«Красные шипы» — новая мрачная книга для взрослых, содержащая сомнительные ситуации, которые некоторые читатели могут счесть оскорбительными и/или провокационными. 

Три года спустя

Я падаю на землю. Или, скорее, мы оба делаем это в беспорядке конечностей, стонов и неловких прикосновений. Точнее, неуместных прикосновений.

Святой Иисус.

Пожалуйста, скажи мне, что я не коснулась пальцами его штуковины прямо сейчас. Я быстро убираю руку, пока он пытается слезть с меня, и это снова сбивает нас обоих с ног.

Но на этот раз он приклеился ко мне. Его разрезанное тело закрывало всю мою переднюю часть, а его обнаженная грудь касалась моей груди. Теперь я определенно трогаю его штучку — или, во всяком случае, мой живот. Мои щеки были бы пылающе-красными, если бы мои эмоции вышли на поверхность. Я никогда не думала, что буду чувствовать изгибы его тела так близко. По крайней мере, не в этой жизни.

Иисус.

Его живот такой же твердый, как земля у меня за спиной, только он достаточно мягкий, чтобы на нем можно было спать. Или потереться об него лицом. Или любое другое действие, которое включает в себя прикосновение к нему.

Он упирается ладонями в землю по обе стороны от моей головы и немного приподнимается. Его живот, бедра и эрекция все еще прижаты ко мне. Именно тогда я впервые вижу его полностью.

Себастьян Уивер.

Звездный квотербек.

Внук бывшего сенатора.

И опасный.

Это не только из-за его смертельно привлекательной внешности, честно говоря? Он мог бы быть самым красивым мужчиной, которого создал Бог. Ладно, в первой пятерке. Его лицо с таким же успехом могло быть вылеплено из гранита, со всеми шероховатыми краями и заранее определенными выражениями. Не в смысле серийного убийцы, а в смысле ‘привет, я твоя следующая фантазия’. Его острый подбородок и острый нос дополняют общее совершенство, которым Бог наделяет лишь некоторые из своих творений.

Однако его глаза рассказывают совершенно другую историю. Дело не только в их светло-зеленом цвете, напоминающем оттенок тропического моря, который я видела только на картинках. Но что в них самое поразительное, так это угасающий свет в их глубине, как будто он сошел с ума от дарованного ему превосходства. Или, может быть, он считает это бременем. Ну и дела, если его внешность тебе в тягость, мы можем поменяться.

Или нет.

Это сделало бы меня парнем, и мне пришлось бы терпеть команду поддержки.

Ладно, подожди. Неужели я действительно думаю о том, чтобы терпеть натиск чирлидерш, когда я в ловушке под телом Себастьяна?

При этом очень трудной. Нет, я не имею в виду, что его член твердый, хотя я думаю, что он становится твердым, но весь он, от груди до бедер и даже все его лицо. Его темно-песочно-светлые волосы падают на лоб, создавая мечтательный контраст с загорелой кожей и светлым цветом глаз. Глаза, которые сейчас прищуриваются на меня, как будто я совершил ошибку, просто существуя. — Двигайся, — говорит он своим слегка скрипучим голосом, который предназначен для того, чтобы шептать грязные вещи в темноте.

Или, может быть, на свету. Кого это волнует?

— Что?

— Либо ты меня услышала и прикидываешься дурой, либо у тебя проблемы со слухом. И на то, и на другое мне наплевать.

Моя небольшая фаза "поклонения у его алтаря, глазея на него" резко обрывается как от его слов, так и от их снисходительного тона.

Кем этот мудак себя возомнил? Он может быть немного привлекательным — ладно, много, неважно, — но это не дает ему права обращаться со мной как с грязью под ногами. Я не была рожден для этой должности. Я использую свой наполовину насмешливый, наполовину снобистский тон, который обычно использую, разговаривая с Брианной.

— Э-э, алло? Ты тот, кто прижимает меня к земле.

— Потому что ты обхватила мою ногу своей.

Я поднимаю голову и осматриваюсь вокруг, пока мой живот не начинает болеть от полуподнятого положения, и, конечно же, моя нога определенно обвивается вокруг его. И действительно ли его мышцы подергиваются под моими, или мне это мерещится?

Так держать, я. Один к нулю, Черные Дьяволы.

Но вместо того, чтобы вести себя как идиот, которому мой мозг велит мне подражать, я не отпускаю его.

— Это только из-за падения. Не бери идеи в свою извращенную голову.

— Может быть, ты та, у кого в голове закружились фантазии с тех пор, как мяч попал прямо туда.

Он улыбается, показывая мне свои идеальные белые зубы, и хотя это считается дружеским жестом, пустота, стоящая за ним, запрещает мне считать это таковым.

Я была хорошо осведомлена о репутации Себастьяна с тех пор, как перевелась сюда в выпускном классе средней школы. Нужно было быть слепой и одновременно жить под скалой, чтобы не узнать единственного внука сенатора Брайана Уивера и любимого квотербека Блэквуда.

Он — воплощение клише с его завораживающей всеамериканской внешностью, происхождением и мастерством. Все считают, что его дедушка готовит его к карьере политика, как только он закончит колледж, и что футбол — это всего лишь ступенька. НФЛ слишком мала для его амбиций и его будущего.

Но это не то, что я впервые заметила в Себастьяне. Дело было не в том, кем была его семья, во что он играл, и даже не в том, как он выглядел.

Это всегда были его глаза. То, как они приглушены, как сейчас, как будто он входит в роль. Он так хорошо играет в социальные игры, что я иногда завидую. Хотел бы я притворяться так же убедительно, как он. Хотел бы я улыбаться людям, когда все, чего я хочу, — это спрятаться.

— Каждый останется присвоим мнении — Он все еще улыбается, но больше не пытается скрыть фальшь. Это то, что делают люди, когда они сыты по горло. Они сбрасывают маски и позволяют проявиться своему истинному "я".

И прямо сейчас то, что он проецирует, полностью отличается от того, что он есть на самом деле.

— Так ты собираешься отпустить меня или предпочитаешь полапать меня еще немного?

Я рывком двигаю ногой.

— Ты тот, кто это делает.

— Да, да, и я также тот, кто загнал себя в клетку против тебя. Ты себя слышишь?

— Да, я знаю, это больше похоже на правду… Почему ты не встанешь?

Пустая насмешка на его лице медленно рассеивается, когда сквозь нее просвечивает проблеск.

— Разве ты не сказала, что я чувствую тебя? С таким же успехом можно согласиться с этим.

— Ты что, с ума сошел? Мы даже не знаем друг друга.

— Почему это имеет значение? Это всего лишь естественная химическая реакция между здоровыми взрослыми людьми.

— Ты что, гребаное животное?

— Монстр, если быть более точным. От того, как он подчеркивает слово "монстр", у меня по спине пробегает холодок, и мне с трудом удается сдержать свое волнение.

Я хлопаю руками по его груди, чтобы оттолкнуть его, но мне едва удается пошевелить твердыми, как камень, мышцами.

— Слезь с меня.

— Тссс. Я еще не закончил.

— Не закончил с чем?

— С тобой

Мои пальцы на ногах поджимаются, и мне требуется вся моя сила, чтобы не ударить его коленом или что-то в этом роде. Я всегда плохо справлялась с подобными сюрпризами, но особенно если они исходили от кого-то вроде Себастьяна.

Я думаю, что слухи все-таки верны. Он действительно переспал бы с кем угодно, не так ли?

— Уивер! — кричит мужской голос, и Себастьян неохотно слезает с меня, потеря его тела пугает меня больше, чем я хочу признать.

Я вскакиваю на ноги, убираю наушники и сумку, радуясь, что ничего не сломано, и мое внимание переключается на парня, направляющегося в нашу сторону. Это друг Себастьяна, Оуэн, еще один любитель футбола, с более темной кожей и бритой головой.

Себастьян, однако, не двигается, его дикий взгляд прикован ко мне. Смущение и чувство, которое я не могу определить, овладевают мной, и мне хочется вскинуть ногу в воздух и побежать по открытому полю, чтобы вдохнуть чистый воздух и избавиться от него.

— Хочешь автограф? — Я огрызаюсь, а потом жалею об этом.

Мне действительно нужно научиться контролировать свой характер и не закатывать истерику по любому поводу. Но, наверное, у меня постоянно такое чувство, что все хотят заполучить меня, и звездный квотербек не исключение.

Особенно с той насмешливой манерой, с которой он наблюдает за мной.

Он снова улыбается той пустой улыбкой, которая может быть признаком того, что его душа была завербована дьяволом.

— Я подумаю об этом и дам тебе знать.

— Подумаешь о чем? — Оуэн кладет руку на плечо Себастьяна, когда тот подходит к нам. — Что случилось между тобой и азиаткой?

Я кладу руку на бедро.

— У азиатки есть имя, придурок, и ее зовут Наоми. Скажи Сири, чтобы она объяснила тебе это по буквам.

И с этими словами я поворачиваюсь и ухожу, эхо смеха Себастьяна преследует меня еще долго после того, как он оказывается вне пределов слышимости. 

К тому времени, как я возвращаюсь домой, мне кажется, что я уже сто раз проанализировала то, что произошло на поле. Ладно, это ложь. Это было, по крайней мере, в два раза больше.

Несмотря на то, что я чирлидер, я на самом деле не разговариваю с Себастьяном и не играю дома с остальными членами футбольной команды. Конечно, Рейна, Брианна и остальные члены команды хотят, но я не хочу по той простой причине, что… ну, они ожидают секса. Это не ракетостроение, и я не шлюха.

Так какого черта я выставила себя таковой, когда обвила его ногу вокруг своей?

Сильно отчая лась, Нао?

Я пишу Люси, чтобы попросить ее позвонить мне, как только она закончит с любыми сатанинскими ритуалами для фигуры и красоты, которые Рейна заставляет их выполнять. Но я знаю, что сегодня она будет слишком занята.

Или когда-либо, если уж на то пошло.

Она практически продала свою душу дьяволу, и Рейна позаботится о том, чтобы занять ее.

Наш дом, или мамина гордость и радость, как она любит мне напоминать, расположен на большом участке земли в районе, где проживает верхушка среднего класса. У нас даже есть огромный гараж, которым мы почти не пользуемся, и шикарный бассейн, который мама может показать своим друзьям, когда пригласит их в гости.

Она всегда играет в игру "прими меня!", и это немного расстраивает. Я намного моложе ее, и я уже понимаю, что нас, как меньшинства, просто не принимают. По крайней мере, не со стороны большинства расистов, населяющих этот богом забытый город. Если бы у меня был пенни за каждый раз, когда кто-то называл меня "экзотичной" или говорил, что у меня такие "странные" глаза или что мои мягкие черные волосы такие "уникальные", я была бы такой же богатой, как моя мама.

Она все это знает, но просто отказывается прекращать попытки, что, я думаю, одновременно и мужественно, и печально.

Вместо того чтобы зайти внутрь, я роюсь в почтовом ящике в поисках очень знакомого черного конверта…

Да! Я достаю письмо Акиры и улыбаюсь, открывая его. Я даже ставлю на паузу свой основной металлический плейлист. Что? Это значит, что письмо настолько важно.

Держа остальную почту в одной руке, а сумку на плече, я открываю письмо от моего друга по переписке.

И да, это звучит устарело, но ее первое письмо заставило меня улыбнуться, а мне нужно было улыбаться в тот день, поэтому я ответила. Правда, я все еще

почти ничего не знаю об Акире, но это не значит, что я рассказываю ей свои самые сокровенные секреты или что-то в этом роде. Это просто то, чего я с нетерпением жду каждую неделю. И, может быть, это потому, что я жалкая, а она одна из двух моих друзей.

Воспитанный определенным образом, на меня возлагаются определенные ожидания.

Я могу выделяться, но не в негативном смысле. Я могу жить своей жизнью, но не там, где это имеет значение. Все мое существование было спланировано с тех пор, как я родился внуком сенатора и должен был играть соответствующую роль.

Может быть, именно поэтому я часто испытываю искушение позволить своей бунтарской стороне взять надо мной верх. Почему я иногда позволяю ему поднять голову и показать миру свою бурную сторону. Ну, знаешь, основные проблемы богатых детей.

После тренировки Оуэн тащит меня и еще нескольких членов команды выпить с болельщицами. Я бы предпочел спать, но Оуэн, вероятно, выставил бы мою голову на посохе на всеобщее обозрение. Мне вроде как нужна моя голова — и все, что в ней находится. Кроме того, выпить с ними лучше, чем оказаться в ловушке под цепкими взглядами сенатора и его жены. Да, они мои бабушка и дедушка и люди, которые вырастили меня, но я не совсем ценю их, когда они врываются в мою квартиру при любой возможности, даже спустя долгое время после того, как я съехала из их дома.

Вместо того, чтобы выпить, Оуэн идет до конца, чтобы перекусить в Гриль-баре. Нам нравится это место, потому что оно принадлежит брату тренера, Чаду, и он наш большой поклонник. Он не только предоставляет нам одну из своих частных кабинок, где мы скрыты от остальных посетителей, но и подает нам свои лучшие блюда. Как только мы входим внутрь в сопровождении нескольких чирлидеров, Чад улыбается и указывает на нас.

— Бросьте это ради дьяволов, леди и джентльмены!

Оуэн и остальные демонстративно похлопывают себя по курткам, на которых изображён логотип команды. Болельщицы улюлюкают, а мужчины издают воющие звуки.

Большинство посетителей хлопают в ладоши, и нас осыпают бесконечными похвалами и комплиментами.

— Давай завоюем государство, сынок!

— Не показывай рыцарям пощады!”

— Увидимся в НФЛ!

— Наши герои!

Да, это далеко от истины, но этот город слишком одержим футболом. Это как-то нездорово. И да, мои мысли остаются, даже когда я улыбаюсь, пожимаю им руки и делаю случайные селфи. В течение нескольких минут я разыгрывал шоу, которое меня учили показывать, когда я был ребенком.

Всегда улыбайся.

Всегда веди себя наилучшим образом.

Всегда надевайте маску.

К тому времени, как мы добираемся до лестницы, я пожимаю руки и фотографируюсь с большинством присутствующих. Давайте просто скажем, что мы нравимся Чаду так же сильно, как нам нравится его дом. Поскольку все знают, что мы здесь тусуемся, ресторан почти всегда полон. Он обнимает меня по-братски, затем обнимает за плечи. От него волнами исходит запах жира и перца. — Мой звездный квотербек.

— На самом деле я еще не звезда.

— О, да, это так.

Я ухмыляюсь.

— Думаю, я покажу тебе это в эту пятницу.

— Вот это настрой, сынок! — Он ободряюще хлопает меня по спине, как это делает тренер.

Люди в Блэквуде ожидают от меня одного — быть эффективным. Он поставляется с именем Weaver.

Те, кто принадлежит к моей семье, должны что-то принести на стол, будь то оценки, победы, должность сенатора или роль крутого адвоката, как мой дядя. В любом случае, мне нужно что-то предложить.

После блестящего приветствия перед горожанами Чад, наконец, указывает нам направление к нашей частной кабинке. Брианна, второй капитан группы поддержки, берет меня за руку и рисует свою собственную пластиковую улыбку. У нее все настолько переборщено, что это чертовски неприятно. В том, чтобы притворно улыбаться, есть целое искусство. Часть тебя должна верить в это. Какая-то часть тебя должна посылать сигналы своему мозгу о том, что улыбка — лучшее решение для того, чтобы люди оставили тебя в покое.

Мы сидим вокруг стола, парни уже смешиваются и подбираются к чирлидершам. Нас пятеро и около семи чирлидеров, так что Брианна и Рейна сидят по обе стороны от меня. Но все знают, что светловолосый, голубоглазый красавец капитан исключен из списка. Она помолвлена с одним из наших школьных товарищей по команде, и хотя он предпочел изучать международное право в Англии и не возвращался уже три года, она все еще носит его кольцо. В некотором смысле, мы просто присматриваем за ней, чтобы никто не подобрался близко. По крайней мере, Оуэн и остальные так думают. Мне интересно увидеть, как суровое выражение ее лица исчезнет, даже если это означает, что она найдет другого мужчину. Да, я ужасный друг, но я виню в этом проблемы маленького городка. Например, здесь почти нет ничего, что можно было бы считать забавным. И я не из тех, кому можно позволить иметь свободное время. Если я это сделаю, мои извращенные наклонности возьмут верх, и это будет просто… трагично. Для всех остальных, не для меня.

Оуэн встает, прочищая горло, и я стону. Это движется в направлении, которое я вижу за милю, но если я остановлю его, он будет дуться, как сука, и вообще будет придурком. Мне вроде как нужен мой широкий приемник на моей стороне, по крайней мере, до решающей игры.

Он хватает бокал пива и высоко поднимает его, произнося своим драматическим тоном:

— Я хочу выпить за нашего звездного квотербека, который получает все похвалы — не круто, чувак, — и за всех прекрасных дам, которые заставляют нас играть как зверей. К дьяволам!

— К дьяволам! — вторят все остальные, и я наклоняю свой бокал в его сторону, прежде чем сделать глоток.

Оуэн, наконец, садится на свое место, но он наклоняется к Рейне.

— Пчелиная матка, что ты сделаешь для меня, если мы победим?

Она приподнимает бровь, проводя по краю бокала ногтями с розовым маникюром.

— Чего ты хочешь?

— Би Джей. Если ты дашь мне это, я выиграю все игры.

Она ухмыляется.

— Может быть, если тебя призовут в НФЛ, Оуэн.

— Ты думаешь, я не смогу этого сделать?

— Тогда покажи мне, что у тебя есть.

— О, я так и сделаю, детка. На самом деле, тебе так понравится мой член, что ты можешь бросить этого неудачника Ашера ради него.

— Может быть, я так и сделаю.

Она улыбается, и, в отличие от Брианны, она не пластиковая, но все равно такая же фальшивая, как у меня. В конце концов, лицемер распознает лицемера.

Мы набрасываемся на еду — заказываем пасту, в то время как болельщицы, как обычно, довольствуются салатом. Пока я ем и наслаждаюсь юмором, я жду, когда другая туфля упадет или взорвется, или что, черт возьми, Рейна делает в подобных ситуациях. Есть причина, по которой она убедила Оуэна притащить нас всех сюда.

— Тебе не кажется, что пришло время для еще одного вызова? — беспечно спрашивает она.

Там. Причина, по которой Рейна довела до совершенства свои фальшивые улыбки и мимику. Настоящая Рейна прячется под поверхностью и незаметно играет со всеми вокруг. Откуда я знаю? Иногда я делаю то же самое. Разница в том, что она делает это по двусмысленным причинам, которые обычно не приносят ей пользы. На самом деле, все попытки, которые она предпринимала до сих пор, кажутся жестокими, но на самом деле в конечном итоге помогают ее жертвам.

В моем случае я участвую, чтобы избавиться от них, а не навредить им. Если только они не окажутся надоедливыми вредителями, а именно тогда вмешательство необходимо.

— К черту это да! — восклицает Джош, один из моих товарищей по команде. — Мне понравилось подшучивать над нашим учителем истории.

— И мне нравилось помогать. — Морган, чирлидерша, подмигивает и облизывает губы.

— Мы должны поднять это на ступеньку выше, Рей, — говорит Брианна своим слегка писклявым, гиперактивным голосом.

Прескотт, единственный присутствующий мужчина-болельщик, делает глоток своего пива.

— Иначе это станет скучным.

Я могу это понять.

Но в то же время детские выходки Рейны никогда не были моим коньком. Она усиливала их со средней школы, как будто пыталась доказать свою точку зрения. Тем не менее, мне нужно соблюдать приличия и притворяться, что я принадлежу к их святому кругу. Отчасти потому, что Оуэн становится очень раздражительным, когда я порчу ему веселье. Отчасти потому, что я не собираюсь попадать в ловушку своей головы. Последнее, что я проверял, это не очень удобное место.

— Я согласен. Нам следует немного оживить обстановку. — Рейна встречается со мной взглядом. — Ты готов к этому, Бастиан?

Я неторопливо заканчиваю жевать, пытаясь понять, почему она выделила меня из всех присутствующих. Это впервые, и я научился у лучших никогда не игнорировать такие отклонения от обыденности.

Однако я не могу понять причину этого.

— Это означает да? — она настаивает.

— Привет, Пчелиная Матка. Я думал, мы будем сексуальными партнерами. — Оуэн надувает губы, ударяя себя в грудь. — У меня черная дыра прямо в центре моего сердца

— Пас, — говорю я. — Ашер серийно убьет меня, если я подойду к тебе. Мне все еще нужна моя жизнь.

Это не ложь. Всегда такой спокойный Ашер Карсон превращается в жестокого ублюдка, когда дело доходит до Рейны, и часто избивает парней за то, что они просто неправильно смотрели на нее в старшей школе. Несмотря на то, что в настоящее время он в отъезде, если он пронюхает об этом, он ворвется обратно, как будто никогда и не уходил. Но я просто использую это как оправдание. Истинная причина? Я ни за что на свете не позволю Рейне или кому-либо еще использовать меня как пешку в своей игре. Я сын сенатора, большое вам спасибо. Мы используем людей, а не наоборот.

— Я не буду ничьим сексуальным партнером, — обращается Рейна ко мне и Оуэну, но ее внимание не отрывается от моего лица. — У меня есть для тебя вызов, если у тебя хватит смелости принять его.

— Да, полностью согласна.

Брианна гладит мою руку вверх и вниз, что, по ее мнению, соблазнительно, но на самом деле действует мне на нервы.

— Конечно, он примет это. — Оуэн выпячивает грудь.

— Наш квотербек не слабак, — восклицает Джош, и все остальные члены команды хором соглашаются.

Это закрывает его с моей стороны. Я не могу пойти против этого сейчас, не тогда, когда все члены команды принимали смелости Рейны в прошлом. Во всяком случае, они считали привилегией быть "избранными". Я смотрю на Барби, которая все еще улыбается со скрытым торжеством. Она подстроила все это так, чтобы у меня не было другого выбора, кроме как подчиниться.

— Что ты имела в виду? — спрашиваю я спокойным тоном, который я так хорошо отточил.

— Трахни кого-нибудь.

Оуэн фыркает от смеха.

— Что это за вызов? Цыпочки снимают для него свои трусики без его просьбы.

— Да, Рей, — соглашается Джош. — Он получает лучшую киску, даже не прилагая каких-либо усилий.

Я приподнимаю бровь, глядя на Рейну.

— Это действительно твой великий вызов? Трахнуть кого-нибудь?

— Не просто кто-нибудь. — Ее улыбка медленно исчезает, позволяя тени прокрасться внутрь. — Наоми.

Моя улыбка дрогнула одновременно с ее, и я надеюсь, что она восприняла это так, как будто я отражаю ее, а не что-то другое.

На ум приходят образы нежной кожи, огромных темно-карих глаз и мягких полных губ. Эти образы воспроизводят то, как она смотрела на меня снизу вверх, когда румянец пополз по ее бледной шее и щекам, делая их красными. То, как ее изящный рот отвечал на каждом повороте, как будто она делала это ради развлечения. И я не мог не представить, как наполняю эти красивые губы своим членом и наблюдаю, как она, блядь, извивается.

— Нао… кто? — спрашивает Оуэн.

— Подожди минутку. Это та азиатка, которая сегодня делала детей с Уивером на земле?

— Это та самая. — Брианна хитро улыбается. — Но она не любит делать детей. Во всяком случае, мы думаем, что она может быть девственницей.

— Вот это да. — Оуэн допивает остатки своего пива. — Сюжет, мать его, становится более запутанным.

Джош поднимает брови.

— Могу я забрать ее, пожалуйста?

Я отставляю свою тарелку.

— Почему она?

— Это было случайно, — лжет Рейна сквозь зубы.

В этом нет ничего случайного. Все, что делает Рейна, просчитано и имеет причины, о которых знает только она. Неужели она решилась на этот вызов после того, как увидела меня с Наоми ранее?

— И этой сучке нужно преподать урок. — Брианна делает глоток своего зеленого напитка. — Она думает, что она святее тебя, когда она просто неудачница.

— И она всегда возражает! — говорит Морган пронзительным драматическим голосом. — Она не уважает тех, кто выше ее по рангу.

— Я не понимаю, почему это вдруг стало моей проблемой.

Я снова пододвигаю тарелку к себе и притворяюсь, что ковыряюсь в еде, хотя едва ли что-то вижу своим затуманенным зрением. Нет, не туманно. Красный.

Как чертова кровь.

— Это значит «нет», Бастиан? — спрашивает Рейна. — Потому что я могу заставить любого другого парня сделать это. Может быть, Джош. Он, кажется, так увлечен этим.

— Да! — Джош вскакивает. — Моя фантазия о японском порно наконец-то сбудется.

Я поднимаю голову, губы поджимаются, но я медленно разжимаю их. Единственный образ, который приходит на ум, — это красивая миниатюрная женщина, которая будет разорвана на куски к концу этого пари. И если кто-то и будет разрушать, то только, это буду я. Я не буду заходить слишком далеко. Или, по крайней мере, это то, что я говорю себе.

Я вытираю рот салфеткой, встречаясь со всеми их взглядами.

— Я сделаю это. Я трахну Наоми.

Остальная часть недели проходит подозрительно хорошо. Если не считать обычных стервозных замечаний и нескольких кошачьих драк. Ладно, кошачьи бои были плодом моего воображения. Рейна получит мои метафорические яйца, если я буду драться с другими болельщицами.

Я склонна наносить удары, и это, по-видимому, более слабый удар, чем царапать и дергать за волосы. Единственная проблема — это Люси.

Я была права, что беспокоилась. Я думаю, что они переманили ее на темную сторону, и я должна выполнить какой-то ритуал вуду, чтобы вернуть ее. Не то чтобы она игнорировала меня, но она держалась на расстоянии больше, чем обычно. Она не дает мне шаблонных предложений только для того, чтобы передать самые простые вещи.

Я глушу двигатель на школьной парковке. Мы должны болеть за "тупых дьяволов" в их важной игре сегодня вечером, и Рейна, вероятно, поджарит наши задницы и бросит их Брианне и Прескотту, чтобы они пожевали, если мы опоздаем. Однако нам нужно поговорить об этом.

— Эй, Люси?

— Да? — Она смотрит в зеркало заднего вида, подкрашивая губы ярко-розовой помадой.

Ее рыжие волосы стянуты лентой, которая сочетается с черными и серебряными помпонами, которые мы будем вынуждены использовать позже. Она также наложила тонну макияжа, чтобы скрыть свои красивые веснушки, что является преступлением. Но если я скажу ей это, она скажет, что я единственная, кто считает их красивыми, поэтому я прикусываю язык.

Что касается меня, то я надела свою облегающую форму черлидерши и оставила волосы распущенными. Я накрасила губы черной помадой, потому что, эй, это сочетается с темой "Черных дьяволов". Или, по крайней мере, они так подумают.

Я смотрю в лицо своей подруги.

— Поговори со мной.

— О чем? — Она все еще слишком занята помадой.

— О том, почему ты изменилась.

— Я не изменилась.

— Да, ты изменилась. Ты сама не своя с тех пор, как стал членом клуба тайного общества Рейны, которые, по слухам, лучшие друзья сатаны.

Помада остается висеть в воздухе, пока она смотрит на меня.

— Только потому, что ты ненавидишь Рейну и команду, это не значит, что я тоже. Я думала, мы договорились об этом, Нао.

— Мы договорились. Ты можешь сколько угодно поклоняться ее фальшивому алтарю с ослепительным блеском, но я просто чувствую, что ты… не та.

— Так и есть. Ты уверена, что не ревнуешь?

— К пчелиной матке и ее сатанинскому блестящему алтарю? Ни за что.

Она смеется, ударяя меня по плечу своим.

— Ты такая забавная.

— Протестую. Саркастично.

— Забавно, — повторяет она. — Я бы хотела, чтобы другие знали о твоем чувстве юмора.

— Чтобы они подавились этим? — Я задыхаюсь в притворной реакции. — Я не знала, что у тебя такая сильная неприязнь к ним, Люси.

— Да, ну, Бри все еще говорит обидные вещи без фильтра.

— Тогда она будет первой обычной сукой, которая подавится моим чувством юмора. Поняла. Мне нужно будет увеличить дозировку этого лекарства.

Я приподнимаю бровь.

— А как насчет Прескотта?

Она крепче сжимает губную помаду, хотя уже покончила с ней.

— Ч-что насчет него?

— Ты просто заикалась, Люси.

— Нет, я этого не делала.

— Да, ты это сделала. Если одно его имя заставляет тебя нервничать, как насчет всех этих свиданий в Гриль-баре?

— Это не было рандеву. Мы пошли с командой и футбольной командой. Мои губы дергаются при упоминании последнего. После того инцидента с их глупым квотербеком все они улюлюкают и воют всякий раз, когда я оказываюсь поблизости. Они все обращают на меня внимание, кроме самого мудака. Не то чтобы я этого хотела, и я совершенно не думаю о его твердом теле, прижимающемся к моему ночью. Или днем, когда я украдкой поглядываю на него, пока он тренируется.

Ладно, сейчас не время для фантазий о Себастьяне. Подожди. Нет. Это не фантазии. Просто нежелательные мысли.

— Лги сколько хочешь, Люси, но все, что я вижу, это твои сердечные глаза, когда ты смотришь на Прескотта.

— Прекрати. — Она краснеет до глубокого розового оттенка, глядя на свои ногти. — Он даже не знает о моем существовании.

— Конечно, он знает, и нет, он совершенно не гей, как намекал придурок Питер в разговорах в раздевалке.

— Я… знаю это.

— Откуда ты это знаешь?

— Я просто знаю. Но факт остается фактом, я для него никто.

— Тогда это его гребаная потеря, а не твоя.

Она смотрит на меня из-под ресниц и слегка улыбается.

— Как ты это делаешь, Нао?

— Делаю что?

— Остаёшься такой невозмутимой, как будто мир не заслуживает твоего времени.

— Потому что это так. Чем меньше ты паришься, тем меньше ты привязан и тем свободнее твой разум.

— Но разве ты не закончишь тем, что…Я не знаю, останешься одна?

— Эй, грубиянка! Что плохого в том, чтобы быть одной? Это лучше, чем целовать чью-то задницу и сосать чужое барахло.

— Я надеюсь, что однажды ты влюбишься.

— Во-первых, как ты смеешь? Во-вторых, я оставлю все это дерьмо Hallmark тебе.

— Это может быть уровень HBO, а не Hallmark.

Она подмигивает, и мы оба фыркаем от смеха, прежде чем выйти.

Я делаю глоток своего "Ред Булла". Так что я знаю, что это вредно для здоровья и весь этот джаз, но мне нужна дополнительная энергия перед каждым выступлением. Если бы наша собственная пчелиная матка или тренер узнали об этом, они, вероятно, рассказали бы маме, и это привело бы к драме, которая мне не нужна в моих хрупких отношениях с ней.

Я выбрасываю банку в мусорное ведро, прежде чем мы проходим через задний выход стадиона к раздевалке команды. Это шум движений и людей за кулисами. Некоторые из самых эффектных чирлидеров — включая Брианну, конечно, — поют или бормочут какую-то вудуистскую чушь.

Рейна перекидывает свою длинную ногу через плечо Прескотта, когда он сгибает руку. Он симпатичный, с высоким, мускулистым телом. Его оливковая кожа и светло-голубые глаза в сочетании с черными волосами и густыми бровями придают ему ближневосточный вид, который заставил Люси влюбиться по уши. Я думаю, что ее увлечение началось еще в старших классах, но она так хорошо это скрывала, что я узнала об этом только недавно, когда застукала ее за записью в дневнике о том, что она мечтает завести с ним детей.

Когда я столкнулась с ней по этому поводу и сказал ей признаться ему, куриное дерьмо действительно собралось с духом и почти сделало это. Но потом, однажды во время обеда, Питер подначивал Прескотта насчет того, не гей ли он, но тот сказал, что просто не заинтересован в свиданиях. Излишне говорить, что моя лучшая подруга вернулась к своему маленькому пузырю и отказалась даже снова поднимать эту тему. Люси почти так же хорошо умеет прятаться, как и я. Почти. Единственная разница в том, что меня не поймают. И я чертовски уверен, что не веду дневник.

Разве мои письма к Акире можно считать таковыми?

Люси опускает голову при виде сцены между Рейной и Прескоттом и идет потягиваться.

— Она ему не нравится, — шепчу я, стоя рядом с ней.

— Я знаю это.

— Я имею в виду, представь, что наша собственная пчелиная матка действительно интересуется кем-то, кроме себя? Разве это не было бы чудом?

— Нао, — шипит она, чтобы я остановился. — У Рейны есть жених.

Она действительно поражена нашим капитаном.

Чье-то присутствие подкрадывается ко мне, и когда я поднимаю глаза, то встречаюсь со злобным взглядом Брианны.

— Если это не иммигрант, то ты не опаздываешь?

Я закатываю глаза.

— Я здесь родилась

— О, так твоя мама — иммигрантка. Трудно уследить за всеми вами, люди, приходящими сюда.

Я кривлю губы, но держу их закрытыми, потому что все, что я сейчас скажу, будет просто неправильно понято. Поэтому я стараюсь пройти мимо нее.

Бри протягивает руку.

— Я еще не закончила разговор.

— Ну, так и есть. Если тебе есть что еще сказать, ты можешь взять это и засунуть в свою расистскую, ксенофобскую задницу.

— Ксено что?

— О, мне очень жаль. Было ли это слово слишком трудным для тебя? Погугли это или попроси своего папочку дать больше денег декану, чтобы он объяснил тебе это после того, как я подам заявление о расовой дискриминации.

И с этими словами я поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Я не дура! — Пронзительный голос Брианны эхом отдается у меня за спиной.

— Да, конечно. Я тебе верю, — издеваюсь я, не глядя на нее. — Удачи в убеждении всех остальных.

— Шлюха! После сегодняшнего вечера ты больше не будешь болтать языком. — Я останавливаюсь и оборачиваюсь.

В то же время Рейна и Прескотт, которые смотрели шоу вместе со всеми остальными, приближаются к Бри.

Второй капитан смотрит на своего собственного Люцифера — Рейну, и ее губы дрожат от явного разочарования.

— Она назвала меня глупой.

Рейна качает головой, и вот так просто тема исчезает, как будто ее никогда и не было.

Я смотрю на них, пытаясь расшифровать то, что только что произошло, но Рейна хлопает в ладоши, привлекая всеобщее внимание.

— Пришло время выйти туда и показать им, что такое Дьяволы. Никому не разрешается дышать до конца игры. Никаких ошибок, никакой сутулости и расслабленности.

Она кладет руку посередине, и все остальные следуют ее примеру, включая Люси и меня.

Рейна кричит:

— Чёрные

— Дьяволы! — кричим мы все в ответ, прежде чем разорвать круг.

Затем мы выходим на улицу и аплодируем перед более чем тридцатью тысячами зрителей, которые пришли посмотреть, как классические соперники сражаются друг с другом. Огни пятничного вечера ослепляют, и вся фан-зона черно-белая, когда воздушные шары тех же цветов взлетают в небо.

Громкая поп-музыка гремит в воздухе, когда мужчины из группы поддержки танцуют брейк-данс. Вскоре после этого мы выстраиваемся в центре поля. Фанаты сходят с ума от нашей вступительной программы, все точно и идеально, как хочет Рейна. А потом она заканчивает это на вершине пирамиды с широкой улыбкой на губах, когда позади нас взрывается фейерверк, как будто мы на каком-то концерте.

Я? Я бы предпочла спокойно слушать свою рок-музыку, большое вам спасибо. Но, эй, с другой стороны, Рейна отстанет от нас после этого выступления. Серебряные гребаные накладки.

После того, как мы закончили с нашей рутиной, мы прыгаем и кружимся ко входу, откуда выходят игроки. Наш талисман, панда с вилами, сражается с талисманом Рыцарей, чем-то вроде лошади. Сначала Рыцари выходят среди своих болельщиц, а затем наступает очередь нашей команды. Они бульдозером прорываются сквозь большой баннер с логотипом команды, возглавляемые квотербеком под номером десять и крайним защитником под номером семнадцать. Все они одеты в черно-белую униформу и шлемы, а под глазами у них размазаны черные линии.

Я сглатываю, притворяясь, что пот, собирающийся у меня между бровей, вызван усталостью, а не тем фактом, что я слишком сильно сосредотачиваюсь на определенной цифре десять.

Игроки издают много криков и воя, их боевые кличи наполняют воздух.

Но не Себастьян.

Дымка застилает его напряженные глаза, видимые через отверстие в шлеме. Как будто он находится в другой зоне, и никто не может до него дотянуться. Или прикоснуться к нему. Эта его сторона всегда намекала на то, кем он является, больше, чем образ, который он навязывает всем, чтобы они поверили, что он внук хорошего сенатора. Здесь нет ничего хорошего.

Его взгляд останавливается на мне. Это длится всего долю секунды, но он пронзает меня насквозь, как будто я игра, в которой он намерен победить сегодня вечером.

Его губы изгибаются в сторону, и я клянусь, что вижу нечто похожее на волчью ухмылку, прежде чем его глаза тактично ускользают от моих.

Я сопротивляюсь желанию оглянуться назад на случай, если у него был этот вуду зрительный контакт с кем-то еще. Но где-то в глубине души я знаю, я просто знаю, что это было направлено на меня.

Какого черта?

Мы возвращаемся к боковой линии, чтобы поболеть за них во время игры. И хотя я обычно ненавижу эту часть, сегодняшняя игра действительно напряженная. "Рыцари" не сдаются, и наша команда едва удерживает лидерство.

Болельщики сходят с ума, когда Оуэн забивает. Прескотт подбрасывает в воздух сначала Рейну, а затем Брианну в качестве формы празднования. Мы остаемся начеку, подбадриваем и выполняем нашу обычную рутину в перерыве. Это утомительно, но адреналин бурлит в нас. Энергия, волнами исходящая от поля, одновременно опьяняет и вызывает привыкание.

Ближе к концу игры мы проигрываем, но есть шанс переломить ситуацию и победить.

Себастьян передает мяч Оуэну, который отбрасывает его назад, как только квотербек освобождается. Затем капитан "Дьяволов" бежит размытым движением, как будто он невесом. Радостные крики становятся все громче и громче, и я ловлю себя на том, что сжимаю кулаки в дурацких помпонах. Один из игроков "Найтс" пытается повалить Себастьяна на землю, и он теряет равновесие под коллективное оханье, доносящееся из толпы. Но прежде чем остальные набрасываются на него, он выскальзывает из-под игрока и бежит на полной скорости, пока не забивает.

Толпа и болельщицы сходят с ума, и даже наш талисман танцует перед лицом другого. Тренер кричит во всю глотку, когда игроки погребают Себастьяна под собой. Это множество праздников, танцев и громкой музыки. Мое сердце колотится, и я едва успеваю за рутиной. Вскоре после этого время истекает, и судьи сигнализируют об окончании игры.

Дьяволы несут Себастьяна на своих плечах, и несколько средств массовой информации пытаются получить эксклюзивное интервью со звездой вечера. Вот тогда я понимаю, что у меня на глазах стоят слезы. Я была так взволнована, что не заметила, как увлеклась этой дурацкой игрой. Я вытираю их тыльной стороной ладони, потому что, если кто-нибудь обвинит меня в том, что я плачу, я перережу ему горло. И я совершенно не собираюсь глазеть на квотербека сегодня вечером.

Репортер спрашивает Себастьяна о причине его энергии, когда мы проходим мимо них, направляясь в нашу раздевалку. Это происходит так быстро, что я даже не замечаю, как это происходит.

В один момент я иду, а в следующий Себастьян оборачивается, хватает меня за талию и притягивает к себе.

— Причина в ней, — говорит он, а затем его губы встречаются с моими.

Себастьян целует меня. Его губы на моих. Его рот прижат к моему разинутому рту. Это совсем не то, что я себе представляла. Я думала, что его губы будут жесткими, может быть, сделанными из гранита, как и все остальное в нем, но они на удивление мягкие — даже нежные.

По крайней мере, поначалу.

Я настолько застигнута врасплох, что делаю единственное, чего не делала с тех пор, как была маленькой девочкой, и кровь лилась вокруг меня. Я остаюсь неподвижной.

Если уж на то пошло, я обмякаю рядом с ним, когда он покусывает мою нижнюю губу, требуя доступа в мой рот. И это категорическое требование, как будто он имеет право целовать меня, и имеет целую вечность.

Жар его тела, прижатого к моему, и сильный аромат его одеколона вызывают головокружение. И не в хорошем смысле. Но в большей степени «я теряю контроль и проскальзываю через лазейку».

Когда я держу рот закрытым, он прикусывает чувствительную плоть моей губы. Резкое движение почти разрывает кожу и высасывает мою кровь, чтобы он мог пососать ее.

Наслаждайся этим.

Атакуйте ее.

Я открываюсь, вздрогнув, в равной мере из-за его действий и моей реакции. Себастьян не замедляется, не делает передышки и использует возможность погрузить свой язык внутрь.

Если я думала, что его губы были нежными, я беру свои слова обратно. Они так же безжалостны, как и все остальное в нем. Он целуется так, как будто играет, проламывая мою оборону, пользуясь возможностью и забивая, снова и снова.

Он не только целуется, он хочет поглотить меня. Чтобы нарисовать черные звезды посреди ярких белых огней. Его язык опустошает мой рот, пока в мои горящие легкие не попадает воздух. Пока я не начинаю хрипеть, молча умоляя и умоляя.

Для чего, я понятия не имею.

Всего за долю секунды его хватка на моей талии — единственное, что удерживает меня на ногах.

Как будто чужеродная сущность вселилась в мое тело, и я впала в транс. Отчасти потому, что я хочу покончить с этим, а отчасти потому, что я никогда не хочу, чтобы это заканчивалось.

Две грани сталкиваются и цепляются друг за друга, создавая удушающее напряжение в пределах моего сморщенного сердца. Меня никогда так не трогали, как будто меня могли проглотить целиком в любую секунду. Как будто его большие сильные руки могли держать мое лицо — и другие части меня — в заложниках. Как будто его тело могло легко пересилить мое и заставить меня подчиниться.

И самое страшное — это не путаница, сопровождающая эти мысли. Это острое покалывание у меня между ног. Это опускание моего живота соответствует его сводящему с ума ритму.

Кажется, что прошли часы, когда он отпускает мои губы, между нами остается небольшая дорожка слюны, когда он отстраняется. Странный звук эхом разносится в воздухе, и я понимаю, что он мой. Его тропические глаза цепляют меня во второй раз за сегодняшний вечер, только на этот раз маска, которую он всегда носит, не скрывает огонь в них.

Как фейерверк.

Или, может быть, вулкан. В любом случае, это на грани извержения, и я не хочу быть там, когда это произойдет. Я не хочу быть свидетелем того момента, когда идеальная звезда на самом деле покажет миру, что он, в конце концов, не так уж и совершенен.

И все же я нахожусь в плену силы его присутствия, очарованная мельчайшими деталями. Нравится, как пот стекает по его лицу, придавая ему ауру воина. То, как черная линия оттеняет цвет его глаз. Или как его пряный аромат по-мужски смешивается с потом. Даже несовершенства его влажных волос, которые беспорядочно падают на лоб, выглядят безупречно. Себастьян быстро отводит свое внимание в сторону, и именно тогда я поражаюсь тому факту, что он только что поцеловал меня на камеру.

Блядь.

Репортер что-то говорит, но это просачивается сквозь мои гудящие уши. Не только потому, что меня охватывает смущение, но и больше из-за того, что я застигнута врасплох. Что я не предвидела надвигающейся ситуации и не могла действовать соответствующим образом.

Себастьян не отпускает меня, и я не сопротивляюсь. Во-первых, я все еще в каком-то тумане. Во-вторых, это привлекло бы ко мне еще больше нежелательного внимания. В-третьих, бесполезно сравнивать его силу с моей.

Пока я жду, когда репортер уйдет, я не могу не вдыхать его запах в свои изголодавшиеся легкие. Верхние ноты: бергамот, перец и амбра. Смешанный с потом от игры, он пахнет как боец. Я не могу не представлять, как он сокрушает кого-то на своем пути.

Или я.

Мое сердце сжимается от этой мысли, и я быстро запихиваю ее туда, откуда она пришла. Но это не проходит полностью. Он остается там, медля, выжидая своего часа и дразня меня бесконечными вариантами. И теперь, я думаю, у меня серьезные проблемы, из-за этого аромата? Да, я не думаю, что смогу стереть его из своей памяти в ближайшее время.

Репортер, наконец, уходит с понимающей ухмылкой в нашу сторону, но хватка Себастьяна на моей талии не ослабевает. Во всяком случае, он затягивает ее еще сильнее, пока я не морщусь.

— Что, черт возьми, ты думаешь, ты делаешь? — шиплю я, наконец-то избавляясь от заклинания, которое только что наложил на меня его запах.

Его глаза мерцают в свете ламп, как будто он получает удовольствие от любого шоу, которое устраивает.

— Какую часть? Целовать тебя? Или делать это публично?

— Оба!

— Почему? Ты бы предпочла, чтобы я сделал это наедине? — Его большой палец гладит обнаженную кожу над моей юбкой, задевая линию моего живота. Нежное ощущение расцветает внизу моего живота с каждой лаской. — Я могу позаботиться об этом.

— Я не хочу, чтобы ты заботился ни о чем, кроме того, чтобы оставить меня, черт возьми, в покое.

Я хлопаю его обеими руками по груди, чтобы оттолкнуть, но с таким же успехом он мог бы быть буйволом. Опасный человек с пограничными проблемами, потому что он воспринимает это как приглашение продвинуться дальше в мое пространство.

Его грудь создает трение о мою грудь, которое я хочу игнорировать, но я не могу справиться с растущим напряжением в животе. Нас разделяют его футбольная форма и мой спортивный бюстгальтер и топ, и все же, как будто его обнаженная кожа трется о мои соски, стимулируя их, доводя до пика и пересекая черту невозврата.

— Но я не хочу. — Слова слетают с его греховно пропорциональных губ с соблазнительным изгибом.

— Что значит, ты не хочешь?

— Я не хочу отпускать тебя, Наоми. Мне здесь даже нравится. Вот так.

— Ну, я не знаю.

— Ложь — это твой защитный механизм?

— Оставь меня в покое, прежде чем ты встретишься с моим настоящим защитным механизмом.

— И что же это?

— Я лучше покажу тебе.

Я поднимаю колено, чтобы ударить его по яйцам, но его рефлекс быстрее моих. Его большая ладонь почти охватывает мое бедро, и он обхватывает ее своей и позиционирует так, что кажется, будто я трахаю его на публике.

Если моя попытка нападения и смущает его, он не показывает этого, улыбаясь своей фальшивой улыбкой. Как какой-нибудь модный политик перед камерами.

— Сейчас, Наоми. Если мы хотим иметь здоровые отношения, в них не должно быть никакого насилия. Или же… это тот тип насилия, с которым мы оба согласны.

Я усмехаюсь, пытаясь вывернуться, но снова безрезультатно.

— Конечно, ты бы так и сделал.

— Я богат, красив и звезда. О, я тоже из престижной семьи. Что во мне может не нравиться?

— Все, что ты только что упомянул. О, и твое высокомерие — вишенка на торте. Извините, что разбиваю это на куски, но я общаюсь с придурками. В следующий раз повезет больше.

Он хихикает, звук на удивление беззаботный по сравнению с его поведением.

— А ты забавная.

— Нет, я немного стервозная. Спроси своих подружек, Рейну и Брианну, и они расскажут тебе подробности.

— Я бы предпочел спросить тебя. Завтра пойдём на ужин?

— В похоронном бюро, прежде чем тебя кремируют?

— Или просто где-нибудь в хорошем месте, где нам не нужно беспокоиться о мертвых людях.

Он говорит спокойно, ухмылка тронула его губы, и, похоже, он совершенно не замечает моего чувства сарказма, которое обычно срабатывает, отпугивая людей.

— Я не уверена, пошутил ты или нет, но я только что намекнула, что ты мне не интересен.

— Нет, ты намекнула, что я высокомерен и что ты ненавидишь все качества, которые я упомянул о себе.

— Хорошо, тогда я говорю тебе сейчас, что я не заинтересована по причинам, упомянутым выше.

— Так давай забудем о них.

— Что?

— Забудь о прошлом и о том, кто я такой. У вас есть какие-либо возражения в противном случае?

— Я не могу просто забыть это

— Ты можешь притвориться.

— Так не работает. Твоё имя, лицо и положение в колледже — вот что определяет тебя.

Его челюсть сжимается.

— А что определяет тебя, Наоми?

— Это ты мне скажи. Разве не ты тот, кто поцеловал меня, а потом хотел пригласить меня на ужин, как какой-то любящий член? Мы никогда толком не разговаривали, пока ты не повалил меня на землю несколько дней назад, так что я могу поверить, что ты меня разыгрываешь.

— Или, может быть, я просто интересуюсь тобой.

— О, пожалуйста. Назови хоть что-нибудь, что ты знаешь обо мне.

Он продолжает молчать.

— У тебя ничего нет? Я так и думала. Иди поиграй в эту игру с кем- нибудь другим, потому что у меня нет времени на это…

— Ты ненавидишь быть чирлидером и устраиваешь истерику под солнцем, чтобы тебя выгнали из команды. Однако декан и тренер удерживают тебя из-за чеков, которые твоя мама выписывает в колледж. Ты была воспитана матерью-одиночкой японского происхождения, и у тебя есть склонность к пассивной агрессивности и откровенной агрессивности, когда речь идет о твоей расе. Ты используешь сарказм и самоосуждени в качестве защитного механизма, но плохо реагируешь, когда эта тактика направлена против тебя. Ты едва улыбаешься, потому что тебе нравится злиться на мир и всех в нем, и ты предпочитаешь быть асоциальным чудачкой, а не надевать маску. Иногда на уроках ты носишь очки в черной оправе, которые делают тебя похожей на очаровательного ботаника. О, и ты слушаете хард-рок на такой громкости, которая в будущем повредит твои уши.

Мои губы приоткрываются, когда я смотрю на него. Таким образом, он мог бы знать все это обо мне. Не тогда, когда мы почти не общались.

Черт, я сомневаюсь, что он помнит, когда мы впервые встретились официально — или неофициально, или как там еще.

— И что? — Он ухмыляется. — Как я справился?

— Ты ждешь счета? Если так, то это буква F.

— Опять врешь, хотя на тебя это явно произвело впечатление. О, и ты сейчас слегка дрожишь.

Я все еще прижимаюсь к нему, проклиная свою непроизвольную реакцию тела.

— Теперь я знаю, кто ты на самом деле, — говорит он.

— И кто же я

— Цундэрэ.

— Что?

— Это означает кого-то, кому жарко и холодно. Жестокий снаружи, несмотря на мягкость внутри.

— Я знаю, что значит Цундэрэ, и я, черт возьми, не персонаж аниме.

— Я подтвержу это завтра за ужином. Он подносит мою руку к своему рту и касается губами моей кожи, которая мгновенно краснеет.

Я всегда хвалила себя за то, что была выше эмоций или, по крайней мере, не показывала их. Но прямо сейчас, кажется, что я открытая книга перед Себастьяном.

Он, наконец, отпускает меня, его твердое, теплое тело покидает мое, когда он поворачивается, а затем уходит.

— Меня там не будет! — кричу я ему вслед.

— Увидимся завтра, Цундэрэ, — отвечает он, не глядя на меня.

Я остаюсь там, кипя и кипя от тысячи различных эмоций, которые я не могу сдержать. Самое заметное из всех — странное возбуждение. Тип, который чувствует себя неправильным и правильным одновременно.

Мои ноги дрожат, когда я направляюсь к парковке. Хаос и бесконечные звуки со стадиона гудят у меня в затылке с непрерывностью гудящего землетрясения. Я прислоняюсь к дверце своей машины, рука дрожит, когда я открываю ее. Оказавшись внутри, я сжимаю руль так, что побелели костяшки пальцев, мой пустой взгляд проецируется на полупустую парковку.

Это… только что произошло? С Себастьяном, не так ли?

Да, хорошо, так что у меня была какая-то нездоровая привязанность к нему с тех пор, как я его узнала Я виню в этом свои молодые, незрелые подростковые гормоны. Но я никогда не действовала в соответствии с этим, никогда не смотрела на него — по крайней мере, не тогда, когда он обращал на меня внимание, — флиртовала с ним или проявляла свой интерес. Потому что, в отличие от идиота-подростка, которым я была, теперь я понимаю, что кто-то вроде Себастьяна Уивера не предназначен для меня. Дело не в том, что он не в моей лиге, но он поверхностный тип — привет, квотербек, богатый и происходящий из рода политиков?

Я тоже поверхностна, потому что когда-то давным-давно позволила ему уколоть мое черное сердце. Это был единственный укол, знаете, как игла, которую ты едва чувствуешь, но точно так же, как игла, которая распространила химическое вещество внутри, и теперь я не могу вывести его из своего кровотока.

Вообще-то, я могу. Я ждала окончания колледжа, чтобы мы могли пойти разными путями в жизни. Он станет преемником в череде политиков или будет призван в НФЛ, а я перееду в Японию, чтобы выбить Акиру из колеи, а затем убедить его приехать сюда, чтобы мы могли устроить хаос. Суть в том, что Себастьян никогда не должен был замечать меня, не тогда, когда у него бесчисленное множество девушек, включая чирлидерш, которые делают кукол вуду, чтобы привлечь его внимание. Но он не целовал их на камеру. Он не схватил их, не удерживал и не прижимал к своему оружию в виде тела.

Я провожу подушечками пальцев по измятому плюшу своих губ, и внезапная дрожь пробегает по моему позвоночнику. Разрушительные образы вторгаются в мой разум. Образы его обнаженного торса, прижимающегося к моему, когда его язык овладевает мной, а его сильные руки притягивают меня ближе — Мой телефон жужжит в сумке, и я, вздрогнув, разжимаю губы, а затем вздыхаю, когда нахожу сообщение от моего лучшего друга.

Люси: Хочешь потусоваться с нами у Рейны?

Наоми: Я бы предпочла поклоняться у настоящего алтаря сатаны.

Люси: Давай, Нао. Все будут там, чтобы отпраздновать победу.

Все, включая Себастьяна?

Я качаю головой. Почему это имеет значение?

Наоми: Еще одна причина, по которой я не должна быть там.

Люси: Но это будет весело.

Наоми: Мое представление о веселье разрушает их представление, поэтому я сомневаюсь, что они хотят, чтобы я была там. Иди на вечеринку и пофлиртуй с Прескоттом, Люси.

Она посылает в ответ японский плачущий смайлик, и я ухмыляюсь. С тех пор как я раскрыла свою ботаническую сторону и познакомила ее с ними, теперь она использует только их.

Я собираюсь спрятать свой телефон, когда он загорается звонком с неизвестного номера. Моя рука дрожит, хотя я догадываюсь, кто бы это мог быть.

Сделав глубокий вдох, я отвечаю:

— Здравствуйте.

— Мисс Наоми Честер?

— Это я.

— Это частный детектив Коллинз. Вы звонили моему помощнику сегодня утром, чтобы назначить встречу.

— Да.

— Вы сейчас свободны?

— Сейчас?

— Если это невозможно, мы можем встретиться в понедельник. Но, судя по тому, что вы сказали моему помощнику, это срочно.

— Так и есть. — Я смотрю на часы, затем вздыхаю. — Давайте встретимся сейчас. Я бы предпочла не обращаться в ваше агентство.

И оставить след, по которому мама сможет проследить.

— Я понимаю. Вы знаете закусочную под названием «Трейси», которая находится напротив заправочной станции?

— Да. Я буду там через полчаса.

— Тогда до встречи, мисс Честер.

Линия обрывается, но мне требуется несколько секунд, чтобы опустить руку.

Залезая в сумку, я достаю толстовку большого размера, затем надеваю ее так, чтобы она закрывала мою форму болельщиков. На ней все еще есть логотип Black Devils спереди, но это лучше, чем идти на встречу с частным детективом, одетой как старшеклассница, влюбленная в самого популярного парня.

Со вздохом я включаю Rammstein из своей автомобильной стереосистемы и начинаю движение к намеченному месту. Несколько автомобилей сигналят, а студенты колледжа танцуют вокруг кампуса, празднуя победу. Поэтому я решила пойти другим путем. Тот, который более пустынен. Вот тогда-то я и замечаю, что что-то не так. Я уже несколько раз проезжала по этому пути, в основном, когда в кампусе проходят напряженные мероприятия, как сегодня вечером. Но это первый раз, когда было почти совсем темно, за исключением нескольких огней, разбросанных далеко друг от друга. Я в основном полагаюсь на свои фары, когда еду по дороге, параллельной знаменитому лесу Блэквуда. Тот, где встречаются гангстеры и находят тела. В основном это слухи, но я верю им до чертиков в этой кромешной тьме, которая напоминает сцену из одного из моих любимых сериалов о настоящих преступлениях. Слабый свет в зеркале заднего вида привлекает мое внимание, и я щурюсь. Он не такой яркий, как мои фары, и водитель чего-то похожего на фургон темного цвета не пытается перестроиться, хотя я еду медленно, а слева от меня пустая полоса.

Это может быть темнота или лес, окружающий меня с обеих сторон, но мой уровень паранойи взлетает, как мстительная сука.

Я жму на газ, чтобы разогнаться, и фургон позади меня подстраивается под мой темп.

Святой Иисус и все ангелы.

Они преследуют меня. Это не я на самом деле схожу с ума и переигрываю. Там стоит темный фургон с тусклыми фарами, который соответствует моей скорости и не меняет полосу движения.

Я рассуждаю здраво, что это может быть пожилой человек, который не знаком с дорогами Блэквуда. Но в каком мире старики ездят на черных фургонах, созданных для зловещих целей?

Моя голова наполняется образами похищенных девушек и секс-торговли, и, черт возьми, я думаю, что меня сейчас вырвет. Громкая музыка барабанит в моей голове синхронно с бьющимся сердцем, и я ставлю ее на паузу. Я действительно не хочу, чтобы мой любимый металл ассоциировался с моментом моего похищения.

Я жму на газ, разгоняя машину до бешеной скорости, не заботясь о том, что мое зрение ограничено и я могу врезаться во что угодно. Я поворачиваю машину на другую полосу, и, конечно же, фургон следует за мной. Ладно, чуваки-похитители. Я не из тех, с кем можно связываться. Если бы они хоть немного знали меня, то не осмелились бы приблизиться ко мне. Я бы сражалась не на жизнь, а на смерть. Или, по крайней мере, так я подбадриваю себя. Но в реальности? Возможно, у меня не будет шанса сразиться.

Я продолжаю время от времени украдкой поглядывать на фургон, мое сердце колотится, а руки потеют. Мои ноги дрожат, и я заставляю их оставаться неподвижными, иначе я стану причиной собственной гибели.

Мне не требуется много времени, чтобы добраться до заправочной станции, напротив которой находится старая закусочная. Машина все еще у меня на хвосте, и теперь, когда стало больше света, я замечаю, что она вся черная. Даже его окна затемнены, загораживая мне обзор того, кто внутри. Это действительно похитители. Мой взгляд блуждает по окружающему, пытаясь найти кого-нибудь, к кому можно обратиться за помощью. Полицейский участок находится далеко отсюда, и если я поеду туда, у меня такое чувство, что они сделают свой ход прежде, чем я доберусь до него. В моих лихорадочных поисках мой взгляд натыкается на мужчину, выходящего из машины перед закусочной.

Частный детектив.

Я сигналю ему фарами, и он оборачивается. Хотя я не могу разглядеть его черты, он высокий, идеально одетый в черную рубашку и брюки. Он кивает мне, и я разворачиваю машину к нему в своей поспешной попытке добраться до него. Я с визгом останавливаю свою машину позади его и смотрю в зеркало заднего вида, мои губы приоткрываются.

Там никого нет.

Фургона, который следовал за мной по лесной дороге сюда, там нет.

Я моргаю несколько раз, и, конечно же, его действительно нет, и он исчез, как будто его никогда и не было. Раздается стук в мое окно, и я вздрагиваю, прежде чем узнаю телосложение частного детектива.

Глубоко вздохнув, я беру себя в руки, дрожащей рукой беру свою сумку и выхожу из машины.

Я впервые хорошо смотрю на частного детектива, и он совсем не такой, как я ожидала. Во-первых, он азиат, как и я, и обладает сильными, харизматичными чертами лица. Его глаза черные и пронзительные, а двойные веки, качество, редкое для тех из нас, кто имеет западноазиатское происхождение, придают его взгляду опущенность.

Его лицо суровое и резкое, с носом, который так же естественно высок, как и его скулы. И не только это, но у него длинные густые волосы цвета чернил. Сейчас они собраны в низкий хвост, но если бы они были распущены, то доходили бы ему до плеч. По телефону он казался молодым, но я никогда не думала, что он будет таким молодым. Я ожидала, что ему будет за сорок или пятьдесят, но он едва выглядит на тридцать.

— Мисс Честер? — спрашивает он с безупречным американским акцентом, протягивая руку.

Я крепко пожимаю ее.

— Э-э… да.

Перестань пялиться на мужчину, Нао.

Должно быть, это из-за недавней погони у меня помутился рассудок.

Он указывает на дверь закусочной.

— Ты идёшь?

— Конечно. — Я глубоко вздыхаю, прежде чем последовать за ним внутрь.

В "Трейси" почти нет посетителей, несмотря на то, что сегодня вечер пятницы. Отчасти потому, что футбольные фанаты этого города празднуют в Гриль-баре, а отчасти потому, что этот ресторан почти не работает. Его декор напоминает фотографии девяностых годов, которые я видела в маминых альбомах, а черная кожа кабинок местами потрескалась. На столах какие-то рисунки, похожие на те, что можно найти на школьных партах, а освещение почти отсутствует. Официантка, женщина средних лет с убийственными бровями, ведет нас к кабинке в глубине зала.

Детектив заказывает омарис, не заглядывая в меню. Ха. У них здесь это есть? Это блюдо напоминает мне о моем детстве, когда мама постоянно готовила его для нас.

— Мне только содовую, — говорю я официантке.

— Я понимаю, почему ты не хотела встречаться сегодня вечером, — говорит детектив и, увидев мое ошеломленное выражение лица, указывает на мою толстовку. — Черные дьяволы.

— Нет, поверь мне. Мне плевать на этих придурков. Я просто ношу их толстовки, потому что мы получаем их бесплатно в кампусе.

Тебе, черт возьми, было не все равно, когда Себастьян забил сегодня вечером.

Убирайся из моей головы!

Я делаю глоток воды и улыбаюсь.

— Мне следует называть вас мистер Коллинз?

— Это заставило бы меня почувствовать себя стариком. Зовите меня Кай.

Чёрт побери. Имена красивых людей так же завораживают, как и они сами. — Приятно познакомиться, Кай. Это по-японски?

— Да.

— Вау. Какое совпадение. У меня тоже японское происхождение. По крайней мере, со стороны моей мамы. Как ты пишешь Кай кандзи?

— Характер океана.

— Это так круто. Мое написана персонажами честными и красивыми.

Его ониксовые глаза смягчаются улыбкой.

— Так о чем вы хотели поговорить, мисс Честер?

— Просто Наоми. — Мисс Честер — это мама в моей голове.

— Какая у тебя ко мне просьба, Наоми?

Я переплетаю пальцы, затем отпускаю их и глотаю еще воды, позволяя прохладной жидкости успокоить мое горло. Говорить об этом с совершенно незнакомым человеком сложнее, чем я думал.

— Я… э-э… я хочу найти своего отца, — выпаливаю я последнюю часть.

— Когда ты видела его в последний раз?

— Я никогда его не видела. — Мой голос едва громче шепота. — Меня родила мать-одиночка и я никогда не встречалась со своим отцом.

Признание повисло между нами в густом воздухе. Но прежде чем Кай успевает что-либо сказать, возвращается официантка с нашими заказами. Я прочищаю горло, чтобы освободить образовавшийся там узел. Я всегда чувствую себя отвергнутой маленькой девочкой в День отца в школе, когда говорю или думаю о своем отце. Глупо, но я знаю, что он может быть намного хуже, чем я рисовала его в своих девичьих мечтах, но потребность найти его никогда не уменьшалась. На самом деле, с годами оно росло, пока я больше не смогла его игнорировать.

Официантка исчезает с еще одной улыбкой. Кай разрезает свой омурис пополам и начинает есть с неторопливым изяществом. То, как он выбирает порции и пережевывает, настолько изысканно и элегантно, что я испытываю странное удовлетворение, просто наблюдая, как он проглатывает свою еду.

— Что ты знаешь о своем отце?

— Мама отказывается говорить мне что-либо, кроме того, что нам лучше без него.

— Я полагаю, ты не согласна?

— Конечно. Иначе меня бы здесь не было.

Он проглатывает еще кусочек и встречается со мной взглядом. Он никогда не говорит с едой во рту, и я ценю это.

— Не проще ли было бы спросить твою мать о его местонахождении вместо того, чтобы тратить свои деньги на меня?

— Если бы это был вариант, я бы сделала это. Ты собираешься мне помочь или мне следует поискать кого-то другого, кому я могла бы отдать свои деньги?”

— Очень хорошо. Он отодвигает тарелку от себя и вытирает рот, и только тогда я замечаю, что он доел всю свою еду.

— Мне нужно с чего-то начать. Он был женат на твоей матери?

— Нет.

— Он американец? Японец?

— Я не знаю. Но я думаю, что американец.

— Почему?

— Потому что мама настояла на том, чтобы родить меня здесь.

— Она могла оставить его в Японии.

Я роюсь в своей сумке и достаю фотографию, которую украла из маминого потайного ящика. Единственная фотография моего отца, которая у нее есть. Мои пальцы дрожат, когда я перекладываю ее через стол.

Пытливые глаза Кая внимательно изучают его. Дата на обороте — за несколько лет до моего рождения. Это один из немногих случаев, когда я видела, как мама смеется так свободно, ее голова запрокинута назад, когда она держится за мужскую руку.

В то время у нее были более длинные волосы и розовое платье с вызывающим кружевом наверху.

Мужчина в полосатом костюме и обнимает ее за талию, но его самая важная черта, его лицо, обожжено сигаретой, оставив дыру на снимке.

После того, как я нашла этот замороженный сувенир несколько недель назад, я должна была что-то с этим сделать. Я никак не могу продолжать тешить себя фантазией о том, чтобы найти своего отца, не предпринимая никаких действий.

Внимание Кая переключается с фотографии на меня.

— Почему ты веришь, что этот человек — твой отец?

— Мама сохранила все свои фотографии своих старых друзей, будь то мужчины или женщины, нетронутыми, за исключением этой. Она также спрятала его в потайной коробке, которую оставила на чердаке.

— Почему ты думаешь, что он американец?

Я нажимаю на фон картинки. Они прислонились к стойке бара, но позади них, за мутным окном, виднеется вывеска Лас-Вегаса и размытый номерной знак.

— Это.

— Ты просто строишь догадки.

— Нет, это не так. Мама не приехала бы в Штаты или не сохранила бы его фотографию без причины.

— Сожженная фотография.

— Это все еще имеет значение. Тот факт, что она сожгла ее, означает, что он имеет ценность, даже если он отрицательный.

— Я посмотрю, что смогу найти. Я оживляюсь, расправляя плечи.

— Ты сможешь найти его?

— Если и есть кто-то, кто может это сделать, так это я.

Дрожащая улыбка изгибает мои губы. Означает ли это, что я наконец-то могу встретиться с таинственным человеком, который внес свой вклад в мое существование?

Как можно привыкнуть к разврату?

Помогает ли это, если оно течет в нашей крови с незапамятных времен или что каждое поколение делало все возможное, чтобы усилить его влияние?

Ответ — нет, это не так. Нет, так не должно быть. Но кто я такой, чтобы устраивать анархию против той же системы, которая создала меня? Система, которая спасла меня от когтей смерти и не столкнула меня обратно на свой путь, как это сделали мои родители? Отец пытался сбежать от системы, начать все заново, не имея и тени имени Уивер. Но посмотрите, к чему это его привело.

К ступеням ада. Не поймите меня неправильно. Я почти уверен, что каждый лидер клана Уивер когда-нибудь в своей жизни заключал сделку с дьяволом. Так что нет никаких сомнений, что мы все окажемся в какой-нибудь адской дыре, но, как говорит дедушка,

«Наши грехи не настигнут нас сегодня».

Кстати говоря, сегодня у нас семейный ужин. С которого мне нужно сбежать пораньше на свидание с Наоми. Мысль о ней зажигает меня горячей, огненной искрой. Этого не должно быть, не со всем, что я запланировал, но трахни меня, если мой член понимает логику. Все, о чем этот сосунок думал с тех пор, как ее теплый живот потерся о него, — это способы оказаться у нее во рту или между ног. Или засунут глубоко в ее задницу. Поцелуй не должен был произойти вчера. Предполагалось, что это будет поцелуй, притворство, но потом мой рот нашел ее рот, и совершенно другая потребность возникла из ниоткуда. Мой язык был заинтересован только в том, чтобы насладиться ее теплым теплом и запечатлеть себя на нем с шероховатостью, которую она навсегда запомнит. Довольно скоро мы говорили на одном и том же языке, который могли распознать только мы двое. Она может отрицать это сколько угодно, но прошлой ночью между нами что-то было. Что-то помимо толпы, футбола и аплодисментов. Что-то выходящее за рамки обычного. Я видел это в ее пытливых глазах, и я знаю, что она почувствовала это в моем прикосновении. Почему я позволил ей почувствовать это?

Черт возьми, если бы я знал. Может быть, потому, что мне нравилось видеть, как ее стены рушатся одна за другой, или наблюдать, как трепещут ее густые ресницы и дрожат губы.

Или пробовать ее гребаный вкус, который я не могу прогнать.

Все, что я знаю, это то, что я в настроении для большего. Я не могу вспомнить, когда в последний раз у меня было настроение для чего-то, кроме продолжения цикла. Чтобы разрушить его, мне нужно избежать проклятия Уивера, и я думаю, что это произойдет не скоро. Вот почему я здесь. Экстравагантный особняк моих бабушки и дедушки расположен в самом модном районе высшего класса в Блэквуде. На самом деле, только мэр и несколько высокопоставленных политиков живут в одном и том же районе, и это только для постоянных жителей.

Он не только занимает больше места, чем следовало бы, но и трехэтажный, с высокими белыми заборами и сияющими в ночи огнями, которые видны за милю.

Я паркую свою "Теслу" рядом с гаражом и высматриваю "Мерседес", принадлежащий моему единственному союзнику в семье. Однако я ничего не нахожу.

Одна из сотрудниц улыбается, открывая дверь, и я улыбаюсь в ответ, прежде чем поцеловать ее в щеку.

— Лиза, как ты? Как Педро?

— Превосходно, сэр. — Ее улыбка становится шире, когда она говорит с легким испанским акцентом. — Он вырос и смотрит на тебя снизу вверх. Он не ложился спать, пока не посмотрел игру прошлой ночью.

Бедный ребенок, равняющийся на мошенника. Моя улыбка, однако, остается на месте, когда я лезу в задний карман и достаю два билета.

— Отдай ему это и скажи, что я подарю ему свою футболку на следующую игру.

— О, сэр. — Ее глаза слезятся. — Большое вам спасибо. Это будет его неделя. По крайней мере, для одного из нас.

— Мои старики внутри?

— Да, — шепчет она. — Вы опоздали, сэр, и мистер Натаниэль тоже.

Я его не виню.

Если бы я не хотел намеренно злить своих бабушку и дедушку, я бы сам использовал ту же тактику.

Звонок звонит снова, и я опережаю Лайзу.

Мой дядя, Натаниэль Уивер, стоит в дверях в своем строгом костюме и со своим четким взглядом, который он использует, чтобы запугать до чертиков любого в зале суда или за его пределами.

— Племянник! — Он раскрывает объятия, явно не беспокоясь о бутылке вина в левой руке.

— Нейт!

Мы заключаем друг друга в братские объятия, и он отстраняется, чтобы одарить меня одной из своих редких улыбок.

— Поздравляю со вчерашней победой. Я смотрел ее со своими коллегами, и теперь они пристают ко мне из-за автографов.

— Нет, извини. За это приходится платить, дядя.

— Не называй меня так. Заставляет меня чувствовать себя древним

— Ты древний. Сколько тебе? Тридцать пять?

— Тридцать один, Негодяй. — Он показывает мне средний палец за спиной Лизы, когда мы заходим внутрь. — Готов к битве?

— Всегда.

Интерьер особняка Уиверов такой же экстравагантный, как и внешний вид, если не больше. Благодаря дорогим вкусам моих бабушки и дедушки, здесь полно редких находок, картин, выставленных на аукцион, и экзотических ковров.

Головы нескольких мертвых животных висят у входа, демонстрируя дедушкину любовь к охоте. Когда я был моложе, я верил, что это духи, которые однажды придут за нами. В другом мире это могло бы быть правдой, но сейчас это просто еще одно напоминание о том, какие мы бессердечные люди.

Как только мы с Нейтом входим в столовую, кажется, что мы в самом разгаре шахматной партии. Король — это человек, сидящий во главе стола.

Брайан Уивер.

То, что ему чуть за шестьдесят, ничего не меняет в его сдержанном поведении и острых, пронзительных глазах, которые подобают не только политику, но и Ткачу.

Королева — это женщина, сидящая справа от него, с мягкой улыбкой на лице. Дебра Уивер — это определение поговорки ‘за каждым великим мужчиной стоит великая женщина’. Она не только изо всех сил боролась за его политическую карьеру, но и была так же безжалостна в этом, как и он. По крайней мере, за закрытыми дверями.

Снаружи люди могут видеть только мягкую женщину с золотисто-светлыми волосами, осанкой королевы и гардеробом.

Дядя сначала целует ее в щеку, и я следую его примеру, прежде чем мы киваем дедушке, а затем занимаем свои места справа от него. Вскоре после этого повар приносит какую-то запеканку с ветчиной, которую я не узнаю.

Дедушка помешан на мясе, хотя его врач говорит, что это вредно для его здоровья в долгосрочной перспективе.

— Ты опоздал, — отчитывает бабушка, но это звучит мило — даже обеспокоенно, — когда на самом деле она мысленно проверяет, не нанесет ли нам удар.

— Только потому, что я искал твое любимое вино, мам. — Нейт указывает на бутылку, которую он поставил рядом с ней.

Она бросает на него взгляд, прежде чем направить свой ястребиный взгляд на меня.

— Какое у тебя оправдание?

— У меня их нет. Я просто поздно проснулся из-за вчерашней игры. — Я ухмыляюсь. — Мы победили, дедушка.

— Как ты и должен был. Это данность, в отличие от шоу, которое ты делаешь на камеру. Его суровое выражение лица не меняется, пока он жует ветчину.

— Брайан. Бабушка протягивает руку, и он успокаивающе похлопывает по ней, затем она одаривает меня своей натянутой улыбкой. — Кто эта девушка, дорогой?

Я проглатываю полный рот еды, позволяя слегка жирному вкусу поселиться в моем желудке. Эти люди воспитывали меня с шести лет. Прошло пятнадцать лет, а я все еще чувствую, что являюсь объектом пристального внимания. Однако Нейт научил меня лучшему способу завоевать расположение моих бабушки и дедушки — говорить им то, что они хотят услышать.

— Она никто. — Я делаю глоток вина, хотя мне это не нравится. Просто развлечение.

Дедушка перестает есть.

— Ты хочешь, чтобы я поверил, что ты способен на такое?

— Он учится в колледже и является звездным квотербеком, — говорит Нейт, разрезая свой стейк. — Дети его возраста постоянно делают такие вещи.

Спасибо, Нейт.

— Не мой внук. — Голос дедушки становится жестче, когда все его внимание сосредотачивается на мне. — Ты Уивер, и ты будешь действовать как таковой. Будущее семьи зависит от тебя теперя, ведь твоя дядя не пошёл по моим стопам.

— Ловко, пап. Но на случай, если ты не заметили, не всем нравится политика. Ты когда-нибудь думал о том, чтобы спросить Себастьяна, чем он хочет заниматься?

— Ты отнял у него право решать это, когда решил работать на незнакомцев вместо того, чтобы работать со мной.

— Если ты имеешь в виду обманывать людей, чтобы добраться до вершины, то нет, спасибо. Я не собираюсь идти по твоим запятнанным кровью стопам.

— Эти окровавленные следы дали тебе крышу над головой и дали тебе имя, которого ты не заслуживаешь, неблагодарное отродье.

Нейт открывает рот, чтобы возразить, но бабушка стучит вилкой по тарелке достаточно громко, чтобы всеобщее внимание переключилось на нее.

— Итак, предполагалось, что это будет мирный семейный ужин, а не поле битвы.

Нейт ворчит, возвращаясь к еде, но дедушка игнорирует свое любимое мясо и впивается в меня яростным взглядом.

— В будущем подобные трюки не допускаются. Понял?

— Да, — говорю я единственное, что мне позволено в данных обстоятельствах.

Дедушка прав. Выбрав закон вместо политики, Нейт отнял у меня право жить своей жизнью. Теперь все должно идти по плану Брайана и Дебры Уивер. В конце концов, они не вырастили отпрыска сына, от которого отреклись из-за красоты моих глаз. Я здесь, потому что я выполняю определенную роль в линии этой семьи. НФЛ? В моих снах. А если бы мне приснился настоящий сон? Они превратили бы это в кошмар, если бы почувствовали запах этого.

Вот почему я должен продолжать притворяться и постоянно носить маску. Если мне что-то нравится, они никогда, ни при каких обстоятельствах не должны об этом узнавать. Если я чего-то жажду, мне нужно приложить все усилия, чтобы скрыть это. В противном случае они разобьют это вдребезги, просто чтобы удержать меня под своим влиянием.

Иногда я обижаюсь на Нейта за то, что он избежал этой участи и намеренно — или непреднамеренно — втянул меня в нее, но в то же время я прекрасно понимаю, что поступил бы так же, будь я на его месте.

Выживает сильнейший — вот девиз этой семьи. Тот, который потерял папа.

— Она из твоего класса? — Бабушка беззаботно поддерживает разговор, как будто она говорит о погоде, хотя на самом деле она ловит любые изменения в моем поведении.

— Нет.

Я наливаю себе стакан воды.

— Она черлидерша?

— Да.

— Чем занимаются ее родители?

— Мама, — бормочет Нейт, качая головой.

— Что? Я просто спрашиваю.

— Ее мать владеет домом высокой моды, — говорю я, потому что лучше отвечать на вопросы бабушки, нежели игнорировать их. Она все равно узнает, так что я предпочту набрать очки брауни, чем скрывать от нее факты.

Она сияет от моего ответа, но я узнаю ее фальшивые улыбки. В конце концов, я учился у лучших.

— А как насчет ее отца?

— У нее его нет.

— У неё нет отца? — Она кладет руку на грудь. — Бедняжка.

Дай мне передохнуть.

Я мне нужно уйти.

Доставая свой телефон, я хмурю брови и притворяюсь, что проверяю что-то важное.

— Никаких телефонов за столом, дорогой, — говорит бабушка.

— Это тренер. Мы нужны ему для срочной встречи.

— Тогда давай, — говорит дедушка.

Нейт наклоняется ко мне и шепчет:

— Ты оставляешь меня одного в тылу врага?

— Я заглажу это перед тобой в следующий раз, — шепчу я в ответ.

Награда ”Худший ведомый года".

Я встаю и подхожу, чтобы поцеловать бабушку в щеку. Она похлопывает меня по руке и улыбается.

— Я рада, что у тебя все хорошо, дорогой, и что она была никем. Дочь швеи тебе не подходит.

Я хочу поправить ее, но не утруждаю себя, киваю дедушке и ухожу. Я не смог бы сбежать из этого дома быстрее, даже если бы захотел.

Мне не требуется много времени, чтобы доехать до Гриля. Я проскальзываю через черный ход, чтобы избежать праздничных обходов, которые Чед планирует провести сегодня вечером.

Один из сотрудников говорит мне, что наша обычная кабинка пуста, поэтому я сажусь там и достаю свой телефон. Я жду и жду, но никаких признаков Наоми нет. Я отправляю ей сообщение по номеру, который дала мне Рейна.

Себастьян: Я на месте.

Ответ последовал незамедлительно.

Наоми: Я не говорила, что приду. В следующий раз повезет больше.

Хищная ухмылка кривит мои губы, когда я встаю. Она хочет поиграть? Я покажу ей, на что на самом деле похожа игра.

Я вся вскипаю от возбуждения с тех пор, как прошлой ночью встретила частного детектива. В то время как моя логическая сторона утверждает, что я просто преследую несбыточную мечту, все остальные согласны с идеей найти моего отца. С тех пор я не могла думать ни о чем другом.

И да, это включает в себя забвение о фургоне, который чуть не похитил меня, или о внетелесном опыте, который у меня был на национальном телевидении. Все, о чем я могу думать, — это о возможность встретиться со своим отцом. И да, ладно, инцидент с национальным телевидением тоже не выходит у меня из головы, как бы я ни старалась его прогнать.

Сообщение, которое он отправил ранее, не помогло. Он все еще ждет у Гриля?

Я качаю головой. Мне все равно. Вообще. Теперь мне просто нужно перестать думать об этом. И одиночество не помогает. Субботним вечером мы с Люси обычно тусуемся вместе, но она занята своим новым шабашем ведьм. Я пыталась отвлечься учебой, но у меня действительно плохо получается готовиться к экзаменам заранее. Я преуспеваю только тогда, когда учусь изо дня в день. Netflix тоже не сильно помог, но, эй, настоящие криминальные сериалы лучше, чем все переосмысливать. Поэтому я надеваю шорты и удобную толстовку с капюшоном, расстилаю пушистое одеяло на диване и иду на кухню за амуницией. Газировка, чипсы, орехи и все, что могло вызвать у Брианны и ее приспешников инсульт, если бы они увидели, как я это ем.

Запах дыма — мое единственное предупреждение о присутствии мамы, когда она входит в раздвижные двери кухни с телефоном у уха и наполовину сгоревшей сигаретой в пальцах.

Она, должно быть, не заметила, что я здесь, потому что она не поднимает головы, когда говорит по-японски. И хотя я не самый лучший в написании, я прекрасно понимаю и говорю на нем.

— Я же просила тебя больше мне не звонить.

Наступает тишина, прежде чем она продолжает:

— Это было очень давно. Когда ты перестанешь обвинять меня в этом?

Снова тишина, затем мама делает длинную затяжку, на сигарете виден ожог. Чем дольше она слушает, тем сильнее физически дрожат ее конечности, когда она кричит:

— Я сказала, нет!

И с этими словами она вешает трубку, поднося сигарету к дрожащим губам. В последнее время она кажется слабее и похудела. На данный момент ее работа определенно высасывает из нее жизнь.

— Прилипчивый бывший? — Я шучу.

Мамина голова поднимается, и она кашляет, у нее перехватывает дыхание.

— Нао. Как долго ты там стоишь?

— С самого начала. — Я перебираю предметы на подносе, чтобы занять руки. — Кто это был?

Она пренебрежительно поднимает руку.

— Тебе не о чем беспокоиться.

— Точно так же, как я не должна беспокоиться о своем отце или своей семье?

— У тебя нет отца. Что касается твоей семьи, они выгнали меня, когда я была беременна тобой, так что я единственная семья, которая у тебя есть.

— Ты просто говоришь это, чтобы вызвать у меня чувство вины.

— Я говорю это для того, чтобы ты перестала жить наивными мечтами. Мы есть только друг у друга.

— У меня также есть отец. Ты просто отказываешься сказать мне, где он.

Она подходит ближе, тушит сигарету о край раковины, ее глаза блестят от слез.

— Я та, кто столкнулась с социальной дискриминацией и сделала все возможное, чтобы обеспечить тебе комфортную жизнь. Я та, кто работает изо дня в день, чтобы никто не смотрел на тебя свысока. А что сделала твой отец?

— Я не понимаю, почему ты не хочешь рассказать мне о нем хоть что-то.

— Я защищаю тебя..

— Точно так же, как ты защищала меня от своего парня, когда мне было девять лет? Если бы папа был здесь, этого бы никогда не случилось!

Она поднимает ладонь и бьет меня по лицу с такой силой, что я отшатываюсь от шока. Мама меня никогда не била. Никогда. И удивление на ее лице совпадает с моим собственным, когда жгучие слезы катятся по моим щекам.

Ее накрашенные фиолетовым губы дрожат.

— Мне жаль. Я не это имела в виду. Забудь об этом

— Я… говорила тебе никогда больше не поднимать эту тему. Теперь все это позади. Я перестала встречаться и прекратила свою личную жизнь, чтобы заботиться о тебе.

— Я никогда не просила тебя об этом! Все, чего я когда-либо хотела, — это мой отец, а ты никогда не давала мне этого.

— И я никогда этого тебе не дам. — Она шмыгает носом, выражение ее лица становится жестче. — Перестань быть ребенком и повзрослей.

Я хочу сказать ей, что я стала взрослой с той ночи двенадцать лет назад. Что я, образно говоря, потеряла свою невинность, и ее не было рядом со мной.

Я хочу закричать, что ненавижу все, что она сделала с тех пор. Что иногда я ее ненавижу. Но это только вызовет у меня эмоциональный беспорядок, и я не знаю, как с этим справиться. Мои отношения с мамой то возобновлялись, то прерывались вот уже двенадцать лет, и я не думаю, что они когда-нибудь наладятся. Мне следовало съехать, когда я закончила среднюю школу, но однажды пьяной ночью она умоляла меня не уезжать, сказала, что не может представить свою жизнь без меня, поэтому я сдалась и осталась.

И для чего?

Ничего не изменилось. Во всяком случае, с каждым годом она становится все более занятой.

Я определенно съезжаю после окончания колледжа. Я поеду в Японию и установлю некоторую дистанцию между нами. Может быть, это то, что нам было нужно с самого начала. Отдохнуть друг от друга.

Раздается звонок в дверь, мама вытирает глаза и идет открывать.

Рукавом толстовки я протираю глаза, чтобы скрыть следы своей слабости. В этом смысле мы с мамой одинаковые. Мы ненавидим показывать свои эмоции внешнему миру и активно закрываемся, когда есть такая возможность.

Схватив свой поднос с вкусностями, я направляюсь в гостиную, но замираю, когда слышу очень знакомый рокочущий голос.

Должно быть, мне все это мерещится.

Однако вскоре после этого мама возвращается внутрь в сопровождении не кого иного, как капитана и квотербека "Черных дьяволов".

Поднос чуть не падает на пол, и мои ноги с трудом удерживают меня в вертикальном положении.

Себастьян здесь. В моем доме.

Что за…?

Я дважды моргаю, чтобы убедиться, что он действительно здесь. Ага, вот он, одетый в дизайнерские джинсы, которые низко сидят на его греховных бедрах. Серая футболка натягивается на его твердый пресс, который не может скрыть джинсовая куртка. Его волосы зачесаны назад, а звездная улыбка выставлена на всеобщее обозрение. Ну и что с того, что я чувствую пустоту за этим? Все остальные видят только достижения и образ квотербека. Всех остальных интересует только то, что лежит на поверхности. Все это время я тоже так думала, но прошлой ночью что-то изменилось. Или, может быть, это было там все это время и только сейчас дает о себе знать.

— Твой друг пришёл навестить тебя, Нао, — объявляет мама так небрежно, как будто у меня действительно есть какие-то друзья, кроме Люси.

Я, наконец, обретаю дар речи, но он по-прежнему звучит тихо:

— Он мне не друг, мам.

— Она права. — Себастьян одаривает ее своей улыбкой американского мальчика на миллион долларов. — Я на самом деле пытаюсь ухаживать за ней.

Она приподнимает бровь, ее взгляд метается между нами двумя, прежде чем она пробормотала:

— Удачи с этим.

А затем она поднимается по лестнице и медленно исчезает из виду.

Оставив меня в покое.

Или с Себастьяном — что гораздо хуже.

Не обращая внимания на него — и на мое общее состояние паники — я стараюсь идти ровным шагом. Я чудесным образом ставлю поднос на журнальный столик и сажусь на диван, ничего не опрокинув.

Однако мой голос звучит немного сдавленно, когда я говорю:

— Ты можешь идти. Дверь прямо там.

Тяжелый груз плюхается рядом со мной, заставляя диван проваливаться. Острый аромат бергамота и перца поражает мои ноздри и переполняет мои чувства. Мое пространство заполнено его гнусным присутствием. Я никогда раньше не была так близка к Себастьяну, и теперь, когда это случилось два дня подряд, я чувствую, как часть меня распадается, как будто я переживаю какой-то внутренний кризис.

Его лицо невероятно близко к моему, когда он соблазнительно воркует:

— Я пришел сюда не для того, чтобы уйти, Цундэрэ.

— Перестань называть меня так.

— Почему? Это ударяет слишком близко к цели?

Я фыркаю, открываю пакет с чипсами и нажимаю Play на Netflix.

— Это будет кроваво. Тебе лучше уйти.

— Мне нравится все, что связано с кровью.

— Нет, это не так, мистер Чопорный и Правильный.

— Только потому, что я чопорный и правильный, это не значит, что мне не нравится исследовать темную сторону. Он крадет чипсы из моего пакета, его пальцы соприкасаются с моими на секунду дольше, чем нужно. Я задерживаю дыхание, пока он не убирает руку. Сглатывая слюну, скопившуюся в горле, я украдкой бросаю на него взгляд. На то, насколько он неправомерно совершенен, как римский бог со всеми его острыми углами.

— Что ты здесь делаешь, Себастьян? — спрашиваю я едва слышным голосом.

— Наблюдаю за жизнью какого-то серийного убийцы, потому что ты не пришла на ужин

— Ты когда-нибудь думал, что я не пришла, потому что ты мне не интересен?

— Или ты не пришла, потому что ты заинтересована во мне и боишься действовать в соответствии с этим.

— Ты бредишь.

Он отрывает взгляд от телевизора и сосредотачивается на мне.

— Давай поспорим?

— Что за спор?

— Спор, где, если ты выиграешь, я оставлю тебя в покое. Если ты этого не сделаешь, ты дашь мне то, что я хочу.

Мне не нравится, как это звучит, но в то же время я знаю, что это, вероятно, единственный способ покончить с его болезненной привязанностью ко мне.

— Отлично. На что спорим?

— Когда я целовал тебя вчера, ты не стонала.

Моя температура поднимается на ступеньку выше при напоминании о прошлой ночи. Я не знаю, почему я думала, что он притворится, что этого не было, как я пыталась. Конечно, Себастьян относится к тому типу людей, которые ударили бы меня этим по голове, если бы не было ничего другого, кроме как напугать меня.

Я прочищаю горло.

— Что?

— Это ставка. Я поцелую тебя снова. Если ты будешь стонать, я выиграю. Если ты этого не сделаешь, ты выиграешь.

Я открываю рот, чтобы возразить, но это заканчивается вздохом, когда его губы завладевают моими.

Любое возражение, которое я могла бы выдвинуть, разбивается и умирает от жидкого жара языка Себастьяна.

В его поцелуе нет нежности. Во всяком случае, оно глубже, чем вчерашняя, и в ее глубинах таится зловещий смысл. На секунду я чувствую себя преследуемой, преследуемой, совсем как прошлой ночью на лесной дороге. Только на этот раз… он поймал меня.

Мое сердце колотится, но вместо того, чтобы напрячься, мое тело открывается для его нечестивых ласк. Его ладони обхватывают мои щеки, большие пальцы сильно нажимают, чтобы удержать меня неподвижной, пока он исследует мой рот. Или, скорее, овладевает им с кипящей жестокостью. Прикосновения его безжалостного языка и покусывания его зубов на подушечке моих губ — это не что иное, как завоевание.

Дикарь.

Беспощадный.

И конца этому не видно.

Он поглощает меня своей грубой злобой, питается моей энергией и забирает ее себе. Если я позволю ему, если я позволю это, у меня такое чувство, что он никогда не остановится.

Не то чтобы он, похоже, планировал это сделать в ближайшее время.

Я просовываю кулак между нами, толкая его в грудь, но это только подталкивает его вперед. Себастьян поглощает меня своим теплым присутствием и наслаждается мной с настойчивостью обреченного человека.

Гул, доносящийся из нашего окружения и телевизора на заднем плане, постепенно исчезает. Даже диван, на котором мы сидим, кажется неземным, как будто мы подвешены в воздухе.

Почему?

Просто почему он так действует на меня, как будто я все еще та девочка, которую он встретил в первый раз?

Мысль об этих украденных моментах вкупе с его диким, непримиримым прикосновением проникает в те места, которые, черт возьми, не должны быть затронуты.

Я спорю со своей головой, что я не должна поддаваться этому, не должна позволять ему играть со мной, но моя логическая сторона, кажется, закрыта для этого, когда огненная стимуляция захватывает мое тело. В воздухе раздается стон, и я задыхаюсь, узнав свой голос.

Я потерялась.

Или, точнее, у меня с самого начала не было ни единого шанса. Даже когда колокола его победы эхом разносятся в воздухе, Себастьян не отстраняется. Не останавливается. Не злорадствует по поводу того, что у меня такой гормональный фон, что я не могу контролировать свою чертову реакцию. Во всяком случае, он становится более наглым, протягивая руку между нами и обхватывая мою грудь через толстовку. Я без лифчика, поэтому его прикосновения проникают прямо в мою чувствительную плоть.

Еще один нуждающийся звук вырывается из моего горла, когда его большой палец надавливает на мой ноющий сосок. Затем он крутит его между двумя мозолистыми пальцами, заставляя меня хныкать и дрожать.

Однако его движения взад и вперед по моей груди на этом не заканчиваются, и он касается меня между ног, метафорически раздвигая их. Рот Себастьяна покидает мой с мучительной медлительностью, от которой у меня перехватывает дыхание и покалывает губы.

Я смотрю на него из-под ресниц и только тогда понимаю, что мои веки были опущены, как будто я впала в транс. Мое прерывистое дыхание и его резкое наполняют воздух, пока мы смотрим друг на друга в зловещей тишине. Тот, который говорит кровавыми буквами, что что-то не так. Или, может быть, это слишком правильно, но все равно может пойти не так. Или, может быть, это одинаково правильно и неправильно.

Его пальцы обводят мой сосок через толстовку, и я резко втягиваю воздух через ноздри. У меня никогда не было никого, кто играл бы со мной так умело, обещая как удовольствие, так и дискомфорт в равной мере.

Это свободное падение. Пытка.

Обычный садизм.

— Ты готовилась к моему приходу, Цундере? — он хрипит возле моего уха, все еще теребя мой сосок, покручивая, стимулируя.

— Готовилась? — Мой голос слишком хриплый и сдавленный, как будто я заново учусь правильно формулировать.

— Ты оставила эти сиськи открытыми, потому что хотела, чтобы я их пощупал.

— Это… неправда.

Он проводит большим пальцем по вершине, взад и вперед, контролируя мое прерывистое дыхание, пока оно не совпадет с его ритмом.

— Но они готовы принять меня. Разве ты не видишь, как сильно они хотят, чтобы мой рот был на них?

Себастьян отпускает мое лицо и начинает поднимать мою толстовку. Мои внутренности раскаляются докрасна, а желудок дрожит, когда костяшки его пальцев касаются горящей кожи.

Мысль о том, что он видит мою грудь, фактически прикасается к ней без преград, вызывает у меня целый спектр хаотических эмоций. Выпуклости моей груди выглядывают из-под материала, моя болезненно-бледная кожа контрастирует с черной толстовкой.

Себастьян проводит указательным пальцем по нижней выпуклости, заставляя мои бедра сжаться. Вид его мужественного пальца и оттенок его кожи на фоне моей бледности отвлекает мое внимание.

— Посмотри, какие у тебя сливочные и большие сиськи, Наоми. Форма черлидерши не отдает им должного.

Его слова вызывают давление на мою самую интимную часть, и я чувствую, что отпускаю его, позволяя ему делать со мной и моим телом все, что ему заблагорассудится.

Нет, это разрушит все стены, на возведение которых я потратила годы. Каждый барьер и слой, который я тщательно обернула вокруг себя с той красной ночи. Я не знаю, как мне это удается, но я хватаю его за запястье и отталкиваю его, затем рывком поднимаюсь, чтобы больше не попасть под его чары. Это не останавливает маниакальный подъем и опускание моей груди или то, как мои соски все еще горят от прикосновений.

Это не останавливает мою нелогичную потребность в большем или то, как моя кожа дергается от этого, как у наркомана, переживающего ломку. Себастьян остается на диване, широко расставив ноги, и кажется, что ему слишком удобно. Пряди его песочных волос в красивом беспорядке падают на лоб и потемневшие глаза цвета морской волны.

— На случай, если ты забыла, я выиграл, Цундэрэ, и нокаутом, так как ты трижды застонала.

Я прерывисто втягиваю воздух, молясь, чтобы моя кожа не покраснела.

— Это все еще не дает тебе права лапать меня.

Его язык высовывается, увлажняя край верхней губы. Я ловлю себя на том, что имитирую этот жест, вспоминая, как этот же язык обвивался вокруг моего, посасывая и доминируя.

— Тебе понравилось.

Я переключаю свое внимание обратно на него, внутренне встряхиваясь.

— Или, может быть, ты думаешь, что я сделала это, чтобы удовлетворить твое эго в форме члена.

— Я не знал, что ты думаешь о форме моего члена, Наоми.

— Я не думаю.

— Ты только что доказала, что это так. — Это фигура речи, придурок.

— Моя задница тоже. Неудивительно, что говорят, что самые тихие — самые дикие.

— Я какая угодно, только не тихая. Я просто не люблю говорить, когда в этом нет необходимости, а это происходит большую часть времени.

— Теперь ты говоришь.

— Это потому, что ты выводишь меня из себя.

— О, малышка. Я действую тебе на нервы? Тебе не нравится, как ты таешь рядом со мной, даже если думаешь, что ненавидишь меня?

Мой желудок сжимается от того, как он меня так называет. Малышка. Я всегда думала, что ненавижу это ласковое обращение, что оно кажется банальным, но, по-видимому, это было до того, как Себастьян гребаный Уивер использовал его.

Сколько еще он собирается конфисковать?

Прочищая горло, я кладу руку на бедро.

— Я не думаю, что ненавижу тебя. На самом деле я так и делаю.

— Вот тут-то ты и начинаешь врать. Твой защитный механизм очень милый.

— Не называй меня милой.

— Почему? Обиделась?

— Нет. Я просто не хочу ничего улавливать из твоего неуловимого словарного запаса.

— Ты не знаешь меня, Наоми, так что прямо сейчас ты проецируешь, и не в хорошем смысле.

— Ты тоже меня не знаешь!

— Но я хочу узнать тебя.

Его слова висят между нами, как безмолвная молитва, проникая и требуя большего. Меня охватывает дрожь по телу, и это не имеет ничего общего с тем, насколько я была взвинчен пару минут назад.

— Почему? — бормочу я, прежде чем успеваю остановиться.

— Почему что?

— Почему ты хочешь узнать меня получше?

— Почему нет?

— Не играй со мной.

— Я даже не начал играть с тобой. Когда я это сделаю, ты обязательно это почувствуешь. На данный момент я просто говорю тебе правду, но если твоя низкая самооценка не позволяет тебе признать это, это на твоей совести.

Неужели этот ублюдок пришел сюда с такой речью, чтобы залезть мне в голову? Если это так, то, как ни удивительно, он преуспевает.

Он встает, и мне требуется все мое мужество, чтобы не отпрянуть назад. Вблизи его рост более заметен. Как будто его высокие ноги тянутся на многие мили, а широкие плечи поглощают пространство.

По сравнению с этим я похожа на крошечного карлика.

Не совсем, но вроде того. И серьезно, какого черта я ценю разницу в росте и телосложении? Почему я думаю, что он мог бы одолеть меня в мгновение ока?

Я не должна.

Я действительно, действительно не должна.

Глубоко вдыхая, я призываю свою внутреннюю феминистку выбросить из головы всю черную магию, которая сейчас держит мой разум в заложниках.

— Что ты делаешь? — Я требую.

— Забираю свой выигрыш.

Я скрещиваю руки на груди, чтобы они перестали ерзать.

— Во-первых, я не была согласна на это пари.

— Ты все равно согласилась с этим.

— Это все равно не считается.

— Да, это имеет значение.

С каждым словом он приближается ко мне, пока не возвышается надо мной.

— Ты собираешься это сделать или мне остаться здесь на всю ночь?

— Ты… не можешь этого сделать.

— Я надеюсь, у тебя найдется место для меня в твоей постели. — Он подмигивает. — Я могу много двигаться ночью.

Я сжимаю зубы, чтобы сдержать ту чушь, которую собирался сказать, а затем вздыхаю.

— Чего ты хочешь?

— Пойдем со мной.

— Куда?

— Как проигравшая, ты не имеешь права задавать вопросы. Ты просто следуешь за мной.

— Я не сдвинусь с места, пока ты не скажешь мне, куда мы идем.

— Куда-нибудь, где твоя мать не услышит, как ты стонешь.

Мое внимание мгновенно переключается на лестницу. Святой Иисус. Когда он целовал и лапал меня раньше, я совершенно забыла, что мама могла войти к нам в любую секунду. Черт возьми, она могла бы сидеть в первом ряду на протяжении всего шоу, и я бы даже не почувствовала ее. Этот ублюдок так сильно меня зацепил, что я на мгновение забыла, где и кто я, черт возьми. Я бросаю на него злобный взгляд, на который придурок отвечает подмигиванием. Еще одна вещь, которую я раньше ненавидела, но она кажется ему очаровательной.

Хорошо. Более чем отчасти.

Теперь он либо останется и будет мучить меня, либо мама действительно войдет к нам в самый разгар чего-то. Потому что я все еще чувствую, как мое тело тянется к нему.

Он заманивает меня.

Заманивает меня в ловушку.

И я бы солгала, если бы сказала, что моя защита не рушилась.

Себастьян протягивает ладонь, как какая-то извращенная версия джентльмена.

— Должен ли я?

Я проношусь мимо него, направляясь к выходу.

— Всего полчаса, а потом я возвращаюсь домой.

От ночного воздуха тонкие волоски у меня на затылке встают дыбом. Или, может быть, причина не в холоде, а в тяжелых, но едва различимых шагах, следующих за мной.

Его длинные ноги догоняют меня в мгновение ока, и прежде чем я успеваю подумать о том, чтобы сесть в свою машину, Себастьян кладет руку мне на поясницу и наполовину уговаривает, наполовину запихивает меня в свою Теслу.

Я стараюсь не обращать внимания на то, насколько удобно сиденье. Кто-нибудь мог бы здесь поспать.

Нет, Наоми. Нет. Ты не думаешь о сне, пока сидишь в машине этого придурка.

Я смотрю в окно, пока мы едем по пустой дороге. Мы не разговариваем, и он не включает радио, и это только усиливает зуд у меня в затылке.

Если бы я была более общительной, я бы нашла способ нарушить гнетущее молчание, но я бы только сделала его еще более неловким, поэтому я держу язык за зубами. Для того, к кому относятся как к богу, Себастьян, кажется, на удивление спокойно относится к тишине.

Довольно скоро мы оказываемся на лесной дороге. Той, на котором за мной следили прошлой ночью.

Мои пальцы хватаются за ремень безопасности, когда я смотрю на деревья, которые принимают форму монстров. Я надеюсь, что Себастьян использует это только как кратчайший путь, как я обычно делаю, но в глубине души мрачное чувство затуманивает мои мысли.

Что-то не так.

Совершенно и совершенно неправильно. Мне не следовало идти с ним. Я должна была оставаться в комфорте своего пушистого одеяла и смотреть "Настоящее преступление", а не участвовать в них на самом деле.

Может быть, я просто слишком переживаю.

В конце концов, я смотрю больше испорченного дерьма, чем следует считать здоровым. Мой разум слишком осторожен и—

Себастьян останавливает машину на усыпанной гравием дороге. Прямо посреди темного, пустого леса.

Его голос приобретает пугающие нотки, когда проникает под мою кожу.

— Выметайся.

Моя кровь шумит в ушах, когда я смотрю на темный лес и его деревья, которые принимают форму дьявольских рогов.

Себастьян остается невозмутимым за рулем, острые черты его лица затенены отсутствием света.

Темнота делает все зловещим и навязчивым, вызывая мурашки по коже.

— Что ты подразумеваешь под «выметайся»?

Я ненавижу, как мой голос срывается, опускаясь до дрожи.

Вместо того, чтобы ответить мне, он выходит из машины и обходит ее с моей стороны, затем распахивает дверь.

Мое сердце подпрыгивает в тот же момент, когда он хватает меня за локоть, его тепло, как нож, готовый вонзиться в меня.

Оставь меня умирать.

Мои ногти впиваются в ремень безопасности, и я качаю головой. Я ни за что на свете не переступлю порог. Не обращая внимания на мою реакцию, голова Себастьяна заглядывает внутрь, и я перестаю дышать, когда его тело прижимается к моей груди, пока он расстегивает мой ремень безопасности. Острые, как бритва, его прикосновения пронзают меня насквозь, образно разрезая мою одежду и угрожающе прижимаясь к моей чувствительной коже.

Как только он отстегивает меня от ремня безопасности, он вытаскивает меня из машины. Я, спотыкаясь, поднимаюсь на нетвердые ноги, резко выдыхая с шипением, как будто я прошла физическую тренировку. Он тащит меня к деревьям, даже когда я пытаюсь вырваться из его хватки.

Машины больше не видно, но ее дальние фары отбрасывают тень на его лицо и напряженные мышцы тела. Вот тогда он, наконец, останавливается.

— Что это? — Я возвращаю немного силы своему голосу и использую его как броню.

Однако непривычность ситуации является недостатком, и мне хочется ухватиться за решения, которые я уже пропустила.

Себастьян указывает подбородком на лес, окружающий нас со всех сторон, на высокие, ужасные деревья и кромешную тьму, которая нарушает полоска белого света, исходящего от луны. Но даже это прерывается высотой деревьев. Фары машины все еще отбрасывают ужасный блеск на его лицо. Или, может быть, мне это только кажется из-за того, что мой пульс продолжает стремительно биться.

Это неправильное место. Совершенно верно.

Он решил остановиться в пустынном месте, которое я не узнала бы даже при дневном свете. Дорога отсюда не видна, и только характерные звуки сов и какое-то шипение ночных животных разносятся вокруг нас.

— Ты слышала о Блэквудском лесе, Наоми?

Я скрещиваю руки на груди и резко втягиваю воздух. Я притворяюсь невозмутимой, хотя на самом деле нахожусь на грани срыва. Это похоже на эпизод моих настоящих криминальных подкастов.

Может быть, Себастьян — серийный убийца.

Серийный насильник.

Серийный подонок.

Может быть, он использует свою внешность и обаяние, чтобы заманивать девушек, чтобы трахнуть их во всех позах, а затем убивать и хоронить их в лесу, где их никто не найдет. Или, может быть, я слишком много смотрю "настоящие преступления".

Прочищая горло, я решаю сохранить свое притворное спокойствие.

— Конечно, я слышала. Я живу в этом городе уже четыре года.

— Тогда ты, должно быть, слышала о многочисленных захоронениях, разбросанных вокруг. Говорят, в нашем городе не высокий уровень преступности, но, может быть, это потому, что все они были спрятаны влиятельными людьми давным-давно. Возможно, некоторые из исчезновений, о которых сообщалось в полицию, в конце концов, не были случаями побега.

Хорошо. Теперь мне страшно.

Вычеркни это. Мой режим выживания включается на полную мощность, как тогда, когда прошлой ночью за мной следил тот фургон.

Никто не станет говорить об убийствах и преступлениях посреди темного леса, если только у него на уме не насилие.

Мои колени ударяются друг о друга, и мое горло сжимается, прежде чем я задыхаюсь:

— Почему ты все это мне рассказываешь?

— Чтобы поднять тебе настроение.

— Зачем?

Он использует свою хватку на моем локте, чтобы притянуть меня ближе. Так близко, что я тону в его присутствии и в том, как легко он может раздавить меня.

Показалась ли мне привлекательной разница в массе тела в моем доме? Как я могла, зная, что он мог использовать это, чтобы стереть меня?

Горячий тенор его голоса вибрирует от его дыхания на раковине моего уха.

— Беги, Цундэрэ.

— Б… Бежать?

— Да. Он отпускает меня. — Я выиграл пари и хочу, чтобы ты бежала.

— Зачем?

— А ты как думаешь?

Несмотря на темноту, окутывающую нас со всех сторон, я вижу мерцающий свет в его тропических глазах.

Теперь они кажутся затравленным островом, который вот-вот заманит меня к своим берегам и не даст мне выбраться.

— Чтобы ты мог преследовать меня.

Хриплый звук вырывается из моего горла, и что-то странное вспыхивает в моей груди.

Что-то, чего я не хочу испытывать.

Я смотрю на Себастьяна и замираю от того, насколько он близко, как будто он собирается попробовать мои слова на вкус и вдохнуть мой воздух. То есть, если он уже не является таковым.

— Я не играю. — Мой голос слаб, едва слышен в оглушительных последствиях его заявления.

— Кто сказал, что у тебя есть выбор? Или ты играешь, или я оставляю тебя здесь. Дорога примерно в двадцати минутах ходьбы, так что ты найдешь свой путь… в конце концов.

Я стучу кулаком ему в грудь.

— Ты не можешь этого сделать.

— Почему бы и нет, когда ты та, кто отказывается от пари, которое ты проиграла?

— Но почему? Зачем тебе это делать?

— Потому что это весело, и, учитывая, как у тебя перехватило дыхание при мысли о том, что тебя преследуют, я уверен, тебе это тоже понравится, малышка.

Боже. Неужели он настолько настроен на язык моего тела? Что ж, думаю, я тоже сосредоточена на нем, но в данный момент его лицо — чистый лист. Я ничего не могу разглядеть за тенями, разбросанными по нему.

— Почему ты не выбрал кого-то другого, кто готов играть в твои сумашедшие игры?

Меня встречает тишина, и я почти вижу, как кривятся его губы.

— Это должна быть ты.

— Мы не знаем друг друга.

— Я доказал, что знаю тебя, Цундэрэ, и это даже разозлило тебя.

— Но… — Я замолкаю, когда он поднимает руку, косвенно заставляя меня замолчать.

— Время пробежаться по лесу. Если я поймаю тебя, я выиграю еще одно пари. Если тебе удастся вернуться к машине первой, ты выиграешь. Я собираюсь дать тебе фору… Десять, девять, восемь…

Я отступаю назад, мое сердце колотится от усиливающегося блеска в его глазах. Я не сомневаюсь, что он оставит меня посреди этого богом забытого леса, если я не подыграю ему.

— Семь… шесть…

Я подумываю о том, чтобы проскочить мимо него и попытаться найти дорогу обратно к машине, но он стоит там, как Мрачный Жнец, тусклый свет отбрасывает зловещую, ужасающую тень на его лицо.

Моя нога зацепляется за небольшой камень, когда я поворачиваюсь и делаю, как он говорит.

Я бегу.

Глубокий тенор его голоса эхом повторяет за мной:

— Пять… четыре…

Если это возможно, мое сердце колотится быстрее, когда я исчезаю между деревьями. Я понятия не имею, куда, черт возьми, я бегу, или, может быть, у него здесь прячутся какие-то головорезы, которые ждут, чтобы изнасиловать меня.

Неверная мысль, Наоми. Очень неправильно.

Я и так в ужасе до смерти. Добавление этих зловещих сценариев ничуть не помогает.

Голос Себастьяна затихает, затем исчезает, что должно означать, что я достаточно далеко.

Я прячусь за деревом, чтобы отдышаться. Если я вернусь к машине, я смогу покончить со всем этим. Проблема в том, что я зашла слишком глубоко в лес и сделала несколько поворотов, так что понятия не имею, как найти дорогу обратно.

Позади меня раздается шипящий звук, и я, ни о чем не думая, врываюсь в очередной спринт. Моя толстовка прилипает к коже от пота, а ноги дрожат, и я бы хотела, чтобы это было только из-за усталости или страха. Я действительно хотела бы, чтобы не было этого болезненного чувства, сжимающего костяшки пальцев вокруг моего дрожащего сердца.

Чувство, так близкое к… возбуждению.

Я должна думать о возможности других хищников, скрывающихся в лесу — будь то в человеческом или зверином обличье. Мне должно быть противно от того, что в глубине души что-то внутри меня, кажется, освободилось.

Но ни одна из этих эмоций не поднимается на поверхность. Ни одно из них не обладает такой силой, как бурлящее в моих венах.

Я ускоряюсь, но стараюсь ступать как можно тише из-за хруста листьев и гальки.

Как будто часть меня сбросила свои оковы, и я отпускаю все на волю. Ослепляющая волна адреналина напрягает мои мышцы, и я бегу так быстро, что ветви начинают расплываться перед моим взором. Или, может быть, это из-за пота, стекающего по моему лбу.

Чувство, когда тебя преследуют в кромешной тьме без всякой надежды найти выход, это… странно. С одной стороны, это волнующе — иметь возможность убежать.

С другой стороны, мысль о том, что меня поймают, совершенно ужасает, но… у меня тоже перехватывает дыхание.

Или, может быть, это более чем захватывающе, в зависимости от того, что происходит потом. Я делаю крюк и останавливаюсь, когда вижу белый свет. Фары автомобиля.

Мой темп ускоряется, и я продираюсь сквозь ветви, сжимая кулаки. Свет становится ближе с каждым шагом, пока я не начинаю торжествующе улыбаться.

Я могу это сделать.

Лишь небольшое расстояние отделяет меня от Теслы. Я не могу дождаться, когда буду стоять там с широкой улыбкой, ожидая этого неудачника, Себастьяна.

Я заставлю его пожалеть о том, что он вообще играл со мной—

Боковым зрением я замечаю тень, и я вскрикиваю, когда она бросается на меня.

Себастьян.

Я узнаю его куртку, но не жду, чтобы посмотреть на него, а бросаюсь прочь от него и продолжаю свой бег.

Мои легкие кричат из-за нехватки кислорода, а сердцебиение учащается до тревожного уровня с каждым стуком его шагов позади меня.

Глухой удар.

Глухой удар.

Глухой удар.

Тот факт, что он может схватить меня в любую секунду, что он приближается, наполняет меня в равной степени страхом и бурлящей энергией.

Я думаю, что меня сейчас вырвет от такой силы.

Деревья передо мной расступаются, и я наконец-то вижу машину прямо перед собой. Я близка к тому, чтобы упасть в обморок, но я продолжаю, напрягая свои горящие мышцы до предела.

Затем сильная рука обхватывает мою толстовку, и я визжу, когда меня вырывают назад. Я теряю равновесие и падаю, ударяясь спиной о твердую землю.

Я вздрагиваю, когда моя голова ударяется о грязь, но моя реакция вскоре замирает, как и все остальное во мне. Темная тень надвигается все ближе, пока тело Себастьяна не нависает надо мной. Зловещая ухмылка изгибает уголки его грешных губ.

— Попалась.

Я не думаю, пока бьюсь и извиваюсь на его похожей на стену груди. Телосложение, которым я восхищалась в течение многих лет, может легко стать моей кончиной прямо сейчас. Остатки моей энергии, вызванной адреналином, с ревом вырываются на поверхность последней волной.

Ударяя руками по его груди, я царапаюсь, затем пытаюсь пнуть его, но он хватает меня за запястья, легко одолевая меня. Во всяком случае, он, кажется, находит забавным, что я даже дерусь, судя по растущей улыбке на его губах.

В этом нет ничего фальшивого.

Ничего похожего на звезду.

Ничего напоказ.

Потому что прямо сейчас? Он даже не пытается скрыть за этим свое истинное "я".

Он дал волю чувствам, позволив мне увидеть, каким типом девианта он на самом деле является.

Тот, кто получает удовольствие от погони. О том, чтобы поймать меня.

О том, что сделал меня беспомощной и в его власти.

Мое хриплое дыхание эхом отдается в воздухе, когда я извиваюсь и бью, покачиваюсь и выгибаю спину.

— Вот так, Цундэрэ… Продолжай бороться и царапаться. Это так чертовски заводит.

Словно в доказательство своей правоты, он наклоняется так, что твердая выпуклость прижимается к мягкой плоти моего живота, которая обнажилась из-за борьбы.

Мои глаза расширяются, но это не только из-за его реакции на погоню. Это также связано с узлом, который медленно образовался у основания моего живота, когда меня преследовали, и продолжал расти, пока я боролся с ним.

Как раз в тот момент, когда я размышляю, стоит ли мне продолжать бороться и питаться развратной стороной Себастьяна, он отпускает мои запястья и отстраняется от меня.

На секунду я остаюсь распростертой на земле, ошеломлённой и прогоняющей остатки разочарования, разбросанные глубоко в моем животе.

— Все кончено? — Мой голос сдавленный, неправильный.

— Нет. Я выиграл, помнишь

— И что?

— Так что ты должна дать мне то, что я хочу.

— И чего же ты хочешь?

На данный момент я хочу, чтобы это было сделано только для того, чтобы я могла пойти домой, свернуться калачиком в постели и поговорить со своей больной головой.

Себастьян тянется к ширинке своих джинсов и медленно расстегивает пуговицу.

— Твой рот на моем члене.

День, которого я так боялся, настал. День, когда я не могу держать свою маску в узде.

День, когда я не могу контролировать свои болезненные, извращенные желания. Я прошел через миллион защитных механизмов, чтобы запереть все это в себе. Я играл в светскую игру и дипломатическую. Я преуспел в поддержании внешнего вида и создании другого образа в головах других людей.

Ни разу я не позволил себе оступиться, несмотря на бесчисленные искушения. Несмотря на ослепляющие побуждения и непреодолимые шансы. Даже в мои горячие подростковые годы. Я преуспел в самоконтроле. Узнав от своих бабушки и дедушки и Нейта, что отсутствие этого только навлечет на меня неприятности. Это заставило бы меня закончить так же, как мои родители. Обезображенный в чужой стране.

Для человека, который дико владеет эмоциями, я могу сказать, когда нахожусь на грани.

Когда моя маска, которая почти стала частью того, кто я есть, больше не может оставаться нетронутой. Потому что вот он я, стою над Наоми, когда она лежит на земле. Лунный свет и фары автомобиля отбрасывали отблески на ее тонкие черты.

Но в ошеломлении, написанном на ее лице, нет ничего деликатного. Она лежит на спине, ее голые бедра скрючены в неудобной позе, а толстовка задрана по бокам, обнажая живот. Мое внимание привлекает беспорядочный подъем и опускание ее груди — и ее круглые сиськи, которые я почувствовал раньше и которые должны были быть у меня во рту.

При этом напоминании мой член твердеет до тех пор, пока он, блядь, не начинает пульсировать в тесноте моих джинсов.

Когда Наоми обманула меня сегодня вечером, и я решил устроить засаду у нее дома, я не рассчитывал, что это зайдет так далеко. Я только планировал немного подразнить ее, нажать на ее кнопки и понаблюдать за ее очаровательной реакцией на потерю контроля. Но потом я снова поцеловал ее. Я прикоснулся к ней. Я почувствовал ее запах, какое-то дерьмо с лилией и персиками, которое обычно меня не волнует, но теперь я хочу брать его с собой в постель каждую ночь. Но больше всего я почувствовал момент, когда часть ее защиты ослабла, и увидел намек на уязвимость. Я видел кого-то, кто боялся неизвестности, но в то же время испытывал к ней любопытство. И я должен был исследовать это. Я должен был продолжать в том же духе и вывести это на новый уровень.

То, на что даже я не подозревал, что способен.

Я всегда фантазировал о насилии, но погоня? Трахните меня, но погоня чуть не заставила меня кончить в штаны от одних только острых ощущений.

Наблюдение за тем, как Наоми бежит сквозь деревья, испуганная, но решительная, разбудило уродливого зверя. Тот, которого я держал в секрете с тех пор, как узнал о его существовании.

Но сейчас я не могу.

Теперь, когда я почувствовал вкус страха Наоми и ощутил ее едва уловимое возбуждение на своем языке, я жажду большего.

И эта потребность отличается от того чувства, вызванного адреналином во время игры, или обязанности сохранять контроль, которое укоренилось во мне.

То, что расцвело внутри меня, примитивно извращено и тошнотворно грубо.

И все же я не положил этому конец.

Я не буду.

Она спровоцировала эту часть меня, и мы оба увидим это до самого конца. Наоми садится, опираясь на трясущиеся руки. Ей требуется несколько мгновений, чтобы отдышаться, и она громко сглатывает, разглядывая мою выпуклость. Если и был когда-нибудь момент, когда я гордился своим размером, то именно сейчас. Я наслаждаюсь тем, как расширяются ее темные глаза и подергивается верхняя губа, но от благоговения или страха, я понятия не имею.

Когда она говорит, ее тон тихий.

— Что, если я не хочу, чтобы мой рот был на твоем члене?

— Так вот почему ты не перестаешь пялиться на него?

Ее взгляд скользит по моему, и даже при тусклом свете я вижу, насколько расширены ее зрачки. Как будто они становятся черными.

Она поднимает подбородок и повышает голос, но в нем все еще слышится дрожь.

— Может быть, я смотрю на него, потому что хочу его вырезать.

— Или посмотреть на него.

— У тебя буйное воображение.

— Было ли это тоже моим воображением, когда ты дрожала в предвкушении? Или когда твои губы приоткрылись в тот момент, когда мой член коснулся твоего живота?

— Д-да.

— Ты говоришь не очень убедительно, Цундэрэ.

Я расстегиваю молнию на джинсах и с тихим стоном высвобождаю свой толстый, возбужденный член.

Честно говоря, я не помню, когда в последний раз мне было так тяжело, до такой степени, что я был на грани взрыва от простого прикосновения моей руки.

Дыхание Наоми заметно прерывается, когда она открыто наблюдает за мной, ее лицо бледнеет. Ее красивые губы приоткрываются, подчеркивая выступающую слезинку на верхней губе, которую я посасывал и покусывал не так давно.

— Если я это сделаю… — Ее огромные трахающие меня глаза встречаются с моими. — Если я отсосу тебе, я выиграю. Мои губы изгибаются в улыбке.

Моя маленькая черлидерша быстро схватывает все на лету. Мне это нравится. Это делает игру еще более увлекательной.

— Но ты не можешь делать ставки, когда я забираю свой выигрыш, малышка.

— Ты сделал ставку, когда забирал свой выигрыш раньше, почему я не могу?

Умная чертова шалунья.

— А что, если у тебя ничего не получится?

Она пожимает плечами.

— Тогда ты выиграешь.

Мне нравится эта идея. На самом деле, мне это так нравится, что я подумываю о том, чтобы не кончать и не мучить свой член только для того, чтобы мучить ее дальше.

— Мы договорились? — умоляет она.

Я быстро киваю.

— На колени, Наоми.

Она сглатывает, звук эхом отдается в безмолвном лесу вокруг нас, когда она занимает позицию. Ее голые бедра сведены вместе, и пряди ее иссиня-черных волос прилипают к лицу, когда она поднимает голову и смотрит на меня.

Привкус предвкушения и оттенок страха на ее лице творят со мной странные вещи. Помимо того, что мне хочется трахать ее лицо, пока оно не будет измазано ее слезами и моей спермой.

— Ты должна открыть рот, чтобы начался весь процесс, Наоми.

Она делает это осторожно.

Блядь.

Она такая маленькая, что я не знаю, как, черт возьми, она поместит меня в себя.

Я отпускаю свой член и подавляю стон.

— Сначала мне нужны твои руки.

Она колеблется секунду, и я снова приказываю ей, но кивком головы вместо того, чтобы использовать свой голос.

Удивительно, но она понимает невысказанный приказ и протягивает ко мне свои маленькие ручки. В тот момент, когда они осторожно обвиваются вокруг моей длины, как будто она не знает, как к ней прикоснуться, я ненадолго закрываю глаза. Она гладит меня нежно, слишком нежно. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы делать резкие, гортанные вдохи, чтобы не кончить от простого прикосновения ее кожи к моей.

Когда я снова открываю глаза, Наоми смотрит на меня, а затем смотрит на мой член, поглаживая его, как будто читает мою реакцию на нее.

— Крепче держи и делай это быстрее, — ворчу я.

Она ускоряет шаг, но этого недостаточно. Она все еще неуверенна, обращается со мной в лайковых перчатках, как будто я могу сломаться, когда все наоборот.

Единственный, кто может сломаться в этой ситуации, — это она.

— Не бойся оказывать давление. Ты не причинишь мне вреда.

Наоми сжимает свой крошечный захват и перемещает его от основания моего члена к кончику. Я шиплю на выдохе, и она замирает, ее движения неуверенны, прежде чем она возобновляет свою работу.

Хотя я не против, чтобы она меня ласкала, сейчас не время и не место.

— Возьми меня в рот и прекрати изображать невинную девственницу.

Она смотрит на меня снизу вверх, ее взгляд горит в кромешной тьме, и я ожидаю, что она, как обычно, даст волю своему сарказму, но она медленно вводит меня в свой рот.

Ее техника в лучшем случае неуклюжа, поскольку она пытается подогнать меня как можно больше. Это тактика, чтобы она могла уйти, не отсасывая у меня?

В ее попытке засунуть меня внутрь, ее зубы задевают мой член, и я хрюкаю, когда хватаю ее за волосы и откидываю ее голову назад.

— Никаких гребаных зубов.

Ее глаза расширяются, но она кивает, обхватывая губами мой член и посасывая в умеренном темпе.

— Ты уверена, что хочешь, чтобы я кончил? Потому что с такой скоростью я засну.

Она хмурится и сосет сильнее, в ее глазах искрится вызов. Но она не перестает притворяться невежественной. Подожди, блядь, секунду.

Может быть, это не притворство.

— Черт возьми. Ты никогда раньше не вставляла член в эти прелестные губки, не так ли?

Это едва заметно, но легкий румянец ползет по ее щекам, когда она опускает взгляд. Я крепче сжимаю ее волосы и привлекаю ее внимание обратно ко мне, ее огромные глаза умоляют, почти умоляют меня сказать ей, что делать.

Почему это так заводит?

Я не должен был помогать ей победить, но сейчас мне было наплевать на это. Тот факт, что она впервые стоит на коленях, что она настолько неопытна в минете, что на самом деле смотрит на меня, ожидая указаний, — это момент, который я хочу спрятать в потайной ящик и вернуться к нему позже.

Странное чувство собственничества захватывает меня за гребаный мяч. Она такая для меня.

Только я.

— Используй свой язык, — говорю я ей твердо, но не резко.

Она подчиняется, сначала неторопливо, как будто чувствует меня, но затем ее ритм ускоряется, подстраиваясь под мое учащенное сердцебиение.

— Надувай щеки, когда сосешь, малышка, — рычу я.

Наоми быстро учится. Ей даже не нужно, чтобы я объяснял ей, как чередовать сосание и лизание, и она сама разбирается в этом.

Ее техника все еще в лучшем случае небрежна, но она компенсирует это силой своей решимости. С вызовом, сияющим в ее темном взгляде. С тем, как все ее тело находится в гармонии с ее движениями.

— Прекрати, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

Она так и делает, ее брови сходятся вместе.

— Открой рот как можно шире и держи его таким.

Когда она это делает, я выхожу до кончика, затем вонзаюсь, ударяя по задней части ее горла снова и снова. Я использую ее волосы, чтобы держать ее голову ровно и в том же положении.

В ее глазах блестят слезы, и ее охватывает дрожь.

Но она не сопротивляется. Даже когда у нее срабатывает рвотный рефлекс. Даже когда она пускает слюни, ее лицо краснеет, и слезы, наконец, проливаются наружу.

Они любопытны, ее слезы, и во мне пульсирует первобытная потребность увидеть их побольше. Чтобы размазать их по ее лицу своей гребаной спермой.

Это первый раз, когда я когда-либо думал о слезах таким образом. Для нее это другой способ, когда я могу доминировать над ней до тех пор, пока ее подчинение не вырвется на свободу через них.

Наоми все еще не пытается оттолкнуть меня, как сделал бы любой нормальный человек, у которого проблемы с дыханием.

На самом деле, она изо всех сил старается держать рот открытым для меня.

Гребаный пиздец.

Она намного больше, чем я думал вначале. Потребность в большем сиянии в ее заплаканных глазах соответствует бушующему желанию внутри меня.

Я не сдерживаюсь, когда вонзаюсь в заднюю часть ее горла, снова и снова требуя ее влажного тепла.

Мои стоны перекликаются с небрежными звуками, когда мой член скользит у нее во рту, трется о ее язык и ударяется о заднюю стенку ее горла. Я душу ее этим, пока ее щеки и шея не приобретают глубокий красный оттенок, а ее лицо не превращается в карту слюней, слез и преякулята. Я использую ее с жестокостью, которая поглощает меня, и ее, судя по тому, как она хватает ртом воздух, а затем быстро открывает рот.

Возможно, она неопытна, но это удовольствие совсем не похоже ни на один минет профессионального уровня, который я получал раньше.

Я хочу продержаться дольше, доминировать над ней, пока ничего не останется, но я не могу. Оргазм настолько силен и внезапен, что мне требуется некоторое время, чтобы опорожнить свою сперму в ее прелестное горлышко.

Затем, прежде чем я закончу, я вытаскиваю и заканчиваю на ее лице, размазывая ее маленький носик, пухлые губы и мягкие щеки. Даже ее ресницы. Я отмечаю ее так, как никогда раньше не чувствовал необходимости отмечать кого-либо.

Блядь.

Она выиграла.

Но дело не только в пари. Когда я смотрю на ее довольное выражение лица, даже когда сперма и слезы омрачают его, я чувствую, что она выиграла что-то еще. 

Если раньше поступить в колледж было трудно, то теперь это почти невозможно.

В понедельник я иду по коридору, как наркоманка, испытывающая симптомы абстиненции. У меня не только дергаются пальцы, но и я продолжаю смотреть себе за спину, словно ожидая внезапного нападения.

Ладно, это преувеличение.

Или так оно и есть?

Честно говоря, я больше ничего не знаю. Я провела все выходные в раздумьях, пока моя голова чуть не взорвалась. Я не находила такого же удовольствия в том, чтобы участвовать в моих настоящих криминальных шоу и подкастах.

Вместо этого я продолжала прокручивать в голове то, что произошло два дня назад в навязчивой темноте леса.

Погоня.

Минет.

Как Себастьян кончил мне прямо на лицо.

Это должно было быть унизительно, верно? Но я поймала себя на том, что смотрю в зеркало, вспоминая, как я выглядела после того, как он отвез меня домой. Я была в полном беспорядке, но не в негативном смысле — отнюдь. Это самый красивый навязчивый беспорядок, который мне когда-либо доводилось наблюдать, вдыхать и чувствовать вблизи.

Себастьян прислал мне сообщение той ночью. Понятия не имею, как он узнал мой номер телефона или даже мой адрес.

Но опять же, фамилия Уивер, вероятно, могла бы дать ему все, что он захочет. Включая личную информацию людей.

Себастьян: Я буду мечтать о своей сперме на твоем лице, Цундэрэ.

Затем он отправил еще два в воскресенье утром.

Себастьян: Ты хочешь встретиться в лесу для утренней пробежки и других вещей? Я уже скучаю по твоему рту. Если тебе нужен мой, просто попроси. * эмодзи подмигивания*

Несколько часов спустя он прислал мне свою фотографию, на которой он полуголый, с капельками воды, стекающими по его разрезанному животу.

У него есть две маленькие татуировки — две строчки текста в верхней части правой грудной мышцы. Один на арабском, а другой на японском.

Я не понимаю первого, но второе — это поговорка на японском языке, которая буквально переводится как "Слабые — это мясо, сильные едят". То есть выживает сильнейший.

Я не могу перестать задаваться вопросом о причине, по которой он это набил, и означают ли арабские слова одно и то же.

Хотя я совершенно не пялилась на него. Ладно, это ложь. Я думаю, что, возможно, я смотрела на него с тех пор, как он отправил это, и это такая плохая идея. Мало того, что он отвлекает, но и вид вызвал воспоминания о ночи в лесу, которые я точно не смогла выкинуть из головы.

Он также отправил текст, прикрепленный к изображению.

Себастьян: Ты могла бы принять душ со мной прямо сейчас, но ты трусишка.

Я не трусишка, я просто избирательно отношусь к своим битвам. И судя по тому, как он пробудил во мне те части, о существовании которых я даже не подозревала, можно с уверенностью сказать, что Себастьян — это не та битва, которую я могу принять прямо сейчас. Или когда-либо.

Хотя меня так и подмывает это сделать. Очень, очень искушенный, любопытный и сбитый с толку. Но я не отвечала на его сообщения. Я просто не могла.

Так вот в чем дело, я всегда обращала внимание на Себастьяна, но он разрушил тот образ, который сложился у меня в голове. Я думала, что он такой же, как и остальные футболисты, но с каким-то багажом, скрытым за его экзотическими глазами.

Оказывается, багаж — это извращение. Сексуальное отклонение. В противном случае, какого черта он стал бы преследовать меня, а потом кончать мне на лицо?

Но вместо того, чтобы разочароваться в нем и вычеркнуть его из своих мыслей, я почти возвеличила его.

По неизвестным причинам меня интересуют эти его части.

В том, что сделало его таким, какой он есть.

В том, как ему удается так хорошо это скрывать.

Но больше всего я хочу знать, почему я отреагировала на это так, как отреагировала. Потому что, когда он завладел моим ртом и измазал меня своей спермой? Я сгорала от желания прикоснуться к себе и облегчить боль, пульсирующую у меня между ног.

Что-то касается моей руки, и я подпрыгиваю, затем выдыхаю, когда рядом со мной появляется Люси. Я снимаю наушники, позволяя им висеть у меня на шее.

— О, это ты.

Она изучает свое окружение и случайных студентов, проходящих мимо.

— А ты как думала, кто бы это мог быть?

— Никто.

— Я так не думаю. Обычно ты не нервничаешь.

— Я засиделась допоздна. — Что не является ложью. — Итак, предатель, где ты была все выходные?

— Я же говорила тебе, что Рейна была с ночевкой в своей квартире. Потом мы с мамой и папой поехали навестить бабушку.

Я закатываю глаза.

— Рейна заставляла тебя пить зачарованные зелья черной магии, приготовленные из ее лобковых волос?

— Фу, нет, — смеется Люси. — Это было круто. Мы поговорили о мальчиках и команде.

— Вау. Я рада, что пропустила самое интересное.

— Что ты делала в выходные? Кроме поклонения серийным убийцам?

— Ха-ха. Очень смешно. И это именно то, что я сделала.

Она пристально наблюдает за мной, как будто прошла целая вечность с тех пор, как она видела меня в последний раз.

— Больше ничего?

— Нет.

Жаль, что у меня не хватило смелости рассказать ей о Себастьяне и тех сомнительных вещах, которые произошли в лесу. Хотя мы действительно говорили по телефону о поцелуе на камеру. Я обзывала Себастьяна тысячью именами и проклинала его в самых темных ямах ада. Бедняжке Люси пришлось успокоить меня и подкупить, дав мне свои записи для предстоящего экзамена.

Если я скажу ей, что встретила мудака, отсосала ему и позволила ему эякулировать мне на лицо, она может назвать меня сумасшедшей. Или извращённой. Или ненормальной.

По правде говоря, я боюсь признаться в своих чувствах по поводу всего, что произошло в выходные. Что, если она подумает, что со мной что-то не так? В нашем поганом обществе мужчинам это сходит с рук, но женщин всегда осуждают за малейшие извращения, даже другие женщины.

Люси, как правило, непредубежденна, но я не уверена, до какой степени, когда дело доходит до этой небольшой части сексуального траха.

И это лишь малая часть. Я увидела обещание большего в его глазах, когда он высадил меня той ночью, и я не уверена, взволнована я или напугана.

Может быть, и то, и другое.

Люси приподнимает плечо.

— Если ты так говоришь.

— Хотя я смотрел странный инди-фильм.

— Ой! Какого типа?

— Эх, была одна женщина, которая отправилась на миссию по сексуальному раскрытию.

Она хихикает.

— Хорошо для нее. Может, тебе стоит пойти с нами.

— Мне?

Она похлопывает меня по руке.

— Я люблю тебя, Нао, но ты слишком напряжена, когда дело доходит до секса.

— Это называется быть осторожной.

— Возможно, слишком осторожной.

— Говорит девушка, которая занимается сексом только при выключенном свете.

— Это не ханжество. Я просто… не хочу смотреть на их лица.

— Да, да, потому что ты фантазируешь о Прескотте, трахающем тебя, а не о том, кто там есть.

Она закрывает мне рот руками и оглядывается вокруг, вероятно, чтобы посмотреть, слышал ли кто-нибудь.

— Заткнись. Откуда, черт возьми, ты это знаешь?

Я убираю ее руки, смеясь.

— Потому что я твоя лучшая подруга, дурочка. Я знаю тебя.

— Я тоже тебя знаю, и я могу сказать, что что-то изменилось. Она прищуривается, глядя на меня.

— Что это?

— Странный фильм. Он застрял во мне, и я не могу прогнать его.

— А тебе обязательно это делать? Если тебе что-то понравилось, это может остаться с тобой.

— Мне это не понравилось. — Мой голос звучит слишком оборонительно. — Это запомнилось мне из-за графических деталей.

— Нао, милая, ты смотришь жестокие пересказы преступлений серийных убийц и глазом не моргнешь, но графический секс — это спусковой крючок?

Не тогда, когда это касается других людей, но это может быть, когда я тот, кто получает информацию.

Я быстро перевожу разговор на Рейну и команду поддержки, и Люси с радостью погружается в тему, пока мы добираемся до класса. Остаток дня я избегаю факультета политологии, где учится ублюдок Себастьян.

К счастью, наш факультет социологии и психологии находится достаточно далеко, чтобы мы с ним могли встречаться только в кафетерии. Поэтому я предлагаю нам с Люси пообедать у фонтана за зданием, куда я обычно хожу, чтобы спастись от охоты на ведьм со стороны калорийной полиции — она же Брианна и ее команда по позору толстяков.

Но, несмотря на мой тактический побег, я не могу отказаться от тренировки по черлиденгу.

Как раз в тот момент, когда я подумываю о том, чтобы пропустить сегодняшний день, Рейна ловит меня и снова чуть не конфискует мои чертовы наушники. Когда я выхожу на футбольное поле, он атакует мои чувства. Он даже не близко, но я чувствую его.

Люси что-то говорит, но я не слышу ни слова, слетающего с ее губ.

Мои глаза мгновенно находят его светлые глаза. Он разговаривает с Оуэном, но его пристальное внимание полностью приковано ко мне. Себастьян просто прекрасен в повседневной одежде, но он выглядит как бог в своей футбольной форме с этими двумя черными полосами под глазами.

Он подмигивает, и меня словно ударило молнией. Я немедленно прекращаю зрительный контакт и спешу к команде поддержки.

Теперь он, должно быть, думает, что я влюблена в него или что-то в этом роде.

Так держать, Нао.

Я беспокоюсь во время всей практики, затаив дыхание жду ее окончания, чтобы отступить и восстановить свои стены. Мне с трудом удается не смотреть на него, хотя я все время чувствую его внимание на себе.

Когда Рейна заканчивает, я практически убегаю с поля.

Я провожу в душе больше времени, чем нужно, пока почти все не уходят.

Когда я выхожу, Рейна и Прескотт разговаривают с тренером в кабинете, примыкающем к раздевалке. Их голоса ясны, но не их слова. Надеюсь, они уйдут до того, как я закончу. Я сегодня не в настроении для уколов. Или вообще о каких-либо разговорах.

Мое самоощущение пострадало, и мне нужно тщательно взращивать эту часть себя, возвращая ее к жизни.

Я натягиваю трусики на ноги, когда открывается дверь.

Позволяя полотенцу упасть, я говорю, не оборачиваясь.

— Дай мне минуту. Я сейчас выйду, Люси.

Голос, который мне отвечает, совершенно не похож на голос моей подруги.

Мой позвоночник выпрямляется, когда он эхом отдается вокруг меня.

— Потрать столько минут, сколько тебе нужно. Я буду прямо здесь.

Есть несколько возможных реакций, которые я могла бы иметь, увидев Себастьяна в раздевалке. Самым логичным должен быть гнев. Если не это, то, может быть, смущение. Даже замешательство. Но то, что громко бьется в моей груди, так похоже на… облегчение.

Что это должно означать? Есть ли какое-нибудь логическое объяснение в данных обстоятельствах?

Взгляд Себастьяна темнеет, когда он пробегает им по всей длине меня, его язык высовывается, чтобы облизать верхнюю губу.

— Я знал, что эти сиськи — прекрасны.

И тут я понимаю, что стою перед ним в одних трусиках. Я дергаюсь назад, хватаю полотенце и прижимаю его к своей обнаженной груди.

Он подходит ближе, его голос низкий и вызывающий озноб.

— Рано или поздно я увижу тебя голой, детка. Прятаться не будет никакой цели.

— Почему ты думаешь, что я хочу, чтобы ты меня видел голой?

— О, ты знаешь. — Он дергает подбородком в мою сторону. — Ты дрожишь от возбуждения.

— Может быть, я дрожу от гнева.

— Не с расширенными зрачками и покрасневшими щеками.

Он протягивает руку к моему лицу, и я вздрагиваю в последнюю секунду, так что он хватает только воздух. Я понятия не имею, как я отреагирую, если он прикоснется ко мне, и я бы предпочла не узнавать. Если бы это зависело от меня, я бы убежала отсюда, даже в моем полуголом виде. Но все равно мои ноги не двигаются. Мое сердце не перестанет колотиться, скрежеща при воспоминании о последнем разе, когда я была с ним наедине.

В темноте.

На коленях.

Я прогоняю эти мысли прочь, стараясь держаться подальше от его досягаемости. Но если я думала, что это спасет меня от его лап, я ошибалась.

Его рука тянется в мою сторону, и прежде чем я успеваю сообразить, что он делает, он обхватывает ею мое горло. Его пальцы давят на точку моего пульса, пока мое дыхание почти не прерывается.

— Перестань бороться с этим, Наоми.

— Бороться с чем? С тобой? — Я пытаюсь удержать свой яд, даже если его хватка на моем горле вызывает странное ощущение в моих конечностях.

— Нет, с собой.

— С собой?

— Ты сейчас сражаешься не со мной, Цундэрэ. Ты идешь против самой себя, пытаясь стереть ту часть, которую ты открыла в лесу. Тебе не нравится поддаваться своим плотским желаниям, даже если какая-то часть тебя дрожит от этого прямо сейчас. Даже если твои глаза кричат мне, чтобы я трахнул тебя сзади, как маленькую грязную шлюшку, пока твой тренер находится по соседству. И знаешь что? Эта часть — самое правдивое, что я когда-либо видел в тебе.

Что-то темное и зловещее опускается на дно моего живота вместе с его словами, но последнее, чего я хочу, это потеряться в них или в смысле моей реакции, поэтому я выпаливаю:

— Я не хочу, чтобы ты трахнул меня.

— Тот факт, что ты сосредоточилась на этой части, доказывает, что ты этого хочешь. Тебе просто трудно отпустить это. Так уж получилось, что мне это в тебе нравится, и я намерен вывести тебя на чистую воду, чтобы ты овладела этой сексуальностью, малышка.

— Я не твоя малышка.

— Теперь моя. Так как насчет того, чтобы ты отпустила это чёртово полотенце и позволила мне увидеть тебя?”

— Нет. И если ты вынудишь меня, я буду бороться.

— Мне нравится твоя борьба, твое извивание и то, как ты заставляешь меня чертовски возбуждаться, но мне нужно не твое нежелание. Когда я увижу тебя, это будет на наших обоих условиях.

Он поглаживает точку моего пульса, из его груди вырывается гул.

— Ты слышишь свое сердцебиение? Волнение в этом? Это то, что произошло в лесу, ты знаешь. Погоня и борьба разгорячили и взволновали тебя, а стояние на коленях подлило масла в огонь. Скажи мне, ты трогала себя, как только вернулась домой?

— Нет… — Мой голос слишком слаб, слишком смущен.

— Я так и сделал. Одного оргазма было недостаточно, и мне пришлось дрочить в душе, вспоминая твой горячий маленький ротик. — Он проводит подушечкой пальца по моей нижней губе. — Мой член скучает по твоим губам. Я думаю, это была любовь с первого взгляда.

— Заткнись.

— Единственный способ для меня заткнуть — это если ты снова встанешь на колени.

— Никогда.

— Никогда не говори никогда, малышка.

Я хлопаю обеими руками по его груди, раздражение берет надо мной верх, но мой голос все еще хриплый, ненормальный.

— Почему я?

— Потому что это ты.

— Это не ответ.

— Это вполне адекватный ответ.

— Я просто не могу смириться с тем фактом, что ты хочешь всего этого разврата со мной, когда весь кампус в твоем распоряжении.

— Весь кампус не возбуждает меня до чертиков после минета новичка. Ты это сделала со мной. Так как насчет того, чтобы ты спустилась со своей высокой и могучей башни и опустилась до моего уровня?

— Чтобы я могла обслужить тебя?

— Среди прочего.

— Возможно, в альтернативной реальности

— Ты не это имеешь в виду.

— Я полностью согласна. Разве то, что я говорю ”нет", задевает твое суперзвездное эго?

— Дело не в моем эго, а в твоем.

— О, дай мне передохнуть.

— Это правда.

— Ты хочешь сказать, что если я скажу ”нет", ты оставишь меня в покое?

— Нет.

— Вот. Твое эго уязвлено, и ты заставишь меня подчиниться ему.

— Я же говорил тебе, что не нахожу удовольствия в том, чтобы брать без согласия. На самом деле, я больше заинтересован в том, чтобы бороться за это. Знаешь что? Ты только что дала мне повод для ссоры, малышка, и я не оставлю тебя в покое.

Моя грудь раздувается от смысла его слов. Этого не должно быть. И все же часть меня не может остановить желание, царапающее стены моего сердца.

Голоса тренера, Рейны и Прескотта из соседней комнаты становятся громче, и это немного выводит меня из ступора.

— Уходи, — шепчу я.

— Убери полотенце.

— Если они застанут тебя здесь…

— Моя фамилия позаботится обо мне и о тебе, если ты будешь вести себя умно.

— Это принуждение.

— Нет, если ты не хочешь. Ты можешь раскрыть свои прелестные губки и позвать тренера, вызвать ненужную драму, или ты можешь дать нам то, что мы оба хотим, и бросить это гребаное полотенце.

Когда его пальцы медленно разжимаются вокруг моего горла, и он отступает назад, часть меня чувствует себя такой же пустой, как опустевшие шкафчики.

По какой-то причине, когда он сжимал мою шею, я была в трансе, похожем на тот, когда я была в лесу. Там, где я могла бы отпустить все и не беспокоиться о последствиях. Теперь он исчез, и я хочу его вернуть. Любой ценой.

Глубоко втягивая воздух, я разжимаю пальцы, сжимающие полотенце, и позволяю ему упасть вниз по моему телу. Мои соски напрягаются от легкого соприкосновения с прохладным воздухом, и я вздрагиваю.

Себастьян наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня, и я держу руки по швам, даже если каждая часть меня кричит мне спрятаться. Если я это сделаю, то буду казаться неуверенной и слабой. Две вещи, с которыми я боролась всю свою жизнь.

Его горячий взгляд путешествует снизу вверх, останавливаясь на моей груди, которая физически болит под его взглядом.

— Твое тело создано для траха, детка.

— Оно также создано для того, чтобы пинать тебя в промежность.

У него вырывается смешок. Это происходит внезапно и так беззаботно, что я застигнута врасплох, причем самым худшим из возможных способов. Почему он выглядит таким красивым, когда смеется? Разве для этого не должно быть какого-то предупреждения об опасности?

— Мне нравится, когда ты ведешь себя горячо и холодно, Цундэрэ.

Он подходит ближе, его смех затихает, и он хватает меня за руку, медленно подталкивая меня запрыгнуть на скамейку.

Теперь я выше его, когда он стоит передо мной.

— Что ты делаешь?

— Освобождаю тебя.

Прежде чем я успеваю понять, что происходит, он поднимает одну из моих ног, и я визжу, прежде чем прикусить губы, чтобы сдержать звук. Моя ладонь ударяется о стену позади меня для равновесия, когда Себастьян кладет мою ногу себе на плечо и ныряет прямо между моих ног.

Его зубы впиваются в мои складки через трусики, и я вскрикиваю, мое сердце начинает биться быстрее.

Его пальцы впиваются в мое другое бедро, когда он лижет и покусывает мою киску с такой жестокостью, что у меня перехватывает дыхание.

— О, Боже…

— Шшш… они тебя услышат. Грохот его голоса в моей ноющей сердцевине добавляет еще больше давления к уже нарастающим ощущениям.

Мои глаза расширяются, когда он добавляет палец и трет мои складки, пока в воздухе не раздается возбужденный звук.

— Чувствуешь это, детка? Это твоя мокрая киска умоляет меня о большем.

— Заткнись!

— Тебя смущает то, как сильно ты этого хочешь? Насколько сильно ты на самом деле любишь этот разврат?

— Нет…

Он стягивает трусики с моей киски и засовывает внутрь два пальца одним движением.

— Твоя тугая киска не согласна.

Моя нога трясется так сильно, что я едва держусь на ногах. Я хватаю Себастьяна за волосы, чтобы удержать равновесие, в то время как мое тело прислоняется к стене

Его язык облизывает мой набухший клитор, затем покусывает его зубами, в то время как его пальцы проникают глубоко в места, о существовании которых я и не подозревала.

Это грубо и жестоко. Абсолютно дикий по своей природе, так что все, что я могу чувствовать, — это он, и все, что я могу чувствовать, — это его пряный аромат.

Ничто не спасет меня от этого момента, от удара, на который я обрушиваюсь.

Волна, подобной которой я никогда раньше не испытывала, захватывает меня и утаскивает под воду. Мое сердце колотится так громко, что я боюсь, что оно совсем остановится.

Может быть, я умру в муках наслаждения. Может быть, так всегда и должно было быть.

Нарастание сильное, но это не так страшно, как когда оргазм на самом деле обрушивается на меня с ослепительной силой.

Мои стоны эхом разносятся в воздухе, и я отпускаю волосы Себастьяна, чтобы прикрыть рот рукой.

Я забыла, что Тренер и остальные были прямо снаружи, что они могли войти к нам в любую секунду и увидеть, как Себастьян пожирает меня и одновременно дрочит.

Это изображение добавляет больше интенсивности моему оргазму и моим стонам. Меня так сильно трясет, что моя стоячая нога почти подгибается. Себастьян выглядывает из-под моих ног и многозначительно облизывает губы.

— Лучшая еда за последнее время.

Что-то не так. Я ухожу.

С тех пор, как Себастьян провел языком и пальцами по моей самой чувствительной части тела, я словно стала совершенно другим человеком. Потому что я хочу, чтобы это продолжалось. Нет. На самом деле я хочу еще одну сцену, как в лесу, где на этот раз я буду в роли принимающей стороны. Или, может быть, это может начаться, как в лесу, и закончиться, как только что.

У меня все еще есть эта ставка, так что я могу попросить об этом… Я отчаянно качаю головой. Что, черт возьми, со мной не так? Там есть какой-нибудь незакрепленный винт? Вместо того, чтобы наконец оставить меня в покое, Себастьян первым выходит из раздевалки, сказав, что подождет меня снаружи. Он оставляет меня задыхающейся и более возбужденной, чем когда он впервые вошел. Мне требуется все мое мужество, чтобы надеть джинсы, рубашку и кожаную куртку, прежде чем выйти на улицу. Послеполуденный холод пробирает мою чувствительную кожу, когда я направляюсь к парковке. Конечно же, Себастьян ждет перед своей Tesla. С Люси.

Я спешу к ним, мои щеки вот-вот вспыхнут. Почему он разговаривает с ней? Он рассказывает ей о том, какая бесстыдная ее подруга, и как я кончила ему на язык, пока он съедал меня…?

Мои мысли затихают, когда я вижу их улыбающимися и в хорошем настроении. На Себастьяна вообще очень приятно смотреть и им можно восхищаться, как и теми всеамериканскими мальчиками, которые воплощают мечту от имени большей части населения. И не только это, но, по моим наблюдениям, он может быть отличным собеседником, обаятельным — черта, которую он унаследовал от своего дедушки-сенатора. Все в нем — совершенство. Как и его резкие черты лица, дизайнерская одежда и утонченная манера речи, которую никто никогда не мог бы воспроизвести так естественно, как он. И все же у него есть скрытая сторона, грязная, извращенная и крайне разрушительная сторона, которую он показал мне за последние пару дней. Сторона, к которой я продолжаю тяготеть, несмотря ни на что. Люси, как и все остальные, в восторге от совершенства, которое он демонстрирует миру. Звездный образ, фон и власть, которой обладает его семья. Но меня до бешенства привлекает другая сторона медали. Темная, затененная. И это опасно.

Потому что это может заманить меня внутрь и никогда не отпустить. Почему я не могла быть такой, как Люси и все остальные, и просто сосредоточиться на его поверхностном существовании?

Что еще более важно, почему он не мог быть поверхностным?

Потому что даже язык его тела сейчас расслаблен, руки по обе стороны от него, плечи расслаблены, а черты лица приветливы. Он заставляет мою лучшую подругу чувствовать себя комфортно больше своим телом, чем словами. Какой же силой он обладает, чтобы заставить ее вот так поддаться его чарам? И ты. Ты забыл о себе, Нао.

Я прогоняю этот тоненький голосок прочь, когда подхожу к своей лучшей подруге и хватаю ее за руку.

— Привет, Люси. Прости, что заставила тебя ждать.

— Все в порядке. Себастьян сказал мне, что у тебя есть планы.

— Да, у нас есть.

Себастьян подмигивает Люси.

— Она всегда притворяется труднодоступной?

— Э-э… да, вроде того.

Глаза моего друга сияют от радости, что его включили. Он заставил ее почувствовать, что ее мнение имеет значение. Как будто он уже понял, что застенчивость — ее слабость, и он получит очки брауни, если будет дружелюбен.

— Ах. Я знал, что у меня будет полно дел с этим. — Он толкает ее в плечо своим. — Не могла бы ты дать мне несколько советов?”

— Нет

— Она подскажет тебе, как убраться отсюда к чертовой матери. — Я мотаю головой в сторону его машины. — Уходи.

— Не без тебя. Я хочу настоящее свидание.

— И я не отдам его тебе.

— Нао… — Люси хватает меня за запястье и шепчет: — Ты не должна быть такой агрессивной.

Если бы она знала, что произошло в выходные и всего несколько минут назад, когда Рейна, из всех людей, могла войти к нам, она бы так не говорила.

Себастьян приподнимает плечо.

— Если ты не пойдешь со мной, я просто останусь здесь.

— Как тебе будет угодно. Я надеюсь, ты замерзнешь до смерти.”

— Жестоко. — Он кривит губы в жалостливой гримасе. — Люси, ты можешь помочь убедить ее? Взамен я расскажу тебе о том, как она потеряла маску, когда ее нога была на моем…

Я закрываю ему рот рукой, пресекая любую чушь, которую он собирался сказать. Черт бы его побрал. Он бы действительно рассказал ей о том, что только что произошло, не так ли? У этого парня абсолютно нет стыда.

Его большая рука захватывает мою и медленно убирает ее.

— Значит ли это, что ты придешь?

— Хорошо. Как будто у меня есть выбор.

— Веселись, Нао.

Люси обнимает меня, пропускает вперед, затем визжит за спиной Себастьяна и одними губами говорит: — Фейс-тайм позже.

Я закатываю глаза, когда она исчезает в направлении своей машины.

— Мне нравится, как она называет тебя Нао. Это мило.

— Только Люси и моей маме позволено называть меня так.

— Тогда я добавлю себя в короткий список, Нао.

Мои щеки пылают при звуке моего прозвища, исходящего из его уст. С каких это пор меня это возбуждает? Прочистив горло, я выпаливаю:

— Что, если я тоже найду для тебя прозвище?

— Моя семья называет меня полным именем. Мой дядя называет меня Негодяем. Ты можешь звать меня Бастиан или Себ, как и все в кампусе.

— Я предпочитаю версию твоего дяди.

— Почему я не удивлен, Цундэрэ?

— Перестань называть меня так.

— Но это так. — Он проводит подушечками пальцев по моей щеке. — Моя собственная Цундэрэ.

Я пытаюсь отстраниться, но он обхватывает рукой мой затылок, удерживая меня на месте, продолжая свои манипуляции с моим лицом.

— Кстати, откуда ты знаешь это слово?

Я пытаюсь толкнуть его локтем, но он предвидит это и, ухмыляясь, уворачивается в сторону.

— Раньше я смотрела много аниме. Отаку, — бормочу я.

— Я знаю, что это значит, и поскольку ты тоже знаешь, значит, ты тоже гик. Какое твое любимое аниме?

— У меня… его нет.

— Меня зовут Хантер Икс Хантер.

— Манга лучше.

— Ага. Итак, ты предпочитаешь мангу. Отметим. Давай купим тебе немного и трахнемся на них сверху.

Мне требуется все мое самообладание, чтобы не расплыться в улыбке от тона его голоса.

— Неужели все должно быть связано с сексом с тобой?

— В восьмидесяти процентах случаев. В конце концов, я пытаюсь освободить твои дремлющие фантазии.

— У меня… у меня нет фантазий.

Он опускает голову, чертовски удивляя меня, когда смотрит прямо мне в глаза своими умоляющими глазами.

— Заикание только что доказало, что ты это делаешь. Я знал, что ты особенная.

Когда он так близко, единственное, чем я могу дышать, — это его аромат и горячее дыхание. Его рот в нескольких дюймах от моего, его губы слегка приоткрываются—

Черт возьми.

Перестань пялиться на его губы.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь отстраниться от него, в нашу сторону доносится раздражающий голос.

— Если это не Наоми.

Я отталкиваю Себастьяна, когда Брианна, Рейна и еще несколько человек из их эксклюзивного клуба прогуливаются мимо нас.

Черт возьми.

Черт возьми.

Последнее, чего я хочу, — это чтобы эта банда воров увидела меня в компании Себастьяна. Они никогда не позволят мне смириться с этим и устроят целое громкое дело о том, что он не в моей лиге и бла-бла-бла.

— Рей, — непринужденно приветствует ее Себастьян.

Но, по крайней мере, он не пытается прикоснуться ко мне.

Она поднимает на меня брови.

— Ты целишься по-крупному.

— Разве у вас нет людей, которых можно пытать или делать их жизнь невыносимой?

Она улыбается.

— Может быть.

— Включая тебя, Наоми, — визжит Брианна.

— Иди прогуляйся, Пчелка.

— Да я Бри!

Рейна придвигается ко мне и шепчет так, чтобы только я мог ее услышать:

— Осторожно, во что ты ввязываешься. Никогда не знаешь, что происходит в темных углах.

У меня перехватывает дыхание, когда она неторопливо уходит, сопровождаемая своей свитой.

О боже мой.

Видела ли она? Нет. Это невозможно. В лесу нас было только двое. Но, может быть, я была так поглощен ролью, что не замечала, что, черт возьми, происходит вокруг меня.

Я смотрю на Себастьяна.

— Ты рассказал ей?

— Расказала ей что?

— Неважно.

Хотя они в какой-то степени близки, Себастьян и Рейна не настолько близки, чтобы сидеть и рассказывать друг другу о своих извращенных фантазиях.

Мои извращенные фантазии.

— Это твое представление о свидании? — Я смотрю на то, что нас окружает.

Это снова лес.

Себастьян отвез нас к скрытому большому камню в укромном уголке у подножия холма. Это недалеко от того места, где он преследовал меня в выходные. Послеполуденное солнце отбрасывает розовые и оранжевые оттенки вокруг нас и вдалеке.

Я должна была бы опасаться, может быть, даже бояться, но возвращение сюда снова наполняет меня тем чувством облегчения, которое я испытала, когда он вошел в раздевалку ранее. По дороге мы захватили несколько "Макдоналдсов", и во время еды коробки лежат между нами на камне.

Себастьян почти доедает свой двойной бургер за несколько укусов, пока я не тороплюсь.

Он приподнимает плечо.

— Я предполагаю, что если бы я повел тебя в ресторан, тебе было бы неудобно.

— Твой любимый ресторан — "Гриль", где все целуют тебя в задницу. Конечно, мне было бы там неуютно.

Он улыбается.

— Если бы это была любая другая девушка, они бы суетились из-за того, что я не хочу, чтобы меня видели с ними на публике.

— Я не такая, как другие девушки, и мне плевать на публику.

— Ты предпочитаешь быть одной.

Он не произнес это как вопрос, как будто точно знает, о чем я думаю. Эта его часть пугает, и я хочу убежать от нее как можно дальше, и все же мои ноги никуда меня не ведут.

Я приклеена к месту, бормоча:

— Вроде того.

— Чтобы почитать мангу?

— Я… не делаю этого.

— Ты их копишь? — Веселье в его тоне выводит меня из себя.

— Да, и мастурбирую вместе с ними. Теперь доволен?

— Нет. Теперь, когда ты вложила образ в мою голову, мне нужны детали. Или демонстрация. И то, и другое приемлемо.

— В твоих снах. Кроме того, теперь все это цифровое. Никто больше не покупает физическую мангу.

— Гики так и делают.

— Я… не гик.

— О, извини. Отаку.

— Пошел ты.

— Поверь мне, нет ничего другого, что я предпочел бы сделать. Но мы должны сбалансировать ситуацию для этой двадцатипроцентной части, не связанной с сексом. Или, может быть, мне следует уменьшить его до десяти процентов. Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, у тебя проблемы с сексом.

— Я здоровый двадцатиоднолетний мужчина в расцвете сил, и это сопровождается сильным сексуальным влечением. И моя миссия — заставить тебя почувствовать, что все это нормально. Естественно. Химически.

— А что, если я не хочу?

Он доедает свой бургер, его глаза озорно блестят.

— Тогда я могу показать тебе это.

— Это… не то, что я имела в виду, извращенец.

— Я думал о разных позициях. Куда делась твоя голова, извращенка?

Мои щеки пылают, и я запихиваю в рот несколько картофелин фри, чтобы не обвинять себя еще больше.

Себастьян проводит кончиками пальцев по моей щеке.

— У тебя милый румянец.

— Я же сказал тебе, я не милая!

— Полегче, Цундере.

— И что теперь? Мы просто будем сидеть здесь, пока ты будешь меня раздражать?

— Я тебя раздражаю?

— Это новость… потому что?

— Ты меня не знаешь, Нао.

— Я знаю, что ты богатый ребенок из богатой семьи, в которой творится всякое политическое дерьмо. О, и ты звездный квотербек, о котором никто не умолкает и который продолжает лезть всем в глотку — в том числе и мне, кстати. Это подводит итог?

— Даже близко нет. Ты только что описала образ, который я проецирую, который так похож на твой образ металлического гота, последователя сатаны. Выражает ли это, кто ты есть внутри?

— Конечно, нет.

— Тогда почему ты думаешь, что я такой?

Потому что я этого хочу. Потому что я все еще цепляюсь за надежду, что он действительно окажется поверхностным. Но чем больше времени я провожу с ним, тем больше убеждаюсь, что верно обратное.

Прожевав кусочек своего бургера, я тщательно подбираю слова.

— Нет, я не знаю. Я верю, что у каждого есть слои, которые он прячет от внешнего мира.

— Именно. Точно так же, как мы оба скрываем, как сильно нам понравилась эта погоня и все, что произошло после.

— Себастьян…

— Это слой, который ты отказываешься признавать, потому что стыдишься этого.

— Ты… нет?

— Нет. Это то, кто я есть, и в этом нет ничего, что можно было бы изменить.

— Но ты тоже это скрываешь.

— Не потому, что мне стыдно.

— Тогда почему?

— Чтобы поиграть в социальную игру. Но я не обязан делать это с тобой, потому что мы совместимы.

Я фыркаю.

— Сколько девушек попались на это?

— Нисколько, потому что я никогда не находил никого, кто был бы достаточно совместим, чтобы сказать это.

— Тогда продолжайте искать.

— Зачем мне это, когда ты прямо передо мной?

— Я не одна из твоих игрушек, Себастьян.

— Нет, ты больше. Если бы это был кто-то другой, они бы закричали о кровавом убийстве в ту ночь, когда я попросил тебя бежать, но ты подыгрывала, дралась и царапалась.

— Любой на моем месте сделал бы это.

— Только не с такими глазами, как у меня.

Он протягивает руку и обнимает меня за затылок.

Мое дыхание прерывается, когда я проглатываю кусок пищи, застрявший в горле. Мой пульс выходит из-под контроля, и я как будто впадаю в другое состояние ума, отличное от простого жеста.

Не просто какой-то жест.

Его рука на моем горле — искушающая, зависшая, угрожающая. Мысль о том, что он может прервать мое дыхание за долю секунды, держит меня на грани пугающе волнующим образом.

— И они, конечно, не чувствуют себя так чертовски хорошо, когда я пытаюсь их задушить.

— О чем ты говоришь?

— Я говорю, что мы похожи, Нао, ты и я. И я заставлю тебя принять это, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Раньше приходить в Гриль было обычным делом. Здесь я в центре внимания, и мне также нравится эта бессмысленность. Чувства, которые доходят до меня от всех окружающих, — это столь необходимое отвлечение от моих зловещих чувств. Исходя из моего происхождения и того, что я являюсь любимым благотворительным фондом моих бабушки и дедушки, это заставило меня отключить свою способность чувствовать. Или, скорее, перестать общаться с другими и наблюдать за ними только с клинической точки зрения.

Когда я нахожусь со своей группой друзей, я могу расслабиться, наблюдая за ними и позволяя их эмоциям захлестнуть меня.

Как, например, Оуэн. Он шумный, грубый и думает только о том, чтобы намочить свой член и быть призванным в НФЛ. В настоящее время он рассказывает девочкам свою знаменитую историю о том, как он убил медведя вместе со своим отцом. И хотя я обычно снова слушаю его эгоистичный пересказ и даже поощряю его продолжать, я ни на что не настроен.

Правка.

Я в настроении похитить Наоми и преследовать ее. Или трахать ее на капоте ее машины — или моей.

Но это еще не самое худшее. Если бы это зависело от меня, я бы сделал именно это… и даже больше. Я держался за свои роковые мысли, чтобы она не убежала, когда увидит меня в следующий раз. Я столько всего замышлял для нее и этих пухлых губок, которые мне нужны вокруг моего члена хотя бы раз в день. Но на прошлой неделе я перестраховывался, водил ее на обед или ходил к тому камню в лесу просто поговорить. Иногда я действительно целую ее, и я снова опустился на нее на вершине того камня, а затем трахнул ее в рот, но дальше я не пошел. Потому что, во-первых, она мгновенно отстраняется, как только я собираюсь выпустить своего зверя. Как будто она чувствует, когда ей грозит опасность, и ее инстинкт самосохранения включается. Что подводит меня ко второй причине, по которой я сдерживался. Сначала ей нужно почувствовать себя в безопасности.

Она должна быть в состоянии отпустить сама, без какого-либо принуждения с моей стороны. Хотя я уверен, что мы совместимы, что она жаждет порочности, которую я скрываю, я хочу больше доказательств. Подойдет все, что угодно. Жеста, слова или даже молчаливого согласия было бы достаточно. Без всего этого это ничем не отличается от ухода за ней и конфискации ее завещания, а меня не интересует оболочка.

Мне нужна ее борьба, ее удары и когти. Мне нужна ее стальная воля, чтобы подчиниться мне только потому, что она тоже этого хочет.

Но больше всего мне нужны ее искренние крики.

Ее страх.

Ее все.

И для того, чтобы она дала мне это, ей нужно добровольно открыться.

Судя по тому, как она говорит о школе и доме, я говорю, что мы приближаемся к этому этапу.

Насколько близко — вот в чем вопрос сейчас. Раньше я гордился своей терпеливой натурой, но когда дело касается Наоми, эта черта отсутствует. Пожирать ее губы и есть ее сладкую киску на ужин уже недостаточно. И не то, насколько покорной она становится, когда стоит на коленях, позволяя мне трахать ее лицо.

Мне нужно больше.

Владеть ею целиком.

Чтобы попробовать ее всю.

Я делаю глоток пива и откидываюсь на спинку стула. Может быть, если я начну рассказывать историю ужасов, Оуэн прекратит свой моноспектакль.

Или я могу перестать притворяться, что мне здесь нравится, и просто пойти к ней.

Это звучало бы как лучшая идея, если бы я не планировал заставить ее скучать по мне сегодня. Сегодня выходные, так что я не видел ее с тех пор, как подвез ее к дому после игры и поцеловал до бесчувствия на крыльце.

В течение всей игры я едва мог сосредоточиться, когда она была в моем поле зрения. Я не мог перестать пялиться на ее крошечную одежду и представлять ее голой — или бегущей.

В тот момент я фантазировал о том, чтобы показать игре средний палец, похитить ее со стороны и убраться оттуда к чертовой матери.

Сама мысль об этом вызывала тревогу, но не больше, чем то, как сильно я жаждал видеть ее лицо каждый день. Или как я с нетерпением ждал простых платонических обедов с ней, где я слушал ее занудные разговоры о манге, аниме и серийных убийцах.

Последнее ей нравится больше, чем мне бы хотелось. И нет, я не завидую чертовым серийным убийцам.

Так что после прошлой ночи я решил, что она, возможно, начинает воспринимать меня как должное. С тех пор, как я впервые увидел ее, она неохотно относилась ко всему, ведя себя так, как будто не хочет меня или того, что я предлагаю, даже когда ее влагалище напряглось вокруг моих пальцев и языка.

Вот почему я создал дистанцию.

Я не звонил и не занимался сексом, как обычно.

Пришло время ей первой вступить в контакт.

Я просматриваю свой телефон и нахожу сообщения от бабушки, которая говорит мне "доброе утро" и напоминает мне о ее расписании вечеринок. Затем приходит сообщение от Нейта и еще от нескольких случайных людей в кампусе.

Но от Наоми ничего не было.

Прошел целый день, а новостей по-прежнему нет.

Мои губы кривятся. Она действительно собирается игнорировать меня? К черту ее упрямство.

— Чувствую ли я в воздухе запах поражения?

Мой взгляд скользит вправо, где Рейна приготовила для себя место. Закинув ногу на ногу, она наблюдает за мной с кажущимся безразличием, но на самом деле скрывает свою хитрую натуру. Она акула, которая вынюхивает кровь. В тот момент, когда она почувствует это, ничто не остановит ее от нападения.

Хотя она думает, что раскусила меня, это не совсем так. Я никогда не показывал, что скрывается внутри, до той ночи в лесу. И только с Наоми.

Внимание всех остальных приковано к Оуэну, который все еще рассеянно рассказывает о том, как он убил того медведя.

Я ухмыляюсь, небрежно засовывая телефон в карман куртки Black Devils.

— Поражение — это не то слово, в которое я верю”

— Он все еще существует. — Она наклоняет подбородок в направлении того места, где я спрятал свой телефон.

— Она крепкий орешек, не так ли?

— Не совсем.

— Ты спал с ней?

Опять это гребаное пари. Понятия не имею, почему она так настаивает на чем-то детском, когда я даже не думал об этом. Это больше не имеет значения. Вероятно, этого никогда и не было.

— Я понимаю это как «нет»? — спрашивает она. — Почему ты так долго?

— Ты когда-нибудь слышала о концепции окантовки, Рей? Добыча становится вкуснее после того, как ее преследуют и ставят на колени.

— И ты думаешь, что это возможно с Наоми?

— Если кто-то и может это сделать, так это я.

Рейна приподнимает идеальную бровь, как бы бросая мне вызов, но не настаивает на этом.

— Сделать так, чтобы что произошло? Оуэн садится слева от меня после того, как заканчивает свое шоу.

Рейна проводит своими красными ногтями по краю бокала, но не пьет.

— Наоми

— Чувак! — Мой друг прижимается своим плечом к моему. — Ты все еще не трахнул ту азиатку?

Горячий обжигающий огонь течет по моим венам, угрожая затопить весь стол, но снаружи ничего не видно. Спасибо, блядь, за это моему воспитанию. Если я буду защищать ее или проявлю к ней хоть какой-то интерес перед ними, это будет иметь неприятные последствия. Рейна почувствует запах крови, ради которой затеяла все это пари, и остальные станут злобными.

Они должны думать, что это всего лишь пари.

— Она такая стерва, клянусь. — Брианна тычет вилкой в салат. — Я не могу дождаться, когда увижу, как она развалится на куски.

— Бри, — говорит Прескотт полу-предупреждающим тоном. — Она все еще часть команды.

— Не надолго. Она перекидывает свои обесцвеченные волосы через плечо.

— Ты думаешь, она уйдет после того, как Себастьян уничтожит ее?

— Она не уйдёт. — Рейна вздыхает.

— Но разве не в этом весь смысл, Рей?

Капитан команды поддержки пристально смотрит на меня.

— Кто знает?

Что, черт возьми, это должно означать?

— Давайте, ребята, — говорит Оуэн. — Она хорошенькая.

Брианна закатывает глаза.

— Для тебя, любая в юбке — хорошенькая.

— Не ты.

— Так вот почему ты продолжаешь умолять меня о Би Джее?

— Была просьба, но не от меня. — Он отмахивается от нее. — А то, что ты пытаешься вернуть тему к себе, называется нарциссизмом, Бри. Не ревнуй, потому что я сказал, что Наоми хорошенькая.

Мой товарищ по команде Джош облизывает губы.

— Она напоминает мне тех японских порноактрис. Как ты думаешь, она издает эти чертовски эротичные звуки, похожие на них?

Мысленно я перепрыгиваю через стол, хватаю его за шею, а затем бью его головой об пол. Раз, другой, пока из трещины на лбу не потечет кровь. Затем я продолжаю, пока он не теряет несколько зубов и не начинает выть, как гребаная сука.

На самом деле я остаюсь неподвижным. Я даже не тянусь за своим напитком. Любое изменение в языке моего тела выдаст мои мысли. Я научился не только скрывать свои эмоции, но и никогда никому не позволять их читать. Размышления о причинении насилия, представление всей сцены и ее последствий — вот что помогает мне справиться с этим.

Но не сейчас.

Слова Джоша все еще звучат у меня в голове. Тот факт, что он представляет Наоми в порносценарии и, блядь, создает стереотипы по этому поводу, обжигает мои вены. Мне нужна расплата, прежде чем я смогу пережить это. Большинство присутствующих за столом смеются, когда он продолжает и продолжает рассказывать о японском порно и о том, какой он эксперт. Если я сменю тему, это будет очевидно, но, черт возьми, я ни за что больше не буду молчать.

Сценарий, в котором его голова разбивается о землю, все быстрее всплывает на поверхность, требуя воплощения в реальность.

— Эти стоны фальшивые, — говорит Прескотт.

— Откуда ты знаешь? — Джош указывает на него своим пивом. — Ты похлопал экзотическую задницу японской девушки?

— Нет, но я знаю, что сейчас ты ведешь себя как расистский фанатик, не говоря уже о том, что ты мудак.

— Ооо, красавчик чувствует себя возбужденным? — Наш товарищ по команде насмехается.

— Заткнись на хрен, Джош. Ты выставляешь себя на посмешище. — Я встаю и ухожу, не сказав больше ни слова.

Если бы я задержался еще на секунду, я бы воплотил свою фантазию в реальность, но убийство не входит в список вещей, от которых я хочу, чтобы мой дедушка избавил меня. Я был бы обязан ему на всю жизнь — больше, чем сейчас.

Оказавшись перед своей машиной, я улучаю момент, чтобы сделать резкий вдох.

Я не должен быть однин, не после того, как я не воплотил в жизнь очередную жестокую фантазию.

Может быть, мне стоит пойти к Нейту и поспать на его диване. Он единственный человек, который понимает мою потребность в очищении и не осуждает меня за это.

Он тот, к кому я иду, когда воспоминания о той ночи становятся слишком сильными.

Он знает. Он слушает.

Одна проблема. Нейт не тот, кого я хочу видеть прямо сейчас.

Я достаю свой телефон в последней отчаянной попытке и останавливаюсь, когда вижу сообщение от Наоми.

Давление, которое сжимало мою грудь всю ночь напролет, медленно спадает.

Она написала первой.

Это фотография. Набросок, если быть более точным.

Я дразнил ее, чтобы она показала мне свой альбом для рисования, но она всегда прятала его. Конечно, я видел это однажды, когда она пошла в туалет. Я был удивлен этими изображениями. Она скрытая жемчужина, у нее природный талант к рисованию. Конечно, ее техника нуждается в доработке, но дар определенно есть. Украдкой поглядывать на ее эскизы за ее спиной — это совсем не то, как она охотно показывает мне один из них сейчас

На эскизе изображен мужчина в темной толстовке с капюшоном, стоящий посреди комнаты — традиционно японской, судя по текстуре фона. Его лицо скрыто тенью, а в руке болтается окровавленный нож.

Наоми: Посмеёшься над этим, и я убью тебя.

Я не могу сдержать улыбку, которая приподнимает мои губы. Ее жесткая любовная ипостась так чертовски соблазнительна, что я хочу вонзить зубы в ее плоть и попробовать ее на вкус близко и лично. Все эти мысли о насилии, которые возникают при мысли о прикосновении к ней, вероятно, ошибочны, но я не смог бы бороться с ними, даже если бы захотел. Всякий раз, когда она вторгается в мой разум — без приглашения, — все, что я могу себе представить, это швырять ее на землю, хватать за горло и брать грубо и без всяких границ.

Эти сценарии повторялись до такой степени, что мое сознание просочилось в подсознание, и мне начали сниться самые дикие сны о них. Для меня секс всегда ассоциировался с насилием, но для Наоми это одно и то же.

Секс — это еще одно слово, обозначающее насилие.

Темнота — это еще одно слово, обозначающее свободу.

Прислонившись к своей машине, я печатаю.

Себастьян: Цундэрэ.

Ее сообщение приходит незамедлительно.

Наоми: Правда? Это твой единственный ответ?

Себастьян: Что ты хочешь, чтобы я сказал?

Наоми: Я не знаю. Может быть, своё мнение?

Я почти могу представить, как румянец ползет вверх по ее нежной шее и к щекам.

И поскольку мне нравится держать ее на грани, я жду целую минуту, наблюдая, как появляются и исчезают точки, как будто она пишет и стирает то, что я принимаю за проклятия.

Наконец, она отправляет сообщение.

Наоми: Ты гребаный мудак.

Себастьян: Потому что я держу свое мнение при себе?

Наоми: Потому что ты всегда просишь меня показать тебе, и когда я это делаю, тебе нечего сказать по этому поводу, ты макиавеллианский придурок с манией величия и проблемами богатого мальчика.

Я громко смеюсь, перечитывая ее избранные слова для меня. Только Наоми могла заставить меня смеяться, обзывая меня.

Себастьян: Приятно знать, что ты думаешь обо мне. Кажется, у тебя много чего на душе, так что выпусти это все наружу.

Наоми: Я также думаю, что у тебя есть нарциссические проблемы, от которых твоим бабушке и дедушке следует обратиться к психиатру. Но эй, может быть, это передается по наследству, и ты унаследовал правильные гены, чтобы стать следующим раздражающим политиком.

Себастьян: Следующий раздражающий политик, да? Неплохая идея, так как у нас самая лучшая киска.

Наоми: Повеселись, черт возьми. Мир.

Наоми: На самом деле, тебе нет покоя.

Себастьян: Ты не хочешь услышать мое мнение о эскизе?

Наоми: Ты можешь взять своё мнение и засунуть себе в задницу.

Себастьян: Как насчет того, чтобы я засунул это тебе в задницу?

Наоми: Может быть, когда ты будешь последним доступным членом.

Себастьян: Последний член, доступный ТЕБЕ? Я могу сделать так, чтобы это произошло. И ты возьмешь меня не только в задницу и киску, но и куда я захочу.

Наоми видит сообщение, но не отвечает. Это то, что она делает, когда теряет дар речи или смущается. Она просто прячется в свой тихий кокон, что обычно означает, что она так или иначе возбуждена. Все разговоры о ее заднице и траханье возбуждают меня до боли. Мой член утолщается под джинсами, и я хрюкаю, поправляя его.

Если я ничего с этим не сделаю, я проведу всю ночь в настоящей гребаной пытке.

Я ждал перемены, когда она протянет руку, и это произошло. Может быть, пришло время вывести все это на новый уровень. Хотя Наоми может не понравиться такое развитие событий.

— Со мной все будет в порядке, мам. — Я балансирую телефоном в руке, одной рукой хватая содовую, а другой — пульт.

— Заприт балконные двери и убедись, что сигнализация включена.

— Я так и сделаю.

— И окна тоже, Нао. Ты всегда забываешь о них.

— Я не забуду.

С ее стороны доносится кашель, который переходит в приступ, прежде чем она прочищает горло. Я хочу сказать ей, чтобы она бросила курить, что это вредно для ее здоровья, но я ужасно умею проявлять беспокойство. Это выглядело бы так, как если бы я затевала драку и пыталась действовать ей на нервы. Наверное, в этом я похожа на нее. Потому что, хотя я люблю свою маму, я не говорю ей об этом. Она тоже этого не говорит. Признания в любви были редкостью между нами с той красной ночи, которая превратила мою жизнь в трагедию, ожидающую своего часа.

Раньше я никогда не засыпала, пока она не читала мне сказку или не смотрела со мной что-нибудь по телевизору, а потом мы желали друг другу спокойной ночи как на японском, так и на английском языках.

После той ночи я отдалилась от нее и перестала желать спокойной ночи. Первые несколько лет мама пыталась достучаться до меня, придумывая новые совместные занятия, но, поскольку я не очень-то склонна была к сотрудничеству, она перестала.

— Я напомню тебе позже, — говорит она, когда приступ проходит.

— Ладно. Разве тебе не нужно готовиться к шоу?

— Я помню.

— Тогда давай. — Она колеблется. — Нао…

Я выпрямляюсь на диване и замираю с банкой на полпути ко рту. Страх сковывает мои мышцы, и в моей голове проносятся всевозможные сценарии.

Она узнала, что я наняла частного детектива?

Кай не сказал бы ей. Мы практически ежедневно отправляем электронные письма друг другу, и он рассказывает мне о том, где он был, и о зацепках, за которыми он следит. Пока что он обработал снимок и может разглядеть номерной знак автомобиля на заднем плане. Он узнал, что мой отец, возможно, водил машину с номерами Нью-Джерси, так что моя теория о том, что он американец, скорее всего, верна. Кай нашел эти детали после долгих поисков. Я не знала, что работа PI занимает так много времени, но это имеет смысл, учитывая все технические детали и расспросы, которые он должен делать. Мама никак не могла встретиться с ним или узнать через мои банковские переводы, так как я принимаю их только в небольших дозах и плачу Каю наличными. Это просто говорит моя паранойя.

— Что?

Это слово царапает мне горло на пути к выходу.

— Что ты думаешь о Калифорнии?

— Калифорния?

— Там отличная погода, и ты сможешь уехать из маленького городка, который ты так ненавидишь.

— Мы переезжаем?

— Я просто спрашиваю, Нао.

— Скорее, ты уже осмотрела тысячу домов и подписала контракт с тремя агентствами недвижимости, чтобы мы могли переехать.

— Не три. Только одно.

— Мама! Мы должны были поговорить об этом, прежде чем ты приняла решение.

— Так будет лучше для нас обеих.

— Я слышу эту фразу с детства, когда ты перевезла нас из одного штата в другой, и меня это так достало.

— Ты злишься. Я поняла. Мы поговорим завтра, когда я вернусь домой.

— Забудь об этом. Если ты хочешь переехать, сделайте это самостоятельно. Я больше не несовершеннолетняя и могу жить сама по себе. На самом деле, я должна была съехать три года назад, но я осталась, потому что кто-то умолял меня не уезжать. О, дай мне подумать о том, кто это был. Ты!

— Нао-тян…

Я вытираю слезы, застрявшие в уголках моих глаз.

— Мне нужно учиться. Пока.

— Хорошо.

Похоже, она побеждена.

— Гамбатте.

Я ссутулилась на диване, подперев голову рукой и теребя свой телефон. Я хочу позвонить Люси, но она сказала, что сегодня будет с родителями. Я прокручиваю свой последний разговор с Себастьяном около получаса назад. Когда мама сказала, что сегодня вечером не придет домой, я совершила ошибку, выпив стакан текилы. Одиночество всегда приводит меня в странное настроение. Это заставляет меня задуматься о тех частях моей жизни, которые я изо всех сил старалась похоронить. Так что я подумала, эй, стакан текилы поможет мне почувствовать себя лучше. Очевидно, это тоже сделало меня глупой, потому что я набросала кое-что из пугающей части своего подсознания и отправила это Себастьяну.

Я ничего не слышала о нем с тех пор, как он привез меня домой после игры прошлой ночью. Мне казалось, что чего-то не хватает весь день, и я пыталась убедить себя, что это потому, что я привыкла терпеть его постоянные приставания. Что теперь, когда он не следил за каждым моим шагом, я чувствовала себя спокойно. Но после того, как я выпила, я поддалась своему порыву и написала ему сообщение.

Я показал ему часть себя, даже косвенно, и его реакцией на это было быть мудаком. Извращенный. Мои щеки пылают, когда я читаю его последние строки. Я обдумываю ответ, но, как и раньше, не нахожу слов. Почему он так действует на меня?

Если бы кто-то другой сказал мне это или высказался обо мне сексуально, я бы выколола ему глаза. Без шуток, однажды я получила непрошеную фотографию члена и отправил ему в ответ монолог о том, как это зрелище испортило мне вечер. Однако, если Себастьян пришлет мне фотографию члена…

Я качаю головой. Какого черта я думаю о Себастьяне, приславшем мне фото члена?

Я увеличиваю громкость своего последнего настоящего криминального шоу. Зловещие события разворачиваются передо мной, и я сглатываю, когда одна из выживших жертв описывает обстоятельства ночи своего похищения. Мой разум затуманивается, и я не знаю, слушаю ли я ее или на самом деле проигрываю то, что произошло. Было темно, и больше там никого не было. Мне пришлось бежать до тех пор, пока я не перестала чувствовать свои конечности.

Я… такая больная.

Я не могу поверить, что повторяю тот трепет, который я испытала той ночью в лесу, когда кто-то другой пострадал от чего-то гораздо более травмирующего в реальной жизни. Когда я стала такой? Когда я успела превратиться в обжору чего-то, чего даже я не узнаю? Неужели мое детство все-таки настигает меня? Неужели монстр из моих кошмаров теперь реален?

Я показываю пальцем на свой телефон, прежде чем провести пальцем вверх по экрану. Я смотрю на набросок, который отправила Себастьяну, на невидящие глаза и анонимность этого наброска. Все это время я пыталась похоронить эту часть себя, и когда она продолжала появляться в моменты одиночества и ночных кошмаров, я боролась с ней. Тогда я отрицала это.

И все же он все еще жив.

На самом деле, это все время гноилось внутри меня.

Я качаю головой, чтобы снова сосредоточиться на документальном фильме. Есть размытые картинки, прежде чем они перейдут к пересказу событий. Кадр темный, затененный, и от тревожной музыки у меня сводит пальцы на ногах.

На краю экрана появляется темная фигура, а затем…

Свет гаснет.

Не только телевизор. Во всем доме выключен свет.

Я замираю, когда мое сердцебиение взлетает до небес. Я нащупываю свой телефон, чтобы включить фонарик, но он с грохотом падает на землю.

— Черт.

Я падаю на колени на пол, и даже этот звук преследует меня в безмолвной темноте.

Мои пальцы одеревенели, а пульс грохочет в ушах, когда темные образы из прошлого проносятся в моей голове. Запах газеты, тяжесть тела и кровь.

Много горячей крови.

Моя рука кажется липкой, как будто я снова прикасаюсь к ней, как будто неподвижное тело нависло надо мной, собираясь разорвать меня на части.

Я делаю глубокий вдох. Это не по-настоящему. Все кончено.

Несмотря на то, что я мысленно повторяю эти слова, я не могу перестать чувствовать липкость на пальцах, жар жидкости и звук капель крови, падающих в лужу.

Кап.

Кап.

Кап.

Потом… голос говорит мне, что теперь все кончено. Что никто больше не причинит мне вреда.

Или, может быть, как сказал психиатр, у меня могли быть галлюцинации, чтобы заставить чувствовать себя лучше. Это то, что делают жертвы. Они избегают реальности, чтобы чувствовать себя лучше.

Но не я. Нет.

Моя потная ладонь наконец-то касается телефона, и я чуть не плачу от радости, когда мои негнущиеся пальцы проводят пальцем по значку фонарика.

Вот тогда я это чувствую.

Еще до того, как я оборачиваюсь, чтобы увидеть это, я чувствую чье-то присутствие за своей спиной, оно парит, ждет, выжидает своего часа.

Может быть, это было там все это время. С тех пор, как я боролась со своим разумом, чтобы он отпустил меня. С тех пор, как я была неуклюжим, дрожащим беспорядком.

Я открываю рот, чтобы закричать, но сильная рука обхватывает мою шею сзади, перекрывая дыхание.

— Тссс. Ни слова. Сегодня вечером мы сделаем это по-моему.

Себастьян.

Тот, кто в данный момент перекрывает мне подачу воздуха, маяча у меня за спиной, — не кто иной, как Себастьян. Я намеревалась брыкаться и царапаться, кричать на него, чтобы он отпустил, но он не только лишил меня большей части кислорода, схватив за горло, но и заломил мне оба запястья за спину и заточил их.

Мой телефон с грохотом падает на землю, и фонарик очерчивает темные тени. Это даже не самые заметные из них. Искушение, которого я избегала всю свою жизнь, горит внутри меня, возрождаясь и восстая из пепла, как птица феникс.

— Се… Бастиан… — Я говорю через небольшое отверстие для воздуха, которое он мне позволяет.

И я знаю, что он позволяет это, потому что, если бы он захотел, он мог бы задушить меня в мгновение ока.

Горячее дыхание касается моего чувствительного уха, когда он шепчет мрачные слова:

— Шшш. Не произноси моего имени. Сейчас мы никто.

— Ч-что?

— Мы достаточно долго играли в хаус. Время поиграть в погоню.

— Что ты подразумеваешь под… погоней?

— Я отпущу тебя, и ты убежишь. Если я поймаю тебя, я возьму тебя, использую, надругаюсь над тобой, наполню твою киску своей спермой и заставлю тебя давиться моим членом, пока ты не начнешь плакать и умолять меня остановиться. — Его голос понижается до угрожающего уровня. — Но я не остановлюсь.

Мой желудок сжимается от ощущений, которых я никогда раньше не испытывала, и это распространяется до глубины души. Меня так возбуждают одни его слова, что мне кажется, я схожу с ума. Что я все выдумываю. Но я не могу себе этого представить, если он здесь, со мной. Если его мысли играют с моими, соблазняя их, заманивая в ловушку удушающего захвата.

Буквально.

В переносном смысле.

Обещание в его словах похоже на мой худший кошмар и мою самую желанную мечту.

Правильное в неправильном.

Неправильное в правильном.

Инь и ян.

— Ч-что, если я захочу остановиться? Я не узнаю нужды в своем голосе, и вот тогда меня осенило.

Это действительно поражает меня.

Может быть, это то, что мне было нужно все это время. Не дорогие психотерапевты, не групповые собрания, не прятки, чтобы моя мама не увидела, каким монстром я являюсь внутри. Возможно, решение состояло в том, чтобы действовать в соответствии с теми побуждениями, которые я испытывала с подросткового возраста.

Себастьян прикусывает мочку моего уха, и я всхлипываю.

— Одно слово.

— Что?

— Я даю тебе одно слово, чтобы остановить все это. Если ты им не воспользуешься, игра продолжится.

— Что за слово?

На этот раз он скользит языком вверх и прикусывает мочку уха, заставляя меня вздрогнуть, когда его голос понижается.

— Реальность.

Я вздрагиваю, моя спина напрягается, прижимаясь к его твердой груди. Он даже не прикасается ко мне, но мой клитор пульсирует и покалывает в болезненном предвкушении.

Сделав глубокий вдох, я шепчу:

— Неужели… у меня нет шансов?

— Ты используешь только это слово. Используй это с умом. — Он отпускает меня, и я, спотыкаясь, иду вперед, когда грохот его голоса эхом отдается в темноте: — Теперь беги.

Моя тень и его.

Мы выглядим гигантскими на стене напротив нас, как какие-то звери, выходящие ночью, чтобы дать волю своим инстинктам. Если бы это был кто-то другой, они бы запаниковали, будучи обездвиженными в темноте кем-то, кто с таким же успехом мог быть незнакомцем. И хотя это чувство проникает в мою кровь, оно не единственное. Я колеблюсь секунду, размышляя, есть ли у меня время, чтобы схватить свой телефон. Шаркающие шаги позади меня стирают эту мысль. Недолго думая, я бросаюсь вперед, метафорически нанося удар в темноте, пока не спотыкаюсь обо что-то. Стол.

Я морщусь, когда жжение распространяется по моим ногам, но я не останавливаюсь. Я осматриваюсь вокруг, мой уровень адреналина подскакивает до тех пор, пока он не начинает пульсировать в моих конечностях. Мое сердце колотится, когда я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте. Странно, как обостряются чувства, когда наше зрение исчезает. Я чувствую, как от воздуха у меня по коже бегут мурашки, и чувствую запах пота, стекающего между бровей. Но больше всего я слышу глухие шаги позади себя, кто-то идет за мной. Как и в ту ночь в лесу, странная аура переполняет меня, и мои чувства обостряются до такой степени, что становится страшно.

Я бросаюсь вперед, пока не касаюсь чего-то. Перила. Я хватаюсь за них, поднимаясь по лестнице. Время от времени я оглядываюсь назад и представляю себе тень на моем хвосте.

Только это не мое воображение.

Он прямо за мной.

Я вскрикиваю, когда начинаю бежать черёд две ступеньки за раз. Сразу после этого раздаются его глухие шаги. Звук отдается эхом в моих ушах и груди.

Прилив энергии настолько силен, что у меня физически кружится голова. Мои ноги кричат от боли, и я спотыкаюсь, с глухим стуком падая на колени. Я теряю равновесие и вот-вот упаду назад, но в последнюю секунду ловлю себя на этом.

Я. Впрочем, не стою.

Или, скорее, я не могу.

Себастьян хватает меня за волосы, и я кричу, когда он толкает меня лицом на лестницу. Моя челюсть ударяется о твердый пол, а глаза щиплет от слез от удара. Кажется, я что-то сломала, но, видимо, нет, потому что все, на чем я могу сосредоточиться, — это большое тело, прикрывающее меня сзади.

Поглощает меня.

Затмевает меня.

Доминирует надо мной.

Его твердая грудь ощущается как лава на моей спине. Громкие удары проникают в мои уши, и я не уверена, мое это сердцебиение или его.

Или смесь того и другого.

Он сильно хватает меня за лопатку.

— Куда, по-твоему, ты направляешься, моя маленькая грязная шлюха?

У меня перехватывает дыхание, в равной степени из-за его слов и новой глубины в его голосе. В нем такая грубость, как будто он действительно другой человек.

Незнакомец.

Это происходит.

— Я собираюсь засунуть свой голый член в твою тугую киску и разорвать тебя на части, а ты примешь это, как грязная шлюха, которой ты и являешься.

Срань господня.

Возможно ли прийти только благодаря его словам и его власти надо мной? Потому что я думаю, что добираюсь туда.

Это безумие.

Он сумасшедший.

Я сумасшедшая.

И все же я прижимаюсь к нему, моя задница утыкается в твердость его члена. Он такой толстый и большой, что я чувствую его через шорты. Я чувствую, как это будет больно, как сильно я могу этого не пережить.

Но остановиться невозможно, не сейчас, когда я зашла так далеко.

— Ты действительно думаешь, что сможешь бороться со мной, шлюха?

Я не знаю, что на меня нашло. Если это обзывательство или снисходительность, но я извиваюсь, когда рев эхом разносится по пустой темноте.

Мой.

Я поворачиваюсь, визжа, когда бью и царапаю все, до чего могу дотронуться. Его рука, его лицо, его плечо. Я не знаю, но мне кажется, я даже порвала его рубашку.

Мои безумные движения основаны на чистом инстинкте, как будто я потеряла рациональную, человеческую сторону себя и теперь я просто животное.

Как он.

Мы оба настоящие гребаные животные.

Он хватает оба моих запястья и швыряет их над моей головой на лестницу, когда тень его живота изгибается надо мной.

Я пытаюсь пнуть его, пока извиваюсь, выпуская ужасные скрипучие штаны, наполненные необходимостью выжить.

— Отпусти меня, ты, гребаный мудак. Я не узнаю свой низкий голос и его хрипотцу. Я говорю так, как будто я действительно в опасности. И, может быть, так оно и есть.

Единственная проблема в том, что я этого хочу.

Глубоко в темноте моей груди, мне это чертовски нужно.

Пощечина!

Я задыхаюсь, когда жжение ощущается на моем лице. Он просто… дал мне пощечину и… я мокрая.

Твою мать. Я действительно сумасшедшая.

— Еще раз закрой рот, и я трахну тебя в задницу. — Он хватает меня за подбородок своими мозолистыми пальцами и трясет, и я клянусь, что с меня капает на шорты.

Я на секунду перестаю сопротивляться, и он использует это время, чтобы освободить мои запястья, схватить меня за волосы и прижать к лестнице. Я вскрикиваю, и мои руки тянутся к нему в безумном акте защиты, но уже слишком поздно. Он уже рвет на мне шорты.

Я дрыгаю ногами в воздухе, борясь со всем, что у меня есть. Я сражаюсь так, как никогда раньше не сражалась, пока на самом деле не поверю, что хочу выйти из этого, что это не то, на что я уже согласилась, не сказав этого проклятого слова.

Даже в моем безумии моя сила не сравнится с его. Он сдергивает шорты и отбрасывает их, затем почти срывает с меня трусики. Я задыхаюсь, когда этот жест вызывает трение о мой набухший клитор.

Он шлепает меня по киске, и я визжу, выгибая спину. Ступеньки кажутся такими грубыми на моей спине, но даже они добавляют странное ощущение возбуждения.

— Посмотри на свою киску, плачущую по мне. Такая грязная шлюха.

— Я не… не шлюха…

Он снова шлепает меня по самому интимному месту, и я хнычу-визжу, когда он яростно засовывает в меня два пальца. Это намного грубее, чем когда я это делаю, первобытный и наполненный ослепительным контролем.

— Ты чувствуешь, как мои пальцы растягивают твой канал? Скоро это будет мой член, и он станет больше и тверже. Чувствую, как твои соки покрывают меня и приглашают войти?

Он трет тыльной стороной ладони мой клитор, одновременно вонзаясь в меня двумя своими безжалостными пальцами, и мне конец.

Гребаный конченый человек.

Я не продержалась и нескольких секунд под его бессердечным надзором, когда мой рот открылся, и я закричала.

Стимуляция самая сильная, которую я когда-либо испытывала, и в результате я кончаю так сильно, как никогда раньше. Волны накатывают на меня, пока мне не кажется, что я теряю сознание.

— Да, придуши мои пальцы, прежде чем возьмешь мой толстый член в эту тугую киску.

Его слова подливают масла в огонь моего оргазма, и я не думаю, что падаю от этого, когда звук его молнии достигает моего уха.

Он раздвигает мои бедра, не так нежно.

— Раздвинь их для меня пошире и держи их там.

Я пытаюсь сопротивляться, но он зажимает мой клитор, заставляя меня всхлипывать. Запустив руку мне в волосы, он обхватывает другой рукой мое горло и входит в меня одним жестоким движением. Мой рот остается открытым в беззвучном крике, а глаза закатываются к затылку. Правда, я мокрая. Правда, я была готова и возбуждена от своего оргазма, но ничто, абсолютно ничто, не могло подготовить меня к надругательству над его огромным членом. Это буквальное определение того, чтобы быть разорванной на части и чувствовать каждую секунду этого.

— Ммм… чертова девственница. Даже, блядь, лучше. — Удовлетворение и чистый садизм в его тоне заставляют меня задыхаться. — Я чувствую, как твоя кровь покрывает мой член. Лучшая смазка, которую я когда-либо пробовал.

Он отодвигается почти до упора и захлопывается обратно. Слезы наворачиваются на мои глаза от этой боли.

Боже, как это больно.

Это так больно, как никогда раньше.

Это больно, как будто меня сейчас вырвет и я подавлюсь этим.

И самая неприятная часть заключается в том, что я жажду деградации и аморальности всего этого. Мой мозг и тело превратились в наркоманов, и это моя доза.

Он вонзается в меня с удвоенной энергией, как будто действительно пытается разорвать мою плоть и оставить меня истекать кровью на полу.

Я хватаю ртом воздух, хриплю и всхлипываю, и даже это кажется слишком большим для моей разбитой души.

— Это больно… О, пожалуйста, это больно…

Я не знаю, почему я это говорю. Это не значит, что я хочу, чтобы он остановился. На самом деле, я испытываю боль сильнее, чем когда-либо призналась бы.

Но он все равно не замедляется. Он переходит на следующий уровень, пока мое дыхание не прерывается.

Пока все, что я выпускаю, — это гортанные звуки из глубины моей души.

Тогда я понимаю это.

Он никогда не остановится.

Нет, пока я не скажу слово, чтобы положить всему этому конец.

Но я не хочу реальности прямо сейчас. Даже несмотря на боль, я предпочла бы остаться в этом альтернативном мире.

— Ммм… да, ты такая чертовски тугая. — Его голос глубже, темнее и пронизан пугающей похотью.

Даже животной.

Он продолжает и продолжает, врываясь в меня, как будто наказывает меня. Как будто я дыра, которую он использует, чтобы отделаться.

— Ты чувствуешь, как душишь мой член? Такая шлюха, даже будучи девственницей.

Он двигает бедрами, а затем снова входит, заставляя меня видеть звезды в кромешной тьме. Ступеньки впиваются мне в спину, и запас воздуха уменьшается с каждой секундой из-за его хватки на моей шее и того, как у меня кружится голова. Тот факт, что меня до бесчувствия трахает тень в темноте, и это должно быть кошмаром любого здравомыслящего человека. Это должно скрутить меня и потащить вниз. Я должна была бы плакать от боли, и хотя я плачу, дело не только в этом.

Это меня не отталкивает. Это полная противоположность.

Я такая мокрая, что звук его члена, входящего и выходящего, эхом разносится в воздухе. Ощутимый запах секса и пота окружает нас, пока я не вдыхаю только их.

И он.

Всегда есть он, нависающий надо мной, обездвиживающий меня на месте и проникающий в меня снова и снова. Я ударяю ладонями по его груди, рыдая.

— Остановись… остановись…

— Ахххх… это чертовски хорошо. — Он крепче сжимает мое горло, пока мне не начинает казаться, что я задыхаюсь, теряю сознание или умираю.

Но происходит нечто совершенно иное.

Я кончаю.

Этот оргазм отличается от всего, что я когда-либо испытывала. Нет никакого накопления, которое предупредило бы меня о ударе или о тех покалывающих ощущениях в моей сердцевине, когда я вот-вот достигну пика.

Это происходит так внезапно, как будто ты врезаешься головой в разбивающуюся волну. Это лишает меня способности дышать, думать или реагировать. Я обмякаю, не в силах принять все это. Я кричу, но звук приглушается недостатком кислорода.

Он увеличивает скорость своих толчков, заставляя мою спину скользить вверх и вниз по лестнице. Это длится весь мой оргазм, подпитывая его, усиливая, прежде чем он выходит.

У меня вырывается стон, когда нервы моей киски покалывают, указывая на то, насколько она болит и избита. Я растерянно моргаю, все еще находясь в тумане, вызванном оргазмом, и смотрю на него. Он уже кончил?

Словно отвечая на мой вопрос, он отпускает мое горло, но не волосы, ползет вверх по моему телу и садится на меня так, что его колени оказываются по обе стороны от моего лица.

Схватив свой твердый член одной рукой, он шлепает меня им по губам, и я чувствую вкус преякуляции.

— Открой свой рот и возьми меня, как хорошая шлюха.

Когда я колеблюсь, он бьет меня три раза подряд по губам. Я со вздохом открываю рот, и он толкается внутрь, мгновенно ударяясь о заднюю стенку моего горла.

Я задыхаюсь и пытаюсь вывернуться, но его хватка на моих волосах служит рулем, пока он врывается с безумной силой. Он использует мой рот самым жестоким из возможных способов, заставляя меня давиться слюной и слезами. Он едва позволяет мне глотнуть воздуха, прежде чем вернуться и повторить все сначала.

И еще раз.

Моя челюсть онемела, и моя киска болит, но зуд внутри меня все еще там.

Ожидание.

Исследование.

Требуя большего.

Как раз в тот момент, когда я думаю, что он будет трахать мое лицо всю ночь напролет, он вырывается.

— Открой рот пошире. Дай мне посмотреть на твой язык.

Я делаю, как он говорит, морщась. Его хватка на моих волосах так сильна, что я думаю, что некоторые корни вырвутся.

Прежде чем я успеваю мысленно подготовиться, горячая сперма брызжет мне на рот и подбородок.

— Слижи каждую гребаную каплю.

Я пытаюсь, бездумно обводя языком контуры своих губ и пробуя его на вкус… и себя.

Черт возьми. Я пробую нас обоих прямо сейчас.

Он прикасается к моему рту своим членом, теперь не слишком сильно, но достаточно, чтобы привлечь мое внимание.

— Хорошая шлюха.

И с этими словами его тень слезает из-за меня.

Я остаюсь на месте, растянувшись по всей лестнице, сперма, слюни и слезы текут по моему подбородку.

Я понятия не имею, как долго я лежу там, тяжело дыша. Через несколько мгновений загорается свет, но от него не остается и следа.

Мое хриплое дыхание остается неровным, пока я слизываю остатки его спермы со своих губ. Разочарование сжимает основание моего живота.

Реальность здесь.

— Нао?

— Ч-что?” Я смотрю на свою лучшую подругу, которая говорит уже полчаса, но, по-видимому, я ничего не слушала.

Люси прижимается своим плечом к моему, когда мы направляемся к обеденному столу.

— Что с тобой не так?

— Ничего. Я просто мало спала.

— Снова наблюдаешь за серийными убийцами?

Нет. Размышляю, нужна ли мне помощь или нет.

С тех пор, как Себастьян оставил меня на ступеньках моего дома два дня назад с кровью, покрывающей мои бедра, и его спермой на моем лице, я всерьез думала, что у меня разболтался какой-то винт, о котором нужно позаботиться.

Так что нет, я не спала. Вместо этого я провел каждое мгновение, зацикливаясь на том, что произошло, переосмысливая каждое прикосновение и каждый жестокий толчок.

Каждый удар и каждый оргазм.

И… я промокла в процессе. Я тоже могла бы прикоснуться к этому воспоминанию.

Это ненормально.

Это не то, как люди реагируют на то, что их жестоко трахают в первый раз после того, как они всю свою жизнь были параноиками в отношении секса.

Это не то, как предполагается лишаться девственности.

Но теперь, когда это случилось, я не думаю, что хотела бы, чтобы все было по-другому.

В ту ночь что-то изменилось.

Себастьян и я прошли точку невозврата, и теперь это просто огромная куча дерьма.

Все было бы по-другому, если бы он заставил меня. Я бы донесла на него и подняла шум в нашем городе. Я бы пошла против него и его политических связей, даже если бы это означало уничтожить себя в процессе.

Но это не так.

Он дал мне выбор и выход. Тот, который я могла бы принять до того, как он трахнул меня на той лестнице. Тот, где я могла бы закончить погоню еще до того, как она началась.

Но я этого не сделала.

Я была слишком зависим от острых ощущений и, как любой наркоман, жаждал большего.

Для следующего уровня.

Я получила то, что просила, и даже больше.

Он не сдержался, не успокоился, и я обнаружила, что попала в жестокую альтернативную реальность.

Той, о которой я думала с тех пор, как все закончилось.

Той, о которой я мечтала каждый раз, когда закрывал глаза.

Я думала, что он исчезнет и проигнорирует меня теперь, когда получил то, что хотел, но он написал мне вчера.

Себастьян: Ты уверена, что не хочешь узнать мое мнение о эскизе?

Я пялилась на свой телефон целых пять минут, пытаясь понять, к чему, черт возьми, он клонит. Он не мог продолжать с того места, на котором мы остановились в нашем разговоре, прежде чем он ворвался в мой дом и трахнул меня, как шлюху.

Его шлюха.

Но я подтвердила, что это именно то, что он делал, когда пришло второе сообщение.

Себастьян: Предупреждаю. Я твой поклонник номер один, так что не забывай обо мне, если станешь художником манги.

У меня кровь застыла в жилах от того, как он откровенно не обращал внимания на то, что произошло.

Как он мог?

Как он смог так легко пройти мимо этого?

Я еще далека от этой стадии, учитывая, как сильно я была одержим этим. И Себастьян — это тот, с кем я хотела поговорить больше всего. Я не могла на самом деле сказать маме или позвонить Люси и сказать:

— Эм… привет. Меня изнасиловали, и мне это понравилось. Или вроде как изнасиловали, или что-то в этом роде.

В любом случае, он единственный человек, с которым я могла бы обсудить эту тему. И все же он вел себя так, как будто ничего не произошло. Поэтому я прикусила окровавленную пулю и ответил тем же тоном, что и в том разговоре.

Наоми: Кто тебе сказал, что я хочу, чтобы ты был моим фанатом?

Себастьян: Очень жаль, что ты не можешь выбирать, кто твои поклонники. Однажды у тебя будет автограф, и я приду с копией твоей работы и поцелую тебя перед всеми твоими другими поклонниками. Они, вероятно, поднимут шум, и я скажу им, что это привилегия быть твоим номером один.

Наоми: Как будто я позволю тебе поцеловать меня.

Себастьян: У тебя не будет выбора.

Наоми: Я забаню тебя и попрошу охрану выпроводить тебя.

Себастьян: Это меня не остановит, малышка. Я всегда найду способ вернуться.

Мое сердце до сих пор замирает всякий раз, когда я думаю о его словах. Тот факт, что у меня нет выбора. Что он всегда найдет способ вернуться. Неужели он играл со мной в какую-то безумную игру разума? Либо так, либо я действительно схожу с ума.

Может быть, ничего из того, что произошло в выходные, не реально. Может быть, я смотрю слишком много жестоких вещей.

Но я все еще чувствую боль между ног. У меня это было в течение нескольких дней, несмотря на ванны и чтение онлайн-руководств о том, как облегчить это. В ту первую ночь мне пришлось буквально ползти, а затем смывать кровь между ног, так что это не могло быть галлюцинацией или внутренним сном. Я почувствовала потерю того, что считала своим… секретом.

Да. Я была двадцатиоднолетней девственницей с проблемами доверия, потому что я скорее умерла бы, чем позволила мужчине быть так близко ко мне физически, как этот подонок был одиннадцать лет назад.

Но с Себастьяном все было по-другому.

Может быть, потому, что у меня был выбор, но не совсем. Может быть, потому, что он прорвался сквозь меня и взял то, что хотел, давая мне то, что мне было нужно.

Или, может быть, просто может быть, это потому, что мой напряженный мозг не смог нормально функционировать.

Потому что даже если бы я сказала "нет", он бы не остановился. Когда я умоляла, он трахал меня сильнее. Когда я заплакала, он взял еще.

Единственный способ покончить с этим — это вернуть нас к реальности.

Но я этого не сделала.

Реальность — отстой.

— Привет, Нао.

Я заставляю себя снова сосредоточиться на Люси, когда мы проходим мимо болтающих студентов, разбредающихся по кафетерию.

— Да?

Она прикусывает нижнюю губу, ее зубы впиваются в плоть.

— Я хочу тебе кое-что сказать, но у меня нет доказательств.

— Что именно?

Она бросает взгляд искоса, ее веснушки темнеют вместе с покрасневшими щеками.

— Речь идет о…

— Люси!

Я внутренне съеживаюсь от визгливого голоса Брианны. Она щелкает пальцами моей подруге со своего места в другом конце комнаты и подзывает ее к себе.

Нет ничего, чего я хочу больше, чем пойти к ней и сломать ей запястье за то, что она назвала мою подругу так, как будто она ее собака.

Люси, однако, улыбается и хватает меня за руку, таща к столику пчелиной матки. Я собираюсь высвободиться и уйти, как я обычно делаю, чтобы избежать их фирменного позора и завуалированных расистских замечаний, но что-то останавливает меня.

Или, скорее, кто-то.

Черлидерши сидят с футбольной командой. То есть Себастьян и его товарищи по команде.

С такого расстояния видна только его широкая спина, но этого достаточно, чтобы у меня пересохло в горле и задрожали конечности. Этого достаточно, чтобы отбросить меня назад во времени, пока мое присутствие не наполнится им.

Это не должно быть сюрпризом, так как футбольная команда часто сидит с Рейной и ее любимыми черлидершами. Очевидно, это привычка, которую они сохранили со школьных времен, с тех пор как жених Рейны играл с ними.

Конечно, я часто избегала этой обстановки, как чумы. Не только из-за ядовитых языков черлидерш, но и потому, что я хотела сохранить некоторую дистанцию между собой и футбольной командой.

Во всяком случае, это не удалось. И теперь эта ситуация достигает высот, которые я не считала возможными.

Я позволила Люси подтащить меня к столу. Мое дыхание учащается, становится глубже и гулче, когда я мельком вижу Себастьяна. Он закидывает в рот картофель фри и слушает, как Оуэн оживленно рассказывает о медведе.

Он просто ест картошку фри. Действие настолько просто, но я не могу перестать пялиться на эту сцену. Его куртка Black Devils облегает его широкие плечи и развитую грудь и руки. Его тонкие пальцы обхватывают картофель фри, прежде чем он подносит его ко рту.

Я сглатываю, вспоминая те же самые пальцы внутри меня, когда этот чувственный рот произносил самые унизительные, но возбуждающие вещи, которые я когда-либо слышала.

С тех пор как я впервые встретила Себастьяна, я всегда находила его красивым с его темно-русыми волосами, резкими чертами лица и глазами, напоминающими самое экзотическое море, которое когда-либо существовало. Но я не понимала, насколько опасна эта красота, пока не перестала его видеть.

Я не понимала, насколько это может быть ужасно, пока он не забирал у меня это снова и снова.

Есть ступени красоты, которые выходят за рамки физического, и теперь он достиг новой вершины.

Потому что я не вижу в его мускулах просто привлекательности для глаз. Теперь это оружие. Все его тело, от рта до больших рук и огромного члена.

Себастьян медленно поднимает голову, и я замираю, когда его глаза встречаются с моими, заманивая меня в ловушку их глубины и паузы в его движениях. Затем он улыбается и подмигивает, как делал последние пару недель.

— Иди сюда, Люси. — Брианна освобождает место для моей подруги слева от себя, а Люси бросает на меня извиняющийся взгляд, когда медленно подходит к своему месту.

Брианна делает глоток диетической колы.

— Как ты видишь, здесь нет места для тебя, Наоми. Кыш.

У некоторых за столом раздаются смешки. Себастьян, однако, не один из них.

Слава Богу. Рейна тоже остается спокойной, молча пережевывая салат, прежде чем обратиться ко мне.

— В любом случае, не похоже, что ты хочешь присоединиться к нам, не так ли?

— Нет, спасибо. Моя сучья батарейка заряжена на весь день.

Теперь, когда я насытилась им и убедилась, что это реальность, я могу отправиться в сад и спокойно поесть.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, когда сильная рука обхватывает мое запястье и заставляет меня резко остановиться.

Мои губы приоткрываются, когда я смотрю на Себастьяна, а затем на его хватку на моей руке. Он хватает меня, как когда мы одни, жестоко, не оставляя мне места…

Мои мысли затихают, когда его напористый голос эхом разносится в воздухе:

— Но я хочу, чтобы ты осталась, малышка.

За столом воцаряется тишина.

Мне требуется все мое мужество, чтобы не умереть от смущения прямо здесь и сейчас. Независимо от того, насколько я считаю себя выше социальных игр, даже я не могу смириться с тем, что меня обожают и называют "малышом" перед всеми его титулованными друзьями.

Большинство из них ненавидят меня.

Люси ерзает на своем месте, затем ее глаза встречаются с моими, и они как будто умоляют меня что-то сделать. Что именно, я не знаю.

— Ей негде сесть, — огрызается Брианна, кривя свои розовые губы в явном неодобрении.

— Да, я знаю.

Он тянет меня за запястье, пока я не падаю к нему на колени. Я задыхаюсь, когда приземляюсь прямо на теплую выпуклость.

Он… твёрдый.

О, Боже. В какой момент во время разговора он стал таким твердым?

Руки Себастьяна обвиваются вокруг моей талии, так что он обнимает меня сзади. Я ерзаю, совершенно незнакомая с этой позой, но он небрежно сжимает меня в объятиях. Если бы я планировала уехать, я бы ни за что не смогла сделать это сейчас.

Брианна что-то ворчит, а Оуэн меняет тему, но я ни за что на свете не могу разобрать, о чем они говорят.

Все, на что я настроена, — это его тепло на моей спине, подъем и опускание его груди и его член, который пульсирует у моих ягодиц.

Или, может быть, это пульсирует моя сердцевина. Мне кажется, я схожу с ума, потому что все, что я могу сейчас представить, — это он внутри меня.

Себастьян ставит передо мной свою тарелку.

— Ешь.

— Я бы предпочла, чтобы мы поговорили, — шепчу я, глядя на него в ответ.

Он трется носом о мою щеку, и я вздрагиваю.

— Тогда говори.

— Не здесь. Где-нибудь в уединенном месте.

Он делает паузу, и я не уверена, читает ли он отчаяние в моем взгляде или нет, но затем он мрачно бормочет:

— Лес. В семь.

Я сглатываю, когда образы того уик-энда снова и снова нападают на меня. Мне требуется вся моя воля, чтобы спросить:

— Почему в семь?

Он гладит меня по щеке своим носом, заставляя меня дрожать.

— Потому что в семь уже ночь, и ночью ты становишься моей шлюхой.

Так не должно быть. Когда в тот день я пришел к Наоми домой и увидел через балконную дверь, что она одна, я планировал немного напугать ее, подшутить, выключив свет, а затем прыгнуть перед ней.

Но в тот момент, когда я схватил ее сзади, я понял, я просто знал, что детской игры было недостаточно. Биение ее пульса под моими пальцами и прерывистое дыхание — это было совсем не то, что я чувствовал раньше.

Страх.

Необузданный страх, которого нет даже в фильмах ужасов. Глубокий страх, которым я питался, как гребаный наркоман, нуждающийся в большем.

Так что я взял его.

Даже когда она кричала.

Особенно когда она кричала.

Ее киска напрягалась с каждым ее всхлипом и воплем. Я верил в дрожь ее конечностей и дрожь ее ног, когда я разрывал ее влагалище.

Но я не остановился.

Ни когда она была на пределе, ни когда рыдала, ни когда умоляла меня остановиться

И уж точно не тогда, когда я понял, что она девственница.

Блядь.

Меня это никогда особо не волновало, и в конечном счете я предпочитал опытных девушек, но когда ее кровь покрыла мой член, меня пронзила волна экстаза.

Я ее гребаный первый.

Понятия не имею, почему она ждала так долго, но мне было наплевать, когда она позволила моему члену быть первым внутри нее.

И теперь мне так хочется сделать его последним. Эти мысли усилили мою гребаную похоть. Я брал и брал, пока не превратился в зверя, которого, как я думал, я не способен принять.

Оказывается, даже я мог бы достичь новых уровней. Потому что сегодня вечером у меня для нее новый сюрприз.

После того, как я вернулся домой в ту ночь, я сказал себе, что это будет на один раз, что мы оба забудем о том, как мы питались темнотой друг друга, и похороним этот опыт в прошлом. И все же мысль о том, чтобы повторить это, пульсировала во мне безостановочно. Это занимало каждую минуту моего бодрствования. Сразу после того, как я добрался до своей квартиры, я встал под душ и дрочил при виде ее крови на моем члене и кончил быстрее, чем подросток с проблемами выносливости.

Но я боролся с тем, чтобы вернуться к ней домой и забраться к ней в окно. Во всяком случае, пытался.

Это было наполовину глупо, но я продолжил наш текстовый разговор с того места, на котором остановился, как будто ничего не произошло.

Я намеревался оставить все как есть.

Но потом я увидел ее сегодня в кампусе. Один только вид ее в короткой черной юбке и белом топе заставил меня подумать о том, чтобы снова измазать ее своей спермой.

Мой мыслительный процесс состоял только в том, чтобы удерживать ее, пока она брыкалась и царапалась, пока я трахал ее до бесчувствия.

И вот так просто любая попытка забыть о том, что произошло той ночью, растворилась в воздухе. Потому что правда в том, что я не могу насытиться. Я не думаю, что это возможно в ближайшем будущем.

Не тогда, когда мое сердце колотится от предвкушения погони. О том, как я хватаю ее за волосы и вгоняю свой член в ее тугую киску, пока она кричит от страха и боли.

Значит ли это, что я облажался? Возможно.

Меня это волнует?

Черт возьми, нет.

Я переспал с большим количеством девушек, чем мог сосчитать, и все же мне всегда казалось, что чего-то не хватает. Я делал это грубо и безумно. Я трахал их до тех пор, пока они не могли пошевелиться, но хотя это и заводило меня, в этом не было ничего особенного. Это даже не идет ни в какое сравнение с безумным удовольствием, которое я испытал, когда разорвал девственную плеву Наоми, сломав ее в переносном и буквальном смысле.

В каком-то смысле мне кажется, что я ждал кого-то вроде нее. Для того, кто наслаждается извращенным дерьмом так же сильно, как и я. Кто-то, кто кричит, плачет и царапается, даже когда в глубине души ему нравится каждая секунда этого.

Кто-то, кто умоляет меня остановиться, но не использует слово, которое положило бы всему этому конец. Кто-то, кто приходит после того, как его избивают.

Я стою перед тускло освещенным зеркалом в дверном проеме и надеваю толстовку. Тень скрывает мои черты. У меня есть лицо, за которое меня хвалят чаще, чем мне хотелось бы. Меня называют горячим, скульптурным, прекрасным созданием.

Современный Адонис.

Но никто не знает, какой тип монстра скрывается за физическим совершенством. Никто, кроме моей Цундэрэ. Клан Уиверов выделяется тем, что они красивы, но варвары. Могущественный, но коррумпированный. Наверное, я похож на них больше, чем думал.

Обычно мне не нравится, когда меня ставят в один ряд с моими предками, но сейчас мне было на это наплевать. Единственная потребность, пульсирующая в моих венах, — это продолжить с того места, где я остановился с Наоми, и, возможно, подняться на новые высоты. Я смотрю на часы — семь пятнадцать. Я нарочно опаздываю, чтобы моя хорошенькая маленькая игрушка оставалась в напряжении. Завязав шнурки на ботинках, я выхожу из своей квартиры. Она расположен в одном из зданий, принадлежащих другу дедушки. Потому что он и бабушка должны постоянно присматривать за мной, даже после того, как я съехала из их дома.

Лифт открывается, и я останавливаюсь, когда мой дядя выходит, неся сумку с едой на вынос.

Натаниэль Уивер — еще один пример того, как хорошо мы прячемся за красивым фасадом. Его модные костюмы и ухоженный внешний вид однажды принесли ему титул «самого востребованного юриста» в одном журнале.

Они сказали, и я цитирую, потому что бабушка гордилась и отправляла это более тысячи раз:

“Сын сенатора Брайана Уивера, Натаниэль Уивер, — сердцеед Бруклина, мечта каждой светской львицы и самый труднодоступный плод. У него внешность греческого бога, но он такой же холодный.”

И это правда.

Нейт, возможно, и пытался заполнить пробел, оставленный отсутствием моих родителей, но он вообще не ведет себя хорошо с посторонними — или со своими собственными родителями. Он бесстрастен и отчужден, спокоен и расчетлив.

И у него есть эта чужеродная способность читать мысли. Вот почему встреча с ним прямо сейчас — наихудший сценарий. Может ли он видеть гнусную похоть, сияющую в моих глазах? Или, может быть, он может расшифровать мою потребность причинять боль снова и снова? Его темный взгляд меряет меня с ног до головы. Он часто так делает, запугивая своих противников молчаливым наблюдением, пока они не расколются сами по себе.

— Куда ты идешь, Негодяй?

Я выворачиваю шею и завожу руку за спину.

— Пробежка.

— Сейчас?

— Да. Я бегаю после того, как люди уже разошлись по домам

— Ты также можешь лучше скрыть преступление, когда никто не видит.

Я ухмыляюсь.

— Это тоже.

— Что ты задумал? Мне нужно быть твоим адвокатом?

— Нет.

— Но ты что-то задумал.

— Это законно, но это может быть… немного аморально.

Много. Но повышение родительского параметра Нейта — это не то, с чем я бы стал играть.

— Только потому, что это законно, это не значит, что это правильно.

— Разве не ты сказал мне, что законное и незаконное не имеют значения, потому что правосудие зависит от обстоятельств?

— И все же, вот ты здесь, искажаешь косвенные убеждения в свою пользу

— Разве ты не поэтому это сказал?

— Я сказал это, чтобы у тебя не было неправильных представлений о мире, в котором ты живешь.

— Ты также упомянул, что концепция истины — это устаревшая праведная вера, которая больше не применима к современному обществу. Истина — это форма, в которую мы загоняем себя, чтобы убежать от суровой реальности мира. Так что, в некотором смысле, у всех нас есть заблуждения, от которых мы пытаемся избавиться по-своему.

— Это предел досягаемости.

— Тогда ты намекаешь, что сказал эти слова не для того, чтобы я извлек из них урок? Или ты, возможно, думал, что я приму их, слепо доверяя твоему суждению старшего?

Он улыбается, морщинки разглаживаются вокруг его обычно суровых глаз.

— Оспорил.

Я улыбаюсь в ответ.

— Я учился у лучших.

— Ты должен бросить политику и присоединиться ко мне. Нам было бы так весело.

— Ты имеешь в виду, быть уничтоженным мистером и миссис Уивер?

— Они не могут уничтожить нас, когда мы в одной команде.

— Я бы предпочел играть умно. Что по-другому означает «безопасно»

— Я не считал тебя тем, кто отказывается бросать вызов, Негодяй.

— Я люблю трудности, но не тогда, когда они разрушают меня. — Я похлопываю его по плечу. — Поговорим позже, Нейт.

Он хватает меня за плечо в ответ, его юмор исчезает.

— Не делай глупостей.

— Это было вычеркнуто из моего словаря миссис Уивер. — Это так, как мы называем бабушку за ее спиной, вроде как устанавливая дистанцию между нами.

— По-видимому, она оставила останки. Я распознаю импульсивную глупость, когда вижу ее, и прямо сейчас твои глаза сияют так же.

— Не волнуйся. Все под контролем.

— Это то, что сказал твой отец, и мы оба знаем, чем он закончил.

Моя челюсть сжимается.

— Я не он.

— Хорошо. Потому что мистер и миссис Уивер не из тех, кто прощает. Они не были с твоим отцом и не будут с тобой.

Я подмигиваю.

— Все в игре, пока меня не поймают.

Он качает головой один раз.

— Что? Разве не этому ты учишь своих клиентов?

— Нет. Если ты не видишь, что не так в твоём заявлении, я не буду объяснять тебе это по буквам.

И с этими словами мы оба покидаем мой многоквартирный дом. Я жду, пока Нейт сядет в свою машину, прежде чем направиться к своей.

Я планировала убежать в лес, но его неожиданный визит заставил меня потерять время, которого у меня нет.

Пятнадцать минут спустя я паркуюсь у дороги и остальную часть пути иду пешком. Солнце завершило свой спуск за горизонт, оставив вдалеке небольшую фиолетовую полоску.

Черный цвет постепенно предъявляет свои права на высокие деревья и грунтовую дорожку. Мои мышцы напрягаются от напряжения, когда я пробегаю дистанцию вверх, стараясь ступать как можно тише.

Это совсем не сложно. Во всяком случае, для того, чтобы быть тенью, не требуется особых усилий.

Это было во мне с того момента, как мне пришлось исчезнуть, чтобы не встретиться с судьбой своих родителей.

В тот момент, когда я стал тенью и наблюдал, как их пустые глаза смотрят в никуда, а кровь омрачает их. По логике вещей, именно тогда у меня возникла потребность в насилии. Я узнал это, когда был мальчиком, и мне пришлось что-то с этим делать после того, как я избил одного из своих одноклассников в начальной школе. Мои бабушка и дедушка отправили меня на терапию совладания, и после этого у меня была куча дерьма. Но единственный способ, которым я мог постепенно избавиться от необходимости причинять боль, — это когда я занялся спортом. Нейт играл со мной в догонялки, а потом повалил меня на землю, заставляя брыкаться и кричать.

Поэтому я выбрал футбол.

Достаточно жестокая игра, чтобы отучить меня от постоянной потребности в насилии. В детстве я хотел заняться боксом, но бабушка вцепилась в свой жемчуг, что было косвенным отказом.

Мне удавалось выживать все это время.

До нее.

Наоми.

Я больше не могу контролировать свои неистовые порывы, когда дело касается ее. Они расцвели в первый раз, когда я гнался за ней по этому лесу. Затем они достигли своего пика, когда я взял ее, как животное, на лестнице. И теперь они могут идти только вверх.

Мои ноги останавливаются за деревом, когда я различаю ее силуэт в темноте. Она стоит у скалы, схватившись за одну из своих рук, и смотрит искоса.

Я опоздал больше чем на полчаса, но она не ушла.

Она ждала, как хорошая добыча.

Мне не нужно видеть ее лицо, чтобы распознать темноту. Я чувствую это даже на всем пути сюда. Я чувствую это в воздухе, и если я прикоснусь к ней, это прорвется сквозь меня и вырвет зверя внутри меня.

Мое дыхание становится глубже, и я медленно позволяю метафорическим оковам спасть с меня.

Мне не нужно прямо сейчас надевать маску или притворяться, что извращенного чувства, скрывающегося под моей кожей, там нет. Я могу отпустить, питаться криками и драками другого человека.

К тому времени, как я закончу, она поймет, что не закончить фантазию было большой гребаной ошибкой.

За которую мы оба заплатим.

Сегодня я — добыча. Снова.

Мои ноги втискиваются в плоские кроссовки, пока мое зрение беспомощно ищет намек на тень.

Светящиеся в темноте мои умные часы показывают, что он опаздывает на тридцать семь минут. Я должна была уже сдаться и пойти домой. Мне следовало взять немного чипсов, свернуться калачиком перед телевизором и слушать, как мама рассказывает о своем последнем шоу со своими ассистентами.

Но я этого не сделала.

Мои ноги онемели от стояния и ходьбы, но когда я попытался сесть, я не могла оставаться неподвижной больше нескольких секунд.

Гул энергии, который лишает меня дыхания, слишком силен, чтобы просто игнорировать его.

Но его здесь нет.

Может быть, я неправильно поняла то, что он сказал в кафетерии, и он не хотел, чтобы мы встретились здесь и продолжили с того места, на котором остановились.

Может быть, я просто проецировала свои собственные гребаные желания.

Боже мой.

Мне нужно поговорить об этом с кем-нибудь. Кроме Акиры. Потому что я трусиха, даже по отношению к другу по переписке, который был у меня много лет. Я просто спросила, не считает ли он безумием, если у меня будут странные фантазии, которые никто не сочтет политкорректными, например, когда меня преследуют и ловят или что-то в этом роде.

Я все еще раздумываю, стоит ли мне идти на почту и умолять вернуть это письмо. Может быть, Акира подумает, что я чудачка, и я потеряю одного из двух единственных друзей, которые у меня есть.

Позади меня раздается шорох, и я замираю на долю секунды, прежде чем броситься за камень. Я даже не знаю, что я делаю, когда приседаю. Мои негнущиеся, дрожащие пальцы хватаются за край, и я медленно заглядываю за него.

Там никого нет.

Может быть, я все выдумываю и позволяю времени ожидания забраться мне в голову. Может быть, это просто одно из ночных существ…

Мои напряженные мысли обрываются, когда я чувствую чье-то присутствие за спиной прямо перед тем, как сильная рука крепко хватает меня за волосы.

Я кричу, но звук обрывается, когда ладонь закрывает мне рот. Он пахнет знакомо и в то же время чуждо. Бергамот и амбра — фирменный аромат Себастьяна, но сейчас это не единственное, что проникает в мои ноздри. Я также вдыхаю ощутимый мускусный аромат, животную мужественность, которая подчеркивается тем, как он хватает меня.

Дело не только в его запахе, который отличается от его обычного образа звезды футбола, с которым я знакома. А еще то, как он дышит, как поднимается и опускается его грудь. Он резкий и жестокий, но в то же время спокойный и собранный.

Вычисленный.

Он не безмозглый зверь, готовый на убийство. Нет, он манипулятор, который играет со своей добычей.

Мной.

Он хватает меня за волосы и откидывает мою голову назад, так что его лицо смотрит на меня сверху вниз. Я почти ничего не вижу, кроме толстовки, закрывающей его голову, но я почти могу разглядеть искру в его глазах. Садизм в нем настолько глубок, и это выражается в том, как крепко он хватает меня за волосы.

Это отличается от того, как он прикасался ко мне сегодня в кафетерии. Как он гладил мой живот и нежно проводил пальцами по моей губе, когда кормил меня. Контраст между тогда и сейчас настолько велик, что у меня возникает что-то вроде хлыста. Как будто у него раздвоение личности или что-то в этом роде.

Его губы находят мое ухо, когда он шепчет:

— Ты ждала меня, как хорошая маленькая шлюшка?

— Нет!

Я толкаю его локтем в грудь и извиваюсь, чтобы высвободить свои волосы, но это только заставляет его сжимать их сильнее, пока я не начинаю кричать. Серьезно.

Это больно. Это так больно.

И любая моя борьба только заставляет его дергать за корни, откидывая мою голову еще дальше назад, пока все, о чем я могу думать, — это боль. Его свободная ладонь скользит по моей груди, прежде чем он сжимает одну из них так сильно, что я всхлипываю. Его пальцы впиваются в мягкую кожу, и даже несмотря на то, что это происходит через одежду, я чувствую его жестокость до мозга костей.

— Прекрати это!

Я извиваюсь, но он не дает мне возможности что-либо сделать.

— Посмотри, как эти сиськи умоляют, чтобы им причинили боль, чтобы их использовали и издевались над ними, как и над всеми остальными, моя грязная маленькая игрушка.

— Нет, прекрати это — а-а-а!

Я кричу, когда он зажимает один из моих сосков через лифчик и тянет за него.

Как раз в тот момент, когда я сосредотачиваюсь на этом, он дергает мой топ, разрывая его посередине, и освобождает мою грудь от лифчика.

Я ахаю, когда он прижимает свою большую ладонь к моим ноющим соскам и трет их друг о друга так грубо, что я чуть не кончаю тут же. Трение настолько чертовски дразнящее, что обжигает мою киску. Это все равно, что постоянно находиться на грани извращенного хаоса и болезненного удовольствия.

— Хм. Твои огромные сиськи созданы для траха. Ты возьмешь мой член туда, не так ли?

— Нет…

Он шлепает по моим ноющим соскам, и я визжу.

— Что ты только что сказала, шлюха?

— Нет! — Я рыдаю.

Его губы касаются моего уха, когда он шепчет:

— И ты думаешь, мне не все равно? Чем больше ты говоришь "нет", тем сильнее мой член пытается вытянуть из тебя хоть слово. Чем больше ты будешь умолять, нет, пожалуйста, тем сильнее я буду разрывать твою киску, пока от нее ничего не останется.

Это отвратительно. Это так отвратительно, но я это делаю.

Я провоцирую его.

Откинув голову назад, я с ревом бью его в подбородок. Сначала я имела в виду это как форму подстрекательства к нему, но слишком скоро это становится слишком реальным.

Мой уровень адреналина взлетает до небес, когда я высвобождаюсь из его хватки и наношу ему пощечины и царапины. Мои крики и вопли нарастают и эхом отдаются в воздухе, как гребаная темная симфония.

Я даже не уверена, куда я ударяю, когда позволяю своей адреналиновой стороне взять верх.

Но мои удары недолговечны.

Он с силой хватает меня за руку и разворачивает, прижимая к скале. Дыхание вырывается из моих легких, когда мое лицо и грудь ударяются о твердую поверхность, а затем его рука обхватывает мою шею, пока он возится с моей юбкой.

Я дрыгаю ногами в воздухе.

— Нет, нет, нет…

— Пришло время тебе узнать свое гребаное место.

Его голос хриплый и возбужденный, когда он прижимает два пальца к моим губам сзади, прокладывая себе путь между моими зубами.

— Укуси, и я трахну тебя прямо в задницу. Бьюсь об заклад, она тоже девственница и ждет, когда мой толстый член разорвет ее.

— Нет, пожалуйста, прекрати… Не делай мне больно… не делай мне больно…

— Заткнись на хрен и возьми мой член, как шлюха, которой ты и являешься.

А затем он засовывает свой член в мою киску и одновременно его пальцы мне в рот.

Я задыхаюсь, причитая

— Пожалуйста… — Но это едва ли выходит как бормотание.

Он раздвигает мои ноги, когда его член проникает в меня, разрывая меня своим входом, пока я не начинаю рыдать и всхлипывать. Я умоляю его о пощаде, о том, чтобы он не причинил мне вреда, но это всего лишь бормотание из звуков и рыданий.

Они так же бесполезны, как и стоящий за ними смысл.

Мой таз ударяется о твердый край скалы с каждым его толчком, и я чувствую, как образуются синяки. Я пытаюсь вывернуться, но он прижимает меня к земле, упираясь локтем мне в поясницу.

Мои соски ощущаются так, словно их режет жесткая поверхность камня. Я полностью открыта для него, когда он врезается в меня с такой грубостью, что у меня перехватывает дыхание.

Стоп-слово вертится у меня на языке, ожидая, выжидая своего часа, когда я положу конец этому безумию. Это чертовски больно, и боль усиливается с каждой секундой.

Мои крики и вопли, кажется, остаются без внимания, или, точнее, чем громче я кричу и реву, тем грубее становится его темп. Чем больше я смачиваю его руку своими слезами и слюнями, тем быстрее он проникает в мою ноющую киску.

Мне все еще больно после первого раза, но теперь он поднимает это на ступеньку выше, делая боль моим единственным спутником в темноте.

В моих попытках заговорить, умолять его не причинять мне боль, я кусаю его пальцы.

Я замираю.

О Боже, нет.

Я никак не могу принять его размер в заднице.

— Мне жаль, мне так жаль! — Я говорю сквозь его пальцы. — Я не хотела!

Стон, исходящий из глубины его горла, носит животный характер. Его рука опускается на мою задницу, и я вскрикиваю.

— Я сказал, никаких гребаных зубов.

Шлепок. Шлепок. Шлепок.

Огонь горит от отпечатков его ладоней на моей заднице. Мой голос становится хриплым от моих прерывистых криков и мольб о помощи, о том, чтобы он прекратил это.

Он шлепает меня еще раз, и я кончаю. Просто так боль превратилась в ослепляющее наслаждение.

Мои бедра и ноги дрожат, мое сердце почти выплескивается на камень, когда он ускоряется. Безумие продолжается, пока я трясусь вокруг него. Он не сбавляет скорость. Я начинаю понимать, что он никогда этого не делает. Не тогда, когда он на задании сломать каждую частичку меня. Он двигается быстрее, сильнее, как будто намеревается разорвать меня на части, и по какой-то причине это вызывает еще один оргазм.

— Вот и все, моя шлюха. Придуши мой член так, как будто ты никогда не хочешь, чтобы он вылезал из этой тугой киски.

Я сжимаюсь вокруг него, наслаждаясь своим оргазмом, даже когда шмыгаю носом от боли. Его низкое рычание эхом отдается в темном лесу, когда он вытаскивает свой член. Первая струя его спермы окрашивает мою задницу, за ней следует вторая и третья, когда он тихо ругается.

Горячая жидкость обжигает горячий рубец, оставленный его рукой. Вздох, смешанный с прерывистыми криками, срывается с моих губ, когда он убирает с них свои пальцы.

Я хочу, чтобы они снова были внутри меня.

Мне действительно нужно, чтобы он стал для меня якорем в этот момент, чтобы я не могла думать ни о чем, кроме него и нашей тьмы.

Его и моей.

Потому что теперь я в этом не сомневаюсь.

Мы совместимы, как он и сказал.

Больные.

— Пожалуйста… — Я умоляю. — Остановись.

Не останавливайся.

Пожалуйста. Позволь мне остаться живой.

Он хватает мои подвергшиеся нападению ягодицы, и я ахаю, но прежде чем я могу сосредоточиться на боли, он снова проникает в мою киску.

И он твёрдый.

Черт возьми.

Как он может быть таким готовым сразу после того, как кончил на меня?

— Нет, нет, пожалуйста…

Его ладонь держит меня за спину, когда он садится на меня так, что наполовину прикрывает меня сзади, в то время как он врывается в меня со свирепостью, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Пожалуйста…Я сделаю все, что угодно… Только перестань…

— Ты возьмешь мой член так, как всегда должна была, как игрушка, которой ты и являешься. Вот что ты сделаешь.

— Нет… нет… боже… пожалуйста это больно. Это так больно.

— И с этого момента будет еще больнее. Потому что я еще даже не начал, моя шлюха.

Это размытое пятно движений.

После третьего оргазма я потеряла счет тому, что произошло на самом деле.

Я сбилась со счета, сколько раз он прижимал меня к земле и раздвигал мои ноги, чтобы он мог трахнуть меня глубже. Или как долго он прижимал меня к дереву и душил, схватив за горло, когда вонзался в меня, как сумасшедший.

Или сколько раз он шлепал меня по груди и щипал за соски, а затем заставлял меня приставлять его член к задней стенке моего горла и душил меня им.

Чем больше я умоляла:

— Пожалуйста, нет, — тем безжалостнее он становился.

Чем сильнее я плакала, тем безжалостнее становились его прикосновения.

Я имела дело со зверем, у которого не было кнопок выключения и ничто не могло его остановить.

За исключением жалкого стоп-слова, которое я упорно отказывалась использовать. Потому что, если я это сделаю, все это развеется в воздухе. Меня больше не будут преследовать и жестоко трахать.

Я больше не буду чувствовать себя живой.

И я действительно чувствую себя живой на протяжении всего действия. С каждым толчком и каждым шлепком. Каждое грязное слово и каждое унижение. Никакие невидимые кандалы не сковывают мои лодыжки, и никакой скрытый страх не парализует меня. Боль — мой афродизиак, а грубость — моя доза.

И я просто не могу отпустить это.

К тому времени, как Себастьян заканчивает, я сворачиваюсь в позу эмбриона на камне, а его сперма стекает между моих бедер, стекает по ягодицам и прилипает к кончикам моих грудей. Я думаю, что он испытал оргазм три раза и дважды эякулировал. Я понятия не имею, как, черт возьми, ему удалось снова возбудиться сразу после того, как он закончил, но, по-видимому, это возможно. Его выносливость — самая безумная вещь, с которой я когда-либо сталкивалась.

Может, я и была девственницей, но я смотрю порно, а он был на совершенно другом уровне. Я извращенно люблю хардкорные вещи, но даже их интенсивность не идет ни в какое сравнение с тем, что, черт возьми, произошло сегодня вечером или на что он способен.

Моя неспособность двигаться — это не шутка. Я задыхаюсь, задыхаюсь и все еще тихо плачу, когда мое сердце пульсирует.

И самая извращенная часть заключается в том, что я бы сделала это снова и снова. Черт, я бы даже не возражала, если бы он не остановился. Хотя это убило бы меня. Серьезно. Не так, как в какой-нибудь фантазии.

Сбоку раздается шорох одежды, и я слегка наклоняю голову в его сторону. Он натягивает толстовку, и по его силуэту в темноте я могу сказать, что на нем нет нижнего белья. Коммандос. Он пришел, готовый погубить меня безвозвратно.

Почему мне это так нравится?

Он опускает капюшон, пока он не закрывает его голову и не закрывает глаза, а затем поворачивается.

Оставляя меня.

Чтобы стереть все, что произошло.

В прошлый раз я едва выжила, но больше так не могу. Я… не думаю, что смогу жить с собой, если просто буду терпеть его оскорбления и притворяться, что ничего не произошло после этого.

Мой рот открывается, но выходит только вздрагивание, когда я пытаюсь сесть. Мне требуется несколько глубоких вдохов, прежде чем я могу говорить.

— Подожди…

Он останавливается, его спина затенена серебром полумесяца, но он не оборачивается.

— Я…

Слова теряются. Чего я хочу? Чтобы поговорить? Услышать от него что-нибудь, кроме того, что я хорошая, грязная шлюха и игрушка? Боже. Я начинаю казаться жертвой, и я ненавижу это чувство.

Я не хочу быть жертвой.

— Мы можем… поговорить? — наконец бормочу я.

— Одно слово, — говорит он со спокойствием, которое никогда не использует, когда шепчет мне на ухо грязные слова. — Только у тебя есть на это право

— Но…

— В следующий раз сражайся сильнее, и я, возможно, дам тебе насладиться этим.

И с этими словами он исчезает между деревьями.

Я сглатываю, горький привкус застревает в горле. Я хочу последовать за ним, но моя неспособность двигаться удерживает меня на месте.

Несколько минут я просто лежу там. Мой взгляд теряется в темноте леса и пыльном покрывале звезд над головой. Порыв ветра развевает мои влажные волосы и оставляет мурашки на моей обнаженной коже.

Я медленно сползаю в сидячее положение, тихо поскуливая из-за боли между ног, на сосках, заднице, горле, челюсти. Везде.

Это требует от меня усилий, мне не нужно вставать и брать себя в руки. Ну, насколько это возможно, учитывая мои порванные шорты и трусики.

Я наклоняюсь, чтобы взять свой телефон, который я спрятала на краю скалы, когда пришла сюда. Я по глупости приехала в шесть сорок пять, потому что была слишком взволнован.

И это чувство трепета просочилось в мою повседневную жизнь.

Сегодня я обратила внимание на людей так, как никогда раньше. Я заметила, как они ходили и разговаривали, как они смеялись и хмурились. Я даже остановилась, чтобы полюбоваться красотой Блэквудского леса и его высокими деревьями.

И это связано с ощущением себя живой после многих лет простого… существования.

Это радостное возбуждение после отчаяния.

Раньше я дышала только воздухом; теперь я дышу жизнью. Та же самая жизнь, за которой я ходила к бесчисленным психотерапевтам, чтобы вернуться, но так и не смогла этого сделать.

Оказывается, согласие на гребаную фантазию могло быть ответом с самого начала.

И мысль о том, что меня ждет еще многое, наполняет меня болезненным предвкушением. Но есть и горький привкус, который не исчез с тех пор, как он оставил меня.

Во второй раз.

Я замираю с телефоном в руке, когда нахожу несколько пропущенных звонков. Одно от мамы, одно от Люси и одно от Кая.

Мое сердце замирает, когда я нажимаю на кнопку вызова и медленно иду по дорожке к тому месту, где оставила свою машину.

Я несколько раз прочищаю горло, боясь того, как звучит мой голос после всех криков и рыданий, которые произошли не так давно.

ПИ отвечает после нескольких гудков.

— Кай слушает.

— Это я, Наоми. Ты звонил мне?

— Да.

Порыв ветра пробирает меня до костей, когда я осторожно спрашиваю:

— Есть что-нибудь новое?

— Да, есть прогресс.

— Почему у тебя такой… серьезный голос?

— Я всегда серьезен.

— Я знаю это, но это больше, чем обычно. Ты меня пугаешь.

— Нет другого способа сообщить новости, мисс Честер, так что вот оно. Я нашел владельца машины, которую нам удалось вычислить по этой фотографии, но он мертв.

Я физически отшатываюсь назад, бешеный пульс колотится в моем горле. Я всегда думала о том, чтобы найти своего отца, но я никогда на самом деле не рассматривала идею о том, что он может быть мертв.

Может быть, потому, что все это время, учитывая то, как моя мать ставила своей задачей скрывать любую информацию о нем, я думала, что он просто жил в другом месте. Что он хотел найти меня так же сильно, как я хочу найти его, но мама встала на пути.

— Он… не может быть мертв. — Мой голос дрожит. — Посмотри еще раз.

— Владелец этой машины погиб в результате дорожно-транспортного происшествия двадцать лет назад.

Через год после моего рождения.

Значит ли это, что я встретила его, когда была ребенком, а потом он просто умер?

Я внутренне качаю головой, отказываясь верить, что мой отец мертв. Если бы это было так, мама бы упомянула об этом, верно?

— Посмотрите еще раз, пожалуйста.

— Я проверю, не пропустил ли я чего-нибудь, но я бы не был оптимистом.

После того, как Кай вешает трубку, две крупные слезы скатываются по моим щекам. Они так отличаются от слез удовольствия, которые никогда не высыхали на моем лице.

Я присаживаюсь на корточки перед своей машиной и тихо плачу в свои дрожащие ладони. Моя грудь вздымается, и навязчивые звуки, которые я издаю, эхом отдаются вокруг меня.

В моей груди всегда была дыра, которую невозможно было заполнить, как бы я ни старалась. Тот, который, как я думала, займет только мой отец, но, видимо, это больше невозможно.

Эта дыра должна была остаться пустой, потому что, как всегда говорила мама, моего отца не существует.

— Нао.

Моя голова резко поднимается, и я смотрю в глаза, которые были злыми еще пятнадцать минут назад.

У него включен фонарик, а толстовка расстегнута, открывая белую футболку. Его блестящие темно-русые волосы зачесаны назад, а челюсть сжата.

Себастьян.

Он снова стал звездным квотербеком, а не чудовищем из моих фантазий, которое назвало меня шлюхой и заставило согласиться.

— В чем дело, малышка? Почему ты плачешь? — Его голос спокоен, почти успокаивает.

Я не знаю, стресс ли это от того, что я узнала о своем отце, или горечь, которую я чувствовала раньше, но все они поднимаются на поверхность, разрывая последний винтик, который держал меня вместе.

Вскочив на ноги, я бросаюсь к нему, чтобы встать перед ним, но он даже не вздрагивает, как будто ожидал нападения.

— Я должна притворяться, что ничего не произошло, Себастьян? Снова?

Выражение его лица остается прежним.

— Я думал, это то, чего ты хотела.

— Может быть, это то, чего ты хочешь.

Его глаза блуждают по мне с нарочитой медлительностью.

— Мы хотим одного и того же.

— Я не хочу отмахиваться от всего, что произошло, как будто это… это…

— Фантазия? Табу?

— Как будто это ничего не значит, — выдыхаю я, шмыгая носом.

— Это определенно не пустяк.

— Тогда веди себя соответственно. Говори об этом. Не заставляй меня гадать, не сошла ли я с ума и не следует ли мне обратиться в психиатрическую клинику.

Его челюсть напрягается, и я думаю, что он скажет, что это именно то, что я должна сделать, но морщинки вокруг его глаз разглаживаются.

— Тебе не нужен психиатр только потому, что ты другая.

— Тогда что еще мне нужно в этом безумии?

— Кто-то, кто понимает твои потребности и удовлетворяет их.

— Но… то, что мы делаем, — это пиздец.

— Есть вещи и похуже

— А ты не передумал насчет этого? Какие-либо сомнения?

— Я достаточно самоуверен, чтобы признать, что я являюсь аномалией по сравнению с тем, что общество ожидает от нас, и меня это устраивает. Я предпочел бы быть ненормальным, чем вписываться в форму, которая не предназначена для меня.

— Даже если это означает изнасилование кого-то?

— Не кого-то. Тебя.

— Завтра это может быть кто-то другой.

Он качает головой.

— Мы не такие уж обычные люди, Цундэрэ. Я бы не смог найти кого-то, чье безумие соответствует моему.

— Значит, ты бы не ушёл, если бы наткнулись на такого человека?

— Никогда.

Мое дыхание прерывается, и непроизвольная икота покидает меня. — Как ты можешь быть так уверен?

— Я тот, кем я являюсь. Я не лгу себе, поэтому, когда я говорю, что хочу только тебя. Я абсолютно серьёзен.

— Значит ты застрял со мной?

— Нет. Ты застряла со мной, малышка.

Медленный вздох, смешанный со всхлипом, вырывается из меня.

— Но это… ненормально. Я признаю сексуальное девиантное поведение. Это то, что делает серийных убийц теми, кто они есть, и это отвратительно, извращенно и…

— Больные и извращенные — это всего лишь ярлыки, которыми они пытаются нас сдержать. Мы не серийные убийцы только потому, что нам нравятся сексуальные действия по обоюдному согласию. Мы взрослые люди, которые осознают свои фантазии, и в отличие от трусов, которые только мечтают об этом, мы действительно воплощаем это в жизнь.

— Но что, если это нечто большее? Что, если это только начало дивергентного поведения?

— Почему это проблема?

— Ты можешь причинять людям боль.

— Я не заинтересован в том, чтобы причинять людям боль. Я заинтересован только в том, чтобы причинить боль тебе.

Мое сердце колотится, и все внутри меня, кажется, тает от этого удара. Боже. Я ничего не хочу делать, кроме как позволить ему снова причинять мне боль.

— Может быть, ты уже это сделал.

Он хмурится.

— Ты… не использовала это слово, поэтому я подумал, что ты все еще можешь это принять.

— Я не это имела в виду. — Я прочищаю горло. — Ты трахнул меня без презерватива.

— И что? Привет, беременность?

— А, это.

— Да, это. Что бы ты сделал, если бы выстрелил в меня своим отродьем?

— Позаботился об этом, если бы это случилось.

— Почему ты думаешь, что я хочу детей в таком возрасте?

— Это не запланировано, так что если это произойдет, то произойдет.

— Ты серьезно?

— Да.

— Но была бы другая жизнь, за которую нам пришлось бы нести ответственность.

— Да будет так. Почему ты должна превращать это в гребаную проблему?

— Я не знаю, о, дай мне подумать, может быть, потому что это могло бы случиться? Мы студенты колледжа, Себастьян, и у нас даже нет отношений.

— Да. Ты просто отказываешься признать это и то, какие замечательные родители из нас получились бы, Цундэрэ.

— Сейчас не время для шуток! Внебрачный ребенок вызовет политический скандал в вашей семье.

— Мне было бы наплевать на это.

— Действительно.

— В этом разница между нами, Наоми. Мое внимание сосредоточено исключительно на нас с тобой, но твое внимание рассеяно в другом месте.

— Тебе… действительно было бы не все равно, если бы я забеременела. Это не вопрос, потому что я вижу его ответ громко и ясно в его расслабленных чертах лица.

— Я бы не стал делать из этого гребаную проблему, как это делаешь ты, но теперь, когда ты вбила это мне в голову, мне любопытно увидеть тебя…

— Даже не думай об этом. Я принимаю противозачаточные.

Его лицо становится пустым, как будто он разочарован.

— Тогда ради чего была вся эта драма?

— Презервативы!

— Да, нет. Мне не нравится их использовать, когда я с тобой.

— Ты мог бы заразить меня чем-нибудь, учитывая всех девушек, которых ты трахал.

— Я никогда никого не трахал без защиты.

Я сглатываю.

— Никого?

— Никого, кроме тебя, и я так это и оставлю, — говорит он так, как будто это установленный факт, с которым он не хочет спорить. — Что касается моей медицинской карты, я пришлю тебе ту, что была у меня на медосмотре перед началом занятий. Это говорит о том, что я здоров и в расцвете сил.

— Я и не сомневалась, — бормочу я.

— Мне нравится причинять тебе боль, а тебе нравится, когда тебе причиняют боль и это не делает нас больными людьми.

— Почему? — бормочу я.

— Почему что?

— Почему тебе нравится причинять мне боль?

— Потому что, когда я это делаю, ты сражаешься, и подчинение тебе уменьшает мою потребность в насилии.

— Даже когда я говорю тебе "нет" и умоляю тебя остановиться?

— Особенно тогда.

Его голос не меняется, но его слова как будто касаются темного уголка моей груди.

Может быть, в конце концов, говорить об этом было не самой лучшей идеей. На данный момент у меня нет сил обнажиться или потешить похороненные воспоминания, которые пытаются пробиться на поверхность.

— А как насчет тебя? — спрашивает он.

— А что насчет меня?

— Тебе нравится, когда я груб с тобой. Ты кончаешь сильнее, и твоя киска чувствует себя напуганной и нуждающейся в большем.

Мои щеки горят.

— Прекрати.

— Ты хотела поговорить. Мы разговариваем.

— Беру свои слова обратно. — Я поворачиваюсь к своей машине. — Я устала.

Он хватает меня за запястье.

— Не так быстро, Цундэрэ. Ты не можешь убежать.

— От чего?

— От осознания причины, по которой ты такая.

— Кто тебе сказал, что есть причина?

— Я не был уверен раньше, но то, как ускорился твой пульс под моими пальцами, доказывает, что я прав.

Я высвобождаю свою руку. Придурок-манипулятор.

— Я… не хочу об этом говорить.

— Пока что.

— Когда-либо.

— В конце концов, ты мне расскажешь.

— Зачем мне это делать?

— Потому что, в свою очередь, я расскажу тебе о своих причинах. -

Он наклоняется и обхватывает рукой мое горло, медленно поглаживая точку пульса. — Пока ты не будешь готова пойти по этому пути, ты моя, чтобы уничтожить.

Дорогая Юки-Онна,

То, что ты делаешь, совершенно нормально. Есть такая штука, как фантазия об изнасиловании, и она совершенно здорова. Я искал про это, и в отчетах по психологии говорится, что это женский способ обрести контроль и сдаться. Это также связано с мазохизмом, широким воображением и широким спектром БДСМ. Это также может быть чем-то, что интересует кого-то из-за сексуальной травмы, потому что это дает им контроль над ситуацией, похожей на ситуацию из их прошлого, когда они не могли этого сделать.

Так что это совершенно нормально. Ты должна делать то, что делает тебя счастливой.

Это то, на что ты надеялась, что я напишу в ответ? Это то, что ты имела в виду, когда села и написала мне свою версию извращенной слезливой истории? Я даже не знаю, чего ты пыталась добиться, когда говорила это. О чем, черт возьми, ты только думаешь? Ты и тот, кто потворствует этому нездоровому соглашению, извращенцы. И избавь меня от ерунды о том, что это не касается тебя или что это гипотетическая ситуация. Я знаю тебя уже три года, и ты ни хрена не умеешь врать.

Я уже давно собирался поговорить с тобой о твоих проблемах, но с таким же успехом могу сделать это сейчас. Это давно назрело.

Когда ты сказала, что у тебя есть друзья, я назвал это чушью собачьей. На самом деле это просто, и для того, чтобы разобраться в этом, не требуется много умственной работы. Если бы у тебя были друзья, ты бы не разговаривала с каким-то случайным незнакомцем с другого конца земного шара. Ты одинока, и это даже не мило и не причудливо. Это твой выбор, так что придерживайся его и перестаньте заливать мне уши (или, точнее, глаза) чепухой о том, что люди тебя не понимают.

Ты вообще понимаешь людей? Да, ты этого не делаешь. Потому что ты недостаточно заботишься ни о ком, кроме себя.

Вот несколько фактов, Наоми. Ты эгоистична. Я не знаю, что сделало тебя такой, или это просто заложено в твоих генах, но у тебя есть проблемы.

Каждый раз, когда ты пишешь мне, то рассказываешь о себе и считаешь себя смешной, потому что ты от природы саркастична по отношению ко всему, включая самой себя.

Когда ты говоришь, что ненавидишь мужчин, мне хочется дотянуться до своих глазных яблок и выколоть их. Ты не ненавидишь мужчин. Если бы ты это делала, ты бы свернула в другую сторону или вообще не пошла ни в какую сторону, но ты смотришь порно.

Натурал-порно.

Жесткое гетеросексуальное порно.

И даже не пытайтесь это отрицать, потому что я не верю, что просить рекомендации моих любимых сайтов раз в два месяца — это совпадение.

Так что нет, ты не ненавидишь мужчин. Ты просто ненавидишь свой комплекс неполноценности. Тебя бесит, что ты не можешь набраться смелости, чтобы начать разговор, или потерять выражение спокойной сучки достаточно надолго, чтобы кто-то подошел к тебе.

Ты подняла слово "интроверт" на совершенно другой уровень и превратила его во враждебную ситуацию, от которой ты больше не сможешь убежать.

Твоя любовь к настоящим преступлениям и серийным убийцам не делает тебя резкой или умной, это просто делает тебя циничной по отношению к любой жизненной ситуации.

Так что, по сути, даже твои хобби — это способ отвлечь тебя от общества и заставить с подозрением относиться ко всему, что тебя окружает.

Включая твою собственную мать. Женщина, о которой ты рассказывала, иммигрировала, родила и вырастила тебя в одиночку.

Ты говоришь, что твоя мать всегда отсутствует и у нее нет на тебя времени. Но что ты делаете, когда она вносит изменения в свой график ради тебя? Тебе слишком неудобно больше проводить с ней время наедине, потому что ты все еще затаила на нее обиду.

Так вот, ты не сказала мне, что это за обида. Черт возьми, ты даже не упомянула это слово. Но я не идиот. Я знаю, что между вами вражда, и ты просто вымещаешь это на ней.

Ты говоришь, что ненавидишь черлидинг и черлидерш, но ты все время отражаешь их отвратительное поведение. И в глубине души ты восхищаешься своим капитаном, потому что она — все, чем ты не являешься. Ты проклинаешь ее при каждом удобном случае, но ты в восторге от того, насколько комфортно она чувствует себя в своей собственной шкуре.

Чего нельзя сказать о тебе.

Ты не только ненавидишь себя, но и иногда стремишься уничтожить себя.

И твой последний метод для этого — своего рода фетиш о том, что за тобой гонятся, в конце концов ловят, а затем насилуют. В каком мире кто-нибудь счел бы это нормальным?

Тот факт, что ты хочешь этого в первую очередь, должен быть тревожным сигналом.

Остановись.

Сходи к психиатру и получи какую-нибудь помощь.

Потому что в этот момент ты просто выходишь из-под контроля. И довольно скоро тебе наскучит этот фетиш, и ты уничтожишь себя, используя другой метод.

Что это будет дальше? Алкоголь? Наркотики? Проституция?

Может быть, ты окажешься в одном из этих психиатрических отделений, поедая собственное дерьмо.

О, мне очень жаль. Было больно?

Мне все равно. Я начал писать тебе не для того, чтобы быть единственной аудиторией твоих вечеринок жалости или попыток заставить чувствовать себя более грандиозной, чем ты есть на самом деле. Я, настоящий и незамутненный, и таким я буду с этого момента. Мне надоело притворяться милым и притворяться, что я одобряю дерьмовые решения, которые ты принимаешь.

С этого момента ты будешь получать от меня проверку на реальность.

Если тебе это не нравится, мне плевать. Не отвечай. Но я продолжу писать. Не читай мои письма, если это заденет твое хрупкое эго, но я продолжу их отправлять. Иди жалуйся на таможню. Серьезно. На данный момент мне нечего сказать. Продвигаясь вперед, мы сделаем это по-моему.

P.S. Это моя настоящая личность. Все предыдущие письма были о том, что я преуменьшаю это и веду себя хорошо. В последнее время у меня был тревожный звонок, и я понял, что всегда был ублюдком, так что бессмысленно притворяться, что я тот, кем я не являюсь.

До следующего раза, Юки-Онна.

Люблю (но не по-настоящему),

Акира

Если у меня и были сомнения насчет того, что я окончательно сойду с ума, то они исчезли.

Я сумасшедшая.

Это были две недели чистого безумия. О том, как я бегала по лесу и как меня преследовали по моему темному дому, когда мамы не было дома. Две недели притворяться, что мой монстр — не та футбольная звезда, по которой все пускают слюни в кампусе. Две недели дрейфа.

И за эти недели я почувствовал себя более живой, чем за всю свою жизнь.

Или, точнее, с тех пор, как он был вытеснен из меня во время той красной ночи.

Но даже ощущение того, что ты живая, омрачено чем-то другим. Что-то жутко мрачное и навязчивое.

Что-то… плохое.

Я признаю это, даже несмотря на то, что пытаюсь держаться за фантазию, за зависимость. К тому факту, что я не просто плавающее существо посреди тысячи других.

Я особенная. Я другая. По крайней мере, для него.

Не для Себастьяна, а для его звериной стороны.

Тот, кто не принимает "нет" в качестве ответа и получает удовольствие от того, что я плачу и корчусь, когда он душит меня своим членом, а затем ломает меня им.

Тот, кто хочет меня так сильно, что он слеп ко всему, кроме меня.

У нас со зверем есть точки соприкосновения. Он получает удовольствие от охоты и насилия, и я, наконец, могу признать, что мне нравится, когда меня преследуют и унижают. О том, что тебя использовали, грубо обращались, чувственно насиловали.

Зверь и я встречаемся в темноте, в лесу, и совершаем наш запретный ритуал на этом камне или на грязной земле. У нас с чудовищем есть договоренность. Я забираю его тьму, а он поглощает мою. Я получаю удовольствие от его непримиримого доминирования, а он получает удовольствие от моего безоговорочного подчинения.

Зверь бросает меня, разбитую о скалу, и дважды не смотрит в мою сторону. Но вскоре после этого появляется мужчина.

Себастьян.

Он несет меня к своей машине, моет и отвозит домой. Иногда он даже покупает мне мази в аптеке. Но он ни разу не посмотрел на меня с жалостью или чувством вины.

Я не думаю, что он способен на такие эмоции, и я благодарна, что мне не приходится иметь дело с этой его стороной. В этот момент, после того, как зверь в нем и фантазии во мне насытились, я клянусь, нас окружает какое-то сияние.

Кайф.

Извращенное чувство удовлетворения.

Мы можем притворяться, что никаких порочностей, которые произошли между нами, на самом деле не было. Мы снова становимся нормальными, полноценными студентами колледжа.

Но, может быть, мне действительно нужна помощь, как прямо выразился Акира.

С тех пор как я получила его письмо неделю назад, я кипела от злости. Не только из-за его оскорбительной честности и всего того, что он скрывал годами, но и потому, что все это время он ждал, чтобы что-нибудь сказать. Я всегда хотела кого-то, кому я могла бы открыть свою душу. Кто-то, кому я могла бы рассказать все, что угодно, не осуждая меня. Люси не может быть таким человеком, потому что в глубине души она чиста. Обычная. Она бы не поняла. Кроме того, я вижусь с ней каждый день, и это может слишком быстро стать неловким, если мы поговорим с глазу на глаз.

Акира был единственным человеком, которому я могла потихоньку открыться и даже поговорить о порно и прочем. Он не видел меня и не мог судить меня. По крайней мере, я так думала.

Очевидно, что он мог достаточно хорошо судить обо мне по письму и быть большим мудаком, в отличие от того, что он сказал, что он не был в первом письме, которое я получила от него.

Но по какой-то причине это не только разозлило меня, но и… принесло облегчение. Какое-то время мне действительно казалось, что я была единственной, кто разговаривал в нашем общении. Может быть, именно поэтому я решилась на этот шаг и рассказала ему о своей испорченной фантазии. Я хотела вызвать у него реакцию.

Что ж, я поняла.

Я хочу сказать ему, чтобы он пошел к черту за то, что он осуждает меня, но я еще недостаточно остыла, чтобы выразить это словами.

Мы с Люси направляемся в класс после обеда, когда она рассказывает о вечеринке, которую скоро устраивает Оуэн, и пытается убедить меня пойти. Если Себастьян будет там, может быть, и я буду.

Я не знаю, только ли это из-за него, но в последнее время я не чувствую себя такой асоциальной. Даже если мне все еще нужен мой маленький пузырь.

Футбольная команда сейчас проводит встречу со своим тренером, и это отстой, потому что сегодня у меня не было возможности увидеть Себастьяна. Это может быть частью моего кислого настроения. Обычно мы сидим вместе, будь то с футбольной командой и черлидершами или в одиночку — или, скорее, он сажает меня к себе на колени, не обращая внимания на то, что все шепчутся и бросают в нас тычки. И мне нравится это в нем, тот факт, что он никому не позволяет проникнуть сквозь его броню.

Трапеза и разговоры о политике, юриспруденции, манге и аниме стали нормой. Наше время вместе — это то, чего я с нетерпением жду каждый день.

Иногда он внезапно появляется в моем доме, когда мамы нет дома, и либо насилует меня, либо просто садится и смотрит со мной сериал "Серийные убийцы".

Он говорит, что это забавно — наблюдать, как я погружаюсь в эти шоу. Люси меняет тему на испанский сериал, который она смотрит на Netflix, но ей не хватает своей обычной энергии. Если бы я не была параноиком из-за всей этой истории с Акирой, я бы была уверена, что она тоже отдаляется.

Когда мы выходим из нашего следующего класса, Джош, парень из футбольной команды, проскальзывает перед нами, блокируя наш путь. У него высокое телосложение, но это не бафф. Его черты лица выглядят по-лисьи, а когда он улыбается, они становятся еще более лисьими.

— Что? — Я сразу перехожу к обороне. Мы можем сидеть вместе за обедом, но мы ни в коем случае не близки. На самом деле, он присоединяется к хихикающим и ехидным замечаниям Брианны и других.

— Давай, Наоми. Мы друзья.

— Какой мой любимый цвет?

— Черный.

— Темно-синее. Как ты можешь быть моим другом, если ты даже не знаешь моего любимого цвета?

— Ты ведешь себя так, как будто капитан тоже знает.

Он усмехается, смеясь над собственной шуткой. Это может быть правдой, но не похоже, чтобы у нас с Себастьяном были какие-то отношения или что-то в этом роде.

Все, с чем я когда-либо связывалась, — это зверь внутри него, на самом деле. Так что нет, на самом деле мне не больно, что Джош прав, а Себастьян даже не знает моего любимого цвета.

Я кладу руку на бедро.

— Что тебе надо?

— Оставь мне кусочек, когда он закончит с тобой.

— Джош… — Люси замолкает на выговоре, ее взгляд мечется между нами двумя.

— Да ладно, мы все знаем, что все это ложь.

Он оценивает меня таким подлым образом, что у меня мурашки бегут по коже.

Лицо моей лучшей подруги искажается, и она выглядит так, как раньше, когда у нее были сильные месячные, из-за которых она чувствовала себя калекой.

Или когда на днях она увидела, как Прескотт целуется со второкурсницей.

Я кладу руки на бедра.

— Что это должно означать?

— Ты настолько глупа, что даже не осознаешь этого. — Джош медленно качает головой. — Или, может быть, ты ослепла.

— Иди, Джош.

Наше внимание переключается на Рейну, которая вальсирует в середине нашей маленькой группы со своей воображаемой короной пчелиной матки на макушке. На ней потрясающая розовая кожаная юбка и топ персикового цвета с кружевными рукавами. Ее сапоги до колен придают ей утонченный вид, который под силу только ей.

Джош вскидывает руки в воздух сдающимся жестом.

— Я просто считаю часы.

— Иди, — повторяет она, добавляя легкое движение подбородком.

Он пожимает плечами и облизывает губы.

— Я хочу быть следующим.

И с этими словами он направляется по коридору.

Люси шумно выдыхает, глядя на Рейну, словно ища ее святого одобрения.

Внимание нашего капитана приковано ко мне, когда она говорит: — Иди первой, Люси. Мне нужно поговорить с Наоми.

— Нет, спасибо. — Я откидываю волосы назад. — Мы не совсем друзья, и в прошлый раз, когда я проверяла, у нас не было времени наедине.

Мой друг, однако, улыбается.

— Просто остынь, Нао. Я буду внутри.

Она моя лучшая подруга, и я люблю ее, но ей нужно отказаться от умиротворяющей манеры, когда каждый должен выйти победителем.

Как только мы остаемся вдвоем с Рейной, кажется, что стены медленно смыкаются вокруг меня. И все же я призываю на помощь всю свою браваду.

— Что теперь? Ты собираешься угрожать выгнать меня из команды?

— Почему Себастьян?

Ее вопрос застает меня врасплох. То, как она говорит, отстраненно, хладнокровно, и это то, что я всегда ненавидел в ней. Или, может быть, восхищался, как красноречиво выразился Акира.

Я так удивлена, что мне требуется некоторое время, чтобы ответить.

— Что это за вопрос?

— Вопрос очень прост. Ты всегда ставишь себя на шаг впереди всех, так почему же ты влюбилась в Себастьяна?

— Я не влюблена в него!

— Я могла бы поверить в это, если бы не видела, как ты смотришь на него. Как будто ты ждала его всю свою жизнь.

Черт. Дерьмо.

— Это неправда.

— А теперь ты просто отрицаешь это, и это выводит меня из себя.

— О, я тебя раздражаю? Хорошо. Так как насчет того, чтобы ты поняла намек и оставила меня в покое?

— Ты можешь легко избавиться от меня, если скажешь мне, почему он?

— На самом деле у меня не было выбора. Он приставал ко мне.

— Значит, при других обстоятельствах ты бы не согласились?

— Конечно, нет. Он мелкий квотербек, за его внешностью ничего нет. Он не в моем вкусе.

Она улыбается, когда ее взгляд отрывается от моего и скользит мне за спину.

— Слышал это, Бастиан? Ты не в ее вкусе.

Я сглатываю, когда его запах проникает в мои ноздри. Рейна одаривает меня снисходительным взглядом, прежде чем пройти мимо меня в класс.

Вздрогнув, я поворачиваюсь к нему лицом. Черты его лица — это импровизированная смесь эмоций, сквозь которые я не могу разглядеть.

В своей попытке сбросить Рейну со своей спины я выступила против мыслей, которые таила в самой глубине души.

— Что ты здесь делаешь? — шепчу я. Обычно он не приходит в наш отдел.

Он лезет в карман, достает бутылку яблочного сока, моего любимого, и бросает ее в мою сторону. Я ловлю его липкими пальцами, когда его бесстрастный голос затягивает петлю вокруг моего горла.

— Я подумал, что должен навестить тебя, так как мы не обедали вместе. Очевидно, меня ждал сюрприз.

— О том, что ты слышал…

— О, ты имеешь в виду тот факт, что я мелкий квотербек, который не в твоем вкусе?

— Это не то, что я имела в виду.

— Ты всегда говоришь то, что не имеешь в виду?

Да, и именно поэтому он называет меня Цундэрэ. Но сейчас в нем нет ничего игривого. Во всяком случае, он, похоже, принял это близко к сердцу. И я почему-то ненавижу это.

Особенно я ненавижу монотонную манеру, с которой он говорит со мной. Как зверь, он весь такой рычащий, грубый и требовательный. Как мужчина, он остроумен и игрив. Иногда бывал мудаком, но никогда не был таким замкнутым.

Когда я ничего не говорю, он разворачивается и уходит.

— Подожди… — Я спотыкаюсь о свои слова, но не могу подобрать правильные.

Его широкая фигура медленно исчезает в коридоре, и мои внутренности загораются огнем. Как будто часть меня исчезает вместе с ним. Или, может быть, это часть нас самих. Я едва успеваю бросить взгляд на класс, и решение бросить всё приходит так легко. Я почти бегу трусцой, пытаясь догнать Себастьяна.

К счастью, я знаю, где он паркует свою машину, и догоняю его как раз в тот момент, когда он заводит двигатель. Я, не раздумывая дважды, запрыгиваю на пассажирское сиденье, тяжело дыша.

Он пристально смотрит на меня.

— Что ты делаешь?

— Иду с тобой.

— Как ты думаешь, куда я иду?

— Мне все равно.

— Это может быть опасное место.

Я усмехаюсь.

— Я думаю, что я уже привыкла к этому.

— Ты даже не представляешь, насколько опасными могут стать некоторые пристрастия, Наоми.

— Это то, что у нас есть? Зависимость?

— Зависимость. Навязчивая идея. Безумие. Выбирай сама. О, или, может быть, это тоже неглубоко.

Я прерывисто выдыхаю.

— Я был взволнована Рейной, и я просто не хотела, чтобы она знала…

— Знала что?

Насколько значимо это на самом деле для нас. Или, по крайней мере, для меня. Но я этого не говорю, иначе это станет реальностью, с которой мне придется столкнуться.

— То, что между нами, — тихо говорю я.

— Итак, между нами что-то есть. А я-то думал, что я не в твоем вкусе.

— Тебе не нужно быть саркастичным.

— Потому что это твоя фишка?

— Прекрати. — Его глаза темнеют. — Ты же знаешь, я люблю это слово.

Низ моего живота сжимается, когда кровь приливает к лицу и шее. С той ночи, когда он попросил меня рассказать о том, что со мной случилось, в обмен на то, что он рассказал о себе, Себастьян держит свое чудовищное "я" отдельно от того, кто он есть.

Это первый раз, когда он на самом деле намекает на то, что мы делаем в темноте, будучи звездным квотербеком.

Это прогресс или просто… опасно?

Прочистив горло, я спрашиваю:

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы причинить боль другим?

— Конечно. Все время.

— Почему бы тебе не действовать в соответствии с этим?

— Потому что это навлечет на меня ярлык и плохую репутацию.

— И это так плохо?

— Когда ты связываешься с моей фамилией, так оно и есть. Мне нужна хорошая репутация, чтобы никто меня не заподозрил.

— Вау.

Я расслабляюсь на своем сиденье, теребя бутылку яблочного сока, когда он выезжает со стоянки.

— С каких это пор ты пришел к такому выводу?”

— С тех пор, как мальчика в начальной школе назвали хулиганом за то, что он разбил мне нос. Когда дело дошло до того, что я сломал его игрушку. Никто не поверил ему после того, как он избил меня, потому что в глазах всего мира у него была плохая репутация, а я был жертвой.

— Ты не был.

Он приподнимает плечо.

— Они поверили в это. Вот что важно.

— Значит ли это, что все, что ты делаешь, — выдумка?

— В какой-то степени.

— Так… твое истинное ”я" — это зверь?

Он хищно улыбается.

— Это то, как ты называешь меня в своей голове?

— Просто ответь на вопрос, — выпаливаю я, смущенный до глубины души.

— Я бы не сказал, что я — это он полностью. Точно так же, как не каждая часть тебя является добычей.

— Так ты меня называешь?

— Так или игрушка.

По какой-то причине это не кажется странным или унизительным. Я получаю удовольствие от обзывательств во время секса, но это совсем другое чувство. Почти как наш тайный язык. Я смотрю на Себастьяна. Нравится по-настоящему смотреть на него и его скульптурную красоту, которая подходит для моделей. Почему такой человек, как он, должен получать удовольствие от такого разврата? Что превратило мальчика, которого избили в школе, в зверя?

— Ты держишь эти две грани себя полностью разделенными? — Я спрашиваю.

— Может быть.

— Да или нет?

— Ответ зависит от твоего ответа.

— Мой ответ на что?

— Что с тобой случилось?

Мои пальцы дрожат, и я вставляю соломинку в бутылку с соком, затем делаю большой глоток.

— Я родилась без отца и это уже означает то, что я облажалась. Когда я была моложе, я смотрела на других детей и ненавидела свою маму за то, что она не позволила мне иметь отца. Потом я подумала, что, может быть, она забрала меня из одной из тех клиник по оплодотворению, и я должна была остаться без отца. Мне могли бы сказать, что в этом нет ничего особенного. Я тоже так думала, пока не поняла, что была бы другой, если бы у меня был отец. Или, может быть, я просто пытаюсь найти оправдание и быть… нормальной. Потому что в нормальных семьях с ними не случается ничего плохого

— Так и есть. — Его голос тихий. — Мои родители были нормальными людьми без особых амбиций. Они были такими нормальными и праведными, что оставили моих бабушку и дедушку, чтобы вести спокойную жизнь, но все равно погибли в результате несчастного случая. Стремление к нормальному не спасло их. Возможно, это сделало их смерть более неизбежной.

— Мне… жаль.

— Почему?

— Хм?

— Почему тебе жаль?

— Разве не так говорят люди в подобных обстоятельствах?

— Я не понимаю, что за этим стоит. Они были моими родителями, и я даже больше не думаю о них. Почему ты должна сожалеть об их смерти, если ты их не знала и не имела к этому никакого отношения?

О, Боже. Я подозревала это и раньше, но теперь почти уверена.

— Может быть, тебе…не хватает сочувствия?

— Способность понимать и разделять чувства другого человека.

— Мне не нужно определение. Ты чувствуешь это?

— Я… полагаю, что нет.

— Это… форма антисоциальных характеристик.

— Так мне сказали.

— Кто?

— Мой миллион психотерапевтов и мой дядя. Они не хотят, чтобы я был таким, поэтому мне удалось заставить их думать, что я действительно испытываю сочувствие.

— Но ты этого не делаешь.

— Твоя точка зрения такова? Ты хочешь, чтобы я тоже притворялся перед тобой?

— Нет, не делай этого.

— Хорошо. Я и не собирался, малышка.

Он улыбается, но я не отвечаю ему улыбкой.

Мой разум полон тысячи теорий о нем. Он совершенно не похож на Себастьяна Уивера, которого я нарисовала в своей голове, и по какой-то причине я предпочитаю эту версию гораздо больше, чем фантазию. Даже несовершенства еще больше подчеркивают его привлекательную индивидуальность.

Он другой, но он непримирим к этому.

Он другой, но он не фальшивый.

Не такой, как я.

Поскольку мы все равно сбежали, я беру Наоми в свое логово дьявола.

Ребячество. Только моя квартира.

В то время как я люблю гоняться за ней до чертиков в лесу, я хочу развратить ее всеми возможными способами в моем доме.

Я наблюдаю за ее пытливым взглядом, пока она осматривает современную обстановку моего дома. Все это в серых, черно-белых тонах. Хотя до нее я видел мир только в двух крайних проявлениях этих цветов. Ее глаза слегка расширяются, когда она осматривает все вокруг, словно убеждаясь, что всегда есть выход. Ее недоверчивый характер симпатичен, но ей нужно избавиться от него, когда она рядом со мной.

Я полагаю, что это произойдет со временем.

Я достаю из холодильника яблочный сок из бутылки и бросаю ей. Она ловит его, затем мы садимся вместе на диван напротив телевизора. Я вдыхаю ее, наполняя свои легкие ароматом лилии и чертовых персиков. Теперь это стало лекарством, наркотиком, в котором я нуждаюсь в постоянных дозах, но все равно никогда не могу насытиться.

— Зачем ты привел меня сюда?

— Что это за вопрос? Чтобы выебать из тебя все дерьмо, конечно.

Нежный румянец покрывает ее щеки. — Тебе обязательно быть грубым?

— Грубость — это то, что я делаю.

Она отхлебывает сок и поднимает подбородок.

— Я хочу сначала посмотреть новейшее настоящее криминальное шоу.

— Ты серьезно предпочитаешь настоящее преступление траханию?

— У всех разные приоритеты, — поддразнивает она, изо всех сил пытаясь скрыть улыбку, но безуспешно.

— Я собираюсь поговорить с этими серийными убийцами и Netflix за то, что они продюсируют их как конфеты.

— HBO Max тоже. И Хулу.

— Ты думаешь, это смешно?

Она кивает с широкой улыбкой, тянется к пульту и включает Netflix. Я выхватываю его у нее из рук.

— Мы заключим пари.

— Ты и твои ставки. Что теперь?

— Ты что, трусливая кошка?

Она, защищаясь, вздергивает подбородок.

— Нет!

— Тогда ты выиграешь это довольно легко.

— Выиграть что?

— Вместо настоящего преступления мы будем смотреть фильм ужасов. Если ты закричишь, закроешь глаза или спрячешься, я выиграю. И это означает, что мы будем следовать моему плану "трахать тебя до чертиков", который, кстати, включает в себя бесчисленные оргазмы. Если ты не сделаете ничего из этого, мы будем смотреть "Настоящее преступление". Но один эпизод, а потом мы вернемся к моему плану.

Она смеется, и этот звук звучит для моих ушей как гребаная музыка. Мне нравится знать, что снаружи она замкнутый человек, но со мной она мягкая девушка.

Только для меня.

После того, как она соглашается на пари, я включаю Колдовство. Судя по рассказам Оуэна, это дерьмо, по-видимому, заставило нескольких черлидерш плакать от ужаса, так что я верю, что это сработает.

Но я не смотрю фильм. Все мое внимание приковано к ней.

Она все еще прихлебывает сок, но время идет, соломинка на месте, но вместо сока она глотает собственную слюну. Зловещая музыка из фильма наполняет комнату, а это значит, что скоро будет жуткая сцена. Я медленно протягиваю руку ей за спину, держа ее на диване. Когда прыжок вот-вот произойдет, я касаюсь ее плеча.

Наоми визжит, вскакивая, затем прячет голову у меня на коленях, отбрасывая бутылку сока. Ее грудь касается моего бедра, и я чувствую, как ее пульс стремительно учащается.

Я разражаюсь смехом, обнимая ее за спину.

— Ты проиграла, малышка.

— Пошел ты, ладно? — Она смотрит на меня снизу вверх, стараясь не смотреть в экран. — Это жульничество.

— Я называю это игрой в систему.

— Мудак.

— Ты такая пугливая кошка для того, кто молится в святилище истинного преступления.

— Это не одно и то же. — Она указывает на телевизор, все еще прячась. — Ты можешь это выключить?

— Может быть, я хочу продолжить просмотр.

— Себастьян!

— Да, малышка?

— Разве ты не хочешь… ну, ты понимаешь?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Почему бы тебе не напомнить мне?

Наоми проводит рукой по моему члену, и хотя это происходит через материал моих штанов, кажется, что она гладит мою обнаженную кожу. Моя эрекция оживает, и она воспринимает это как поощрение, чтобы ускорить свой темп.

Я стону, откидывая голову на диван.

Ее прикосновения по-прежнему невинны, как и в первый раз, но теперь они более исследовательские, любопытные. Она быстро учится, моя Наоми.

— Выключи это, — воркует она с придыханием.

— Ты собираешься взять в это красивое горло?

Она облизывает губы.

— Если ты хочешь.

— Ты будешь милой и влажной, когда я буду трахать тебя?

— Нет.

— Нет?

— Ты заставишь меня. — Она прикусывает нижнюю губу. — Пожалуйста, заставь меня.

Трахни меня.

Только она могла просить меня об этих вещах и сделать так, чтобы это звучало как гребаный эротический сон. В конце концов, ее безумие совпадает с моим, и я счастливый ублюдок, что наткнулся на это.

Низкий стон вырывается из меня, когда я нащупываю пульт. В тот момент, когда я выключаю фильм, в воздухе раздается громкий звук.

Сначала я думаю, что это бомба или что-то в этом роде. Но это приходит снова. Мой гребаный дверной звонок.

Я зарываюсь пальцами в ее волосы.

— Открой рот.

— Разве ты не должен посмотреть, кто это?

— Мне, блядь, все равно. Они уйдут.

На секунду она сомневается, но я расстегиваю ремень и высвобождаю свой член. Наоми берет меня в горло, как и обещала.

Я хватаю ее за волосы.

— Вот и все. Сделай его красивым и влажным.

Ее глаза встречаются с моими, когда она сосет и облизывает, ее щеки впалые. Я в двух секундах от того, чтобы поставить ее на четвереньки и трахнуть ее на земле в животном стиле.

Характерный звук ‘Бип’ эхом отдается в тишине, и я замираю.

Только один человек знает код от моей квартиры на случай чрезвычайной ситуации.

И действительно, он появляется на пороге моей гостиной со своим портфелем в руках. Выражение его лица остается прежним, когда он рассматривает сцену перед собой.

— Я чему-то помешал?

— Черт возьми, Нейт.

Я прикрываю Наоми своим телом, чтобы он не видел ее раскрасневшегося лица или ее губ вокруг моего члена. Последнее, чего я хочу, это чтобы какой-нибудь мужчина, включая Нейта, увидел ее в таком состоянии. Она отпускает меня и отползает, ее лицо пылает.

Я засовываю свой болезненно твердый член внутрь и свирепо смотрю на своего дядю, он же гребаный обломщик.

— Когда-нибудь слышали о слове конфиденциальность?

— Ты не отвечал ни на звонки, ни на сообщения, поэтому я подумал, что произошла чрезвычайная ситуация. — Он окидывает Наоми критическим взглядом. — Я вижу, это другой тип чрезвычайной ситуации.

Она морщится, затем встает.

— Я… я думаю мне пора..

Я хватаю ее за запястье и притягиваю к себе.

— Если кому-то и нужно уйти, так это ему.

— Глупости. — Нейт кладет свой портфель на диван. — Давайте приготовим ужин и поговорим

— Или ты можешь выйти за дверь и оставить нас одних? — Я предлагаю.

Он игнорирует меня и протягивает руку Наоми.

— Натаниэль Уивер. Я дядя этого негодяя и своего рода опекун.

— Мне двадцать один. Мне не нужен опекун.

— Не верь тому, что он тебе говорит. Это не так, — шепчет ей Нейт со своей очаровательной улыбкой.

Наоми улыбается в ответ, беря его за руку.

— Наоми Честер. Себастьян и я… учимся в одном кампусе.

— У девушки с телевидения есть имя, — говорит Нейт, и она снова краснеет.

Я вскакиваю и разрываю их рукопожатие. Мне не нравится, что он использует свой редкий добрый образ, и я не хочу, чтобы она когда-либо думала о нем как о ком-то очаровательном человеке.

Он мой дядя, и я ненавижу его прямо сейчас. Засуди меня, блядь.

— Негодяй не приводит своих подружек домой.

— Мы на самом деле не…

— Мы, — твердо говорю я, прерывая ее.

Нейт ухмыляется, и я отшвыриваю его. Этот ублюдок знает, что я веду себя не в духе, и он не позволит мне смириться с этим.

— Давай поужинаем, — говорит он и направляется на кухню.

— Конечно. — Наоми начинает следовать за ним, но я удерживаю ее рядом.

— Ты на моей стороне или на его? — Я шиплю ей на ухо.

— Я хочу познакомиться с твоим дядей. Кроме того, ты ведешь себя грубо, — бормочет она в ответ.

— Это он ведет себя грубо, врываясь сюда, — говорю я вслух.

— Я слышал это, Негодяй.

— Хорошо. Тогда уходи.

— Нет.

— Бабушка сказала, что хочет тебя видеть.

— Враньё.

— Я пошлю ей фотографию, на которой ты здесь, в качестве доказательства.

— Косвенные. А теперь иди сюда и помоги.

Наоми тихо хихикает, и я тыкаю ее в бок.

— Над чем ты смеешься?

— У вас с твоим дядей прекрасные отношения.

— Я не называю это отношениями "он заноза в заднице".

— В любом случае, это привлекательно. Мне нравится видеть тебя таким.

— Каким таким?

— Человеком, я полагаю. Настоящим.

— Ты, однако, всегда реальна.

Она наклоняется и целует меня в щеку.

— С тобой я более реальна.

Прежде чем я успеваю схватить ее и использовать PDA, чтобы выгнать Нейта, она выскальзывает у меня из рук и уходит на кухню.

Я следую за ней, ворча и размышляя, как избавиться от моего дяди.

В итоге нам становится веселее готовить ужин, так как мы с дядей подшучиваем, а Наоми присоединяется к поддразниванию. Когда мы садимся за стол, нам кажется, что мы…как дома.

Дом, который я потерял, когда мне было шесть лет.

Я — сердце почти каждой вечеринки, которая устраивается в кампусе. Мое имя — это то, которое люди используют, чтобы пригласить всех в гости. Это то, что Оуэн использовал сегодня вечером. Он превратил дом своих родителей в клуб и даже пригласил модного ди-джея, за которого заплатил небольшое состояние.

Вот в чем фишка Блэквуда. Если у вас есть деньги, вы вынуждены их показывать, чтобы вас считали частью высшего общества.

Это обычное дело в нашем кругу. Моя собственная бабушка говорит мне устраивать вечеринки только для того, чтобы она могла похвастаться мной перед своими друзьями. Ее обычная речь была бы чем-то вроде:

“Оценки Себастьяна такие многообещающие. У него даже лучше, чем у Брайана, когда он учился в школе.”

“Футбол? О, это просто хобби, которое он бросит, как только выйдет в мир. Себастьян… расскажи им, как ты получил пятерку, просто противореча своему профессору.”

История, которую бабушка любит пересказывать снова и снова, потому что, по ее мнению, это подписано и скреплено печатью, что у меня есть политические гены, которые делают из меня Уивера.

Так что, хотя все ожидают, что мне нравятся вечеринки, я их ненавижу.

Единственная причина, по которой я появляюсь, — это посвятить лицом, прежде чем я исчезну в углу, где меня никто не сможет найти. Тогда мои темные, извращенные мысли нападают на меня, и я обычно заставляю себя участвовать в бессмысленном веселье. Но не сегодня вечером. Сегодня вечером моя кровь кипит, и мои кулаки сжимаются вокруг телефона, пока я обыскиваю толпу.

Ища ее.

Мою игрушку.

Я планировал заставить ее бежать сегодня. Прошла неделя с тех пор, как я в последний раз преследовал ее, хотя она намекала на это в каждом из наших разговоров. Она без слов спрашивала меня, почему я не схватил ее и не прижал к земле.

Почему я не натравил зверя на добычу.

Она мазохистка, моя Наоми. Всего несколько дней без нашей извращенной игры, и она вылезла из своей скорлупы, чтобы умолять об этом. Я отмахнулся от ее тонких заигрываний и притворился невинным, хотя на самом деле я строил планы на сегодняшний вечер.

Это не весело, когда жертва знает, что за ней будут гоняться. Поскольку я почувствовал, что она начала ожидать этого, мне пришлось переключить передачу. Я держал ее в напряжении всю неделю, едва прикасаясь к ней, кроме поцелуя или грязных прикосновений, когда она смотрела свои настоящие криминальные шоу, пока ее мама была на кухне. Я тоже не всегда давал ей кончить. Она обзывала меня и проклинала как по-английски, так и по-японски, в то время как я просто ухмылялся. Мне нравилось держать ее на грани и видеть, как она вздрагивает каждый раз, когда я оказываюсь рядом. Мне нравились ее вздохи, когда мои пальцы погружались в нее, и звук ее приглушенных стонов, когда она изо всех сил старалась не достичь оргазма. Но что мне понравилось больше всего, так это предвкушение, которое нарастало внутри нее до такой степени, что переполняло ее.

Потребовалось так много усилий, чтобы достичь такого уровня пыток. Я даже мучился в процессе, давая себе синие шары. Я прибегнул к яростной мастурбации, представляя, как киска Наоми душит меня, пока я держу ее. Я фантазировал о том, как накручиваю ее темные пряди на свои пальцы, посасываю ее пыльно-розовые соски и сжимаю руки на ее бедрах, когда трахаю ее на земле.

Я мастурбировал, представляя ее распростертой, борющейся со мной, пока я насиловал ее сиськи, пока она не зарыдала, а ее влагалище не заплакало по мне. Или образ ее широко раскрытых темных глаз, когда она смотрела на меня, задыхаясь от оргазма. Или образ того, как она царапается и извивается подо мной, когда ее влагалище душит мой член. Но это не могло продолжаться так долго. Сегодняшний вечер должен был принадлежать зверю и игрушке. Но я не рассчитывал, что она придет на вечеринку к Оуэну. Не тогда, когда она непреклонна в уничтожении всех форм своей социальной жизни.

Только когда я увидел селфи, которое Люси опубликовала в социальных сетях, я чуть не потерял самообладание. Я снова чуть не теряю самообладание, когда замечаю ее в толпе. Наоми одета в красное платье с полностью обнаженной спиной. Материал спереди едва прикрывает ее грудь и завязан на животе золотым кольцом, открывающим пупок. Она выглядит горячей и чертовски греховной, и я хочу сорвать с нее это платье и трахнуть ее, засунув член ей в рот.

Но это не единственные мысли, бушующие в моей голове. Мой взгляд прикован к каждому ублюдку, который смотрит в ее сторону или облизывает губы, проходя мимо нее.

Я делаю глубокий вдох. Я не из тех, кто позволяет своим эмоциям взять верх над собой, по крайней мере, с тех пор, как меня научили быть хладнокровным и никогда не показывать свои намерения на публике. Быть открытой книгой — верный способ стать мишенью. И я всегда был предназначен только для того, чтобы быть хищником.

Так какого хрена я фантазирую о том, как повалю всех до единого ублюдков на землю? Оуэна, Джоша, Прескотта и еще несколько человек из футбольной команды и команды поддержки окружают ее, как акулы в зараженной воде. Есть еще Люси и Рейна, но я их не замечаю. Все, что я вижу, — это члены, которые нужно отрезать за то, что они смотрят на мою девушку, когда она так одета.

Моя девушка.

Я замираю при этой мысли.

С каких это пор Наоми стала моей девушкой? Все это время я думал только об игре, в которую мы играли, и о джекпоте, который я сорвал, найдя кого-то, совместимого с моей самой темной стороной. Я никогда не рассматривал это как нечто большее.

Это ложь.

Я с нетерпением ждал возможности провести с ней время, послушать, как она рассказывает о тупых серийных убийцах и о последнем подкасте, которым она одержима. Даже ее рок-музыка действует на меня все сильнее. Иногда, когда она засыпает на диване, я смотрю, как она умиротворена. У нее есть эта странная привычка сворачиваться в позу эмбриона, положив голову на руку. За несколько недель я узнал о ней больше, чем о любом другом человеке. Например, ее любовь к яблочному соку, ее нездоровая одержимость настоящими преступлениями, ее страсть к рок-музыке, ее ориентация на справедливость, поскольку она работает волонтером в детских организациях. И самое главное, как свободно она выглядит, когда думает, что никто не смотрит, или когда рисует.

Говорят, чем больше ты кого-то знаешь, тем меньше он тебе нравится.

Для меня это полная противоположность.

Я чертовски влюблен в эту девушку. И извращенный секс играет в этом лишь малую роль. Потому что даже без секса я чувствую, что чего-то не хватает, если я не вижу ее в течение нескольких часов.

Может быть, "влюблен" — не совсем подходящее слово, потому что я на грани того, чтобы стать преступником, чтобы отвлечь от нее нежелательное внимание.

Я вызываю свою маску и шагаю к группе. Я обязательно подкрадываюсь со спины Наоми, потому что мне нравится звук ее легкого вздоха, когда я пугаю ее. Это похоже на то, когда я засовываю свои пальцы в ее тугую киску.

— Ты уверен, что не передумаешь? — Я слышу, как Джош спрашивает ее, когда я рядом. — В любом случае, это должен был быть я, а не капитан.

Брови Наоми хмурятся в той мягкой манере, которая делает ее крошечные черты еще более крошечными, а бледный цвет лица еще бледнее. Иногда она выглядит как кукла.

Может быть, именно поэтому я был на миссии, чтобы сломить ее.

И оставь ее себе.

— Что ты имеешь в виду, это должен был быть ты? — спрашивает она, и мне приходится приложить все усилия, чтобы не втоптать Джоша в землю.

Похоже, дополнительных тренировок, которые я заставлял его проводить в последнее время в отместку, оказалось недостаточно.

Мне нужно улучшить свою игру

Джош высовывает язык — который скоро будет отрезан — и облизывает губы.

— Это должен был быть я.

— Ты говоришь это так, как будто у тебя когда-либо был шанс.

Я подхожу к Наоми и незаметно обнимаю ее за поясницу. Ее розовые губы медленно приоткрываются, и я наслаждаюсь дрожью, которая охватывает ее тело, когда я глажу ее обнаженную кожу большим пальцем.

Но я недолго смотрю на нее. Если бы я это сделал, я бы хотел сорвать с нее эту штуку здесь и сейчас, и тогда мне нужно было бы поставить этого ублюдка Джоша — и всех, у кого есть подобные мысли — на их гребаное место.

Поэтому я фиксирую его своим нейтральным выражением лица, которое пугает людей.

— Ты думаешь, что ты ей подходишь?

Он издает нервный смешок, на который никто не отвечает.

— Послушай, капитан. Я просто пошутил, чувак.

— Ты не шутил. Я видел блеск в твоих глазах, когда ты облизывал губы, разглядывая ее декольте. Сделаешь это еще раз, и я воткну твои зубы в затылок, а затем использую их, чтобы оторвать твои яйца от твоего члена.

Коллективный вздох эхом разносится в воздухе, а затем следует множество прочищающихся глотков.

Они не знают меня как человека, который угрожает. В прошлом я этого не делал, потому что в этом не было необходимости. Я просто делал что-то на заднем плане, будь то с помощью манипуляций или тайных случаев насилия, которые мне могли сойти с рук. Но мне пришлось поставить ублюдка Джоша на место, чтобы он больше не смотрел в ее сторону.

Наоми застывает рядом со мной, но продолжает молчать. Это Оуэн толкает меня локтем и шепчет-шипит:

— Какого хрена. Что это было?

Я игнорирую его, все еще направляя всю свою враждебность на Джоша.

— Это, блядь, ясно или мне нужно начать действовать в ответ на эти угрозы?

— Иди веди себя как пещерный человек в каком- нибудь другом месте. — огрызается Наоми и толкает меня локтем.

Это достаточно жестко и неожиданно, чтобы моя хватка ослабла у нее на спиной.

Ее щеки раскраснелись, а шаги резкие и неумеренные, когда она проталкивается сквозь толпу.

Я хватаю Джоша за воротник рубашки, и его глаза расширяются, когда я шепчу:

— В следующий раз, когда ты посмотришь на то, что принадлежит мне, или будешь болтать без умолку, это будет твоя последняя вечеринка. Береги свою гребаную задницу.

Я отталкиваю его и игнорирую протесты Оуэна и застенчивую улыбку Рейны, следуя по пути, который выбрала Наоми.

Толпа людей настолько велика, что найти ее невозможно. Даже когда, должно быть, трудно бегать в ее скудной одежде. Я делаю целый круг, прежде чем мои мысли устремляются в противоположном направлении.

Я буду преследовать ее, но не через толпу. Достав свой телефон, я набираю текст.

Себастьян: Обойди бассейн и иди в западное крыло.

Галочка, указывающая на то, что она прочитала мое сообщение, появляется немедленно. Ее ответ возвращается через секунду, и я почти могу представить ее язвительный тон, если бы она произнесла эти слова.

Наоми: Ты не можешь обращаться со мной как с куском мяса на глазах у всех, ты гребаный мудак.

Себастьян: Он был проблемой, и я должен был позаботиться об этом.

Наоми: Будучи пещерным человеком?

Себастьян: Если понадобится.

Наоми: Это не так, как должно быть.

Себастьян: Все это не так, как должно быть, малышка. А теперь прекрати превращать это в гребанную проблему и иди туда, куда я тебе сказал. Я буду рвать твою задницу, пока весь кампус не услышит твои крики сегодня вечером.

Может быть, это погасит огонь, который горел во мне с тех пор, как я увидел, как этот ублюдок смотрел на нее. Точки, указывающие на то, что она печатает, появляются и исчезают, а затем появляются снова, прежде чем придет ее ответ.

Наоми: А что, если я не хочу?

Себастьян: Ты явно этого хочешь, иначе ты бы разрушила чары всего лишь одним словом.

Наоми: Ты все еще мудак.

Себастьян: Перестань искушать меня своими препирательствами. А теперь иди. Иди к западному крылу и продолжай идти.

Я сам направляюсь туда, мои шаги длинные и целеустремленные, а дыхание становится глубже в предвкушении охоты.

Дом родителей Оуэна достаточно большой чтобы у них было несколько крыльев. Громкая музыка медленно затихает, когда я выхожу из людного района и крадусь в тени огромного сада. Слабый свет, исходящий от нескольких лампочек, дает мне ограниченный обзор этого места.

Эта часть собственности редко используется семьей Оуэна и используется только тогда, когда им нужно покататься на лошадях в конюшне.

Но мы здесь не для этого.

Звук ржания эхом разносится в воздухе, и вскоре после этого я замечаю красную ткань платья Наоми.

Она идет медленно, ее взгляд бегает, когда она осматривается вокруг. Нет ничего, что я люблю больше, чем это выражение страха и волнения, запечатленное на ее прекрасных чертах. То, как ее губы приоткрываются, а глаза расширяются. Даже ее ноздри слегка раздуваются, но в полумраке этого не видно.

Лошади снова ржут, и Наоми вздрагивает, прижимая руку к груди.

Мой член становится чертовски твердым, когда я крадусь параллельно ей, оставаясь в тени конюшни, чтобы она меня не видела.

Это будет чертовски стоить того, когда я, наконец, наброшусь на нее, затем повалю на землю и возьму ее, как пещерного человека, которым она меня описала.

Свет ее телефона бросает отсвет на ее лицо, когда она печатает негнущимися пальцами, ее взгляд меняется при малейших звуках.

Вскоре после этого мой телефон вибрирует.

Наоми: И что потом?

Себастьян: А потом ты убегаешь.

Если бы я сел перед любым из терапевтов, которых мои бабушка и дедушка заставили подписать NDA, в которых, по сути, говорилось, что их души будут проданы на черном рынке, если они разгласят какие-либо из моих секретов, они бы сказали мне, что мне нужны механизмы преодоления. Поддержка.

Когнитивно-поведенческая терапия

Групповая терапия.

Все хорошие вещи, которые терапевты любят петь в разных мелодиях, чтобы избежать написания слова "безумный".

— Ты другой, — сказали бы они. Это нормально — быть другим.

Это, пожалуй, единственное, с чем я вышел из терапии.

Быть другим может быть либо благословением, либо проклятием, в зависимости от того, как я к этому отношусь. Если я буду вести себя как жертва, это все, чем я когда-либо буду. Однако, если я буду действовать как нападавший, события могут пойти в другом направлении. Я рано понял, что не могу быть очевидным в своем очищении. И вот тогда все стало сложнее. Мои вспышки насилия можно было скрывать так долго, пока мои бабушка и дедушка не узнали о моей деятельности. Поэтому я разливал их по бутылкам внутри, пока они не начали гноиться и, образно говоря, поражать мои внутренние органы, как рак, от которого нет никакого лечения.

До нее.

Девушка, которая убегает, потому что я ей приказал.

Потому что она хочет этого так же сильно, как и я.

Потому что у нее тоже бывают вспышки насилия. Только она находится на том конце, где это происходит. Ее направление не является ни методичным, ни рассчитанным, поскольку она позволяет своим ногам нести ее по обширной территории. Моя кровь бурлит в жилах, и внутреннее гноение, которое я испытывал годами, исчезает. Моя грудь сжимается, но мои ноги вытягиваются, и я бегу за ней.

Мои ноздри раздуваются, а мышцы напрягаются от предвкушения погони. Наоми вздрагивает, когда ее нога зацепляется за что-то на земле, но моя милая маленькая игрушка не останавливается. Не делает пауз.

И никогда… никогда не оглядывается назад. Как идеальная добыча, единственная забота которой — убежать. Она быстра, даже несмотря на то, что ее платье прилипает к бедрам при каждом движении. Даже с учетом того, что ее темп в лучшем случае бешеный и неорганизованный.

Я вдыхаю ее страх, который пропитывает воздух, и слушаю звук ее прерывистого дыхания, который нарушает тишину ночи. Музыка из главного зала все еще доносится до нас, но я не слышу ее из-за своих контролируемых движений и ее безумных движений. Наоми выкладывается по полной. Это никогда не бывает половинчатостью или импровизированной попыткой побега. Она бежит с максимальной скоростью, которую позволяет ее тело. Как будто она спасает свою жизнь. Иногда мне кажется, что она действительно напугана, что в глубине души все это приобрело больший вес, чем следовало бы. Иногда я верю в это, когда она умоляет меня остановиться и пытается уползти от меня.

Иногда я думаю, что разумнее остановиться. Но я этого не делаю.

Потому что то, что бьется внутри меня, зверь, как она его назвала, необузданно. Она не должна была давать ему попробовать, потому что теперь все, чего он хочет, — это большего. Даже если это в конечном итоге уничтожит нас обоих.

Моя хорошенькая игрушка быстра, несмотря на ее короткие ноги, но я быстрее. Она полна решимости убежать, но я еще больше стремлюсь поймать ее. Мне не требуется много времени, чтобы оказаться прямо у нее на пятках, поскольку звук моих туфель эхом разносится в воздухе. Она буквально пищит, и это разжигает во мне безудержную жажду насилия.

И ее.

Это новое желание, о котором я и не подозревал, пока не трахнул ее на лестнице ее дома.

Теперь у меня есть не только тяга к насилию. У меня есть желание трахнуть Наоми, овладеть ею и заставить ее кричать. У меня возникает желание запустить пальцы в ее волосы, пососать ее сиськи и понаблюдать за ее испуганным, но взволнованным выражением лица.

Ее темп ускоряется, и я позволяю ей поверить, что она может уйти от меня. Добыча становится слаще, когда она думает, что есть выход.

Но его нет.

Во всяком случае, не от меня.

И уж точно не для Наоми.

Она мечется зигзагообразно, вероятно, думая, что таким образом может убежать от меня. Я блокирую ее справа, заставляя изменить направление к коттеджу, который мы с Оуэном посетили не так давно.

Ее глаза расширяются, когда они падают на маленькое здание, вероятно, не ожидая найти его на углу огромного участка земли.

Мгновение колебания — это все, что нужно, чтобы сбить ее с ног.

Моя рука устремляется вперед, и я хватаю ее за затылок. Испуганный визг, который она издает, звучит музыкой для моих ушей. Даже ее аромат лилии и персика смешивается с первобытным запахом страха.

Ее конечности дергаются, когда она извивается и пытается освободиться от моей хватки, но безрезультатно.

Это мило, что она думает, что может бороться со мной. Даже после всего этого времени, когда я без особых усилий подавлял ее своей силой, она никогда не сдавалась без боя.

Однажды она сказала, что ей это нравится.

Драка.

Борьба.

Царапанье.

Ей нравится играть со зверем и провоцировать его на большее. Но больше всего ей нравится оставлять свой след на мне так же сильно, как я оставляю его на ней. Я хватаю ее за запястья и завожу их ей за спину, затем другой рукой вцепляюсь в ее волосы.

— Ни одного гребаного слова.

— Нет… пожалуйста…

Ее губы дрожат больше, чем обычно. Ее пульс бьется еще сильнее, чем в прошлый раз, когда я трахал ее у дерева в лесу.

Для нормального человека это было бы сигналом тревоги, поводом отступить, но мой зверь с ревом вырывается на поверхность, беря меня под контроль.

Все, что я вижу, — это красный цвет.

На ее коже.

На ее влагалище.

Повсюду вокруг нее.

— Пожалуйста… пожалуйста… — Ее голос срывается, а на веках блестит влага.

— Заткни свой гребаный рот. — Я толкаю ее внутрь коттеджа, и она спотыкается, ноги почти подводят ее, прежде чем она снова встает.

Я нажимаю плечом на выключатель и пинком захлопываю за нами дверь. Помехи — это последнее, чего я хочу для того, что я планирую для нее.

Наоми замирает, ее дикие темные глаза изучают наше окружение. Ее взгляд скользит по пространству, полностью заполненному зеркалами. Мать Оуэна коллекционирует их или что-то в этом роде. Темные, завораживающие глаза моей игрушки большие и расширенные, когда они встречаются с моими через зеркало напротив нас. Ее маленькие губки приоткрываются, а грудь резко поднимается и опускается, когда медленно приходит осознание того, куда я ее привел. Мой взгляд держит ее в заложниках, пока я говорю.

— Ты будешь следить за своим лицом, когда я буду трахать тебя. Ты увидишь, какой чертовски распутной ты становишься, когда мой член заполняет твою тугую киску.

Ее голова слегка трясется. Я бы этого не заметил, если бы не держал ее за волосы.

— Нет… пожалуйста… пожалуйста… не надо… — Ее глаза умоляют меня больше, чем ее слова.

То, как они расширяются, наполняясь свежими непролитыми слезами. То, как они размягчаются, пока она не становится похожей на самую хрупкую из всех, что я видел.

И это все, что видит мой зверь. Необходимость погубить ее.

— Ты пришла сюда, одетая как шлюха. Это то, как ты хочешь, чтобы к тебе относились? Ты хочешь, чтобы твоя киска наполнилась моей спермой?

— Нет…

— Как насчет твоей задницы?

— Нет… пожалуйста…

— У тебя был кто-нибудь в твоей узкой дырочке, моя грязная шлюха?

— Нет…

— Значит, она такая же девственная, какой была твоя киска, когда я впервые взял ее?

— Да…

— Ты и на этот раз прольешь за меня кровь?

— Пожалуйста, не делай мне больно… пожалуйста… остановись…

Это наша игра. Ее "пожалуйста", "нет" означает "да, пожалуйста", а ее "стоп" означает "продолжай".

Я толкаю ее вниз, и она ахает, когда ее колени ударяются об пол. Затем я отпускаю ее волосы и поднимаю ее так, чтобы ее задница оказалась в воздухе. Она пытается оглянуться, но я шлепаю ее по наполовину видимой ягодице.

— Смотри вперед. Посмотри на свои раскрасневшиеся щеки.

Она колеблется полсекунды, прежде чем подчиниться. Вскоре после этого ее темный взгляд встречается с моим через зеркало. Ее запястья в моей руке у нее за спиной. Ее грудь и щека касаются пола, когда я нащупываю округлые округлости ее задницы.

Каждый раз, когда она втягивает воздух или издает звук, напоминающий мяуканье, мои прикосновения становятся грубее и требовательнее. Я срываю с нее трусики и вдыхаю ее сладкое возбуждение. Это пахнет иначе, чем когда она уступчива или когда я засовываю пальцы в ее влагалище у нее дома. Теперь он стал более сильным, более соблазнительным. Более… напуганным.

Я бью ее по заднице, и она вздрагивает, а затем, словно выйдя из транса, начинает сопротивляться.

Блядь, как она дерется.

Ее крошечное тело дергается, а ноги пытаются ударить меня по яйцам, даже когда резинка ее трусиков оставляет красные полосы вокруг бедер. Мой член, блядь, твердый, как камень, прижимается к моим джинсам, когда я обнимаю ее крепче, показывая ей, кто здесь главный.

Я снова шлепаю ее, и она вздрагивает, рыдание вырывается из ее горла и отражается от стен.

— Остановись… пожалуйста…

Моя рука прижимается к ее твердому шару плоти, и что-то похожее на стон смешивается с ее всхлипываниями. “

— Пожалуйста… пожалуйста…

— Вот и все. Умоляй меня об этом. Умоляй меня наполнить твою киску своим членом.

Ее глаза расширяются, когда они останавливаются на моих более светлых глазах через зеркало.

Я не узнаю этот маниакальный взгляд в своих глазах, полную самоотдачу и гребаную потребность в большем.

Мои ногти впиваются в мягкость ее плоти так сильно, что она задыхается. — Сделай это. Умоляй.

— Ч-что?

— Сегодня вечером ты будешь умолять об этом, как хорошая шлюха. Скажи, пожалуйста, наполни мои дырочки своей спермой.

Она качает головой, но это нерешительно — даже потерянно. Но одно не обманывает. Румянец на ее щеках, когда она зацикливается на мне.

— Умоляй об этом, Наоми.

Ее губы приоткрываются, вероятно, потому, что это первый раз, когда я использую ее имя во время нашей гребаной фантазии. У нас было какое-то негласное правило, которое гласит, что во время погони мы разные люди. Я — зверь, а она — игрушка. Я — монстр, а она — добыча.

Но сегодня вечером мне было наплевать на все это.

Может быть, это из-за того, как она выглядит в сексуальном, как грех, платье, или из-за того, что ее тело кажется более горячим. Или, может быть, где-то в моем мозгу она уже превратилась в нечто большее.

Гребаный секс когда-то был единственной связью, которая у нас была, но теперь он идет рука об руку со всем, что у нас есть.

Нарушение невидимого правила, возможно, было не самым мудрым поступком, но мне было все равно.

Может быть, ей тоже было все равно, потому что ее язык высовывается, чтобы облизать губы, прежде чем она прошепчет:

— Пожалуйста…

— Пожалуйста, что? Скажи эти гребаные слова.

— Пожалуйста, наполни меня.

— Чем?

— Своей спермой… Пожалуйста, наполни меня своей спермой.

Я даже не знаю, как, черт возьми, у меня хватает присутствия духа, чтобы освободить свой член. Все, что я могу уловить, это ее хныканье, когда я врываюсь в ее влажный жар. Она промокла насквозь, но выражение ее лица искажается, когда я вхожу до конца. Мне нравится, когда я причиняю ей боль. Ее тело естественным образом подчиняется моему, и она издает эти тихие звуки, которые делают меня тверже. Ее выражения благоговения и боли, которыми я не могу насытиться.

Потому что именно в этом все дело.

В ней.

Возможно, все началось с моих извращенных желаний, но вскоре они смешались с ее собственными фантазиями, и теперь мы просто две испорченные души, питающиеся порочностью друг друга.

Мы два монстра, которые заключили мир с тьмой.

Животный стон вырывается из меня, когда я толкаюсь в нее.

— Умоляй, Наоми. Умоляй меня о большем.

— Пожалуйста… дай мне кончить. Пожалуйста… — Она напрягается, стонет, и ее хриплый голос — самая сексуальная вещь, которую я когда-либо слышал.

— Сильнее?

— Да… да… да… сделай мне больно…трахни меня…

— Грубее?

— Да!

— Вот так? — Я отстраняюсь почти до упора, затем толкаюсь обратно, в то время как мой палец с силой входит в ее задницу.

Она кричит от оргазма, когда ее влагалище душит меня.

— Да… да… пожалуйста… пожалуйста… еще!

— Ты хочешь, чтобы я тоже проник в эту узкую дырочку, моя грязная шлюха? Хочешь, я растяну ее, чтобы оказаться там первым?

— Пожалуйста!

Я не думал, что мне когда-нибудь понравится слышать, как она говорит "да" или умоляет меня быть грубым, непримиримой стороне, но мой член утолщается внутри нее. Один звук ее голоса — это афродизиак, созданный для меня.

Только я.

Я смазываю другой палец ее соком и вонзаю его в ее тугую дырочку. Она отрывается от пола, ее спина выгибается дугой, но она совершенно беспомощна, когда переживает свой оргазм.

Ее задняя дырочка сжимается вокруг моих пальцев, тугое кольцо нервов поглощает меня.

— Я не могу… Пожалуйста… — всхлипывает она. — Ты слишком большой в моей киске… Я не могу поместить тебя туда…

Я отпускаю ее запястья, и она падает на локти, но вместо того, чтобы попытаться убежать, она, спотыкаясь, возвращается на прежнее место.

Мой голос становится громче, и я чувствую, как она дрожит, когда я говорю.

— Ты думаешь, мне, блядь, не все равно?

Как будто это возможно, и ее влагалище, и задница сжимаются вокруг меня, и я использую шанс, чтобы ввести третий палец, на этот раз медленнее, смазывая ее ее собственными соками.

Крик Наоми — это крик одновременно удовольствия и боли, когда слезы градом катятся по ее щекам.

— Ты чувствуешь, как я растягиваю тебя, чтобы ты мог взять мой член?

Она опускает голову, но я хватаю ее за волосы, пальцы впиваются в ее кожу головы, когда я вытаскиваю из нее свои пальцы и член.

— Посмотри, как я владею каждой гребаной дыркой, которую ты можешь предложить.

Слезы наполняют ее глаза, но выражение полного экстаза охватывает ее черты, когда я врываюсь в ее тугую дырочку.

— О, черт… — Я прикусываю нижнюю губу, когда мои яйца ударяются о ее ягодицы.

Наоми издает пронзительный крик, от которого у меня чуть не лопаются барабанные перепонки. Ее лицо раскраснелось, а слезы омывают ее несчастное выражение.

Я останавливаюсь на секунду, когда ее напряженные мышцы спины растягиваются вокруг меня.

— Не… останавливайся. — Она задыхается, затем выпаливает: — Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся!

— Я и не планировала.

Что-то похожее на облегчение появляется на ее лице, прежде чем она всхлипывает.

— Трахни меня…трахни меня сильнее, Себастьян.

Ей не нужно просить меня дважды.

Я врываюсь в нее с таким безумием, какого никогда раньше не испытывал. Тот, где есть только я и она. Мне плевать, будет ли это зверь и игрушка или квотербек и черлидерша.

Все, что мне нужно, это чтобы она душила меня, плакала, умоляла о большем.

А потом умоляла меня остановиться.

А потом снова умоляла о большем.

Мои яйца ударяются о ее упругую задницу с каждым толчком, заставляя ее кричать, пока ее голос не охрипнет. Мое глубокое, гортанное рычание наполняет воздух, когда я кончаю в нее. Я даже не думаю об этом, когда эякулирую полностью, наполняя ее своей спермой, пока она не замычит, от удовольствия или боли, я понятия не имею.

Однако одно можно сказать наверняка. Сегодня вечером мы разрушили что-то вроде стеклянной стены между нами. Возможно, раньше это было невидимо, но оно всегда было здесь, не давая нам зайти слишком глубоко.

Теперь нас ничто не остановит.

Даже мы сами.

Так напряженно, а потом происходит то, что, черт возьми, только что произошло.

Несколько недель назад я бы и мечтать не могла, что нечто подобное станет моей реальностью. Что я достигну того уровня разврата, который я видела только в настоящих криминальных сериалах. Но это совсем другое дело. То, что есть у нас с Себастьяном, более опасно, чем некоторые серийные убийцы с отклоняющимся сексуальным поведением. Мы не фантазируем о том, как причиняем боль людям; он фантазирует о том, как причиняет боль мне, а я фантазирую о том, как он причиняет мне боль и я становлюсь предметом его грубых желаний.

Хотя, наверное, все не так просто, не так ли?

Потому что, какими бы извращенными мы ни стали, мы все равно жаждем большего. Я знаю, что это так. К черту Акиру и всех, кто осуждает меня за мои фантазии, которые я не использую, чтобы кому-то навредить.

После того, как наше дыхание выровняется, я хорошо подготовлена к тому, что Себастьян оставит меня на полу и никогда не повернет назад. Это его образ действий, и использование имен этого не изменит. По крайней мере, я так думала. Когда я пытаюсь встать и умолять Люси отвезти меня домой, сильные руки обхватывают меня, удерживая на месте. Я вздрагиваю, тихий вздох срывается с моих губ, когда я хватаюсь за сильные плечи Себастьяна, чтобы сохранить равновесие. Он опускает меня так, что мы оба лежим на маленьком коврике, который едва помещается для нас обоих. Он притягивает меня ближе, так что я лежу у него на груди, и его ровное сердцебиение прямо у меня под ухом. Даже его пульс такой же сильный, как и он сам. Устойчивый, мощный и манящий. Подушечки его пальцев гладят мою лопатку в устойчивом ритме. Я мельком вижу нас в зеркале на другом конце комнаты. Этот образ отличается от того, когда он грубо и не сдерживаясь брал меня за задницу.

Мы голые после того, как он раздел нас обоих ранее. Наша разбросанная одежда беспорядочно валяется на полу. Но это последнее, на чем я сосредотачиваюсь, когда его сильное тело обвивается вокруг меня. Его нога перекинута через мою, как будто он запрещает мне бежать.

Или, может быть, он ищет моей близости. Но это не имеет смысла. Зачем ему это, если наша договоренность была ясной и прямой с самого начала?

Мы используем друг друга, и это все, верно?

Он действительно преследует меня потом, но это только после того, как он провел некоторое время вдали от меня. Будь то полчаса или даже несколько минут. Между нами всегда должно быть какое-то расстояние, чтобы зверь мог превратиться в человека, которого я знаю. Звездный квотербек с фан-страничкой, которая поклоняется ему и даже знает его утренний распорядок. Не то чтобы я преследовала его в социальных сетях или что-то в этом роде.

Я не настолько отчаялась.

О, заткнись, Наоми.

В любом случае, суть в том, что это первый раз, когда Себастьян остался со мной после того, как закончил. Может быть, он все еще зверь.

Может быть, он еще не закончил мучить меня. Хотя обещание еще одного раунда заставляет мое сердце трепетать, я действительно не думаю, что смогу это выдержать. Я уже чувствую боль в своей заднице и даже в своей киске. Мне нужно пойти домой и натереть их маслом.

И да, у меня вроде как целая коллекция таких с тех пор, как этот сумасшедший мудак начал преследовать меня.

— Что ты делаешь? — бормочу я, глядя на его отражение в зеркале.

Себастьян зачарованно водит пальцем взад — вперед по моему плечу, как будто заново изучает что-то о своей анатомии — или моей.

— Что это за вопрос?

— Очень простой. Ты… не должен быть здесь прямо сейчас.

— Тогда где я должен быть?

— Я не знаю… Снаружи?

— Так ты хочешь что-то вроде «бам-бам-спасибо-мэм»?

— Это не то, что я имела в виду.

Его пальцы ползут вверх по моему плечу к ключице, пока он не обхватывает ими мое горло. Захват не жесткий, но угроза есть. Даже едва заметное понижение его голоса свидетельствует о его настроении.

— Уйду я или останусь, решать только мне, так как насчет того, чтобы ты привыкла к этому, малышка?

Он называет меня малышкой, так что сейчас он не может быть в своем зверином режиме.

— И как я должна это воспринять? — Я насмехаюсь.

— Как хорошая девочка.

— Не называй меня так.

— Ты предпочитаешь, чтобы тебя называли хорошей шлюхой?

— Прекрати. — Мои щеки горят. — Мне не нравится, когда меня называют шлюхой за пределами…ты знаешь.

— Это я действительно знаю.

Он ослабляет хватку, но не отпускает меня, пока нащупывает пульс.

— Как ты узнал?

— Мы были вместе достаточно долго, чтобы я мог читать язык твоего тела. Это первое, что я замечаю в людях.

— Почему?

— Хм. — Его голос рассеянный, кажется, он глубоко задумался. — Я думаю, это потому, что меня учили помнить о том, какой образ я проецирую на мир.

— И это дало тебе возможность узнать о языке тела людей?

— Да

— Просто так?

— Просто так. Ты была бы удивлена, узнав, как много люди рассказывают о себе простым жестом. Потирание носа, потные руки, ерзание или даже слишком долгий взгляд на человека дают мне представление об их душевном состоянии.

— Только намек? Почему не всю картину целиком?

— Потому что этого никогда не бывает достаточно. Их одежда, осанка и манера говорить — вот что дополняет его. Обычно одной встречи достаточно, чтобы определить, является ли этот человек другом или врагом.

— К какой категории я принадлежу? — Я дразню.

Однако выражение лица Себастьяна ничего не выражает. Только его нахмуренный лоб указывает на то, что я предполагаю как замешательство. Или, может быть, это недовольство.

— Ни то, ни другое, — тихо говорит он.

— Я думала, что это единственные категории, которые у тебя есть. Есть ли другие, о которых я должна знать?

— Пока нет.

— Да ладно, это нечестно.

— Никогда не утверждал, принадлежность к этой нейротипичной категории.

— Потому что ты читаешь людей?

— Потому что я тактично избегаю плохих людей.

— Разве ты сам не плохой?

— Зависит от обстоятельств.

— Например?

— Например, когда нахожусь под угрозой.

— Учитывая твои избирательные навыки, ты сможешь предотвратить опасность. Тебе следует стать детективом.

— Долгие часы работы за минимальную зарплату? Нет, спасибо.

— Я вижу, ты тоже жадный.

— Я не жадный. Я просто осознаю свою ценность. Было бы оскорблением для моего IQ следовать карьере, которая никуда меня не приведет.

— Значит, помощь людям в достижении справедливости ни к чему не приведет?

— Зависит от твоего определения справедливости.

— Их больше одного?

— Конечно. О чем ты думаешь, когда на ум приходит слово ”справедливость"?

— Что люди должны заплатить за то, что они сделали.

— Это просто упрощение.

Я ударила его по плечу.

— И каков твой не упрощенный взгляд?

— Правосудие — это система, созданная для того, чтобы власть имущие могли безнаказанно совершать свои проступки под покровом праведности. Они узаконили свои варварские обычаи и приняли законы, чтобы защитить себя от наивных дураков, которые все еще думают, что добро всегда победит. Как и во всех системах, правосудие ежедневно искажается, так что истина искажается, а невиновных ошибочно обвиняют только по той причине, что они являются удобным козлом отпущения для людей, которые отдают приказы.

— Вау. Это такой циничный взгляд на мир.

Он приподнимает бровь, на его губах появляется легкая улыбка.

— Ты, как никто другой, должна это понимать, поскольку ты ко всему относишься с сарказмом.

— Сарказм не делает меня циником.

— С твоим мрачным чувством юмора, это так и есть.

— У меня нет мрачного чувства юмора.

Он поднимает руку и показывает ее мне.

— Видишь это?

Я хмурюсь.

— Что?

— Чернота, покрывающая мои руки, когда я случайно касаюсь твоего юмора.

— Не смешно. — Я борюсь с улыбкой, пробегая пальцами по его татуировке. — Что это значит?

— Мой разум — моя единственная клетка.

— Это прекрасно, особенно в сочетании с японским. Кто-нибудь перевел их для тебя?

— Нет.

— Так ты сам перевел это? Это впечатляет. Обычно люди вытатуируют на себе всякие неправильные вещи. Я могу говорить за японский, но я слышала, что это случается и с арабским.

Он приподнимает бровь.

— Я правильно говорю по-японски?

— Совершенно верно. Когда ты их набил?

— Когда мне было восемнадцать.

— Хотела бы я быть достаточно храброй, чтобы тоже что-то набить.

— Мы пойдем вместе и сделаем одинаковые татуировки.

По какой-то причине эта идея не кажется мне такой уж безумной. Я прижимаюсь к нему, и по моей спине пробегает холодок. Он такой теплый, и я имею в виду не только физически.

В нем есть что-то такое, что я постепенно узнаю. У него черно-белый взгляд на мир, но он ведет себя так, как будто он серый. В каком-то смысле он имитирует чувства, которых у него нет, и я нахожу это совершенно очаровательным. Является ли это защитой или механизмом преодоления? Или, может быть, он действительно антисоциальный.

В любом случае, все, чего я хочу, — это узнать о нем побольше, потому что, по-видимому, его образ все это время вводил меня в заблуждение. Когда я снова вздрагиваю, он тянется за своей курткой и набрасывает ее на мою наготу.

— Хотя жаль прятать свои сиськи.

— Ты сексуальный наркоман? — Я шучу.

— Может быть. Кто знает? — Он приподнимает плечо, как будто это обычное явление. — А теперь вернемся к твоему любимому правосудию. Ты все еще веришь в это?

— Ага. Я верю в концепцию, что посеешь, то пожнёшь.

— Разве это не карма?

— Еще одна форма проявления справедливости.

— Почему?

— Почему что?

— Почему ты веришь в справедливость?

Я облизываю губы и чувствую, как мои стены медленно рушатся. Может быть, это из-за того, что наш разговор такой легкий, или из-за того, что я ценю, что он обнимает меня вместо того, чтобы отстраняться от меня слишком далеко.

Во всяком случае, слова покидают меня легче, чем я когда-либо думал.

— Когда я была в детском саду, там была куча белых девочек, которые издевались надо мной. Одна из них сказала, что я желтая, как банан, и часто обзывала меня. Она сказала мне, что ее мама сказала, что ее отец не может найти работу из-за таких желтых людей, как я, которые постоянно приезжают сюда. Из-за постоянных уколов и издевательств я больше не хотела ходить в детский сад, хотя и любила своих воспитателей в детском саду. Я спряталась в своем шкафу и отказалась выходить. Но однажды мама схватила меня за локоть и вытащила оттуда.

— Ты сделала что-то не так, Нао-тян? — спросила она меня, и когда я покачала головой, она сказала:

— Тогда почему ты прячешься, как будто ты это сделала?

Поэтому я объяснила ситуацию большими некрасивыми слезами. Я чувствовала себя такой обиженной, такой жертвой, и это приводило меня в отчаяние. Я думал, что мама разделит мои чувства, но выражение ее лица оставалось суровым, когда она сказала мне:

— Не бойся людей, которые судят тебя из-за цвета твоей кожи или того, откуда ты родом. Посмотри им в глаза и покажи действием, что ты здесь, чтобы остаться. И я это сделала. Я вернулась в детский сад и не поклонилась. Когда они стали порочными, я стала такой же порочной. Вскоре после этого эта девушка и ее друзья потеряли ко мне интерес и перестали меня беспокоить.

Себастьян некоторое время молчит, прежде чем спросить:

— Так вот почему ты веришь в справедливость?

— Это одна из причин. Другая часть заключается в том, что мне нужно, чтобы это было по-настоящему.

— Зачем?

— Затем, чтобы те люди, которые причиняют боль людям слабее их, заплатили. — Мой голос срывается в конце, и это не ускользает от его внимания.

Он смотрит на меня сверху вниз, и я опускаю взгляд, сглатывая.

— Мне было девять, и он был маминым парнем.

Я чувствую, как он напрягается, как его мышцы становятся твердыми, как гранит. Когда он говорит, его голос напряженный и замкнутый:

— Что он сделал?

— Он вошел в мою комнату, когда мама вышла, чтобы сделать какую-то ночную работу. Обычно она не оставляла меня с ним наедине, и раньше он ко мне не приставал. Но я каким-то образом знала, потому что чувствовала себя неуютно рядом с ним. Это было так, как будто он выжидал подходящего момента. За ту ночь. Я помню…просыпаюсь в испуге, как будто мне приснился кошмар, но я не могла его вспомнить. Я вспоминаю, как мое затуманенное зрение медленно привыкало к темноте, к солнечным узорам на моих занавесках, их изгибам и тому, как они казались безголовыми монстрами в темноте. Я никогда не забуду это зрелище, даже двенадцать лет спустя. Я также помню запах алкоголя, резкий для моих ноздрей. Вот почему я не люблю много пить, даже сейчас. Странно, как мозг запоминает подобные вещи, но я не смогла бы стереть их, даже если бы попыталась. Мне потребовалось несколько дезориентированных секунд, чтобы осознать, что на мое маленькое тело навалился тяжелый груз, а руки ощупали мою грудь и меня между ног. Я помню, как мне захотелось блевать, когда уговаривающий голос велел мне молчать, прошептал это своим пахнущим алкоголем дыханием у моего уха. Но потом…Я потеряла счет всему этому. Было темно, слишком темно, и слышались крики. Я думаю, что они были моими, по крайней мере, в какой-то момент. Клянусь, там тоже был красный цвет. Как кровь. Она была липкой и покрывала все мои пальцы и лицо, но я не помню, как она туда попала. Я даже не помню, как упала в обморок.

В следующий раз, когда я проснулась, я была прижат к груди моей мамы, а она тихо плакала в мои волосы. Это был первый и последний раз, когда я видела, как она плачет. Она могущественнее, чем сам мир, моя мама. Она самая сильная женщина, которую я знаю, но она плакала, как ребенок. Я не могла ответить на эти эмоции, потому что горе было не тем, что я чувствовала тогда. Это был гнев. Слепой, уродливый гнев. Я была зла на нее за то, что она оставила меня с ним. Думаю, с тех пор я злюсь на нее за то, что правосудие не свершилось. Она просто разорвала связи с этим подонком, и он должен был жить дальше, как будто он не разрушал мою жизнь. Она позволила ему выйти сухим из воды, чтобы он мог найти других, чтобы охотиться на них.

Жгучие слезы щиплют мои глаза, когда я заканчиваю, и жало причиняет такую же боль, как воспоминания о той ночи. Какими бы туманными они ни были, они все еще там.

— Как его зовут? — наконец спрашивает он.

— Почему ты спрашиваешь?

— Отвечай на вопрос.

— Сэм.

— Сэм?

— Миллер. Сэм Миллер.

Он кивает, как будто удовлетворен, но ничего не говорит, его взгляд блуждает где-то в другом месте.

— Зачем ты хочешь знать его имя?

— Просто любопытно.

— Это все, что ты можешь сказать после того, что я тебе только что рассказала?

Он глубоко дышит в течение нескольких ударов.

— Я понял, почему тебе нравится быть моей добычей.

— Ты считаешь меня развратной, не так ли?

— Я думаю, ты храбрая.

— Как может быть храброй та, кто наслаждается повторением своей детской травмы?

— Это не повторение, которое тебе нравится.

— Очевидно, что да.

— Нет. Тебе нравится знать, что ты можешь покончить с этим в любое время. Ты смелая, чтобы признать, чего ты хочешь, сохраняя при этом контроль над ситуацией. Так что, в некотором смысле, тебе нравится обладать силой, которой тебе тогда не посчастливилось обладать.

Мои губы приоткрываются.

— Ты… используешь на мне свою технику чтения людей?

— Я всегда так делал, Цундэрэ.

Я прочищаю горло.

— Давай притворимся, что то, что ты говоришь, правда…

— Не нужно притворяться. Мы с тобой знаем, что это так.

— Отлично. Давайте рассмотрим это с этой точки зрения. Если я наслаждаюсь этим ради контроля, то почему это нравится тебе?

— Для доминирования.

— Но я могу покончить с этим в любое время.

— Но ты этого не делаешь.

— Я могла бы.

— Но ты бы этого не сделала.

— Откуда ты это знаешь?

— Ты зависима от этого так же сильно, как и я. Тебе нравится, когда тебя жестко трахают, пока твой голос не становится грубым, и ты рыдаешь во время своего десятого оргазма.

Навязчивая

Насмешливая.

Красная ночь сделала меня той, кто я есть, нравится мне это признавать или нет. Это заставило меня бояться людей, привязанности, подпускать кого-то близко. И самое главное, это заставило меня отдалиться от единственной семьи, которая у меня есть. Моя мама.

Себастьян остается спокойным, даже когда его палец гладит мое горло.

Я шмыгаю носом, ожидая долгих ударов и ничего не получая. Не слишком ли много я разгласила? Должна ли я как-то вернуть это обратно?

— Это… все еще означает, что я могла бы использовать слова.

— Ты этого не сделаешь, потому что знаешь, что это разрушит нашу связь.

— И позвольте мне угадать. Тебе нравится такой тип доминирования?

— Кроме того, где я бросаю тебя на землю и втыкаю член в ближайший предмет, да. Но это еще не все.

— Твоя потребность в насилии?

Он кивает.

— У меня это было с тех пор, как я был единственным выжившим в аварии, которая унесла моих родителей.

— Мне жаль.

— Я сказал тебе перестать извиняться за то, к чему ты не

имел отношения.

— Это в моей натуре. Мы не можем все быть такими бесчувственными склепами, как ты, который чувствует только тогда, когда речь идет о насилии.

— В том-то и дело. — Он как-то странно смотрит на меня. — Мое стремление к насилию стало менее важным после тебя.

Вам знакомо это чувство, когда вы так взволнованы, что не можете усидеть на месте?

Когда ваши пальцы продолжают сжиматься и разжиматься, чтобы что-то сделать, и вас тошнит от силы этих эмоций?

Это я прямо сейчас.

Я перепрыгиваю через ступеньки, спускаясь вниз. Я напеваю мелодию из рок-песни, которую первым делом включила сегодня утром, пока собиралась.

Сегодня я оставила наушники в своей комнате и даже надела короткое платье в розовую и белую полоску. Мама сшила мне это платье на день рождения два года назад, и я никогда его не надевала. Я даже разозлилась, что она могла подумать, что я ценю что-то такое веселое.

Сегодня я в настроении для яркости. Для… счастья, я думаю.

После прошлой ночи нет других слов, чтобы описать то, что я чувствую прямо сейчас. Я не только поговорила по душам с Себастьяном, но и разорвала швы и позволила тяжести упасть с моей груди впервые с той красной ночи. Психотерапевты не в счет. Они думали, что мои негативные эмоции по отношению к матери были ядовитыми. Что я разрушаю отношения матери и дочери, которые у нас могли бы быть. Они втайне осуждали меня за это, и я втайне видела отражение своей мамы на их лицах.

Себастьян, однако, этого не сделал. Он не назвал меня уродом или иррациональной.

Он понял.

И не только это, но и то, что он рассказал мне о себе. Вместо того, чтобы вернуться на вечеринку, мы продолжали разговаривать. Обо мне, о моем отце и о том, как я наняла частного детектива, чтобы найти его только для того, чтобы он мог сказать мне, что он, скорее всего, мертв. И Себастьян рассказал мне о своем дяде и о том, как они борются за власть против его бабушки и дедушки.

Натаниэль Уивер заинтриговал меня с тех пор, как я встретила его в тот раз. Он не только хладнокровен и собран, но и, кажется, единственный человек, которого Себастьян уважает настолько, чтобы удерживать на высоком пьедестале.

Я говорю "уважение", потому что не думаю, что он способен на заботу. По крайней мере, не в традиционном смысле этого слова. Но даже это не мешает мне праздновать тот факт, что я чувствую себя с ним более эмоционально близкой, чем с кем-либо еще до этого.

Даже Люси не знает о том, насколько глубоко я запуталась. Она знает о моих "папиных проблемах", но на самом деле не о моих "маминых". Она всегда смотрит на маму снизу вверх и говорит, что она сильная, независимая женщина, которой она стремится однажды стать.

Вернувшись вчера вечером домой, я была в таком чудесном настроении, что тоже села и написала письмо. На этот раз я отправила его.

Дорогой Акира,

я знаю, ты сказал, что не хочешь слушать мое нытье или разговоры о моих проблемах, но ты собираешься это сделать. Смирись с этим или перестань мне писать. Но даже если ты это сделаешь, это не значит, что ты избавишься от меня. На случай, если ты не заметил, ты вроде как застрял со мной и моими выходками. Еще раз, смирись с этим, ты, сварливый мудак.

Ты сказал, что я просто человек, который притворяется, что его жизнь тяжелая, и что я больше ною, чем действую. Может, ты и прав, но пошел ты, Акира.

Пошел ты на хуй за то, что осуждаешь меня и стыдишь меня, потому что это заставляет тебя чувствовать себя хорошо. Ты полиция нравственности? Или ты просто боишься попробовать свой собственный излом? И не говори мне, что у тебя их нет, потому что ты однажды упомянул, что играешь в порно, а это слишком специфично, чтобы не быть фетишем. Но вместо того, чтобы найти кого-то, кто получает удовольствие от того же, ты, вероятно, дрочишь только на постановочное порно.

Пошел ты на хуй за то, что намекаешь, что я жалкая и больная только потому, что я пошла за тем, чего хочу.

Пошел ты на хуй за то, что считаешь неправильным все, что делают двое взрослых людей по обоюдному согласию, когда у тебя все в порядке с головой.

Потому что знаешь что? Я достаточно храбра, чтобы отстаивать то, чего я хочу. Вместо того, чтобы убежать, я ворвалась в самую гущу страшного шторма и приняла его. А что сделал ты?

Помимо того, что ты прячешься за своей ручкой и тычешь в меня пальцем, чтобы повысить свою грандиозную самооценку.

Знаешь что? Эта твоя самооценка просто завышена, точно так же, как и мысль о том, что у тебя действительно есть какой-то моральный компас.

И нет, Акира, у меня нет такого компаса, когда дело доходит до моих нужд. И человек, которого ты описал как такого же извращенца, как и я, — это единственный человек, который не осуждал меня.

В отличие от тебя, придурок.

Иди, повесь талисман. Он тебе понадобится, когда Юки-Онна ночью ворвется в твое окно.

Полная противоположность любви,

Наоми

***

Он, вероятно, пришлет язвительный ответ, но на данный момент мне было все равно. Я не позволю Акире или кому-либо еще говорить мне, что я делаю что-то не так. Не после того, что произошло прошлой ночью между мной и Себастьяном.

И дело не только в том, что я сегодня забавно хожу, несмотря на количество масел, которыми я натерла на себя, или на часы, проведенные в ванне.

Дело не в том, насколько я полностью удовлетворена, как физически, так и морально.

Это тот факт, что между нами был построен мост. Раньше мы могли быть только зверем и добычей.

Теперь все по-другому.

Теперь между нами расцвела новая эмоция, и я твердо намерена исследовать ее. Это одна из причин, почему я проснулась в отличном настроении.

Все, чего я хочу, — это пойти в школу и увидеть его лицо.

Может быть, поцеловать его.

Может быть, посмотреть, как он тренируется.

Может быть, спровоцировать его, чтобы он погнался за мной.

Мой дикий ход мыслей рассеивается, когда из гостиной доносятся звуки спора.

Мама что-то быстро говорит, когда два мужских голоса пытаются ее прервать. Обычно я и глазом не моргнул бы, услышав шум людей в доме, так как она постоянно приводит своих сотрудников на встречи.

Тот факт, что все они говорят по-японски, заставляет меня остановиться.

— Я сказала ”нет". — Мамин голос жесткий — то есть более жесткий, чем обычно, — и я чувствую, как ее гнев поднимается на поверхность.

— У вас нет выбора, Сато-сан, — говорит мужчина с намеком на мольбу.

— Никогда не было, если уж на то пошло, — говорит другой, и спокойствие в его тоне каким-то образом вызывает появление острых иголок у основания моей шеи.

— Убирайтесь из моего дома, — кричит мама. — Вы оба, вон!

— Ты совершаешь серьезную ошибку, как и двадцать два года назад, — говорит первый.

— Будьте рациональны, Сато-сан.

— Я потеряла эту часть себя в тот день, когда оставила эту

фамилию. Теперь я Честер, и я не позволю запугать себя ни тебе, ни ему. Скажи ему, что дни, когда я убегала, прошли. Ты меня слышишь? С ними покончено.

— Это не очень мудро, Сато-сан, — подчеркивает второй мужчина.

— Она сказала, что ее фамилия Честер.

Я выхожу из тени, мои кулаки сжаты по бокам. У нас с мамой есть свои разногласия, но я бы избила любого, кто издевается над ней, до чертиков.

Не то чтобы я думала, что кто-то способен запугать мою маму, которая всегда была выше жизни и такой же пугающей.

Три пары глаз скользят по мне. Мама в бешенстве. У этих двух мужчин в лучшем случае созерцательный характер. Один невысокий и постарше, ему около тридцати пяти. Другой выше, стройнее и выглядит намного моложе, вероятно, примерно моего возраста. Оба мужчины — азиаты, одеты в темные костюмы с белой рубашкой и без галстуков. У того, что повыше, черные серьги-пуговицы, а из-за воротника сбоку на шее выглядывает что-то похожее на татуировку в виде змеи. Его внешность сдержанна, как у какого-нибудь умного бухгалтера, который каким-то образом оказывается серийным убийцей. Меня пробирает дрожь от того, как он смотрит на меня с намерением, способным разбить камни. Его взгляд острее, чем у другого, у которого круглое лицо и мягкий взгляд.

Я придвигаюсь ближе к маме, так что мы обе смотрим на них, и шепчу:

— Кто эти люди?

— Тебе не о ком беспокоиться, — говорит она по-английски, затем переходит на японский.

— Уходит прямо сейчас, или я позвоню 911.

— Если бы ты могла, ты бы уже это сделала, — отвечает коротышка на том же языке.

— Я позвоню им, если вы не оставите нас в покое, — говорю я по-японски, направляя на них свой телефон, как будто это какое-то оружие.

Тот, что повыше, улыбается, но в лучшем случае хищно. Или, может быть, это забавляет. Я не уверена, с какой стороны прочесть блеск в его глазах.

Он протягивает мне руку.

— Меня зовут Рен. Рад познакомиться с тобой, Хито.

Мама встает передо мной, как мама-медведица, готовая зарубить суку. Ее слова звучат хрипло и глубоко.

— Уходите. Сейчас же.

— Ты совершаешь серьезную ошибку, — говорит ей тот, что пониже ростом.

Высокий, Рен, заглядывает через маму, что нетрудно, поскольку она невысокая, и улыбается мне. Меня снова охватывает чувство, что я стал мишенью.

— Мы еще встретимся… Наоми-сан.

Мама выглядит готовой схватить биту — или, еще лучше, пистолет — и пристрелить их, но они кланяются, прекрасно демонстрируя японские манеры, а затем вальсируют за дверью.

Ни мама, ни я не кланяемся в ответ, что считается невежливым. Наши ноги остаются прикованными к месту, пока мы наблюдаем за входной дверью, пока их машина, черный фургон, не выезжает из дома.

Стоп.

Черный фургон?

Образы фургона, который преследовал меня несколько недель назад, снова всплывают в моем сознании, но я быстро прогоняю их прочь. Я снова выдумываю истории, а это никогда не бывает хорошо.

Мамина поза немного расслабляется, но она не теряет острого взгляда своих темных глаз и не перестает хрипло дышать сквозь зубы.

Это первый раз, когда я вижу ее вне себя после красной ночи. Она всегда вела себя хладнокровно и собранно, и я действительно начал сомневаться, есть ли у нее сердце или в какой-то момент оно было заменено льдом.

— Кто были эти люди, мама?

— Никто.

— Они явно были кем-то. Они из твоего прошлого?

Ее взгляд устремляется в мою сторону, и ее зрачки так расширены, как будто она под действием наркотиков.

— Почему ты так говоришь?

— Они называли тебя твоей старой фамилией.

— Верно.

— Какая еще может быть причина для того, чтобы я так говорила?

— Это пустяки.

— Очевидно, что-то происходит. Почему Рен сказал ‘рад познакомиться с тобой, Хито’? У меня есть другое имя?

Она поджимает губы.

— Твое единственное имя — Наоми Честер. Это все, что тебе нужно знать. И сотри имя этого ублюдка из своей памяти. Ты не встречала Рена.

— Но…

— Иди в школу, Нао. Ты опоздаешь.

Я хочу спорить и злиться. Я хочу потребовать, чтобы я была в курсе событий, происходящих в нашей жизни, но усталый взгляд на ее лице останавливает меня. Мешки под глазами залегли под темными кругами, а лицо приобрело бледно-белый оттенок.

Так продолжается уже несколько недель. Она вообще нормально спит?

Я должна позже купить ей одно из тех снотворных в аптеке.

Хотя я не хочу раздувать из этого проблему, я также не могу притворяться, что ничего не произошло.

— Я больше не маленькая девочка, мама. Я чувствую, когда что-то не так, что хорошо было бы, если ты это ни скрывала. Так что вместо того, чтобы держать меня в неведении, как насчет того, чтобы просто… поговорить со мной?

Выражение ее лица немного смягчается, голос становится мягче, тише.

— А как насчет тебя?

— Я?

— Ты поговоришь со мной, Нао-тян?

— О чем?

— О том, почему ты больше не смотришь мне в глаза больше секунды и как ты больше не целуешь меня на ночь.

— Я не маленькая девочка.

— Я вижу это. Она слегка улыбается.

— У тебя даже есть парень.

— Себастьян не мой парень.

— Так вот почему ты целуешься, когда думаешь, что я не смотрю?

Мои щеки пылают, когда воспоминания о том, что мы сделали, возвращаются.

— Ты это видела?

Она кивает.

— Похоже, он хорошо целуется.

— Мама!

— Хорошо… хорошо. Я не буду дразнить тебя по поводу твоего первого парня.

— У меня был Барри из средней школы.

— Тот, которого ты бросила, потому что ему не нравились аниме и манга?

— Барри высмеял меня за то, что я читала мангу.

— Себастьян так не думает?

— Нет. — Я пинаю воображаемый камень. — Он… даже думает, что мои эскизы классные.

— Это потому, что у него хороший вкус.

— Спасибо, — неловко говорю я, опуская голову и направляясь к двери.

— Нао-тян? — зовет она меня ласковым тоном, которого не использовала с тех пор, как я была маленьким.

Я смотрю на нее через плечо.

— Да?

— Приходи домой пораньше. Мне нужно тебе кое-что сказать.

Я замираю от уязвимости в ее голосе и от того, как она хватает пачку сигарет и теребит ее пальцами, но потом я шепчу:

— Хорошо.

Я давно хотела, чтобы она поговорила со мной, но почему у меня такое чувство, что это может быть не то, на что я рассчитывала?

Вообще.

Я все еще думаю о странной встрече с этими двумя мужчинами во время моих утренних занятий. Об этом невозможно не думать, учитывая все факты, которые выстраиваются в ряд.

Они знали старое мамину фамилию.

Они японцы.

Они ездят на черном фургоне.

О, и один из них был так рад познакомиться со мной, что назвал меня совсем другим именем.

Я надеюсь, что у меня просто паранойя и что бы ни сказала мне мама, это не имеет к ним никакого отношения.

В тот момент, когда я отбрасываю любые мысли о них, они врываются обратно. Особенно Рен.

В Рене что-то есть.

Но что?

— Нао! Ты слушаешь? — Люси машет рукой перед моим лицом.

— О, извини. — Я морщусь, запихивая книги в сумку после ухода профессора.

Я готова пойти на ланч и раствориться в Себастьяне.

— Что ты сказала?

Люси закатывает глаза.

— Я спрашивала, не была ли ты слишком занята сексом, чтобы ответить на мое сообщение.

— Люси! — Я бросаю взгляд на наше окружение, прежде чем пробормотать: — Кто вообще теперь говорит «секс»?

— Я говорю. Кроме того, все знают, что вы с Себастьяном… одно целое.

— Мы не вещь.

— Тогда кто вы?

Я взвешиваю свои слова, когда мы выходим из лекционного зала. Действительно, кто мы такие? Мама назвала его моим парнем, а Люси намекнула, что между нами что-то есть. Это то, что мы есть? Парочка?

Возможно, мы и не начали бы при традиционных обстоятельствах, но мы начали. Мы… там. Или здесь, или еще где-нибудь. Наши отношения больше не только сексуальные. Может быть, это никогда не было только сексуальным с самого начала.

— Мы — это только мы, — говорю я Люси с улыбкой.

— Нао… — она замолкает, затем прочищает горло. — Может быть, тебе не стоит чувствовать себя слишком комфортно в компании Себастьяна.

— Почему?

— Ну… он Уивер и квотербек, и все это требует внимания.

— Я в порядке.

Пока что.

— Ты уверена? Потому что он популярен и находится в центре внимания, что ты так ненавидишь.

— О, да ладно, Люси. Избавь меня от лицемерия. Я ненавижу Рейну и ее дрянных девчонок, но я не просила тебя чувствовать себя некомфортно в их компании. Я никогда не ныла о том, что ты проводишь большую часть своего времени в ее доме, играя в переодевания и поклоняясь богине красоты, чтобы сохранить тебя вечно молодой. Я уважала твой выбор, поэтому, пожалуйста, уважайте мой.

— Ты права. — Она сглатывает. — Я перешла все границы. Мне очень жаль.

— Все в порядке. Я не хотела быть стервозной.

— Я просто беспокоюсь о тебе, Нао. Я никогда раньше не видела тебя такой потерянной в мужчинах. Я думала, что это была просто влюбленность, но это превращается во что-то гораздо более глубокое.

— Не волнуйся, это просто влюбленность.

С развратным сексом. Но я избавляю Люси от подробностей.

Мой телефон вибрирует, и я улыбаюсь, когда вижу его имя.

Себастьян: Я опаздываю из-за тренера. Подожди меня, прежде чем начнешь есть.

Себастьян: У меня есть кое-что для тебя.

Он прикрепляет фотографию своей жилистой руки, держащей бутылку яблочного сока.

Я ухмыляюсь, как идиотка, пока печатаю.

Наоми: Сегодня утром я пила сок.

Себастьян: Не с моим вкусом. Подготовь этот рот для меня.

Наоми: Прекрати это.

Себастьян: Я говорила о соке. Куда делись твои мысли, малышка?

Мои щеки загораются, когда я засовываю телефон обратно в карман и слушаю, как Люси говорит о наших предстоящих экзаменах. В эту пятницу "Блэк Девилз" все еще предстоит важная игра, так что мы потеряем целый вечер — и дни, предшествующие ему. Насмешки и стоны эхом разносятся в воздухе, когда мы с Люси подходим к столу, за которым сидят команда поддержки и футболисты. Я предполагаю, что это больше касается меня, чем мою лучшую подругу, которая неловко садится.

Я тоже присоединяюсь к ней, делая вид, что не замечаю враждебности, и прижимаю сумку к себе.

Они не были бы так очевидны, если бы Себастьян сажал меня к себе на колени. Люси сказала, что всякий раз, когда кто-то нападает на меня, он сводит их с ума взглядом из-за моей спины, и этого достаточно, чтобы они заткнулись.

Ну, по крайней мере, большинство из них. Брианна, Рейна и Оуэн — мошенники.

Прескотт тоже, хотя он не такой разговорчивый, как остальные.

Теперь, когда Себастьян на встрече со своим тренером, я осталась совсем одина на поле боя. Не то чтобы я нуждалась в его защите, учитывая, что у меня все было хорошо до его появления, но приятно не находиться в состоянии постоянной войны со всем миром.

Брианна все такая же противная, как всегда, но все остальные — нет. Как будто они наконец-то приняли меня, и в результате я уже не был таким ядовитым или саркастичным, как раньше.

Кроме того, сегодня у меня хорошее настроение, и никто его не испортит.

— Эм, прошу прощения? — Брианна постукивает своими блестящими ногтями по столу передо мной.

— Чему я обязана таким удовольствием, Пчелка? — Я издеваюсь.

— Я Бри! — визжит она, вены на ее красной шее напрягаются, кажется, вот-вот лопнут. — И твоей заднице здесь не рады, ты, шлюха.

Я оглядываю стол, делая вид, что что-то ищу.

— Я нигде здесь не вижу твоего имени, так что я могу отсиживать свою задницу где захочу.

— Ты, должно быть, думаешь, что ты такая только потому, что Себастьян посмотрел в твою дрянную сторону. Сука.

— Бри, — зовет Рейна, поглаживая круги на висках. В последнее время она молчалива, почти кротка, больше не мучает меня, как будто это ее любимый вид спорта.

— Я устала играть, Рей. Пришло время этой гребаной сучке узнать свое место.

— Это продолжается уже достаточно долго, — говорит Джош с полным ртом картофеля фри.

Я смотрю на всех присутствующих за столом. Некоторые хихикают, другие ухмыляются, а большинство толкают друг друга локтями и что-то бормочут себе под нос. Как будто они все замешаны в шутке, в которую я не посвящен. Я пристально смотрю на Рейну, потому что, когда Себастьян исчез из поля зрения, именно она принимает решения.

— Что происходит?

— Сюда. — Брианна снова постукивает своим длинным пальцем передо мной. — Игра окончена, Наоми.

— Бри. — Прескотт качает головой, глядя на нее, и губы Люси приоткрываются в чистом шоке.

— Кто-нибудь собирается сказать мне, что происходит?

Я не узнаю испуганный тон в своем голосе или предчувствие чего-то ужасного, несущегося в мою сторону.

Пронзительный смех Брианны эхом разносится вокруг нас, и по какой-то причине мои конечности замирают.

— Ты действительно думала, что Себастьян заинтересуется такой незначительной, как ты, просто так? Неужели ты настолько глупа, чтобы поверить, что это возможно? Единственная причина, по которой он когда-либо обращался к тебе, это то, что мы заставили его трахнуть тебя, взять твою визитную карточку и устроить из этого шоу. Но ты пошла напролом и купилась на пари, как глупая маленькая сучка, которой ты и являешься.

На секунду я так ошеломлена, что не могу вымолвить ни слова. У меня такое чувство, что уши закрываются, а грохот вокруг меня, кажется, доносится из-под воды.

Что-то не так. Я. Я чувствую себя совершенно не в своей тарелке. Как будто я заморожена, и нет ничего, что могло бы разморозить меня или даже позволить мне двигаться.

— О-о. — Кто-то смеется, и, хоть убей, я не могу понять, кто именно. — Она сломлена.

Смешки и смех становятся громче, и все, что я могу делать, это сидеть там, тупо глядя перед собой.

На Рейну.

— Это неправда, — бормочу я.

Где-то глубоко внутри себя я знаю, что это так. Все имеет смысл. То, как он настойчиво ухаживал за мной. То, как он вошел в мою жизнь и отказывался уходить, как бы я ни пыталась его выгнать.

— О, это правда. — Джош облизывает верхнюю губу. — Это должен был быть я, а не он. Давай, Рей, пусть на этот раз это буду я.

— Скажи что-нибудь, — шепчу я Рейне. — Скажи, что это неправда.

Она вздыхает, уронив руки на стол.

— Ты действительно в это веришь?

Нет. Нет, я не верю.

Но если она это скажет, то конкурировать будет не с чем. Это слово Рейны против всей их чепухи.

Конечно, существует альтернативная реальность, где все это — неприятная шутка. Ты здесь единственная неприятная шутка, Наоми.

— Было так мило наблюдать, как ты ведешь себя как влюбленный щенок, когда мы все знали, что Себастьян играет с тобой. — Брианна смеется.

— Разве она не выглядела совершенной дурой?

Многие соглашаются и смеются, некоторые указывают на меня пальцами, когда раздается шепот.

— Что за шутка.

— Посмотри на нее. Она все еще сломлена.

— Кто-нибудь, позовите доктора.

— Даже ее подруга знала…

Я бросаю взгляд в сторону и вижу, что Люси уставилась на свои колени, быстро застегивая и расстегивая сумку. Ее лицо красное, веснушки темные, а губы поджаты. Слезы, которые я никогда не хотела проливать перед этими придурками, наполняют мои веки. Когда я говорю, мой голос такой низкий и полный боли, как будто он исходит из темного угла, о существовании которого я и не подозревал.

— Ты знала?

Она медленно смотрит на меня со слезами, прилипшими к ее ресницам. — Дело не в этом, я…

— Ты знала.

Это не вопрос, а простая констатация фактов, судя по тому, как она хмурит брови и морщит нос. Девушка, которую я называла своей лучшей подругой, была хорошо осведомлена об игре, затеянной против меня, и ничего не сказала.

Я, пошатываясь, встаю и хватаю свою сумку негнущимися пальцами. Моя рука кажется такой же тяжелой, как мой язык во рту.

Потребность плакать настолько сильна, что все, что я вижу, — это размытые линии. Все, что я слышу, — это насмешки и шепот, уколы и насмешки. Все, что я чувствую на вкус, — это соленая горечь моих слез. Все, что я чувствую, — это потребность заползти куда-нибудь, где меня никто не увидит, и выплакать свое сердце.

На меня падает тень, и мне не нужно оборачиваться, чтобы увидеть, кто это.

Мужчина, которого я считала созданным для меня.

Мужчина, с которым я думала о дурацких отношениях.

Когда факты таковы, он использовал меня, чтобы прогнать свою скуку.

Я верила в порочность, которую он рисовал, и думала, что мы играем во взаимную игру, когда он все это время играл со мной.

Он останавливается на небольшом расстоянии, вероятно, оценивая атмосферу. Но это недостаточно далеко, чтобы перекрыть его запах.

Этого недостаточно, чтобы остановить приступ ярости, которого я никогда раньше не испытывал.

Забудь о красном.

Мое зрение становится чертовски черным.

— Что не так? — медленно спрашивает он.

Я ни о чем не думаю, когда хватаю стакан с водой и выплескиваю его содержимое на него, обливая его лицо и футболку.

Коллективный вздох эхом отдается в группе и в нашем окружении.

Но я не жду, пока они направят свой гнев на меня. Я не жду унижения от того, что я только что узнала, чтобы погрузиться в него еще глубже.

Высоко подняв голову, я сдерживаю слезы, щиплющие глаза, и выхожу за дверь.

Как только я выхожу на улицу, я позволяю им заливать мои щеки.

Я позволила боли захлестнуть меня.

И вот так, мне кажется, что я снова стала той беспомощной девочкой, какой была двенадцать лет назад.

Я остаюсь неподвижным, наблюдая за удаляющейся спиной Наоми.

Ее движения в лучшем случае скованны, ноги несут ее с такой силой, что гремит ее сумка и короткие темные волосы развеваются в воздухе.

Сегодня она оделась по-другому. Ее розовое платье по-девчачьи заканчивалось на середине бедер. Хотя мне ненавистна сама мысль о том, что кто-то может так на нее смотреть, я не могу удержаться от того, чтобы не погрузиться в это зрелище. Даже когда капли воды стекают по моему подбородку и ключице. Даже когда смех и насмешки эхом отдаются в пространстве. Мой первый инстинкт — побежать за ней, поймать ее и поцеловать. Может быть, трахнуть ее. Неважно, что я делаю, пока я рядом с ней, вдыхаю ее персиковый аромат и она рядом со мной, где ей, блядь, самое место.

Но я не могу уйти, когда внимание всего кампуса направлено не в ту сторону. С этого момента ситуация будет продолжать обостряться, и я, возможно, единственный, кто может это исправить.

Мне потребовалось все испортить, чтобы сделать шаг вперед.

Так что, хотя все во мне так и чешется последовать за Наоми и схватить ее за горло, я не могу.

Дверь срывается с петель, когда она захлопывает ее, уходя. Бормотание и удары эхом отдаются в воздухе, смешиваясь и усиливаясь, пока ее имя не оказывается на каждом гребаном языке. Мои товарищи по команде смеются, как шлюхи без клиентов. Черлидерши перешептываются и хихикают. Рот Брианны открыт в дерьмовой ухмылке, в которую мне хочется засунуть несуществующие яйца Джоша. Рейна массирует виски, в то время как между Люси и Прескоттом происходит что-то вроде моджо-безмолвного общения, когда они смотрят друг на друга через стол.

Подруга Наоми, или бывшая лучшая подруга, судя по тому, как по ее щекам текут слезы, встает. Вероятно, чтобы последовать за Наоми.

— Сядь, Люси, — приказывает Брианна ядовитым тоном. — Иначе ты выйдешь из внутреннего круга.

— Меня это не волнует. — подбородок Люси дрожит, когда она оборачивается.

Я вытираю лицо ладонью и роняю бутылку сока в рюкзак.

— Сядь.

— Мне нужно убедиться, что с ней все в порядке. — Люси шмыгает носом.

— Ты должна была подумать об этом до того, как состоялось все это шоу. Возможно, ты и не присутствовала при заключении пари, но подозревала об этом, но предпочла закрыть на это глаза из-за своего положения и своих привилегий. Так что не притворяйся, что ты волнуешься теперь, когда дело сделано. Заткнись, блядь, и сядь, блядь, на место.

Новые слезы текут по щекам Люси, когда она со стоном падает на свое место. Она шмыгает носом, как это непроизвольно делают люди, когда их переполняют эмоции. Или это то, что Нейт сказал мне однажды, когда мы смотрели скучный фильм с отличной актерской игрой.

Прескотт вскакивает и встает рядом с ней, затем кладет руку ей на плечо. Румянец покрывает его щеки, когда он пристально смотрит на меня.

— Какого хрена ты вымещаешь на ней свой гнев? Это не вина Люси, что ты принял пари, и Наоми, наконец, узнала о твоих намерениях по отношению к ней.

— Мои намерения по отношению к ней? — повторяю я с притворным смехом. — Ты не смог бы разгадать мои намерения по отношению к ней, даже если бы ты и весь кампус провели бессонные ночи, пытаясь это сделать.

— Что за черт? — Брианна хмурит брови. — Это было просто пари, и все кончено. Эта сучка наконец-то узнала свое место.

Мой взгляд падает на нее, и она напрягается. Я даже не смотрю на неё. Люди тратят энергию на то, чтобы выразить свой гнев, потому что это чуждо их природе.

Не я.

Все, что мне нужно сделать, это сбросить маску и позволить своему истинному "я" просвечивать насквозь. Я смотрю и позволяю ярости, которую я сдерживал с тех пор, как мне было шесть лет, выплеснуться наружу в мрачных дозах. Даже в моем голосе есть убийственная, спокойная нотка, которую я часто меняю, чтобы не казаться психом.

— Назови ее так еще раз, и я позабочусь, чтобы ты узнала свое гребаное место, Брианна.

— Но она права. Это было просто пари. — Джош приходит ей на помощь, как маленькая сучка, которой он и является.

— Будь то пари или игра, это не ваше или чье-либо еще дело. Если я поймаю кого-нибудь, и я имею в виду кого угодно, избивающего ее или издевающегося над ней, я буду трахать их до тех пор, пока они не пожелают смерти. И я не имею в виду физически. Я найду ошибку в их существовании и испорчу им жизнь, чтобы они никогда больше не смогли быть функционирующими кусками дерьма.

Все перешептывания, смех и тычки прекращаются, и на то есть веская причина.

Я не из тех, кто бросается пустыми угрозами.

Или вообще никаких угроз, на самом деле.

То, что я вырос в самом сердце власти, не научило меня злоупотреблять ею или использовать ее всякий раз, когда это необходимо.

Напротив, это заставило меня лучше осознать свои ресурсы. Наличие такого влияния на кончиках моих пальцев — это гарантия, но не при плохом использовании. Я угрожаю только в случае крайней необходимости. Чтобы защитить себя, например.

И ее.

Потому что в какой-то момент Наоми стала неотъемлемой частью моего существа, и я бы использовал всю свою силу, чтобы убедиться, что она останется в безопасности.

И счастливой.

И, блядь, моей.

— Расслабься, чувак. — Оуэн смеется, пытаясь разрядить обстановку. — Никто не будет запугивать ее.

— Или снова заключать какие-либо пари на ее счет. — Я встречаюсь с голубым взглядом Рейны.

Она перестала рисовать круги на виске и наблюдает за мной с легкой улыбкой. Это выглядит почти… победоносно.

Какого хрена она празднует, когда Наоми уже вне досягаемости?

— Я серьезно, Рейна, — говорю я. — Трахнись со мной, и я трахнусь с тобой.

— Ты не можешь шутить со мной, Бастиан. Ашер возвращается домой в эти выходные, так что я очень даже могу. Ты прекрасно знаешь, как он любит превращать твою жизнь в ад, так что не создавай мне гребаного настроения провоцировать это. -

Ее улыбка исчезает, и она втягивает воздух.

Это не так заметно, как пыхтение Бри, шмыганье носом Люси или тихие успокаивающие слова Прескотта, но оно есть.

Обнаженный для моего глаза.

У нашей собственной пчелиной матки есть слабость, и я воспользуюсь ею, чтобы убедиться, что она оставит Наоми в покое.

Потому что это могло начаться со пари, но это никогда не было началом для нас.

И это, черт возьми, точно не будет концом.

Теперь у нас есть связь. Священная связь, на поиски которой люди тратят всю свою жизнь.

Мы нашли это вместе.

Я нашел ее.

Кто-то, кто принимает меня таким, какой я есть, не пытаясь исправить меня или что-то в этом роде.

На самом деле, она получает удовольствие от моей настоящей натуры так же сильно, как я получаю удовольствие от ее.

И, черт возьми, я ни за что не позволю ей ускользнуть у меня из рук теперь, когда она наконец-то близко. Если мне придется преследовать ее, так тому и быть.

Я буду бегать за ней, пока она не поймет, что с самого начала от меня никуда не деться. Потому что есть одна вещь, которую моя игрушка еще не понимает. Или, может быть, это спрятано слишком глубоко, чтобы она могла его распознать.

Она моя.

Телом и гребаной душой.

И все это началось в тот день, когда она получила удовольствие от того, что я преследовал ее в лесу.

Или, может быть, это началось, когда я впервые увидел ее три года назад, когда она улыбнулась, когда плакала.

Я по глупости во что-то поверила.

Тот факт, что я сильная.

Это далеко от истины. Иначе я бы не плакала несколько часов после того, как узнала самую большую ложь в своей жизни. Это боль, которую я никогда раньше не испытывала, даже во время красной ночи. Это как свободное падение к солнцу и сгорание перед тем, как упасть на дно. Это все равно что умирать, не имея возможности выразить свою боль.

Когда я сижу в своей неподвижной машине, вцепившись в руль, я оплакиваю ту часть себя, которая видела свет лишь некоторое время, прежде чем он погас. Часть, которая даже не должна была увидеть свет. Себастьян вырвал его только для того, чтобы сжечь ему крылья и оставить падать навстречу смерти.

Но больше всего я скорблю о своей наивности. С тех пор, как я была ребенком, я поставила перед собой задачу построить стену между мной и миром. И все же я так легко позволила ему проникнуть внутрь.

Я недостаточно боролась с ним.

Но это не потому, что я этого не хотела. Это было больше потому, что я не могла. В конце концов, у нас запутанные отношения, и даже в самых смелых мечтах я никогда не думала, что такая связь может быть фальшивой.

По-видимому, это возможно.

И я дура, что верю в обратное.

К тому времени, как наступает полдень, я заканчиваю устраивать вечеринку жалости на одной из уединенных лесных дорог.

Мне придется как-то пережить это.

Мне необходимо. В противном случае это сломит меня за чертой невозврата.

Протерев лицо салфетками, я жму на газ и направляюсь домой.

Каждый раз, когда я думаю о сцене в кафетерии, на меня накатывает новая волна слез, и мне приходится глубоко дышать, чтобы остановить их.

Может быть, мне суждено было быть только одной, и я просто веду проигранную битву. Когда я выезжаю на дорогу к своему дому, я замечаю позади себя черный фургон. Мое сердце колотится, когда я прищуриваюсь, но я все равно не могу разглядеть ни одного лица через их тонированное стекло.

Воспоминания о двух мужчинах из сегодняшнего утра нахлынули на меня снова. Жаль, что я не запомнила их номера, чтобы знать, были ли это те же самые люди.

Я сильнее жму на газ и обгоняю несколько других машин. Но я их не теряю. На самом деле, они становятся все более настойчивыми в том, чтобы оставаться на той же полосе, что и я, прямо за мной.

О, Боже.

Они охотятся за мной.

Мое горло сжимается, а сердце бьется быстрее, пока все, что я слышу, — это низкое жужжание. Мои пальцы дрожат на руле, и я продолжаю пытаться вырваться из них. Я подумываю о том, чтобы позвонить в 911, когда приближаюсь к выходу, ведущему к моему дому, но они проносятся мимо меня.

Я испускаю долгий, мучительный вздох, даже когда всю дорогу домой смотрю в зеркало заднего вида. Я останавливаюсь на нашей подъездной дорожке и достаю свой телефон. Несмотря на все, что произошло, осколки моего разбитого сердца сотрясаются, когда я обнаруживаю несколько пропущенных звонков от Себастьяна за последние пару часов.

Бесполезно думать о себе выше этого, если мое сердце жаждет услышать от него хоть слово.

Что-нибудь.

Но я не такой идиотка. Я никогда ей не буду.

Игнорируя его звонки, а также несколько звонков от Люси, я решаю выключить свой телефон. Как раз в тот момент, когда я собираюсь это сделать, на моем экране загорается еще один.

Кай.

После того, что он сказал мне о возможности смерти моего отца, мы почти не разговаривали. Я предположила, что он не хотел сообщать мне больше плохих новостей. В свою очередь, я не настаивала, поэтому больше никаких новостей не получала.

Прочищая горло, я отвечаю:

— Привет.

— Привет, Наоми. — Его голос звучит легко, не так серьезно, как в прошлый раз.

— Все в порядке?

— Да. Вообще-то, у меня, возможно, есть для тебя хорошие новости.

Я выпрямляюсь на своем месте, в горле пересыхает от ощутимого привкуса возбуждения.

— Что?

— У меня была встреча с несколькими другими людьми, которые присутствовали в ту ночь, когда была сделана эта фотография. Очевидно, твоя мать покинула клуб с другим мужчиной, а не с тем, которому принадлежала машина, которую мы опознали ранее.

— И… ты знаешь, кто он такой?

— Я ещё разбираюсь. Дай мне немного времени, и я смогу найти его.

В моей груди становится легче, даже если все это может быть дымом и зеркалами. В конце концов, Кай мог бы найти этого человека и узнать, что он тоже мертв. Или, может быть, мой отец на самом деле тот человек, который уже умер, и я просто гоняюсь за иллюзией.

Но мне все равно.

Пока есть надежда воссоединиться с папой, я буду держаться за нее обеими руками.

— Спасибо, — бормочу я.

— Не благодари меня, пока я не приведу его к тебе. Или, может быть, я отведу тебя к нему, если обстоятельства позволят.

— Это было бы здорово. — Я сглатываю, глядя в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что там никого нет. — Кай…

— Да?

— У меня есть подруга, которая думает, что за ней следит машина, должна ли она позвонить в полицию?

Он замолкает, несколько секунд не доносится ни звука, пока я не думаю, что его там больше нет, но затем он спрашивает своим серьезным тоном: — Она видела лицо того, кто за ней следит?

— Нет.

— Номерной знак?

— Нет… — Я слишком нервничала, чтобы сосредоточиться на этом.

— Что-нибудь конкретное?

— Это был просто черный фургон. Это уже второй или третий раз, когда она его видит.

— Звонить в полицию бессмысленно, если у нее нет чего-то, подтверждающего ее заявление. Номерной знак — это самое меньшее, что она должна предоставить.

— Я понимаю.

— Твой подруга напугана? Чувствуешь угрозу?

— Немного.

Много.

— Она кого-нибудь подозревает?

— Это могут быть люди из прошлого ее родителей.

— Может быть, тогда тебе стоит держаться от нее подальше.

— Я… сделаю это.

Я внутренне усмехаюсь при мысли о том, чтобы дистанцироваться от самого себя. Мне бы сейчас этот вариант понравился больше всего на свете.

Закончив разговор с Каем, я выхожу из машины и волочу ноги к дому.

Я хочу упасть в обморок и проспать до завтра.

Или до следующей неделе, если это возможно.

Потом я вспоминаю мамины темные круги под глазами и бегу обратно к машине, беру снотворное, которое купила сегодня утром, и захожу внутрь.

Я направляюсь в ее комнату, что для меня чертовски редко. Но я думаю, что прямо сейчас мне просто нужна моя мама.

Прямо как в ту красную ночь.

По иронии судьбы, на самом деле мы не так уж близки, но она единственный человек, к которому я обращаюсь в самые тяжелые моменты.

Ее спальня заполнена эскизами моделей, а посередине у нее стоит манекен, одетый наполовину в черное, наполовину в белое, как злой парень из "Бэтмена". Бесчисленные экземпляры брошюр ее дома моды разложены на кофейном столике, и я не могу сдержать улыбку, вспоминая, как далеко она продвинулась. Она начала с нуля и проложила себе путь к вершине исключительно благодаря своей целеустремленности и амбициям. И уже одно это внушает благоговейный трепет.

Полагаю, на кровати лежит несколько свадебных платьев из ее новой коллекции. У Chester Couture есть самые востребованные свадебные платья, и не каждый может себе их позволить. Мама уделяет особое внимание их дизайну больше, чем чему-либо еще.

Я останавливаюсь, когда вижу красные капли на одном из них.

Пожалуйста, скажи мне, что она не уколола себе пальцы. Или, что еще хуже, она переутомлялась до тех пор, пока у нее не пошла носом кровь.

Я направляюсь в ванную и поднимаю руку, собираясь постучать. Звук вздыхания останавливает меня на полпути. Это так грубо и навязчиво, что у меня покалывает в ушах.

Моя дрожащая ладонь толкает дверь, и сцена передо мной разрезает меня пополам. Мама сидит на корточках перед унитазом, ее рвет. Но это не та часть, которая заставляет мои пальцы разжаться, позволяя бутылке упасть на пол. Это кровь, пачкающая ее руки, когда она хватается за унитаз. Это алые дорожки на ее щеках, когда ее рвет кровью.

— Мама! — Я бегу к ней и приседаю рядом с ней. — Что происходит? Ты в порядке?

Она вздыхает еще несколько раз, звук становится громче и уродливее с каждой секундой.

Я кладу дрожащую ладонь ей на спину, не зная, как я должен реагировать в такой ситуации. Ее рвет прямо кровью, и она разбрызгивается по всему белому керамическому унитазу.

Я трясущейся рукой достаю свой телефон.

— Я… я собираюсь вызвать скорую.

Она качает головой и указывает на полотенце. Я роняю свой телефон, прежде чем схватить полотенце и отдать ей. Она медленно вытирает лицо, ее дрожащая рука едва держит полотенце.

Я помогаю ей встать, и она опирается на меня, чтобы дотянуться до раковины. Она умывается и чистит зубы, а я стою и смотрю на нее так пристально, как будто вижу ее впервые. С каких это пор моя мама стала такой худой, что ее ключицы выступают из-под майки?

С каких это пор ее темные круги стали настолько заметными, что под глазами появились тени?

Кроме того, почему она такая бледная, а ее губы потрескались?

Мрачный ореол опускается на ванную, разлагаясь по углам и вызывая у меня зловещее ощущение.

— Мама… Должна ли я отвезти тебя к врачу?

— Нет. Я в порядке. — Ее голос низкий, измученный, как и ее внешность.

— Но тебя только что рвало кровью. По-моему, это выглядит не очень хорошо.

Она вытирает лицо, и хотя крови уже нет, оно выглядит нездоровой.

Это неправильно.

Все так и есть.

— Пойдем со мной. — Она указывает на комнату головой, и я следую за ней, мои шаги неуверенны, и мои конечности едва удерживают меня на ногах.

Почему я чувствую себя заключенной, приговорённой к смертной казни, которою ведут на гильотину?

Мама усаживает меня на диван рядом с собой и берет обе мои руки в свои.

— Мне жаль, что тебе приходится узнавать об этом таким образом, Нао-тян. Я хотела, чтобы ты и я были более подготовлены.

— Более подготовленны к чему? — Я едва могу говорить из-за комка в горле.

— У меня рак желудка. Поздняя стадия. Врачи сказали, что у меня есть в лучшем случае несколько месяцев. В худшем случае несколько недель.

Мои губы приоткрываются, и мне хочется рассмеяться.

Я хочу, чтобы это была неприятная шутка, чтобы я могла рассмеяться, но звука не получается. Мое зрение становится размытым, и мама превращается в тень, когда я смотрю на нее сквозь слезы.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь, мама.

— Мне так жаль, Нао-тян. Я узнала об этом недавно и не хотела тебя волновать, но, возможно, я просто была эгоисткой. Ты наконец-то веселилась и жила, и я не хотела тебе это портить. Но ты была права, это твоя жизнь, и ты должна знать, что в ней происходит.

Я отчаянно качаю головой, отчего слезы градом катятся по моим щекам. Когда мне было пять лет, я впервые столкнулась со смертью, когда один из наших соседей в Чикаго, мистер Престон, скончался во сне.

Я спросила маму, что значит умереть, и она сказала, что это когда люди попадают в небо, и никто больше их не видит. Она сказала, что тоже умрет. Мы все это сделаем. Я помню, как плакала и кричала на нее, чтобы она взяла свои слова обратно, потому что мамины слова были законом в моей голове. Она никогда не лгала мне и никогда не выдавала ложную правду. Она даже не позволила мне поверить в Санту, бугимена или зубную фею. Она никогда не рисовала для меня мир в ярко-розовых тонах.

Поэтому, когда она сказала, что в конце концов умрет, я поверила в это и возненавидела это. Я целыми днями плакала во сне, думая о том, что она умрет, как мистер Престон из соседнего дома.

Теперь я та маленькая девочка, которая снова и снова качает головой, не желая, чтобы ее слова были правдой.

— Возьми свои слова обратно, мам.

— Нао-тян…

— Пожалуйста, пожалуйста, возьми свои слова обратно. Пожалуйста, не говори, что ты уходишь. Пожалуйста, скажи мне, что твое время еще не пришло и что доктор допустил ошибку.

— Милая… — Она обнимает меня, ее голос дрожит. — Мне так жаль.

Моя голова лежит у нее на груди, и она дрожит. Или, может быть, так оно и есть. Может быть, дело в нас обеих.

Я даже не знаю, чье сопение эхом разносится в воздухе или чьи соленые слезы я чувствую на вкус.

Все, что я знаю, это то, что я не могу остановить волну горя, которая захватывает меня, пока это единственное, чем я могу дышать.

Предательство Себастьяна смешивается с новостями о маминой болезни и затягивает меня в пучину. Звук моих разрывающихся внутренностей так громко отдается в ушах, что я на мгновение оглушаюсь. Шумы и движения размываются на заднем плане, и трудно сосредоточиться.

Боль, пронзающая мою грудь, настолько сильна, что мое кровоточащее сердце не в состоянии принять все это и разлетается на миллион непоправимых осколков.

Мама гладит меня по спине, как она делала во время красной ночи. Она шепчет успокаивающие слова по-японски и говорит мне, что любит меня. Прямо как в ту ночь.

И мне хочется кричать.

Я хочу ударить судьбу в лицо за то, что она была такой жестокой.

— Я уже нотариально заверила свое завещание, — тихо говорит она, хотя ее голос немного надломленный, немного усталый, немного… мертвый. — Ты унаследуешь дом моды, мою собственность и все акции, которые я приобрела за эти годы. Я попросила Аманду помочь тебе, если ты хочешь возглавить Chester Couture, но если ты этого не хочешь, ты можешь назначить исполняющего обязанности генерального директора и просто судить о них по их работе. Но что бы ты ни делала, не исчезай из исполнительного совета, они будут думать о тебе как о слабой и невежественной. Некоторые из этих режиссеров ничего не смыслят в искусстве и моде, поэтому не позволяй им влиять на какие-либо творческие решения. Поверь мне, они попытались бы запугать тебя и—

— Мама… — Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее. На ней серьезная маска, деловая маска, которая всегда заглядывает на сто лет вперед.

— В чем дело, Нао?

— Меня все это не волнует. Разве мы не можем… разве мы не можем получить второе мнение?

— У меня было и третье, и мои возможности продолжают уменьшаться.

— Разве ты не можешь сделать операцию или что-то в этом роде?

— Опухоль не может быть прооперирована из-за низкой выживаемости, связанной с ней тканей.

— Как насчет химиотерапии?

— Я боюсь, что для этого тоже слишком поздно.

Рыдание вырывается из моего горла. — Как… как ты можешь так спокойно относиться к этому? Как ты можешь говорить о завещании, бизнесе и черт знает о чем еще?

— Потому что ты остаешься, Нао. И я хочу убедиться, что у тебя есть все, что тебе нужно.

— Все, что мне нужно, чтобы жить без тебя?

Она убирает мои волосы за ухо и слегка улыбается.

— Ты достаточно взрослая.

— Я никогда не буду достаточно взрослой, чтобы жить без тебя, мама.

— Раньше я тоже так думала. Когда я была беременна, ты была непослушным зародышем, который пинал меня день и ночь, чтобы привлечь к себе внимание. Однажды куча незнакомцев окружила меня в супермаркете, просто чтобы посмотреть, как забавно ты двигаешься в моем животе, и я хотела отогнать их от тебя, забрать тебя и убежать. И я это сделала. Я изо всех сил старалась защитить тебя от всего мира. Возможно, это связано с тем, что я иммигрант и мне приходится приспосабливаться к культуре, настолько отличающейся от моей, но мне было трудно доверять кому-либо, даже своим няням. После того, что случилось с Сэмом, я решила, что не могу расстаться с тобой, и это, возможно, стало слишком удушающим для тебя. Это потому, что я думала, что ты будешь слишком уязвима в этом мире без меня, и в каком-то смысле я все еще верю в это. Но я также вижу, насколько ты отчаянно независима. Как искренне ты любишь и заботишься, даже если ты этого не показываешь. Ты напоминаешь мне меня саму, когда я была моложе, и если это что-то значит, я уверена, что у тебя все получится.

Поток слез покрывает мои щеки.

— Я не хочу, мам. Пожалуйста… Пожалуйста, не уходи… Ты — все, что у меня есть.

Ее губы сжимаются, прежде чем она делает глубокий вдох.

— Есть еще отец, которого ты искала с тех пор, как была маленькой девочкой.

— Ты… знала?

— Конечно, я знала. Ты положила бумажку с этим желанием в шар, когда мы ездили в Китай в прошлом году.

— Он мне… не нужен, если ты останешься. Я перестану его искать, обещаю.

— Он тебе не нужен, даже если я не останусь.

— Он жив?

— К сожалению.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что он опасный человек. Нао-тян, причина, по которой я переехала из Японии в Штаты, заключается не в социальных обстоятельствах. Я сделала это, чтобы избежать его и его влияния. Если бы я осталась, ты была бы воспитана в развращенном образе жизни, где тебе приходилось бы каждый день бороться за свою жизнь.

— Тогда почему ты была с ним? Почему ты родила меня?

— Тогда я была простой девушкой из консервативной семьи. Мои родители родили меня в преклонном возрасте и неустанно работали в своем маленьком круглосуточном магазине, чтобы свести концы с концами. Затем вошел твой отец, угрожая их бизнесу и их бедным старым сердцам. Мои родители были не единственными его целями. Все в нашем районе были такими. Я была настолько защищена и не обращала внимания на мир, что у меня было ложное чувство величия, и я думала, что смогу противостоять ему и его тирании. Я верила в глупый миф о том, что хорошее всегда перевешивает плохое, но меня ждал жизненный урок. Такие люди, как твой отец, знают только, как брать и брать, пока ничего не останется позади. Но он знал, как играть с моими молодыми и глупыми эмоциями, надо отдать ему должное.

К счастью, я начала узнавать его повадки и поняла, что с ним я не в безопасности. Как только я узнала, что беременна тобой, я не раздумывала дважды, прежде чем уйти. Ты дала мне новый старт, Нао. Я восстановила силу, которую он медленно вытягивал из меня. Я стояла выше его газового освещения и оскорбительного поведения, благодаря тебе. Удержать тебя было несложно. В конце концов, ты — единственное, что я могу назвать своим.

Слезы не прекращаются, пока я слушаю ее ностальгический рассказ о былых временах. Я хотела бы протянуть руку к ее молодому "я" и обнять ее, но поскольку я не могу, я крепче обнимаю ее в молчаливом знаке поддержки.

Нормальные люди не переживут того, что сделала моя мама. Они не используют это как силу, чтобы подняться на вершину, несмотря на то, что многие шансы против них.

Чувство вины цепляется за мое горе и затягивает меня на дно. Если бы я знала, что мой отец был ее кошмаром и что он причинил ей боль, я бы не искала его. Я бы не причинила ей вреда, постоянно расспрашивая о нем.

— Дело в том, что твой отец не очень хороший человек, Нао, и он далек от идеального образа, который ты создала о нем в своей голове. Если ты когда-нибудь любила меня, ты забудешь о нем и перестанешь его искать.

— А… те мужчины с сегодняшнего утра имеют к нему какое-то отношение?

Она колеблется, прежде чем издать утвердительный звук.

— Почему они были здесь?

— Это люди твоего отца.

— У него есть люди?

— Их было много, и эти двое, возможно, были самыми искушенными из всей компании.

— Они пришли, чтобы побеспокоить тебя?

— Чтобы запугать меня, чтобы я признала, что ты его.

— Он не знает обо мне?

— Я солгала ему и подделала тест ДНК, который показывает, что ты не его дочь, но он все еще подозревает меня, даже после всех этих лет. Он все еще хочет наложить на тебя свои грязные лапы, но я буду бороться до самой смерти.

— Ты ненавидишь его так сильно, потому что он опасен или потому что он… причинил тебе боль?

— И то, и другое.

— Насколько сильно он причинил тебе боль? — Мой голос срывается от сокрушительного чувства вины.

— Сильно. Он не делал этого физически, но он разрушил мое наивное сердце. Хотя, наверное, я должна быть благодарна за это. Если бы не его эмоциональное насилие, я бы не добралась до того, где я нахожусь сегодня. И все же я бы никогда не позволила ему приблизиться к тебе. Вот почему я все время переезжала с места на место и даже предложила в следующий раз поехать в Калифорнию. Я пыталась вырваться из его лап, но он всегда находил тебя.

— Но он же не знает, что я его дочь.

— О, он знает. Я не знаю почему, но чем больше я отрицаю это, тем больше он одержим тобой. Особенно в последние пару месяцев.

— Он… он хочет встретиться со мной?

— Он уже сделал это, Нао-тян. Ты просто его не помнишь.

Я ищу ее повсюду.

А это не так уж много мест. Обычно она либо в своем доме, либо в лесу.

Со мной.

Я был так уверен, что она будет на том камне. Понятия не имею, то ли это мое эго пытается преуменьшить это, то ли я действительно думал, что найду ее у нас дома, ждущей меня.

Во всяком случае, это не так.

Так что сразу после этого я пошел к ней домой, но ее мать сказала мне, что ее там не было.

Я пытался дозвониться до нее тысячу раз. Затем я отправил серию сообщений.

Где ты? Перезвони мне.

Если ты не читала мое предыдущее сообщение, это напоминание о том, чтобы позвонить мне.

Я знаю, что тебе больно, и я не хочу, чтобы тебе было больно. Итак, позвольте мне объяснить. Ситуация совсем не такая, как ты думаешь.

Игнорирование меня не решит проблему, Наоми.

Если ты думаешь, что холодное отношение ко мне заставит меня отступить, то ты ужасно ошибаешься. Я приду за тобой, нравится тебе это или нет.

Где ты, черт возьми, находишься? По крайней мере, скажи мне, что с тобой все в порядке.

Это начинает меня бесить, а ты знаешь, каким сумасшедшим я становлюсь, когда злюсь. Прекрати испытывать меня и ответь на гребаный звонок.

Если я обнаружу, что ты каким-то образом пострадала…

Малышка. Давай, просто дай мне знать, что с тобой все в порядке, и я перестану доставать тебя. На сегодня.

Ситуация будет только усугубляться, и тебе лучше быть готовой к последствиям, Цундэрэ.

Она не ответила ни на одно из моих сообщений, но в какой-то момент прочитала их, что должно означать, что с ней все в порядке.

Или, может быть, ее похитили, и тот, кто похитил ее, читает ее сообщения.

Я выбрасываю эту мысль из головы и жму на газ, пока не набираю максимально возможную скорость. Я так безрассудно вел машину весь день, что удивляюсь, как не попал в аварию. День превратился в ночь, а я уже совершил экскурсию по этому гребаному городу. Дважды.

Может быть, она уехала в другой город. Или в другой штат.

Может быть, даже в другую страну.

Она достаточно сумасшедшая, чтобы сделать это, но я держу пари на то, что она просто так не бросила бы свою мать.

Неважно, сколько она говорит, что злится на нее, она все равно заботится о ней.

Но, может быть, ее мама знает и попросила ее скрыть от меня свое местонахождение.

Звонок моего телефона вырывает меня из моих хаотичных мыслей. Миссис Уивер мигает на приборной панели.

Я глубоко вдыхаю и отвечаю веселым тоном, которого она ожидает:

— Бабушка.

— Себастьян! — воркует она медовым тоном, что означает, что у нее есть компания.

Конечно же, болтовня доходит до меня с ее конца.

— Я сейчас вернусь, дорогой, — говорит она кому-то. — Мой внук разговаривает по телефону… да… звезда.

Есть несколько радостных замечаний, от которых мне хочется закончить этот гребанный разговор, но я не могу, потому что никто не вешает трубку на Дебру Уивер. Все наоборот.

Вскоре после этого звуки исчезают, и она шипит:

— Где ты, черт возьми?

— Хм?

— Сегодня вечером у нас собрание. Ты и твой дядя должны были появиться.

Блядь.

Я совершенно забыл об этом в своих попытках найти Наоми.

Мой разум мечется в разных направлениях в поисках правдоподобного решения.

— У меня поздний урок. Я не смогу приехать.

— Поздний урок с дочерью швеи? — Ее тон убийственен, и если бы мы были лицом к лицу, я бы увидел двойное пламя в ее глазах.

— Откуда ты об этом знаешь?

Нет смысла отрицать это, и если я это сделаю, она просто использует это как приглашение нанести более сильный удар.

— Ты действительно думал, что мы отпустим нашего единственного наследника на свободу после того, как ты поцеловал девушку на камеру на весь мир?

Просчет с моей стороны. Я должен был догадаться, что бабушка ухватится за такое поведение, как за магнит. Она фокусируется не на том, что нормально, а больше на том, что пытается быть нормальным, когда на самом деле это не так.

— Она не имеет к этому никакого отношения, — говорю я самым нейтральным тоном.

— Ты только что доказал, что она причастна, защищая ее передо мной.

Я крепче сжимаю руль. Мои бабушка и дедушка, как акулы на кровь, в тот момент, когда они чувствуют слабость, они хватаются за нее, пока не сломят тебя, используя ее.

Это то, что они сделали с папой и пытались сделать со мной и Нейтом.

Мы так долго держались.

Или, по крайней мере, это сделал мой дядя. Похоже, я все-таки позволил им понюхать мою кровь.

— У тебя есть два варианта, Себастьян. Бросьте дочь швеи так мягко или так жестоко, как тебе больше нравится, или посмотри, как она сломает себе шею. Будь здесь через пятнадцать минут.

Гудок.

Я так сильно нажимаю на тормоза, что машина чуть не опрокидывается. Мой кулак врезается в руль, и я удивляюсь, что он не отрывается.

Боль отдается в костяшках моих пальцев, но это не идет ни в какое сравнение с воюющим состоянием в моей груди.

Когда мои родители погибли в той автомобильной катастрофе, а бабушка с дедушкой усыновили меня, я кое-чему научился.

Чтобы выжить, мне нужно было играть в их садистские игры. Мне нужно было вести себя определенным образом, говорить определенным образом и даже улыбаться определенным образом.

Все это часть социальной игры, в которой Уиверы преуспевали на протяжении многих поколений. Чтобы иметь возможность продолжать наследие, я должен был быть достаточно сильным духом, чтобы возглавить семью, но мне не разрешалось выходить за рамки нормы. До этого момента я был идеальным Уивером, какими не могли быть ни папа, ни Нейт.

Но образ, на совершенствование которого я потратил годы, медленно рушится у меня на глазах. И это вызывает одно побуждение.

Единственное желание, которое у меня есть.

Потребность в насилии.

Я включаю передачу и мчусь на сумасшедшей скорости, пока не возвращаюсь к дому Наоми. К черту бабушкино сборище. Если она держит гильотину над моей головой, я могу и потакать ей.

Я полностью ожидаю, что мама Наоми скажет мне, что она все еще не вернулась домой, но я останавливаюсь, когда нахожу ее машину на подъездной дорожке.

Небольшое пространство в моем сердце загорается, когда я выхожу.

Мои ноги останавливаются, как только я преодолеваю расстояние до крыльца. Одинокий желтый свет освещает маленькую фигурку, сидящую на ступеньках снаружи.

Наоми.

Обхватив голову руками, она смотрит вдаль. Быстрый осмотр подъездной дорожки показывает только ее машину, так что ее мама, должно быть, как обычно, допоздна на работе.

Всегда какая-нибудь поставка идет не так, как надо, или дизайн не соответствует ее стандартам. Наоми часто ворчит о том, какой нездоровый трудоголик ее мама.

Она не замечает меня, когда я медленно приближаюсь к ней. Только когда я оказываюсь на небольшом расстоянии, я замечаю дрожь в ее плечах и поражение, искажающее ее обычно прямую осанку. Мурашки покрывают ее голые руки от легкого холодка, и мне хочется причинить боль невидимому существу за то, что оно причиняет ей дискомфорт. Моя Наоми выглядит такой хрупкой, как будто ее можно разрушить одним прикосновением.

Я пришел сюда, переполненный гневом и жаждой насилия, но когда я наблюдаю за ее состоянием, все эти мысли исчезают из моей головы.

— Малышка…

Она напрягается и медленно поднимает голову. Я ожидаю увидеть слезы в ее взгляде, но их нет.

Я бы хотел, чтобы она плакала, брыкалась или кричала. Я бы хотел, чтобы она вскочила, задушила меня и ударила коленом по яйцам.

Любой из этих вариантов лучше, чем пустой взгляд в ее глазах. Они темные из-за отсутствия света, но кажется, что за ними нет ни души.

Смыло водой.

Так же, как и все остальное выражение ее лица.

— Ты не отвечал на мои звонки, — говорю я тихо, потому что любая другая громкость, вероятно, произвела бы прямо противоположный эффект.

Она внезапно вскакивает. Движение происходит на одном дыхании, я ожидаю, что она бросится на меня, но она просто поворачивается и топает к своей входной двери.

Не так быстро.

Я хватаю ее за руку и разворачиваю к себе. Она дает мне пощечину, и от силы удара у меня на челюсти напрягаются мускулы.

Она чертовски уверена, что знает, как вложить весь свой вес в свои удары.

— Оставь меня в покое. — Ее голос гортанный, грубый, как будто она израсходовала все свои другие эмоции, и все, что у нее осталось, — это гнев.

Я слишком хорошо знаю это чувство. Я живу этим с тех пор, как потерял своих родителей, и я не хочу, чтобы она испытывала ту же пустоту.

Только не в мое гребаное дежурство.

— Ты уже должна была узнать, что я этого не сделаю. Мы связаны друг с другом, Наоми.

— Связаны вместе? — Она усмехается. — Чем? Твое ложью? Твоей гребанной игрой? Ставкой Рейны? Ты уже победил. Ты трахал меня, развращал и унижал сколько душе угодно, так что иди позлорадствуй об этом своим глупым друзьям и оставь меня в покое.

Апатия, стоящая за ее словами, выводит меня из себя. Люди думают, что ненависть — худшая эмоция, но это не так.

Безразличие, это самое худшее.

Тот факт, что Наоми так легко могла списать меня со счетов, заставляет моего уродливого монстра поднять голову.

— Вот тут ты ошибаешься, малышка. Я не могу оставить тебя, пока не закончу с тобой.

— С меня, блядь, довольно Себастьян! Я играла в твою игру, пусть и неохотно, и пришло время покончить с этим.

— Неохотно? К черту это. Ты наслаждалась каждой погоней так же сильно, как и я. Твоя киска душила мой член силой твоего возбуждения и страха, и ты кончила больше, чем любой из нас мог сосчитать. Так что не стой там и не произноси это слово неохотно.

— Это было только физическое воздействие. Я никогда не подписывалась на эмоциональное насилие! Так что, да, Себастьян, все кончено. В следующий раз, когда ты подойдешь ко мне или попытаешься прикоснуться ко мне, я подам на судебный запрет.

— И ты думаешь, что судебный запрет остановит меня?

Она сглатывает, ее хорошенькое маленькое горлышко двигается в такт движению, и я обхватываю его рукой достаточно сильно, чтобы она поняла, кто здесь, блядь, главный.

— Я говорил тебе не играть с моим зверем, если ты не можешь с ним справиться. Я сказал тебе использовать стоп-слово, но ты этого не сделала. Ты завизжала и бросилась бежать. Ты ахала, стонала и умоляла меня использовать тебя. Это наша реальность, Наоми. Это то, кто мы есть, ты и я. Зверь и игрушка. Монстр и добыча, так что не смей, блядь, угрожать мне, что я буду держаться от тебя подальше, потому что этого не произойдет.

Впервые за сегодняшний вечер в ее глазах блестит влага, даже когда она пристально смотрит на меня, ее темные глаза пронизывают дыры в моей душе. Ее голос звучит как напряженный шепот:

— Ты все испортил, когда солгал мне с самого начала.

— Я никогда не лгал тебе.

— Ты скрыл правду, а это хуже, чем ложь. Ты только сделал игру из моих чувств и превратил меня в посмешище всего кампуса.

— Никто тебя не побеспокоит.

— Ты действительно думаешь, что проблема в этом?

— Ты беспокоишься о том, что люди будут издеваться над тобой, чего не произойдет, если они захотят дожить до следующего дня.

— Ты даже не видишь этого, не так ли?

— Не вижу чего?

Она так сильно бьет меня кулаком в грудь, что я пошатываюсь, и она использует этот шанс, чтобы освободиться от моей хватки.

— Что ты сделал со мной! То, как ты играл со мной! Неужели ты не понимаешь, насколько это было неправильно?

— Нет, потому что ты нужна мне. Метод не имеет значения, важен результат.

Она медленно качает головой, ее губы приоткрываются в легком шепоте:

— Ты сумасшедший.

— О, малышка, ты видела только часть моего безумия. Не провоцируй меня, или я покажу тебе остальное.

Ее подбородок дрожит, но она не прерывает зрительный контакт, когда тянется за спину и нащупывает ручку входной двери, пока та не открывается.

— Между нами все кончено, — подчеркивает она, а затем врывается внутрь и запирает дверь.

Обычно она этого не делает, когда ее мамы нет рядом. Это своего рода приглашение, чтобы я мог напугать ее и застать врасплох. Это явный признак ее неприятия, но это не сработает. Мне все равно, что я должен сделать, но я верну свою Наоми. Даже если мне придется вытаскивать ее, брыкающуюся и кричащую.

Дорогая Юки-Онна,

Я не знаю, почему ты чувствуешь необходимость защищать свой гребаный фетиш, но это то, что делают все люди с проблемами эгоизма, не так ли? Они мгновенно нападают на противоположную сторону, потому что не дай Бог, если они ошибаются. И ты такая же. Неправильная, я имею в виду.

Прекрати нести чушь и обратись за помощью, вместо того чтобы пытаться обвинить меня в вещах, которые никогда не соответствовали бы твоим действиям.

Ну и что, если я посмотрю, как играть в порно? Ты не видишь, как я хожу вокруг да около и практикую это. Ну и что с того, что я фантазирую об этом? Я не тот больной, кто думает о том, чтобы сделать это в реальной жизни, игнорируя все процедуры безопасности. Я уверен, что твоя мама научила тебя быть осторожной. Вспомни, кем ты была до этого безумия, и делай лучше.

Я далек от того, чтобы быть твоей моральной полицией, Юки-Онна. Я просто маленький ангел на твоем плече, который отчаянно пытается не поддаться твоим демонам (да, во множественном числе, потому что у тебя много этого дерьма).

Пытаюсь ли я помочь? Ответ отрицательный. Получаю ли я удовольствие от твоих мучений? Тоже отрицательный ответ.

Что подводит меня к вопросу, о котором я думал с тех пор, как прочитал твоё письмо. Какого черта я с нетерпением жду каждого твоего письма, когда я презираю твои действия и выбор?

Это токсично? Возможно. Смогу ли я остановиться? Скорее всего, нет.

Вот кусочек правды, которую ты никогда не узнаешь обо мне иначе. Твои обыденные письма, какими бы нудными и эгоцентричными они ни были, отвлекают меня от моей головы и моей жизни.

И только из-за этого я не могу остановить эту цепочку обмена. Хотя я понятия не имею, почему ты этого не сделаешь, ведь я называл тебя всеми красочными именами.

Но, эй, говорят, что птицы одного полета слетаются вместе, так что, возможно, это, что бы это ни было, всегда должно было случиться.

Я должен был отправить это письмо и радоваться, как ребенок. Ты также должна была ответить и отвлечь меня.

Моя жизнь — это все, чего я не хочу, и ты — единственное, что я действительно могу в ней контролировать.

Так что нет, я не буду закрывать окна или покупать талисман. Юки-Онна приветствуется в любое время, пока ты прогоняешь скуку.

* вставь что-нибудь остроумное, о чем у меня нет сил думать, но это не значит, что здесь любовь.*

Жизнь несправедлива.

Но если я продолжу размышлять об этом, все, что у меня будет, — это жалкая вечеринка с чипсами и яблочным соком в качестве зрителей.

Так что я этого не делаю.

Прошло три недели с тех пор, как мама сбросила бомбу о своем раке.

Три недели попыток быть рядом с ней, даже когда она настаивает на том, чтобы продолжать работать, как будто ничего не случилось. Она сказала, что хочет, чтобы все было идеально организовано и готово к тому времени, когда придет время. Кроме того, это не похоже на маму — барахтаться и думать о смерти.

Когда я умоляла ее поехать со мной в путешествие, она сказала, что мы поедем в Японию, потому что именно там она хотела бы провести свои последние дни.

К счастью, ей не очень больно, благодаря ее лекарствам. Вероятно, это потому, что она не подвергалась никакой операции или химиотерапии.

Но факт остается фактом: рак пожирает ее изнутри, гноится в ней, пока она проходит через свои собрания, как будто конец еще не близок.

Я старалась смотреть на это с ее точки зрения и уважать ее желания, как советовал мне доктор. Но притворяться трудно. Трудно готовить вместе, смотреть фильмы и ходить в походы, зная, что эти занятия могут быть последними, которые у нас с ней будут. Еще труднее, когда не с кем поговорить об этом.

Я не могу простить Люси, хотя она умоляла, говоря мне, что подозревает, что что-то происходит, но не знает, что это.

Она также публично противостояла Брианне, ее обзывали, и ее изгнал из ближайшего окружения. Не то чтобы это компенсировало то, что она сделала, но я рада, что она оставила эту ядовитую компанию.

В этом кругу становится все безумнее.

На той же неделе, после пятничной игры, Рейна подверглась нападению в лесу и потеряла память. Так что теперь она совершенно другой человек, который улыбается, смеется и заботится о людях.

Даже обо мне.

На днях она извинилась передо мной после того, как узнала, что поспорила с Себастьяном, чтобы он трахнул меня, и я подавилась своей слюной. То есть после того, как я сказала ей отвалить.

Сам парень был неумолим.

Не было дня, чтобы он не загонял меня в угол, не подходил ко мне или не разговаривал со мной.

Иногда это шутка о том, как его член скучает по мне. В других случаях это интенсивно, когда его грудь прижимается к моей, а его лицо находится всего в нескольких дюймах от моего рта.

Ему абсолютно наплевать на мое решение или на тот факт, что я сказала ему, что между нами все кончено. На самом деле, он все еще думает, что мы вместе и что рано или поздно я уступлю той связи, которая у нас есть. Я сдерживала свой гнев столько, сколько могла. Добавьте к этому мою постоянную скорбь о маме, и я была не в том состоянии духа, чтобы даже думать о нем.

Но я знаю.

Боже, как много я делаю.

Я думаю, это из-за одиночества. Отсутствие друзей и потребность взорваться бурлят во мне. Кроме того, теперь я по-настоящему зависима. Независимо от того, сколько порно я смотрю, нет ничего, что могло бы сравниться с интенсивностью того, что я чувствовала от рук Себастьяна.

Там нет ничего, что могло бы сравниться с необузданной погоней и необузданным голодом, которые я испытала с ним. Иногда я лежу в своей постели и думаю о его огромном члене, грубых руках и порочном языке. Иногда я позволяю своим пальцам скользнуть под трусики в безнадежной попытке воссоздать ощущения. Это не работает. Не совсем.

Сколько времени пройдет, прежде чем я справлюсь с этим? Потому что в последнее время я была на грани срыва, набрасываясь на любого, кто пошевелится.

Приезд в кампус превратился в кошмар. Удивительно, но никто не запугивает меня и не бросает тычки в мою сторону, но взгляды не лгут. Они относятся ко мне как к вредителю.

Кроме того, Брианна поставила перед собой задачу превратить меня в изгоя — даже больше, чем раньше.

Теперь, когда Рейна потеряла свои воспоминания и больше не является стервозной, властной личностью, Брианна распространяет свой яд по всему кампусу. Она активно пыталась превратить мою жизнь и жизнь некоторых других девочек в ад. Я уже давно была на грани того, чтобы сорваться и послать все к чертям, но я не хочу расстраивать маму, когда у нее останется не так много времени. Вздохнув, я направляюсь на парковку, проверяя свои сообщения. Я не знаю, почему я хочу найти кого-то из ИП, Кай.

Я знаю, что не буду этого делать. После того, как мама умоляла меня прекратить поиски моего отца, я так и сделала.

Мне потребовалось все, что у меня было, чтобы позвонить Каю и сказать ему, чтобы он прервал миссию. Он спросил меня, почему, и я сказала ему, что это потому, мама мне все рассказала.

И это так.

Сдерживание гнева больше, чем следовало бы, помешало мне осознать этот факт. Кай просто сказал мне позвонить ему, если мне что-нибудь понадобится, и все.

И все же я все еще думаю, что однажды он позвонит мне и скажет, что нашел моего отца, или пришлет мне свой адрес в текстовом сообщении.

Ни один из этих текстов не появляется. Но мой экран переполнен сообщениями от кого-то другого.

Себастьян.

Теперь у него есть привычка рассказывать мне все о своем дне и произносить монолог с самыми странными вещами, даже когда я никогда не отвечаю. И когда я это делаю, то только для того, чтобы послать его к черту. На что он отвечает, что предпочел бы трахнуть меня.

Послания этого дня включают в себя:

Я встречаюсь с Нейтом позже на этой неделе. Ты практически пускала слюни, когда мы ужинали вместе, так что не хочешь присоединиться?

Если подумать, то нет. Я не хочу, чтобы ты пускала на него слюни. Будет лучше, если ты его больше никогда не увидишь.

Хотя, если ты настаиваешь на том, чтобы пойти, я могу заставить его надеть маску. Что ты думаешь?

Как бы мне ни нравился мой односторонний разговор, ты можешь, по крайней мере, ответить "да" или "нет".

И прежде чем ты скажешь, нет и пошлёшь меня и попросишь оставить тебя в покое, то я скажу тебе, что это не является ответом на мой вопрос. Как бы мне это ни нравилось, но Цундэрэ, твоё безразличие становится утомительным.

В любом случае, свидание сегодня вечером? Или погоня? Я открыт и для того, и для другого, пока я могу кусать и сосать твои сиськи, пока твоя тугая киска сжимается вокруг моего члена.

Или твоя задница.

Это так же приятно, как и твоя

киска.

И даже не пытайся притворяться, что ты тоже не скучаешь по погоне. Ты, блядь, мучаешь нас обоих, и это совсем не весело.

Вообще.

Но я подожду.

А теперь посмотри, что ты со мной делаешь, и почувствуй себя виноватой.

Он прикрепил селфи от подбородка вниз, которое, похоже, было сделано прямо из душа.

И он голый. Полностью.

Мои глаза распахиваются, когда я опираюсь на свою машину. Я пытаюсь сосредоточиться на капельках воды, прилипших к его упаковке пива, или на татуировках на арабском и японском языках, но мои глаза сразу же опускаются.

Его восьмидюймовый член стоит торчком между ног. Он большой, когда вялый, но огромный, когда твердый и готовый. Вены лопаются сбоку, а головка становится пурпурной и опухшей, из нее вытекает преякулят.

Блядь.

Это действительно не тот образ, который мне нужно видеть в моем сексуально неудовлетворенном состоянии ума.

— Это Себастьян?

Я вздрагиваю и засовываю телефон в карман джинсов, услышав робкий голос Люси. Слава Богу, она на безопасном расстоянии и не могла видеть, как я пялюсь на фото члена.

— Почему ты со мной разговариваешь? — Я звучу как сука, но на самом деле мне было наплевать на это в данный момент.

Может быть, я действительно стерва.

Рот Люси опускается вниз.

— Я просто пытаюсь поговорить.

— Ну, не надо.

Она тяжело вздыхает.

— Мне жаль. Я готова извиняться всю оставшуюся жизнь, если ты хочешь.

— Может быть, мне просто нужно, чтобы ты оставила меня в покое.

— Перестань быть сукой — Рейна присоединяется к Люси и скрещивает руки на груди.

Возможно, она потеряла свои воспоминания и изменила личность на сто восемьдесят градусов, но, по-видимому, ей все еще нравится Люси.

И у нее все еще есть этот взгляд, который не может стереть никакой уровень амнезии.

— Она уже извинилась перед тобой.

Я кладу руки на бедра.

— Это не значит, что я прощу ее.

— Ты не обязана, но это только навредит вам обоим в долгосрочной перспективе. Разве вы не должны были быть лучшими друзьями?

— Лучшие друзья не вонзают нож друг другу в спину. — Мой голос срывается, и я ненавижу это. Я ненавижу эту слабость.

— Я не хотела. — веки Люси блестят от слез. — Клянусь, я не хотела причинить тебе боль, но я признаю, что был слишком ослеплена гламурной стороной популярности, и я позволила этому забраться мне в голову, и за это я ужасно извиняюсь.

— Не имеет значения, сожалеешь ты или нет. Это ничего не меняет.

— Конечно, это так. — Рейна тяжело вздыхает. — Слушай, вся эта история с Себастьяном — полный пиздец, но это все из-за меня. Люси не имеет к этому никакого отношения, так что, если ты хочешь кого-то обвинить, вини меня.

— Винить тебя? — Я смеюсь без всякого юмора. — Ты даже не помнишь, какого черта ты это сделала.

— Я тоже сожалею об этом. — Она опускает взгляд. — Если бы я могла, я бы выяснила, почему, чтобы я могла тебе помочь.

— Кто сказал, что мне нужна твоя помощь? — Мой голос снова срывается, и я проклинаю себя за это.

Рейна улыбается, и это даже слабо — призрачно.

Она делает подобные выражения чаще, чем обычно, с тех пор, как потеряла память и ее бывший жених Ашер вернулся в город.

— Ничего страшного, если ты это сделаешь, Наоми, — говорит она. — Мы все так делаем.

Ну, а я нет.

Я действительно не знаю.

Может быть, если я буду повторять это достаточно долго, я начну в это верить.

У Наоми было достаточно времени.

Чтобы отвергнуть меня. Притвориться, что она движется дальше.

Но я знаю, что это не так.

Откуда я знаю? Это просто.

Ярость в ее глазах, которую она проецирует на мир, так похожа на мою. Ее потребность огрызнуться на кого угодно и на что угодно, а затем уйти в свой пузырь говорит о многом больше, чем ее язвительные слова.

Это всего лишь броня, за которой она предпочитает прятаться. Потому что, как бы она ни злилась, как бы сильно ни ненавидела меня за то, что я поддался на глупое пари, она все равно смотрит на меня своими большими карими глазами. В ней все еще есть та искра, которую могу распознать только я. Я до сих пор чувствую, как она вздрагивает, когда я загоняю ее в угол где-нибудь в укромном уголке кампуса или возле ее любимого фонтана, где она обычно обедает.

После обнародованного бабушкой обещания возмездия я поставил перед собой задачу не оставаться наедине с Наоми. Я серьезно отношусь к Дебре Уивер и ее угрозам. В последний раз, когда она сделала это моему отцу, они с мамой погибли.

Я ни за что на свете не позволю это истории повториться с Наоми. Так что в некотором смысле я использовала этот период простоя, чтобы опровергнуть бабушкину теорию. Если она поверит, что я больше не интересуюсь Наоми и что я уступил ее угрозе и перестал с ней встречаться, она уберет свои когти.

Однако это решение имело свои собственные последствия для меня.

То, что я неделями не трахал свою красивую игрушку, превратило меня в озлобленного, разъяренного мудака. Сейчас я даже хуже Ашера и бью Джоша и любого, кто хотя бы посмотрит в сторону Наоми.

Я ничего не могу с этим поделать.

В тот момент, когда один из парней делал какие-либо замечания в ее адрес, какими бы невинными они ни были, у меня возникала потребность ударить их лицом в землю. И не только в фантазиях, но и в суровой, неумолимой реальности. Я должен был сделать это на виду у всех, чтобы не запятнать имя Уивер и чтобы мои бабушка и дедушка не дышали мне в затылок.

Но я наслаждался каждой секундой, когда бил этих придурков. Теперь я понимаю, почему Ашер сломал костяшки пальцев, ударив парня, который флиртовал с Рейной в старшей школе.

Это чертовски эйфорично.

Оуэн обычно сдирает меня с ублюдков, прежде чем я разобью им морды.

С тех пор, как Ашер вернулся, они с Оуэном приглашают меня выпить, как будто это поможет мне расслабиться. Это сделало меня еще более неустойчивым, и я едва могу удержаться от того, чтобы не затевать драки без всякой причины, кроме гребаного разочарования.

Вот что происходит, когда избавляешься от зависимости.

Или одержимости.

Или гребаного общения.

Наоми стала огромной частью моей жизни, без которой я больше не могу жить.

Я не знаю, как это так быстро стало настолько серьезным, но так оно и было.

Я даже попросил Нейта поискать гребаного мудака Сэма Миллера, который посмел поднять руки на мою Наоми, когда ей было девять. После того, как она рассказала мне историю на вечеринке у Оуэна, мне потребовалось все, что у меня было, чтобы не выпустить свою ярость и не избить все, что попадалось на глаза.

Мысль о том, что ей больно и страшно, ранила глубже, чем все, через что я прошел.

Я не знаю, что я сделаю с этим ублюдком, когда найду его, но, вероятно, это нечто более жестокое, чем все, что я совершил до сих пор.

По правде говоря, я понятия не имею, как далеко простираются мои границы, когда дело касается Наоми. Особенно, если это связано с подонком, который травмировал ее.

Мой дядя потянул за кое-какие ниточки со своими друзьями-детективами, и они обнаружили, что Сэм числится пропавшим без вести в архивах. Нейт сказал, что он мог сбежать или жить в другой стране. Но это не значит, что я сдамся. Я найду этого ублюдка и заставлю его заплатить.

Ценой своей жизни, если понадобится.

Честно говоря, я не против этого, когда дело касается Наоми.

Оуэн сказал мне найти киску, чтобы намочить в ней свой член и немного снять напряжение. Я ударил его. Как будто это было бы возможно, или я был бы заинтересован в ком-то еще после того, как у меня была моя Наоми. Но прошло уже четыре недели. Даже моя бабушка не выдержала бы так долго.

Кроме того, уже поздно, а на мне толстовка с капюшоном.

Машины мисс Честер на подъездной дорожке нет, как я и надеялся. Входная дверь закрыта, но я все равно туда не пойду. Наоми уже дала мне код сигнализации некоторое время назад, когда я пробрался внутрь. Будем надеяться, что они его не изменили.

Я обхожу дом и взбираюсь на дерево, пока не оказываюсь рядом с балконом Наоми, а затем запрыгиваю на него. Мои движения бесшумны, когда я открываю дверь, проскальзываю внутрь и отключаю сигнализацию. Тот же код, что и раньше.

Наоми нет в ее комнате. Здесь тоже нет ничего удивительного.

Я медленно спускаюсь по лестнице туда, где в гостиной светится экран телевизора. Зловещая музыка из последнего настоящего криминального шоу, которое она смотрит, наполняет воздух.

Именно тогда я впервые вижу ее полностью.

Наоми прижимает к груди подушку и держит бутылку сока, обхватив губами соломинку. Телевизор отбрасывает бледно-голубой свет на ее миниатюрные черты лица. Она так чертовски красива, что это причиняет боль. Ее темные глаза широко раскрыты, а губы дрожат от полной сосредоточенности. Мне всегда нравилось, как ей становится страшно во время просмотра этих шоу, но она все равно смотрит их.

Она все еще наслаждается острыми ощущениями, которые они доставляют.

Я подкрадываюсь к ней сзади как раз в тот момент, когда на экране разворачивается пересказ событий. Я обхватываю рукой ее горло, и она вздрагивает. Как раз в тот момент, когда она собирается закричать, я закрываю ей рот ладонью, затем наклоняюсь, чтобы прошептать:

— Закричишь, и я тебя трахну.

Ее глаза расширяются, и я могу почувствовать точный момент, когда она узнает меня по легкому расслаблению ее плеч и по тому, как ее дыхание со свистом проникает в мою руку. Но затем она снова напрягается и бросает подушку обратно мне в лицо. Она кидает в меня бутылкой сока, но я наклоняю голову в сторону, и она разбивается о землю.

Наоми дрыгает ногами в воздухе и что-то бормочет в мою руку. Мой член затвердевает в джинсах за секунду, когда я чувствую запах ее борьбы в воздухе. Я перепрыгиваю через спинку дивана и оказываюсь на ней сверху. Однако она не позволяет мне прижать ее без борьбы.

Ее ногти царапают, а ноги брыкаются везде, где она может дотянуться до меня.

— Черт, малышка. Я скучал по твоему бою.

Моя рука сжимается вокруг ее горла, когда я прижимаю ее к дивану. Она хрипит, пытаясь отдышаться, и я ворчу.

— Я отпущу твой рот, но если ты закричишь, я задушу тебя снова.

Она не кивает; с другой стороны, она не может, когда я крепко держу ее за горло.

Поэтому я убираю ладонь с ее лица только для того, чтобы прижаться губами к ее губам. Она хнычет, прижимаясь ко мне, затем пытается прикусить мою губу и пустить кровь, но я просовываю свой язык внутрь и покоряю ее.

Черт, как сильно я скучал по ее поцелуям, как сильно я скучал по ее тихим стонам и эротическим всхлипываниям. Даже ее хлюпающие звуки заводят меня больше, чем любая другая гребаная вещь на земле.

Я целую ее крепко, затем медленно, играя с ее границами и размывая их. Моя грудь накрывает ее вздымающиеся сиськи, а мои пальцы впиваются в мягкую плоть ее шеи.

Я целую ее с настойчивостью, от которой у меня сжимаются яйца и вся кровь приливает к члену.

Она все еще пытается бороться, даже когда ее ноги раздвигаются. Она пытается укусить, даже когда ее язык пробует погладить мой.

Потом она что-то бормочет против меня.

Никто не может сравниться с ее огнем, ее борьбой и даже ее очаровательной невинностью, и это не из-за недостатка стараний. Бесчисленное множество девушек, включая чирлидерш, набрасываются на меня на каждой игре. Я позволил им только оценить реакцию Наоми.

Часто она бросает на меня свирепый взгляд, прежде чем опустить голову и уйти. В этот самый момент я отталкиваю любую девушку, которая цепляется за меня.

У меня нет никакого интереса трахаться с кем-либо, кроме нее.

Что подводит меня к причине, по которой я здесь.

Перед ее домом.

Я не должен этого делать, не тогда, когда у бабушки может быть кто-то, кто следит за этим местом.

Несколько ругательств. Несколько отборных слов.

Но я беру их все.

Я готов на все, лишь бы она была рядом со мной, черт возьми.

— Я… ненавижу… тебя… — бормочет она между вздохами и шмыганьем носом.

Я улыбаюсь.

Я, блядь, улыбаюсь, потому что все это время я думал, что она боролась за то, чтобы сказать мне стоп-слово.

Единственное слово, которое я дал ей, чтобы она избавилась от меня раз и навсегда.

Я протягиваю руку между нами под ее просторную рубашку и прижимаю пальцы к ее трусикам. Я издаю низкий горловой стон, когда ее влага пропитывает мою кожу.

— Ненавидь меня гребаную вечность, пока твоя киска хочет меня.

Я чувствую, как ее взгляд в темноте пронзает меня в грудь.

— Это всего лишь физическая реакция. Это ничего не значит.

— Я возьму то, что смогу достать.

— Я же сказала тебе, что между нами все кончено.

— Я никогда не соглашался на это.

— Просто оставь меня, блядь, в покое!

— Нет, — шепчу я ей в горло, высовывая язык и облизывая ее от подбородка до мочки уха.

Она вздрагивает, ее ноги сжимаются, и я делаю это снова, пока не чувствую, как она тает подо мной.

Ее борьба все еще продолжается, я отдаю ей должное, но я не останавливаюсь, когда раздвигаю ее бедра и тру ее клитор через трусики.

— Эта киска моя, малышка. Ты вся моя. То, что я дал тебе пространство, не значит, что между нами все кончено.

Она хнычет, когда я облизываю ее губы, а затем засовываю язык в ее влажный рот. Я целую ее более яростно, более жадно. Я целую ее за все те разы, когда не целовал ее гребаные недели. Мой язык насилует ее, оставляя на нем синяки, соблазняя ее, пока она не целует меня в ответ. Пока ее поглаживания не встречаются с моими, и ее возбуждение не наполняет мою руку.

Ее пульс учащается под моими пальцами, становится неустойчивым и выходит из-под гребаного контроля.

Точно так же, как мой собственный.

Только одна женщина могла вызвать у меня такую реакцию, и это она.

Моя Наоми.

Открывается входная дверь, и мы оба замираем.

— Нао-тян, ты все еще не спишь? Я принесла китайскую еду.

Глаза Наоми расширяются, когда я откидываю голову назад, затем она одними губами произносит:

— Иди!

Мои губы кривятся в усмешке, но я не делаю движения, чтобы уйти.

— Нао-тян? — Голос ее матери становится ближе.

Наоми впивается пальцами в мой бок, глаза просят, умоляют.

— Уходи..

Я отрываюсь от нее одним быстрым движением, но не раньше, чем украду последний поцелуй с ее припухших губ.

— Это еще не конец, малышка.

В ту ночь я не могла уснуть.

Все, о чем я могла думать, это о том, что, черт возьми, произошло и как я это допустила? Я все еще не могу простить Себастьяна за то, что он сделал. Я все еще не хочу, чтобы он возвращался.

Так почему, черт возьми, мое тело отреагировало таким постыдным образом?

Может быть, это потому, что физическое и эмоциональное в конце концов разделены.

Может быть, это потому, что я была сексуально неудовлетворена в течение нескольких недель и вымещала это на Акире в ядовитых письмах, которыми мы обменивались.

В любом случае, ничего из того, что произошло прошлой ночью, не должно было случиться.

Если бы моя мама не вошла, как далеко бы я позволила ему зайти?

Так или иначе, мне нужно избавиться от его влияния.

Либо это, либо бурлящее разочарование возьмет надо мной верх. Это и мамин рак — это слишком много, чтобы с этим справиться.

Может быть, именно поэтому я сломалась и приняла Люси обратно, на испытательный срок, как я ей и сказала. В любом случае, мы оба изгои, и она фактически совершила социальное самоубийство, пойдя против Брианны. Даже Прескотт больше не смотрит в ее сторону. Мы с Рейной тоже каким-то образом сблизились.

Я знаю. Сумасшедшая.

Так что теперь мы трое вроде как друзья, или коллеги, или что-то в этом роде, но мы не настолько близки, чтобы я могла рассказать им все о маме.

Она держала это в секрете от совета директоров до последней минуты и попросила меня ничего не говорить в обмен на совместную поездку.

Кроме того, я не полностью доверяю Рейне и Люси. С этими двумя потребуется время.

Я никогда бы не подумала, что мы с Рейной сможем сблизиться, но вот мы здесь. Я думаю, это все из-за ее потери памяти. Как будто жестокая, мстительная Рейна ушла, и на ее место пришла совершенно другая, честная девушка.

Тот, кто заботится и отчитывает Брианну. Та, которая ненавидит свои прошлые поступки всякий раз, когда ей о них напоминают.

Тот факт, что ее жених Ашер вернулся, может иметь к этому какое-то отношение.

Тот самый Ашер, который является одним из самых близких друзей Себастьяна.

Мой монстр доставал меня при каждом удобном случае, загонял в угол и блокировал выходы. Он присылает мне сообщения и рассказывает о себе и обо мне. Он все еще верит, что мы есть, хотя я в тысячный раз повторила, что между нами все кончено.

Перестань думать о нем, Наоми.

Я повторяю это в своей голове снова и снова, и все же я оказываюсь в лесу в сумерках.

На скале, если быть более точной.

Мои руки безвольно лежат по бокам, когда я смотрю на грязь, покрывающую его, в то время как послеполуденное солнце отбрасывает оранжевые оттенки на деревья.

Должно быть, он совсем забыл об этом месте.

Чего я ожидала? Что он устроит алтарь, на котором обычно толкал меня и трахал?

Это еще не конец, детка. От звука его зловещего голоса в моей голове по рукам пробегает холодок.

Я внутренне качаю головой, когда издевательский звук покидает меня.

Что я вообще здесь делаю? Я должена пойти и приставать к маме с просьбой уйти с работы и отдохнуть.

Такое ощущение, что она действительно приближает дату своей смерти с такой скоростью, с какой идет.

Я уважаю каждое ее желание, так что самое меньшее, что она может сделать, это уделить мне свое время.

Или то, что от него осталось.

У меня болит в груди от этого напоминания, и я ненадолго закрываю глаза, чтобы прогнать его.

Последние пару недель я только и делала, что старалась сделать так, чтобы ей было хорошо. Я даже отказалась от поисков своего отца на неопределенный срок.

И я не шутила. Если он причинил ей боль, предал ее, я не заинтересована в знакомстве с ним. Как и мама, я точно знаю, что значит отдавать кому-то всего себя, быть наивно искренним, просто чтобы получить удар в спину от единственного человека, которого я считала самым близким мне.

Мама сказала, что я уже встречала своего отца, и я не помню, но она отказалась разглашать что-либо еще. Я пропустила это мимо ушей только потому, что тема, казалось, беспокоила ее.

Я собираюсь развернуться и уйти, когда что-то шуршит напротив меня.

Этого не могло быть… Мой пульс колотится в горле, когда я прищуриваюсь. В кустах ничего не видно, но я знаю, что там кто-то есть.

Ожидая…

Скрываясь…

Себастьян следил за мной из кампуса? Это возможно, учитывая то, как его аквамариновые глаза обещали хаос, когда мы тренировались напротив друг друга.

Мои ноги так и чешутся пробежаться, и я знаю, я просто знаю, что если я все-таки побегу, то не остановлюсь.

И он тоже не будет.

Если он погонится за мной, мы просто провалимся обратно в ту черную дыру, из которой я отчаянно пытался выбраться, но безуспешно.

Несмотря на все горькие эмоции, принять поспешное решение в моем мозгу намного проще, чем я думал.

Я хочу убежать.

Я хочу, чтобы за мной гнались.

Даже если это в последний раз.

Как раз в тот момент, когда я набираю воздух в легкие, из-за дерева появляется фигура.

Я замираю.

Он одет в черную армейскую форму и бейсболку, низко надвинутую на лицо. Он немного выше меня и определенно не Себастьян.

Затем появляется еще одна, более высокая черная фигура. Их всего двое.

Я не думаю, когда разворачиваюсь и убегаю.

На этот раз по-настоящему.

Ради моей жизни.

Позади меня раздаются глухие шаги, звучащие почти слишком ровно, когда я бегу так быстро, как только могу.

Изо всех сил, на что я способна.

О, Боже.

Кто эти люди и почему они преследуют меня? Я хочу спросить об этом, но я не доверяю своему голосу, не из-за того, как часто я задыхаюсь или как тяжело поднимается и опускается моя грудь.

Кроме того, кого это волнует? Они могут быть одними из тех уродов, которые всегда находятся в этом лесу в ожидании своей следующей добычи.

Кто-то вроде меня.

Я отклоняюсь от узких тропинок, по которым раньше убегала от Себастьяна. Я выбираю короткие пути, которые, как я знаю, быстрее приведут меня к моей машине.

Сбоку появляется тень, и я вскрикиваю, когда она приближается ко мне.

Я собираюсь ударить, когда знакомый аромат бергамота наполняет мои ноздри.

Мои движения останавливаются, когда я смотрю на него снизу вверх.

— Себастьян?..

— Что за… — Он снимает свою белую толстовку и хватает меня за плечи. — Ты в порядке? Что ты здесь делаешь и почему убегала?

— Там… там были двое мужчин… они…были одеты в черное… и они преследовали меня… и… может быть, они из черного фургона, который преследовал меня, или, может быть…они даже… не знают меня…

— Эй — Он гладит меня по плечу. — Дыши глубже, малышка.

Я чуть не рыдаю от звука этого ласкового слова, исходящего из его уст. До сих пор я и не подозревала, что так сильно скучаю по этому.

— А теперь повтори, что ты сказала. Медленно. Кто за тобой гнался?

— Я. Я же говорил тебе, что мы еще встретимся, Хитори-сан.

Я вскрикиваю, когда одна из темных фигур приближается к Себастьяну сзади. У него даже нет времени обернуться, когда пистолет мужчины поблескивает, и он целится в него.

Бах!