помогли достать тело. Они перебросили Игната через седло ее лошади, девочку усадили перед солдатом и по ее просьбе доставили к Егорову.

К немецкому штабу в Луковнино подкатила пыльная, простреленная в нескольких местах машина, в которой находился необычайно крупный гауптман и связанный оборванный подросток на заднем сидении.

Не выходя из машины, гауптман поинтересовался, у себя ли оберст, после чего, выйдя из машины, вытянул за шкирку трясущегося подростка, и осыпая того увесистыми тумаками, погнал к кабинету Отто Зиберта. Войдя в приемную, он приказал часовым охранять подростка, немедленно забившегося в первый же угол, а сам вошел к Зиберту.

Через несколько минут от Зиберта поступил приказ доставить партизана к нему в кабинет, и пригласить его адъютанта Оверманса, а также секретаря для ведения записи допроса пленного.

Мальчишку пинками заставили подняться и проследовать к командиру, где его немедленно принял гауптман, отвесивший подростку настолько увесистую оплеуху, что парень рухнул на пол и остался там лежать без движения.

— Заммель, вы угробите ценного пленного, — попенял ему Зиберт.

— Гер Зиберт, вы даже не представляете, насколько эти русские живучи, — парировал гауптман.

Дождавшись, когда Оверманс и секретарь займут свои места, Зиберт скомандовал:

— Можем начинать. Надеюсь, вы не убили этого партизана? Оверманс, поднимите пленного и приведите его в чувство.

Едва адъютант наклонился над пленным, гауптман скользящим движением оказался у него за спиной, а через секунду Оверманс стоял с выпученными глазами с ножом у горла, а подросток, лежавший связанным на полу без сознания, оказался за спиной секретаря, ухватив того за голову свободными руками. Веревка, скинутая им с рук, валялась под ногами Оверманса.

— Спокойно, гер Зиберт. Нам совершенно не нужно сопротивление, и тем более не нужен ваш труп. В отличие от, скажем, секретаря, — кивнул головой в сторону того самого секретаря гауптман.

Шокированный оберст-штурмбанфюрер повернул голову и взглянул на секретаря. За ним спокойно стоял партизан, легко, едва касаясь, держа у него руки на голове. Глаза секретаря были выпучены, а из приоткрывшегося рта на стол стекала тоненькая струйка слюны.

— Впрочем, он уже совершенно не является человеком, скорее, овощем. Сейчас это будет акт милосердия, — улыбаясь, продолжил гауптман.

На лице секретаря появилась гримаса смертельного ужаса, на полу под ним начала растекаться лужа, а сам секретарь внезапно дернулся, посинел и обмяк на стуле. Подросток лениво обошел стол и неспеша приблизился к Отто Зиберту.

— Кричать не стоит, иначе закончите, как ваш секретарь, — появился в голове незнакомый голос, едва подросток коснулся его. При этом он не шевелил губами, лицо его оставалось спокойно и неподвижно. Оберста прошиб ледяной пот — с таким он не сталкивался. А в том, что он действительно может «закончить», и именно как и несчастный Гельмут, Отто не сомневался ни секунды.

— Что… — Отто тяжело сглотнул и продолжил чужим, севшим голосом: — Что вы хотите? Кто вы?

— Мы всего лишь хотим пригласить вас в гости, — любезно отозвался гауптман. — Убивать вас, или как-то причинять вам вред никто не собирается. Пока вы ведете себя благоразумно, разумеется.

— Отпустите Оверманса, — потребовал Зиберт, и тут же затрясся от ужаса. Глаза его полезли из орбит, по побелевшему лицу покатились крупные капли пота. Он пытался вздохнуть, чтобы набрать в грудь воздуха, и не мог. Лицо его стало стремительно багроветь.

— Смотри не прикончи его раньше времени, — раздался спокойный, даже какой-то равнодушный, чуть с ленцой голос гауптмана, говорившего на… русском? языке.

— Не, тока попугаю маленько. Сговорчивей будет, — отозвался подросток тем самым голосом, что возник в голове у Отто.

— Я позволю вам дышать, если вы не вздумаете крикнуть, — раздалось у Зиберта в голове. Он поспешно и мелко закивал, соглашаясь. В легкие хлынул поток воздуха. Отто, сглатывая и с трудом удерживаясь в сидячем положении, пытался отдышаться.

— Воды… Дайте воды… — просипел он.

— Обойдешься, — так же лениво ответил гауптман. — Спекся, карасик? Жить хочешь? Или сказать этому парню, чтобы он тебе мозги выжег?

Еще не отошедший от только что пережитого оберст испуганно закивал, потом затряс головой, потом снова мелко закивал… Наконец, он нашел в себе силы произнести:

— Хо… хочу, — сглотнув, кивнул он. — Не… Не надо мозги… — перед мысленным взором Зиберта мгновенно встало бессмысленное лицо секретаря, пускавшего слюни. — Что вам нужно?

— Шаман, нам этот нужен? — чуть сильнее надавил ножом на горло адъютанта гауптман. — Мне надоело с ним обниматься.

— Пригодится, — отозвался Мишка. — А чего тебе? Стоит он и стоит себе спокойно, вот только, боюсь, обоссаться уже готов со страху. Но я тут ни при чем, — тут же отмазался он.

— Да и этому… Карасику… облегчиться не помешает, похоже… — мрачно прокомментировал Бирюк. — Как мы их ссаных поведем?

— Ну да… — задумался Мишка, почесывая в голове и оглядываясь. — И посудины-то никакой нет…

— А ты их это… запечатать… можешь? Ну… чтоб не обоссались? — с надеждой взглянул на него Бирюк.

— Не знаю… Не пробовал. Не помрут? — почесал в затылке Мишка.

— На этом попробуй. Помрет — хоть не жалко будет, — Егор еще сильнее вдавил лезвие ножа в горло чуть дернувшегося адъютанта.

— Ладно, давай меняться, — вздохнул Мишка. — Да и этому объяснить надо, чтобы шел спокойно.

— А давай ты обоим сразу объяснишь, что дергаться не надо? — с надеждой взглянул на него Бирюк. — А то словами долго убеждать станем. Идти пора.

— Ладно, давай сюда этого… Объяснять буду, — вздохнул Мишка.

Через пять минут измученные фрицы дрожащими губами согласились на все условия пленителей.

Дверь кабинета Отто Зиберта распахнулась, и из нее вышли бледные и какие-то нервные оберст с адъютантом, лично ведущие связанного пленного партизана, а за ними, понурившись и неся кучу каких-то бумаг и свернутую карту, шагал гауптман.

Приказав часовым, чтобы секретаря, готовящего документы по допросу, не трогали до их возвращения, они сели в машину гауптмана и уехали.

Черных и капитан минометного подразделения докладывались прибывшему вместе с Тамарой Егорову о принятой стратегии защиты Ильска и подступов к нему. Капитан показывал на карте и рассказывал, где и как установлены минометные и зенитные орудия, где расставлены минометчики, где обустроены пулеметные гнезда… Егоров внимательно слушал, иногда водя пальцем по карте, указывал на ошибки расстановки людей, с сомнением качал головой, слушая тактику выстраиваемой защиты.

— Сюда поставь танки, штук пять. Даже если не поедут, как огневые точки тебя сильно спасут. Вот сюда отправь моих людей — у тебя фланг оголен, пехоты нет совершенно. А это не поле, это город. Здесь все пехота решает, — разглядывая карту, водил карандашом Егоров.

— Павел Константинович, вот здесь вы не правы, — подал голос капитан. — Вот здесь у нас минометная точка, и если вы сюда роту пехоты поставите, они в аккурат под свои же мины попадать будут. Людей зазря положим.

— Ну-ка, ну-ка… Где, говоришь, у тебя минометы? А какого ты их сюда влепил? Ты не по фрицам, ты по своим лупить станешь… Как же солдаты пойдут? Ты их в аккурат и накроешь.

— Так наши тут ходить не будут. Они вот отсюда пойдут, — показал Черных карандашом линию на карте.

— Это как же они у тебя туда попадут? По воздуху вознесутся? Им же пройти где-то надо будет. Или вкругаля пустишь? — сдвинул брови Егоров. — Ну-ка, Коля, не улыбайся загадочно. Вот смотрю по карте — не логично у тебя минометы стоят, а гляжу на твою хитрую рожу — и начинаю сомневаться в том, что мины по дуге полетят.

— Да мины-то полетят как обычно. А вот люди прямо отсюда, — ткнул карандашом Черных, — всей ротой под землей вот сюда пройдут, и отсюда фрицам в спину ударят, — довольно улыбнулся Черных.

Дверь распахнулась, и, подталкиваемые медвежьего вида немцем в форме гауптмана вошли бледные и мрачные немецкие офицеры. За спиной гауптмана маячил Мишка.

— Здрасьте, — прогудел на чистейшем русском гауптман. — Нам попозже зайти?

У Егорова отвисла челюсть.

— Вообще-то я одного «языка» просил, — вздохнул Черных. — Но ладно, много не будет.

— А вы Шаману одного отдайте, коль лишний. Пускай на нем колдовать учится, — предложил Бирюк. — А то у него куклы плохо получаются, дохнут быстро.

Мишка, втянув в себя воздух сквозь зубы, яростно впечатал ладонь в спину Бирюка: «Ты совсем охерел, что ли? Трепло, твою мать!» — мысленно возмутился Мишка.

«А это тебе за демонстрацию способностей», — тут же ответил ему Егор.

— Кому? — вытаращил глаза Черных.

— Ну Колдуну по-вашему. Ему, короче, — вытянул он своей лапищей из-за спины Мишку.

— Так ты Колдун, значит, — хмыкнул Черных.

— Бирюк — он и есть бирюк, и шутки у него плоские, — проворчал мальчишка, кидая на стол бумаги и скрученную карту. — Вы этих когда допрашивать станете, Бирюка позовите. Он на немецком, как на родном, шпрехает, — не остался в долгу и «сдал» напарника Мишка. — Да и запугивать не хуже меня умеет, — услышав шипение за спиной, злобно усмехнулся он.

— А я гляжу, вы сработались, — засмеялся Николай Егорович, глядя на кулак, продемонстрированный Захаровым Мишке. — Ну и отлично. Можете отдыхать, ребята. Хотя нет, — остановил он уже повернувшихся к выходу разведчиков. — Пожалуй, Захаров пусть останется — с переводчиками у меня туговато нынче.

Мишка, победно взглянув на помрачневшего Бирюка, злобно глянувшего на него из-под бровей, широко улыбнулся и выскочил за дверь.

Глава 24

Бегло опросив пленного оберста — адъютант был неинтересен, Егоров забрал обоих пленных и отбыл в свое расположение.

Через час после отбытия Егорова над городом появились бомбардировщики, шедшие ровным строем. Устроив «ковровую» бомбардировку и не дожидаясь советских истребителей, уцелевшие после не оставшихся в долгу зениток «Юнкерсы» повернули обратно.

Едва отгремел последний взрыв авиабомбы, на город хлынула лавина немецких солдат. Германская пехота действовала по шаблонам. Впереди шли саперы и разведка, за ними автоматчики с младшими офицерами.

— Они сошли с ума? — выслушивая доклад Степаныча и глядя на того круглыми глазами, спросил Черных. — Ни толковой разведки, ни боекомплекта в первой линии, офицеры рядом с автоматчиками… Саперы-то в первых рядах нахрена? Они решили самоубиться за наш счет?

— Ну и чем ты недоволен? Пуль с гранатами для фрицев пожалел? — непонимающе взглянул на него Степаныч. — Они нахрапом брать станут. Ты ж не дослушал нихрена, а глаза свои выпучил. Обрадовался? Рано… — проворчал Степаныч. — Щас я тебе настроение-то подпорчу…

— Много наших от авианалета легло? — спросил майор.

— Несколько идиотов, а так все целы, кто пацанов твоих внимательно слушал. Так, пара осколочных, да один умудрился ногу сломать, прыгнув в оконный проем. Тока я не о том сейчас. По последним разведданным — у меня мальчики с час назад вернулись, аккурат перед налетом, так вот… — вздохнул Степаныч.

— Рожай быстрее, твою мать! — не выдержал Черных. — Что ты как девка красная все охаешь да вздыхаешь?

— Ну а коль быстрее… У фрицев здесь три танковых и двенадцать пехотных дивизий, две артиллерийских еще впридачу, — задумчиво пригладил ус Степаныч. — И еще подвозят по железной дороге. Ребята видели, как поезд подошел, там десять вагонов-скотовозов, полных солдатами. Так что они могут позволить себе и самоубиться, как ты сказал. У них людёв хватит. Они нас, Коля, массой задавят. И похер им все твои, — разведчик неопределенно покрутил расставленными пальцами на уровне лица, — умозрения и логические построения. Вот так вот. Кушай.

— Вот жеж переворот да с подвыподвертом… — выругался Черных, хватаясь за голову.

— А ты что думал, они тебе Луковнино на блюдечке отдадут? На, товарищ майор, тебе всю железную дорогу на юго-восточный фронт, а мы как-нибудь ножками пули своим подоставляем, — съерничал Степаныч. — Коля, ты ж знал, что Луковнино вот так просто не уступят. Они тут с сорок первого уютно обосновались, тут чуть ли не самый центральный пункт у них, и они вот так просто отсюда уйдут? Чего ж ты ждал-то, ась?

— Погоди, Степаныч… Оберст этот, которого ребята твои сегодня притащили, говорил, что планируется операция через два дня. Какого они сегодня-то полезли? — из-под ладони устало взглянул на Степаныча Черных. — Попугать на ночь глядя? Я с полковником все обговорил, мы подкрепление вызвали, «ночных ведьм» нам придали, еще две дивизии подойдут… А сейчас… К чему готовиться-то, а, Степаныч?

— К бою, Коля, к бою. Не пугать они нынче полезли, и на обманку то не похоже. Сдается мне, сильно они осерчали за оберста своего… — вздохнул, вставая, Степаныч. — Слишком много твой оберст знает, чтобы ждать, пока мы его вытрясем и как следует подготовимся.

Бой в городе сильно отличался от боя на поле. Мишка, направленный Степанычем на склад боеприпасов, торопливо снаряжал пулеметные ленты, вщелкивал патроны в рожки автоматов. Тамара снова умчалась к Егорову с донесением, и парень очень надеялся, что Егоров не выпустит девчонку обратно. Ему очень не хотелось, чтобы девочка видела, что здесь происходит.

Бои на улицах Ильска шли страшные. Такой мясорубки, в которую попали немецкие войска в этом городе, они не видели ни разу за три года войны. Ильск был приведен в замечательную боевую готовность. Он выглядел, как армейский боевой лагерь.

Немцев уничтожали целыми подразделениями. Отряды Красной армии были отлично подготовлены к уличным боям. Солдаты вооружены до зубов автоматами и ручными гранатами. Используя хорошее знание городских кварталов, улиц и домов, они действовали хорошо вооруженными тактическими группами численностью до роты. Эти отряды вели бои при поддержке танков, минометов и даже огнеметов, пламя которых выглядело особенно страшно и сюрреалистично в кромешной ночной темноте, напитанной дымом, смрадом и гарью. Между отрядами то и дело появлялись и исчезали небольшие мальчишечьи фигурки, без малейшего страха мелькавшие чуть ли не в самом центре боя.

Советская пехота заманивала атакующих немцев в паутину улиц, переулков и тупиков как в смертельную ловушку, чтобы потом разгромить и уничтожить. Но немецких солдат было много, очень много. Слишком много!

В подвал, служивший оружейным складом, ввалились шестеро во главе с адъютантом Черных. Быстро отыскав там Мишку, они, не обращая внимания на старшину и обозников, так же как и мальчишка торопливо снаряжавших ленты и автоматные магазины, обступили пацана.

— Ну что, Заяц, говорят, ты колдуном заделался? От смерти спасти можешь? — начал выступивший чуть вперед адъютант. — Божко рассказал, что тот помрет, так этот ретивый дурак сам на смерть пошел. Мы поумнее будем. Как ты это делаешь? Говори давай, выживем мы в этой мясорубке или валить пора отсюда?

— Дезертировать собрались? — сплюнув себе под ноги, поднялся в полный рост Мишка. — И кто тут зайцы трусливые? Фрицев испугались, предатели? — смело взглянул на них пацан.

— Ты говори, да не заговаривайся, сученок! Ты знаешь, сколько сюда фрицев прет? — прошипел схвативший подростка за грудки адъютант ему в лицо. — Тут все лягут! А я подыхать ни за хрен собачий не собираюсь! Я, знаешь, жить хочу!

— Пусть другие сдохнут, лишь бы не ты? — зло стряхивая руки адъютанта и пытаясь справиться с нахлынувшим на него видением, процедил сквозь зубы Мишка.

Адъютант, не сводивший взгляда с пацана, заметил, что мальчишка побледнел, покрылся испариной и чаще задышал.

— Ты что-то увидел, сученыш! — хватая его за шкирку, прохрипел он. — Что? Говори, гад!

— А ну пусти парнишку, — легла на плечо адъютанта тяжелая рука старшины. — Не то мы сейчас командира кликнем, да расскажем, что ты с подельниками оружие спереть собрался да дезертировать.

Адъютант оглянулся. Прямо за ним стоял старшина, а бойцы хозвзвода окружили его дружков, разом растерявших все желание бузить.

— Пусти, старшина, — угрожающе процедил адъютант. — Званием не вышел капитану приказывать.

— А мне твое звание до лампочки. Здесь я хозяин, — мрачно отозвался старшина. — И пацан сейчас в моем распоряжении. Шагай отсюда, капитан. И шавок своих с собой забирай. Они мне тут без надобности, работать тока мешают.

— Лады, — прошипел адъютант, глядя колючим взглядом на старшину. Сплюнул ему под ноги и, ухватив Мишку за локоть, толкнул к выходу со склада.

— Шагай, щенок, — рыкнул он.

— Да пошел ты, — выдирая свою руку из его руки, прошипел Мишка. — Ты знать хотел, как сдохнешь и когда? Скоро. Очень. И сдохнешь, как собака. Давай, беги, только помни: от смерти не убежишь.

— Врешь, сученыш, — снова схватил его за грудки адъютант.

— А ты проверь, — нагло усмехнулся парень, сбрасывая его руки со своей груди. Толкнув адъютанта, он прошел мимо него и, обернувшись, добавил: — Эти, с тобой, тоже сдохнут. Идите, больше мне вам сказать нечего.

Смерив парня ненавидящим взглядом, адъютант перевел его на старшину и бойцов хозвзвода, глядевших на него сумрачными взглядами. Поняв, что находится в меньшинстве, он прошипел, не сводя глаз со старшины:

— Пожалеешь, Данила Иваныч. Ой как пожалеешь, что дорогу мне перешел, — прошипел он и, развернувшись, вышел со склада. Его прихлебатели потянулись следом.

— Колдун, значит? Хех, — хмыкнул старшина, глядя вслед ушедшей компании. — Нешто правда знаешь, кто когда помрет? — перевел он взгляд на тащившего новый ящик с патронами пацана.

— Товарищ старшина… Так вы ж вроде коммунист. Неужто правда в колдунов всяких и чертей верите? — вытаращился на него Мишка.

— Дак ты ж ему сказал вроде… — начал один из обозников.

— Дядь Русь, и ты туда же? — устало перевел на него взгляд мальчишка, беря пустую ленту. — И ты так сказать мог. Чего хотел, то и услышал. Чего мне с ним, драться что ли?

— Ну ты даешь, паря, — хмыкнул обозник, тоже усаживаясь на свое место и беря магазин.

А бой все не заканчивался. К обеду следующего дня подошла дивизия Егорова, но даже с его бойцами советские части едва сдерживали неустанно шедших на них немцев. Командиры СС, в отличие от Черных, могли вести в бой свежие силы, тогда как русские воевали без отдыха — бой не утихал со вчерашнего вечера ни на секунду. И подошедшие части полковника ситуацию не спасали.

К вечеру Мишку вызвали к командиру. Там же уже сидел и Бирюк со Степанычем, молодой серьезный мужчина в летном комбинезоне и еще четверо солдат. Одного Мишка узнал — это был один из саперов.

— Здоров, Колдун, — буркнул Бирюк.

— И ты не хворай, — растянув губы в довольной улыбке, отозвался Мишка. — Здравствуйте, товарищи, — вежливо поздоровался он с остальными.

— Миша, для вас с Захаровым есть задание, — начал Черных. — Вашей задачей будет провести саперов со взрывчаткой за Луковнино, к железной дороге. Ее необходимо заминировать как со стороны немецкого тыла, так и со стороны фронта. Необходимо остановить переброску немецких частей к городу.

— Николай Егорыч, второй раз мы туда не проедем, тем более с Захаровым. Он слишком приметный, — покачал головой Мишка.

— А вы и не поедете. Вы полетите. Товарищ Рыков любезно согласился подбросить вас на самолете, — проговорил майор.

— Погодите… Товарищ майор, мы будем прыгать? — расширил глаза Мишка. — С парашютом?

— Именно, Миша. Товарищ капитан сбросит вас за Луковнино, примерно вот в этом районе, — показал он карандашом на карте. — Отсюда вы с Захаровым проведете саперов до железной дороги, вот сюда. Часть взрывчатки заложите вот здесь. Учтите, взорвать нужно так, чтобы восстанавливать ветку пришлось долго, — поднял он покрасневшие от бессонной ночи глаза на саперов. — Взорвав железку, вы пройдете по немецкому тылу вот сюда, и здесь взорвете железнодорожный мост. Обратно вернетесь ножками. Будьте осторожны при переходе через линию фронта — маловероятно, но она может сместиться. Выполнить нужно как можно быстрее, желательно уже сегодня. Вопросы есть? — обвел всех тяжелым взглядом Черных.

— Я не умею с парашютом… Я никогда не прыгал, — честно признался Мишка.

— Это легко, — отозвался один из саперов. — Надо всего лишь за колечко дернуть. Парашют сам раскроется.

— Я ему дерну, — плотоядно улыбнулся Захаров.

— Без тебя справлюсь, — огрызнулся Мишка.

Майор бросил раздраженный взгляд на разведчиков.

— Ростов, Захаров! Прекратить детский сад! Дурачиться после войны будете, — мрачно проворчал он. — Нашли два дурака друг друга…

Летчик улыбнулся.

— Десантироваться будете на высоте 200 метров на принудиловке, так что дергать ничего не придется. Выходим через два часа, как совсем стемнеет, — произнес он, старательно скрывая улыбку в голосе. — Жду вас здесь.

Прыгать пришлось с минимальной высоты. Хуже всего пришлось Мишке — легкий мальчишка спускался очень медленно, его сносило ветром. Саперы приземлились боле-менее кучно, Бирюк, спустившийся самым первым, быстро нашел их. А вот Мишку пришлось поискать — его не только унесло довольно далеко, он еще и повис на ветвях. Догадавшись обрезать стропы, ему удалось спуститься, а вот с парашютом пришлось помучиться, чтобы снять его с веток.

Наконец, вшестером справившись с нелегкой задачей и закопав последний парашют, отправились к железке. К железнодорожным путям вышли заполночь. Оглядевшись, саперы заложили взрывчатку. Добежав до края леса, один из саперов сообщил:

— Там по рельсам едва заметная дрожь появилась. Недалеко поезд. Уходите. Я дождусь, и тогда рвану.

— Его уже слышно, — кивнул Бирюк. — Догоняй.

— Товарищи, это не поезд. Это самолеты, — проговорил другой сапер.

Все как по команде задрали головы вверх. В сторону Ильска летели семь троек Хейнкелей.

— Наших бомбить пошли… — сплюнул сапер. — Твари… Как их земля носит?

— Так они ж не по земле, по небу летят, — хмыкнул третий.

— Да ну тебя… Зануда, — отмахнулся первый.

За спиной раздался мощный взрыв. Оглянувшись, сквозь опавшие почти полностью деревья увидели горящие вагоны эшелона, вывороченные рельсы и дымящийся разрушенный поезд. Но ту же картину увидели и пилоты. Гул летящих самолетов изменился. От строя отделились три тройки, и, заложив вираж, на бреющем полете понеслись к группе диверсантов.

— Твою же мать… — выругался Бирюк. — Воздух! Ложись! — заорал он и, сбив Мишку с ног, накрыл парня своим телом.

Упали они удачно — скатившись в небольшой овражек, оказались аккурат под корнями вывороченного дерева. Собственно, это дерево их и спасло, приняв на себя почти все летящие осколки. Когда гул самолетов стих, Бирюк тяжело поднялся на ноги.

Мишке прилетело осколком в ногу. У Егора пропоротый в двух местах зипун на спине медленно наливался кровью.

— Ищем ребят и уходим, — проворчал Егор. — Раны после зализывать будем. Сейчас фрицы лес прочесывать наладятся. Идти можешь?

Мишка кивнул. Но Бирюк, посмотрев на его ногу, выругался.

— Сымай портки, — проворчал он, расстегивая зипун и рывком разрывая на себе рубаху от горла до низа.

Разодрав перед рубахи на довольно широкие полосы, Егор, запахнувшись, посмотрел на торчавший из ноги осколок, чуть качнул его… Мишка заскрипел зубами.

— Жила вроде не задета, — Бирюк, оглядевшись, отломил не слишком толстый кусок торчавшего корня их укрытия. — Закуси. Не вздумай орать. Лес голый, слышно далеко.

Уложив Мишку так, чтобы ему было удобно, Егор лег боком на пацана, прижимая его к земле и не давая возможности влезть руками, а пострадавшую ногу придавил коленом. Взяв нож, одним движением чуть расширил рану, и, помогая себе ножом, крепко ухватил осколок зубами. Рывком выдернув его из раны, он быстро прижал к ней сложенный кусок рубахи и крепко замотал ногу обрывками ткани.

Дав пацану пару минут отлежаться, он помог подняться и одеться.

— Все, Колдун, теперь терпи. Времени нет. Пошли наших ребят искать, — привычно ворчливым голосом выдал Захаров.

— Погоди… Егор, ты тоже ранен. У тебя спина в крови. Дай погляжу, — ухватил его Мишка за рукав.

— Времени нет. Потекет и перестанет, — вырвал руку Бирюк. — Ты тут все осмотри, а я вон там пойду погляжу. Не могли они далеко убежать. Здесь где-то залегли.

Девять самолетов бомбы сбросили кучно. Небольшой участок леса был буквально перепахан взрывами. На несколько десятков метров деревья были искалечены, вывернуты с корнем, местами от них остались почти полностью голые ветви, присыпанные землей.

Бирюк нашел останки одного сапера и изувеченное тело второго. Мишка, найдя пригодную для опоры палку и попытавшись полазить по развороченному взрывами лесу, понял, что с раной это не реально. Но искать саперов было надо. Двое точно погибли, значит, еще двоих надо было найти, и быстро. Парень задумался.

Тогда, после боя, он видел Димку и даже слышал его. Но тогда это вышло само. А что, если не глушить в себе это, а наоборот, специально попробовать посмотреть? Если все четверо погибли, и он это увидит, значит, надо уходить. Если нет, может, он сможет увидеть, где лежит живой человек, и тогда не нужно будет лазить по буеракам.

Мишка уселся на землю и попытался вспомнить, что он чувствовал, когда видел призрачные фигуры. Ничего не получилось. Он положил руки на землю и попробовал почувствовать что-то, кроме тактильных ощущений. Пустота. Парень до рези в глазах смотрел и рассеянным взглядом, и сосредотачиваясь на лунном свете — ничего.

Бирюк, уже минут пять с интересом наблюдавший за ним, подошел ближе, явно поняв его задумку.

— Попробуй глаза закрыть и ощутить изнутри, — тихо посоветовал он.

Мишка закрыл глаза и попробовал отодвинуть внешние звуки. Не сразу, но он почувствовал, как внутри что-то словно шевельнулось. Парень старательно убирал так долго возводимые внутренние барьеры, выпуская это наружу. Вскоре он почувствовал, что словно растворяется в окружающем его пространстве. В сознание полились множество непонятных и непривычных ощущений. Почувствовав ниточку тревоги и нетерпеливого ожидания, он потянулся к ней сознанием. Спустя бесконечные мгновения он понял, что источник у него за спиной. Словно ощупывая сгусток различных ощущений сознанием, он медленно разбирал эмоции и ощущения по видам и слабо намечавшимся цветам.

Нетерпение и тревога нарастали, становясь превалирующими чувствами. И вдруг до Мишки дошло: «Бирюк!» Мысленно плюнув, он отодвинул все, что исходило от Бирюка, на задний план и снова принялся выискивать хоть что-то, похожее на эмоции. Эмоций было много. Разных. Нити тянулись отовсюду. Но парень чувствовал: это не то. Отодвигая сознанием нить за нитью, он вдруг коснулся слабой, едва ощутимой нити непереносимой боли, переплетенной со страхом и обреченностью. Мишка всем существом потянулся к ней.

Крепко уцепившись сознанием за эту нить, он поднялся на ноги и пошел туда, откуда она тянулась. Споткнувшись на втором же шаге, Мишка распахнул глаза, изо всех сил цепляясь за чужие эмоции.

— Где? — тихо спросил Бирюк.

Мишка, снова прикрыв глаза, вытянул руку в направлении звавшего его источника пойманных им эмоций. Бирюк ломанулся в указанном Мишкой направлении, внимательно вглядываясь в окружающее его пространство. В двадцати шагах он остановился перед рухнувшим от взрыва деревом. Присмотревшись, под слоем земли, веток и раздробленной древесины он увидел человека, лежавшего ничком и придавленного сверху не выдержавшим взрыва стволом.

Тело сапера было насквозь пробито толстой веткой, отходившей от ствола. Он истекал кровью, но был в сознании. Увидев склонившегося над ним Бирюка, он судорожно сглотнул и сквозь сжатые зубы с трудом выдавил:

— Умираю… Все, конец… Взрывчатка… в котомке… Ее хватит. Взорви опоры, которые держат мост… там на четыре опоры…

— Как заложить и взорвать? — спокойно спросил Захаров.

Останавливаясь чуть не после каждого слова и с трудом сглатывая, сапер объяснил, как вставить детонатор и как взрывать.

— Помоги умереть… Не хочу… мучиться… Больно… — простонал сапер.

Бирюк поднял глаза на подошедшего Мишку. Тот, вздохнув, положил руку ему на голову. «Он не выживет. Он умирает уже. Мучительно… Ему ужасно больно», — мысленно произнес Мишка. Бирюк кивнул.

— Глянь там, за деревом, котомку, — попросил он.

Мишка, обойдя вывороченные корни и ноги сапера, поискал взглядом котомку. Та, отброшенная взрывной волной, лежала в паре метров от тела сапера. Подняв и отряхнув тяжелый мешок, Мишка вернулся к Бирюку. Он уже чувствовал, что сапер мертв — ниточка боли оборвалась.

— Четвертый? — коротко спросил у него Захаров, прислушиваясь к поднимавшемуся со стороны железной дороги шуму.

— Мертв, — также коротко ответил Мишка. — Тебе больно… — не выдержал парень.

— А тебе? — мрачно глянул на него мужчина. — Сядем поплачем?

Мишка покачал головой.

— Пошли, — забирая у него котомку со взрывчаткой и закидывая ее себе за спину, произнес Бирюк.

Глава 25

Бои в Ильске были исключительно ожесточенными и напряженными. Уже третьи сутки они продолжались практически безостановочно. За каждый дом, цех, водонапорную башню, насыпь, стену, подвал и, наконец, за каждую кучу мусора велась ожесточенная борьба. Несмотря на массированные действия авиации и артиллерии, выйти из района ближнего боя было невозможно. Русские оказались ловчее и опытнее в отношении маскировки на местности и в баррикадных боях, они заняли прочную оборону. Но в численности, даже с учетом подошедшей дивизии Егорова, они уступали немцам в несколько раз.

Егоров, как старший по званию принявший командование обороной Ильска на себя, давно охрип, бесконечно требуя подкрепление, авиацию и боеприпасы. И если боеприпасов пока хватало, то люди были жизненно необходимы. Солдаты, воевавшие без сна и отдыха уже почти трое суток, едва держались на ногах, тогда как наступавшие фрицы были достаточно свежими, регулярно подводя новые силы к городу.

Сам город превратился в развалины, но и за каждый метр этих развалин шла ожесточенная битва. Несмотря на то, что русские буквально зубами вгрызались в каждую пядь родной земли, вспышки схваток становились все реже и реже, и все большая территория переходила под контроль наступающих.

Особенно упорные бои развернулись за овладение вокзалом, который за трое суток боя шестнадцать раз переходил из рук в руки, и уже представлял из себя два торчащие огрызка стен и груду кирпичей.

После очередного авианалета и последовавшей за ним артиллерийской атаки Черных, уже двенадцать часов находившийся вместе со своими солдатами на передовой с автоматом в руках, при помощи вездесущих мальчишек, несмотря на строгий приказ и трехэтажную матерную брань командира так и не ушедших из родного города, пересчитали остававшихся в боеспособном состоянии защитников Ильска. Из двух дивизий и взявших в руки оружие ополченцев в строю оставалось не более трехсот человек.

Одновременно с тем силы противника все время нарастали. Враг, словно почувствовав, что силы советских воинов на исходе, шел и шел на город нескончаемой лавиной. И хотя железнодорожные пути, ведшие к Луковнино, были взорваны, немцы уже успели перебросить такое количество войск, что не испытывали недостатка в солдатах.

Черных ненадолго вернулся в штабной подвал, ставший вотчиной Егорова.

— Павел Константинович, если в ближайшее время не подойдет подкрепление, мы не сможем удержать город, — глядя на безумно уставшего полковника красными из-за полопавшихся капилляров глазами, проговорил Черных. — Отдайте приказ эвакуировать раненых. Если фрицы ворвутся, им конец.

— Майор, а ты понимаешь, что эта эвакуация станет нашим последним действием? — хрипло отозвался полковник, резким движением швыряя карандаш и нависая над офицером. — Ты понимаешь, что этим приказом мы дадим понять людям, что сами не верим в нашу победу? Коля, этот приказ сродни дезертирству с нашей стороны! — горячился Егоров, нервно меряя шагами подвал.

— Сколько раненых сейчас в санчасти, ты знаешь? — не менее нервно отозвался Черных. — У нас есть подводы, есть машины, в конце концов! Вывези хотя бы самых тяжелых! — опершись руками на стол, приподнялся со своего места майор. — Хоть двести, хоть триста человек вывези!

— Не могу я, Коля! Не имею морального права отдать приказ, который подорвет боевой дух оставшихся! — заорал-засипел Егоров. — Тебе мало твоего адъютанта с дружками, пытавшихся дезертировать? И еще десятка, которых мы отловили? А сколько ушло? Ты хочешь, чтобы оставшиеся побежали? А они побегут, товарищ майор, побегут сразу, едва поймут, что мы не верим в то, что подойдет подкрепление, в то, что мы победим!

— Все дезертиры расстреляны, товарищ полковник! У меня в бою, на передовой, даже десятилетние мальчишки! А ты знаешь, сколько детей сейчас в медчасти? Между прочим, детей, благодаря которым мы все еще живы! — заорал в ответ Черных. — И их ты хочешь отдать фрицам? Это твоя благодарность?

— А ты на меня не дави, майор! Мы сейчас не в благородном обществе! Мы на фронте, Коля! На войне! И здесь не до реверансов! — хрипел багровый от ярости Егоров. — Нам в помощь движутся двенадцать дивизий, Коля! Через час будет авиация! Нам час продержаться! Понимаешь, один проклятый час! — и вдруг, словно сломавшись, Егоров устало опустился на стул. — Коля, я делаю все, что в моих силах. Там и мои люди тоже. Были… — почти прошептал он. — Подкрепление идет. Осталось продержаться совсем немного. Мы не можем оставить Ильск, понимаешь? Не можем!

— Павел Константинович, — также устало обхватив перемотанную грязным бинтом голову руками и покачиваясь из стороны в сторону, проговорил Черных. — Дай машины… Бог с ними, с подводами… Дай машины вывезти самых тяжелых! Это не будет эвакуацией, не будет бегством. Это будет попыткой спасти тяжелораненых!

— Да не спасешь ты их вот так, Коля, — обреченно взглянул на него полковник. — У немцев тоже есть самолеты. Как ты думаешь, они дадут спокойно выйти из города даже одной машине? — глядя на вскинувшегося майора, проговорил он. — Вот то-то и оно… Им сейчас в подвалах безопаснее.

— А если немцы прорвутся? — взглянул на него тяжелым взглядом Черных.

— Так не дай им прорваться! — рыкнул полковник. — Час, Коля! Продержитесь час! Потом полегче станет! А там и наши подойдут!

— Я понял, Павел Константинович, — тяжело поднялся Черных. — Я к ребятам.

Полковник кивнул, глядя вслед уходившему майору.

— Продержись, Коля, — прошептал он. — Чуть осталось…

На русские позиции обрушивался залп за залпом. Там уже не должно было быть ничего живого, но раз за разом из-за куч камней, из-за остатков стен снова и снова появлялись люди с закопчёнными, обезумевшими лицами, и солдаты Вермахта вновь залегали под ураганным огнем.

Слева короткими очередями били пулеметы. В воронках и на огневых точках словно мертвые, восставшие из ада, появилась советская пехота, которая давно уже должна была быть уничтожена. Но над развалинами вновь и вновь возникали все новые и новые каски советских солдат, и с каждым мгновением, с каждым шагом русских десятки немецких захватчиков валились наземь, как трава скашиваемые пулями.

Видя, что немцы снова пошли в атаку, Черных понял, что эту волну им не остановить. Поднявшись во весь рост, не обращая внимания на свист пуль, взрывы мин и снарядов, крики раненых и гул рушащихся зданий, он, скосив первые ряды нападавших длинной очередью, надрывая горло, заорал:

— За мной, в атаку! За Родину! Ураа!!! — и, услышав, как за его спиной раздалось сперва тихое, но с каждым биением сердца все более мощное и громкое «Ура!», пошел вперед, давя на курок автомата.

Возле майора упала граната. Первым порывом Черных было проскочить ее побыстрее, но в голове успела мелькнуть мысль: «Сзади солдаты. Если рванет… Людей больше нет». Резко развернувшись, Черных бросился ничком, накрывая собой гранату, взорвавшуюся секундой позже.

Солдаты, пробегавшие мимо страшно изуродованного трупа майора, оставшись без командира, продолжали выполнять последний его приказ: вперед. Но, осознав, что по ним стреляют, остававшиеся в живых защитники рухнули на землю, ища укрытия от безжалостных пуль, каждую секунду находивших новую жертву. Лишенные лидера, они залегали в укрытиях, отстреливаясь в ответ. Воспользовавшись внезапной заминкой, возникшей в рядах защитников Ильска, из укрытий поднялись немецкие солдаты, открыв шквальный огонь по растерявшимся советским воинам.

Никто так и не понял, откуда она взялась — маленькая фигурка с косичками, спускавшимися из-под пилотки. Тамара, вскочив на насыпь, вдруг звонко, перекрывая шум боя и стоны раненых, прокричала:

— Что, испугались? Трусы! Вы не мужчины, если позволяете врагу топтать родную землю! Прячьтесь! А я прятаться не стану! — и, развернувшись, держа в вытянутой руке пистолет, Тамара сделала шаг вперед.

Словно поддерживая ее, сквозь тучи, дым, гарь и пыль внезапно пробился яркий солнечный луч, облив девочку золотистым светом. Не сводя глаз со светящейся фигурки, за ее спиной начали подниматься оставшиеся в живых солдаты. Услышав шевеление сзади, Тамара развернулась, опустив оружие. Она смотрела, как из-за стен, груд камней и мусора поднимались шатавшиеся от усталости люди с почерневшими от копоти лицами. Их было мало, очень мало. Но на горизонте, там, за остатками низеньких домов окраины, она увидела катившуюся лавину советских солдат. До слуха донеслось еще далекое «Урааа». Окинув взглядом поднимавшиеся потрепанные остатки двух дивизий, девочка улыбнулась, смахнув ладошкой со щеки слезы, и прокричала:

— Вперед! За Родину!

Раздавшийся треск автоматных выстрелов разорвал наступившую от неожиданности тишину. Тамара замерла, и начала медленно поворачиваться. На ее лице застыло удивление. Раздались новые выстрелы, и вдруг недалеко от уже падавшей на груду разбитых кирпичей девочки вспух взрыв. Её подняло в воздух и отбросило посеченное осколками тело в сторону. Сверху, словно погребая, на нее обрушились остатки не выдержавшей взрыва стены.

Мишка с Егором, забыв о боли и прислушиваясь к пока еще далекому лаю собак, ломились по лесу, словно лоси.

— Где-то должно быть болото, — задыхаясь, просипел Бирюк. — Ты поискать можешь?

— Неа, — также на пределе дыхания отозвался Мишка. — Оно же не живое…

— Хреново… Нам вода нужна… много… — вертя головой по сторонам, разведчик искал хоть какие-нибудь признаки, указывающие на близость большого количества воды.

— Зачем? — обернулся Мишка, и, споткнувшись, ничком грохнулся в траву. — Всё… больше не могу… — прохрипел он.

— Собаки… в воде след потеряется, — остановился над ним Егор и протянул руку. — Вставай. На том свете отлежимся.

— Дурак… — тяжело дыша, подросток уткнулся потным лицом в траву. — Болото знать надо… Утопнем.

— Ты шаман, ты выведешь. Вставай, пошли, — чуть отдышавшись, проговорил Бирюк.

— Точно дурак… — не поднимая головы, простонал Мишка. — Я не шаман!

— Ну колдун по-вашему… Названий много, — стоял на своем Бирюк, и, вдруг схватив парня за шкирку, поднял и поставил на ноги. — Пошли, — толкнул он его в спину. — Не уйдем.

— Давай реку найдем… Текучая вода запах унесет, — предложил Мишка.

— В реку фрицы сунутся, а в болото нет. Утопнуть побоятся… — пер вперед Бирюк, словно паровоз.

Прозрачный осенний лес просматривался далеко, но бежавшие из последних сил разведчики все равно не заметили, как он внезапно кончился. Мишка почувствовал, что почва под ногами стала пружинистой. Оглянувшись на Егора, он увидел у того мокрые сапоги.

— Вот и твое болото, — полузадушено прохрипел мальчишка. — Полезем топиться?

— Лучше утопиться, чем в плен, — не менее хрипло отозвался Бирюк. — Скидывай сапоги, Колдун.

— Зачем? — вылупил на него глаза Мишка.

— В сапогах быстрее засосет, — просветил его Захаров, уже запихивавший портянки в сапог.

— А ты помучиться хочешь? — стянув с ноги один сапог, поинтересовался подросток.

— Шустрей давай! У нас минут пять, потом не уйдем, — все еще с трудом просипел Бирюк.

Пока парень боролся с сапогом на раненой ноге, Егор раздобыл две толстых и крепких слеги. Вернувшись, он вручил одну Мишке, перекинул сцепленные голенищами сапоги через плечо, и спросил:

— Тропа где?

— А я почем знаю? — вылупил на него глаза Мишка.

— Ну, тонуть станешь, узнаешь, — вздохнул Бирюк. — Шагай.

— Куда? — подросток в совершеннейшем охренении уставился на напарника.

— В болото. Жить хочешь? — мрачно поинтересовался Егор.

— Жить? Хочу. Сдохнуть в болоте в мои планы как-то не входило… — проворчал Мишка.

— Да иди уже! — психанул вдруг Бирюк, толкнув его в спину.

Собачий лай раздавался уже совсем близко. Мишка почавкал босыми ногами по земле, с каждым шагом все больше превращавшейся в жидкую грязь. Через десяток шагов, когда вода дошла ему чуть выше щиколотки, он почувствовал, что его начинает затягивать. Почва под ногами стала зыбкой и ненадежной, босые ноги, немевшие от казавшейся ледяной воды, мягко погружались куда-то вглубь. Вытаскивать их становилось все сложнее. Еще один шаг — и подросток по пояс оказался в воде, которая стала настойчиво подбираться к груди.

Испугавшись, Мишка изо всех сил заколотил руками, пытаясь ногами отыскать опору, но с каждым мгновением проваливаясь все глубже.

— Замри, придурок! — зашипел на него Бирюк. — Положи слегу перед собой. Теперь держи мою. Подтягивайся руками, только ногами не шевели. Выползай на свою слегу, ложись на нее. Вот так… — бормоча указания, Бирюк плавно подтягивал парня, сам опускаясь все ниже. К тому моменту, как трясущийся от страха Мишка оказался на ногах, его самого засосало выше колена.

— Не стой. Иди. Нельзя стоять, — положив свою слегу перед собой, Бирюк оперся на нее коленом, затем вторым. Вытянув из трясины ноги, он снова поднялся. Лай раздавался уже почти за спиной, ветер доносил до разведчиков отрывистые команды.

Выбиравшийся по слеге из трясины Мишка вдруг явственно увидел черную топь, которая звала, манила к себе. Она жила, дышала, алкая их жизни. Вся она, словно жилами, была пронизана светлыми полосками. Некоторые были толще, другие совсем тоненькие, прерывистые. Где-то встречались целые островки и даже острова светлых пятен. На одном таком светлом островке они и находились, а в шаге от него, там, куда он шагнул, была черная топь.

Боясь упустить это видение, Мишка развернулся и ступил на узенькую светлую полоску. Земля под ногами хоть и была зыбкой и топкой, но все-таки держала. Осознавая, что полоска слишком тоненькая, Мишка свернул к более толстой жиле. Бирюк неотступно следовал за ним, проверяя перед собой дно слегой.

Лай сделался громче, послышались окрики на немецком, а затем затрещали и выстрелы. Их заметили. Мишка продолжал идти.

— Ныряй! — потянул его вниз Егор. — Ныряй, Колдун, пристрелят!

Парень, словно находясь в другой реальности, рухнул вперед, мгновенно уходя в жидкую грязь. И только то, что коленями и руками он чувствовал зыбкую опору, удерживало его от паники. Мишка физически ощутил, как обрадовалась черная топь, получив его в свое распоряжение, как она застыла в ожидании, одновременно маня и мягко подталкивая его со светлой тропки в сторону черного ничто.

Почувствовав, что легкие начинают гореть от недостатка кислорода, Мишка, оттолкнувшись, устремился вверх. Оказалось, сделать это было непросто. Болото не желало отпускать свою добычу. Преодолевая сопротивление, подросток буквально вытолкнул голову на поверхность и шумно задышал, боясь вскрикнуть. А крик рвался из груди. Хотелось заорать, завопить во всю мощь легких, давая выход жуткому липкому страху, прочно завладевшему сознанием.

Оглянувшись, парень не увидел Бирюка, лишь слега торчала чуть позади него. Испугавшись, что болото все-таки получит сегодня свою жертву, Мишка с трудом приподнялся, и, не обращая внимания на расхаживавших по краю болота немцев, развернулся назад. В этот момент из грязной воды показалась голова Захарова. Глотнув воздуха, он уставился на Мишку.

— Ты чего поднялся? — зашипел он на мальчишку. — Совсем дурак?

— Нас щас от кочек болотных хрен отличишь, — с отвращением стряхивая с рук грязь, прошептал в ответ Мишка.

— Ложись, придурок! — зашипел Бирюк, потянув Мишку вниз. Раздался треск выстрелов.

Не удержавшись на ногах, Мишка снова плюхнулся в воду, едва успев набрать воздуха в грудь.

В следующий раз он поднимался осторожнее. Подняв над водой голову и чуть отдышавшись, он встретил взгляд Бирюка, настороженный и внимательный.

— Можно ползти потихоньку, а то затягивает, — прошептал он Мишке.

Медленно, стараясь как можно больше погружаться в грязную, вонючую воду, разведчики поползли. Спустя полчаса Бирюк позвал парня:

— Колдун, вставай. Ушли фрицы, — проговорил он.

Мишка, с трудом воспринимавший реальный мир, полностью растворившись в образах, видимых внутренним зрением, мгновенно метнулся сознанием в ту сторону, откуда они пришли. Перебирая нити, потянувшиеся к нему, он заметил четыре красных, толстых жилы, прочно держащихся за свои источники. Скользнув по ним сознанием, Мишка понял, что источником этих жил являются люди.

— Ползи! — чуть громче, чем было нужно, ответил Мишка. — Там четверо в засаде. Видно, нас караулят.

Но ползти уже не получалось — тропка все глубже уходила вниз. Пришлось вставать на ноги, и, согнувшись, медленно-медленно идти. Мишка уводил все дальше в болото. Наконец, поняв, что они уже надежно скрыты от глаз кочками и растительностью, он выпрямился в полный рост. Бирюк с болезненным стоном тоже поднялся на ноги. Оглядевшись, он, тихонько толкнув Мишку, чтобы обратить на себя внимание, тихо произнес:

— Колдун, нам вон в ту сторону надо, — и указал парню нужное направление.

Мишка кивнул и, выбрав ведущую в боле-менее верном направлении светлую жилу, направился по ней.

Идти по болоту было сложно. Тропка то поднималась, то уходила в глубину. В некоторых местах разведчикам приходилось брести в воде аж по шею Мишке и по грудь Бирюку, с трудом пробивая себе дорогу сквозь болотную жижу. Пару раз они выбирались на небольшие островки сухой земли, валясь с ног от усталости, но Мишка, начинавший в такие моменты терять видение топи, почти сразу тянул Бирюка обратно в болото.

Из топи они выбрались, только когда солнце уже давно перевалило зенит. Обессиленно рухнув на твердую землю, оба пытались отдышаться. Каждый нерв, каждая клетка тела буквально звенели от напряжения. Понимая, что начинает проваливаться в сон, Бирюк, сев, с силой растер себе лицо руками. Выжав портянки и вылив из сапог болотную жижу, он обулся, и, толкнув вырубившегося Мишку, заставил того подняться на ноги.

Парень свои сапоги утопил в болоте. Посмотрев на его босые ноги, Захаров выругался и, оглядевшись, отошел от пацана. Вскоре он вернулся, неся в руках кору, деревяшки, мох и лыко. Споро и умело сплетя веревку, он сообразил Мишке чуни и дернул вновь задремавшего парня вверх.

— Пошли, Колдун. Недосуг нынче барствовать. Задание не выполнено, — проворчал он, пошагав вперед.

Попытавшись встать, парень едва не заорал — сознание, избавленное от угрозы смерти, снова начало воспринимать и болевые сигналы. На раненую ногу было просто невозможно наступить. Она горела огнем и дергала жуткой болью.

Сцепив зубы, Мишка заставил себя идти. Спотыкаясь и приволакивая больную ногу, он хромал за шедшим впереди Бирюком, мечтая рухнуть в траву и больше никогда не подниматься. Спустя время у подростка, совершенно потерявшего направление, возник вопрос: а куда они идут? Прибавив шагу, он нагнал бредущего впереди Захарова и толкнул того в спину.

— Егор, а куда мы вышли? Где этот гребаный мост? Лес вокруг, — спросил измученный парень.

Бирюк, у которого, казалось, внутри был встроенный компас, махнул рукой вперед.

— Вроде там, — прохрипел он, натужно дыша. — Мы большой крюк сделали, теперь по лесу возвращаться придется. Плохо, много времени потеряем.

Трясущийся от холода в мокрой одежде подросток кивнул и обреченно поплелся за мужчиной.

Вышли к железной дороге они совсем не там, где планировали. В утренних сумерках, скрываясь в редком перелеске, уже плохо соображавшие от усталости, они шли вдоль железнодорожного полотна еще часа три, прежде чем увидели мост. Посоветовавшись и поглядывая на хмурящееся тучами осеннее небо, разведчики вошли в не очень большую реку, и вплавь, держась поближе к берегу, направились к цели.

Оставив Мишку в зарослях камыша, Бирюк заминировал две центральные опоры. Хоть и говорил сапер, что взрывчатки хватит на четыре, он не рискнул разделить ее. Да и взрывателя КД, плотно завернутого в провощённую бумагу, было не так уж и много, а им с Мишкой нужно было время, чтобы уйти.

Не дожидаясь состава — не до того, уйти бы — Захаров достал залитые воском спички, освободил их от бумаги и подпалил огнепроводный шнур. Нырнув, он большими гребками направился к ждавшему его Мишке.

— Уходим, — позвал он мальчишку.

Понимая, что по воде уйти будет и проще и быстрее, хотя и рискованнее, Бирюк, выбросивший свой армяк и остатки рваной рубахи еще там, перед рекой, зацепив парня за пояс веревкой, обмотанной вокруг себя, быстро поплыл вниз по течению. Влекомый буксиром в виде товарища, Мишка изо всех сил старался догнать мужчину, но, работая одной ногой, он вообще с трудом держался на плаву.

Далеко за спиной грохнул взрыв. Найдя очередные заросли камыша, Бирюк заплыл туда, и затащив парня в укрытие, пыхтя, прошипел:

— Сымай свой армяк! Что ты в него вцепился?

— Так осень на дворе… Холодно, — утерев нос рукой, прогундосил парень.

— Ага. А в мокром армяке тебе теплее, — съязвил Бирюк. — Сымай, говорю! Он тяжелый, ко дну тянет.

Уставший до жути подросток послушно стянул с себя армяк. Бирюк выдернул его из рук мальчишки и понадежнее запутал в камышах. Прислушиваясь к происходящему выше по течению, он слегка высунулся из зарослей. Оценив обстановку, дернул засыпавшего на ходу Мишку.

— Поплыли. Потом отоспишься, — зашипел он.

Видя, что парень совсем плохо реагирует на внешние раздражители, Захаров принялся с силой растирать ему уши. Четко уловив момент, когда Мишка от неожиданности раскрыл рот, чтобы заорать, заткнул ему рот ладонью.

— Не ори! Терпи. Сейчас полегче станет, — прошипел он и продолжил экзекуцию. — Хорош, — глянув на вытаращенные глаза Мишки, хватавшего ртом воздух, резюмировал он. — Поплыли.

Плыть без армяка оказалось гораздо легче. Бирюк, не обращая внимания ни на раны на спине, воспалившиеся и вновь исходившие кровью вперемешку с сукровицей, ни на холод, размеренно плыл большими гребками, таща за собой Мишку на буксире. Но вскоре устал и он.

Заметив недалеко от берега деревню, он выбрался на берег, и, оставив парня в засаде, отправился туда. Мишка, у которого кружилась голова и веки были чугунными, трясясь от холода и стуча зубами, боялся присесть или прислониться к чему-нибудь, чтобы не уснуть. Он переминался с ноги на ногу, скрипя от каждый раз пронзавшей его боли зубами. Наконец, Захаров вернулся. Он был одет в видавший виды армяк, сухие штаны, и нес в руках какие-то тряпки.

— Переодевайся, — сунул он подростку сухие вещи.

С помощью Бирюка натянув на себя сухую одежду, он обреченно потащился за ним следом, спотыкаясь на каждом шагу. Голова работать уже отказывалась — ранение, боль, использование дара и трое суток без сна давали себя знать. Жуя на ходу сунутый ему Бирюком кусок хлеба, подросток не ощущал ни его вкуса, ни голода. Механически двигая челюстями, он с трудом проглатывал пережеванную пищу, порой забывая даже о том, что ее надо проглотить. Все его сознание было сосредоточено на одном — передвигать ноги вслед за качавшейся перед ним спиной.

В какой-то момент Мишка просто упал. Ткнулся носом в траву и так и остался лежать, не шелохнувшись.

Проснулся он неожиданно. Он стоял на развалинах разоренного города, почему-то босой. Бетонное крошево неприятно кололо ступни. Ноги мерзли. Ветер развевал обрывки белой занавеси, реющей на остатках перекошенного оконного проема, словно флаг погибшего знаменосца, оставшийся на поле боя. Несло гарью и жжёным мясом. Запах ржавого железа тонкой ноткой коснулся обоняния. Мишка повел носом по направлению источника, и взгляд его застыл на собственных руках. Красные, сплошь покрытые кровью по самые локти. Мальчишка тряхнул головой, зажмурился, пытаясь выкинуть из головы увиденное, но все оставалось прежним — хаос и смерть вокруг него торжествовали.

Неожиданно перед ним появилась девочка. Она, как и Димка когда-то, словно соткалась из предутреннего тумана и света звезд, возникла над чудом уцелевшим газоном с мелкими пестрыми цветами. Мишка, увидев перед собой Тамару, страшно удивился, еще не понимая, почему она здесь? Или он там? Серьезно взглянув на него, девочка молча поманила подростка за собой.

Мишка сделал шаг к ней, еще один… Осколки больно впивались в ноги, оставляя на бетоне темные следы. Девочка все отдалялась, маня его в неизвестность. Он шел за ней, ускоряя шаг, но никак не мог догнать. Он шел все быстрее, уже не замечая боли, пока не сорвался на бег. Тамара уплывала, растворяясь в лучах поднимавшегося из-за горизонта солнца. Пылающий город остался позади, выбрасывая клубы черного смрада в чистое, ясное небо. А Мишка все бежал. Ему казалось, что еще секунда — и он наконец догонит ее… Ему было совершенно, жизненно необходимо догнать девчонку!

Тамара остановилась. Ее улыбка была теплой и печальной. Мишка кинулся к ней, раскинув руки для объятий. Еще шаг и… он схватил воздух. Тамара исчезла, растаяла, белесой дымкой растворившись в желтой, опадавшей листве.

— Тома… — прошептал подросток, оглядываясь вокруг. — Тоом… — позвал он девочку громче. — Тамараааа… — закричал он изо всех сил.

— Ты чего орешь, придурок? — заткнув ему рот свой ладонью, зашипел у него над головой Бирюк, крепко прижимая рвавшегося куда-то пацана к своей груди.

Услышав над собой шипение Егора и обведя глазами осенний лес, сквозь осыпавшуюся листву которого проглядывали редкие, прорвавшиеся сквозь сплошь обложившее тучами небо лучи солнца, Мишка, тяжело дыша, замер. Он пытался понять, что произошло. Кажется, он все-таки выключился, и ему приснилась Тамара. Приснилась? Почему он тогда стоит, а не лежит?

Вцепившись в руку Егора, зажимавшую ему рот, Мишка потянул ее вниз, убирая от своего лица. Бирюк с опаской отпустил его.

— Мы шли? — отойдя и повернувшись лицом к напарнику, спросил Мишка.

— Мы спали. Ты упал и выключился. Поднять тебя не получалось. Проснулся я от того, что ты толкнул меня. Ты куда-то бежал, а потом встал и кричать принялся, — рассказал ему Бирюк. — Я тебя догнал, да рот тебе зажал, чтобы не орал. Думал, во сне бродить начал. Смотрю — а ты не спишь. Привиделось чего? — спросил он напряженно, словно ожидая плохих новостей.

— Не знаю, — тряхнул головой Мишка, ощущая внутри непонятную пустоту, перемешанную с тревогой и непреодолимым желанием куда-то идти, торопиться… куда-то успеть… — Далеко нам до наших? — вдруг спросил он.

— Не знаю. Так, по прикидкам, часа четыре, а с твоим ходом… Сложно сказать, — задумался Захаров. — Да и я уже тот еще ходок…

— Пошли, — вздохнул Мишка и, торопливо выломав в ближайшем орешнике палку, тяжело опираясь на нее при ходьбе, пошагал вперед, туда, куда его тянуло словно канатом, периодически оглядываясь на бредущего за ним следом Бирюка, которого ощутимо шатало.

Глава 26

До Ильска они добрались глубокой ночью. Линия фронта сместилась далеко в сторону Луковнино. Там сейчас продолжался жестокий бой. Сам Ильск, разрушенный едва ли не до основания, напоминал муравейник: тут и там горели костры, ржали лошади, то и дело темноту прорезал свет фар подъезжавших и отъезжавших машин. По городу носились медицинские сестры, собирая раненых, пробегали с носилками обозники. Тяжелораненых грузили на полуторки и телеги и вывозили в санитарный батальон дивизии Егорова, либо везли сразу в госпиталь. С окраины города взлетел самолет, и, сделав круг, направился в тыл.

— Видать, подкрепление подошло, — наблюдая за повышенной активностью в городе, прошептал уже едва двигавшийся Бирюк и сдавленно закашлялся.

— Пошли сперва в санчасть, а потом я майора найду, — проворчал Мишка.

— Пошли майора сыщем сперва, — вздохнул Егор, тяжело отталкиваясь от земли, чтобы подняться, и упираясь затылком в дуло автомата.

— Руки за голову и легли, — раздался над ними незнакомый голос.

Мишка и Егор послушно распластались на земле, заложив руки за голову.

— Ребят, мы свои. С задания возвращаемся, — спокойно проговорил Захаров.

— А чего залегли тогда? Чего выглядывали? «Свои»… — проворчал тот же голос, выворачивая руки за спину Мишке, а затем и не сдержавшему стон Бирюку.

— Сволочи, он же ранен! Своих же калечите, уроды! — в ярости задергав связанными руками, заорал Мишка. — Ведите нас к командиру! Откуда вы взялись только такие… — хокнув от дружеского пинка сапогом под дых, подросток закашлялся.

— Молчи, Колдун, — прохрипел Егор. — С командиром поговорим.

— Заткнитесь, оба! — награждая ударом сапога и Бирюка, проговорил часовой. — Не до вас командиру сейчас. Вставайте и потопали!

Подняться самостоятельно со связанными за спиной руками разведчики не смогли. Четверо солдат, патрулировавших территорию, поставив на ноги, были вынуждены почти тащить их на себе — развязывать руки «диверсантам», пусть и раненым, никто не собирался. Впрочем, тащили их недалеко: сбросив в один из уцелевших подвалов, заперли крепкую дверь и приставили часового.

С трудом сев, Мишка, обливаясь потом и рыча от боли, встал на колени и пополз к Егору. Бирюк лежал на животе, и на Мишкины поползновения совершенно не реагировал. Добравшись до Захарова, подросток плюхнулся на задницу и повернулся к нему спиной. Буквально выворачивая себе руки, нащупал узел у напарника на руках и попытался его развязать. Попытки с двадцатой, обломав себе все ногти и едва не воя от боли в стянутых веревкой руках, парень почувствовал, что узел наконец поддался.

Распутав руки Егора, Мишка толкнул его. Бирюк не отзывался. Снова встав на колени, подросток, тихонько подвывая от боли, принялся ползать вокруг Захарова, через каждые пару «шагов» падая на пятую точку и ощупывая горевшего огнем напарника. Добравшись до головы, он понял, что тот при падении крепко приложился ею об пол. Настолько крепко, что под его головой натекла лужа крови. Но Егор был жив, Мишка явственно это чувствовал. Но также он чувствовал, что мужчина может умереть, если ему в ближайшее время не помогут. А в том, что все-таки помогут, парень очень сильно сомневался, учитывая оказанный им теплый прием.

Медлить было нельзя — Мишка видел, что красная нить, ведущая к телу Бирюка, стала тонкой и слабой, она уже больше не пульсировала и не светилась, лишь едва тлела, готовая погаснуть в любой момент. Подросток, еще раз оглянувшись на напарника, на коленях пополз к двери.

— Эй, есть там кто? — вдарив плечом в дверь, захрипел-заорал он. — Захарову совсем плохо! Врача позовите! Отнесите его в санчасть!

— Чего орешь? Сдохнет, туда и дорога! Пуля целее будет, — донеслось из-за двери. — Еще боезапас на вас, предателей, тратить!

— Скотина! Сволочь! — Мишка, забыв про раненую ногу, поднялся на ноги и со всей дури приложился к двери. — Дай только выйти, я тебе покажу предателей! Врача позови, урод! Помрет же Бирюк, придурок! — хрипло орал подросток, срываясь на тяжкий кашель, продолжая колотиться плечом в дверь.

Дверь неожиданно распахнулась. Не удержавший равновесия мальчишка грохнулся на пол, прямо под ноги часового. Тот, нагнувшись, схватил подростка за грудки, рывком поставив его на ноги, и с размаху впечатал кулак ему в солнечное сплетение. Пнув ногой согнувшегося от удара пацана, часовой плюнул в его сторону. Мишка рухнул кулем, надсадно кашляя и задыхаясь.

— Заткнись, урод! Еще раз вякнешь, я тебя не дожидаясь командира шлепну. При попытке сбежать, — мрачно сообщил часовой и грохнул дверью, закрывая ее.

Отдышавшись, Мишка на дрожащих коленях пополз к напарнику. Добравшись до Бирюка, он привалился к его телу. Не замечая текущих из глаз слез, подросток зло пихал его плечом.

— Бирюк, держись! Держись, сволочь! Какого хрена ты не дал достать осколки, скотина ты такая? А теперь помирать вздумал, гад? Хочешь спокойненько в могиле лежать? Думаешь, ты самый умный, да? А вот хрен тебе, понял? Я не дам тебе сдохнуть! Будешь смотреть на это все! Будешь! Хрен ты уйдешь в тишину! Хрен тебе, а не тишину! — зло, прерывисто шептал парень, ползя к голове Бирюка. Добравшись до обнаженной кожи, он практически улегся на Захарова, прижимаясь мокрой щекой к его шее.

Установив прочный контакт с товарищем, Мишка, прежде всего найдя его истончившуюся и бледную нить, подцепил ее сознанием. Сосредоточившись на себе, он пытался отыскать у себя такую же. Только спустя время до него дошло, что нити от других людей тянутся к нему, как бы указывая ему местонахождение их владельца. Значит, у самого себя он такой нити не отыщет. Подросток расстроился — нить, идущая от Бирюка, истончалась все больше.

Разозлившись, он нащупал прямой контакт от соприкосновения с телом товарища, и, собрав свою силу в комок, со злостью запульнул ею через него. Нить полыхнула и запульсировала активнее. «Ага! — промелькнула в голове у мальчишки мысль, — значит, можно и так!» Настроившись, он стал потихоньку вливать в Бирюка свою силу, одновременно постаравшись раствориться в нем. Какое-то время тело напарника не позволяло ему проникнуть в себя, но наконец сдалось, и Мишка заскользил сознанием по некогда ярким, а сейчас словно подернутым золой нитям.

Они привели его к чему-то огромному, черно-багровому, окруженному ярко-оранжевым, сплошь пронизанным чернотой нечто. Это нечто впитывалось в жилы, в мышцы, разносилось кровью по всему организму, отравляя и сжигая его, с жадностью пожирая отправленную им товарищу силу. Нахмурившись, Мишка принялся выталкивать это явно постороннее нечто наружу. Это оказалось невероятно сложно. Приложив просто колоссальные усилия, парень наконец увидел, что это самое нечто вдруг с силой рвануло вверх, потянув за собой и то огромное, черное, инородное. Обрадовавшись, мальчишка утроил усилия, выталкивая вместе с оранжевым и то черное, что мешалось ему.

Вытолкнув все наружу и убедившись, что там ничего постороннего не осталось, а спутанные и разорванные разноцветные нити начинают натягиваться, выпрямляться и срастаться между собой, Мишка принялся осматриваться дальше. Найдя второй подобный очаг, он, уже зная, что и как нужно делать, расправился и с ним. Оглядывая поле деятельности, парень обнаружил еще два источника воспаления, поглощавших его силу. Видя, как они тяжело сжимаются и разжимаются, гоня голубую волну по жилам, парень на минуту замер. «Легкие, — догадался он. — Бирюк словил воспаление легких». Направив силу на темные, воспаленные участки, Мишка принялся разгонять все, казавшееся ему лишним и неправильным, выгоняя это в жилы. Увлекшись, он не заметил, как провалился в темноту.

Распахнув глаза, мальчишка не сразу понял, где он находится. Было светло и тихо. Он лежал на кровати, а над ним белел потолок. Болело абсолютно все, каждая мышца, каждая клетка. Раненая нога дергала и пульсировала, одновременно с тем горя огнем. Сил не было совершенно. С трудом скосив глаза чуть в сторону, он увидел ряды металлических коек с лежащими на них людьми.

Практически сразу Мишка понял, что вокруг совсем не тихо. Кто-то стонал, откуда-то доносился тихий говор и смех, кто-то покашливал, кто-то храпел… Мишка колоссальным усилием повернул тяжеленную, чугунную голову в другую сторону. Неподалеку от него белела задернутая матерчатая ширма.

«Госпиталь, — понял мальчишка. — Значит, все же тот урод позвал врача… А Бирюк? Бирюк жив?» Но сил выяснять что-либо не было, и подросток провалился в сон.

Разбудила его сестричка, ставившая укол. Открыв глаза, он попросил воды. Напился и снова уснул. Мишка спал и спал, ненадолго просыпаясь, когда приходил доктор, когда сестричка укол делала, когда ногу перевязывали, да когда по нужде припекало. Пить просил, когда просыпался, и пил, что давали, но что — он не помнил и не различал. Просто проглатывал жидкость и снова проваливался в сон.

В таком состоянии сонного забытья он пробыл дня три, но, наконец отоспавшись, Мишка попытался понять, что произошло. Он задавал вопросы, а вот ответов, как оказалось, не было.

На все вопросы мальчишки, жив ли Захаров, врачи и медсестры отвечали обтекаемо, явно не зная, что ему говорить. Спрашивал, есть ли бойцы из его дивизии, отвечали, что есть. Наконец, терпение у Мишки закончилось, и он попробовал воспользоваться своими силами. Представив Бирюка, он пытался понять, жив тот или нет. Спустя бесконечное количество попыток у парня появилось твердое убеждение, что тот жив.

Также ему не давало покоя то видение в лесу, в котором он увидел Тамару. С девочкой у него была особая, прочная связь, и Мишка настолько привык ее чувствовать, что совершенно не замечал этого. Но сейчас он ощущал… пустоту и тревогу. Он чувствовал, что с ней что-то случилось. И это не давало ему покоя. Он пытался ее ощутить, как и Бирюка, но это ему никак не удавалось. Встревоженный мальчишка пытался успокоить себя тем, что девочка далеко, и поэтому он потерял связь с ней, но не выходило. Получалось, что Бирюка он ощущал, как живого человека, а вот Тамару… Тревога только нарастала.

Проснулся он как-то резко, точно его толкнули. За окном было темно, в палате царил полумрак и сонное сопение людей, прерываемое стонами, хрипами, кашлем и храпом. Мишка не сразу понял, что его разбудило. Он лежал, пытаясь осознать, что было не так.

За открытой дверью что-то происходило. Парень повернул голову и прислушался.

— Это временно. Сейчас сердце мы просто чудом запустили, но раны воспалены, и снять воспаление не удается, — донеслось до Мишкиного слуха. — Я бы поставил гангрену в начальной стадии. Увы, неоперабельную.

— А если ему кровь перелить? — тихо спросил другой голос.

— Переливали уже. Колите пенициллин, посмотрим. Если доживет до завтра, попробуем в самые большие раны дренажи поставить. Мучительно, но хоть гной отходить будет, — медленно проговорил первый.

— Катюша, почаще к Егорову заглядывайте. Если что — немедленно зовите, — прогудел второй голос, удаляясь. Больше Мишка ничего разобрать не смог.

Сердце у парня часто-часто забилось. «Неужели полковник?» — билась в голове тревожная мысль. Промучившись в неизвестности пару часов, Мишка тихо сел на кровати. Ухватив костыли, которые еще вчера возненавидел всей душой, он как мог тихо выбрался в коридор.

Оглядевшись в темном помещении, освещавшемся одной-единственной слабенькой настольной лампой под зеленым абажуром, стоявшей на столе у дежурной сестры, парень вызвал в памяти образ полковника. Постояв пару минут, сосредоточенно глядя себе под ноги, мальчишка, бросив тревожный взгляд в направлении, куда удалились голоса, уверенно направился в конец коридора.

Дойдя-доскакав до одной из палат, он вошел в открытую дверь и притворил ее за собой.

Палата была очень маленькой. В ней умещалось всего две койки. Одна из них сейчас пустовала, а на второй лежал мужчина, опутанный бинтами, на которых тут и там проступали пятна. С трудом узнав в бледном, сильно поседевшем и осунувшемся мужчине Егорова, Мишка шагнул к нему, и, прислонив костыли к тумбочке, опустился перед кроватью на колени, стараясь не опираться на раненую ногу. Поняв, что стоять так не сможет, он уселся на пол и накрыл руку Егорова своей рукой.

Не позволяя себе отвлекаться на мысли, образы и эмоции, потоком хлынувшие в его сознание, Мишка сосредоточился на мужчине. Его зрение словно раздвоилось. Сообразив, что он и снаружи видит знакомое уже огненно-оранжевое нечто с густыми черными вкраплениями, почти такое же, как он видел у Бирюка, только гораздо ярче и чернее, и уже охватившее буквально все тело мужчины, мальчишка, потихоньку делясь с Егоровым своей силой, попытался вытолкнуть видимое им нечто из крупных и ярких очагов его скопления. Не выходило. Сейчас он был снаружи, а не внутри.

Поняв, что так ничего не получится, он попытался вытягивать это наружу. Это оказалось сложнее, но то жуткое нечто нехотя, с трудом, но тем не менее выходило из тела командира, и, лишаясь подпитки, медленно бледнело и угасало. Убедившись, что один очаг вычищен, Мишка немедленно переключился на следующий, и еще на один, и еще… До тех пор, пока не наступила темнота.

Очнулся Мишка в своей кровати абсолютно обессиленный. Было полное ощущение, что по нему душевно так покатался танк, и не один. С трудом усевшись на кровати и игнорируя головокружение, он поискал взглядом свои костыли. На привычном месте, у тумбочки, их не было.

Сосед, увидев, что Мишка уселся, проворчал:

— Опять по палатам собрался? Доктор ругался сильно, велел костыли у тебя отобрать, чтоб лежал и не дергался. Без ноги остаться хочешь?

— Заживет нога… — отозвался Мишка. — Дядь, подай костыли, что у соседа. По нужде мне надо. Ща схожу, и вернем на место.

— Хошь, чтоб и у меня костыли забрали? — повернул голову в Мишкину сторону раненый боец. — Нет уж, парень. Сказал доктор лежать, значит лежи. Неча шарохаться. Щас сестричку крикнем, принесет тебе посудину, аль до нужника сопроводит…

— Дядь, да чего человека-то дергать? — поморщился Мишка. — Я и сам могу…

— Сказано тебе: лежи. Вот и лежи! — мрачно ответил владелец костылей и отвернулся от парня.

— Крикнуть чтоль сестричку-то? — участливо поинтересовался сосед.

— Сам справлюсь, — огрызнулся Мишка, сползая с кровати и вставая на здоровую ногу.

Опираясь на спинки кроватей и стены, мальчишка доскакал на одной ноге до двери и остановился передохнуть. Вояж оказался неожиданно сложным — сил все-таки не хватало, голова кружилась. Даже просто удерживать равновесие было сложно.

Его качавшуюся в дверном проеме фигуру заметила медсестра. Опустив на ближайшую лавочку свою ношу, она бросилась к мальчишке.

— Ты зачем поднялся-то? Лежать тебе надо. Голова небось кружится? — пытаясь отодрать его руки от косяка, ласково тараторила сестричка.

— Пройдет голова. Павел Константинович жив? — раскрыв глаза, спросил Мишка, вылавливая из ее воспоминаний все, что она знала о Егорове, и облегченно выдыхая.

— А! Так это тебя из его палаты-то вытащили? — с интересом взглянула она на парня. — Ты зачем к нему ходил?

— Надо было, — устало ответил ей Мишка. — А костыли мои у него остались?

— Доктор велел убрать костыли. Ты вон до палаты прогулялся, а после три дня в жару лежал, бредил, все Тамару звал да Бирюка какого-то, да про пламя черное кричал, которое силу твою сжигает, и кормить ты его не станешь, что выгонишь его… Бред всякий нес, — сестричка нахмурилась. — Нечего бродить. Окрепнешь, поправишься немножко, тогда и костыли доктор вернет. А пока ложись ступай, а то опять свалишься.

— Мне к Павлу Константиновичу надо, — упрямо проговорил Мишка, стараясь отодвинуть мешавшую ему сестричку. — Не дашь костыли, так хоть отойди, без них дойду, — раздраженно проворчал он.

— Нечего к человеку приставать! Он еще слаб, тока два дня, как в себя пришел, сил у него пока нет! А ты и сам не лежишь, и другим покоя не даешь, — рассердилась на него девушка. — Обопрись вот на меня, да пойдем, уложу тебя обратно, — сердито выговаривала она ему.

На плечо парня легла тяжелая рука.

— Тебе чего сказали, пацан? — мрачно проговорил подошедший сзади солдат с одной рукой. — Ступай на место, не мешай людям.

Мишка, обернувшись, скользнул взглядом по забинтованной культе и обожженному лицу бойца и кивнул. Опершись на плечо ласково заворковавшей сестрички, устало допрыгал до своей кровати и кулем рухнул на нее. Медсестра помогла ему улечься и, проверив раненых, вышла из палаты.

Вечером зашел доктор. Обойдя всех своих подопечных, подошел и к Мишке.

— Ну что, боец, не лежится? Ты зачем к Егорову так рвешься? — осмотрев Мишку, поинтересовался он.

— Поправится Павел Константинович? — вскинул на него глаза Мишка.

— Поправится. Теперь поправится, — прищурившись, внимательно посмотрел на него доктор. — С любым так можешь?

— Что могу? — захлопал невинными глазами Мишка.

— Хитер… — протянул врач. — Ладно, боец. Твои бы способности, да в мирных целях… Не хочешь, значит, говорить?

— Да что я сказать-то должен? — не сводил с него удивленных глаз подросток.

— Ладно, — задумчиво повторил доктор. — Война закончится, иди на врача учиться. Там тебе самое место будет, — вздохнул он. — Только силы свои рассчитывать научись. А Егорова не ищи. Его в другой госпиталь перевели.

— Доктор, а можно мне костыли вернуть? И когда меня обратно в дивизию отпустят? — схватил его за руку Мишка, не отпуская.

— Не навоевался еще, боец? — внимательно посмотрел на него доктор. — Сколько тебе лет?

— Скоро семнадцать исполнится, — нахмурился Мишка. — Это не имеет значения. Меня в дивизии ждут.

— Вот вылечим тебя, и сможешь вернуться. Но могу и домой отправить. Мать-то не жалко? Письмо ей написать не желаешь? — нахмурился и доктор.

— Напишу. Если жива еще, — проворчал подросток. — Назад меня отправьте, там, на месте, и долечусь, — с надеждой взглянул он на врача.

— Посмотрим. Пока отдыхай, — повернулся к нему спиной врач, уходя.

— Костыли верните! — громче проговорил Мишка. — Все равно ведь встану!

— Хорошо. Скоро принесут тебе костыли, — вздохнул доктор. — Ногу только побереги. Едва спасти смогли. Еще немного — и началась бы гангрена.

Мишка кивнул.

— Спасибо. Я постараюсь.

Глава 27

Мишка, до разговора с доктором честно не влезавший в воспоминания Егорова, более не мог вытерпеть неизвестности. Отвернувшись к стене, он закрыл глаза и, отыскав воспоминания с момента прибытия в Ильск, углубился в них.

Парень глазами полковника видел жестокую битву за город, ощущал все, что чувствовал командир, посылавший людей в бой и смотревший, как они гибнут. Чувствовал душевные терзания за неверно принятое решение, в результате которого целая рота попала в клещи и была полностью уничтожена. Чувствовал невероятную горечь от сообщения о гибели Степаныча, с которым Егорова связывали давнишние теплые отношения — тот его, еще семилетнего мальчишку, учил ездить на коне и управляться с саблей. Видел, как полковник неустанно, и днем и ночью, связывался со штабом армии, требуя помощи, и как в отчаянии ругался последними словами, вспоминая всю родословную командования до седьмого колена, получив приказ удерживать Ильск любой ценой. Как снова и снова выпрашивал авиацию, как, глядя на из последних сил цеплявшихся за каждый камень солдат, умирал с каждым из бойцов, не в силах что либо изменить. Как тщательно он сверял карту города и нарисованные детской рукой схемы подземных коммуникаций прежде, чем отдать приказ о перемещении подразделений.

Мишка с замиранием сердца смотрел, как полковник, буквально задыхаясь от ярости и беспокойства за жизнь невыносимо упрямой и нагло игнорировавшей все приказы укрыться в санчасти девчонки, не стесняясь в выражениях метал громы и молнии, выслушивая очередной доклад маленькой разведчицы, бесстрашно смотревшей на него красными, с полопавшимися от бессонницы капиллярами глазами об изменении численности и дислокации противника. Как после очередного явления маленькой нахалки, дерзко заявившей, что примет любое наказание после победы, а сейчас будет исполнять свои обязанности, приказал посадить это исчадие под замок.

Смотрел, как Егоров ругался с майором, требовавшим вывезти раненых в безопасное место, и как уговаривал того дождаться подкрепления, понимая, что для Черных сейчас вдвойне сложно следовать его, полковника, приказам — майор был на передовой, с солдатами, в гуще боя, и не видел всей ситуации целиком, а потому не мог понимать мотивов некоторых приказов. И хотя Егоров знал, что Николай полностью ему доверяет, он видел осуждение в его глазах, видел, что Черных едва сдерживается, чтобы не оспорить его приказы, тоже понимая, что он не владеет всей ситуацией.

Мальчишка смотрел, как тяжело опустился за стол Егоров, обхватив голову руками, когда получил от разведчиков известие, что подкрепление в двух километрах от разгромленного, превращенного в руины, практически уже проигранного Ильска. Как, в ярости смахнув со стола все, что на нем было, бросился к двери, и, вырвав автомат из рук испуганного часового, рванул на последний рубеж, где потрепанные и полностью обескровленные жалкие остатки двух дивизий все еще удерживали самый край города, тот крохотный его кусочек, под которым был расположен лазарет.

Он видел, как Тамара вдруг выскочила на груду камней, когда-то бывшую домом, поднимая обессиленных солдат в атаку. Захлебываясь слезами и едва не воя от отчаяния, Мишка смотрел, как девчонку прорезала автоматная очередь. Как Егоров, лишь на секунду замешкавшись от неожиданности и потрясения, со всех сил рванул к девочке в жалкой попытке спасти, закрыть ее собой. Понимая, что опоздал, полковник, не замечая слез и распяленного в дикой, нечеловеческой ярости и ненависти рта, вопя на одной ноте, развернувшись и вдавив пальцем курок автомата в скобу, стоя во весь рост, всаживал пули в растерявшихся от неожиданности немцев.

Егоров так и не успел понять, что именно подняло его в воздух, впиваясь в тело огненными ножами. Наступила темнота.

Мишка пролежал в прострации больше суток. Он никак не мог смириться с гибелью девочки. Винил себя, что притащил ее в подразделение. Винил за то, что она осталась на линии фронта, что не уехала в тыл. За то, что не взял ее с собой на последнее задание… За то, что не был рядом… Что не смог спасти, защитить, закрыть своим телом…

Смерть Степаныча его тоже задела, и сильно, но будь с Тамарой все в порядке, он горевал бы по нему гораздо больше. А сейчас мысль о том, что старый разведчик погиб, лишь огорчала его, так как потеря Тамары закрывала собой все. Теперь ему стало понятно и то видение в лесу, и охватившая его пустота, и неугасимая тревога…

Стоп! Пустота, тревога… Но ведь он ни разу не ощутил ее мертвой! Так, как ощущал Димку, как ощущал саперов в лесу. Мишка резко сел на кровати. Он снова и снова пытался почувствовать девочку, дозваться ее. Но все было впустую. Он не ощущал ее ни живой, ни мертвой. Ее словно вовсе не было. Будто она застряла между мирами…

Для проверки Мишка снова представил Димку. Он ощущал его мертвым. Арсена. Тоже ощущал, что его нет в этом мире. Васильева, Федотова, Степаныча… Все они были мертвы, и он это чувствовал. Тамара…. Ее не было среди мертвых. Теперь в этом он был абсолютно уверен. Значит, она жива! Пусть он и не чувствует ее по какой-то непонятной причине, но она жива!

У Мишки с души словно свалилась каменная глыба. Подскочив и забыв про костыли, про раненую ногу, про боль, он, хромая, помчался искать врача. Тормоша всех встречных медсестричек, он спрашивал только одно:

— Где доктор? Доктор где? — и мчался дальше, отмахиваясь от всех вопросов и попыток его остановить.

Наконец найдя врача, он, ни на что не обращая внимания, вцепился в его халат мертвой хваткой.

— Доктор, Тамара… Тамара здесь? — заглядывая в его глаза, настойчиво спрашивал он.

— Какая Тамара? Парень, да что с тобой происходит? Ты контуженный, что ли? — нахмурившись, он попытался отодрать Мишкины руки от своего халата, но не тут то было. Подросток держался цепко.

— Тамара, доктор! Девочка! Маленькая девочка, двенадцать лет, но она маленькая совсем, выглядит на десять, едва на одиннадцать. У нее две косички, темные волосы и карие глаза! — все сильнее натягивая его халат и блестя горячечным взглядом, тараторил Мишка. — Она ведь здесь? Она ранена! Без сознания? Доктор, здесь?

— Нет здесь никаких девочек! Это военный госпиталь, сюда детей не привозят, — кладя руку на лоб мальчишке и хмурясь, очень медленно и четко проговорил врач. — Почему тебя вдруг девочка заинтересовала? — еще больше нахмурившись, он уставился на мальчишку, вдруг замершего с остекленевшим взглядом. — Парень? Эй, парень! Да что с тобой? — защелкал он пальцами у него перед носом.

— А? — сфокусировал на нем рассеянный взгляд мальчишка, пересматривавший в воспоминаниях доктора каждую палату, каждое лицо, встреченное им. Были в госпитале и раненые женщины. Мишка тщательно вглядывался в каждую, боясь пропустить Томку. Но той действительно не было в госпитале…

— Что с тобой происходит? Я тебя не на передовую, я тебя в тыл отправлю! — все больше хмурился доктор. — Мне совершенно не нравятся вот эти твои перепады…

— Посттравматический синдром, — найдя это странное словосочетание, связанное в мыслях доктора почему-то именно с ним, проворчал Мишка, отпуская его халат. — Простите, доктор. Мне было важно узнать, здесь ли Тамара. Ее ранили. Серьезно.

— Ну ты даешь, парень… Узнал? — спросил он.

— Да. Вы сказали, что ее здесь нет. А где еще госпитали есть? — поднял на него глаза Мишка.

— Везде. Парень, их тысячи! — все еще с подозрением глядя на него, проговорил доктор.

— А ближайшие? Куда полковника отвезли? Где тот госпиталь? — по инерции спрашивал Мишка, одновременно копаясь сознанием в воспоминаниях врача и с раздражением отбрасывая все лишнее.

— Таак… И ведь целый спектакль разыграл! — разозлился вдруг доктор. — Что ты привязался к человеку? Нельзя так! Что он, отец тебе родной? Или что? — с каждой фразой все больше распалялся медик. — Прекрати преследовать человека! Не скажу я, куда его увезли, понял? И вообще, где твои костыли? — перешел на крик разъярившийся врач. — Без ноги хочешь остаться?

— Ничего я не разыгрывал. Мне действительно очень нужно найти Тамару. И я найду ее, — поворачиваясь к врачу спиной, похромал в сторону своей палаты Мишка.

Врач задумчиво смотрел вслед этому странному подростку. Надо же, посттравматический синдром! И откуда он только это узнал? Да и поведение мальчишки, и странное внезапное исцеление Егорова… И этот же парень без сознания у его койки. Что не так с мальчишкой? Надо понаблюдать за пареньком, надо… Говорят, есть люди с удивительными способностями. Как же их называют? Колдуны? Ведуны? Бог их знает… Неужели этот мальчишка из них? Тогда как это работает? И он может излечить любую болезнь, любую рану? Егоров умирал… Его было уже не спасти. И вдруг — мальчишка на полу, и крепко спящий полковник с чистыми, заживающими ранами! А вдруг этому может научиться каждый? Вот бы тщательно изучить, что он умеет… Это же будет прорывом в медицине! Да даже он один скольких сможет спасти! А если еще и научить этому сможет… Да им никакие войны страшны не будут! Только вот как это сделать?

Промаявшись весь вечер и всю ночь, утром, едва только доктор прикоснулся к нему, осматривая, Мишка понял, что спалился. Спалился по полной. Это же насколько его выбило из колеи, что он совершенно потерял осторожность? И что теперь? Его примутся изучать, ставить над ним различные опыты? Ну уж нет! Надо срочно брать себя в руки. Не вовремя он расклеился, ой не вовремя! Надо обязательно показать этому доктору, что тот ошибся, и он, Мишка, самый обычный пацан, не обладающий никакими способностями. Не желает он сидеть в клетке и устраивать фокусы по приказу! А ведь заставят… Еще как заставят.

Три недели Мишка старательно прятал свой дар, тщательно следя, чтобы нигде не проявиться. Но раненых было жаль, да и то, что сидело внутри, рвалось наружу, и с каждым днем становилось все труднее сдерживаться. Потихоньку, стараясь делать это как можно более незаметно, парень принялся лечить солдат.

Давая напиться, он, пока раненый пил, вливал в него силу, залечивал раны, выгонял из них гной и воспаление. В разговоре старался прикоснуться к человеку, накрыть его руку своей, и, разговаривая, помогал, как мог. Ему самому становилось легче, да и раненые из его палаты стали гораздо быстрее идти на поправку. И если в первые дни, немного полечив раны, мальчишка кулем валился на кровать и засыпал, то вскоре он все меньше и меньше стал уставать, а к концу третьей недели и вовсе практически не замечал потери сил.

Доктор следил за парнем каждую свободную секунду. Но этих секунд было настолько мало, что заметить что-либо странное или необычное за ним он так и не смог. Пацан как пацан. Вот только раненые в его палате поправлялись быстрее, чем в других, не было осложнений, смертей, хотя, сколько он ни смотрел, сколько ни спрашивал у медсестер, вызывая их недоумевающие взгляды, ничего странного никто никогда не замечал.

Как ни старался доктор задержать мальчишку в госпитале подольше, несмотря на его ежедневные просьбы отправить его обратно на фронт, но пришлось его выписывать.

Ростов по запросу из штаба армии был командирован в 158 запасную пехотную дивизию под командованием полковника Егорова. Обрадованный и одновременно огорченный, он отправился по месту назначения.

— Товарищ полковник, рядовой Ростов прибыл в ваше распоряжение, — получив разрешение войти, едва открыв дверь, доложился Мишка.

Полковник, стоявший у окна спиной к двери, повернулся.

— Миша! Рад тебя видеть, — чуть улыбнулся он. — Как нога? Проходи, нам есть о чем поговорить.

— Павел Константинович, а можно вопрос? — усаживаясь на предложенный стул, спросил парень.

— Не знаю, как сказать тебе, Миша… — едва присевший полковник тяжело вздохнул, и, бросив на стол карандаш, поднялся и нервно заходил по кабинету. — Мы на войне, Миша… И, к сожалению, на войне люди погибают, — полковник замолчал, немигающим взглядом уставившись в стену. По щекам заходили желваки. Решившись, он повернулся к следящему за ним взглядом подростку. — Тамара погибла. Погибла как герой. Я написал представление о присвоении ей звания Героя Советского Союза посмертно. Ты указан ее братом.

— Тамара жива, Павел Константинович, — опустил голову парень. — Не знаю, где она, но она не мертва.

— Миша… Я понимаю, как тяжело… но я видел… — тяжело вздохнув, Егоров попытался найти слова, но парень, крепче сжав в замок руки, вдруг вскинул на него взгляд. Тяжелый, недетский.

— Я знаю, что вы видели, Павел Константинович. Я… — он сглотнул, на секунду опустив глаза, но тут же снова их поднял, прямо взглянув на полковника. — Там, в госпитале, я пытался помочь… Выгнал болезнь. Не важно. В общем, я видел ваши воспоминания о тех днях. Знаю, что погиб Семен Степаныч. Видел, как была ранена Тамара… за несколько минут до прихода подкрепления. Знаю, что вы пытались ее спасти, но не успели… Знаю, что вы приказали ей быть в санчасти, подвалах, но она снова и снова уходила в разведку. Знаю, что вы приказали ее запереть… — Мишка замолчал, увидев, как Егоров рванул ворот гимнастерки. На пол, зазвенев, упала пуговица.

— Но… как? Откуда? — прохрипел он.

Парень, опустив голову, пожал плечами.

— Поклянитесь, что то, что я вам сейчас скажу, останется тайной, — тихо попросил он Егорова.

— Я обещаю тебе, что этот разговор останется между нами, — посмотрев долгим взглядом и опускаясь на стул, медленно произнес полковник.

— Я не знаю, что это, — тихо проговорил подросток. — Я не просил об этом… И я честно не трогал ваши воспоминания, пока вас не увезли. Я хотел спросить у вас… Но вас увезли, а я не мог больше ждать, зная, что все ответы у меня в голове. Я не смотрел больше ничего, только те дни. Честно… — Мишка поднял на него глаза. — Я ненавижу то, что сидит во мне. Я не могу взять или не взять информацию о человеке, оно само в меня вливается. Я научился отодвигать это в сторону, вылавливая только нужные для меня крохи, иначе я бы просто сошел с ума… Иногда я совершенно не управляю этим… Оно сильнее меня! — парня словно прорвало. То, что он так долго хранил в строжайшей тайне, боясь открыться даже самым близким ему людям, сейчас потоком выливалось на полковника. — Я устал, пожимая руку человеку, видеть, как он умирает. Мне надоело краснеть за чужие поступки. Я боюсь смотреть людям в глаза, опасаясь, что из меня вырвется то самое, что сидит внутри, и убьет человека! Вы понимаете? Я не хочу помнить поцелуи чужой невесты, слезы чужой матери, ощущать чужую боль и стремиться к чужим мечтам! Я хочу просто жить! Понимаете? Вот без всего этого… Просто жить… — Мишка уткнулся лицом в сжатые кулаки.

— А Тамара… Она знала? — тихо спросил Егоров.

— Нет. Только Захаров немного знает. Но он понимает, его вырастила шаманка, подобрав его, замерзавшего в снегах, когда его родители погибли. Настоящая шаманка. И именно она заставила его поехать учиться сначала в город, языкам, а потом в разведшколу. Кстати, Егор знает в совершенстве шесть языков, и еще на четврех может спокойно разговаривать. Но сейчас не о том. Шаманка сказала, чтобы он помнил: он вернет свой долг шаману, которого встретит в битве, — Мишка замолчал. Вздохнув, продолжил. — Я ему сказал, что умею управлять человеческими страхами. Об остальном он сам догадался.

— Черт… в голове не укладывается… — взъерошил волосы Егоров. — Миша, ты не выдумываешь?

— Степаныч учил вас ездить на коне, управляться с саблей и еще рукопашной борьбе. Ваш отец погиб на границе, и вас воспитывала станица, — глухо проговорил Мишка. — Что еще вам сказать, чтобы вы поверили? — поднял он уставшие глаза на Егорова. — Ваша дочь в четыре года упала с лошади и сломала ногу. И вам стоило большого труда научить ее не бояться лошадей. А с женой вы познакомились…

— Хватит! — остановил его Егоров, поморщившись. — Хватит, Миша. Это… это слишком личное…

Мишка кивнул и замолчал. Егоров пытался уложить в голове то, что услышал от мальчишки. Прокручивая сказанное, он пытался зацепиться хоть за что-нибудь, что бы подтверждало или опровергало услышанное. Мишка вздохнул, вставая.

— Не бойтесь, — тихо сказал он, и сжал виски полковника руками. Егоров вдруг увидел себя, подъезжавшего к посту на въезде в Масловку, часового, а перед ним двух мнущихся ребят с корзинками. Мишка показал ему тот вечер, ночь и следующий день до того момента, как они вместе с Шашлыком вошли в блиндаж. Потом убрал руки и сел на место.

Полковник затряс головой, возвращаясь в реальность.

— У вас рана гноится, и осколок остался в спине, — тихо проговорил парень и поднял на него глаза.

— Почему ты молчал, Миша? — тихо спросил Егоров.

— А кто бы поверил? — хмыкнул парень. — А поверили — отправили бы на опыты. Изучать бы стали. Как собачек Павлов изучал, так и меня бы изучали. А я не хочу!

— А меня, значит, не боишься? — прямо посмотрел на него Егоров.

Мишка покачал головой.

— Не боюсь. Вы не отправите. И не скажете никому. И Бирюк не скажет, — тихо проговорил он.

— А почему не спрашиваешь про своего командира? — прищурился полковник.

— Николай Егорыч погиб. Дивизия полностью расформирована, а остатки его дивизии вы забрали к себе, — тихо проговорил Мишка. — Я почувствовал, что он погиб, остальное узнал от вас.

— То есть ты понимаешь, кто жив, а кто умер? — вытаращил на него глаза Егоров. Мишка кивнул. — То есть ты чувствуешь, что Тамара жива? — парень снова кивнул.

— Я найду ее, Павел Константинович. Обязательно найду, — упрямо проговорил он.

— Ладно… Посмотрим, — Егоров устало провел рукой по волосам. — Да, кстати, твои ордена и документы… Сейчас верну, — вдруг дернулся он, хлопая себя по карманам в поисках ключа от ящика стола.

— Потом, Павел Константинович, спасибо, — кивнул Мишка. — Пойду Захарова найду, и с новым командиром познакомлюсь. Все равно вам их сдавать, пусть уж сразу лежат на месте, — улыбнулся он.

* * *

Дед Михей убрал руку с руки Алексея и улыбнулся, глядя, как тот трясет головой, возвращаясь из прошлого.

— Дед Михей, а дальше? — просительно уставился на него мужчина.

— Хватит, Алёша. Устал ты, — прогудел старик. — Ступай с Айрой попрощайся, больше вы не встретитесь. На рассвете она в лес уйдет. Лапа у нее почти зажила, и Серый о ней позаботится, пока она совсем не поправится. Плохо ей здесь, тесно и страшно. Сними повязки и лубки, она позволит.

— Я попрощаюсь, обязательно. Но что было дальше? Дед Михей, пожалуйста! Я же завтра утром уезжаю… Неужели вот так все и останется? — просительно уставился Алексей на него.

— Что ты хочешь знать, Алеша? — устало откинулся на спинку стула старик.

— Что дальше было? — мужчина весь подался вперед, протянув руку старику. Тот, хитро улыбнувшись, сложил руки на груди.

— А что было дальше? Дальше была Победа. Запасная дивизия полковника Егорова День Победы встретила в Польше. С июля сорок пятого постепенно начали отправлять всех по домам. Полковник был демобилизован в январе сорок шестого. Он оставил мне свой адрес и взял с меня слово, что я, как только демобилизуюсь, приеду к нему. Я обещал, — вздохнул дед Михей и улыбнулся. — За прошедшие полтора года мы буквально сроднились. Он по-настоящему стал мне отцом. Павел Константинович очень берег меня. Не однажды мы с ним говорили и о моем даре. Именно ему удалось примирить меня с моими способностями и, с трудом понимая их, научить с ними жить. До сих пор у меня в ушах звучат его слова: «Я ни за что не поверю, что ты не пользовался даром по своему желанию, что ты никогда не извлекал пользы из своих… возможностей. Пользовался. И что же тогда у нас получается, Миша? Значит, когда нам это выгодно, просто и хорошо — так возможности радуют, они удобны и приятны, а когда нам что-то пришлось не по нраву — так это уже вредительство, так что ли? А я тебе так скажу: каждому дается по силам его. Значит, и тебе дано не более того, что ты сдюжить сможешь. А потому запомни, Миша: в каждом деле нужен самоконтроль. Вот свалилось на тебя это умение. Не думай, хорошо это или плохо. Оно просто есть. И оно часть тебя. Афишировать его, конечно, не надо — тут ты прав, но и научиться пользоваться своим даром тебе нужно. Мне кажется, это как ребенок учится ходить. Падает, встает, и идет дальше. Он учится держать равновесие, а ты учишься контролировать свою силу. Дети же не отвергают умение ходить, упав. И упадут не раз. Так почему ты отвергаешь свои способности?»

Пользовался ли он моими возможностями? Я бы солгал, сказав, что нет. Пользовался. И задания мне давались такие, где они были нужны как воздух. Работали мы в основном в паре с Бирюком. С Егором тоже установились тесные дружеские отношения. Он не раз спасал мне жизнь, да и я не однажды залечивал его раны. Но, будучи в сознании, он всегда четко контролировал расход моих сил, и никогда не позволял мне излечить его полностью. Кстати, тот осколок у Егорова из спины я выгнал. Гораздо позже, в госпитале, где он проходил обследование, врачи сильно недоумевали, как он не сел в инвалидное кресло — достать его и не оставить человека инвалидом было попросту невозможно. Потому в госпитале, в сорок третьем, этот осколок и оставили. Павел Константинович сочинил какую-то нелепицу, но меня так и не выдал, — дед Михей хмыкнул. — Он до последнего дня хранил мою тайну.

Потом демобилизовался Захаров. Его забрали служить в НКВД. Устроился он недурно, женился спустя пару лет после демобилизации. Тоже звал меня к себе. Мы переписывались после войны. Несколько раз я был у него в гостях. Хорошая у него была семья. Жена, пятеро ребятишек. Кстати, старший сын Егора унаследовал его потрясающую способность к языкам, и, закончив пару институтов, все-таки пошел в разведшколу.

Меня демобилизовали в сентябре сорок шестого. Сперва-то я в свой родной город подался — хотел мать найти. Не нашел. Умерла она еще в сорок третьем. В квартире нашей жили чужие люди, знакомых, кроме алкашей да бандитов, у меня там не было, — старик вздохнул. — В общем, там меня ничего не держало. Подумал я хорошо, развернулся да поехал к Павлу Константиновичу.

Встретили меня там как родного. Дом-то у него в селе просторный был, немцы до них чуть не дошли, каких-то километров пятнадцать, и его жена, Наталья Петровна — замечательнейшей души женщина была, скажу я тебе — сразу мне комнату выделила, — старый ведун мягко, по-доброму улыбнулся нахлынувшим на него воспоминаниям. — Только вот быть нахлебником у них мне не хотелось, и Егоров помог мне получить комнату в общежитии, устроиться на завод и в школу рабочей молодежи. На ней он особо настаивал, — дед Михей замолчал, о чем-то задумавшись.

— Дед Михей, а Тамара? Нашел ты ее? Жива она? — так и не дождавшись продолжения, спросил Алексей.

— Тамара-то? — взгляд старика привычно остановился на висящем на стене портрете симпатичной девушки лет семнадцати с задумчивой улыбкой и строгим серьезным взглядом. От виска к щеке у нее шел довольно большой, хорошо видимый шрам. — Тамара выжила. Но это уже совсем другая история…

— А… — начал мужчина.

— А ты сейчас идешь к Айре, — улыбнулся загадочно старик. — И спать пора. Утром тебе вставать рано.

Алексей скис. История ведуна захватила его, и столько еще хотелось узнать, и о Тамаре тоже… Но, уже зная деда, он понимал, что упрашивать того бесполезно. Пока сам не захочет — ни за что не скажет. Вот если бы он еще хоть ненадолго остался…

— Не печалься, Алёша, — положил ему старик руку на плечо. — Придет время, узнаешь все. Пока еще рано. Ступай.

Мужчина, кивнув, тоже поднялся. Посмотрев вслед вышедшему из кухоньки деду Михею, он вздохнул, привычно помыл кружки и, смахнув со стола крошки, прихватил с собой несколько сладких сухарей для Айры.

Эпилог

Обозники, помогавшие санитаркам доставать раненых из-под завалов (чаще, конечно, им попадались мертвые), устало переругиваясь, отгребали заваленную дверь в подвал. Один из мужчин потянул на себя камень, неловко лежавший сбоку. Камень не поддавался.

— Никита, помоги, — позвал он напарника.

— Да брось ты его. И так дверь откроем, — отозвался Никита, пыхтя и отдуваясь очищавший саперной лопатой проход от мелких камней и земли. — Далась тебе та плита…

— Не, не откроем. Погляди, эта каменюка углом дверь придавила, не даст открыть, — отозвался первый.

— Да не каменюка это, а плита упавшая. Не видишь, что ли? — бросая лопату и подходя к напарнику, проворчал Никита. — Вась, ты ж не знаешь, какая она там. Может, мы и сдвинуть ее не сможем.

— Гляди, углом вроде легла. Дай лопату, — попросил Василий.

Никита, вздыхая и придерживая поясницу, поднял брошенную лопату и подал напарнику. Тот, не обращая внимания на недовольно ворчавшего компаньона, принялся отчищать верхний край то ли камня, то ли плиты. От слишком сильного и резкого удара лопатой насыпь из земли, остатков зданий, искрошенной мебели и еще чего-то непонятного вдруг большим пластом поползла и рухнула ему под ноги. Едва успев отскочить от стихийно образовавшегося оползня и игнорируя трехэтажный мат товарища, он вернулся к месту своих раскопок.

Под грудой бетонного крошева действительно лежала плита. Упала она удачно, одним краем опершись на уцелевший кусок стены здания и образовав под собой защищенное от окружающего кошмара место. Собираясь убедиться, что плита действительно надежно держится на обломке стены, он бегом бросился к горевшему неподалеку костру. Крутясь на месте в поисках чего-нибудь, годного для того, чтобы хоть немного осветить пространство под насыпью, Василий увидел выглядывавшую из-под мелкого крошева бетона грязную тряпку, видимо, когда-то бывшую занавеской. Вытянув ее оттуда и надежно намотав на палку, он подбежал к шоферам. Выпросив у тех немного бензина, он поджег самодельный факел и вернулся назад.

Засунув в проем горящую тряпку, в глубине он разглядел чьи-то ноги.

— Никит, ну-ка погляди. Лежит там чтоль кто-то? — высунувшись обратно, с тревогой позвал он товарища.

Никита, кряхтя, поднялся со своего места и, взяв у напарника уже начинавший угасать факел, тоже сунулся в образовавшийся проем.

— Ноги чьи-то… Тока чего-то вроде маленькие какие-то… — проворчал он. — Сейчас попробую достать, ежели тело не присыпало. Подсади-ка меня, — попросил он Василия.

Василий, встав на колени, подставил напарнику спину. Тот, взобравшись на импровизированную ступеньку, по пояс влез в дыру под плитой, и, дотянувшись до сапога, крепко ухватил тело за щиколотку. Потянув его на себя, он снова поразился тому, что тело было каким-то маленьким и уж больно легким. Человек не подавал ни малейших признаков жизни.

Подтащив его к самому краю, он слез со спины товарища и, стоя на земле, продолжил вытаскивать погибшего из-под завала. Поднявшийся Василий принялся помогать ему.

— Ребенок, похоже? — вздохнув, пробормотал он, принимая выползавшее тело на руки. — И ведь в форме… Сын полка, похоже… Жаль мальчонку.

Из-под плиты показалась окровавленная голова с двумя косичками. Обозники в изумлении уставились друг на друга.

— Девчушка… — закашлялся Никита. — Да твою ж через коромысло… Девчонка ведь совсем! Дитё! — вытерев вдруг наполнившиеся слезами глаза, прохрипел он. — Да будь оно все проклято! И война эта, и фрицы…

Василий, бережно уложив тельце на край насыпи, осторожно, бережно убрал заскорузлыми пальцами с окровавленного лица девочки волосы. Задумавшись, замер. И вдруг приложил пальцы к ее шее, пытаясь нащупать жилу. Через пару секунд, не выдержав, прижался ухом к ее груди.

— Вась, ты чего? Охренел, что ли? — воззрился на товарища вытаращенными глазами Никита. — Ты чё делаешь-то?

— Погодь, Никит… — отозвался Василий. — Кажись, жива девчоночка-то… Теплая она, не остыла еще. Да и кровь вон, гляди, свежая сочится. Сердце тока не слышно… Не пойму никак, дышит аль нет?

— А ну, пусти… — отодвинул его в сторону Никита. — Дай лопату!

— Нахрена тебе лопата-то? — ошалело взглянув на напарника, спросил обозник.

— Дай, говорю! — прикрикнул тот на товарища.

Получив просимое, он тщательно отер край лопаты о штаны, подышал на него, и снова принялся оттирать его о рукав гимнастерки, буквально полируя. Удовлетворившись результатом, он осторожно поднес очищенный край лопаты к губам девочки, и, подержав, взглянул на него.

— Запотела… — сунув лопату Василию под нос, растерянно проговорил он. — Васька, гляди, запотела… Дышит она. Живая!

— Ох ты ж Господи… Ее ж в санчасть надоть срочно! Гляди, скока крови потеряла ведь… И голова вон вся разбитая… — засуетился вдруг Василий, поднимая ребенка на руки. — А вдруг спасут девчушку-то, ась, Никит? Вдруг не поздно пока?

— Погоди, Вась. Ты не в санчасть, ты ее вон туда неси. Там три самолета были, в которых самых тяжелых грузили, командир распорядился. Их прям по воздуху в госпиталь отвезут, — ухватив Василия за руку, затараторил Никита. — Там они были, самолеты-то, на поле. Ты беги пошустрее, авось не улетели пока. Беги, Вась…

И Василий побежал. Сперва бежал, но силы быстро закончились, и он брел, прижимая к себе окровавленное, иссеченное осколками и пулями тельце девочки. Задыхаясь, упрямо брел туда, где были самолеты, а значит, и надежда на спасение.

Бредущего с девочкой на руках пожилого обозника заметил пробегавший мимо солдат.

— Отец, ты это куда? Откуда?.. — кивнул он на девочку.

— Живая она, дышит покамест… — сам задыхаясь, отозвался Василий. — В самолет бы ее… в госпиталь…

— Так уж улетели два самолета с ранеными, — почесал в затылке солдат.

— Дак вроде три их было, самолета-то, — прохрипел Василий.

— Девчонка совсем… Давай ее сюда, — вдруг решительно проговорил солдат. — Я всяко быстрее добегу.

Осторожно взяв из рук обозника тельце девочки, он побежал.

На поле уже выруливал к взлету ПС-84, доставивший к Ильску медикаменты, медиков и боеприпасы, обратным рейсом забравший самых тяжелораненых. Заметив бегущего к транспортнику солдата с ребенком на руках, готовившие к отправке самолет закричали и замахали руками пилоту, останавливая его. Транспортник замер, люк в хвосте открылся, и из него выглянул мужчина в летной форме.

Увидев подбегавшего солдата, он вышел ему навстречу, и, забрав у того девочку, вернулся назад.

Самолет взлетел и, сделав круг над разрушенным городом, медленно, на бреющем полете направился в сторону тыла.