Copyright © Amy Liptrot, 2022

This edition is published by arrangement with Canongate Books Ltd, 14 High Street, Edinburgh EH1 1TE and The Van Lear Agency LLC

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2023

Я получаю СМС-сообщения с луны. На телефон приходит уведомление с вопросом, может ли луна отслеживать мое местоположение, и я даю разрешение.

Я переехала в другой город, но луна следует за мной. Она пишет, чтобы сообщить, когда выйдет. Через окна моей квартиры в Кройцберге видно только четырехугольник неба над двором, маленькое пространство, в котором в ясную ночь можно увидеть луну, проплывающую мимо.

Б сказала, что люди переезжают сюда только ради того, чтобы рассказывать оставшимся дома друзьям, что живут в Берлине. Б сказала, что, переезжая сюда, люди часто чувствуют себя так, будто скинули несколько лет и теперь их молодость продлится дольше.

Ориентируясь на мое местоположение, приложение сообщает, в какой фазе луна в данный момент, в каком направлении и на каком расстоянии от меня. Прямо сейчас луна находится в 618 007 километрах от моей руки, прижимающей телефон к сердцу, а я сижу за столом в узкой кухне квартиры с высокими окнами в старой многоэтажке c жгучей крапивой у подъезда. Я только что пришла с работы, тело гудит от усталости. Луна сейчас растущая и расположена в 25,2 градуса над горизонтом, почти строго на восток. Она взошла только после полудня и зайдет около трех часов ночи.

Я набираю ванну, сверяюсь с цифровыми картами и жду луну. Ванна стоит рядом с окном, и я открываю его настежь, чтобы впустить прохладный воздух. Я слышу мяуканье уличных кошек на лестничной клетке, болтовню сорок в голых ветвях деревьев, неясный гул города, который напоминает мне о ветре дома. Сперва я замечаю луну в отражении окна напротив: светящаяся луковичка в двойном стеклопакете. За вечер она проплывает от одного края к другому, как далекий корабль. Я всё время возвращаюсь к окну и с восторгом ловлю ее волшебный свет.

Лестничная клетка разрисована разными политическими граффити и символами: за анархию, против джентрификации, в поддержку беженцев. В здании раньше был сквот, и здесь сохранились элементы коммунального быта: общий вайфай и общий мастер по ремонту. Я слышу, как разговаривают соседи по двору, как они занимаются сексом и спорят на разных языках, как играют на флейте, как плачут дети. Каждое первое мая во дворе организуют большую техно-вечеринку. Здесь бурлит жизнь.

В интернете царит хаос, и я отправляюсь расслабиться на луну, открывая в новых вкладках страницу о луне в «Википедии» и карту ее поверхности. Я слежу за новыми лунными разработками НАСА. Я выясняю, что луна когда-то была частью земли, но ее оторвал астероид. Б, которая переехала из Шотландии в Тасманию, рассказывает, что в Южном полушарии луна другая, она растет и убывает в противоположном направлении. Я узнаю, что луна замедляет вращение земли. Луна придерживает нас.

Я больше узнала о луне, и в особенности о том, как она влияет на приливы и отливы, когда вернулась домой на остров. Отлив в новолуние – время выкапывать на пляже двустворчатых моллюсков, которых местные называют струйками, а после полнолуния на линии наибольшего прилива можно найти выброшенные волнами вещи – коряги и разные сокровища.

Моя улица и некоторые из прилегающих к ней представляют собой смесь различных эпох истории Кройцберга: магазинчики, турецкие пекарни, гараж с «революционным оборудованием», суши-бар, высококлассные кофейни и дизайнерские бутики. На тротуаре кучками сложена одежда, которую можно взять бесплатно, но в то же время есть места, где продаются платья за тысячу евро.

В интернете люди задают вопросы. Из чего состоит луна? Почему луну видно днем? Почему луна красная? Можно ли уничтожить луну?

Я ношу длинные юбки и перчатки без пальцев, крашу ногти, как раньше. Хожу на вечеринки. В англоязычном книжном магазине я читаю вслух отрывки из «Одиссеи» под аккомпанемент двух норвежцев, играющих на синтезаторе.

Я сбежала, но луна повсюду, куда бы я ни шла. Прямо на дорожке Темпельхофер-Фельд, огромного парка посреди города, я нашла крошечный розовый полумесяц из пластмассы. В первую неделю в городе я нашла в книжном магазине красивый лунный календарь и приклеила его к стене. Дважды в месяц, в новолуние и полнолуние, я жду сизигию – момент, когда луна, земля и солнце выстраиваются в ряд. Лунные циклы – едва ли не единственное, что я записываю в свой ежедневник на год. Мое будущее – белый лист, но я знаю, что будет происходить с луной.

В наступающем году по солнечному календарю будет тринадцать полнолуний. Полнолуния каждого месяца и времени года имеют разные традиционные названия. Февральское полнолуние – это Голодная Луна, а мартовское – Постная Луна, Луна Червя или Сочная Луна. Названия пришли из разных культур – индейской, кельтской, англосаксонской, но все они связаны с временами года и сельскохозяйственным календарем.

Луна теперь проплыла над двором и спряталась за зданиями, но я смотрю на ее фотографии онлайн. Я закрываю Twitter, приложение для знакомств, объявления на Ebay. Лунные мозаики сотканы из сотен разных кадров, сделанных телескопической камерой, и создают детальное изображение поверхности луны: рельефных кратеров, гор и скал. Увеличенные, монохромные и сияющие. Сейчас февраль и в городе темно, но я отчаянно ищу лунный свет.

Я в Берлине четыре месяца и уже успела пожить в пяти домах. Я езжу на велосипеде по булыжнику. Я регулярно заряжаю гаджеты и ношу шорты, которые нашла на тротуаре. Мне нравится сидеть у круглосуточного киоска Späti, курить самокрутки и пить Клуб-Мате, наблюдая за привлекательными и странными людьми на улице. У меня был роман, который длился две ночи и два дня.

Люди в этом городе не умеют брать на себя обязательства, но луна всегда движется по своей орбите, а месяцы сменяют друг друга без устали. Я не говорю по-немецки, но знаю слово «der Mond».

Моя любовь к луне сформировалась за то время, которое я провела в одиночестве, как и любовь луны ко мне. Луна, говорю я Б, теперь заменяет мне бойфренда.

Прошлым летом я сняла небольшую квартиру на острове в маленьком портовом городе так близко к пристани, что дважды в сутки я слышала объявления с парома, а его гудок задавал медленный ритм дням.

Я разорвала ненужный путеводитель по Лондону и наклеила его страницы на стены вместо обоев. Мой душ был весь в песке и водорослях.

За задней дверью, куда я ходила курить, среди плюща устроились щебечущие воробьи. Я искала для себя разные возможности заработка, обдумывая, стоит ли продолжать сотрудничать со старыми работодателями, и ожидая, чтобы что-нибудь произошло.

Хотя у меня появилась эта квартира с книжным шкафом и высокоскоростным интернетом, я часто ловила себя на том, что стою в кухне и испытываю острое одиночество. Я жила одна уже несколько лет, и это стало на меня давить.

Я часто поднималась на вершину холма и смотрела, как всходит луна. Я смотрела вниз на город, на другие острова по ту сторону залива, на материковую Шотландию и далеко на запад, где простирается Атлантический океан.

Порой я не ложилась спать допоздна: не вылезая из кровати, я блуждала по просторам интернета. Поставив теплый жужжащий ноутбук на одеяло, я гуляла по городам самых разных стран с помощью функции просмотра улиц в картах Google.

Я засыпаю. Мне снится, что я птица, парящая высоко над интернетом.

Примерно раз в неделю я встречалась со своей эксцентричной группой по плаванию. Раздеваясь за машинами, мы болтали о погоде, температуре воды и состоянии моря. Затем без раздумий вместе заходили в воду.

Я ходила плавать и одна, часто приезжая на маленький пляж на краю города. Прежде чем стянуть джинсы и ощутить голыми ногами холодный ветер, я долго с сомнением смотрела на воду. Потом надевала тапочки для плавания и перчатки и сваливала одежду кучей на гальке. Я входила в воду постепенно, давая коже, внутренним органам и всему телу приспособиться к погружению в холод. Зайдя по грудь, я собирала остатки воли и начинала плыть брассом, громко хватая ртом воздух.

Это были лучшие минуты за всю неделю. Я плыла параллельно берегу, привыкая к температуре моря, руки и ноги в зеленоватой воде казались бледными, во рту ощущался привкус соли. Я никогда не заплывала слишком далеко и не оставалась в воде слишком долго. На эти минуты я покорялась морю – погружаясь в него по шею, я надеялась, что оно будет меня держать.

Море было единственным местом, куда я не брала телефон. Почти каждую ночь я допоздна листала разные страницы в интернете. Мое внимание привлекла странно переведенная статья в «ВикиХау» о том, «как плавать в шторм».

Самый простой способ пропустить волну – это нырнуть под нее.

Я отправилась в путешествие по стране на юг, останавливаясь в отелях вместе с парами и слыша по ночам, как они разговаривают и смеются за стеной. Вернулась на остров я в отвратительном настроении – злая, подавленная, неудовлетворенная.

Я устала жить без секса, сердце болело, хотелось плакать, и я часто плакала. Впервые в жизни я стала ощущать, что мне за тридцать, что я старею. Я стыдилась своих обыденных желаний. Я надеялась, что я интереснее и способна на большее, чем хотеть бойфренда. Но холодной и уклончивой луны мне было мало.

Я скачала Tinder, и его алгоритм, основанный на геолокации, показал мне недоступных людей на буровых вышках и рыболовецких судах далеко в море.

Если на вас надвигается очень большая волна, лучшее, что можно сделать, – нырнуть прямо в нее.

Я влюбилась в друга и через некоторое время нашла в себе смелость сказать ему об этом. Вежливо, но твердо он сказал, что ему это неинтересно. Безграничная печаль. Мне было стыдно расстраиваться из-за того, чего не произошло, расстраиваться из-за не случившегося. Мысленно я собирала войска и уничтожала армии.

Я решила заставить себя преодолеть это и соблазнить другого знакомого. Я побрила ноги, надела платье и пошла к нему. Его не оказалось дома. После этого у меня кончился запал. Меня это не слишком расстроило.

Островной гигантизм – это такое явление, когда животные, живущие на острове на протяжении нескольких поколений, становятся больше, чем их материковые сородичи. Если хищников или конкурентов меньше, в процессе эволюции они могут вырасти в размерах. Обычно это характерно для грызунов. На моих островах полевки и мыши оказались крупнее своих собратьев на материке.

Если волна накрыла вас и несет за собой, расслабьтесь! Не пытайтесь бороться с ней. Волна схлынет через несколько секунд.

Я поднялась на скалу Блэк Крейг и пошла вдоль пустынного побережья к самым высоким скалам острова. С прибрежной тропы я посмотрела на волновые генераторы-поплавки, покачивающиеся на море, и помахала рукой парому, но не думаю, что кто-то помахал мне в ответ. Морской утес выглядел как огромный восклицательный знак, брошенный в море. Я сразу представила, как эта невероятная скала обрушивается прямо здесь и сейчас и я одна наблюдаю за этим. Я вспомнила, как еще вчера, стоя в супермаркете у полок с фруктами и овощами и держа в руках влажный салат, решила, что в конце лета точно уеду отсюда, но сейчас, на вершине скалы, в окружении розовых армерий, орхидей, чибисов, каменок и тупиков, я не была в этом так уверена.

Я вспомнила, как кто-то сказал мне, что на острове есть только один дом, который невозможно увидеть из окна другого. Я думала о том, как крошечная шотландская примула любит открытые места, омываемые соленой водой.

Я поднялась вверх по течению ручейка, чтобы найти деревянную сауну, о которой слышала и фотографии которой видела не так давно. Кроншнепы неистовствовали. Я нашла маленький водопад, а под ним – перекрытый плотиной бассейн, но сауны там не было. Она сгорела дотла, остались только почерневшие остовы бревен. Я побродила в холодной воде, вышла на дорогу и поймала попутку до города, водителем которой оказался морской биолог, специалист по тюленям.

У меня был скелет хорошей жизни, но без сердца внутри. Последние два года я носила одну и ту же теплую одежду. Мои летние и нарядные платья висели в шкафу нетронутыми. Раньше я фотографировала только людей, теперь – небо.

Главным событием дня были встречи с птицами. То я видела самца полевого луня, пролетевшего мимо моей машины, как серебряная стрела, то двух комично воркующих в гавани гаг.

Я жила на одинаковом расстоянии от обоих родителей и была связующей нитью между ними. Они развелись десять лет назад и осторожно выпытывали у меня информацию друг о друге.

Я пыталась сделать вид, что всё в порядке, расслабиться и быть благодарной за то, что у меня есть, но стремление к большему меня не оставляло. То же желание и вера в себя, которые меня мотивировали, вызывали разочарование. Боль была побочным продуктом моих амбиций.

Если вас захлестывают волны, нужно грести на мелководье или плыть от берега вдоль волн.

Были дни, когда нараставшее во мне одиночество выливалось в гневные комментарии, зачастую адресованные острову. Ночами, когда мне было больно и одиноко, я спрашивала себя: неужели это та жизнь, ради которой я бросила пить?

Мне нужно было уехать. Я хотела взрослой жизни, ресторанов, секса, разговоров и искусства. Я хотела встретить новых людей, которые не знают о моем прошлом.

У меня был доход и достаточно денег на банковском счету, чтобы хватило на несколько месяцев, так что я решила отправиться в путь. Я опубликовала объявление о сдаче своей квартиры в аренду и через несколько дней рано утром села на паром.

Мне всегда нравилось чувство, которое испытываешь, когда уезжаешь: нравилось, как отходит от пристани и острова паром, как автобус начинает движение по трассе A9.

Шотландия за окном проносится мимо, а я пишу в своем блокноте, дневнике сновидений, воображая строки и клятвы, адресованные безликой и безымянной фантазии – моей будущей большой любви:

Я хочу спать в каждой комнате твоего дома.

Я хочу знать по одному воспоминанию из каждого года твоей жизни.

Я нарисую изгиб твоей спины на миллиметровке.

Я вырежу буквы твоего имени из каждой ежедневной газеты.

Я хочу, чтобы дети в школе отвечали наизусть последовательность твоего ДНК.

Я еду в поезде, следующем на юг по магистрали восточного побережья, и везу в рюкзаке разные миры. В газете, которую я купила на станции, премьер-министр обещает ввести новые меры по борьбе с терроризмом. В список находящихся под угрозой исчезновения птиц добавлены камышовки и горлицы. У меня с собой три бумажные книги, каждая из которых приглашает в разные места и посвящена разным темам – Норфолк 1930-х, исследования в области гидродинамики, чистый блокнот, – и много электронных книг в телефоне. Голова идет кругом от множества способов потратить пять часов в поезде, из которых мне приходится выбирать, от удивления, сколько всего я могу делать, не вставая с места. Я могу слушать, а могу и игнорировать разговоры в вагоне: четверо пенсионеров едут на один день в Йорк, двое приятелей лет двадцати обсуждают общего друга, мужчина рядом со мной смотрит в наушниках мультики на YouTube.

Тем временем Англия пролетает мимо со скоростью сто сорок пять километров в час: изгороди и склады, стоянки для фургонов и солнечные фермы, эстакады и подземные переходы. Я вижу человека, стоящего рядом с мертвым животным. Я вижу пустельгу на столбе. Сейчас конец лета, и солнце становится ярче по мере того, как мы движемся на юг.

А в руке у меня телефон, в котором есть весь интернет, все мои друзья, вся «Википедия». Интернет всегда предлагает побывать где угодно, но не здесь. В течение дня я постоянно отвлекаюсь, ни на чем не могу сосредоточиться. Хорошо, что я вообще умудряюсь хоть что-то сделать. В какой мир мне отправиться?

Я открываю Google Earth. С расстояния в тысячу сто километров я смотрю на землю глазами Бога и кручу земной шар на экране пальцами, как шарик. Земля зажата между моим большим и указательным пальцами, и я притягиваю свою территорию к себе, как приземляющийся парашютист.

Я нахожу Британию, затем двигаюсь на север вдоль автомагистралей и рек, как перелетная птица. Я живу одной ногой на островах, а другой в интернете. Я таскаю этот чемодан с севера на юг и обратно через всю страну каждые несколько месяцев. В этот раз я уезжаю на год или больше, и пока я еду на юг, мой телефон ловит новые сети.

Я уехала с островов по морю, но в приложении Google я приближаюсь к островам по воздуху, увеличивая масштаб: десять километров на сантиметр, пять километров на сантиметр. Я спускаюсь чуть ниже. Мои острова у меня на ладони: оцифрованные, ничем не пахнущие, неподвижные, безоблачные, застывшие в вечном лете. Это мой дом, но знакомое становится чуждым.

Снимки, сделанные в редкие ясные дни коммерческими спутниками или самолетами, хранятся на огромных серверах в Южной Каролине или Айове, в Ирландии или Финляндии и моментально передаются по оптоволоконным кабелям под океанами и через мобильные сети мне, в поезд, несущийся на юг.

Я парю над главным островом. На спутниковых снимках большинство полей сочного зеленого цвета, но на некоторых трава скошена или недавно посеяна, так что я понимаю, что снимки были сделаны сразу после первого покоса на силос в начале июня. Я могу определить время по ветровым турбинам: словно солнечные часы, они отбрасывают длинные тени на юго-запад, так что это должно быть раннее утро.

Я двигаюсь в сторону фермы на скале, где я выросла. Снимок сделан во время прилива, некоторые знакомые скалы скрыты под водой. Груда тюков силоса сверху выглядит как черная дыра. На полях видны следы от папиного трактора. В поле вокруг трейлера стоят старые заржавевшие машины, на которых я раньше ездила, и от их крыш отражается солнце.

Я смотрю на необитаемые острова с такого небольшого расстояния, что уже можно разглядеть силуэты и тени тюленей, вылезших на скалы. Появляются цифровые помехи. Разные слои были сфотографированы в разное время, и я переключаюсь с 2008-го на 2010-й, а потом на 2006-й, снимая напластования цифровой археологии. Я перехожу поле и оказываюсь в позапрошлом году. То и дело обновляя постоянно изменяющуюся карту, я путешествую во времени.

Каждая фотография – это кусочек прошлого. Я вижу остров не таким, какой он сейчас – с новым урожаем, выросшим за год, – а таким, каким он был, когда спутник сделал эти снимки. Вот волна, которая была запечатлена, чтобы замещать собой все будущие волны.

Я вплотную приближаюсь к ступеням, спускающимся к морю, на которых случился мой первый поцелуй. В панорамном режиме я смотрю на бирюзовый залив, где мы однажды плавали летом в два часа ночи, когда уже начинало светать. Мои воспоминания оцифрованы: их можно перетаскивать, масштабировать, открывать в панорамном режиме. Парень на пляже, лицо которого размыто, исчезает из моей памяти. А вот я оказываюсь над проселочной дорогой, где когда-то упала на колени, проплываю над дорогами, по которым ездила со слезами на глазах. Достаточно одного нажатия на экран, чтобы снова увидеть все сообщения и заново прочесть электронные письма.

Новое сообщение возвращает меня обратно в поезд. Б говорит, что встретит меня на Кингс-Кросс. Я снова уменьшаю масштаб и теперь вижу не только остров, но и целый мир вокруг него. Голубая точка недалеко от Лондона показывает мое текущее местоположение. Скоро я окажусь среди толп людей, теплого воздуха и высотных зданий, и я начинаю собирать свои книги и бумаги обратно в сумку.

Впрочем, одним движением пальца я могла бы перебросить себя в Атлантический океан, будто бы подхваченная восточным ветром, ориентируясь по метеосистемам интернета.

Карты Google позволяют мне, никуда не выезжая, ни о чем не беспокоясь и не нанося вреда окружающей среде, добраться в такие места, где иначе я бы никогда не побывала. Картами пользуется миллиард человек. Снимки, сделанные спутниками Google, помогают запланировать отпуск или погрузиться в воспоминания.

Где бы я ни жила, я везде приклеиваю на стены бумажные карты того места, где меня сейчас нет. В городе я скучала по островам, в последней квартире на острове – по улицам Лондона. Я люблю раскладывать на полу бумажные карты, но функции цифровых для меня важнее. Мозг кипит и распухает от возможностей технологий.

Цифровые карты позволяют перемещаться куда угодно. Иногда у меня появляется чувство, что я могу шагнуть в собственный экран. Недавно благодаря функции просмотра улиц у меня снова появился интерес к городам, и я виртуально гуляю по Порто, Праге, Берлину, размышляя, куда отправлюсь дальше.

Снимки со спутника появляются и в моих снах, заставляя меня прокручивать страницы и всё время что-то искать в подсознании и в реальности. В новом городе я чувствую себя так, будто стала оранжевой фигуркой с карт Google, которую одним щелчком перенесли в незнакомую местность.

Я переключаюсь на другой участок карты. Я еще не знаю, куда пойду. В лондонскую спальню, или в берлинское кафе, или на какой-нибудь другой далекий остров в теплом море. Никогда еще всё это не было так близко. Я могу моментально вернуться, проведя пальцем по экрану. Мой дом всегда будет там. Он здесь, в моем телефоне и в моем сердце, и иконка карт Google, расположенная между иконкой Facebook и электронной почтой, внушает надежду, борясь за территорию между Атлантикой и Северным морем.

Б встречает меня на Кингс-Кросс. Она закончила работу и пришла помочь мне дотащить сумки до своего дома в Восточном Лондоне, дорога до которого на метро, на поезде и пешком занимает час. В ее квартире есть свободная комната, которую она обычно сдает на Airbnb, и я могу снять эту комнату на месяц. Мы познакомились через ее бывшего. С ним у нее не сложилось, но мы остались друзьями. Она знает лучшие места, где можно найти свежую еду, которую выбрасывают из элитных гастрономов. Она знает, что ранние подъемы стоят того.

Я беспрерывно говорю с теми, кто сейчас рядом. Собеседник за столом напротив меняется, но нить разговора остается прежней. В своих дневниках Энди Уорхол называет себя А, а всех остальных, с кем он встречается, сменяющих друг друга ассистентов и друзей – Б.

Б сидит со мной в кафе художественной галереи и на пассажирском сиденье моей машины, стоит рядом, пока я курю сигарету у входа в бассейн, идет передо мной по тропинке через лес. Я встретила Б, когда мы писали для одного журнала, жили на одном острове, расклеивали объявления на одном и том же стенде и ходили в одни и те же ночные клубы. Мы встречаемся один на один: с тех пор как я больше не пью, это мне нравится больше, чем групповые встречи. Мы любим есть суши, купаться, сидеть на скамейке и ходить на встречи анонимных алкоголиков.

Есть у меня и цифровые друзья. Я состою в групповом чате с двумя девушками, двумя Б, уже около десяти лет. Б появляется во всплывающем окошке чата. Б пишет. Б не отвечает на вопрос, который я задала ей по электронной почте, но отвечает на другой, более непонятный вопрос в комментарии под моей прошлогодней фотографией. Я ежедневно читаю посты Б, но редко общаюсь с ней напрямую.

Я часто меняю работу, дом, место жительства, и у меня есть множество Б, с которыми я всю жизнь могу оставаться на связи онлайн. Мы не общаемся регулярно, но если встречаемся, то рассказываем друг другу обо всем, что с нами случилось за последние несколько месяцев или лет.

Б сказал, что за последнюю неделю провел пятьдесят пять часов в онлайн-игре, создавая империю. Он строил гавани и свежевал оленей.

Б сказала, что написала пятьдесят стихотворений о яйцах.

Б рассказал, как однажды, повинуясь импульсу, он выбросил свою новенькую цифровую однообъективную зеркалку с моста в море.

Б рассказала, что ее семейное прошлое исключило для нее возможность брака.

Иногда я забываю, что рассказывала тебе и в каком мы городе, кого ты знаешь и как мы пересекаемся.

Я стою на балконе квартиры Б на двадцать первом этаже и смотрю на Лондон. То, что я сначала приняла за падающую звезду, оказалось сигаретой, выброшенной с балкона над нами.

Я слышу шум дороги, голоса детей и матерную ругань внизу. Я вижу поезда, проезжающие по эстакадам напротив башен в Канари-Уорф. Новые небоскребы стали появляться после того, как Б переехала сюда три года назад: высокие силуэты на западном горизонте.

За центром Лондона садится солнце. Крикливая серебристая чайка летит на юг, за ней пролетает пассажирский самолет. Б однажды встретила на балконе белку. Я смотрю вниз на голубя, сломанные антенны и мячи, закинутые на крыши зданий. По мере того как люди возвращаются с работы, в окнах зажигается свет.

Здание нуждается в ремонте, но оно чистое и содержится в порядке. В вестибюле висят объявления о спортивных мероприятиях и выставках. Рядом дешевый рынок: лоток фруктов и овощей можно купить за фунт.

Окно моей спальни выходит на восток, а сам дом расположен на восточной границе внутреннего Лондона, за пределами которого находится то, что обслуживает город: склад Amazon, газгольдеры, парк грузовиков.

Я в восторге от самолетов, которые взлетают и приземляются в аэропорту Лондон-Сити. Здесь они будто совсем близко. Я слышу, как они прилетают, и отслеживаю их в приложении Flight Radar: они прибывают из Милана и Дублина.

В течение месяца я пытаюсь по максимуму наслаждаться тем, что я снова в Лондоне. Я встречаю старых друзей, хожу на поэтические чтения, марширую вдоль Уайтхолл, требуя немедленного перехода на «зеленую» энергию. Я ищу любую работу или подработку где только могу.

Моему другу, который работает в учебном медицинском центре, нужны модели груди для обучения пластической хирургии, и я соглашаюсь. Когда я, раздетая по пояс, с размеченной фломастером грудью, стою в больничной палате в окружении хирургов-стажеров мужского пола, у меня неожиданно начинает кружиться голова, и я падаю в обморок. Мне помогают сесть и приносят стакан воды. И как я на всё это пошла ради сорока фунтов? Может, я и не такая непробиваемая и раскрепощенная, как привыкла думать.

Снаружи огромный город светится огнями, и по-прежнему слышен шум дороги. Я не ложусь спать, ожидая, когда появятся результаты голосования по острову.

Неделю назад я опустила бюллетень в почтовый ящик в Попларе. Сегодня днем было солнечно и жарко, я решила прокатиться на велосипеде, но всё время думала о доме. В торговом центре под Канари-Уорф мой значок в поддержку независимости Шотландии привлек несколько взглядов. Теперь я сижу в темноте с интернетом на коленях, пытаясь примирить решение уехать из Шотландии с желанием поучаствовать в ее судьбе.

Туман опускается на «Шард», Праймроуз Хилл и Тауэр-Хамлетс. Мигающий огонек на вершине небоскреба «Уан Кэнада Сквер» во мраке выглядит как маяк. Я думаю о вертолетах и кораблях, которые мчатся сквозь ночь, чтобы доставить урны для голосования с островов и отдаленных районов на севере.

Я начинаю готовиться ко сну. Сразу после объявления результатов с острова, который голосует против независимости Шотландии, на западе появляется вспышка – начало грозы, которая пройдет над Лондоном в течение следующих нескольких часов. Гром будит людей по всему городу, не давая им спать до объявления результатов референдума.

В три часа ночи мне внезапно приходит поток сообщений с сайта знакомств, на котором я зарегистрировалась несколько дней назад. Все мы, разбуженные грозой и политикой, сидим в кроватях и, внезапно осознав, что одиноки, тянемся за телефонами, чтобы стать ближе друг к другу.

Когда становится понятно, что большинство по всей стране будет «против», гроза начинает бушевать сильнее. Она идет восточнее над домом. Я стою на балконе и смотрю на улицу, чувствуя себя под внезапным ливнем как могущественный дирижер города.

Я пытаюсь заснуть. В мусоропроводе гуляет ветер. Надо мной еще пять слоев людей. Подо мной еще двадцать этажей, а под ними земля, изрешеченная подвалами, железнодорожными тоннелями и линиями метро. Вайфай-сетей так много, что они не помещаются на экране телефона.

На первое октября я взяла билет в один конец в Берлин. Одиночество вынуждает меня уехать. Думаю, дальше последует самая важная часть истории.

Когда я прилетаю в аэропорт Шёнефельд, на взлетно-посадочной полосе суетятся стайки серых ворон. На острове они обычное явление, но нигде больше в Великобритании я их не видела. Они были там, на крышах портового города, а теперь встречают меня здесь, в Берлине. Серые вороны позволяют мне чувствовать себя как дома.

В Шотландии мы называем их «воронами с капюшоном». По-немецки они «дымчатые вороны», Nebelkrähe. В Лондоне все вороны черные (Corvus corone), они обитают в Англии и на юге Шотландии. Но в северных широтах, где зимы более холодные, – на севере Шотландии, в Скандинавии, в Центральной и Восточной Европе – вороны носят серые жилеты: это серые вороны (Сorvus cornix). Оба вида кричат почти одинаково, «кар-кар», но серые вороны чаще живут стаями. Берлин и мой остров находятся в пределах их ареала, простирающегося в более дикие и менее населенные районы Норвегии и Польши.

Ареалы черных и серых ворон совпадают в местах, которые называются «гибридными зонами». Гибридные зоны медленно смещаются на северо-запад, и это показатель изменения климата. По мере того как температура растет, многие виды птиц и насекомых постепенно начинают мигрировать в сторону полюсов и селиться на возвышенностях.

Меня привлекают северные регионы, территории серых ворон. Районы, которые по мере изменения климата всё больше сокращаются и смещаются на север, – вот места, в которых я хочу побывать.

Я продолжаю видеть серых ворон по всему Берлину. Вороны, в общем-то, не самые располагающие к себе птицы, но нельзя не оценить их упрямство и ум. Вороны знают, что происходит на их территории, и их поведение часто предупреждает меня о других вещах, к примеру о присутствии хищных птиц. Если вороны устраивают возню, я знаю, что где-то поблизости может быть канюк, пустельга или даже ястреб-тетеревятник.

Наблюдение за птицами – это идеальное лекарство от компьютерного синдрома. Наши глаза устают от телефонов, которые мы держим прямо перед лицом, и от компьютеров. Мы редко смотрим вдаль, а когда всё-таки смотрим, картинка расплывается. Изучая далекий горизонт или линию деревьев, я меняю перспективу и через некоторое время чувствую, как зрение проясняется. Предметы обретают четкость. Глаза отдыхают, и я становлюсь зорче.

Кажется, в Берлин невозможно приехать вовремя. Пять лет назад – вот тогда здесь была жизнь, говорят люди. Я приезжала сюда на выходные лет десять назад. Мы катались на велосипедах с друзьями друзей и не спали до утра в просторной квартире, аренду которой они могли себе позволить несмотря на то, что работали неполный рабочий день, продавая мороженое.

Я хотела вернуться в город, потому что пока не всё увидела. Я хочу еще раз испытать судьбу. Дома все так уверены, что наш маленький остров – лучшее место для жизни, но они не пробовали ничего другого. Я здесь еще и потому, что хороший способ преодолеть безответную влюбленность – это переехать в другую страну, где есть новые люди, в которых можно безнадежно влюбиться.

Берлин я выбрала без какой-либо конкретной причины: меня не ждет работа, учеба или любовь. Я здесь, просто чтобы сменить обстановку. В Берлине я знаю одного человека из Лондона, в присутствии которого у меня однажды начались судороги; это он подтолкнул меня переехать сюда. Я купила билет в один конец и арендовала жилье. Я обратилась к друзьям онлайн, спросив в Twitter контакты берлинских знакомых или людей, с кем я могу встретиться, у кого могу спросить совета или на которых могу подписаться. Я зарегистрировалась в Duolingo.

В новом городе можно заново изобрести свою идентичность. Я хочу вести себя так, будто мне снова двадцать с небольшим: может, проколю ухо или выбрею виски, вступлю в полиаморные отношения, займусь скульптурой. Меня привлекает то, что мне кажется берлинским стилем: мюзикл «Кабаре», сплавленный с эстетикой холодной войны, велосипеды, минимал-техно, черная одежда.

У меня достаточно денег, чтобы прожить здесь несколько месяцев, прежде чем придется искать работу, – такой свободы у меня раньше никогда не было. Но нужно быть умеренной и жить экономно. Если ты беден, Берлин лучше, чем многие другие города. У меня поношенная одежда, потому что я действительно бедная художница, а не потому, что я пытаюсь казаться таковой.

Я срезаю кожу на подушечке пальца хлебным ножом.

Я получаю немецкий телефонный номер.

В первый вечер в городе я ем одна в турецком ресторане, смотрю на привлекательных мужчин, проходящих мимо, и думаю, что приняла правильное решение. Я рассчитываю, что здесь у меня больше шансов на романтические отношения, чем на острове.

В первый день, исследуя город, я пытаюсь заказать еду в кафе на немецком, но мне отвечают на английском. После этого я почти не пробую снова. Мне говорили, что выучить немецкий одновременно просто и сложно. Люди утверждали, что жить здесь дешево, а потом жаловались, что арендная плата слишком высокая. Мне говорили, что берлинцы расслабленные и суровые, открытые и равнодушные. Я не знаю, что думаю сама.

Я знаю, что в Берлине высокий уровень грунтовых вод, аномальная высота над уровнем моря. Город построен на нестабильных почвах, постепенно уходящих под воду. Я иду посмотреть на кусок бетона – Schwerbelastungskörper, «объект для создания тяжелой нагрузки», огромный двенадцатитонный цилиндр, установленный при Гитлере в 1941 году, чтобы проверить, насколько его затянут местные болотистые почвы.

Первый месяц я снимаю комнату в Нойкельне, на юго-западе Берлина, в одном из самых многокультурных и бедных районов. В комнате кровать-чердак, и я сплю под потолком. Арендодатель живет здесь же. Он всегда здесь, в смежной комнате, заставленной цветами.

В первые недели у меня нет ни планов, ни друзей. Я пытаюсь заполнить свои дни чем-то значительным и задаюсь вопросом, правильно ли поступила, приехав сюда. Я пытаюсь быть открытой всему неожиданному, освободить пространство для волшебства. Я читаю книги об истории города. Я много хожу, исследуя ассортимент закусок в маленьких магазинчиках, наблюдая за людьми. Вокруг звучит иностранная речь. В повседневной жизни здесь царит легкая непринужденная атмосфера общественного быта, противоречащая стереотипам о немецкой пунктуальности и порядке. В городе полно публичных пространств, – парки, тротуары, площади, набережные, – где люди могут проводить время, ничего не покупая. Здесь хорошо быть безработным.

Часто эта свобода – этот недостаток ответственности – оказывается преимуществом и порождает легкость. Я могу заботиться о себе, быть эгоистичной и спонтанной. Но очень часто я боюсь, что мое одиночество уже перезрело, особенно когда позади длинный день, губы на вкус как клей, я очень долго молчала и даже не уверена, что существую, – в такие моменты я ищу что-то или кого-то, что могло бы меня заземлить.

Мы далеко от моря, велосипеды здесь не ржавеют. Меня подташнивает, и я не могу говорить.

Я начинаю встречаться с людьми, с которыми меня познакомили наши общие друзья.

Б, британка, учится в магистратуре, пользуясь тем, что образование в Германии бесплатное. Как и множество ее друзей, она работает неполный день на горячей линии, отслеживая потерянные заказы еды навынос. Она сыщик, раскрывающий дела о пицце.

Б, американка, устроилась няней и учится немецкому у маленьких детей.

Б живет в большой марксистской коммуне, где жильцы каждую неделю собираются на пленум, чтобы обсудить еду и уборку.

Б переехала сюда, чтобы стать диджеем, но с недавних пор стала меньше времени проводить в клубах и теперь учится на тренера личностного роста.

Я звоню Б, когда подхожу к кафе, о котором он упоминал. Сейчас его там нет, но он любезно предлагает встретиться в другой день. Нажав отбой, я, к своему удивлению, начинаю плакать. В разговоре с ним я вела себя как обычно, но это многое для меня значит. Просить новой дружбы тяжело. Можно изменить свое будущее и найти любовь всего за один день или благодаря принятому приглашению – но чаще всего это ни к чему не ведет. У меня скручивает живот. Я полностью открыта, моя надежда долго держится на плаву, но я не знаю, сколько еще смогу так протянуть.

Я нахожу хорошую фалафельную, из которой можно смотреть, как на Ораниенштрассе садится оранжевое солнце. Сидя на террасе, я чувствую скорое приближение зимы. В конце улицы, за переходом у мечети, толпится много людей. Поезд линии U1 проезжает мимо и выдувает пепел из пепельниц. Я смотрю на панков под мостом.

Мимо проходит странная женщина, которую я уже видела несколько раз: она как будто укутана в рулоны ткани. Они напоминают обшивку.

Я проверяю свои космические приложения. Сегодня корабль НАСА, стартовавший девять лет назад, впервые достиг Плутона. Он пролетел больше восьми миллиардов километров. Фотографии и данные, собранные за время наблюдений, могут вернуть Плутону статус планеты. Названия спутников Плутона – Харон, Стикс, Никс, Кербер и Гидра – действуют на меня успокаивающе. Наша солнечная система продолжает работать, движение небесных тел в огромных масштабах времени и расстояний оберегает нас и удерживает на месте.

Я гуляю по Нойкельну, Кройцбергу и Митте в юбке из легкой прозрачной ткани и с красной замшевой сумкой. Каждый девятый разговор, который я слышу, на английском.

Я прихожу в ночной клуб, почему-то открытый днем. Я захожу, никто меня не останавливает, и я недолго танцую в одиночестве под зеркальным шаром.

Я регистрируюсь в своем муниципалитете, чтобы стать официальным резидентом и получить сертификат, который позволит мне работать. Когда я говорю, что я британка, из Евросоюза, вопрос решается очень быстро.

Я хожу на встречи анонимных алкоголиков для англоговорящих людей, и там полно путешествующих американских бизнесменов. Когда кто-то из них говорит, что «пал ниже некуда», их истории не страшнее, чем обычная ночная тусовка в английском городе. Я думала, что там-то найду друзей, но некоторые люди кажутся мне странными. Они ходят на собрания пять раз в неделю и говорят о некоторых приглашенных спикерах так, будто те поп-звезды.

Мне часто снятся киты, хоть я и видела их только однажды.

Меня приглашают на концерт в музыкальной школе. Я опаздываю, сажусь на лестнице, не слыша музыки и не чувствуя с ней контакта, а потом рано ухожу. Никто так и не узнáет, что я была там. Я часто чувствую себя так в этом городе: оторванной от всех, лишней, невесомой.

По пути домой в метро я еду в одном вагоне с мужчиной в шапке из енота, модным готом из «Бергхайна» с коротко подстриженными светлыми волосами, молодой парой, уткнувшейся в телефоны, попрошайкой в платке, американскими туристами, красивой девушкой с кольцом в носу, читающей маркиза де Сада.

Лежа в своей кровати под потолком, я смотрю развлекательные телешоу и пытаюсь забыться. Я всё больше подозреваю, что мой арендодатель ненавидит то ли меня, то ли необходимость сдавать пустующую комнату. Он сказал, что он личный тренер, но я ни разу не видела, чтобы он собирался на работу. Уверена, он думает, что я ленивая и богатая, и он мог бы быть прав. В ванной нет замка. Я знаю, что, пока меня не было, он заходил в мою комнату.

Однажды я иду плавать и, когда запираю за собой тяжелую дверь раздевалки, моментально расслабляюсь и понимаю, что никогда за всё это время не ощущала себя в безопасности. Я рада, что скоро съезжаю из этой квартиры, мой месяц вышел. Я иду смотреть новое жилье на улице с таким же названием на другой стороне города – теперь на старом западе.

По веб-камере я наблюдала за вулканом в Новой Зеландии. Я писала на электронную почту мужчине, который едет на велосипеде через весь Китай. Какая погода в твоем часовом поясе? Расскажи мне о метеосистемах интернета.

Через Craigslist я нашла маленькую квартиру, где смогу жить одна до ноября. Ее хозяйка уезжает в художественную резиденцию в США. Это крошечная квартира с одной спальней, красиво и по-женски обставленная, с ширмой, коллекцией драгоценных камней, компактной ванной комнатой с душевой кабиной. Художница оставила большинство вещей, и в течение месяца я как будто буду играть ее роль. Я чувствую себя большой, неуклюжей, но счастлива быть здесь.

Наверху живет немолодая женщина. Она стучит в дверь, просит разрешения воспользоваться стиральной машинкой и приносит огромную гору вещей, забивая ее до отказа. Похоже, помимо стирки ей просто нужна компания. Она говорит на ломаном английском, и сперва я думаю, что она рассказывает грустную историю своей жизни, а затем понимаю, что она цитирует строки из песни «Би Джиз» «Трагедия». Она старая жительница Кройцберга, каких редко сейчас встретишь, пережила здесь много изменений. Ей за шестьдесят, ее платки и юбка из другой эпохи. Мне немного страшно говорить с ней и пускать ее к себе, потому что я не знаю, надолго ли она останется.

Поздно вечером я иногда вижу ее у киоска Späti с молодыми людьми в три раза моложе ее, с бутылкой пива, вдрызг пьяную. У нее отрешенный вид, и от нее исходит уксусный запах алкоголика. Возможно, меня тревожит то, что она – призрак другого будущего.

«Сейчас я живу в Берлине», – всегда говорю я. «Сейчас» или «на данный момент». Всё временно, легкодоступно, мгновенно.

Я заснула или просто вышла из сети? Во сне я написала тебе сообщение. Иногда мне кажется, будто мое тело – это буфер обмена, с помощью которого я могу вырезать и вставлять информацию. Я хочу скопировать здешний запах сосисок и тополей и отправить его тебе. Я печатаю, и когда ты отвечаешь, я чувствую твой палец на сенсорном экране.

Прошлым летом я видела цифрового призрака. Ранним утром, с первыми лучами рассвета, я гуляла по острову вокруг каменного кольца эпохи неолита. Я подняла телефон, чтобы снять черные силуэты менгиров на фоне заходящего солнца, и увидела темную фигуру, движущуюся через вереск в центре круга. Но когда я подняла глаза от телефона, фигура исчезла. Она, кажется, существовала только в цифровом пространстве, на экране моего устройства с выходом в интернет.

Немецкий термин Wanderjahr (год странствующего подмастерья) отсылает к традиции отправляться в путешествие после завершения обучения ремеслу. В этом году я вступаю в период кочевничества: планирую перемещаться из одной точки в другую, жить в разных местах, не быть привязанной к рабочему месту и работать удаленно, используя коммуникационные технологии.

На протяжении многих лет я часто переезжала. Моя учетная запись на Amazon хранит более двадцати адресов, домашних и рабочих, куда мне приходили посылки за последние десять лет. Но мой адрес электронной почты остался прежним. Во многих отношениях интернет – мой самый постоянный дом.

Я сплю в кровати незнакомой женщины, в окружении ее книг и картин, готовлю на ее масле, пользуюсь ее вайфаем. Когда буду съезжать, я уберусь в квартире, куплю новую туалетную бумагу и не оставлю после себя ни следа. Это и есть субаренда. Каждый месяц мы меняем место жительства. Субаренда устроена по сложной схеме: ты снимаешь квартиру у одного человека, он – у другого, причем степень формальности сделки может отличаться, и так далее. Арендаторы постоянно переезжают, оставляя за собой возможность вернуться.

Идея состоит в том, что цифровой кочевник может продать свои вещи – или перевезти их в камеру хранения, а то и на чердак к родителям, чтобы забрать позже, когда он остепенится (что он вечно откладывает на потом), – и свободно менять место жительства в зависимости от времени года. Все наши книги, музыка и фотографии хранятся в цифровом виде. Не отягощенная ипотекой или детьми, я пользуюсь дешевыми авиабилетами и свободой беспрепятственно перемещаться внутри Евросоюза.

Здесь, в Берлине, сорок тысяч англоговорящих мигрантов, или экспатов, как они сами часто себя называют. Американцы и канадцы могут жить в Германии с визами фрилансеров или деятелей искусства. Берлин – столица, но не финансовый центр (эта роль отведена Франкфурту), так что здесь нет элитных банковских районов Лондона или Парижа и финансовых работников, из-за которых поднимаются цены на жилье. Привлекательные для меня пустые здания и дешевая арендная плата – результат сложных по структуре волн перемещения жителей, которые то заселялись сюда, то съезжали, а также мрачных времен запустения и разделения города на две части.

Здесь я встречаю много ирландцев. Встречаю турок и иранцев. Мое любимое место – суданское кафе, где продают дешевый фалафель с вкусным арахисовым соусом.

Жизнь цифрового кочевника в реальности труднее, чем фантазия о ноутбуке на пляже и полном слиянии работы и досуга. С точки зрения затрат она более практична: снять квартиру в Берлине стоит в три раза меньше, чем в Лондоне, и на фунты, выплачиваемые британскими работодателями, здесь можно жить лучше. Она не такая уж и гламурная: время от времени я оказываюсь на мели, у меня нет хорошо оплачиваемой работы, и я в панике ищу, где раздобыть денег. Я вижу здесь приезжих из разных частей света, которые не могут позволить себе съездить на родину, которые понимают, что никогда не смогут купить дом и поэтому продолжают переезжать из одного места в другое, которые не могут найти постоянную работу. Между съемными квартирами я ночую на диванах у друзей и часто сталкиваюсь с бюрократическими проблемами, связанными с отсутствием постоянного адреса.

У такого образа жизни нет подушки безопасности в виде больничного, пенсии или стабильности. Он для дееспособных молодых людей, которые могут опереться на семью, если что-то пойдет не так. Если я заболею или мне станет слишком тяжело, я улечу домой дешевым авиарейсом.

Я пишу это в одной вкладке браузера; в других открыты электронная почта, Facebook, Twitter, начатые статьи и просмотренные на четверть видео. Я открываю другую вкладку с новостями BBC. На границах Европы – в Кале и на северном побережье Средиземного моря – собираются беженцы, пытающиеся попасть в страны, между которыми я перемещаюсь свободно. Понятно, что у меня есть привилегия, мне повезло иметь паспорт, позволяющий вести образ жизни, ради которого кто-то рискует всем.

Я нажимаю на вкладку Facebook. Люди обсуждают избрание нового лидера Лейбористской партии и северное сияние, которое видели в небе над островом прошлой ночью. Я смотрю на фотографии ребенка одного знакомого, вместе с которым участвовала в барной викторине семь лет назад, на обновленную фотографию профиля съемщика, которому показывала комнату в 2010 году, на фотографию новой подруги мужчины, с которым познакомилась онлайн и ходила на свидание, на вдохновляющие цитаты людей, которые были моими коллегами до того, как я успела сменить еще пять работ. Социальные сети поддерживают мою связь с прошлыми жизнями и местами, в которых меня больше нет. Это впечатляет и смущает. Мне кажется, что я знаю всё на свете, но ни на чем не могу сосредоточиться, мой разум технологически усовершенствован, но раздроблен на части. Я не знаю, тратить ли мне время на общение со старыми друзьями в интернете или на знакомство с новыми людьми в городе.

Б сказала, что ее муж только недавно получил сообщения, которые она отправила ему два года назад. Где они были всё это время?

Культура субаренды, или фриланса, становится всё популярнее: люди, не связанные обязательствами, фрагментированные в цифровом пространстве, оставляют возможности для себя открытыми и не задерживаются ни в одной стране. На Craigslist и Airbnb, на сайтах дешевых авиабилетов и Tripadvisor есть альтернативное сообщество: люди, которые ходят в тренажерные залы и бассейны днем или сидят в кафе за ноутбуками, которые работают отовсюду или не работают вообще. Они перемещаются между элитными районами международных центров – Лондона, Рейкьявика, Мельбурна, Берлина – часовые пояса и валюта меняются, а люди всё те же. На иностранных языках мы умеем только просить кофе и пароль от вайфая. Мы говорим о компьютерном оборудовании и поведении в интернете так, как наши родители говорят о своих машинах. Так мы путешествуем. Всё, что мне нужно, – это вайфай и запертая дверь.

В новом месте интернет во многом отгораживает меня от всего иностранного. Я могу ходить по городу, уткнувшись в телефон: карты Google прокладывают маршрут, в ушах играет радио BBC, я пользуюсь переводчиком и публикую фотографии в социальных сетях. Германия почти не соприкасается со мной. Но когда телефон садится, я теряюсь: я не знаю языка и не понимаю, где нахожусь.

Можно объездить весь мир, не снимая наушников и листая Twitter. Побывать везде в квадратах Instagram, в лентах Facebook. Везде одно и то же: я сижу за ноутбуком в кровати, свет экрана льется в мои зрачки, не давая спать. Я стою в очереди в супермаркете, уткнувшись в телефон; в курилке и на собрании анонимных алкоголиков, в аэропортах разных стран – я могу быть где угодно и нигде.

Я роняю из высокого окна упаковку бумаги для самокруток, и бумажки планируют во двор, как снежинки.

Те же технологии, которые делают возможным мой образ жизни с его гибкостью, отсутствием долгосрочного планирования, моментальной доступностью любых вещей, делают меня отстраненной и безучастной. Я заказываю доставку из собственной комнаты и, несколько раз нажав на экран, могу двигаться дальше. Реклама и бесконечное пролистывание ленты постоянно изводят меня множеством упущенных возможностей, и я ни на чем не могу сосредоточиться. Я отбрасываю повсюду «тени данных» – информационные следы, которые я оставляю, когда живу онлайн-жизнью, рассылаю электронные письма, перехожу по ссылкам, совершаю покупки.

Недавно я обнаружила, что, когда люди предлагают мне встретиться или пишут в потенциально романтическом контексте, они опускают личные местоимения и спрашивают: «На связи?» или «Как насчет встречи?» вместо «Ты не хочешь встретиться со мной?», никогда не включая в свои реплики себя, не предлагая четких планов, всегда подразумевая, что они могут провести время лучше. Нам нравится создавать впечатление, что происходящее не так уж важно для нас и что мы не идем на личный риск.

В первые недели в новом городе я иногда радуюсь, потому что никто не знает, где я… а затем чувствую себя потерянной, потому что никто не знает, где я. Я то полна энтузиазма, то плачу. Однажды я завешиваю вид на Берлин, наклеив на окно карту острова, и рассматриваю островки и пляжи, теряющиеся среди замысловатых береговых линий. В метро или в Lidl мне иногда бывает грустно: я уехала с острова, потому что мне было одиноко, но, возможно, здесь ничего не изменится.

Но потом я разговариваю в Skype с маленькой племянницей из Великобритании благодаря мобильным сетям, оптоволоконным кабелям, передающим информацию, хранящуюся на серверах, через центры обработки данных и телефонные линии. Это замечательно: физическая инфраструктура интернета позволяет мне общаться на расстоянии с теми, кого я люблю. Мощные лазеры в стальных коробах внутри безымянных зданий излучают свет, проходящий по оптоволоконным кабелям. Проще говоря, интернет состоит из импульсов света.

Я одна из старших представителей поколения миллениалов. Электронная почта у меня появилась только после того, как я поступила в университет, в самом конце двадцатого века, но стоило мне получить доступ в интернет, как я пришла в восторг и подсела на него. Это было похоже на турбо-версию фанатского журнала, на который я подписалась еще подростком на острове. Вскоре я стала активным пользователем электронной почты, затем различных форумов, затем блог-платформы Live Journal и социальных сетей Friendster и Myspace, прототипов Facebook. Бóльшую часть дня в офисе я поочередно заходила на эти сайты, проверяя обновления. Потом, в 2008 году, интернет пришел в мой телефон. Уже пятнадцать лет я провожу значительную часть времени онлайн – это дольше, чем я училась в школе. Четвертое измерение интернета – часть моего сознания, и многие мои сны полностью цифровые.

Мне постоянно снится, что я в многоэтажном доме, который раскачивается.

Я иду на встречу с другом в Кройцберг. В наушниках играет Бейонсе, и строчки песни – о том, что я пьяна от любви и мы проснулись в кухне, – чередуются со словами дилеров из Гёрлицер-парка, которые предлагают мне наркотики. Цифровое пространство и улица переплетаются. После того как я приехала на машине из Шотландии в Лондон, мне всю ночь снилась спутниковая навигация. Я заснула на открытом воздухе в лесу на востоке Германии, испещренном пятнами солнечного света, и мне снился интернет. Когда ноутбук мигает рядом с кроватью, мне снятся падающие звезды.

Я думаю о том цифровом призраке в каменном кольце, существующем только в пикселях, обреченном всегда быть онлайн. Была ли это цифровая помеха или игра света? Известно, что люди издавна использовали технологии для связи с духовным миром. Менгиры и методы их транспортировки и установки были наиболее развитой формой «технологии», доступной людям эпохи неолита. На протяжении пяти тысяч лет эта площадка была важным местом в самом сердце острова, и мы ошибемся, если решим, что больше она не играет никакой роли.

Мы, цифровые кочевники, хрупкие, порхающие с места на место, часто бываем бледными, ведем ночной образ жизни и проводим бóльшую часть времени онлайн. Я внезапно осознаю, что мой телефон – это отражающая поверхность, зеркало. Возможно, цифровой призрак был всего лишь моим собственным отражением.

Я живу в городе, знаменитом своей ночной жизнью, но просыпаюсь рано, чтобы найти хищных птиц. Как следует выспавшись, утром в воскресенье, пока техно-клубы всё еще открыты, я еду на велосипеде с биноклем на шее. Я проезжаю мимо людей, возвращающихся домой с вечеринок или ночных смен: они выходят из такси или метро. Две девушки в комбинезонах – зрачки расширены, руки грязные – идут, держась друг за друга. Я слышу обрывки музыки и голоса, доносящиеся с домашних вечеринок.

Ночью было холодно, и трава в Темпельхофер-Фельд, парке, который разбили на месте старого аэропорта, покрыта инеем. Восходящее солнце сияет в окнах терминала аэропорта – одного из крупнейших сооружений в Европе, – и небо такое же розовое, как разметка на взлетно-посадочной полосе, а всё остальное – монохромное. Холод щиплет ноздри, я слышу поезда, машины и серых ворон. Когда я снимаю перчатки, чтобы включить камеру на телефоне, у меня болят пальцы. Телефон гудит от сообщений с сайта знакомств, написанных мужчинами, которые не ложились спать, но это не то, что мне сейчас нужно.

С электронной почтой последнее время происходит что-то странное. В настройках Microsoft я сменила местоположение на Германию, и теперь Hotmail переводит мои письма на английский, даже если они изначально написаны на английском. Мой родной язык, отфильтрованный немецким и переведенный обратно. Алгоритм думает, что ему виднее. Нечто похожее происходит и в моей голове. Я начинаю видеть свою британскость глазами немцев и говорю с новыми знакомыми более грамотно – так, как, согласно их ожиданиям и надеждам, должна звучать речь носителя.

Люди начинают говорить со мной по-немецки на почте, в магазине игрушек, в метро, и я чувствую себя дурой и нервничаю, потому что не понимаю их. Я записываюсь на интенсивный языковой курс для начинающих, занимаюсь каждое утро по три часа и каждый вечер выполняю домашние задания. Мои одногруппники в этой дружелюбной языковой школе – трое американцев, двое британцев, австралиец, ганец и израильтянин. После месяцев, проведенных преимущественно в одиночестве, ежедневно сидеть за столом с другими людьми приятно и полезно для здоровья. Я пополняю словарный запас, пытаюсь разобраться в грамматике и учусь структурировать свое время в Берлине. Я учу немецкий из-за знака препинания, который мы называем тире: der Gedankenstrich, что означает «пауза для размышлений».

Б сказала, что, когда она переехала сюда восемь лет назад, без знания немецкого практически нельзя было обойтись. Сейчас, кажется, английский выходит вперед. Я вижу это в интернете, где в социальных сетях мои немецкие друзья часто публикуют что-то на английском, чтобы их понимала более широкая аудитория и чтобы увеличить число потенциальных подписчиков.

Дорога от моей квартиры в языковую школу через Нойкельн каждое утро занимает десять минут. Я останавливаюсь в старомодной булочной, чтобы выпить кофе и сделать домашнее задание. Мне нравится этот распорядок дня. Я могла бы отправиться куда угодно, но остаюсь здесь, изучаю эти несколько перекрестков, этот язык, пытаюсь установить для себя пределы. Я думаю переехать куда-нибудь еще, где потеплее. Могу ли я построить жизнь здесь, если чувствую это волнение в груди, тягу сорваться с места, если чувствую себя более легкой, чем следовало бы? Эти чудесные дни наполнены познанием и изменениями, ощущением сдвига почвы. За шесть недель я успела подружиться с разными людьми, почувствовать себя одиноко и проникнуться новыми идеями.

Б говорит, что Берлин – противоречивый город и поэтому он ей нравится. Еще она говорит, что он очень медленный, но тем не менее очень быстро меняется, что люди здесь унылые и полные энтузиазма. Я не могу ухватить смысл, и он ускользает. Б говорит, что город обрушивает на тебя поток новых впечатлений, но я с ней совершенно не согласна: я чувствую себя как будто в пузыре из-за непонимания языка, и даже улицы здесь тихие и устрашающе безветренные.

Мой старый друг Б, который много всего знает, говорит, что сумерки и рассвет – лучшее время, чтобы увидеть ястребов. «Постарайся встать у дерева так, чтобы ястреб не мог распознать твой силуэт», – советует он. Стоит мне зайти в парк, и я вижу, как большая хищная птица с клекотом вылетает из-за деревьев, нарушая спокойствие серых ворон и порождая страх, так что воздух наполняется тревогой. У меня вырывается громкое: «Ого, вау». Птица садится на столб – я вожусь с биноклем, пытаясь рассмотреть ее поближе, – а затем опять скрывается за деревьями. Я начинающий орнитолог, поэтому не знаю точно, что это за вид, но, вернувшись домой, сравниваю ее клич с записью в интернете. Да, это ровно та птица, которую я надеялась увидеть: ястреб-тетеревятник.

Я не знаю точно, зачем приехала в Берлин, но я ищу новых впечатлений, вдохновения и любви. Я ищу закономерности. Я приехала за людьми, а не за птицами, но я слышала, и это удивительно, что в Берлине живут и размножаются около ста пар тетеревятников (по-немецки эта птица называется der Habicht или der Hühnerhabicht, буквально «ястреб-курятник»). Северный ястреб-тетеревятник (Accipiter gentilis) почти везде широко известен своей неуловимостью, его можно лишь мельком увидеть в лесах. В Британии тетеревятники вымерли к концу девятнадцатого века: их истребили, потому что считали их паразитами. С 1970-х годов они были повторно завезены сокольниками, и благодаря тому, что они заводили потомство с птицами, улетевшими из неволи, в настоящее время в Великобритании насчитывается около четырехсот пятидесяти пар.

Я очень рада, что здесь, в Берлине, их не так сложно найти даже новичку вроде меня. Я слышала, что если знать, что искать глазами или к чему прислушиваться, то можно увидеть их с террасы кафе или даже из бассейна под открытым небом. Последние тридцать лет они успешно плодятся в Берлине, потому что здесь много добычи. Они охотятся в основном на голубей, но и на других птиц, таких как вороны и сороки, а также на млекопитающих, включая крыс и белок, и людям обычно не мешают.

Ястребы-тетеревятники живут на деревьях, а Берлин – один из самых зеленых городов Европы: на улицах здесь в среднем высажено по восемьдесят деревьев на километр, а в парках и на кладбищах они заново выросли после Второй мировой войны, во время которой голодающие берлинцы рубили их на дрова. Хотя тетеревятники встречаются и в других городах, в Берлине они распространены больше, чем где бы то ни было в мире, будь то в городах или в сельской местности.

В первые дни моего пребывания в городе я нашла старый, но рабочий бинокль на блошином рынке Мауэр-парк. До сих пор это моя самая большая трата в Берлине, не считая аренды и такси из аэропорта. Я счастлива, но часто чувствую себя потерянной, а иногда меня внезапно накрывает тоска по дому. Я много хожу по этому незнакомому городу в одиночестве, ориентируясь по картам на телефоне. Бинокль – прекрасное приобретение, которое позволит мне взлететь. То, что я ищу, неуловимо, далеко и легко может ускользнуть, поэтому мне нужно быть наготове.

Если ваc настигла грусть, ее тень еще надолго останется с вами даже после того, как всё наладится. Тьма угрожающе мелькает по краям, но благодаря ей свет кажется ярче.

Ястребы-тетеревятники, как правило, проводят бóльшую часть времени сидя, а не парят в воздухе, как канюки, поэтому их бывает сложно найти. Один из очевидных признаков того, что где-то поблизости сидит тетеревятник, – когда вороны и чайки стаей окружают дерево. Б посоветовал мне искать очень больших птиц с широкими крыльями, длинным хвостом и характерной тяжелой грудью и сказал, что, преследуя добычу, они, как правило, летят быстро и низко.

Я начинаю искать ястребов в ноябре в Темпельхофер-Фельд. Это широкое открытое пространство, окруженное деревьями, железнодорожными путями, многоквартирными домами и длинным полукруглым зданием аэропорта. Фельд – буквально «поле» – был местом первых авиационных экспериментов. В 1920-х годах в этом районе возвели первый аэропорт. Нынешнее его здание было построено нацистами в рамках проекта «Германия» по созданию новой мировой столицы. Оно огромное, изогнутое, симметричное и на момент постройки – самое большое в мире. Под землей находится четыреста бомбоубежищ и укрытий на случай газовой атаки.

После войны, в 1948 и 1949 годах, в Темпельхофе садились американские и британские самолеты, которые снабжали Западный Берлин продовольствием. После окончания холодной войны и объединения Германии он использовался как главный гражданский аэропорт города. В 2008 году оттуда вылетел последний рейс. Планировалось развивать эту территорию, но по результатам референдума было принято решение, что в течение десяти лет в парке не будет строительства. Теперь он открыт для жителей и дикой природы. Самолеты улетели, а птицы вернулись. Быстрокрылые стаи по-прежнему планируют над взлетно-посадочной полосой.

Я покупаю на eBay велосипед за семьдесят евро и забираю его в современной многоэтажке возле Трептов-парка. Б говорит, что я храбрая, раз решила начать кататься по Берлину в это время года, но когда я сажусь на велосипед и впервые за много лет чувствую знакомое волнение от открытия города, я понимаю, что это правильное решение. На холодном воздухе покалывает пальцы, я работаю мышцами бедер, о которых забыла, в голове полно новых немецких слов и планов на вечер и выходные – всё это обретает шаткое равновесие, пока я еду вдоль темного канала.

Каждый день я пять раз проезжаю на велосипеде там, где раньше проходила Берлинская стена, отмеченная двойным рядом булыжников: на запад и обратно на восток, на запад и обратно на восток, затем снова на запад. Постепенно я начинаю понимать больше отрывков из разговоров на немецком и привыкаю к запахам из киоска и цветочного магазина. В Восточном Берлине освещение хуже, чем в западноевропейских городах, потому что в этой части города фонари газовые, а не электрические. На спутниковых снимках, сделанных ночью, отчетливо видна разница между востоком и западом: запад – ярко-желтый, восток – более теплый, оранжевый.

Мы с моим новым другом Б создаем ястребиный велопатруль. Мы едем в Темпельхоф на восходе в день зимнего солнцестояния, но ястребов не находим. Мы выезжаем на закате 28 декабря, когда лежит снег. Курим, держа самокрутки в холодных пальцах, на вершине одной из тщательно продуманных смотровых площадок – винтовых лестниц в никуда – и говорим о перспективах в работе и любви. Болтая, мы изучаем деревья, и Б с его острым зрением замечает на ветке ястреба. Мне удается навести на него бинокль. Потом я вижу, как мимо пролетают еще двое, массивные и быстрые. Их не беспокоят собачники, скейтбордисты и бегуны, но донимают пустельга и вездесущие серые вороны.

Воодушевленная и ободренная наблюдениями за тетеревятниками, я провожу дополнительные исследования. Я связываюсь с берлинским орнитологом, доктором Норбертом Кеннтнером. Последние десять лет в апреле и мае он лазит по деревьям, где гнездятся ястребы-тетеревятники, и кольцует птенцов. С начала 1980-х годов в Берлине окольцовано две тысячи пятьсот птенцов тетеревятников. В одно солнечное воскресенье Норберт любезно проводит меня по местам обитания ястребов, в основном по кладбищам в Нойкельне и Кройцберге. В перерывах он играет в машине серф-музыку, а разговаривает с энтузиазмом и со знанием дела. Он рассказывает, что ястреб хватает добычу длинными сильными ногами и когтями. Он может убить голубя в воздухе. Он показывает мне места, в которых ястребы ощипывают своих жертв: груды голубиных перьев на земле. Он рассказывает, что в период спаривания у самцов меняется окрас – появляются белые перья под хвостом.

Высоко на деревьях мы видим большие темные гнезда тетеревятников и пытаемся разглядеть, есть ли в них какие-нибудь новые элементы: зеленые листья означают, что птицы достраивали их в этом году. На шпиле собора в Кройцберге мы видим самца того же вида, что изображен в статье о тетеревятниках в «Википедии». Рядом, на кладбище, в гнезде сидит самка. Я смотрю на нее в бинокль, а потом наблюдаю за ее полетом, и мне удается разглядеть ее бледное пятнистое подбрюшье. Затем мы замечаем, как в гнездо тетеревятника садится ворона, что, по словам Норберта, довольно необычно. Мы видим помет ястребов и слышим их крики. Вороны начинают волноваться. Голуби разлетаются.

Вооружившись знаниями от Норберта, я ставлю будильник, выхожу из дома и продолжаю поиски. Я надеваю много слоев одежды и ношу резиновые сапоги, как дома. Ястреба в Темпельхофе я вижу, наверное, через раз, а вот пустельгу – каждый раз.

Заметив ястреба, я радуюсь и чувствую, что старалась не зря. Я нашла то, что искала.

В той части парка, где больше всего людей, – рядом с общественными огородами, площадкой для барбекю и территорией для выгула собак – хищников, кажется, тоже больше всего. Они спокойны. Пустельга пролетает у меня над головой и садится на деревянную скульптуру. Ястребов часто сопровождает кортеж ворон.

Я в Берлине уже несколько месяцев. С надеждой шагая по своему новому городу на собеседование или первое свидание под пристальными взглядами прохожих, я смотрю вверх. Я думаю о городе, как ястреб: смотрю на макушки деревьев, оконные карнизы и дымоходы. Тетеревятники живут на деревьях, но охотничьими насестами им служат здания. Я смотрю на кресты на вершинах церквей и полумесяцы на вершинах мечетей, на спутниковые тарелки, на ангелов и журавлей.

Иногда в сумерках я хожу искать ястребов на площадь возле своей квартиры в Кройцберге, где, как сказал мне Норберт, есть гнездовье, но никого не нахожу – деревья голые и пустые. Удача улыбается мне, когда одним солнечным полднем в конце февраля я возвращаюсь домой после ночи с мужчиной: волосы пахнут сигаретным дымом, во рту остался привкус секса. Пересекая оживленную площадь, я неожиданно слышу пронзительный крик прямо над головой. Я тут же настораживаюсь. Смотрю вверх и вижу ястреба, который гонится за вороной. После короткой шумной стычки они исчезают за домами. Это захватывающее и жестокое зрелище, и тем не менее никто из людей у рыночных прилавков или на террасах кафе ничего не замечает.

Через несколько минут ястреб возвращается на площадь один и садится на колокольню. Я смотрю на него, запрокинув голову, прикрывая глаза от солнца и следя за его движениями высоко над машинами. От волнения меня бросает в дрожь. Я рада, что смогла опознать клич ястреба среди других громких звуков Кройцберга: сирен, детского плача, визга тормозов.

Я настроилась на другую частоту, отличающуюся от той, на которой кипит городская жизнь. Знание о хищниках придает городу дополнительное измерение.

Я могу наблюдать за ястребами не дольше нескольких секунд, но когда я пишу в дневнике по ночам, то понимаю, что чаще всего это лучшее, что случилось со мной за день. Это время, когда меня перестают волновать денежные проблемы, одиночество и необходимость искать работу. Краткие встречи с птицами, которых я намеревалась найти, вселяют в меня надежду и улучшают настроение. Их силуэты навсегда остаются в моей памяти. Я узнаю о существовании термина «jizz», который произошел от используемой в авиации аббревиатуры GISS[1] и означает прием для опознавания птиц на расстоянии или в том случае, когда они летят с большой скоростью. Дома я изучаю интернет-справочники, каждый раз опознаю птиц всё лучше и становлюсь увереннее.

Я пью кофе на террасе кафе, и бездомный с красивым лицом разговаривает со мной о мировой экономике и ценах на авокадо. Я иду на занятие йогой в церковь в бруталистском стиле, из которой сделали художественную галерею. Инструктор говорит нам, что чувство вины и недовольство собой оседают чуть ниже пупка, и я вопросительно смотрю вниз. Я практикую стойку на голове. Я учусь правильно падать.

Город дает возможности для наблюдения за птицами, недоступные в сельской местности. Орнитологи продолжают изучать различные виды птиц и наблюдают новые модели их поведения в городах. Ястребы-тетеревятники обитают в Берлине с середины семидесятых, но за последние пятнадцать лет их популяция сильно выросла. Сейчас рост стабилизировался. Число ястребов практически достигло максимума. В городе птицы подвержены болезням и умирают, врезаясь в оконные стекла. В сельской местности им может угрожать незаконная охота.

Мне нравится понимать, что этот город не полностью принадлежит людям. Природа – не что-то отдельное и далекое от нас. Дикие звери полагаются только на себя, приспосабливаются к любым условиям и живут среди нас – между железнодорожными путями, на кладбищах и в промышленных зонах; среди домашних собак и кошек, диких голубей и фейерверков. Меня интересуют и другие дикие животные Берлина: красные белки, лисы и даже дикие еноты. Город не такой одомашненный и исследованный, как мы привыкли думать.

На первые месяцы в новом городе, когда мне трудно понять, за что держаться, ястребы становятся моим талисманом. Когда мои цели неясны, я сосредотачиваюсь на них.

Волки возвращаются в Европу. В двадцатом веке охотники практически истребили их, но в последние годы отдельные группы вернулись в Италию, Испанию, Францию и Польшу. Когда молодые волки уходят из стаи, популяции расширяются. Я слышала, что они бегут через границу с Польшей в восточную часть Германии вслед за холодными ветрами Сибири. Я представляю их на окраине города.

Б, которая на несколько лет моложе меня, сказала, что я должна быть рада, что ни к чему не привязана. «Но я хочу быть к чему-нибудь привязанной», – отвечаю я. Я слишком долго была легкомысленной и ветреной. Я хочу принять решение и придерживаться его. Я устала оттого, что у меня всегда есть возможность выбора. Давайте сюда привязь, я готова.

И вот я онлайн пытаюсь открыть счет в немецком банке, получить ИНН и найти бойфренда. В этом городе много одиноких людей: вечные подростки, сорокалетние студенты, тусовщики и музыканты, уставшие от Лондона или Нью-Йорка.

Однажды в субботу вечером на меня накатывает одиночество, и тут я понимаю, что за пределами моей комнаты существует целый город: похожие спальни, в которых есть другие люди, чувствующие себя так же, как я. Я видела их мельком, когда ехала в наземном метро. Они не узнают, что я тоже здесь, если я не сообщу им об этом. На мгновение я чувствую себя хозяйкой своей судьбы. У меня уже есть профиль на сайте знакомств, но сейчас я буду смелой. Я ввожу в анкету свои требования: пол, местоположение, возрастной диапазон. Благодаря алгоритмам этот сайт определяет, каких потенциальных партнеров мне показывать; он постоянно обновляет информацию обо мне и знает меня лучше, чем я сама.

Я отправляю несколько сообщений. Я воодушевлена, открыта и оптимистична. Меня поражает контраст между легковесностью моих реплик – «Привет, мне нравится твой профиль!» – и их весомыми смыслами: хотим ли мы, два незнакомца, стать самыми важными людьми друг для друга? Зарегистрироваться на сайте – значит сделать себя уязвимым, признать в себе желание и неудовлетворенность. Смельчаки! Когда ищешь любовь в интернете, каждое новое сообщение может стать тем, которое всё изменит.

Я начинаю называть некоторых птиц немецкими именами: Amsel, Rotmilan, Nachtigall. Я слушаю смех зеленого дятла. Из своей спальни я слышу сорок, больших синиц, воробьев и серых ворон. Некоторые виды животных питаются тем, что мы выбрасываем. Урбанизация затрагивает не только людей, но и животных. В городе есть млекопитающие: лисы и дикие кошки. Есть кролики, ежи и куницы. Они живут в водостоках и на крышах, прячутся в темноте, там, куда мы не смотрим.

Кажется, у всех здесь «проекты». Проект Б – собрать людей в художественной галерее, чтобы они молча сидели на полу и читали свои книги. Проект Б – поплавать в пятидесяти двух озерах, окружающих Берлин, по одному на каждую неделю в течение года. Проект Б – секс-вечеринки. Мой проект – найти енота и любовника.

Еноты родом не из Европы, но последние пятьдесят лет они живут и размножаются здесь, в Берлине, как дикие. В городе их тысячи.

Больше всего сообщений я получаю в пятницу вечером. Мы одни, освещенные экраном, и впереди ждут внезапно пустые выходные. Мне приходили сообщения от женатых мужчин, от мужчин, фетишизирующих высоких женщин, от жителей Кройцберга, Миннесоты, Стамбула и Кабо-Верде. Какой-то незнакомец прислал мне свои фотографии в обнаженном виде, и я не могу сказать, что они были неуместны. Иногда я отвечаю и даже предлагаю встретиться.

По дороге к назначенному месту я нервничаю, но оказывается, что человек, с которым я встречаюсь, напуган еще больше, чем я. Если бы я хотела, я могла бы его растерзать.

В тайском ресторане он охотно рассказывает мне о своих специфических интересах (Таджикистан, горячая йога). Мы прощаемся, и я понимаю, что страшно устала от попыток дать собеседнику представление обо всех аспектах своей личности и принять его личность. Я понимаю, что мне понадобится больше стойкости и сдержанности.

Я знакомлюсь с диджеем, который работает в модном баре; у него классная прическа, и лет в двадцать он бы мне понравился. Он говорит мне, что ему сложно доводить начатое до конца. Но когда он садится рядом со мной, я понимаю, как сильно нуждаюсь в физической ласке. Я бы поцеловала его, если бы он захотел. Мое тело уже много лет так одиноко.

Мне просто нужно плечо, на которое я смогу опереться.

Я слышала разные истории о происхождении енотов в Берлине: они потомки либо домашних животных, которых держали американские солдаты, либо животных, сбежавших со звероферм во время бомбежек. Я разговариваю с Дерком, городским лесничим, работающим на правительство, и он рассказывает мне правду: в 1945 году, после войны, звероферма на северо-востоке Берлина не могла прокормить енотов, поэтому решила выпустить их на свободу. Примерно в то же время к югу от города некоторое количество енотов выпустили для охоты. Две группы смешались и сегодня сформировали популяцию Берлина. По оценкам Дерка, сейчас в городе проживает не менее восьмисот семейств.

Я спрашиваю всех, кого встречаю, не видели ли они енота. Б работает в баре и возвращается домой поздно ночью, поэтому видел, как они бегают под машинами возле мусорных баков. Б заметил енота, когда писал в дальнем углу сада. Б видел енота на балконе двенадцатого этажа.

Моя новая подруга Б включает старый фильм и дает мне одеяло. Ее доброта очень помогает в незнакомом городе. Она рассказывает мне, как ее развели. Она начала подозревать, что человек, с которым она некоторое время переписывалась, не тот, чья фотография выложена в профиле на сайте знакомств.

Тем временем Б находит в Tinder партнеров, когда одна едет в командировку в новый город. Б пользуется Grindr, когда его парень уезжает из города. Б встретила своего бывшего на Soulmates, а затем там же познакомилась с мужем.

Я провожу ночь с человеком, которого почти не знаю, после первого же свидания в баре на моей улице. Хотя я вижу, что его мысли где-то далеко – он думает о ком-то другом, – так приятно снова спать не в одиночестве, и меня не беспокоит, что это никуда не приведет. Я иду домой через Кройцберг, осматриваюсь в поисках ястребов и чувствую себя более живой, мягкой и цельной.

Когда срок аренды квартиры художницы заканчивается, я переезжаю в более спокойную квартиру в Кройцберге, где у двери растет жгучая крапива, и снимаю ее напополам с братом бывшего парня из Великобритании. Мой сосед работает в колл-центре и пишет дабстеп. Ванна расположена рядом с окном, и я могу смотреть на луну. Думаю, я останусь здесь на какое-то время.

Однажды в два часа ночи сразу после переезда я просыпаюсь от какого-то звука, производимого животным – похоже одновременно на мяуканье кошки и на плач ребенка, – и сразу думаю, что это енот, а потом писк перетекает в мои сны.

И всё, что мне нужно, – два раза в день получать непристойные сообщения.

В Берлине много зеленых насаждений, около сорока процентов всей площади города, поэтому еноту легко найти себе дом на крышах или на деревьях. Они очень умные и восприимчивые животные и особенно хорошо умеют работать когтями. Они едят фрукты, орехи и семена с деревьев в парках и садах. Еноты – оппортунисты. Городские животные часто сообразительнее тех, кто живет в сельской местности: они учатся переходить дороги и избегать людей. Исследования показали, что зяблики из городской среды лучше справляются с трудностями, чем их сельские собратья. Сложность городской жизни требует приспособляемости и интеллекта.

Я прихожу на свидание рано, поэтому иду в соседний магазин, где продавец разбирает манекен: его торс и руки лежат на ковре, готовые к сборке и переодеванию.

Я ненавижу неискренность первых свиданий, когда вы обсуждаете его первую квартиру в городе или мягкую зиму – всё, кроме секса, деторождения, любви или той бездонной боли, которая заставила вас зарегистрироваться на сайте знакомств, и по своей воле терпите унижение – приходите в бар с раздраженным желудком, заходите в туалет и смотрите в зеркало на свое гребаное жалкое лицо. Что толку надеяться, что в этот раз всё будет по-другому? Всё заканчивается разочарованием – либо быстрым и резким, либо затяжным и запутанным.

Я жду момента, когда мы встретимся глазами, этой связи с другим, с чем-то глубинным. Я найду то, что ищу, если буду смелой и буду вести ночной образ жизни, если переживу холодные рассветы и неловкие встречи. Некоторые переписки обрываются внезапно – сообщение остается без ответа. Некоторые вещи приводят меня в замешательство: например, один человек всегда в сети и лайкнул все мои фотографии, но так и не ответил на мое приглашение.

Я хочу увидеть енота, но для этого мне нужно рано встать и караулить у мусорных контейнеров или же гулять допоздна и забраться куда-нибудь очень высоко.

Я решаю, что сегодня самый подходящий вечер. Я начинаю охоту на енотов с литературных чтений в джаз-баре. Выхожу где-то в одиннадцать вечера: в это время я обычно ложусь спать, а в Берлине начинаются тусовки. Я чувствую себя немного глупо и не знаю, что из этого получится. Все, кому я рассказала о своей затее, кажется, пришли в недоумение или подумали, что это шутка, но, хоть я и смеюсь, намерения у меня серьезные. Я хочу найти в городе енота и поэтому собираюсь не спать всю ночь.

Холодный ветер дует по Скалицер-штрассе с ее мощеными тротуарами, весенней зеленью деревьев и стрекочущими велосипедами, проносится мимо аптек, баров и Spätis. Пожилой мужчина кричит в телефон, и я улавливаю одно-единственное слово – «сахар».

У меня нет денег, но я примеряю платья за семьсот евро. Пустые стеклянные бутылки я отношу в автомат по приему тары, а на вырученные деньги покупаю пачку табака. Я с напускной скромностью делюсь в соцсетях обезличенными фотографиями отдельных частей тела – ступней, плеч – тех, с кем хожу на свидания. В кармане у меня китовый зуб с острова.

Еноты – ночные животные, которые особенно активны в сумерках и на рассвете, как и ястребы. Один из способов их обнаружить – это прислушаться к воронам, чье карканье меняется, когда еноты поблизости. Еноты могут залезть в вороньи гнезда, съесть яйца и птенцов, поэтому воронам надо быть начеку. И те и другие известны своим интеллектом.

Что за животные кричат по ночам?

Общение с немецкими мужчинами заставило меня осознать, что в разговоре я постоянно пытаюсь создать непринужденную обстановку: подстраиваюсь под них, смеюсь, когда на самом деле не смешно. Они этого не делают. В некоторых случаях я не сразу понимаю, что нейтральный тон моего собеседника не безразличный, а просто нейтральный. Это значит, что я могу научиться быть искренней, не теряя своего энтузиазма.

Я встречаюсь с человеком, чьей фотографией профиля восхищалась месяцами, еще до приезда сюда: этот снимок, на котором красивый мужчина сидит на берлинской крыше, мог быть сделан в любое время с момента появления цветной фотографии. И вот, как по волшебству, я сижу с ним за темным столиком в греческом ресторане и обсуждаю варианты аренды автомобиля. По крайней мере, возможность заводить романы онлайн позволяет нам применять технологии ради воплощения в жизнь своих мечтаний, даже если потом выясняется, что парень мечты из тех, кто хранит кроссовки в коробке и никогда их не надевает.

Я встречаюсь с ним в коктейль-баре. Я пью «Фриц-колу», а он – что-то алкогольное. Он рассказывает мне о Мексике, службе в армии и написании сценариев. Он терпеть не может то, что называет «наблюдательной поэзией». По его словам, литература должна стремиться что-то изменить.

Я заметила, что не могу определить социальное положение по выговору: я не различаю особенности немецкой речи, зависящие от образования моего собеседника, его происхождения или местности, откуда он родом. Я не могу расшифровать символику одежды: поднятые воротники или заправленные в обувь брюки, которые дома означают одно, здесь имеют другие коннотации. Я иду на свидание с автором блога о политике, ожидая встретить какого-нибудь мальчика из богатой семьи, но обнаруживаю, что он болтун из рабочего класса, ругающий городскую элиту. Мы говорим о конфиденциальности и анонимности, о предвзятости СМИ и о вулкане Этна.

Я встречаюсь с мужчиной, который, по всей видимости, загрузил в профиль фотографию десятилетней давности и не упомянул, что у него есть дети. Прерывать свидание мне неловко, но я знаю, что у нас ничего не выйдет.

В моем телефоне и в моем городе тысячи возможностей найти сексуального партнера, и тем не менее встретить подходящего не так-то легко. У меня пять первых свиданий и ни одного второго.

Иногда я скучаю по пьяной откровенности. Один раз я вернулась домой и расплакалась, потому что свидание не удалось, оно было похоже на собеседование. Но сейчас я понимаю, что случайный секс возможен и в трезвом виде. Я по-прежнему могу лечь в постель с первым встречным, просто теперь делаю это намеренно, без сожалений.

На большинство первых свиданий я надеваю одно и то же: обтягивающие брюки, широкую футболку, которая спадает с плеч, толстую цепочку на шею и тяжелые браслеты, как у сбежавшего заключенного. Губы крашу кроваво-красной темной помадой.

Британцев не отличить от немцев, если они раздеты. По одежде я могла бы догадаться, кто есть кто: немецкие мужчины любят носить с джинсами белые кроссовки, некоторые берлинские женщины предпочитают грубый стиль панк. Но в постели в шесть утра это невозможно.

Пожалуй, больше всего в сексе мне нравится думать о нем на следующий день в метро, вспоминая тело партнера под голос диктора, который велит отойти назад от края платформы: «Zurückbleiben, bitte».

Я хочу поцеловать тебя в суперколлайдере ЦЕРН.

Я хочу поцеловать тебя на Международной космической станции.

Я хочу поцеловать тебя в бесконечной комнате Яёи Кусамы.

Я хочу поцеловать тебя в високосную секунду.

Я хочу целовать тебя 8 минут и 20 секунд – время, за которое солнечный свет доходит до земли.

Когда я вхожу в Гёрлицер-парк во время охоты на енотов, у меня учащается пульс. Я слышала, что не стоит приходить сюда ночью: здесь случаются грабежи и нападения. Я заправляю волосы под шапку и кладу кошелек во внутренний карман. Группы парней торчат здесь круглые сутки, торгуя наркотиками. Сюда приходят за травкой, спайсом и не только.

Я подхожу к каким-то дилерам и спрашиваю, не видели ли они енотов. Наверняка им скучно и они слоняются по парку всю ночь, так что вполне могут что-то заметить. Они не сразу понимают, о чем я. В конце концов я завожу с Маликом разговор о диких животных у него на родине, в Гамбии. Он удивляется, что люди едут туда, только чтобы увидеть летучих мышей.

В Германии он уже два месяца. «Добро пожаловать в Европу», – тихо говорю я, глядя на скамейку в холодном ночном парке. Он говорит, что приехал из деревни. В последнее время гамбийцы часто переезжают в Германию; многие даже не имеют статуса беженца и продают наркотики, чтобы оплатить поездку и отправить деньги домой. Мы говорим о тиграх и солнце, и это неожиданно приятный разговор посреди ночи в грязном парке.

Я шагаю дальше. Мне хорошо идти в одиночестве. Я всё больше и больше становлюсь собой. Чем дольше я иду, тем увереннее и гармоничнее себя чувствую: разум и тело работают слаженно. Мне нужно двигаться дальше. Прежде чем разрядиться, мой телефон насчитал пятнадцать тысяч шагов.

Дикие животные могут уничтожать экосистемы. Еноты портят имущество, поедают птичьи яйца и разрушают гнезда. Еноты умеют выживать в разных условиях, и в сельской местности, и в городе. Радоваться ли их присутствию или пытаться избавиться от них?

Дерк рассказывает мне об удивительном явлении: еноты «реагируют на охоту». Когда их преследуют, рождается больше самок как в количественном, так и в процентном отношении. С другой стороны, когда пищевые ресурсы сокращаются, рождается больше самцов. Самцы перемещаются на новую территорию. Поэтому, по словам Дерка, «популяцию контролировать невозможно», так как охота или попытки морить енотов голодом приведут только к увеличению их количества или к расселению популяции. Выяснив это, власти решили вообще не стремиться контролировать численность енотов, а предоставить людям возможность самим охранять свою собственность.

За двенадцать лет работы Дерка в городе дикие животные очень редко нападали на людей, а те инциденты, которые всё-таки случаются, как правило, освещены в прессе предвзято или происходят из-за людской глупости. «Большинство людей не хотят убивать животных, – говорит он, – просто злятся или не понимают, что еще сделать. Нам нужно понять, как сосуществовать с животными».

Я спрашиваю у одного собачника на плохом немецком, не видел ли он Waschbär (енота), и он думает, что я спрашиваю про бар. Я спрашиваю кассиров в McDonalds, думая, что сотрудники могут заметить енотов, когда вывозят мусор. Один из них улыбается и качает головой.

Ночные рестораны закрываются. Какая-то пара страстно целуется, а потом она уезжает от него на велосипеде. Еще одна пара улыбается друг другу в окне бара, и женщина принимает соблазнительную позу.

И всё, чего я хочу, – это чтобы наступил момент, когда зрачки расширяются, а сердце наполняется до краев.

Чтобы увидеть енота, нужно везение, но чтобы мне повезло, я должна постараться. Я пытаюсь думать как енот – упорный, легко приспосабливающийся. Они никому не принадлежат и никому не подчиняются. Я свободна, вдали от родителей и от всех знакомых, вдали от своей репутации. У меня есть доступ в интернет, и я в поиске. У меня острые зубы.

Я слушала записи их голосов и пыталась научиться подражать им. Их зов похож на яростное щебетание.

Я вижу, как полиция разгоняет вечеринку: рассерженные гости и музыкальная группа со всем снаряжением стоят на тротуаре. Для енотов здесь слишком шумно. Моя решимость ослабевает. В три часа ночи я прекращаю охоту и иду обратно в квартиру.

Продолжая знакомиться онлайн, в какой-то момент я становлюсь дерзкой, пользуюсь всеми преимуществами, которыми обладают молодые женщины, начинаю понимать, как работает алгоритм. Я знаю, что если изменю фотографию профиля, то мне будут присылать больше сообщений. Просмотрев чью-нибудь страницу, я получаю ответ через несколько минут. Это превращает человеческие отношения в игру. Я выбираю людей, как товар, сводя их к набору качеств и увеличивая фотографии, чтобы рассмотреть различные возможности своего будущего. Как выздоравливающий алкоголик, я осознаю опасность перекрестной зависимости. Удовольствие от мужского внимания в сочетании с интернет-приложениями опьяняет.

Я делаю шаг назад и пытаюсь спокойно проанализировать свое желание. Зачем мне мужчина? Я могу сама себя содержать, переезжать куда угодно и жить как хочу. Что заставляет меня вкладывать столько энергии в эти поиски – биологические потребности или патриархат? Я решаю, что просто хочу соединиться со своим животным началом.

Вода в городе жесткая. Мыло не пенится, чайник покрывается известковым налетом, и я скучаю по мягкой британской воде.

Через несколько дней я решаюсь отправиться на поиски во второй половине ночи: встать рано, вместо того чтобы не ложиться допоздна. Я встаю до рассвета и еду на велосипеде по пустым улицам с болезненным ощущением, какое испытываешь ранним утром. Я высматриваю енотов и ястребов. Улицы пустые, но изредка мне встречаются мусорщики, бездомные, люди, которые рано выходят на работу, и возвращающиеся домой тусовщики. За час цвет неба меняется от темно-синего до почти белого.

Я еду мимо телебашни на Александерплац к Бранден-бургским воротам и оказываюсь там одновременно с первыми туристами. У всех у них на левой груди написано North Face, а на шее висят радиогиды.

В Трептов-парке в кустах громко поют соловьи. Наступил день, а я так и не увидела енота, зато увидела распотрошенные урны и следы в подлеске. Еноты заманчиво близки, но невидимы, они прячутся в тени и в темноте, вверху и внизу, в тех пространствах, куда я не могу добраться. Они существуют на краю нашей жизни – на краю нашего жизненного пространства и часов бодрствования.

В кафе в Тиргартене я встречаюсь с серьезным и красивым молодым ученым, который вынуждает меня отказаться от национальных стереотипов и не сводит с меня глаз. Выйдя из кафе, мы оба нервно закуриваем, и от этого он нравится мне еще больше. Мы гуляем по зоопарку, разглядываем антилоп и страусов. Он смотрит вперед, я вижу только половину его лица, и оно красивое. Когда мы обнимаемся на прощание, сквозь рубашку я чувствую его спину и продолжаю думать об этом потом.

На нашем втором свидании в баре Крoйцберга, в зале, где можно курить, я узнаю о его исследованиях и путешествиях. Он необыкновенно увлекающийся и старомодный человек.

К третьему свиданию становится понятно, что динамика между нами неправильная. Я больше хочу о нем заботиться, чем спать с ним. Я понимаю, что, скорее всего, больше не буду с ним встречаться, но, прощаясь и садясь на велосипед, я об этом не сожалею. По дороге я думаю о том, как увидела его раньше, чем он – меня, о том, как он нервничал и переступал с ноги на ногу, а еще о том, что я узнаю новое о себе и о своих желаниях. Телефон садится, без навигатора я пару часов плутаю по городу, я запуталась, но это не страшно, дороги и тротуары пусты, вокруг ночные прилавки с карривурстом, тускло светят фары велосипеда, и я смотрю вверх на свет телебашни, чтобы сориентироваться в пространстве. На небе видны звезды, и я узнаю Плеяды.

Я перестаю думать об этих немецких мужчинах из интернета, с которыми встречалась, как только мы расстаемся, как только я захожу в метро, поднимаюсь на свой этаж, встаю с их кроватей. У нас разные круги общения. Через несколько дней я не могу вспомнить ни имен, ни лиц. Они блекнут, как сон.

Я захожу в магазинчик в Митте и уже на выходе узнаю человека, с которым ходила обедать несколько месяцев назад, – парня, который, как мне показалось, слишком сильно хотел мне угодить. Он безучастно смотрит сквозь меня, и я обескуражена. Эта возможность в один момент получить доступ к отношениям работает в обе стороны.

Куда уходят сны, когда забываешь их?

Я не влюбляюсь, но многому учусь. Я учусь уважать людей, даже когда отвергаю их. Я осознала некоторые прошлые ошибки. Теперь я вижу, что обладала властью над чувствами других людей, даже не подозревая об этом.

Еноты стали символом этой части дерзкого и пестрого Кройцберга. Даже большая первомайская вечеринка во дворе нашего дома не обходится без штампов в виде лапы енота. Еноты известны своей стойкостью и умением адаптироваться, и этим качествам я пытаюсь подражать.

Я до сих пор не знаю, что именно слышала в кровати той ночью, голос енота или нет, но я знаю, что они тихо и незаметно пробираются над граффити по красной черепице крыш. Я знаю, что мы производим столько мусора, что можно прокормить целые колонии, построить из него еще один город, приютить биологический вид.

Дикие животные осторожны и не доверяют всем подряд. В эти дни я возвращаюсь домой трезвой и одинокой.

Я не расстраиваюсь, когда ухожу со свиданий и еду на велосипеде мимо ведьм у банкоматов и зомби, стоящих в очереди за карривурстом. Мне и так хорошо, я довольна жизнью в новом городе, в окружении монстров и вурдалаков, среди говорящих на чужом языке берлинцев в объемных шарфах и толстых куртках; я изобретаю себя, с нетерпением жду возможности поплавать утром и вспоминаю, какой путь я прошла. Я изменила свою жизнь, хотя это было тяжело и страшно. Я горжусь собой. Я приехала в новую страну, обзавелась друзьями и нашла работу. Небольшая сумма евро каждую неделю поступает на мой новый счет в немецком банке. Я изучаю язык, занимаюсь делами, у меня налаженная жизнь, хотя первый месяц приходилось нелегко. Когда я сворачиваю на улицу, где уже начинаю чувствовать себя как дома, меня переполняет радостное осознание, что независимо от того, кого я встречу или не встречу на сайтах знакомств, я уже справилась.

Я на мели, и каждому, кого я встречаю, я говорю, что ищу работу. Экономика в этом городе развивается медленно, и иностранцу найти здесь работу нелегко. С разной степенью серьезности я рассматриваю должность в организации, помогающей беженцам, работу доминатрикс, возможность за деньги копать могилы и возвращать в море черепах, выброшенных на берег на острове Вознесения в южной части Атлантического океана.

Я узнаю от друга моего друга о вакансии на складе компании, которая импортирует и продает элитный чай особых сортов. Они набирают новый персонал, чтобы успеть выполнить заказы к Рождеству.

Чтобы работать, мне приходится уйти из языковой школы. Преподавательница немецкого предупреждает, что бросать изучение языка через пару недель – плохая затея, но мне нужно зарабатывать деньги. Я решаю продолжать учебу самостоятельно в свободное время, но она права: то, что я выучила, быстро ускользает из памяти. Я опять почти перестаю говорить по-немецки. Около половины людей на чайном складе – носители английского языка, а другая половина хорошо на нем говорит.

Наша работа – вручную расфасовывать чай по пакетам. Мы работаем с ароматизированными и цветочными чаями: белый и жасминовый из Китая, ассам и дарджилинг из Индии, зеленый из Японии, сушеные розы, лаванда и имбирь. Мы взвешиваем его на весах, как наркоторговцы, и упаковываем, надев хирургические перчатки, а иногда и респираторы. Чай продается в шикарном магазине в центре города по достаточно высоким ценам, чтобы обеспечить выплату минимальной зарплаты в Германии, а не экспортировать рабочие места в развивающиеся страны.

Все, кто работает здесь, как и я, приехали из других стран и преследуют творческие амбиции. Они – музыканты, живописцы, фотографы, художники. Мы представляем в Берлине субкультуру привилегированных людей лет двадцати-тридцати, которые могут себе позволить отсутствие постоянной работы и неопределенность. Мы – получившие хорошее образование заводские рабочие, приехавшие из разных стран мечтатели, и нас не интересует то, чем мы сейчас занимаемся. Не выйти на склад после выходных – это победа. Как-то один коллега не приходит на работу, и мы с надеждой думаем, что он, наверное, продал свою картину. Мы все ждем, когда на электронную почту придет письмо, которое изменит наши жизни.

Однообразная работа успокаивает. Наличие четко поставленной задачи, у которой есть начало и конец, обнадеживает. Мои рабочие дни упорядоченны и продуктивны: я взвешиваю чай, складываю бумажные пакеты и наклеиваю этикетки. Я слушаю подкасты о режимах сна животных, о береговых сиренах и разбитых сердцах, о политических настроениях в Греции и суррогатных матерях в Таиланде. В течение дня я складываю сотни листов крафтовой бумаги, небо меняет цвет с серого на черный, моя тревожность сменяется спокойствием, а потом и усталостью. Я думаю, что могла бы отправиться куда угодно, но сижу здесь, в промышленной зоне зимнего берлинского пригорода.

Взвешивая, складывая и склеивая, мы разговариваем. Мы скрепляем тысячи чайных пакетиков с кусочками картона, отмеряем пятьдесят один грамм чая для хрустящих бумажных пакетов, и в это время я беседую с коллегами по расфасовке о невозможности подлинного перевода, о способах международной контрабанды, о грантах для художников.

Польская художница рассказывает, что за семь лет, проведенных в Берлине, она так и не выучила немецкий и поэтому защищена от новостей, от общества и от рекламы и может сконцентрироваться на работе. Канадский художник рассказывает о своей студии: он дешево снимает ее у компании по строительству жилья, которая хочет, чтобы их новые квартиры обрели привлекательный дизайнерский вид.

Утром каждого понедельника я докладываю коллегам о ситуации с онлайн-свиданиями, и они советуют мне, что делать дальше: как сказать, что наше третье свидание было последним, что делать с парнем, который постоянно откладывает встречу. Наше рабочее пространство стало самым оживленным и праздничным местом, где мне приходилось бывать за многие годы. Мы теперь друзья и встречаемся вне работы.

Персонал склада представляет собой срез Европы и англоговорящих стран: сербы и канадцы, британцы и испанцы. Мне жалко американцев: им нужно заполнять анкету на визу, подавать документы, пользоваться услугами дорогих юристов, печатать ворох бумаг, и всё это с неопределенным исходом, который зависит от прихоти сотрудника иммиграционной службы.

Большинство моих друзей здесь – англоговорящие. На вечеринке я замечаю, что одна половина комнаты говорит по-немецки, другая – по-английски, и эти группы медленно дрейфуют в противоположные стороны. Те мои друзья, которые, возможно, планируют остаться в городе надолго, прилагают больше усилий для интеграции.

У нас нет фиксированного графика, но нам это подходит. Мы можем бросить работу с той же легкостью, с какой и она может отказаться от нас. Это временная работа. Мы вступаем во временные отношения. Этот город тоже временный. Мы находим себе сексуальные приключения в Еврозоне. Я привилегированный мигрант, приехавший сюда не столько из экономических соображений, сколько за другим образом жизни, в поисках новых впечатлений, как и многие, кто уезжает из Великобритании в другие страны Европы: после выхода на пенсию переселяется в Испанию, покупает дом на юге Франции. Это не необходимость.

В Берлине, где напоминания об ужасах истории повсюду – бронзовые камни преткновения (Stolpersteine) на каждой улице носят имена евреев, за которыми приходили прямо к ним домой, – легко понять, почему мирный союз наций, подобный Евросоюзу, имеет смысл. Хотя я родом с самого его края – я выросла на скале, смотрящей на запад в сторону Атлантики, – я гордая европейка. Я склонна говорить людям, что я шотландка, а не британка. Мне хочется быть родом из маленькой мирной страны, современной и интернациональной.

Пока я курю на балконе в час ночи, гадая, вернусь ли в Великобританию, я слышу, как высоко над головой проносятся дикие гуси. Мигрирующие животные не знают государственных границ. Я уйду с чайного склада, но талант складывать крафтовую бумагу и точно взвешивать никуда от меня не денется. Я объявляю себя гражданкой Шотландии, интернета и моря.

Много лет назад Б сказала мне, что лучший способ пробиться сквозь толпу в ночном клубе или на концерте – сделать это в танце. Окружающие будут охотнее уступать дорогу танцору – будут отодвигаться и менять позу, изгибаться и отклоняться, – чем тому, кто просто толкается локтями.

Я вспомнила этот совет в середине лета в техно-клубе, где большинство людей были не только пьяны или под воздействием наркотиков, но еще и говорили по-немецки. Я чувствовала себя неловко, а лучший способ избавиться от дискомфорта – начать танцевать. На танцполе у меня возникло ощущение, что мы глубоко под водой, плаваем в басах. Танцующие были крабами, морскими ежами и анемонами. Я упивалась этим странным ощущением, этим ритмом, мои руки взвивались вверх, свет и дым проникал в пузыри воды.

С двадцати до тридцати лет я много времени проводила на дискотеках, в барах и клубах, но ночи становились всё более дикими, и в итоге я попала в реабилитационный центр. Я не была в клубе четыре года, но запланировала вылазку на это лето. Я собираюсь совершить контролируемую научную экскурсию в ночной клуб. В день солнцестояния, трезвая, я собираюсь одна пойти в знаменитый берлинский «Бергхайн», огромный техно-клуб на полторы тысячи мест в здании электростанции 1950-х годов, построенной в Восточном Берлине, когда тот был частью ГДР.

Последние три года я провела на Оркнейских островах. Там я изучала ландшафт и собирала себя заново: купалась в море, наблюдала за морскими птицами, плавала на лодке к маленьким островам. Я ныряла с маской и трубкой и была поражена тем, что увидела в холодных водах Шотландии: экзотические цвета, которые под водой ярче, чем на земле, и потрясающих созданий вроде морских улиток и ежей. Я вновь научилась удивляться миру, и море помогло мне оставаться трезвой. Сейчас я хочу применить те знания, которые почерпнула из наблюдений за природой, по отношению к людям и к городу.

Берлин расположен в шестистах километрах от океана, и я часто думаю, зачем переехала именно сюда, раз уж море стало так важно для меня. На большинстве фотографий профиля в Facebook я либо стою на краю обрыва, либо захожу в воду. Как мне найти подобные места в Берлине? Оставив причал позади, я дрейфую вдали от дома и ищу море в городе, со всех сторон окруженном сушей. Б прислала мне водоросли в эпоксидной смоле, чтобы я могла носить океан у себя на шее. И я нахожу воду везде, где только могу: в бассейне, сауне, озерах и даже во флоатинг-капсуле. Но я не ожидала обнаружить море в техно-клубе.

В день летнего солнцестояния, переломный момент года, я в колье из морских водорослей подхожу к «Бергхайну». Сегодня воскресенье, и вечеринка продолжается со вчерашнего дня. У меня с собой ноутбук, и в черной одежде я инкогнито. Огромное, как контейнерное судно, здание принимает угрожающие размеры, и я нервничаю. Моряки, мне говорили, носили одну золотую серьгу, чтобы было на что устроить похороны, если их выбросит на чужой берег. Клуб известен своей загадочной политикой отбора посетителей: десятки людей разворачивают каждую ночь. Парню передо мной не повезло, возможно, он слишком пьян, строгие фейсконтрольщики качают головами, и он уходит, смирившись. Но меня они пропускают, и я пишу Б: «До встречи», прежде чем убрать телефон на ночь.

В клубе сохранилось много промышленных элементов дизайна, и когда я поднимаюсь по стальной лестнице в главный зал – старый машинный зал с высоким потолком и бетонным полом, – меня накрывает шум. Колоссальная громкость музыки ощущается всем телом. Я чувствую ее барабанными перепонками, желудком и кишечником, ступнями. Она отдается в груди. Звук такой громкий, что в нем можно плавать.

Войти сюда – всё равно что войти в огромную гулкую пещеру в скале, и, как только мои глаза привыкают к темноте, я обнаруживаю, что в ней полно сизых голубей и черных бакланов: одни сидят на погруженных в темноту уступах, другие проносятся мимо. Я обнаружила полноценную экосистему. Человек пятьсот или больше, соцветие медуз, плывут вместе с волной музыки. Из-за колонн и динамиков, похожих на камни, появляются изысканные создания: модные готы и одетые в стиле техно геи в коже, сетке, лайкре, неопрене и черных купальниках всевозможных типов. Они танцуют в кольчугах на голое тело, держа в руках веера и демонстрируя свои татуировки. Мне вспоминаются изысканные иллюстрации Эрнста Геккеля, немецкого естествоиспытателя и философа, который в начале двадцатого века проводил подробные исследования морской жизни и делал зарисовки медуз и анемонов, красивых и странных существ.

Под водой звук распространяется быстрее, а объекты выглядят слегка увеличенными. Они кажутся ближе и крупнее из-за преломления света. В клубах подобный эффект создается из-за дымовой машины, темноты и наркотиков. Трудно определить расстояние, время или направление. Я плаваю в мутной воде. Белый прожектор похож на луч солнечного света, достигший морского дна. Вокруг красные лазеры и зеленые огни выхода. Я не могу сказать, как долго я здесь.

Некоторые считают, что люди, которые первыми поселились на этом берегу реки в седьмом веке, назвали эту местность «Берл» в честь славянского слова, обозначающего болото. Город находится вдали от побережья, но его средняя высота над уровнем моря всего тридцать пять метров. Огромные трубы откачивают грунтовые воды со строительных площадок. Здания сопротивляются затоплениям и наводнениям. В городе много воды, она прямо под землей, и всё то время, что я здесь, я будто догадывалась об этом.

Этой зимой в Берлине я ходила в бассейн с искусственными волнами и плескалась в хлорке вместе с десятилетними мальчиками. В сауне Марека парную наполняли ароматы эвкалипта, сандалового дерева и можжевельника. После я обтерлась колотым льдом. Раздевшись догола в отделанной плиткой комнате под купольным сводом крыши общественного бассейна в Нойкельне, я погрузилась в круглый бассейн с водой температуры крови, струящейся изо рта мраморной лягушки. Я сидела в сауне до тех пор, пока сердце не начало биться так быстро, что меня охватила паника. Тогда я вышла на прохладный воздух и опустилась в холодную купель, предварительно попробовав воду ногой. Я погрузилась по шею, поры сузились, кожа стянулась и начала реагировать на холод: я будто оказалась в скалистой заводи на острове.

Сейчас лето: я выезжаю из города по линиям наземного метро и велосипедным дорожкам вдоль рек и каналов. Здесь принято купаться в озерах. У меня есть список озер, в которых я плавала: Мюггельзее, Шлахтензее, Грюневальдзее. Я плавала в озере Хундестранд, которое, как позже выяснилось, предназначено для собак. Я плавала в бассейне на барже, курсирующей по Шпрее, и в прекрасных Sommerbads – общественных открытых бассейнах с теплой и холодной водой, по одному в каждом районе.

В доме во дворе ухоженной улицы мне дали бесплатный чай и показали зону отдыха, а потом подвели к пирамиде, похожей на декорацию на съемочной площадке малобюджетного научно-фантастического фильма. Это была флоатинг-капсула, также известная как камера сенсорной депривации, и на час эта капсула была в моем распоряжении. Оставшись в одиночестве, я приняла душ и вошла в сильно подсоленную воду глубиной в шесть дюймов. Она была соленее Атлантики, настолько соленая, что могла удержать меня на поверхности. Я легла на спину, не обремененная одеждой, мебелью, стенами или гравитацией. Вода была температуры тела, поэтому я ее не чувствовала, и единственным источником ощущений было мое собственное тело. Я заметила в себе боль и напряжение и расслабилась, выпуская их вовне.

Мои уши были под водой, и я слышала в основном свое дыхание и биение сердца, но также слышала, как открываются и закрываются двери в зданиях и каждые несколько минут глубоко внизу грохочет поезд метро. Я выключила свет, и когда воздух в пирамиде начал нагреваться, я утратила ориентацию в пространстве. На мгновение мне показалось, что мое тело летит в пространстве, как пуля, с огромной скоростью. Я была как младенец в утробе матери, и когда в конце отведенного мне часа загорелся свет, я была готова к рождению, нагая и вся в солевом растворе.

Выбравшись из капсулы, я неожиданно для себя начала ощущать гравитацию и поняла, что я всего лишь наркоман, ищущий ярких переживаний и различных способов достичь изменения сознания. Я лучше выброшу пятьдесят евро на флоатинг, чем на грамм кокаина, и всё равно буду чувствовать, как соль стекает по задней стенке горла. Но эти купленные переживания часто разочаровывают: если просто заплатить и расслабиться, ожидая просветления, это не сработает. Я хочу встретиться со своими чувствами и насладиться ими, а не лишаться их, и познать блага усилий и воображения.

По пятницам или субботам вечером в доме на крошечном острове, где я провела в одиночестве две зимы, мне часто хотелось оказаться на переполненном танцполе в открытой одежде, и чтобы по спине струился пот. Я чувствовала себя преждевременно постаревшей, сидя у камина c одеялом на коленях, и скучала по городской и ночной жизни. Недавно я выучила немецкое слово Fernweh (буквально «боль на расстоянии»), которое описывает желание быть где-то не здесь, нечто противоположное тоске по дому (Heimweh), – тоска по месту, в котором тебя нет.

Теперь я вернулась к ночной жизни, по которой скучала, и очень воодушевлена, но мне неловко. «Бергхайн» – классное место, оно мне очень нравится: здесь всё суровое, минималистичное и толерантное. Фейсконтроль, кажется, не пропускает зловеще ухмыляющихся мужчин. В клубе нигде нет зеркал. Первый час или около того я брожу по его территории, осматривая разные помещения. На первом этаже есть «темные комнаты», предназначенные для секса. «Бергхайн» был задуман как гей-клуб, и гетеросексуалы до сих пор здесь на втором месте. Я стою в очереди в бар, чтобы купить Клуб- Мате, популярный газированный безалкогольный напиток с кофеином. Я скручиваю самокрутки в зоне отдыха, наблюдая, как разговаривают пары. Их губы шевелятся, но из-за громкой музыки я не слышу, что они говорят: это как общение под водой.

Перед тем как впустить меня внутрь, сотрудник у двери заклеил камеру моего телефона. Здесь открытое отношение к наготе, наркотикам и сексу, но за фотографию тебя выгонят. Неожиданно приятно, что никто ничего не снимает. Детям поколения интернета, к которым отношу себя и я, трудно проживать опыт, который они не могут зафиксировать, но я действительно наслаждаюсь моментом, ни на что не отвлекаясь. Это место не для наблюдателей, а для активных посетителей.

Через некоторое время я понимаю, что не могу продолжать курить в месте, где смешиваются звуки диджей-сета из главного зала и из бара «Панорама». Рано или поздно мне нужно расслабиться и поплыть. Я обнаруживаю, что после всех этих лет бас всё еще живет в моем теле. Я опустошаю бутылку Клуб-Мате, делаю глубокий вдох и начинаю танцевать, продвигаясь к центру.

Мне ничего не остается, кроме как погрузиться под воду. Танцпол – это морское дно, а я ныряю с аквалангом. Сердце бьется в такт музыке, которая нарастает слоями и пронизана перезвонами, как эхолокатор с подводной лодки или песня кита. Днем я смотрела документальный фильм о морской жизни, и теперь эти образы – косяки рыб, выпрыгивающие из воды киты, вьющиеся волны – плывут в моем сознании и сливаются с тем, что происходит в клубе. Фильм был на французском с немецкими субтитрами, что отражает дезориентацию, которую я испытываю в этом городе.

Народ баджо на юго-западе Филиппин почти полностью зависит от моря: они плавают в небольших лодках и живут в домах на сваях прямо в воде. Многие из них никогда не выходили на сушу за исключением случаев, когда им надо было торговать, и тогда некоторые из них испытывали «земную болезнь». Баджо физически приспособились к водной жизни: научились хорошо видеть под водой, сопротивляться воде, которая выталкивает на поверхность, и задерживать дыхание на длительное время.

Прошло ровно четыре с четвертью года с тех пор, как я последний раз пила алкоголь, и еще несколько месяцев с тех пор, как принимала наркотики. Я бросила пить в день весеннего равноденствия, незадолго до начала трехмесячной программы реабилитации, и с тех пор каждый день равноденствия и солнцестояния знаменует собой еще один квартал года трезвости. Я люблю отмечать эти даты. Пока моим телом управляет брутальная музыка, я думаю о том, где была в предыдущие разы: вершина холма, каменное кольцо, побережье Атлантического океана – места, которые мне позволила посетить трезвость. Ночной клуб, возможно, неподходящее место для празднования годовщины трезвости, но прошло уже много времени, так что я уверена, что не сорвусь, и у меня есть незаконченные дела. Я ищу часть себя, которой лишилась. Я избавилась от зависимости, но не хочу потерять саму себя – ту высокую храбрую девушку с длинными бледными руками и румянцем на щеках. Я гонюсь за ней, пробираясь сквозь толпу на танцполе. Я мельком вижу ее белые плечи, ее подрагивающий подбородок, сумочку на плече, следующую за ее движениями. Она всё время уплывает от меня.

Я решаю отдохнуть от танцев и, стоя на металлической лестнице снаружи здания, смотрю, как угасает свет и подходит к концу первая половина года. За оптовыми складами Фридрихсхайна, за вывеской «Мерседес» и пролетающими мимо самолетами виднеется розовое небо. Я думаю о наклоне земли, благодаря которому у нас есть времена года и солнцестояния. Я разговариваю с молодой парой геев – оба под экстази, – и они рассказывают мне о своих полигамных отношениях и о том, что слово Sonnenwende обозначает середину лета, а затем обнимают меня.

Ко мне возвращаются воспоминания – ночи в полузабытьи, слишком много ночей, блуждание по темным коридорам, очереди в грязные туалеты, ожидание, когда подействуют наркотики. Ночная жизнь, которую я бросила, продолжается. Каждые выходные в клубы и бары приходят новые группы молодежи из пригорода Мельбурна, сельского Вайоминга, Афин или Дюссельдорфа; студенты, работники колл-центров или дети из богатых семей. Я одета в скромные черные брюки и футболку и не привлекаю особого внимания. В туалетах я вижу следы белого порошка, и мое сердце сжимается.

Сейчас у меня менее угловатая фигура, чем была в двадцать пять. Но пока я танцую, музыка прогоняет мягкую вежливость, сожаление и печаль, молчание и тоску. Я не ищу секса или наркотиков; я ищу завершения. Полезно вспоминать как хорошие, так и плохие времена. Мне приятно, что я всё еще могу погружаться в разные пространства: побывать в городе и на островах, на суше и в подводном мире. Я больше не могу потратить впустую целые выходные, но могу потерять несколько часов. Я всё еще могу приоткрыть дверцу, попасть в другой мир и получить доступ к этой высвобожденной эйфории. Я хочу, чтобы воображение и слова смогли воссоздать ощущение под экстази: волны, взлет и восторг.

Темнеет. Я устаю. Часа примерно через три быть трезвой и одинокой становится неудобно. Это самая короткая ночь, и сейчас я всегда ухожу рано. У выхода я снова встречаю ту же пару: они танцуют, их зрачки расширены, кожа блестит от пота. Они меня не замечают.

Уйти из клуба – всё равно что снова вынырнуть на поверхность, в холодный и яркий мир, который я почти забыла. Год дошел до своего пика, солнцестояние позади, и теперь всё идет на спад. Пока я еду на велосипеде домой по Шпрее, светает. Небо чистое, дорога трудная, и у меня земная болезнь.

В день, когда мы встречаемся, спустя ровно пять месяцев с того момента, как я приехала в Берлин, я покупаю велосипедный звонок. Я буду звонить в него всё лето.

Я думаю обо всех случаях, когда красила ресницы тушью, и обо всех железнодорожных станциях, на которых ждала. Мы сидим близко друг к другу на подоконнике в кафе, и всё во мне дрожит в ожидании. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, серьезными и полными надежды.

Приди заточить мне ножи и отрегулировать тормоза. Приди очистить мою иронию, починить мой восторг. Приди успокоить мои мысли, и пусть мы будем спать крепко.

Он свободно и открыто говорит на языке, который для него неродной. Он умеет шутить о серьезных вещах. Он немного старше меня, он много путешествовал, что-то выращивая или строя.

Я с удивлением говорю: «Я могла бы поцеловать тебя», а он отвечает: «Так почему не целуешь?» – и обещание, трепещущее между нами в это мгновение, прежде чем я заговорю, – это то, чего я так ждала: вспышка в глаза, темная глубина.

Он говорит мне комплименты, и мы идем погулять и поесть карри, и я давно не чувствовала себя такой счастливой, спокойной и голодной. На выходе из ресторана мы слегка держимся за руки.

Следующие два дня до новой встречи – долгие дни на работе – я улыбаюсь, мечтаю и получаю электронные письма. Я взволнованна, немного нервничаю и думаю, что у нас что-то получится. Что-то настоящее.

Следующие две недели мы встречаемся почти каждый вечер.

Мне снятся островки безопасности. Он говорит: «Я хочу поцеловать тебя на всех островках безопасности в Берлине». И мы составляем план на лето. Исследуем карты. Мы отправимся в путешествие по островкам. Мы будем совершать смелые вылазки в город, в лето, в любовь.

Фридрихсхайн

Координаты: 52.518492, 13.428309

Доступность:

Добираться очень трудно. Центр кругового перекрестка, четыре полосы движения, пешеходных переходов нет.

Отчет о миссии:

Здесь есть признаки жизни: уголь от костров, пивные бутылки и окурки, мусор от фейерверков. Островок расположен в середине грандиозной советской аллеи Карла Маркса, струи большого фонтана в его центре колышутся на ветру, а по вечерам летнее солнце создает в брызгах радугу. Пока мы здесь, на островок высаживаются еще три пары. С этого островка никуда нельзя попасть. Люди приходят сюда либо потому, что их целью является сам островок, либо потому, что хотят подольше не возвращаться домой. Островки безопасности созданы для влюбленных. Они – клочки свободного пространства в городе, необитаемые острова, романтические убежища.

Я так долго ждала любви человека, который бы мне понравился, а теперь получаю ее, и я счастлива, но одновременно чувствую себя странно. Я жила в одиночестве и разочаровании, и мне трудно вспомнить беспорядочную, суматошную реальность близости. Что от меня требуется? Возбуждение сменяется растерянностью: кто этот человек в моей постели?

Когда начинаешь отношения в тридцать с небольшим, ставки повышаются. Я пытаюсь мыслить трезво. Но интерес встречаться с кем-либо еще с сайта знакомств у меня сразу же пропадает.

Я хорошо себя чувствую и пытаюсь быть осторожной, чтобы не раствориться в нем полностью: продолжаю встречаться с друзьями, хожу на орнитологические экскурсии и занимаюсь йогой. Я откликаюсь на новые вакансии – занятия со студентами летом и краткосрочная работа в книжном магазине на греческом острове. Я удивляюсь, когда узнаю, что мне готовы предложить и то и другое. Так что всего через пару недель после встречи с ним я улетаю в Грецию, расставаясь с Берлином и с ним на месяц.

Этот месяц я живу и работаю в книжном магазине в городке на вершине горы посреди Эгейского моря. Я сплю на койке, встроенной в книжные полки, над английской художественной литературой и книгами по истории Греции. По ночам c крошащихся стен я вдыхаю частицы поэзии.

У меня нет денег, я прилетаю дешевым рейсом, в моей ручной клади есть только одна кофта, и я ношу ее почти весь месяц и каждый день ем самые дешевые помидоры и фету, но я очень рада быть здесь. Я начинаю осознавать, что отсутствие определенных вещей в моей жизни – супруга, ипотеки, стабильной работы, – которое часто расстраивает меня, на самом деле дает мне свободу делать то, что хочется. В любое время я могу провести месяц в окружении книг и красоты, видя сны о землетрясениях, попивая кислый вишневый сок, стряхивая вулканический песок с сандалий, выжимая из волос Эгейское море, тоскуя по кому-то далекому.

Месяц окрашен не только ароматом диких трав и цветов, но и пьянящими новыми отношениями. Разлучившись вскоре после встречи, мы знакомимся друг с другом по электронной почте с помощью письменного общения, и это романтично. Я рассказываю ему о том, как с террасы книжного магазина смотрю на ласточек и стрижей, исполняющих акробатические номера над домами и скалами внизу; о купании в море; об изучении греческого алфавита.

Он отвечает быстро и часто, пишет приятные вещи. Я стараюсь соблюдать осторожность. Купаясь в кальдере, я смотрю под воду и вижу, как морское дно резко спускается в вулканический кратер, в темно-синюю бездну. Захватывающее зрелище.

Он нежный, энергичный, идеалистичный. Он читает и просматривает всё, что я оставила в сети, идет по следу, который я прокладывала годами. Ему нравятся все фотографии, на которых я с младенцами.

Спасибо, что оставляешь за собой след, путешествуешь по разным странам, выживаешь на минимальную зарплату, отвечаешь на все вопросы на сайтах знакомств, чтобы я мог найти тебя в своем городе.

На одной из улиц в Пренцлауэр-Берг, районе Берлина, где он живет, он находит для моей коллекции коробку в форме сердца. Он присылает мне аудиозапись переклички двух сов в ночном лесу. Он говорит, что в лесу видит мое имя, написанное на стволах деревьев.

Я читала, что один из симптомов влюбленности – истощение. Все составляющие жизни, эмоции и планы на будущее меняются.

Фридрихсхайн

52.518483, 13.453077

Доступность:

Добираться очень трудно. Центр кругового перекрестка, две полосы движения и трамвайные рельсы, переходов нет.

Отчет о миссии:

На островке негде спрятаться от солнца или укрыться от ветра. Сад на Берзаринплац был построен с учетом суровых условий, это рокарий, и растениям здесь требуется мало почвы и воды. Полевые цветы ютятся среди чертополоха и крапивы. Желающие исследовать это место чувствуют резкий запах фенхеля. Островок назван в честь русского военачальника и окружен типовыми панельными домами в советском стиле, на отремонтированных фасадах которых изображены ящерицы. Здесь засушливо, как в пустыне. В моей велосипедной сумке на руле два персика, мы едим их, считаем сорок, и я учу его стишку: «Одна – горе, две – радость вскоре, три – жениться, четыре – мальчик родится»[2].

Я возвращаюсь в Берлин, переночевав на полу в аэропорту Афин. Я предлагаю ему встретиться на улице, в парке. Он дарит мне череп журавля, который нашел в лесу. Когда мы прикасаемся друг к другу, я чувствую невероятное возбуждение.

Немецкое слово fremdeln означает бояться или стесняться незнакомцев, но оно также может подразумевать первый контакт влюбленных после разлуки. Мы по очереди проявляем то смелость, то осторожность: тонкое взаимодействие постоянно меняющихся силы и желания. Когда мы лежим на боку и он обнимает меня, это самые счастливые минуты в моей жизни. Затем у меня появляется мимолетный страх, что он передумает и перестанет считать меня привлекательной, на смену которому приходит неуверенность в том, во что я ввязываюсь, затем безграничная надежда и больше поцелуев.

В его маленькой спальне я слушаю чириканье птенцов дрозда из гнезда снаружи и полностью расслабляюсь.

Я наполовину обезумела от волнения, возможностей, секса и подчинения. Оттого, что его имя регулярно появляется в моих входящих.

Боже, его руки, и рот, и член. Его плечи и голос. В его маленькой комнате и на моем красном матрасе.

Я показываю ему, как готовить яйца с гренками и пастой «Мармайт» и как заварить идеальный чай. Он рассказывает мне о немецких футбольных лигах и о том, как правильно пользоваться разными типами ножей.

По вечерам я пишу в дневник, держа блокнот на его голове, лежащей на моем лоне.

Ты – разница между голубем и горлицей. Ты – сходство между говяжьим стейком и человеческим языком.

Днем мы обмениваемся по электронной почте эротическими фантазиями, а ночью воплощаем их в жизнь. Я еду на восток от своего дома в Кройцберге до его дома в Пренцлауэр-Берг, пересекаю реку и объезжаю стороной центр Берлина, набирая скорость и радостно предвкушая встречу. Иногда я чувствую себя неудержимой, как будто всё получится, если я буду храброй и доброй, буду следить за здоровьем и много работать. Мы воображаем свои жизни, а затем реализуем их. Я позвоню в его дверь и залезу к нему в кровать, он прижмет меня к стене, и мы зайдем глубже.

Веддинг

52.546352, 13.398491

Доступность:

Добраться просто. Пешеходные переходы и знаки «Добро пожаловать».

Отчет о миссии:

Этот островок безопасности – образец политического идеализма. Тридцать лет назад островок был тупиковым, дороги вокруг него никуда не вели – на их пути стояла Берлинская стена. Островок расположен на окраине старого Западного Берлина, всего в нескольких метрах от бывшей стены. Когда этот «оазис» был построен, узкие дороги вокруг него не стали закрывать в знак надежды, что однажды стена рухнет. О нем хорошо заботились: здесь есть произведения искусства, клумбы, извилистая дорожка с изогнутыми скамейками, шахматные столы и домик для насекомых. Изображения птиц на островке символизируют свободу: птицы могут пересекать государственные границы, которые становятся препятствием для людей.

Он говорит, что я шаман, но еще не знаю об этом.

Он говорит, что после оргазма родимое пятно на задней части моей шеи становится темно-красным.

Я говорю: «Давай продолжать».

По пути из бара домой мы слышим, как в кустах поет соловей. Соловей (Nachtigall) встречается в Германии намного чаще, нежели в Великобритании, в одном Берлине насчитывается примерно тысяча пятьсот пар. Мы делаем запись, и на ней слышно мое приглушенное хихиканье. Соловей делает паузу на несколько секунд, как будто восстанавливая дыхание или собираясь с силами, затем снова заливается громкой песнью.

Он говорит: «Давай продолжать».

Я планирую сделать карту островков безопасности, будто они единственные участки суши в городе, будто всё остальное – море.

Кройцберг

52.503633, 13.410587

Доступность:

Добираться трудно, постоянное движение.

Отчет о миссии:

Идеальный круговой перекресток с четырьмя притоками с севера, востока, юга и запада. Только стоя посередине, можно оценить его геометрию и линии расходящихся дорог. В центре круга – квадратный сад с высоким знаком метро посередине. В саду растет бамбук. Мы чувствуем грохот метро под ногами, дует теплый летний бриз. Мы слышим шум дороги в час пик, и иногда из открытых окон проезжающих мимо машин доносится музыка. Лают собаки. Кто-то сказал мне, что от шхеры или обнаженной скалистой породы в море остров отличается тем, что на нем «достаточно растительности для выпаса одной овцы». Здесь нет овец, но они могли бы быть – и непрекращающийся поток машин за береговой линией не давал бы им выйти за пределы островка.

В последнее время я почти не плачу. Утром он иногда говорит, что я сияю.

Мой подбородок весь красный от его щетины, а волосы постоянно собраны в узел сзади, и кажется, что то ли я никогда не была одинока, то ли воспоминания о том, как одиноко мне было, заставляют меня ценить происходящее еще больше.

Я рассказываю ему, как десять лет назад была групи, а он рассказывает мне о своей жизни в коммуне, исповедующей свободную любовь.

Я прошу себя навсегда запомнить этот момент: горячее солнце на коже, манговое мороженое и его рука в моей. Я расслаблена, весь день купаюсь в прохладном озере, сижу с друзьями под тенистым деревом и ем сосиски. Смеясь, мы спустили на воду дешевую надувную лодку. Мороженое терпкое и вкусное, и после нескольких лет холодного одиночества на острове я знаю цену жаркой погоде, теплу его руки и электрическим разрядам между нами. У меня хороший аппетит. Это первые выходные лета. Я счастлива быть с ним, быть трезвой и быть в Берлине. Мороженое очень вкусное, солнце теплое, и держать его за руку, идя по улице, восхитительно.

Я хочу татуировку с изображением маршрута между твоим домом и моим, идущую от левой груди к промежности.

Я хочу лоскутное одеяло с историей твоего браузера, чтобы спать в твоих данных.

Я хочу иметь рентген твоей грудной клетки.

Я хочу аудиозапись твоего сердцебиения.

Я хочу видеть трансляцию электрической активности в твоем мозгу, когда ты думаешь обо мне во время нашей разлуки.

Мы встречаемся на вокзале, и он дает мне фонарик и перочинный ножик. Мы едем в Бранденберг, городок в Восточной Германии, в часе езды на север, малонаселенный и почти забытый. Затем садимся на автобус, который медленно движется по извилистым дорогам сельской местности и деревням: фермерские постройки, солнечный свет в пестрых деревьях, цветение яблонь, аисты в гнездах, его рука на моей ноге.

Я знаю, что всегда буду помнить ночные звуки леса (по-немецки лес – der Wald). Над головой пролетает журавль, издающий пронзительный боевой клич, гордый и радостный. Все те дни, пока наша палатка стоит под пятисотлетним дубом, почти беспрерывно поет кукушка. В стенах фермерских построек живут летучие мыши, и мы слышим, как их детеныши пищат под карнизом крыши.

Когда мы идем по лесу много километров с рюкзаками, чтобы добраться до фермы, где снова разобьем лагерь, он уводит меня за руку с тропинки, и я беспрекословно следую за ним. Когда мы углубляемся в лес, он целует меня в шею сзади, и мы трахаемся: я прислоняюсь к дереву, сняв один ботинок, вытащив ногу из штанины и оставшись в одном носке, моя ступня смотрит вверх. Я нервничаю, что нас могут увидеть, но я всё время так сильно хочу его. Я бы сделала это с ним где угодно.

Ферма находится на небольшой расчищенной территории посреди национального заповедника площадью в несколько сотен гектаров. В рамках экологического проекта владельцы получают государственные субсидии на содержание пастбищ для овец и коз. Обычно в заповеднике нельзя разбивать палатки и разводить костры, но на этой территории разрешено и то и другое.

Еще не добравшись до озера, мы слышим крик выпи, большой таинственной птицы, которую я никогда не встречала раньше. Это низкая вибрация, почти механическая, похожая на мычание быка, или на игру на диджериду, или на звучание техно-музыки из акустической системы где-то вдалеке: бас вибрирует над водой и доносится до нас сквозь деревья. Мы не видим птицу, но часто слышим ее низкий крик из камышей на краю другого берега озера, всегда трехкратный. На мелководье озера водятся лягушки: они пускают пузыри, спариваются, размножаются, отвратительные, неугомонные. Шум от них – это нечто. Мы слышим их в нашей запотевшей палатке, которую он купил на блошином рынке и которая слишком мала для двух высоких людей даже несмотря на то, что мы спим, переплетясь руками и ногами, в соединенных вместе спальных мешках, и поворачиваемся как одно целое.

По дороге на меня нападают комары. В палатке он насчитывает на моей спине пятьдесят укусов. Я потная и покусанная. Мои руки грязные. У меня начинаются месячные.

Мы проводим три дня в лесу, засыпая под ночной шум, находя новый ритм в качестве любовников, подогревая воду из озера, чтобы сделать чай. Он рубит дрова, режет овощи и согревает меня, когда мне холодно. Я плаваю в озере, помешиваю содержимое кастрюли и собираю палки. Вечером, пока темнеет, мы разговариваем у костра.

Давай узнаем воспоминания и разочарования друг друга. Я расскажу тебе о своих снах, прежде чем открою глаза.

Нас будит утренний хор, и такого громкого и пьянящего гвалта я никогда не слышала: это поют все лесные птицы – синицы, дрозды и дятлы. Такое ощущение, что мы в самом его центре. Где-то вдалеке я слышу крики хищных птиц, возможно красных коршунов.

Приподнимая край палатки с утра, мы обнаруживаем, что окружены овцами и козами. Они незаметно подошли к нам, пока паслись. Мы не двигаемся и наблюдаем друг за другом.

Телефон садится, но мне наплевать. Я в чужой стране, вне зоны доступа, на поляне среди необъятного леса, в палатке под дубом с мужчиной, в которого влюбляюсь. Я взволнована и ошарашена тем, что это всё со мной происходит.

В темноте слух обостряется. Звуки леса говорят с наследственной памятью: они соприкасаются с неосознанным желанием. Глубоко внутри я уже знаю о всевозможных опасностях, временах года и различных видах животных, и, приехав сюда и испытав всё это на самом деле, я будто возвращаюсь домой. Это облегчение – быть среди булькающих лягушек, визжащих хищников и окружающих нас со всех сторон болот, пока он обнимает меня в нашей палатке.

Приготовив бекон и яйца на костре, мы вместе лежим среди деревьев на солнце, а затем глубоко засыпаем. Проснувшись, я не сразу понимаю, где нахожусь, и он дразнит меня: «Ты знаешь, кто я?» – и я отвечаю «Мой парень», и после этого он им становится.

Мы одалживаем на ферме велосипеды и едем в ближайший город за припасами, целуемся на охотничьих смотровых площадках, целуемся в Aldi. На обратном пути один из велосипедов ломается, и пока мы пытаемся его починить, начинается дождь. Это трудно и неудобно, но мне нравится эффект погружения: руки в масле, на лице капли дождя.

Мы моем миски и котелки в болотистом озере, стоим в воде по бедра, слишком глубоко.

Этот поход, вся эта грязь, и страсть, и цветение, задал настрой всему лету.

Что за грусть появляется в твоих глазах, любимый? Проблеск бессмысленности и прошлой боли. Стыд актера.

Пришла жара. Hitzewelle. Над городом раздаются невероятные раскаты грома и сверкает молния. Я лежу на красном матрасе на полу, прикладывая замороженный горошек к комариным укусам. Я учусь хранить бутылки с водой в холодильнике и закрывать шторы в дневное время. На улицах полно пьяных и странных людей.

К моей радости, ему интересен мой остров. Мы вместе летаем над фермой в картах Google, показывая друг другу места, где сможем гулять, прятаться, строить. Мы планируем, что осенью променяем городские островки на настоящие острова и поедем ко мне домой. Он хотел бы работать на ферме моего отца, а я скучаю по морю.

Когда мы начинаем рассказывать людям о наших планах, отчасти меня заносит, и в то же время отчасти я жду, что он как-нибудь проявит себя. Мы обещаем моим родителям, что приедем вместе. Б говорит, что это смело и романтично, и я согласна.

Есть в наших отношениях и тревожные знаки: он выкуривает косяк в полдень, мало упоминает о семье, склонен к расплывчатому мистицизму. Я ищу его в Google, нахожу другие жизни и имена, другие способы, которыми он демонстрировал свое красивое лицо. Жизнь многогранна, и я понимаю, что он показал мне лишь небольшую часть своей. Я продолжаю быть спокойной, бдительной, открытой.

У всех свои раны, ошибки и проступки. Я знаю, каково это – застрять в колее.

Вильмерсдорф / Шёнеберг

52.495829, 13.330814

Доступность:

Добраться легко, пешеходный переход в южном конце.

Отчет о миссии:

Во время короткого пребывания на этом островке необычной формы мы увидели трех крыс и двух кроликов. Люди поставили на землю баки для сбора дождевой воды, чтобы животные могли пить, и земля изрешечена норами. Под ними – станция метро. Аварийный выход ведет вверх к островку безопасности, и сквозь решетку мы видим подземную лестницу. Вращающаяся колонна рекламирует проезжающим пиццу, колледж дополнительного образования и спортивный турнир. На островке воняет человеческими экскрементами. В сочетании с наличием крыс это делает его непривлекательным местом.

Я просыпаюсь рано, вместе с птицами, и около часа лежу без сна рядом с ним, решая, что скажу ему о своих опасениях – о том, что он толком ничем не занимается и не лучшим образом проводит время, когда мы не вместе, – и пытаюсь придумать, как это лучше сформулировать. Он хочет больше говорить об острове и ферме, но я слишком сильно переживаю.

Мне так хорошо в его объятиях, что я забываю сказать ему всё то, что планировала.

Мы едим китайскую еду на улице возле кафе на оживленном перекрестке станции «Котбуссер Тор», рядом с магазинами телефонов, турецкими фруктовыми и овощными киосками и многоэтажками эпохи 1980-х. По дороге домой мы останавливаемся посмотреть, как дети запускают китайские фонарики, которые медленно поднимаются в теплый воздух и, оказавшись над домами, плавно летят над Берлином на восток.

Он говорит, что, когда я забеременею, он будет натирать мой живот маслом. Он говорит, что видел на улице маленькую светловолосую девочку и подумал о нашем ребенке.

Он хватает меня в темноте за бедро и говорит, что так он понимает, что это я.

На мне синее кимоно из секонд-хенда, и я сделала короткое каре, как в детстве. Он разглядывает меня внимательнее и пристальнее, чем когда-либо прежде. Я думаю, это его сердце открывается мне до конца, но позже понимаю: он знает, что это последний раз, когда он видит мое тело.

У меня много фотографий, на которых он спит. Позже я понимаю, что он очень часто спал.

Сейчас, когда люди говорят слово «мы» так радостно и уверенно, я иногда думаю – вы можете расстаться хоть завтра. Я думаю – невозможно представить, что творится в чужой голове.

Когда мне было лет восемь или девять, во время представления с морскими львами в аквапарке я вызвалась выйти на сцену. Я подняла руку, умоляя, чтобы меня выбрали. Я вышла на сцену в своем розовом спортивном костюмчике, и ведущий сказал мне прыгнуть в воду к морским львам. Почти не колеблясь, я храбро разбежалась и бросилась в бассейн, но как только мои ноги оторвались от бортика, ведущий поймал меня и оттащил назад. И сам он, и все зрители в зале смеялись. Он не ожидал, что я действительно прыгну. Это было бы нелепо. Я совсем растерялась. Я хотела прыгнуть. Я не боялась. Он же сам мне сказал. Униженная, я вернулась к своей семье.

Его догоняет прошлое, а меня зовет будущее.

Лето резко заканчивается.

Лихтенберг

52.539113, 13.539870

Отчет о миссии:

Последний островок безопасности, на который я иду одна. Я в шоке, в голове крутится фраза «он бросил, он бросил меня». В самом сердце Лихтенберга, в Восточном Берлине, на краю большого перекрестка есть островок, со всех сторон окруженный панельными домами и столбами. Деревья впитывают выхлопные газы; островок почти не виден с дороги. Присаживаясь пописать, я оглядываюсь в поисках енотов, мое сердце кричит, мне некого целовать. Я увидела это место на спутниковой карте и приехала сюда на поезде мимо IKEA, заправочных станций, автосалонов и оптовых магазинов. Никому нет дела до этой территории. Остатки коммунизма, утраченной мечты. Бесперспективные места, в которых я нахожу смысл. Уже почти осень, и растения сбрасывают сухие листья. Я завершу этот проект. Я закончу то, что начала.

Он отправляет мне электронное письмо, и мне кажется, что меня ударили по голове. Наш роман, который, как я думала, только начался, теперь закончился.

Прочитав письмо, я на удивление спокойна. Я переодеваюсь, крашусь, сажусь на велосипед и еду к нему домой. Если я поговорю с ним лицом к лицу, мы сможем во всем разобраться. Он просто испугался. Но его нет дома, и его сосед говорит, что он ушел в парк. Я нахожу его в парке с друзьями, вижу, что он выглядит вполне довольным жизнью, и не могу поверить, что он отправил это письмо и пошел сюда.

Я прошу его объясниться, и мы не меньше часа сидим на траве в парке и ведем серьезный и важный разговор, не прекращая курить. Я говорю и спрашиваю, умоляю и плачу, но между нами стена. Он как будто другой человек. Он так решил. Я еду домой одна, ноги дрожат, я не в себе.

Я в ярости. Он так уверенно говорил со мной о будущем. Он нашел все мои слабые места, и, хотя я знала, что всё развивается слишком быстро, я влюбилась в него. У меня не было шансов.

Иногда я почти под кайфом: стоит только посмотреть, как с разбитым на осколки сердцем я развешиваю белье и иду в Lidl.

Я зацикливаюсь. В конце последнего разговора он тихо произнес что-то, и я не смогла разобрать, было ли это мое имя или «милая».

После двенадцати дней молчания я пишу: «Я скучаю по тебе». Ответа нет.

Я ошарашена и озадачена тем, как внезапно он изменился. Я не могу этого понять. Это влияет на меня физически. Кожа покрывается соленым блеском, во рту появляется кислый привкус. Я слишком много курю и мало ем. Мое тело хочет его.

Я раздала несколько книг. Я похудела. Я трачу слишком много денег. Но это совсем незначительные проявления безрассудства.

Не сразу, но я всё-таки звоню сообщить людям, что мои планы изменились.

Островки безопасности окружены машинами и дорогами. Они облагорожены, чтобы казаться привлекательными, хотя на самом деле это шумные, неприятные места, где невозможно укрыться и где дышишь выхлопными газами.

Мы мечтали о шотландских островах, но были заперты на материке. Заточенные в городе, мы фантазировали о том, где могли бы работать. Мы ненадолго оказались на берегу на красном матрасе, на маленьком летнем острове, который создали вместе.

Энергия упрямства заставляет меня, несмотря на боль и шок, по максимуму использовать последние недели в городе. У меня запал несправедливо обиженной. Я завершу проект с островками и посещу еще несколько важных достопримечательностей Берлина, начиная с внушительного Нового музея.

Пока я брожу по галереям, мое внимание привлекает великолепная золотая шляпа. Она сияет в ярко освещенной витрине. Это нелепый аксессуар, детский рисунок шляпы волшебника, воплощенный в жизнь, помпезность из чистого золота, сверхшляпа.

Берлинская золотая шляпа считается сокровищем эпохи позднего бронзового века. Из четырех золотых конусообразных шляп того же периода, найденных в разных частях Европы, эта сохранилась лучше всего. Шляпа появилась на рынке произведений искусства в 1990-х; ее происхождение неизвестно. Эта роскошная вещь изготовлена из листового золота, на котором отпечатаны разные символы, линии и концентрические круги.

Шляпа выглядит очень эффектно, но меня особенно восхищает то, что узоры на ней изображают астрономические циклы. Кажется, она когда-то служила лунно-солнечным календарем, рассчитанным на много лет. Отметки соответствуют метонову циклу, периоду в девятнадцать лет, который является общим кратным солнечного года (времени, за которое земля делает полный оборот вокруг солнца) и лунного месяца (времени, за которое луна совершает полный оборот вокруг земли). Подсчитывая и умножая символы, можно создать календарную систему.

В шляпе больше знаний, чем можно приобрести за всю человеческую жизнь. Ее календарь рассчитан на пятьдесят семь месяцев, но чтобы изучить, понять и записать закономерности в движениях небесных тел, требуется намного больше времени. Шляпа – это способ хранить и передавать информацию и мудрость из поколения в поколение, и тот, кто имел доступ к этим знаниям – к возможности делать астрономические предсказания, – вполне мог бы казаться обладателем магических способностей.

На моем острове обнаружено много археологических находок. Примерно в километре от фермы, где я выросла, нашли серебряные сокровища викингов – броши, ожерелья и браслеты. Прямо вдоль побережья, на месте деревни эпохи неолита, заброшенной в начале бронзового века, были выкопаны таинственные каменные шары. Эти драгоценные предметы – шляпы, украшения, шары – объекты, которые люди считают важным защищать и сохранять, и они рассказывают нам о культуре, из которой происходят.

В течение последних десяти лет на острове, в месте, которое называется Несс-оф-Бродгар, ведутся масштабные археологические раскопки. Из-за местного климата работа на стоянке возможна только в течение нескольких недель летом. Команда профессиональных археологов и добровольцев откапывает своего рода «храмовый комплекс» периода неолита, построенный приблизительно пять тысяч лет назад. На его руинах были обнаружены кости четырехсот особей крупного рогатого скота, что предполагает церемониальное жертвоприношение, после которого храм, прослуживший тысячу лет, был разрушен.

Область моего исторического интереса – две недели в конце лета. Я помню все детали. Тогда я только что закончила есть багет с горгонзолой и открыла электронную почту. Я как раз собиралась проглотить последний кусок. Уже несколько месяцев меня преследует ощущение, что в горле застрял хлеб.

Эти несколько дней для меня как место преступления: я постоянно возвращаюсь к сообщениям, электронным письмам и журналу звонков, пытаясь выяснить, что произошло. Поступи я иначе, могла бы я это предотвратить? Я перечитываю старые письма. «На следующей неделе я буду делать нам кровать», – написал он всего за шесть дней до письма, которое положило конец нашим отношениям.

Стратиграфия – это раздел археологии, который путем изучения находок, построек и контекстов объясняет, каким образом и в каком порядке предметы попали в конкретное место. То, что известно под названием «разрезы», показывает, в какой точке прошлого была вырыта яма – в какой момент времени всё изменилось, когда культурные наслоения были сняты.

Я изучаю свой роман под разными углами, соскребая слои, проверяя, соответствуют ли свидетельства разным гипотезам. Он сказал, что не знал, что его бывшая вернулась в город, хотя она сообщила об этом в Instagram. Один пост уничтожил наши планы в кратчайшие сроки. Между моим исходящим звонком и его входящим прошло много времени. Виден ли на фотографии, сделанной за два дня до последнего письма, на его коже бледный отблеск вины?

Спустя шесть месяцев после отъезда я всё еще проверяю прогноз погоды в Берлине. Как одержимая, я просматриваю его профиль в Facebook и перечитываю страстные, бессвязные письма. Пора перестать вводить его имя в поисковую строку. Наше физическое общение закончилось. Он не присылает новых сообщений, но я цепляюсь за цифровые связи. Сколько раз я пролистывала эти страницы? Этот суррогатный контакт успокаивает. В электронной почте его имя уже давно спустилось в конец страницы, но я всё еще жду. Я вижу, сколько часов и минут назад он заходил в WhatsApp, и так я будто ближе к нему.

Я дремлю двадцать минут, затем просыпаюсь и с надеждой смотрю на телефон. Сообщения об ошибках приобретают новое значение: «Ваше соединение было прервано». Мои дни состоят из сигарет и многократного просмотра его страниц. Я не горжусь собой, я осознаю, что это нездорово, но не могу остановиться.

Б сказала мне, что страх – это память о боли, а зависимость – это память об удовольствии.

Я сказала, что только посмотрю, одним глазком взгляну под камень, но вот я стою на коленях, руки в грязи, по лицу течет пот, и отчаянно пытаюсь наскрести хотя бы что-то.

У многих, с кем я разговариваю, есть свои истории о преследовании в интернете на любовной почве. Когда я между делом стала расспрашивать друзей, они признались во взломе почтовых ящиков и паролей, в блокировке, разблокировке и повторной блокировке, в удалении аккаунтов, в самоизгнании из социальных сетей, в подделке профилей, в подмене личности, в одержимости и боли.

Б, которую ее бывший заблокировал во всех остальных соцсетях, следила за ним через приложение для велоспорта Strava.

Б отправил своей бывшей подарок на день рождения и каждые два-три часа на протяжении нескольких месяцев проверял, когда она последний раз была в сети.

Б сказали, что каждый раз, когда бывший отвечал на сообщения, они заносили данные в таблицу, пытаясь выявить какую-то закономерность.

Б сказала, что до сих пор получает письма о бонусных баллах за пиццу, накопленных ее бывшим партнером.

Мне хочется сказать: смотрите, мы все это делали, не может быть, что это так уж безумно.

У всех у нас своя онлайн-история, огромные тени данных. Искать его онлайн кажется мне правильным. Технологии позволяют нам удовлетворить инстинктивную потребность искать тех, кого мы любили.

Я переверну эти булыжники. Затупившаяся лопатка и грязные руки показывают, как для меня это важно. Я раскапываю один пласт за другим. Сверху покровный слой. Дальше, между дерном и подпочвой, лежит свидетельство человеческой истории.

А затем я упираюсь в породное основание.

В течение года, а то и больше я предпринимаю множество попыток перестать искать его онлайн. Я говорю себе: пора завязывать. Очищаю историю поиска. Двигаю мебель в спальне. Решаю: это день ноль. И дальше отмечаю дни в моем календаре: один, два. Мне редко удается продержаться больше пары дней.

Почему так происходит? Во-первых, бóльшая часть оконченных отношений сохраняется в цифровом пространстве. Общение началось в приложении для знакомств, перешло в почту и сообщения. Все эти разговоры остались на серверах, страсть и ссоры заархивированы, оцифрованы и доступны. Я не знаю, чудо это, дар или якорь, намертво пригвождающий ко дну. Мне не хватает самоконтроля, чтобы просто оставить всё в прошлом и не оглядываться или чтобы удалить переписки.

У археологов есть слово «засыпь» – так называют каменные обломки и почву, которые заполняют ямы и указывают на человеческую деятельность. «Отвальный грунт» – это выкопанная земля, в которой нет интересных находок.

Во-вторых, с наличием социальных сетей намного проще следить за чьей-то жизнью, а потерять ее из виду, наоборот, трудно. Друзья рассказывают мне, что даже когда они изо всех сил пытаются избегать бывшую любовь в сети, она возникает во вкладке «вы можете их знать», или в неожиданно всплывшей спустя годы ветке комментариев, или на старой фотографии. Худшие примеры – когда ты натыкаешься на новую партнершу бывшего или на его ребенка, несмотря на все попытки избегать информации о них. Это происходит постоянно.

В-третьих, общаться так просто – достаточно провести большим пальцем по глянцевой пластине, которую я ношу в кармане. Возможность связаться с ним соблазнительна, хотя нас разделяют тысячи километров и шесть месяцев. Последствия будут тяжелыми. Я еле сдерживаюсь. Требуются усилия, чтобы не написать, не позвонить, не отправить фотографию моего падения в колодец.

Расставание – это горе, которое ты проживаешь сам, без друзей, без семьи. Другие люди просто смирились с тем, что отношения закончены, но для меня они совсем не закончены. Это как оплакивание того, кто жив. Того, кто смотрит видео о деревообработке на YouTube и через день заходит в Facebook.

Я вздрагиваю, когда вижу его имя на экране телефона. Когда он отправляет мне первое электронное письмо за месяцы, мое сердце начинает биться так сильно, что вибрация проходит через всё тело к пальцам ног. Уж не это ли тот неожиданный кайф, которого я ищу, эротический шок? Сообщение короткое и вежливое, за невыносимой фразой «Пиши мне иногда, как у тебя дела» следует «С наилучшими пожеланиями». Я отчаянно надеюсь, что холодность – это просто проблема перевода.

Я смотрю видео о том, как белая птица – великолепный хищный кречет – ест плоть другой белой птицы – лебедя.

Меня интересует слияние человека с гаджетами. На техническом форуме кто-то пишет: «Недели две назад у меня началось мерцание», имея в виду свой айфон. «Ты пропадаешь», – говорим мы, когда нарушается телефонная связь. В отсутствие другого общения я приравниваю зеленый свет значка «онлайн» к самому человеку. Б сказала, что приложение для определения геолокации позволяло ей видеть, где находится ее бывший – точнее, поправилась она, где находится его телефон.

Я пытаюсь что-то откопать, но даже не знаю что. Я ввожу его имя в поисковую строку Google в поисках чего-то, что может вылечить меня или причинить боль. Моя цифровая археология приводит меня к расследованию его прошлого. Я нахожу старые профили, сайты развалившихся компаний, папки с фотографиями с вечеринок из разных городов пятнадцатилетней давности, фотографии других женщин.

По ночам одинокие люди задают Google отчаянные вопросы. Мои эмоции нельзя сбросить до заводских настроек.

Я археолог своего же прошлого. Часами я читаю старые сообщения и разглядываю фотографии. Имели ли его слова какое-то значение или были просто мусором? В папке на компьютере я создаю музей наших отношений.

Мы созваниваемся спустя несколько недель после моего отъезда из Берлина, и я зачем-то записываю наш разговор. Я сохраняю эту грустную реликвию в формате MP3 в секретной папке и иногда, чаще всего поздно ночью, прослушиваю запись заново. Мы говорили в Skype полтора часа. Он был добрым, внимательным и много шутил, но не сомневался в своем решении. Прокручивая разговор заново, я слышу, как иногда прерываю его, не давая ему изложить свою точку зрения – осторожно, основательно, на своем втором языке. Я понимаю и предвосхищаю то, что он собирается сказать, и спешу вклиниться с ответом – ему становится досадно. Я слышу, как мы оба болезненно жизнерадостны, мы примеряем американский акцент без особой причины, кроме как для того, чтобы показать, какие мы беззаботные и веселые. Мы говорим: «У меня всё хорошо», «Здорово», «Отлично».

Я говорю ему, что скучаю, и в записи наступает долгая пауза. Это дыра, в которой я жду, что он скажет, что тоже скучает. Но он ничего не говорит. В эту дыру я падаю уже несколько месяцев. Я бьюсь о безответное, незаконченное, неразделенное. Я теряюсь в пустоте, на месте которой раньше что-то было.

У меня было приложение, которое может нарисовать твой сон, если положить телефон рядом с собой на подушку. Оно как-то преобразовывает движения спящего и звуки, которые он издает, в линии и цвета. Я сохранила неоновые взрывы, изображающие ночи, которые мы провели вместе. Добавила в свою папку компьютерную модель его снов.

Будут ли наши потомки пытаться найти смысл в наших данных?

Он – целевая аудитория всего, что я публикую онлайн. Я хочу, чтобы он видел, как хорошо у меня идут дела, при этом подразумевая: может, ты снова захочешь быть со мной? Каждый свой твит или фото я вижу его глазами. Посмотри, кого ты бросил. На публикации реагируют другие люди, и они не могут его заменить, но постепенно интернет-одобрение начинает выполнять роль секса, согревая меня по ночам. Сколько лайков могут сравняться с поцелуем?

Мне нужно связать себя с будущим, а не с прошлым. Я должна двигаться вперед. Но в супермаркете или во время прогулки до бассейна в моем сознании происходит один и тот же сбой.

Я еду в Шотландию на серой машине под цвет неба, на мне новые ботинки. Я еду через всю страну, плечи и руки гудят от напряжения, мне плохо. Я нашла запись переклички сов, которую он сделал для меня в лесу.

Может, мне помедитировать? Может, помолиться? Может, пойти на мастер-класс резьбы по камню? Написать очень грустное эссе? Очень злой роман? Сложное честное письмо? Может, мне подстричься, сделать татуировку, начать пить, переспать с кем-то, кто меня не привлекает, перестать ходить на встречи анонимных алкоголиков, больше не вставать с кровати? Что, если я схожу на флоатинг, встречусь взглядом с незнакомцем, на сорок четыре дня отправлюсь в паломничество, переплыву Ла-Манш, выпью аяуаску, стану христианкой, рожу ребенка? Это сработает?

Тот день, когда Б удалила из друзей своего бывшего, спустя год после расставания, был очень важным. Она рассказала мне, и я поняла. Возможности для общения были теперь закрыты. Отписываясь, блокируя, удаляя фотографии, редактируя истории, игнорируя или месяцами оставляя сообщения без ответа, мы так сильно раним друг друга. Большинство людей знает, каково это – быть онлайн с разбитым сердцем.

Интернет сделан не из камня. Поскольку изображения занимают больше памяти, чем текст, самые старые кэшированные страницы лишились картинок. Остались только слова.

Я хочу вырезать нашу переписку на старом красном песчанике. Рунами. Я хочу ощутить свою любовь тяжестью мегалита. Я хочу, чтобы через три тысячи лет меня в прекрасном состоянии достали из торфяного болота. Я хочу, чтобы кончики пальцев будущих поколений гладили мои раны.

Я перетаскиваю свою постыдную папку в угол рабочего стола и зарываю ее под слоями других. Я не могу ее удалить и не буду. Но я похоронила ее под покровным слоем. Я разрешаю настоящему войти и заполнить дыру – новые эпохи, новые слои, новая грязь.

Я выросла среди археологических раскопок с видом на деревню каменного века. Историки находят свидетельства жизни времен викингов, железного века, бронзового века и неолита. Доказательства сохраняются в камне. Мы так от него и не отказались: мы используем те же самые камни для строительства зданий и стен, для создания произведений искусства. На островах полно предметов, представляющих интерес для археологов, бóльшая их часть еще не раскопана. Обнаружить древние памятники часто помогает шторм, но тот же самый шторм, влияние моря и эрозия также означают, что эти памятники уничтожаются.

Я осознаю, что боюсь именно эрозии. Я боюсь быть уничтоженной. Я продираюсь обратно сквозь время, чтобы собрать всё воедино и спасти. Я пролистываю месяцы в его хронике. Я болтаюсь в прошлом, по локоть в земле и отвальном грунте. Куда уходят шутки? А куда уходит любовь?

Когда он удалил мои фотографии, я почувствовала себя преданной. Он уничтожил нашу историю, до основания разрушил то, что мы начали строить. Я хочу, чтобы люди знали и помнили о том, что мы были реальными и создали что-то вместе, на двоих.

Но всё это просто отвальный грунт. Всё развалилось. Цивилизация обрушилась. Раны и кости будут свидетельствовать о насилии. Здесь была бойня, был пир и пожар.

Я прожила в Берлине ровно год и бронирую рейс домой на тот же день, в который прилетела сюда в прошлом году. В последний день я делаю круг по кольцевой железнодорожной ветке, огибающей центр города, от Весткройца до Весткройца. Я совершаю прощальный ритуал, проезжая мимо шести домов, в которых жила, улиц, по которым ездила на велосипеде, мест, где работала, наблюдала за птицами, заводила друзей и от руки заполняла очередной блокнот сезон за сезоном, пока земля в очередной раз обращалась вокруг солнца. Другие пассажиры поезда разговаривают по-немецки – из их разговоров я понимаю процентов десять, – едят булки из бумажных пакетов, нажимают на экраны смартфонов, у каждого собственные мысли и собственный пункт назначения.

После моих жалких просьб он соглашается встретиться, чтобы попрощаться. Я уделяю слишком много времени своему наряду и рано прихожу в кафе в парке. Он видит, как я похудела за прошедший месяц. Говоря о своей новой работе, он совсем не осознает, какую боль причинил мне, не замечает мои безмолвные, напряженные жесты и позы. Спустя недолгое время он сообщает, что ему нужно идти, и оставляет меня, раздосадованную, в одиночестве.

Я сижу на полу аэропорта Шёнефельд и плачу навзрыд, привлекая внимание прохожих. Мне кажется неправильным оставлять человека, которого я люблю. Но правда в том, что это он оставил меня. Над взлетной полосой летают серые вороны. И в то время, как я уезжаю, в Берлин прибывают сотни сирийских беженцев: многие переезжают в центры временного размещения, построенные в аэропорту Темпельхоф, рядом со скейтбордистами, городскими огородами и ястребами-тетеревятниками.

В самолетах я думаю о сексе. Я помню разные пряжки ремней всех моих бывших бойфрендов.

Я уехала из Великобритании первого октября и вернулась первого октября. Возможно, я вообще никуда не уезжала: люди всё в той же осенней одежде идут на всё ту же работу. Я могла бы продолжать жить так, будто ничего не изменилось. Те же самые люди курят возле клуба анонимных алкоголиков, Б опять с похмелья сидит в том же офисном кресле, Центральная линия идет с востока на запад и с запада на восток.

Б, которая высадила меня здесь год назад, встречает меня и отвозит к себе домой. Она едет по M25, а я в оцепенении молчу. Вот я и в будущем, но оно мне не нужно. Я в ярости. Это не то возвращение, которого я хотела.

Дома Б кладет руку мне на спину, где прощупываются позвонки. Мы познакомились, когда нам было по пятнадцать. Я была рядом во время всех ее сердечных переживаний, когда ей было чуть за двадцать. Она забрала меня из реабилитационного центра в тридцать. А теперь я неожиданно оказалась в ее свободной комнате в тридцать четыре. Это был потраченный впустую год. Я вернулась старше и беднее, с разбитым сердцем и неудачным цветом волос.

За год технологии в Лондоне шагнули вперед: бесконтактная оплата, электронные сигареты, вайфай в метро. В каком-то смысле в Лондоне легче. Я понимаю язык вокруг; я могу расшифровать символическое значение того, что меня окружает, на более глубоком уровне.

Я не знаю, где буду жить, но мне точно понадобится машина, которую я только что купила у Б. Сначала мне надо навестить остров и родителей.

Я еду на север и останавливаюсь у Б в Эдинбурге, затем продолжаю движение через Шотландию, пока мой ум и тело свыкаются с прошедшим годом. Мы планировали эту поездку вместе, но сейчас я еду одна. Мои нервы и тело истощены последними месяцами. По коже ползают мурашки, а мысли ходят кругами, пока карты Google ведут меня всё дальше и дальше на север. Дороги пусты, и Шотландия красива, но каждый живописный вид заставляет мое сердце сжиматься от красоты и оттого, что я представляла, как буду показывать ее ему.

В Кейтнессе, когда деревья редеют и начинаются степи, я ощущаю кайф оттого, что спустя год опять нахожусь в своей среде обитания. Я съезжаю в карман, иду писать в траву и выкуриваю сигарету, восхищаясь широким небом и золотым вечерним светом.

В тот же вечер я сажусь на паром, и мама встречает меня на пристани. Я возвращаюсь домой после первого зимнего шторма и понимаю, что в городской одежде холодно. Я плыву по течению, я снова одинока и живу у мамы.

Спустя несколько дней меня забирает папа, и мы едем на ферму. Она становится видна из-за поворота после бухты, и это всегда меня трогает. Поднимаясь по тропе, мы видим ястреба-перепелятника с добычей.

По утрам мне часто плохо. Потратив слишком много времени на бесполезные поиски в интернете накануне вечером, я просыпаюсь и чувствую, что всё рушится. Я плачу, умываюсь, плачу еще немного, а затем втираю слезы в лицо вместе с кремом Nivea. Снова день второй. Во мне столько любви к нему, и я не знаю, что с этим делать. Люди говорят, я должна ее уничтожить. Я должна уничтожить что-то хорошее и красивое.

Но я одеваюсь потеплее, выхожу и в течение часа выполняю задание, данное мне папой, – строю каменную ограду среди скал. На скошенном поле за стеной стая серых ворон.

Мои пальцы пахнут землей и камнем, и я чертовски скучаю по тебе. То, как люди видят меня, ничуть не похоже на то, насколько уничтоженной я чувствую себя из-за внезапного разрыва отношений. Но я продолжаю делать что-то, чтобы помочь себе восстановиться, езжу к солнцу, тянусь к свету.

Я езжу знакомыми дорогами. Старые дома стали старше еще на год, вокруг появились новые. Я восхищаюсь каменной оградой у дороги и болтаю с ее строителем, но мое сердце находится за тысячу километров отсюда, где-то в интернете.

В гавани я встречаю художницу с мольбертом, рисующую пейзаж с натуры. Она говорит, что приливы и отливы усложняют задачу, потому что пейзаж постоянно меняется.

Я ранена. Часть меня осталась в Берлине, и теперь, на острове, я как будто здесь и в то же время не здесь. Я телом чувствую, что чего-то недостает, кожу покалывает, я не нахожу себе места. Я вставляю немецкую сим-карту обратно в телефон, но сообщений нет.

Я считаю дни и прибегаю к магическому мышлению. Прошло четыре недели с тех пор, как я его видела, один лунный цикл, еще через один будет легче: все говорят, что станет легче. Иногда мне так сильно хочется утешения, что я думаю позвонить ему и попросить об этом. Но он больше меня не утешит.

Может быть, я так зацикливаюсь на нем, потому что в раннем детстве отца часто не было рядом – он подолгу лежал в психиатрической больнице, но, что самое важное, он всегда возвращался. Я ждала, и он приходил домой. В глубине души мне кажется, что я буду вознаграждена, если просто подожду.

Я слышу историю о последнем орлане в Британии, самке-альбиносе с Шетландской скалы. На орланов охотились, пока не уничтожили весь вид, и осталась только одна птица, которая годами жила одна, пока в 1917 году ее не застрелил коллекционер.

Я еду на остров поменьше на праздник урожая, оставив телефон дома на выходные. Я отказываюсь от интернета. Я прохожу вдоль всего северного берега на холодном ветру, сочиняя в голове гневные речи. Я окунаюсь в море, хорошо ем за ужином, даже немного танцую, но как же мне грустно. Место рядом со мной тягостно пустует.

На Северном холме я перелезаю через каменную опору и падаю, беспокоя пасущуюся в поле стаю серых гусей. Не знаю, кто из нас больше испугался. Это большие громкие птицы, и их гулкие крики стали привычной частью островной жизни.

За последние несколько лет количество серых гусей, гнездящихся и зимующих на наших островах, значительно увеличилось – с менее чем тысячи в 1990-х годах до пятидесяти пяти тысяч в декабре 2015 года. Теперь больше половины всех птиц Исландии зимой можно найти здесь. Гуси обнаружили пригодную для их нужд территорию: трава, которую они любят щипать, необитаемые острова и нетронутые вершины холмов, где они могут гнездиться.

В то время как численность других видов птиц за тот же период сокращалась, популяция серых гусей продолжала увеличиваться из-за целого ряда факторов. Они хорошо приспособились к современным принципам землепользования, особенно на возделываемых пастбищах, и легко переносят более мягкие зимы. Вдобавок сейчас на них охотятся меньше, чем раньше. Конфликт возникает только из-за того, что гуси вредят фермерам: едят их траву и топчут их землю.

Фермеры находят всё более изобретательные способы прогнать птиц со своих полей – пугала, остовы машин, автоматические гудки, сверкающие на солнце CD-диски, специально нанятые работницы. Ничто не имеет продолжительного эффекта. Птицы становятся умнее и возвращаются.

Из-за огромного увеличения численности гусей разрешен внесезонный отстрел, и, что необычно, мясо позволено употреблять в пищу, поэтому оно продается в магазинах и ресторанах. Я покупаю гусиную грудку у местного мясника. Готовя ее, я прищемляю ящиком большой палец. Кровь и плоть так похожи на мясо на сковороде, что меня тошнит, и я не могу есть. Сейчас зима, и всё на вкус как кровь и металл, лед и ржавчина.

Как и еноты, исландские гуси – инвазивный вид, прижившийся здесь. Может быть, я чувствую родство с енотами, потому что я сама «инвазивный вид». Я британка по происхождению, я принадлежу к доминирующей культуре, распространившейся по всему миру. Мне интересно, следует ли восхищаться ее успехом и радоваться ему или, наоборот, относиться к этому с неодобрением и с осторожностью. Английский язык – это всеобъемлющая сила, которая врывается в другие страны и топчет всё вокруг.

Примерно раз в день я ненадолго избавляюсь от боли и ощущаю спокойствие и умиротворение. Сегодня это чувство настигло меня, когда я вела машину и высоко на склоне холма увидела людей, запускающих воздушных змеев. На мгновение я почувствовала себя такой же легкой и гибкой, как эти воздушные змеи, переживания и душевная боль остались позади. Затем я вернулась на землю.

Холмы освещены солнцем. В прошлом месяце средняя температура воздуха по всему миру беспрецедентно выросла. Я знаю, что западный образ жизни и потребление неэкологичны, они основаны на растрачивании природных ресурсов и усугубляющейся бедности остального населения мира.

От общения с ним у меня пропадает аппетит. Скручивает живот, по коже бегают мурашки, хочется закурить. Я думаю о нас перед большим зеркалом в моей спальне в Кройцберге. Он внезапно ушел, но мои чувства никуда не делись.

Я думаю о нем всё время, считая дни и недели с момента, как мы расстались. Сорок пять дней с тех пор, как он отправил то письмо. У меня снова начались месячные. Луна растет. Весна на подходе. Разговоры о сексе или отношениях заставляют мое сердце сжиматься. Я не могу смотреть романтические фильмы.

Я думала, это была история любви. Я смело переехала одна в чужую страну, чтобы найти любовь. Мое упорство окупилось, и я собиралась домой на остров со своим красивым немцем. Но что-то пошло не так. Восходящая траектория моей жизни резко пошла вниз. Я думала, что, поскольку веду здоровый образ жизни и поступаю правильно, всё будет хорошо. Я не учла того, что другие люди могут подвести.

Случилось только то, что меня отвергли. Это случается со всеми. Это случалось со мной раньше, и я сама отвергала других людей. Всё, чего я хотела тогда, – это чтобы они приняли разрыв с достоинством и мужеством, но сама поступаю ровно наоборот. Я злюсь и плачу, ругаюсь и не хочу смиряться.

Я говорю друзьям и семье, что забываю его, что двигаюсь дальше, но в глубине души составляю тайный план. Я читаю американские сайты «Как вернуть бывшего». Я плачу 39,99 доллара за брошюру, которая обещает дать результаты. В скачанном руководстве в формате PDF содержится пошаговый план по возвращению возлюбленного. Начать предлагается с тридцатидневного отсутствия общения, а дальше приводится шаблон электронного письма: «сохраняйте спокойствие и не представляйте угрозы», «упомяните что-то, что вызывает у вас хорошие воспоминания о времени, проведенном вместе». Я следую плану, и какое-то время он, кажется, работает. Мы снова начинаем общаться, и я стараюсь его не спугнуть. Я мягко предлагаю приехать к нему. Потом он исчезает, снова блокирует меня. Я всё испортила.

Мне не станет лучше, пока я живу у мамы: я собираюсь вернуться в Лондон. В этот раз на острове мне тяжело, потому что я планировала быть здесь с ним, но Лондон – не связанная с ним территория.

Когда я снова еду на юг, к новой жизни, ради которой работала, остров и сердечная боль остаются со мной. Я высматриваю узоры в небе, резьбу на камнях и гусей. Серые гуси приспосабливаются к изменениям в землепользовании и не только выживают, но и успешно размножаются. Я знаю, что у других своя боль. Моя нога на педали газа.

Кто-то, пусть будет Б, сказал, что самое ранее воспоминание, каким бы оно ни было, определяет всю дальнейшую жизнь. Я помню, как стою на цыпочках, мне всего два или три года, и тянусь к выключателю, до которого не достаю. Значит, с тех пор я всегда тянусь к свету?

Традиционно стихиями считают землю, воду, воздух и огонь, и эта древняя схема кажется правильной на уровне чувственного восприятия. Я начинаю думать, что сочетание двух стихий дает первоначальную и могущественную комбинацию: дождь на земле, огонь на ветру, солнечный свет на камне. Сочетание трех элементов – уже поэзия: море, омывающее скалы лунным светом, радуга.

Меня интересует равноденствие и солнцестояние, моменты, когда планеты и годы уравновешиваются и достигают высшей или низшей точки, моменты, когда мы входим в тень и выходим из нее. Я хочу, чтобы меня погрузили в свет, чтобы меня согрели и увидели, чтобы меня осветили. Я мечтаю о сиянии луны, которое, конечно же, не что иное, как отраженный свет. Я снова двигаюсь на юг, положив в багажник обломок слюдянистого песчаника с фермы. Я решила научиться древнему ремеслу резьбы по камню. На острове выбрать такой материал естественно, и научиться вырезать на камне буквы и слова – это способ связать геологию и поэзию. Моя конечная цель – вырезать себе надгробие.

Я решаю больше не искать его в интернете, выезжаю на машине из Лондона и не останавливаюсь, пока не доберусь до моря. Б, которая знает, что такое разбитое сердце, разрешает мне на время своего отсутствия остаться в ее квартире недалеко от брайтонского пляжа.

Резчица по камню из Брайтона дает мне мастер-класс. Инструменты, которые мы используем, почти не изменились за столетия и тысячелетия: всё те же зубило и молоток (или «колотушка»). Она показывает мне некоторые из основных принципов вырезания букв: как держать инструменты, как наметить центр будущих букв, как орудовать зубилом. Это трудно.

Есть специальная терминология. С помощью зубила я делаю рез, препятствующий растрескиванию, формируя треугольник с краю некоторых букв. Камень может быть «рассеченным», то есть неровным или треснутым. Я узнаю, что «энтазис» – это утолщение в колонне, благодаря которому она выглядит ровной.

После занятия я гуляю вдоль моря и набредаю на встречу анонимных алкоголиков. Чужие истории вытягивают меня из болота жалости к себе: эти бедолаги из реабилитационных центров постоянно срываются. Мужчина рядом со мной пахнет алкоголем, он упал с велосипеда, заснул, и его руки посинели и сильно опухли.

Мне всё еще снится, как я пью. Я всегда просыпаюсь в испуге и с облегчением понимаю, что трезвая.

Разные виды камня ведут себя по-разному. Лучший материал для резки – мягкий и не осадочный, как известняк. Мрамор тоже ценится. Но я хочу резать по куску каменной плиты Кейтнесс, который привезла с фермы.

Альтер Шведе (Alter Schwede – старый швед) – большой валун в Гамбурге. Было установлено, что он происходит с юга Швеции, за шестьсот километров от того места, где его нашли. Его принесло сюда во время ледникового периода четыреста тысяч лет назад, и он так здесь и остался. Это пример «ледниковой эрратики», оторвавшийся камень.

В Лондоне я нашла себе комнату в квартире подруги Б, где я почти всё время одна, пока другие жильцы работают. Я стучу по камню в саду, осколки летят в разные стороны. Я человек неолита. Я каменщик. В одном кармане у меня айфон, а в другом зубило.

В Великобритании всюду, включая мой остров, можно найти резные каменные шары, назначение которых неизвестно и загадочно, – украшения, оружие или инструменты. Они почти сферической формы, с резными узорами и выпуклостями, и помещаются в руке. Я вижу в них фундаментальное желание создать модель мира.

Я начинаю повсюду замечать резьбу по камню. Мои прогулки по городу становятся интереснее, поскольку я могу оценить работу предков: величественные датировочные камни, разъеденные временем скульптуры, замысловатые архитравы.

Надгробия на церковном кладбище возле моего дома делятся на три категории: на самых старых буквы вырезаны вручную, на камнях середины – конца двадцатого века они металлические, а на камнях, установленных недавно, сделаны машинным способом. Я восхищаюсь тонкими узорами на надгробиях ручной работы, присматриваясь к отметкам внутри букв, каждая из которых – результат аккуратного удара зубила. В них виден след, оставленный человеком, – возможно, это искусство в простейшем понимании.

На занятиях йогой в общественном центре мы лежим на спине, подняв руки и ноги вверх, и инструктор говорит нам, что это «заземляет». Я никогда не понимала, что это значит, точно так же как никогда не понимала, почему «приземленный» – это комплимент. Я упираюсь в камень. Передо мной препятствие.

Я всё время борюсь, пытаюсь почувствовать себя целостной, вспомнить себя. Я иду по общинной земле в резиновых сапогах и тяжелом мужском пальто из Берлина, слушая Нильса Фрама.

Я прохожу мимо какой-то семьи ровно в тот момент, когда они рассыпают прах близкого, и случайно вмешиваюсь в чужую историю.

Время от времени я совершаю психологический прорыв, например, когда осознаю, что это нормально – понимать, что между нами есть несовместимые различия, и одновременно ужасно скучать по нему. Это возможно. Или когда признаю, что ему тоже было трудно. Мы оба что-то потеряли. Мы оба вели себя неразумно.

В Новом музее я видела египетский саркофаг, исписанный иероглифами. Эти артефакты показывают, что остается много столетий спустя после разложения тела. Возможно, мой интерес к резьбе по камню – это желание войти в историю и тяга к чему-то прочному. Что останется после того, как солнечная вспышка сожжет коммуникационную сеть? Что жестче, чем жесткий диск?

Услышав, как немец говорит на железнодорожной станции по-английски, я возбуждаюсь и начинаю грустить.

В оптике ультракороткий импульс света – это электромагнитный импульс длительностью порядка пикосекунды (10^–12 секунд) или меньше. Такие импульсы имеют широкий оптический спектр и могут быть созданы генераторами, основанными на синхронизации мод. Их обычно называют сверхбыстрыми событиями.

Сверхбыстрое событие заканчивается почти сразу после того, как началось. Впечатление от него длится намного дольше, чем само событие. Нам никогда не поймать момент. Мы должны подчиниться ему, открыться, чтобы испытать его тогда, когда он происходит, не ожидая, что он продлится долго.

Я сама разочарована, что никак не оправлюсь. Наш роман длился лишь лето, так почему же спустя несколько месяцев мне всё еще больно? Я пришла к выводу, что важна не столько продолжительность отношений, сколько их интенсивность и символическое значение. Я была одна в течение многих лет, и чем дольше я ждала, тем большее значение приобретал для меня человек, которого я нашла, особенно учитывая, что я усердно искала и ездила по миру. Встреча с ним будто стала для меня наградой за трезвость и за все мои старания. Поэтому, когда роман закончился, удар оказался слишком тяжелым, а разлад продолжается.

Однажды утром я удаляю с телефона все социальные сети и заменяю их приложением метеорологической службы НАСА. Приложение показывает снимок поверхности солнца, сделанный меньше минуты назад; каждые несколько минут Обсерватория солнечной динамики НАСА обновляет его. Солнце темно-оранжевое с завитками; более горячие участки кажутся белыми пятнами, а более холодные – черными. Другой снимок показывает протуберанцы, и солнце на нем ярко-оранжевое, как мандарин.

Обычно мы не можем смотреть на солнце, оно слишком яркое, но у меня в кармане есть портал к нашей звезде.

Я всё еще жду, когда смогу провести хотя бы день без слез.

Погуглив, как это делают многие брошенные возлюбленные, не понимающие, что произошло, я прихожу к выводу, что мой бывший – «нарцисс», что у него какое-то расстройство личности. Я читаю о манере «заваливать комплиментами» и «строить несбыточные планы на будущее», после чего обычно следует «обесценивание» и «внезапное охлаждение», и всё это звучит правдоподобно.

Вначале сила его чувств опьяняла. Он представлял меня героиней, ставил передо мной льстивое зеркало. Однажды, на раннем этапе отношений, пытаясь проявить осторожность, я мягко посоветовала ему «остыть», и он взорвался: нечего указывать ему, как чувствовать, он такой, какой есть. И после этого мне не хотелось его потерять. После этого я почти забыла об осторожности и не мешала ему делать громкие заявления и строить планы, хотя мы едва были знакомы.

Он хотел восхищения и чувств. Он видел мои слабые стороны: мое стремление обрести любовь и семью, романтические представления об острове и ферме. Он позиционировал себя как человека, способного решить мои проблемы. Он понимал, чего я хочу, еще до того, как я сама успевала это сформулировать. Я не могла поверить в свою удачу.

Б сказала, что нет ничего удивительного в том, что я так долго не могу пережить разрыв. По ее словам, когда отношения прекращаются внезапно и без объяснения причин, одержимость – рациональная реакция.

Реклама заполняет весь экран в кинотеатре заснеженным горным пейзажем. В моем поле зрения всё белое. От этого открытого пейзажа, цветовой палитры и света меня накрывают эмоции, тоска по дому. Я испытываю эмоциональное воздействие света.

Он любил быстрые решения и радикальные преобразования, схемы быстрого обогащения и разные житейские хитрости. Картина жизни мечты может быть более привлекательной, чем обыденная реальность, и находиться в этом пузыре радостно и приятно. Но в картине невозможно жить. Реальная жизнь требует постоянных усилий, медленного прогресса и компромиссов.

Из-за того, что я носила длинные юбки и интересовалась луной, он думал, что я чудаковатая хиппи. Когда же выяснилось, что я верю в доказательную медицину и подвергаю сомнению его банальные фразы, он начал волноваться.

Отношения между человеком с зависимостью и нарциссом – мощная и опасная комбинация. Когда такие люди вместе, они взаимно эксплуатируют слабости друг друга. Нарциссам для удовлетворения собственного эго нужна постоянная подпитка. Зависимые бесконечно ищут удовольствий, гонятся за любым намеком на кайф. Во мне было столько любви; я была безрассудной и простодушной. Он не мог не использовать свои навыки, накопленные десятилетиями, чтобы соблазнить меня. Большой вопрос в том, хотел ли он этого вообще.

Когда всё внезапно закончилось, мне пришлось пережить шок: меня отвергли, я лишилась будущего, которое мы с ним мысленно строили вместе. Я переживаю конец интенсивных физических отношений, на продолжение которых позволила себе надеяться. Он шептал мне на ухо, что хочет от меня ребенка и что мое тело принадлежит ему. Теперь мое тело не хочет принимать новую холодную реальность. Симптомы отмены включают потерю аппетита и выпадение волос, тошноту и мурашки по коже.

Но несправедливо объявлять кого-то нездоровым только потому, что он не захотел быть со мной. Иногда так бывает.

На йоге я фокусируюсь на собственном теле, визуализируя, как загораются различные его части: большой палец, запястье, локоть. В итоге всё мое тело словно светится, слегка вибрирует, незаметно приподнимается над землей. Возвращаясь домой после занятия, я замечаю луну на ущербе над домами из красного кирпича.

У света есть энергия, и инженеры изучают, как использовать ее для путешествий в космосе. Я хочу отправиться в космическое плавание, двигаясь к тебе со скоростью триста тысяч километров в секунду.

Я была неидеальна. Я склонна видеть сказку, а не реальность и многое прощать ради красивого лица.

Мне снится капля крови, растворяющаяся в стакане воды.

Другие люди думают, что это легко. Нужно просто перестать говорить и думать о нем и жить дальше. Но парадокс зависимости состоит в том, что, хотя ты знаешь, что употребляемое вещество приносит тебе вред, всё равно не можешь без него обойтись.

Мое тело – измерительный инструмент. Мои зрачки расширяются и сужаются. Мой организм функционирует благодаря гомеостазу. Я слышала, что мозгу требуется не меньше десятой доли секунды, чтобы получить и интерпретировать сигнал света, который попадает в наши глаза, поэтому в некотором смысле визуальные образы у нас в голове – это всегда прошлое. Мозг компенсирует это, предсказывая, что настоящее будет очень похоже на прошлое, или вычисляя траекторию движения объекта. Я никогда не вижу тебя таким, какой ты сейчас, но вижу таким, каким ты был несколько миллисекунд назад.

Все наши чувства субъективны и, возможно, ошибочны. Я существую скорее внутри собственной интерпретации того, что меня окружает, чем внутри абсолютной истины. Меня может окружать то, чего я не чувствую, например невидимые частоты света и неизвестные мне категории пространства, альтернатива времени.

Может, он был не таким веселым человеком, как я думала. Я думаю, он действительно хотел быть тем, за кого выдавал себя в собственных рассказах, и я тоже этого хотела. Это была наша общая фантазия. В конце концов ему пришлось прекратить этот цирк. Мне потребовалось больше времени, чтобы это принять.

Солнце белое, а не желтое. Оно только кажется желтым, когда находится низко в небе, если смотреть сквозь земную атмосферу, которая рассеивает синий свет. Из космоса солнце не выглядит желтым.

Страдающие от несчастной любви делают странные вещи. В Facebook я увидела уведомление о мероприятии под названием «Эксперимент зрительного контакта», проходящем в Гайд-парке. Я пытаюсь найти связь с потерянным любовником в самых разных людях, друзьях или даже незнакомцах. Боль заставляет меня преодолевать застенчивость.

Подойдя к группе белых людей, сидящих, скрестив ноги, на одеялах, я чувствую запах пачули. Я сажусь напротив незнакомой женщины, и мы несколько минут, не говоря ни слова, смотрим друг на друга. В ее глазах я сначала вижу отражение парка – деревья и небо за ними, – затем сами голубые радужки, окаймленные черным. В ее глазах я вижу доброту и печаль всей жизни. А потом – себя.

Я сижу рядом с молодым мужчиной, чьи зрачки с любопытством бегают по сторонам, и с молодой женщиной, чья заученная улыбка превращает ее глаза в два полумесяца, прикрытые ресницами. Это похоже на медитацию, но мы фокусируем внимание не на алтаре или свече, а на точке, в которой свет проникает в тело другого человека и преобразуется мозгом в изображение. Приятно знать, что где-то есть люди, готовые быть добрыми и открытыми, если я посмотрю им в глаза.

Зима проходит. Мне больно, и моя одержимость длится уже много месяцев, но выхода нет.

Синдром Стендаля предполагает физическое недомогание – учащенное сердцебиение, головокружение, обморок, – испытываемое при встрече с великим произведением искусства. Французский писатель Стендаль писал, что испытал эти симптомы, когда впервые рассматривал знаменитые флорентийские фрески в 1817 году.

К моему удивлению, за последнее время визуальное искусство дважды довело меня до слез. Первый раз это простой кадр из документального фильма о ленд-арте: камера долго снимает свет, движущийся по стене из натурального камня. Во второй раз это происходит, когда я иду на выставку картин, изображающих мой остров. Это последний день работы выставки, и в последнюю минуту я решаю сесть на автобус номер восемь, чтобы успеть на нее. Автобус идет через мое прошлое, от Бетнал-Грин до Блумсбери. Лондон изменился – теперь здесь есть сеть ресторанов Tapas Revolution и магазин электронных сигарет Vape World, – но я остаюсь прежней: курю на автобусной остановке, думая о парне.

У входа в опрятную галерею я звоню в дверь, и меня проводят вверх по лестнице. Без особых ожиданий я вхожу в комнату и вижу картины. Не успев осознать, что на них изображено, я начинаю плакать. Что-то поражает меня, что-то почти на уровне подсознания. На картинах изображены скалы, морские столбчатые утесы и древние каменные памятники островов. Я испытываю тоску по дому и еще что-то более конкретное. Всё дело в изображении солнца, освещающего гробницу.

Оно запускает во мне сильную эмоциональную реакцию, я думаю о доме, простоте, контрасте и силе. В прошлый раз, когда я чувствовала такое, на камень тоже падал солнечный свет.

Я начинаю вырезать по камню, который привезла из дома. Вырезать трудно, камень, сволочь, твердый и бугристый. Зубило непредсказуемо подпрыгивает. Осадочная порода крошится беспорядочными слоями. Но мой кусок оказывается интересным: смесь плитняка и песчаника. Откалывая верхний серый слой, я обнаруживаю темно-красные внутренности.

Сначала я рисую буквы карандашом, задавая формы и пропорции. У меня плохо получается, центральные линии кренятся в разные стороны. Буквы, неровные и угловатые, появляются под слоем пыли благодаря силе мышц и ударам молотка о зубило. Получается очень грубо, до изысканной резьбы мне еще далеко – нужно много практики, – но я должна продолжать вырезать, не обращая внимания на громкий стук и травмы, пытаясь сформировать четкое слово.

Многим людям снится, что они падают, но мало кто достигает земли.

Мировые коммуникационные системы могут быть выведены из строя солнечной вспышкой или выбросом корональной массы, мощной геомагнитной бурей, подобной той, что мы пережили в 1859 году. Ее ударная волна способна перегрузить систему электроснабжения. В электросети может произойти скачок напряжения, и она выйдет из строя; могут оборваться линии электропередач. Пятна на солнце могут создавать такое давление, что при их накоплении образуется солнечная вспышка. Если интернет отключится, если наши системы связи оборвутся, вспомним ли мы, как жили раньше?

Я хочу держать камень и преобразовывать его собственными усилиями. Я не боюсь испачкать руки, я хочу к земле, хочу окунуться в стихии. Я хочу поставить этот камень с вырезанными на нем буквами на землю и хочу, чтобы потом, спустя много лет, в вырезанных моей рукой словах отражался свет.

Я хочу поцеловать тебя, когда на тебе великолепная золотая шляпа.

Я хочу поцеловать тебя на вершине эрратического валуна.

Я хочу поцеловать тебя в гробнице эпохи неолита в середине зимы.

Я хочу поцеловать тебя в пылу геомагнитной бури.

Перед отъездом из Берлина я нарисовала на лестничной клетке своего дома енота. Я всё лето себе это обещала. Было начало сентября, прошло всего несколько дней после письма, и я была не в себе. Я купила краску, одолжила кисти и закатала рукава. Окно было открыто, было тепло, я стояла на лестнице в укороченном топе, собрав волосы в пучок, и рисовала.

Картина получилась не очень хорошей – мне не удалось построить перспективу и нарисовать енота так, чтобы он не был похож на персонажа мультфильма, очень сложно – но хоть что-то.

Я рисую енота, хотя никогда его не видела. Я бродила по улицам, ожидая, что еноты придут ко мне, но в итоге поняла, что могу выйти и найти их сама. Я могу создать их сама.

Люди пытаются помочь, но они хотят, чтобы мне скорее стало лучше, чтобы всё было как прежде, и говорят что-то вроде: «Ты вовремя сбежала» и «Он не стоит твоих слез». Но если он их не стоит, почему я плачу? Больше всего мне помогла подруга, которая, услышав, что я скучаю по нему, просто ответила: «Я знаю» – и села рядом. Моим чувствам дали право на существование, и меня переполняла благодарность.

Люди непредсказуемы. У всех есть свои истории, уходящие по спирали от моей, мы пересекаемся лишь на короткое время, сталкиваясь на одном из этапов. У них свои Б.

Я благодарна Б, которая сразу разрешила мне остановиться в ее квартире и плакать у нее на кухне. И Б, которая встретила меня в аэропорту. И Б, которая просто дала мне выговориться. И Б, которая рассказала мне тяжелую и запутанную историю своего разрыва, который произошел четыре года назад, – мне понравилась каждая деталь, – и добавила, что нужно просто подождать.

В конце концов мне помогло время и свидетельство того, что я не выдумала всё случившееся. Спустя несколько месяцев я столкнулась со знакомой, которая провела с нами какое-то время в Берлине. Услышав, что всё кончилось, она сказала: «Поверить не могу, я видела, как он смотрел на тебя». Она подтвердила мне, насколько странно и жестоко это было.

Помогло строительство стен и плавание. Помогла земля. Помогли личные символы и создание собственного смысла.

Апофения – склонность к поиску закономерностей. Может, это и расстройство, но мне поиск закономерностей помогает. Некоторые ассоциации, возникающие сами собой, оказываются неожиданно актуальными. Я везде нахожу луну. Внутри коробки в форме сердца хранятся не только ракушки, но и все те недели, разговоры и сожаления о дружбе. Мы машины по созданию смыслов. Чтобы не рассыпаться на части, я использую все эти маленькие личные мифы и тотемы: именно к ним я обращаюсь, когда возможности выбора и свобода кружат голову.

В ту же неделю, когда он бросил меня, я обожгла руку, доставая еду из духовки. В течение последнего года я наблюдаю за тем, как шрам от ожога постепенно сходит. Сейчас на его месте – серебристая черточка, но я не думаю, что когда-нибудь она исчезнет полностью.

Мне снится, как я держу себя маленькую на руках. Взрослая я спрашиваю себя маленькую: «Ты знаешь, кто я?» – и она отвечает: «Да». Взрослая я спрашиваю себя маленькую, где я, и маленькая я отвечает: «Везде». Затем мы сливаемся, как капли расплавленного металла.

Я не согласна с тем, что из этого надо извлечь урок. В душевной боли нет необходимости. Это неправильно. Мне нанесли рану, от которой я никогда полностью не оправлюсь.

Я многому научилась. В съемной квартире нельзя есть гранат в постели. Рано уходить с вечеринки – нормально. Стоя посреди кольцевых развязок, я вижу неожиданные возможности. И меня не пугает низкооплачиваемая и монотонная работа. И я умею вести переговоры на сайтах для планирования путешествий, чтобы найти самые дешевые билеты. И мне не стыдно за оптимизм.

По крайней мере, всё закончилось, пока мы еще были на пике страсти, пока я волновалась и краснела, когда он приходил ко мне, проехав на велосипеде через весь Берлин, чтобы увидеть меня. И я всегда буду помнить, каким было то сверкающее лето, как я ездила в джинсовых шортах на старом велосипеде, как получала откровенные электронные письма на работе, как он имитировал голос кукушки, когда шел через мой двор, как я наблюдала за луной, плывущей над двором, как стремительно летело время.

И я помню весну в Темпельхофе, когда сквозь бинокль я скользила глазами по деревьям, железной дороге, дымчатым следам самолетов. Я увидела птицу, сидящую на антенне небольшого здания – возможно, это был громоотвод, – и, взяв бинокль, я разглядела ястреба-тетеревятника. Я смотрела, как он обильно гадит, а затем поднимается по спирали в брачном танце. Наблюдение за ястребами всегда заряжало меня энергией.

План не удался. Я так и не нашла енота. Но пришла к пониманию, что не могу претендовать на определенный образ жизни, на любовь определенного человека. Я сама это выдумала. И теперь мне нужно выдумать новую историю, быть достаточно храброй и сильной, чтобы вообразить другой путь.

Спустя несколько месяцев мои берлинские туалетные принадлежности заканчиваются, я уже израсходовала немецкий лосьон для тела. Когда-нибудь я выброшу футболку, которую он купил мне на блошином рынке. Я начинаю новый блокнот и закрываю банковский счет.

Во время одного из наших последних разговоров он сказал, что будет думать обо мне каждый раз, когда увидит ястреба; в тот момент я была разочарована, но сейчас не могу представить ничего лучше.

Я никогда не видела енотов, но знаю, что они где-то здесь. В городе есть пространства, которые мы никогда не видим, частоты, на которые мы не можем настроиться. Есть почтовая служба и водители-курьеры, и каждый день все эти коробки куда-то отправляются благодаря огромной, сложной и постоянно функционирующей сети логистики. Есть сети собачьей мочи. Повсюду звучат голоса птиц, которые мы можем научиться слышать и хотя бы немного распознавать. На улице мы замечаем взгляды и жесты других людей, а атмосферное давление, температура и отличительные черты времен года сообщают нам о состоянии окружающей среды. Есть очень низкие частоты вне нашего диапазона слышимости. И при этом в мире безостановочно отправляются миллионы сообщений, которые передаются по кабелям импульсами света. Мы еще очень многого не знаем. В одном и том же городе можно вести очень много разных образов жизни.

Я покупаю налобный фонарик для ночных прогулок и работы с мелкими деталями и впервые за долгое время испытываю восторг от открывшихся возможностей. Моя потенциальная территория расширилась. Я могу заглядывать в темноту, освещать ночных существ, видеть их мельком, пока они занимаются своими делами. Места и времена, которые раньше казались мне загадочными и недоступными, теперь для меня открыты. Если я храбрая. Если я снаряжена.

Я разбита, вся в шрамах, но живая и красивая. С фонариком на голове я снова открываю сайт знакомств. Пробую несколько паролей, прежде чем вспоминаю правильный, но почти не сомневаюсь, когда нажимаю «восстановить профиль».

Я понимаю, что, несмотря на боль, я не сожалею о том, что произошло. Я не сожалею, что встретила его. Берлин разбил мне сердце, но я рада, что позволила ему это.

Луна пишет мне, чтобы сообщить, что сейчас полнолуние. Пять утра, первое утро года. Мне нужно пописать, поэтому я выбираюсь из вагончика, двигаясь так тихо, как только возможно, чтобы не разбудить моего бойфренда и нашего ребенка.

На ночь мы припарковались в степи. На улице ужасно холодно, и луна светит на снег так ярко, что мне не нужен фонарик. Буквально только что мы наблюдали за тем, как полная Холодная Луна декабря поднималась над холмом, отмечая своим блеском наступление нового года. Я смотрю вверх и благодарю ее за то, что она неизменно и безразлично охраняет меня.

Последние четыре года пролетели как молния, но одновременно были самыми долгими и трудными. Луна продолжала вращаться по орбите; я несколько раз переезжала; приливы и отливы случались дважды в сутки; моя боль утихла. Каждый месяц мое тело росло, отбрасывало ненужное и обновлялось. Я переехала в маленький город, где меня никто не знал, и нашла новые места для плавания.

Стоя на улице в снегу, я думаю, могут ли наши тела, почти полностью состоящие из воды, на каком-то первобытном уровне ощущать притяжение луны. В нас живет врожденная жажда, и она заставляет меня путешествовать по городам, островам и сайтам. Местоположение изменяется, но жажда остается, и точно так же со мной остается моя далекая любовь, луна.

Несколько недель назад по пути на книжный фестиваль у меня была пересадка в Париже, в аэропорту Шарль-де-Голль. Возможно, из-за парфюма, которым я надушилась в магазине «дьюти-фри», на меня снова нахлынули воспоминания, и мне показалось, что я вижу его в очереди, но это, конечно, был не он, и потом я поняла, что не думала о нем уже много недель, даже месяцев, и сейчас я в том будущем, в котором хочу быть, которое наступило неожиданно и до которого я добиралась кружным путем. Потребовалось много времени, чтобы начать по-другому относиться к прошлому. Спонтанно и постепенно ко мне пришло что-то похожее на благодарность и прощение.

Изменения происходили медленно, но неумолимо, как рост волос. Я не замечала, как выздоравливаю, но однажды поняла, что больше не испытываю боли. Иногда происходили существенные сдвиги, как в тот день, когда я съехала и решила без мучений выбросить маленькие сувениры и подарки, с которыми, как когда-то казалось, не смогу расстаться: череп журавля, дешевый перочинный ножик; как когда я впервые почувствовала влечение к кому-то другому. Были и откаты: случалось, после насыщенного вечера я возвращалась в пустой дом, опьяненная колой и интересом к себе, и снова проваливалась в интернет до поздней ночи, а наутро чувствовала похмелье и была себе отвратительна.

Иногда должно пройти время, чтобы то, что говорят люди, обрело смысл. Он говорил: «Для меня так лучше в краткосрочной перспективе, но для тебя в долгосрочной». Он знал себя лучше, чем я. Он знал, что надолго его не хватит. Он знал, что со мной всё будет в порядке.

И вот я стою под ярким солнцем в зале вылета, самолеты взлетают, и сердце бьется. Однажды я пересекла вершину холма и не оглянулась.

Поцелуй меня в промышленной зоне.

Поцелуй меня на пешеходной зоне в центре города.

Поцелуй меня в зеленом поясе. Поцелуй меня на линии перемены даты.

Поцелуй меня во флоатинг-камере. В барокамере.

Поцелуй меня, когда твое лицо онемело от холодной воды.

Поцелуй меня между сном и бодрствованием.

Поцелуй меня в восемь минут между взрывом солнца и тем мгновением, когда мы узнаем об этом здесь, на земле. Поцелуй меня в вечном после.

За помощь в жизни и работе над этой книгой я благодарю маму и папу – Пегги Дефорж и Тома Липтрота, Тристана Бёрка, Пола Гревза, Норберта Кеннтнера, Лизу Кханна, Теодора Коха, Джеймса Макдональда Локхарта, Миру Мангу, Лизу Миттон, Хью Нисбета, Диану Нортерн и Джейми Хея, Еву Риченс, Джо Свитинг, Кэтрин Хибберт, Карен Хинкли, Фонг Чау, Дерка Элерта, сообщества Team Mum, Caught by the River, Creative Scotland, Mothers Who Write, RSPB Orkney, библиотеку имени Уильяма Гладстона. Также я признательна команде издательства Canongate, в частности Фрэнсис Бикмор, Лейле Крюйкшенк, Анне Фрейм и Меган Рид.

Некоторые части текста были ранее опубликованы в журналах Elsewhere и Somesuch Stories, на платформе Slow Travel Berlin. Спасибо редакторам Полу Скратону, Полу Салливану и Сьюз Олбрич.

С любовью к Дому и нашим малышам.

General Impression of Size and Shape – базовое представление о размере и форме. – Примеч. пер.

Пер. С. Ильина.