— Ну? Что будем делать с Зоей?

Зоя — это я. Зоя Сани. Та самая, с которой надо что-то делать. А голос, доносящийся из дальнего угла гостиной, — это моя тетушка Шейла Бу, старшая сестра папы.

Вчера, к ее неописуемому ужасу, я вошла в пору дряхлости и забвения — мне исполнилось двадцать шесть лет. И это притом, что я все еще не замужем. Мало того, на обозримом горизонте не видно никого, даже отдаленно подходящего на роль супруга. В Индии это означает, что я одной ногой уже увязла в Болоте Старых Дев.

— Итак, что мы будем делать? — вопрошает Шейла Бу, уперев руки туда, где у обычных людей располагается талия.

У нее такой противный голос, что им она может вывести человека из себя независимо от того, что говорит. Двумя этажами ниже, с узенького переулка, словно в знак согласия с ней, раздается треньканье моторикши.

Десять часов утра субботы. По выходным в раскаленном Бомбее[1] до полудня не шевелится вообще никто, даже сонные кукушки на манговых деревьях. Вернее, никто, кроме Шейлы Бу.

— В каком смысле, Шейла-диди?[2] — Мелодичный мамин голос бальзамом проливается в мои уши.

— Ты все прекрасно понимаешь, Гита! — С этими словами Шейла пытается вызволить пухлые ноги из перламутровых шлепанцев. — Зое давно пора быть замужем.

Толстые пальчики на ногах перетянуты блестящими серебряными кольцами. Это единственное, что я сейчас вижу, потому что кудри закрывают мне почти все лицо. Романтические представления об этом обстоятельстве не имеют ничего общего с реальностью: это не роскошные локоны, шевелящиеся от ветра, а спутанные пряди, набившиеся в рот. Так что если вы представили меня красоткой с умопомрачительной шевелюрой, то нет. Я из тех, что с волосами во рту. И так всегда.

Стоит самая гадкая пора: знойная и парящая, поэтому я не вижу смысла остужать филейную часть на прохладном мраморе пола. Это просто бессмысленно. Мама, сидящая на шикарном кожаном диване позади меня, хватает меня за волосы и начинает поливать мне голову липким кокосовым маслом.

Такой массаж — традиционный ритуал субботнего утра. Раньше голову после него полагалось мыть только вечером воскресенья. Но сейчас, когда в традицию вошли вечеринки и встречи в субботние вечера, допустимо мыться через несколько часов после массажа. Только совсем пожилые женщины и уборщицы позволяют себе выйти на улицу с масляными волосами. Масляный массаж — вековая непререкаемая традиция, которую не смеет нарушить ни одна индианка. Ритуал. Образ жизни. Или даже закон. Я не всегда в состоянии уловить различия.

Вы спросите меня, почему это Шейла Бу так переживает за мою личную жизнь? А потому, что: а) она назначила себя хранительницей нашей большой семьи; б) она просто не может иначе.

Она не может не заниматься устроением браков, подбором женихов, невест и подходящих друг другу семей. Ее пристальный, подобный рентгену взгляд всегда устремлен на ничего не подозревающих холостяков и незамужних женщин. Такое у нее хобби. В ее огромной сумке мерзкого ярко-зеленого цвета заботливо собраны биографии и фотографии отпрысков, отправленные ей хлопотливыми родителями. Разумеется, сами предполагаемые женихи и невесты не стали бы этого делать.

Вообще уже то, что она так долго не обращала на меня внимания, — чистой воды чудо. Понятно, что ей интереснее выдавать замуж хорошеньких и стройных невест, а не заниматься таким запущенным случаем, как Зоя. На следующей неделе, к примеру, будет поставлена точка с подбором лично Шейлой Бу шикарной партии для моей хорошенькой и стройной кузины Аиши.

Ноги Шейлы прошлепали по светлому полу совсем близко. Ее пухлая потная ручка вцепилась мне в волосы.

— Зоя, что ты сделала с волосами? Они сухие как мочалка!

— Они всегда были такими, Бу!

— Ты регулярно делаешь масляные маски? На несколько часов?

— С самого рождения. И это явно не идет мне на пользу, да?

— Конечно же идет! Вот сейчас они у тебя как новая мочалка! — объявляет она и продолжает, обращаясь к маме: — Лей побольше масла, Гита! Это единственный способ исправить положение.

С нашими традициями нельзя спорить, и изменить их так просто не получится. Мы все веками пытались молча им сопротивляться: тихо, таясь, поступая по-своему. Этакий тайный бунт. Значит, так, я уделю всему этому безобразию два часа, не больше. Никто ведь не сможет ворваться в ванную и помешать мне, правда?

Любое упоминание о непослушной копне волос, которая была у меня в детстве, приводит мать в исступление. Прическа — один из многих недостатков, сокращающих мои шансы на рынке невест. И мамино разочарование отсутствием у меня мужа выливается прямо мне на голову, когда она просто переворачивает над ней голубую бутылочку с маслом. По моему лицу, уже облепленному маслянистыми прядями, бегут густые ручейки.

Честно говоря, мне очень нравится этот массаж. Теплое масло, втираемое в голову, способно подарить настоящее блаженство! К тому же это занятие дает особое время, которое принадлежит только нам, мне и маме. И мы посвящаем его болтовне, обмену новостями и сплетнями: о моем боссе, немного вредном и возмутительно немногословном; о маминых тайных, вопреки запрету, занятиях юриспруденцией и о том, как она однажды накричала на папу. Я обожаю эти истории, особенно про нарушение правил, о редких случаях, когда мама отваживалась на открытое неповиновение. Нет, она не тряпка. Она образованная современная женщина, преподаватель правоведения. Но в то же время она индийская женщина, мать, которая, как и положено матерям, страстно желает выдать свою дочь замуж, пока та не поседела.

Однако сегодня неподходящий день для приятных бесед и расслабляющих массажей. Мама, подобно урагану, мнет и шлепает мою голову так, словно это не жизненно важный орган с еще функционирующим мозгом, а тугое тесто. Если она не ослабит натиск, то полушария могут не выдержать и поменяться местами, а я проснусь совершенно другим человеком.

— Шейла-диди, ты только посмотри, как много ей нужно масла! — Мама хлопает меня по макушке. — Мне не удалось добраться и до середины этого гнезда. Вот что она унаследовала от отца: жесткие волосы!

На самом деле папа лыс, как коленка, но я не буду напоминать об этом маме. Она снова хватает полную горсть тяжелых прядей и дергает мою голову назад с такой силой, что у меня звонко хрустит в шее. Я рывком выпрямляюсь, и крупная фигура тетушки, страдающей одышкой, наконец предстает перед моими глазами. Флуоресцентный розовый и пронзительно оранжевый цвета плотно сидящих на ней дорогой рубахи курта и лосин превращают ее в ходячий триггер для мигрени, от которой меня мог бы спасти масляный массаж головы, будь он действительно расслабляющим.

Слышится мелодия дверного звонка, первая на сегодня. Шейла вздрагивает от неожиданности и настораживается, но в комнату вплывает Суджата, одна из трех наших служанок. Розовое сари на ее сухоньком теле висит мешком, вокруг нее распространяется мускусный аромат.

— Почему ты опоздала? — спрашивает мама.

Суджата качает головой, готовясь к обычным оправданиям.

— Я ничего не могла поделать, мадам Гита. Возле наших хижин теперь столько больших домов! А сколько кранов и грузовиков перегородило дорогу?! Вот мне и пришлось идти очень медленно.

Мама смиренно вздыхает и кивает на ванную, где стоит пластиковое ведро с выстиранным в машине бельем, дожидаясь, пока его вывесят на воздух сушиться. Но Суджата, как истинная хозяйка своего времени, неспешным шагом направляется на кухню. Она твердо знает себе цену в этом сумасшедшем городе: хороших служанок здесь днем с огнем не найти.

— Скажи, Гита, — тетушка решает отвлечь маму от домашней рутины, — ты уже начала присматривать молодых людей?

— Нет, еще не начинала. Да и как я могу начать без вас? Вот только эта дуреха хочет подождать еще годик, прежде чем идти под венец! Можете себе это представить? — Мама цокает языком и хлопает меня по плечу. — То есть нельзя даже начинать искать ей жениха до того, как ей исполнится двадцать семь! Вот что нам с ней делать?!

Что происходит с современными, относительно разумными матерями, когда приходит время выдавать дочерей замуж? Нет, вот правда? Куда деваются их образованность и память о собственной юности?

— Да, я хочу подождать еще годик, — тихо бормочу я.

— Подождать?! — Тетушка Шейла вздрагивает, будто наткнулась на труп прямо посреди гостиной, и так резко разворачивается к маме, что каблуки опасно проседают под ее весом. — Гита, вы сошли с ума?! Неужели вы позволите ей ждать?! Ох уж эти современные девушки! Она что, хочет довести меня до седых волос?! Превратить меня в старуху?!

Ее шелковистые волосы, иссиня-черные благодаря регулярному применению двойной дозы краски «Лореаль», собраны в низкий хвост. На лбу у тетушки появляются маленькие злые морщинки, одним своим видом порицающие неразумность молодости.

— Шейла-диди, поговори с ее отцом! Я уже говорила ему, сколько нужно времени, чтобы найти хорошего юношу, но отцы не представляют, что значит выдать дочь замуж!

Ужас от мысли о том, что ее дочь может превратиться в старую деву, искажает мамин мелодичный голос до хриплого клекота. Тот факт, что другие девушки моего возраста уже сейчас поголовно упаковываются в свадебные наряды, как на конвейере, делает ситуацию еще страшнее.

Папа единственный меня понимает. Вот только пассивно, потому что он: а) особо не лезет в мои дела; б) каждый раз, когда мама заводит разговор о браке, меняет тему и подмигивает мне, что ужасно ее злит.

Исключительно ответственный главный хирург, папа сегодня сбежал в госпиталь еще на рассвете. По-моему, он как-то узнал, что к нам придет Шейла Бу, в отношении которой у него срабатывает сильнейшее, на зависть любому медиуму, шестое чувство. Вот только как долго мы с отцом сможем противостоять альянсу мамы и тетушки Бу, неизвестно. К сожалению, тетушка тоже обладает сверхсилой: страсть к организации браков у нее сопровождается способностью подавлять чужую волю.

— Что это вообще за мода такая: «подождать»! К тому времени, как наша Зоя решит, что она готова к браку, все остальные девушки уже давно будут замужем и даже станут матерями. А все порядочные женихи уже будут разобраны! — Шейла пытается щелкнуть пухлыми пальцами, унизанными кольцами с бриллиантами, но ей так и не удается издать ни звука. — Кого она тогда найдет? Никому не нужных оборванцев?

Какое счастье, что у тетушки Шейлы нет дочерей, только двадцативосьмилетний сын Юви! Недавно она его женила и теперь располагает массой времени, чтобы вмешиваться в дела других людей. То есть помогать им устраивать свои жизни.

— Да не нужны мне оборванцы…

— Ты останешься совсем одна, одинокой и жалкой! И все потому, что «ждала». Какой же мы будем семьей, если останемся в стороне и не поможем тебе в это сложное время? — Всё, тетушка вошла в раж. Руки, будто у дирижера, рассекают воздух, персиковые шторы за ее спиной покачиваются в такт словам, как благодарная публика. — Ожидание! Я даже не знаю, что это такое! Девушка может позволить себе подождать, когда ей двадцать лет, но не двадцать шесть! Вон, посмотрите на вашу соседку, эту Камию Шарму! Она тоже все еще ждет! А ей уже тридцать пять!

У меня скоро истечет срок реализации на рынке невест. И я не приступала к поиску жениха из-за того, что занималась — о ужас! — образованием и карьерой.

То, что мне в мои двадцать шесть только начинают подыскивать партию, означает, что я одной ногой стою на пути к забвению. Теперь меня будут оттеснять всё более молодые и свежие лица. Когда я достигну страшного возраста в три десятка лет, меня и вовсе снимут с полки и уберут в дальний угол под вывеску «уцененные товары». Брачных предложений будет поступать все меньше, и к сорока годам я так и останусь незамужней. Не матерью, не женой, не разведенной, не овдовевшей и не брошенной. Чем-то вроде запасного кусочка мозаики, которому нигде нет места и который закончит свои дни никому не нужным в пыльном углу.

Я не хочу выходить замуж только потому, что это должна сделать каждая женщина, чтобы поставить галочку в списке жизненных целей. Но со дня помолвки Аиши, уже полгода, в глубине души я жалею, что не похожа на кузину и остальных нормальных девушек и не умею правильно поступать в правильное время. Ведь тогда моя семья взирала бы на меня с одобрением, а не со смирением или негодованием, как на дурное семя, которое надо сбыть с рук первому, кто попросит. Мне не хочется выделяться больше, чем я уже выделяюсь. Скоро вы узнаете, что я имею в виду.

Снова раздается рев дверного звонка. Бомбей вообще надо переименовать в Город Громогласных Дверных Звонков, потому что людской поток сквозь наши двери никогда не стихает. Появляется наша вторая служанка, повариха Мала, ужасно гордящаяся своим положением среди остальной прислуги. Она поворачивает к маме тугое, как барабан, тело.

— Что сегодня приготовить, мадам Гита?

— Приготовь на завтрак картофельные сэндвичи и на обед куриный-карри, пожалуйста. Шейла-диди, ты же останешься на обед?

— Конечно. Нам же еще столько нужно сделать. И предоставь отца Зои мне. Он никогда не сможет оспорить то, что я ему скажу.

Шейла Бу с нарушением законов гравитации опускает самую весомую часть своего тела на кожаный диван, который в ответ издает почти жалобный скрип.

— И перед тем как мы приступим… — Она упирается в меня пронзительным взглядом. — Скажи, может, тебе уже нравится какой-нибудь парень? Ну же, не глупи. Мы либо сами подберем тебе кого-нибудь, либо, если тебе уже кто-то понравился, я разыщу на него компромат, и тогда мы быстренько организуем твой с ним брак. Так что признавайся!

Ну, вообще-то, у меня был Аман. Три месяца назад. Ничего особенного, мы просто выпили вместе, ну и… хорошо провели время. Аман с тяжелыми веками и насмешливым голосом, который очень умно доставлял мне удовольствие, признавая мое право на собственную жизнь, но не забывая подчеркивать, что он обо всем знает больше меня. А еще он курит травку. По индийским стандартам моя семья считается современной, но не настолько, чтобы допускать подобные интрижки. Или курение травки.

— У меня никого нет.

— Ну конечно нет! — Мама продолжает мять мою голову так, словно решила одержать победу над непослушными волосами любой ценой. — Она же целыми днями сидит в своем офисе, уткнувшись носом в компьютер. Где же ей кого-то найти?! Она даже не ходит со мной на свадьбы родственников.

По идее, индийские свадьбы — это романтические ритуалы, объединяющие новобрачных и их семьи. А на самом деле — женихи и невесты всего лишь дичь в охотничьих угодьях матерей, желающих пристроить своих отпрысков. Стоит вам появиться на чьей-либо свадьбе, как на вас набрасывается стая тетушек самой разной степени родства. Они щиплют вас за щеки, словно вам снова пять лет, тем временем внимательно рассматривая, уж не растолстели ли вы, чтобы втайне гордиться собственными стройными дочерьми. Ну уж нет, спасибо большое!

— Мам, эти свадьбы — такая скука.

— Тише, девочка! — Шейла поднимает пухлую ручку, чтобы заставить меня замолчать. — Я найду тебе кого-нибудь. Видела, какого чудесного мальчика я отыскала для Аиши?

Варун Сетхи, «чудесный мальчик», — наследник хозяина огромной туалетной империи. Говорят, Шейла по секрету рассказывает своим клиентам, что этот юноша по утрам усаживает свою филейную часть на горшок из чистейшего золота, который по окончании процедуры орошает его зад французским парфюмом. Аиша выходит за Туалетного Наследника меньше чем через неделю, а церемония Мехенди[3] будет уже через два дня. Именно поэтому масляному массажу сегодня уделяется столько внимания. Мама пытается усмирить и облагородить мою гриву, чтобы она не опозорила меня на церемонии.

Туалетный Наследник отвечает всем требованиям, предъявляемым к жениху: он исповедует ту же религию, что невеста, говорит на том же языке (из двадцати двух разновидностей) и относится к той же касте: хинди-пенджаби-хатри. Поиск партнеров для договорного брака похож на полеты в космос: где-то там, в необозримом пространстве, существуют вселенные. Далекие и неизведанные, со своими законами и верованиями, традициями и языками. И в каждой такой вселенной на собственных орбитах кружатся мириады разных планет: социально-экономических каст.

Вдобавок Туалетный Наследник образован, состоятелен, имеет хорошие перспективы и у его семьи неплохая репутация. Все это очень важно, потому что никому не захочется выйти замуж и оказаться в семействе нищих, не дружащих с головой.

Так что, как вы уже поняли, от Шейлы Бу требуются ювелирные расчеты, которые сделали бы честь самому Эйнштейну. Основа Теории Относительной Брачной Пригодности звучит так: держись своей планеты, и пусть остальная вселенная идет на все четыре стороны.

Из кухни в комнату начинают просачиваться, плывя к распахнутым французским окнам и будоража обоняние, аромат разогретого растительного масла, кисловатые запахи ферулы и жареных семян горчицы. Еда всегда меняет жизнь в лучшую сторону. И никогда никого не судит.

Шейла Бу принюхивается и удовлетворенно вздыхает. Поглаживая сумочку, словно живое существо, она говорит:

— Прежде чем перейти к поискам мужа, давайте посмотрим, какие фотографии прислали мне другие девушки. Они словно из портфолио супермоделей. — Бросив быстрый взгляд на мое залитое маслом лицо и скользкие волосы, тетушка морщится, затем решительно поджимает блестящие от помады губы. — Просто поглядим, кто составляет конкуренцию нашей Зое. В конце концов, какой смысл заниматься сватовством, если нельзя использовать свои преимущества? Правда?

Мама прекращает делать вид, что увлечена массажем, опускает масленые руки мне на плечи и впивается взглядом в глянцевую фотографию размером восемь на десять сантиметров. Это портрет двадцатидвухлетней девушки по имени Пуджа. Шейла держит снимок прямо напротив моей физиономии.

— Видишь? — интересуется она. — Двадцать два года. Она начала поиски жениха год назад, и я уже показала ее семье шестерых юношей!

С фотографии смотрит модель: пухлые губы и чуть впалые щеки. Никак не могу понять, из-за чего ее кожа так сияет. Фотошоп или качественный макияж? Но как бы я ни изображала отсутствие интереса, не заметить очевидного нельзя: конкурировать с такой девушкой невозможно. У меня обрывается сердце.

— Зоя пользуется тем кремом, который я тебе дала? — спрашивает Шейла у мамы.

— Да. Знаешь, хоть мне и не нравится вся эта мода на осветление кожи, но сейчас, похоже, нам не стоит ни от чего отказываться.

У мамы и тетушки такие мрачные лица, будто они обсуждают последние средства в своем арсенале.

— В общем, он ей пригодится от прыщей, — говорит мама со странным выражением лица.

Они вообще часто обмениваются многозначительными взглядами, непонятными для посторонних. Обе женщины выросли в одном районе и подружились задолго до того, как мама вышла замуж за брата тетушки. Так что это давний союз и, к сожалению, очень крепкий. Держу пари, они знают друг о друге много такого, о чем не рассказывают остальным. Хотя вряд ли в их прошлом было что-то, о чем не стоит рассказывать, уж больно они не похожи на людей с интересной юностью. Ну хорошо, допустим, я знаю пару историй о маме и ее «непослушании», но Шейла Бу? Кроме дурацкого выбора живописи в качестве хобби, о ней больше решительно нечего сказать. Мне иногда кажется, что она сразу родилась свахой.

Но этот крем! Его рекламируют как увлажняющее средство, осветляющее кожу сразу на четыре тона. Я — обычная темнокожая девушка из касты пенджаби, которой предстоит выйти на гладиаторский брачный рынок. В нашей семье принято называть мой тон кожи «золотисто-смуглым», словно быть темнокожим равносильно проклятию. Можно подумать, что они изо всех сил старались родить светлокожего ребенка, но у меня оказались другие планы.

В общем, кремом я пользуюсь тоже по своему усмотрению: наношу на лицо раз в неделю, а не каждый день, а остальное выдавливаю в раковину. Один из примеров пассивного бунта.

С фотографии на нас продолжает невинно взирать светлокожая красотка, уверенная, что легко найдет прекрасного жениха. Ее нос, глаза, скулы, все лицо окутаны мягким светом так, что вся она кажется сладкой конфеткой. Она одета в прекрасно сидящий шальвар-камиз,[4] который не скрывает ее стройной фигуры: свободные шаровары, сужающиеся к щиколотке, и длинная розовая туника, настолько узкая, насколько позволяют приличия. Судя по всему, она втянула в себя все, кроме груди, которая выпирает вперед двумя огромными шарами. Наверняка у нее там пуш-апа больше, чем живого тела.

— Надо купить Зое новую одежду. Что-нибудь яркое и выделяющееся. А вот это все просто… — И Шейла замолкает, не в силах подобрать слов к описанию моих свободных пижамных штанов с пингвинами и линялой серой футболки.

Нет, ну вот скажите, кто станет наряжаться в десять утра в выходной, готовясь к масляному массажу?

И напоследок я получаю от тетушки Бу сокрушительную профессиональную оценку: я пухлая. Что в словаре свадебных экспертов означает «жирная» и лишает кандидатку в невесты почти всех шансов на брак. Если только она не пойдет на некоторые компромиссы в выборе жениха. Я же говорила, что я и так привлекаю к себе слишком много внимания, да?

«Жирная», «жирная», «жирная». Это слово я выучила одним из первых и привыкла к нему, как к нелюбимому родственнику, с которым приходится мириться. Иногда, когда мне на глаза попадаются другие толстые девушки, я мысленно замеряю их бедра, животы или ноги и, если они оказываются жирнее меня, не отказываю себе в маленькой радости. Потом мне становится так стыдно, что приходится заедать это чувство большой порцией жирных макарон с овощами и солидным куском кофейного торта из кондитерской «Берди». Ну почему еще никто не додумался организовать Общество Анонимных Едоков?

В общем, погоня за женихом закончилась, еще толком и не начавшись. Я проигрываю по всем фронтам. Понятно, что между возрастом двадцать девять лет и тридцать нет особой разницы, как и между тридцатью и тридцатью одним годом. Так что, если я не выйду замуж за ближайшие три года, меня официально изымут из обоймы. В смысле из сумочки тетушки Шейлы.

Снова раздается дверной звонок, но на этот раз в соседнюю квартиру. С улицы доносятся грохот и звон моторикш, рев двигателей автомобилей и стук молотков. В Бомбее, средоточии вечного шума и движения, начинается очередной день.

— Ачха,[5] Гита, а какой у Зои рост? Сто шестьдесят два или сто шестьдесят три сантиметра?

— А какая разница? — удивляется мама. — Плюс или минус сантиметр?

— Это же целый сантиметр! Каждая капля воды — драгоценность в этой пустыне! — мрачно произносит тетушка Бу, приготовившись к битве за мое счастье.

И мне придется в ней участвовать. А куда деваться?

Сегодня у Аиши будет церемония Мехенди. Поверить не могу, что через два дня она выйдет замуж! Это такое взрослое событие. Вот живешь ты обычной девчачьей жизнью, но в ту же минуту, как семья жениха дает тебе свое одобрение, — моментально приобретаешь статус «женщины». Всё, теперь ты официально признаешься взрослой, к твоему мнению начинают прислушиваться, и вся семья наделяет тебя своим одобрением, хоть ты для этого ничего и не сделала.

Мы с мамой уже почти добрались до банкетного зала. Полчаса назад у нас еще оставался шанс успеть к самому началу церемонии (что по индийским стандартам все равно считается опозданием), если бы какие-то жирные коровы, самые настоящие на этот раз, не перегородили улицу. Члены семьи невесты должны приезжать на такие церемонии за час до начала, чтобы помочь с организацией, а не за полчаса, как почетные гости.

Здание с банкетным залом окружено целым лесом однообразных домов, низеньких и высоких. Их связывают повисшие опасно низко плети проводов, то ли телефонных, то ли электрических. Тарзану здесь точно понравилось бы, если он, конечно, научился бы не биться головой о бетонные стены.

Помещение неярко освещено и оборудовано кондиционером. О счастье! Здесь много ваз с бело-розовыми лилиями и ярко разодетых женщин. Они сидят на красно-белых полосатых диванах, болтая и потягивая фанту, пока мастерицы расписывают сложными орнаментами из хны их руки. Это похоже на крупную ювелирную выставку. Яркое желтое золото в ряду номер четыре — тетушка Мина демонстрирует золотые запасы Индии! Обратите внимание на лучший бриллиантовый образец в двадцать один карат в восьмом ряду. Не забудьте защитить глаза специальными очками, прежде чем подходить к тетушке Судхе и ее драгоценностям!

На нас в шелковом шальвар-камизе обрушивается тетушка Шейла, туника которой украшена сразу несколькими радугами психоделических оттенков.

— Гита! Где ты была? — Она вздыхает с огромным облегчением, обнимая мою мать. — Хвала небесам, ты приехала раньше матери жениха Аиши! У Рамы уже мозгов не хватает на всё. Хотя их и было изначально немного. Ты можешь помочь ей с приготовлениями? А мне надо предупредить художниц-мехенди, чтобы они хорошенько ублажили членов семьи жениха: пусть те почувствуют себя важными.

Рама Бу, моя вторая тетушка, мать невесты и родная сестра Шейлы Бу, по совместительству самый странный человек на этом краю галактики, прогуливается среди гостей, держа в одной расписанной хной руке серебряный поднос и подметая сверкающим свободным краем сари белый каменный пол.

Шейла Бу здесь в своей родной стихии: она вся переливается бриллиантовым блеском.

— Что, эти крошки? — смеется она в ответ на комплимент, сказанный ей какой-то дальней родственницей. — Да это всего лишь маленькое ожерелье-удавка, полдюжины браслетов и три кольца. Все, что покрупнее, мы бережем до свадьбы, да?

Это не считая ее вечной золотой цепочки с золотым же кулоном в виде птицы. Она никогда и никому не позволяет к ней прикоснуться.

— Зоя, иди и сядь возле Аиши, она спрашивала о тебе весь последний час. О, ты в зеленом наряде? Я думала, ты не любишь зеленый! — Она смотрит на меня с изумлением.

Я лишь пожимаю плечами. Костюм, который для меня выбрала мама, шуридар-камиз из длинной, до колена, туники и узких штанов, — сине-зеленого цвета с блестящими голубыми цветами. Не скажу, что этот наряд мне очень нравится, но он явно лучше зубодробительно-розового, как на моей подруге Амрите. Ее мать как раз в эту минуту демонстрирует дочку заинтересованной родне, и отвратительный оттенок фуксии делает Амриту похожей на бутылку аптечного антацида.

Если бы мне дали возможность выбрать одежду самой, я надела бы костюм из светло-желтого хлопка и дополнила его посеребренными браслетами и любимыми длинными серьгами. Вот только мои родственники считают, что так одеваются нищие художники, а это совсем не то впечатление, которое они хотели бы создать у семьи будущего жениха. Ни в коем случае нельзя наводить их на мысль, что кто-то из нас голодает или, того хуже, имеет отношение к живописи.

В Индии у людей в уме складывается простая логическая цепочка. Художник = свободомыслие + секс и распущенность + наркотики = ОПАСНОСТЬ всем нашим ценностям. Поэтому в том, что рисование тетушки Шейлы никогда не перерастало статуса заброшенного хобби, нет ничего удивительного.

К счастью, мама не является особой любительницей розового. Но в то же время ей не нравится и художественный стиль, который нравится мне. В итоге на церемонию я пришла в наряде, выбранном в качестве компромисса. Ей необходимо представить меня достойным членом семьи, чтобы не ловить на себе сочувствующие взгляды: мать толстой, неряшливой, незамужней дочери, рядящейся под художника-оборванца! Мама отчаянно надеется, что тетушка Шейла права — если сегодня я буду выглядеть хотя бы отдаленно такой стройной и хорошенькой, как Аиша, то, кто знает, может быть, и моя церемония окажется не за горами.

Оглушительно громкая мелодия модной болливудской песни помогла мне избавиться от глупых мыслей.

— Тебе же всегда нравился желтый, да? Ты ведь до сих пор его любишь? — Тетушка Бу улыбается мне с отсутствующим видом.

Мой желудок сделал сальто, а в памяти всплыла давно забытая деталь. Когда-то, давным-давно, Шейла Бу покупала мне одежду. Я до сих пор помню мерцающее молочного и лимонно-желтого цвета платье волшебной феи, купленное к моему восьмому дню рождения. Каким-то непостижимым образом Шейла Бу угадывала, чего именно мне хочется, еще до того, как я осознавала это сама. Она была моей Волшебницей Бу. Вот только я так и не поняла, когда та исчезла, а ее место заняла новая тетушка Бу.

Хватит уже о ней. Я должна разыскать Аишу, спрятавшуюся в ароматных шелковых джунглях. Да вот же она! Аиша! Сидит в центре комнаты на красном диване под балдахином из розовых лилий, и мастерицы покрывают тонким узором из хны ее руки и ноги. Сделав то, что от нее ожидали, да еще и в правильное время, она превратилась в любимицу семьи.

Получив удобный диплом специалиста по управлению кадрами, а потом — брачное предложение и благословение всех женщин нашего клана, она с легкостью ушла с перспективной работы. Когда мы были подростками, я немного завидовала ее стройности и красоте. Ну самую малость. Нет, правда, как можно долго завидовать настолько кроткому существу, которое никогда не реагировало на удары судьбы иначе, чем «ну надо же!». И неважно, забыла ли она выпить свою утреннюю чашку чая или застряла на час в бомбейских пробках. Вот не пойму, то ли она просто обладает спокойствием медитирующего монаха, то ли в прошлой жизни была англичанкой.

А сейчас — только посмотрите на нее! Первая красавица на празднике! Она дарит особые цветочные украшения — веточки белого жасмина и лепестки красных роз — стайке девчонок, глазеющих на нее, как на настоящую диснеевскую принцессу. И это вместо того, чтобы прогнать их прочь или послать за едой, как это сделала бы я.

— Малышка Зоя! Как выросла!

Черт побери!

Внезапно меня окружает целая компания разряженных в шелка женщин, только что весело танцевавших в стороне. Они с трудом переводят дыхание, и их внушительно широкие бедра продолжают двигаться. Ну всё… Тетушки устроили мне настоящую засаду. Это кошмар всех индийских церемоний, независимо от языка или вероисповедания.

— О, дай-ка я на тебя посмотрю! Слушай, да ты поправилась по меньшей мере на пять кило с тех пор, как мы виделись в последний раз!

— А мы думали, что сначала замуж возьмут тебя! Ты же на целых два года старше Аиши!

— Почему ты все время ешь?

— Как так вышло, что младшая кузина выходит замуж раньше старшей?

— Ты уж не заставляй нас ждать, мы хотим потанцевать и на твоей свадьбе!

Вот почему я никогда не хожу на свадьбы!

Как же я скучаю по Пиху! Моя лучшая подруга полгода назад переехала в Париж. Если бы она была здесь, мы бы умыли Теток-из-Засады патокой из их собственного горшочка.

Тетушка, вы похудели? О, теперь вы наверняка влезете в 4XL! А где сейчас живет ваша дочь? Та самая, сбежавшая с шофером, который бросил ее ради горничной уже через неделю? А, так она снова не замужем?

Или:

Какое на вас дивное сари! Кстати, ваш сын правда провалил экзамены на инженерном факультете? Опять? Погодите, а разве ему не в этом году исполняется тридцать?

Ничто не заставляет тетушек потерять интерес к своей жертве быстрее, чем упоминание их собственных проблем.

— Неужели ты меня не помнишь? — щиплет меня за щеку одна из теток. Конкретно эта оказывается худой, но они всегда представлены в самых разных формах, цветах и размерах. — Я жила с вами в одном доме много лет назад. Вы с моим сыном Лалитом малышами, совершенно голенькие, бегали по двору, держась за руки. — И она начинает хихикать.

Вскоре это хихиканье подхватывают все остальные участницы засады, с удовольствием представляя себе бывших приятелей с голыми попами.

— Он как раз привез меня на церемонию Мехенди. Правда же, такой хороший сын! — продолжает она за моей спиной. — Я сейчас его позову, чтобы он с тобой поздоровался.

Ну ладно, если он симпатичный. Пресловутый Лалит оказывается в другой части зала и как раз идет к дверям, ведя оживленный разговор по телефону. Хм, а он ничего. Только сейчас полностью одет. Какая жалость. Безупречная белая рубашка обтягивает мускулистую грудь. Тесновато так обтягивает, но это уже мелочи. Словно услышав мысли матери, он разворачивается и направляется прямо к нам, не прерывая разговора.

Все-таки он очень даже ничего. И становится все лучше с каждым шагом. Волосы зачесаны набок, чистая сияющая кожа, крупные ноздри. Ну что поделать, нельзя получить все и сразу. Он энергично встряхивает головой, но его прическа остается абсолютно неподвижной.

— …А как эти девицы одеты! Нет, вот скажите, что прикрывают эти мини? Да это просто омерзительно!

Ну вот! А счастье было так возможно! Зарождавшееся чувство к некогда голопопому приятелю испаряется как наваждение. Нет, я верю, что он осчастливит какую-нибудь традиционно домашнюю индийскую девушку. Но это его «омерзительно»! Кто так разговаривает? Держу пари, он превратился в этакого напыщенного консерватора.

Внезапное оживление среди гостей выталкивает Омерзительного Лалита к украшенным входным дверям. Надо же, какая незадача, встреча с давним приятелем откладывается. Ну да ничего, мы успеем наверстать упущенное на Аишиной свадьбе.

В зале появляется родня жениха Аиши, и у одной из женщин в руках серебряный поднос, устланный лепестками роз, на котором стоит серебряная же чаша с хной для Мехенди. Туда немедленно бросаются все гости — и мужчины, и женщины, а также фотограф и видеооператор.

Боже ты мой, что за женщина шествует с этим подносом! На ней умопомрачительное сияющее красное с золотом сари, больше подходящее для прохладного вечера, чем для раскаленного бомбейского полудня. Так вот, значит, какая она, свекровь Аиши. Повелительница Туалетной империи собственной персоной. Да, об этом можно догадаться уже по одному запаху. Она так удушающе благоухает чем-то цветочным, что меня тошнит. Сопровождающие ее женщины одеты ей под стать: в пылающий оранжевый, ослепительный желтый и сияющий золотой. И все они пахнут одинаково сладко.

Лучи осветительной аппаратуры для съемок окружают их переливчатым блеском, словно это Адское Сестринство занялось ярким пламенем. Некоторым из тех, кто бросился их приветствовать, приходится надеть солнцезащитные очки.

— Добро пожаловать, Шобай-джи![6]

Мама и тетушки Шейла и Рама Бу ведут Адское Сестринство к сидящей невесте. Туалетная Повелительница хватает Аишу в собственнические объятия, и со стороны это выглядит, будто невесомое нежное существо подвергается атаке чудовищного размера пельменя, обсыпанного блестками.

— Почему ты так долго? — шепчет мне Аиша, изображая злость.

Ей хватает ума не задавать подобные вопросы свекрови, тем более до свадьбы.

Тетки-из-Засады утаскивают Адское Сестринство на танцпол и втягивают в свой сотрясающий телеса танец.

Наконец-то я добралась до Аиши, и это спустя целых десять минут после того, как я открыла двери банкетного зала! Именно столько времени ушло на объятия, щипки за щеки и дружественные тычки от целого сонма тетушек, соседок, приятельниц и едва знакомых родственников, прибывших на церемонию.

— Ашу, тебе надо получше отрепетировать недовольный вид, — закатываю я глаза. — Твоя Пельменная Свекровь тебя просто задушит, если не научишься давать ей отпор.

У Аиши напрочь отсутствует способность злиться, словно у какого-то буддистского монаха в монастыре, и это всегда ставило меня в тупик. Но она всегда была хорошей девочкой, а вот я — сорванцом.

— Да ладно, Зоя, все не так уж плохо. Она даже сделала мне подарок! Помимо украшений.

Вообще-то, для свекрови нормально одаривать невесту своего сына драгоценностями. Мало того, именно это она и должна делать. Но как понимать подарок в виде поваренной книги 1960-х годов издания, называющейся: «Как угодить мужу и его родне и другие секреты крепкого брака»?

— Зоя, ну зачем ты корчишь такую гримасу, будто только что проглотила какую-то гадость? Посмотри на это с другой точки зрения: она ведь сделала мне подарок! Она не должна была этого делать, но все равно сделала. Разве это не мило? — И Аиша расцветает смущенной улыбкой с ямочками.

Она испытывает какое-то тихое счастье от всей этой неразберихи, затеянной вокруг нее. Нет, это определенно единственная невеста, способная обрести счастье в этом кромешном аду.

— Ну да, конечно мило. Как улыбка крокодила.

Аиша смеется, и от этого звука, напоминающего звон хрустальных колокольчиков, у меня сжимается сердце. Я стискиваю ее в крепком объятии, словно она отбывает в далекие края и я не знаю, когда смогу увидеть ее снова.

— Зоя, у тебя все в порядке? — спрашивает Аиша.

— Да. Нет, не в порядке! Я просто… Я буду так по тебе скучать!

— Но я никуда не денусь, глупенькая. Просто сменю район Кхар на Дадар. Всего-то пятнадцать минут разницы.

Скорее, часа два, в зависимости от пробок на дорогах. К тому же ты переезжаешь в дом твоего мужа, а здесь, в Индии, это исключает всякие шансы на счастливую жизнь. Почему? Потому что нужно блюсти ЧЕСТЬ СЕМЬИ (и да, это должно быть написано заглавными буквами), которая определяет всё: длину платья, то, что вы едите, и то, что готовите, ваше место работы, вашу карьеру и ваших друзей. Это определяет вас самих. К тому же теперь ближе всего к Аише стою не я, а Варун, который постоянно обнимает ее и трогает. Можно подумать, что она — его запасная батарейка, от которой он не может отойти ни на шаг. Я понимаю, что это очень хороший признак для кузины, но мне он почему-то причиняет боль.

Почему у меня ничего подобного нет? Правда, на прошлой неделе я наткнулась на этого Варуна в ресторане, и его окружала целая стайка девушек. Одна из них, особенно похожая на птичку, буквально увивалась вокруг него и уже была готова усесться к нему на колени, пока он не поприветствовал меня взмахом руки. Ладно, это все ерунда. Именно потому, что в этом не было ничего особенного, я и не стала говорить о встрече Аише. Тем не менее я буду за ним присматривать. Потому что если он обидит мою кузину, я оторву ему яйца.

— Мадам, прошу вас, отпустите невесту, — хмурится мастерица мехенди. — Вы же испортите узор.

Из той хны, которую родня жениха принесла для невесты, она взяла для Аиши лишь малую часть, отдав остальное помощницам. Мастерицы мехенди вообще пользуются только собственными составами, которые часами готовят дома. Кто знает, какую быстрорастворимую гадость могут принести на церемонию родственники?

Шейла Бу, предводительница бригады танцев сейсмоопасных бедер, выскакивает из толпы, указывает мастерам мехенди на меня и возвращается обратно. В то же мгновение я чувствую, как в моей крови вскипает адреналиновый взрыв. Старинная легенда гласит, что если на руки незамужней девушки, родственницы жениха или невесты, нанести узор из хны невесты, то она выйдет замуж следующей. И меня выбрали для этой процедуры.

Мне подмигивает молодая помощница мастерицы:

— Вот увидишь. Мне расписали руки хной с церемонии моей сестры, и всё! Через полгода я была уже замужем!

Таня, моя вторая, злая, кузина, пытается отобрать невестину хну, чтобы та мне не досталась, но ей преграждает путь одна из тетушек. Хм-м-м-м, я не вижу, кто это, но мне ее фигура почему-то кажется знакомой.

С ума сойти, это же мать Омерзительного Лалита! А тот самый ее сын, с приклеенными волосами и крупными ноздрями, как раз с вежливой улыбкой пожимает Тане руку. Да что тут происходит, будь оно неладно?! Что он вообще делает на женской церемонии? Сколько хорошему сыну нужно времени, чтобы привезти свою мать и удалиться?

И черт бы побрал эту Таню! Пусть ей не досталась невестина хна, но зато она познакомилась с приличным мужчиной. Это же я должна была познакомиться с ним первой! Эх…

Ну да, вы догадались, я ее не люблю. Потому что она всем рассказывает, какая она конфетка, а я — толстое чмо. Да мы всегда были с ней соперницами! Она считает себя умнее, доказывая мне, что поиски Частицы Бога начались с храмов, и симпатичнее, заявляя, что меня нельзя считать некрасивой, несмотря на весь мой целлюлит. Ну и конечно, Таня горда тем, что стройнее меня, хотя я не стану отвечать на ее инсинуации утверждением, что она плоска как доска. Это ниже моего достоинства. Ну хорошо, это не всегда было так. Ладно, это я пустила слух, что ее бойфренд жаловался на дефицит фактуры… в верхней части ее тела. Да-да, я знаю, что это некрасиво, и так далее и тому подобное. Но представьте себе старшие классы, а теперь представьте выпускной бал и меня в узкой черной юбке, набравшейся храбрости, чтобы подойти к мальчику и сказать, что он мне нравится. Представили? А теперь добавьте в картинку Таню в элегантном платье-футляре, которая именно в этот момент подходит и называет меня толстозадой завистницей. Громко, чтобы все услышали. Так что, по мне, она еще легко отделалась.

Погодите, что это за аромат? Да нет, я не о гибельном химическом оружии, которое Таня носит вместо духов, и не об эвкалиптовой отдушке, которую я ощущаю от хны, которой расписывают мою ладонь. Я говорю о лимонной свежести, которую сопровождает приятный голос:

— Малышка Аиша выходит замуж! Поверить не могу!

Это моя подруга детства, с которой мы когда-то жили по соседству, та самая, кто «все еще ждет в возрасте тридцати пяти», Камия Шарма! Только тарелка бирьяни (баранины с рисом) могла бы обрадовать меня больше, чем эта встреча.

— Ты не говорила, что приедешь из Бангалора! — Я набрасываюсь на Камию с объятиями.

Аиша тоже пытается встать, но мастерицы мехенди с острыми палочками-аппликаторами крепко держат ее в западне.

— Как я могла лишить себя этого зрелища, этой радости на ваших лицах! Ну уж нет! — улыбается Камия.

Она так элегантна и уверенна в своем кремовом шальвар-камизе, украшенном небесно-голубыми цветами. Позволить себе прийти в традиционно траурных пастельных тонах на подчеркнуто шикарную пенджабскую церемонию… уже одно это говорит о силе ее характера. Такой поступок равносилен визиту в клетку со львами в наряде из сырого мяса. Если бы я пришла в таких цветах на семейный праздник, то Тетки-из-Засады сожрали бы меня заживо.

Камия осознанно решила не выходить замуж. Она уже четыре года со своим бойфрендом, с которым они живут вместе. Обратите внимание, и он тоже совершенно не торопится жениться. Для сообщества Теток-из-Засады такое поведение равносильно змеиному языку в мире Гарри Поттера.

А вот и одна из них — мерзкая тетушка Мина. Она двигает бедрами, пытаясь попасть в ритм хита Гленды Пул в стиле хип-хоп, ревущего во всю мощь динамиков. Выдающийся живот вырывается из объятий ее зеленовато-розового сари, выставляя напоказ рыхлую плоть. Когда-то мы жили в одном доме. Или на одной улице? Или она — троюродная сестра кого-то из моих родителей? Может быть, все вышеперечисленное сразу. Рядом с ней миниатюрная, тонкая, как тростинка, мать Камии, тетушка Радха. Когда-то и она была в рядах Теток-из-Засады, но сейчас старается избегать всех празднеств, имеющих отношение к свадьбам.

Итак, всех женщин, с которыми мы не состоим в родстве, мы называем тетками, а мужчин — дядюшками. Но у тех, с кем нас связывают настоящие отношения и кто действительно может испортить нам жизнь, есть особые имена, показывающие степень родства.

Справка по родне из Пенджаба-101: Бу = сестра отца = вечная дочь семьи, независимо от ее возраста = Право Последнего Слова. Если, прочитав эти слова, вы представили себе Шейлу Бу, то не ошиблись.

Мааси = сестра матери, считающаяся едва ли не второй матерью. Что, грубо говоря, делает ее еще одним ястребом-стервятником, и ее отношение к вам зависит от того, в каких отношениях она с вашей матерью. В любом случае она будет пристально следить за каждым вашим шагом из другого района, города, другой страны или части мира.

Хвала небесам, меня ничего не связывает с Мааси! Мне хватало двух сестер Бу, Шейлы и Рамы. У Пиху есть четыре Мааси, три Бу и мать. Бедная девочка, неудивительно, что она так любит водку. Поэтому она и перебралась в Париж, город в другой галактике, — подальше от Мааси, Бу и теток с их засадами.

— Камия! — Тетка Мина замирает на середине движения бедрами где-то недалеко от красного дивана, на котором сидит Аиша. — Я не знала, что ты придешь, девочка. Как приятно тебя видеть!

— Здравствуйте, тетушка. Как поживаете? Ой, меня зовут. Я скоро вернусь! — И Камия скользит прочь от красного дивана, прямо туда, где собрались одни мужчины. Старые дядюшки, задержавшиеся на пути к выходу, разряженные в белые курты, едва замечают ее в пылу обсуждений скорой гибели государства под руководством нынешнего премьер-министра.

— Зоя-бита, не могла бы ты чуть подвинуться? О, мои бедные ноги! — Тетка Мина роняет свою корпулентную тушку рядом со мной.

Итак, эти неродные тетушки могли бы стать для нас утешением и поддержкой, этакими уютными подушками, если бы не их постоянное стремление уколоть побольнее или распорядиться нашими жизнями через брак. Очень надеюсь, что в свое время не превращусь в такую Тетку-из-Засады или в подушку.

Не надо тебе есть эти самосы,[7] Зоя, иначе тебе до статуса «подушки» будет уже рукой подать.

И я протягиваю свою пластиковую тарелку с четырьмя большими самосами тетке Мине. Она вгрызается в одну из них, сразу превращая ее в лодку, лишенную паруса. «Но корочка — это самое вкусное!» — мелькает у меня мысль, и на языке тут же появляется солоноватый вкус теста. Откуда-то из складок своего живота жестом фокусника она достает свой сотовый и сует его под нос тетушке Радхе.

— Радха, посмотри на эту фотографию, — произносит она полным острой картошки ртом.

С экрана смотрит лохматый представитель мужского пола, явно немолодой. С его волосатой груди, которую открывает довольно узкая футболка, свисает по меньшей мере три толстых золотых цепи. Этакий тестостероновый жеребец. Тетушка Радха смиренно смотрит на экран. У нее нет никакой возможности игнорировать этот разговор или уйти от него, потому что такое поведение будет считаться крайне оскорбительным.

— Мальчик не может похвастаться образованием, окончил лишь школу. Но в возрасте Камии надо брать то, что идет в руки, правда? Вот только он не очень богат. Его семья держит лавочку, торгующую женским нижним бельем.

— Хорошо, а чем он сам занимается? — Голос тетушки Радхи звучит неуверенно, словно она боится разговоров на эту тему, заранее зная, какой будет ответ.

— Да всем по мелочи, — мямлит тетка Мина. — Ну хорошо, как такового занятия у него никакого нет. Иногда он помогает в лавочке. Но он и не такой уж бедняк.

— Сколько ему лет? — спрашивает Радха.

— Ну, я бы сказала, сорок два. Или сорок пять. Точно знаю, что он в разводе, но человек очень приятный. Но Камия-то, сама знаешь, живет вместе с… — Она понижает голос и взмахивает рукой, словно отгоняя кого-то. — Ей придется пойти на компромиссы, так ведь? В конце концов, ты же не хочешь, чтобы она оставалась несчастной старой девой на всю свою жизнь?

Несчастной старой девой?

Камия работает в ИОКИ, Индийской организации космических исследований, и именно ее команда отправила спутник на Марс.

На Марс.

Эта женщина создала то, что достигло другой планеты, а ей подсовывают олуха, временами торгующего панталонами и лифчиками. Нет, вот скажите: неужели в талантах и способности запускать спутники в космос нет никакого толка, если они не дополняются браком и детьми?

Вдруг до нас доносятся счастливые восклицания, затем — громкие поздравительные крики и хохот. Диджей поставил быструю, бодрую песню популярного исполнителя Балама Пикари. Покачивания обтянутыми тканью бедрами приобрели маниакальный характер, и правила приличия, веками вбиваемые в головы индийских женщин, летят ко всем чертям. На свадьбах такое случается часто.

Мой телефон вздрогнул и издал резкий звук, и от неожиданности я выронила его на пол. На экране виднеется одна-единственная строка:

Почему босс шлет мне таинственные сообщения, если знает, что я не на работе, а на свадьбе у кузины? И что бы там он ни хотел обсудить, это точно не срочно, иначе он уже сел бы мне на ухо, несмотря на то что сегодня только вторник. Или даже заехал за мной, где бы я ни находилась. Ни за что на свете он не стал бы ждать целых два дня, пока я не доберусь до офиса, чтобы что-то со мной обсудить. Как же, «срочное» дело! Зачем тогда он вообще прислал это сообщение?

Ради всего святого! Интересно, существуют ли такие приложения, которые могли бы автоматически стирать твои контактные данные у босса? Нужно будет поискать в следующей модели айфона. Радует только то, что презентация по результатам испытаний уже давно готова.

«Покажите мне историю, построенную на конкретных данных, а не общие фразы под дурацкими картинками», — часто говорит он.

Прежде чем одобрить проект, он обычно запарывает шесть черновых набросков, и мои коллеги постоянно выходят из его кабинета, трясясь от возмущения.

«Хорошая история». Этот вердикт я услышала от него на просмотре третьей и окончательной версии моей презентации, что было равносильно получению Пулитцеровской премии.

— Ну что, вы уже получили заявки на странице Зои? — спрашивает маму тетушка Радха, когда все женщины Сани — мама, Шейла Бу и Рита Чача — опустились на диван рядом с нами.

— О да! И много! — У мамы в руках телефон, и она с гордостью открывает мой профиль на брачном сайте, словно там хранится фотография, где я получаю какую-то престижную награду.

На самом деле на моей странице в ПенджабиСупружество. com, Шаади. com и множестве других подобных им сайтах в качестве аватара стоит фотография, где мне девятнадцать лет. Видимо, женский совет решил, что именно этот снимок привлечет ко мне больше всего внимания.

— Здесь я на целых десять килограммов легче, — пытаюсь возразить я. — Я тут даже на себя не похожа!

Но мои тщетные протесты тают в воздухе, густо напоенном ароматами цветочных духов и эвкалипта. От раздражения мастерица мехенди сильнее сжимает мою руку, наполовину покрытую узорами.

— Мадам Зоя, вы можете посидеть спокойно?

— Мы не собирались размещать фото, на котором ты тол… эээ, выглядишь полнее, Зоя. А этот снимок сделан в Дубай, что ненавязчиво подчеркивает нашу состоятельность, достаточную, чтобы позволить себе отпуск за границей. — Это слова Риты Чачи, жены Ронни Чачи.

Справка по родне из Пенджаба-101: Рита = жена брата моего отца. У нее очень избирательный вкус: она предпочитает товары импортного производства. Товары индийского происхождения не соответствуют ее требованиям к качеству. Среди множества сари и ленга она единственная одета в европейском стиле: черные хипстерские брюки и сверкающий серебристо-желтый топ, напоминающие городское такси с его черно-желтыми шашечками. А еще Рита — мать Тани.

Вы бы сразу догадались, что эти женщины родственницы: обе шикарны и заносчивы, с пустыми лицами, на которых застыло выражение вечного голода. Насчет голода я совершенно уверена, потому что за все это время ни разу не видела, чтобы хотя бы одна из них что-то ела.

Ну что же, судя по моему профилю, у меня уже 2671080 совпадений. Что составляет 0,0002 % от населения всей Индии или Китая. И эти 0,0002 %, помимо заблуждения насчет моего возраста, обладают следующей информацией обо мне.

Телосложение: среднее (стройное, среднее, атлетическое, полное).

Реальность: здесь важно было блефовать, но не уходить в сферы фантастики. «Среднее» телосложение давало мне пространство для маневра, в то же время не отпугивая претендентов.

Цвет кожи: золотисто-смуглый (очень светлый, светлый, золотисто-смуглый, темный).

Реальность: ни один родитель, говорящий на пенджаби, не назовет цвет кожи своего ребенка «темным». Ни один. Ну разве только его кожа настолько темна, что он относится уже к другой расе.

Рост: 165 см.

Реальность: этот параметр ближе остальных к истине, хотя я до сих пор не понимаю, как лишняя пара сантиметров должна была помочь мне найти жениха.

Вес: 57 кг.

Реальность: нет. Если цифры переставить местами, то показатель приблизится к истине. Примерно.

Привычки и увлечения: пьет чай и кофе. В свободное время любит готовить.

Реальность: пьет водку и текилу. Готовит лапшу быстрого приготовления.

— Зоя-бита, эта фотография гарантирует тебе множество просмотров, что поможет тебе встретиться с множеством мальчиков. Это самое важное — личная встреча. А плохая фотография сразу уменьшает твои шансы вдвое! — объявляет Шейла Бу, угощаясь шестой самосой за пять минут. — Эй, официант! Следите, чтобы не было перебоев с фантой! Вот хороший парень!

Облаченный в ливрею официант, которому как минимум за пятьдесят, тут же бежит на кухню. Тетушка снова переключается на меня:

— К тому же ты — единственный ребенок у своих родителей. И их репутация полностью зависит от твоего поведения, понимаешь?

Молоденькая помощница мастерицы мехенди, по самые серьги укутанная в красное с золотом, радостно вскрикивает. С моей ладони соскальзывает кусочек подсохшей хны.

— Смотрите! Какой насыщенный цвет и получился так быстро!

Для того чтобы рисунок обрел яркость, необходимо несколько часов сушить его и пропитывать смесью сахара и лимонного сока. И тогда хна приобретает густой черно-красный оттенок. Но на моей маленькой ладони он проявился меньше чем за десять минут и без всяких усилий. Помощница хотела обратить внимание клиенток на качество смеси и порадовать свою начальницу, но тетушки тут же собрались вокруг нас и защебетали на совершенно другую тему.

— Надо же, как хорошо впитывают хну руки Зои! — Аиша сияет, как гордая курица-несушка.

Таня, с шикарной прической, манерно скрестившая ноги, в самой модной в этом сезоне русалочьей ленге, закатывает глаза и усмехается, позволяя себе тихонько фыркнуть. Так тихо, чтобы этот звук услышала только я. Разумеется, я его игнорирую.

— Не такой уж он и насыщенный. Но если вы нанесете его мне на руку…

Но ее поползновения прерываются восклицаниями тетушек, вмиг собравшихся вокруг меня.

— Надо же, какой яркий и густой цвет! — восклицали носительницы множества браслетов и яркой косметики.

— Ах, какой темный!

Ага! Что скажешь на это, любительница дизайнерских нарядов и обладательница талии в пятьдесят шесть сантиметров! Я бы тоже могла усмехнуться, но сохраняю спокойствие, как и подобает зрелому человеку. Ну да, в душе я, конечно, показала ей средний палец. В душе-то нам не обязательно сохранять видимость взрослости.

Мерцающая Пельменеобразная Свекровь Аиши неожиданно материализуется рядом с нами и обращает к нам свою густо напомаженную улыбку. То, что женщина ее размеров способна передвигаться так незаметно, — пугающий сюрприз для меня.

— Ты же понимаешь, что это означает, да? — мурлычет она.

Все тут же принимаются смеяться, радуясь новому повороту событий. Аиша подмигивает мне, а мама превращается в сияющую от удовольствия гусеницу.

— Вы же знаете, что это все зависит от температуры руки? И от кровоснабжения в ладонях, — с радостью делится известными ей научными фактами подошедшая Камия.

— Нет, девочка, замолчи! Не надо нам здесь твоей заумной науки! Вот, лучше скушай тандури панир потлис! — Шейла Бу сует ей в руки огромную тарелку с обжаренными в тесте пучечками сыра, выложенными в крохотные стаканчики с мятным и финиковым соусом чатни.

Прямо перед моим носом!

Причина всех этих улыбок, кивков и подмигиваний кроется в древней примете. Считается, что чем темнее проявляется узор под высохшей хной на руках, тем крепче любит женщину ее муж. И вот что странно: мысль об этом окутывает меня неожиданным утешением и заставляет кровь прилить к щекам. На губах появляется улыбка. Кому нужна наука, если вам доступно тайное знание!

А вдруг? Вдруг хотя бы на этот раз мне выпадет шанс на счастье?

Вот скажите, как бороться за место в электричке, отправляющейся в восемь часов двадцать семь минут утра пятницы, когда у вас едва шевелятся руки и ноги, а в голове грохот, как на государственной стройке?

Роскошная свадьба Аиши длилась до без четверти четыре, и в пять мы, как и полагается человеческим существам, отправились по кроватям. Мне удалось поспать целых пять минут, перед тем как мой будильник сошел с ума. Честное слово, если бы мама накануне не приготовила мне одежду на следующий день, а папа не отвез меня к станции, я так и осталась бы в кровати, отгородившись от окружающего мира.

Похмелье лишь усугубляло ситуацию. Нет, родители, конечно, и не подозревали, что у меня может быть похмелье. Просто потому, что официально на свадебных церемониях у пенджабцев не подают алкоголь. Но это официально. Если вы живой, теплокровный молодой организм, то всегда найдете выпивку.

На большинстве индийских свадебных церемоний лучшее время покинуть праздник — после того, как жених с невестой обменяются цветочными гирляндами. Когда священнослужитель начинает громко петь гимны, это сигнал для всех гостей оторваться от своих занятий — потягивания содовой из пластиковых стаканчиков, донесения ложки с угощением до рта, разглядывания перспективного юноши или девушки, отлова разошедшихся от изобилия сладкого малышей — и посмотреть на жениха и невесту, сидящих на сцене.

На Аише была роскошная ярко-розовая с голубым гагра-чоли: юбка до щиколоток с короткой блузой, расшитой золотыми нитями и кристаллами. А Варун, рослый жених, был в чем-то бежевом. К жениху на свадьбе обычно предъявляется не много требований: главное, чтобы он пришел полностью одетым и оставался условно трезвым до конца торжества.

Заслышав громкий голос священника, я увидела, как жених и невеста начали обходить огонь в церемонии Фера,[8] и тихо покинула свое место, следуя за покашливающими дядюшками с раскрасневшимися лицами. Остальные гости так и остались болтать, сидя на выкрашенных золотой краской и увитых розовыми и голубыми лентами стульях. Обойдя три столика с угощениями, я с ним столкнулась нос к носу! Нет, не с алкоголем, а с Аманом! Мы с ним то встречались, то расходились, так что у нас все было сложно. А сейчас он, с уже изрядно залитыми глазами и блуждающей улыбкой, стоял в темном углу открытого ресторана. Да, он тоже там был, потому что его родители приходились сватами кузенам отца Аиши, ну или кем-то вроде этого. Так что, выкурив косячок и пообжимавшись, мы обнаружили настоящий остров сокровищ. Столик за белым занавесом был уставлен самыми разнообразными напитками: блестящими бутылками виски, скотча, пива и водки. Как раз там я и увидела ту самую девицу, похожую на птичку, — подружку Варуна, которая чуть не устроила ему приватный танец прямо в ресторане. Она глушила ром литрами.

Так что у моего похмелья веские причины.

Пока я ехала в тряской электричке на работу, мне пришло еще два невразумительных сообщения от босса.

Какого черта ему не подождать каких-то сорок минут?!

Неужели я уже доехала до работы? Я закрыла глаза всего на одну секунду, причем стоя: не важно, каким классом ты едешь, сидячих мест все равно не найдется. И вот всего одно мгновение спустя я уже оказалась в Южном Бомбее, где повсюду виднелись засиженные голубями памятники времен британского правления. Скрип и грохот транспорта вонзается мне в уши острыми болевыми иглами, а уж когда в храме начинают оглушительно бить колокола, мне кажется, что это мозг с каждым ударом бьется о черепную коробку. Теперь я точно знаю, какими звуками полнится ад.

За всю свою жизнь я курила травку дважды, считая вчерашнюю свадьбу.

Первый раз — когда умерла во сне моя бабушка, моя дади. Однажды утром я проснулась, а она — нет. Ее просто не стало. Прошло уже семь лет, а я все еще захожу в ее комнату, стараясь уловить такой знакомый запах лавандовой присыпки «Ярдли». И каждый раз, когда вместо него я ощущаю резкий запах нафталина, мне приходится хорошенько прикусывать губы, чтобы не закричать.

А второй раз — как раз на свадьбе у Аиши. Ну у меня был выбор: травка или целая тарелка бирьяни с жирной бараниной. Я выбрала травку, потому что от нее еще никто не толстел.

Место, где я работаю, напоминает огромный кубик Рубика, только из стали и с кондиционерами. Мой закуток находится в глубине офиса, вплотную к кабинету босса, что означает, что я всем видна как на ладони.

Редкие ранние пташки уже вяло стучат по клавиатурам компьютеров.

«СРОК СДАЧИ ПРЕЗЕНТАЦИИ!!!» — кричит мне огромный пронзительно розовый стикер с серой стены моего рабочего пространства. Это что, напоминание о моей клиентской презентации? Но босс же знает, что срок ее сдачи истекает сегодня в конце дня и что большую часть работы я сделала еще до того, как ушла в четырехдневный отгул.

Пока я достаю свой ноутбук, рядом со мной материализуется грязная белая рубашка. Кажется, что она просто висит на вешалке, но внутри нее скрывается… нет, не мой начальник, а Чоту, тринадцатилетний парнишка из столовой на первом этаже, младший сын ее владельца. На самом деле его зовут Али, но в семье его прозвали Чоту, что значит «малыш», и теперь никто, включая учителей вечерней школы, не помнит настоящего имени мальчика.

— Завтрак, мадам? — спрашивает он. — Сегодня у нас пури бхаджи.

— Да, пожалуйста. И большой чай.

Чоту отодвигает в сторону папки и бумаги на моем столе и водружает на него прямо передо мной стальную миску, разделенную на секции: стандартную посуду для столовых, обслуживающих офисы. В большой секции лежат крупные куски хорошо обжаренного хлеба — пури, а в двух маленьких — острый отварной картофель с зеленой кинзой — бхаджи.

— Вы слышали, что Барат Гупта едет в Нью-Йорк? — спрашивает он меня.

А, это тот Барат, который из отдела сбыта. Ну конечно. Он же все это время надрывался, без устали работая над усовершенствованием микросхем. Но сейчас ему надо уехать, потому что, когда он женился на своей коллеге, мусульманке Сане Аббас, под ним разверзся настоящий ад. В результате от молодых отказались родители с обеих сторон, лишив детей благословения и материальной поддержки. Несмотря на то что Индия — светское государство, такие истории здесь не редкость. Теперь несчастные молодожены вынуждены искать новое пристанище, а чтобы купить что-то в Бомбее, им пришлось бы продать все имущество, включая свои бессмертные души.

Вдобавок ко всему в начале их отношений Сана работала в финансовом отделе. Негласные правила рабочей этики компании порицают браки между коллегами. Догадайтесь, кому пришлось уволиться? Да, именно ей. Она была в двух шагах от получения должности первого заместителя директора, но весь ее труд, все сверхурочные, все чудеса терпения с клиентами, все изматывающие командировки для внедрения новой системы учетной документации — все это пошло коту под хвост. Так что я никогда не совершу такой ошибки. Я имею в виду, не вступлю в отношения с коллегой. Да и можно подумать, здесь есть с кем встречаться! Если бы нашелся кто-нибудь, хоть отдаленно приятный, можете быть уверены, тетушка Бу давно уже поставила бы меня перед выбором: семья или карьера.

— Барат уже точно едет? — невнятно бормочу я, жуя теплые пури и картошку.

Признаться, острота — единственное достоинство этого блюда. Черт побери, а ведь это значит, что Чоту не прочел новую книжку, которую я ему дала, — один из «уютных детективов» М. С. Битон. В противном случае это блюдо было бы приготовлено на топленом масле, а не на пережаренном растительном и тогда могло бы составить конкуренцию лучшим пятизвездочным угощениям в местном рейтинге. Ну что поделаешь… Зато парень оставил на моем столе бесплатный стакан чудесного чая. Это было на прошлой неделе, еще до моих отгулов и свадьбы Аиши. Вообще он довольно часто делает мне небольшие подарки — думаю, в благодарность за книги. Например, две упаковки цветных клейких листков для записей, тех, где больше всего цветов, самых популярных; или дефицитные фломастеры, которые достаются только менеджерам. Нет, правда, у простых смертных нет доступа к таким «драгоценностям», а парнишка получает их потому, что сидит в офисе допоздна и застает уборщиков. А еще он приносит чайные кексы «Гоббл», которые нам с ним очень нравятся, потому что в них есть кусочки карамелизированных апельсинов.

— Наверное, — отвечает он. — Я слышал, как мистер Арнав говорил по телефону, что туда кто-то едет. Вот я и подумал…

— Слушай, так, может, это сам мистер Арнав едет?

Босс в отъезде! От одной мысли об этом мне хочется воспарить в воздухе, словно птице, потом вернуться на свой стул со счастливым шлепком и целый день спокойно просидеть в «Инстаграме».

Как раз в этот момент из дверей, ведущих в конференц-зал, показывается Кайя из отдела розничной торговли. Она держит руки перед собой, чем напоминает верхнюю часть кентавра, одетого в смелый наряд в желтую полоску. Тайными знаками и кивками, достойными агента 007, она подзывает меня к себе. Вот кто в курсе всех подробностей о скором отъезде шефа! Она всегда подслушивает офисные разговоры, детали которых потом умело ставит на службу своим интересам.

— Один чай, Перо! — кричит она Чоту.

Большой любитель детективов, он просит всех называть его Эркюлем Пуаро. Вот только это иностранное имя оказалось слишком сложным для офисных обитателей, и парнишке пришлось довольствоваться самым близким вариантом из возможных: Перо. С помощью детективов хитрец не только подтягивает английский, но и безнаказанно прогуливает уроки. В качестве оправдания он сочиняет для учителей байки об убийствах соседей, причем способы умерщвления несчастных становятся все более и более изощренными.

Приняв заказ, Чоту отправляется к лестнице за чаем.

— Что ты делаешь в Ородруине[9] утром в пятницу? — шепчу я Кайе.

Дело в том, что один большой любитель Толкиена назвал четыре наших конференц-зала именами гибельных мест из «Властелина колец»: Мордор, Изенгард, Мория и Ородруин. Ородруин, или Побоище, как его чаще называют, ближе остальных расположен к кабинету босса. К слову, никаких других эльфийских или хоббитских названий поприятнее у нас не прижилось, что наглядно характеризует царящую здесь атмосферу.

— Это все дурацкие еженедельные собрания с участниками выставки, — хрипловато, как и положено курильщикам, отвечает Кайя, демонстрируя желтые зубы. — Да шут с ними. Как прошла свадьба?

— Чудесно. Пельменный Монстр была на удивление довольна.

Я официально переименовала свекровь Аиши и другим именем называю ее только в ее присутствии.

— Они все поначалу довольны, — закатывает глаза Кайя.

Да уж, ее можно считать экспертом в этом вопросе: она вот уже семь лет замужем. Тоже брак по договоренности, и тоже очень непростые отношения. Со свекровью. Дело в том, что Кайя не любит детей. Причем не просто не любит, но и не собирается рожать. Вообще. И это действует на окружающих так же, как змеиный язык в мире Гарри Поттера. Проблема усугубляется тем, что она живет в доме мужа, а сочетание нелюбви к детям и проживания на территории свекров равносильно курению внутри цистерны с бензином.

— Ну что, когда мистер Арнав едет в Нью-Йорк? — спрашиваю я.

— В Нью-Йорк? Кто тебе это сказал? В среду он отправляется на пару дней в Китай.

— Китай? Так это же буквально по соседству!

Она смеется, глядя на мою расстроенную физиономию.

— Значит, едет Барат? — не унимаюсь я.

— Вот уж не знаю, Барат ли, но точно кто-то из нашего офиса.

— Кто?

— Не знаю. Что-то они темнят. — Она прижимает палец к губам, словно стыдясь, что не разузнала имя счастливчика. Однако готовится отстоять свою репутацию. — Зато я знаю, что мистер Арнав и вице-президент по сбыту выберут двоих сотрудников среднего звена, тех, кто лучше всего работал в этом году. Речь идет о трехлетней зарубежной стажировке. Мало того, только подумай, говорят, что те, кто на нее поедут, смогут выбрать: остаться работать там или вернуться сюда! Какая возможность! Господи, вот бы они выбрали меня! С какой бы радостью я уехала от своих свекров! В общем, те, на кого пал выбор, узнают об этом сегодня, — шепчет Кайя, глядя, как сотрудники постепенно заполняют офис.

Я отхожу от дверей в конференц-зал и направляюсь к своему столу. В голове у меня все смешалось. Похмелье. Тайны. Они. Избранные. Ородруин. Мордор… Мне начинает казаться, что я провалилась в какую-то нелепую пародию на «Властелина колец», и от этого голова болит еще сильнее. Рядом с моим монитором стоит голубая вазочка с жизнерадостно-желтой пластмассовой маргариткой. Я не говорила, что маргаритка — мой любимый цветок? Она приживается в любом месте, потому что все, что ей нужно, это вода и немного солнца. Никакой обрезки, прополки, специальных почв с подкормками и прочей чепухи. Непритязательная и неколючая. Моя маргаритка сделана из пластмассы, но все равно радует глаз. Однажды она как-то сама появилась на моем столе, милая и немного потерянная, и так и осталась со мной.

Присутствие босса в офисе и новость о его скором отъезде в Китай ввергают меня в нервное напряжение, от которого сосет в желудке. Помочь мне может только шоколад. Я точно помню, что припрятала «Кит-Кат», только куда именно я его сунула?

Офис постепенно заполняется телефонными звонками, стуком открывающихся и закрывающихся дверей. Слова «ежеквартально», «презентация» и «жесткие сроки» слышатся все чаще. Мой ноутбук наконец подает голос, сообщая, что получил почту, установил обновления и проверился на вирусы.

Нет, сначала я должна съесть шоколадку, которая обнаружилась в верхнем ящике, под пачкой заполненных счетов-фактур. Она, конечно же, растаяла из-за проклятой жары, с которой не справляются даже кондиционеры. Однако шоколад — это шоколад. В любых своих формах и проявлениях.

Стоило мне широко раскрыть рот и поднести к нему размякшее лакомство, как над моей головой низко пророкотало:

— Доброе утро, Зоя.

У меня екнуло в груди, словно я только что услышала свое имя в объявлении через громкоговоритель. Нет, словно Господь обратился ко мне с небес. Или заговорил мой начальник, Арнав Баджадж. Вот он в своей обычной серой полосатой рубашке и черных офисных брюках стоит в извечной позе: чуть расставив ноги, сложив на груди руки и слегка покачиваясь с пяток на носок. А еще он с интересом наблюдает, как «Кит-Кат» в нерешительности замирает перед моим распахнутым ртом.

Вот зачем они это делают? «Они» — то есть начальники. Они словно материализуются из тумана, создаваемого офисной техникой, как зомби из фильмов ужаса, чтобы напугать вас до обморока. Кадровой службе следовало бы делать экстренную рассылку по электронной почте. Получив ее, компьютер тут же менял бы окошко «Ютуба» с видео про говорящих собак на что-нибудь более профессиональное. А потом начинал бы десятисекундный обратный отсчет, чтобы вы не погибли от сердечного приступа на рабочем месте и успели доесть шоколад и избавиться от коричневого налета на зубах.

Что там с этой проклятой презентацией, она же у меня почти готова, надеюсь?

Дракон по имени Арнав Баджадж — самый молодой директор нашей компании. Руководитель исследовательского, стратегического и маркетингового отделов. Воплощение самоуверенности и высокомерия. Его отличительные качества — очень большой рост и постоянное недовольство работой подчиненных. Ему невозможно угодить. Ну или почти невозможно. Жизненное кредо Арнава звучит так: ты соревнуешься только с самим собой, а значит, у тебя всегда есть пространство для роста. Но, в сущности, он не очень страшный и даже слегка симпатичный дракон. Кудрявый и с вечерней щетиной, пробивающейся на щеках уже в десять утра.

— Доброе утро, босс.

Теперь «Кит-Кат» уныло лежит на столе. Рядом с моим недоеденным завтраком.

Арнав бросает на меня мимолетный взгляд, оторвавшись от кипы бумаг. В мои зрачки будто впиваются ослепительные блики тысячекратно отраженного солнца. Его глаза похожи на жидкий янтарь с зелеными крапинками, сухую траву в окружении сочной зелени. А еще на пляж. Уникальные глаза. Ими восхищаются все, кто с ним знаком, особенно девушки. Я тоже восхищаюсь, только молча.

Он заметил, как я пялюсь ему в глаза, два года назад, когда проводил со мной собеседование. Утренний луч из бокового окна угодил прямо ему на радужку, и глаза тут же засияли, как две взорвавшиеся звезды. Стулья, стол, доска для записей и все остальное в конференц-зале тут же пропало и растворилось в великолепии этого зрелища. Мой мозг находился в блаженно затуманенном состоянии целых две секунды, пока стоическое и подчеркнуто деловое выражение лица босса не вернуло меня к действительности. Я очень хотела получить это место, что помогло мне удержать язык за зубами и перевести взгляд на другое ярко освещенное окно за его спиной. Минутное любование солнцем превратило босса в неясную тень, и я смогла справиться с собой. В конце собеседования он наградил меня странным взглядом и вышел.

Прошло два года, но эти странные глаза пугают меня до сих пор. Каждый раз. Они словно видят меня насквозь и могут читать мои мысли будто титры. А значит, сейчас босс понимает, что у меня совсем не рабочее настроение. Только что я собиралась вывесить невиннейшую фотографию пури баджи, чая и «Кит-Ката» в «Инстаграм».

— Я ведь столько раз просил называть меня Арнавом. Был бы весьма признателен за это, — изрек он, чуть склонив голову.

Негласное правило запрещает нам обращаться к нему «мистер Арнав» или «босс», чтобы не подчеркивать его положение в табели о рангах. Это все потому, что наша «Квест Ваерлесс» — современная молодая дочерняя компания «Хамфри инк», больше напоминающей закостеневшую юридическую фирму, чем технологический конгломерат. Однако статус неотделим от босса, как драконий хвост от самого сказочного чудовища.

— Прошу ко мне в кабинет, — тихо произносит он и уходит, нисколько не сомневаясь, что я подчинюсь его приказу.

Босс разговаривает такими же загадочными короткими фразами, как в электронных сообщениях. Пури в моем животе решают устроить революцию.

Мистер Арнав уже возле своего кабинета, и мне приходится приложить усилия, чтобы догнать этого длинноногого гепарда. Воображение услужливо разворачивает мрачно мерцающую вывеску «Мордор» над входом в кабинет, и тело предательски вздрагивает, будто действительно оказавшись на краю ревущей пламенем пропасти. Все правильно. Здесь решается моя судьба, и неизвестно, выйду ли я отсюда живой.

— Закройте дверь. — Он резко разворачивается и смотрит мне прямо в глаза.

У него совершенно неподвижное лицо, словно его мимические мышцы не способны на движение. Мне кажется, я ни разу не видела, чтобы он улыбался. Наверное, он просто не умеет этого делать. А еще у него сегодня слегка измятая рубашка и чуть ослаблен узел галстука, в стиле «рабочий день на исходе». И это в десять утра! Вообще-то, выглядит это все очень даже ничего, если подумать. Но я не думаю.

— Зоя, я считаю, что вы прекрасно справились с подачей информации исследования, чем привлекли нового клиента, — произнес он.

Да? Так значит, дело не в презентации?! Волна облегчения бьет под колени и действует на меня со скоростью дротика с транквилизатором, но я сразу беру себя в руки. Мне совершенно не нужно, чтобы он решил, что это из-за него у меня подкашиваются колени. То есть, конечно, из-за него, но совершенно по другому поводу.

— Э-э-э… спасибо. Я просто выполняла свою работу.

Заткнись, заткнись, дура, сейчас не время быть скромницей!

Такое ощущение, что его офисный кондиционер разбрасывает ледяные иглы. Интересно, зачем ему устраивать ледник в своем кабинете? Вдобавок я так и осталась голодной. И мне нужно в туалет.

— А еще вы наладили работу нашего исследовательского отдела и в этом году сэкономили нам около пяти крор[10] рупий. Прекрасная работа, — добавляет он.

Честно говоря, я в этом году действительно сберегла деньги компании и спасла ее от позора, выловив массу ошибок в образцах продукции и методологии исследований. После таких ошибок обычно случаются глобальные чистки в штате сотрудников. Предыдущий глава исследователей «Квест Ваерлесс» в один прекрасный день просто взял и уволился, и на его место поставили Малини из маркетингового отдела. Это был необдуманный шаг, потому что она не имела ни малейшего представления, что должна делать. В результате внешние поставщики загрузили ее дорогущими исследованиями с максимально развернутыми спектрами там, где она вполне могла обойтись элементарным сбором и анализом данных из Сети.

Когда в компании появилась я со своими собственными поставщиками и сэкономила кучу денег, на несчастную Малини обрушилась вся мощь праведного гнева мистера Арнава. Бедолага. Больше ее в этом здании не видели.

— К тому же за два года работы здесь вы ни разу не задержали сдачу проекта. Можно сказать, что вы отлично справляетесь со своими обязанностями, — кивает он мне.

Вот это да! Кажется, Арнав только что использовал свою годовую квоту на похвалу. И если после этого разговора он начнет вместо слов изрыгать пламя, я буду точно знать, что виновата в этом именно я. Клянусь, что сяду за презентацию сразу, как вернусь за свой стол!

Нет, это просто невероятно. Похмелье, лопающийся мочевой пузырь и похвала. А вдруг я оказалась в параллельной вселенной, где я — высокая, худощавая и умопомрачительно умная и все, за что я берусь, превращается в Прорыв Года?

— Спасибо, ми… эээ… Арнав, — робко выдаю я, пытаясь сообразить, как все вышесказанное может обернуться предложением посостязаться с самой собой.

— Итак, Зоя… — Он делает глубокий вдох, и его грудь вздымается под смявшейся рубашкой. Кажется, босс готовится к серьезному разговору. — Скажите, вы хотели бы жить в Нью-Йорке?

Нью-Йорк?

Но я думала, мы обсудим презентацию… и что Барат Гупта…

Я?!

Такое бывает? У таких, как я, не бывает ничего подобного. Это ошибка? Как тогда, в девятом классе, когда я приняла участие в конкурсе «Мисс красавица», на который меня вызвала Таня. Учительница со сцены назвала меня победительницей, чтобы потом на глазах у всей школы с громкими извинениями вырвать из моих рук серебряный кубок. На обратном пути со сцены я упала и разбила локоть. Даже не скажу, что было больнее: трещина в локте или взгляды трехсот человек, впивавшиеся в меня острыми ножами.

— А вы… вы уверены?

— Стал бы я вызывать вас в свой кабинет, если бы не был уверен?

В моей голове светопреставление: эмоции, мысли, все полетело кувырком. Так, подождите! Какой Нью-Йорк? Настоящий или богом забытое захолустье с тем же названием?

А потом все замирает.

Мне нужно в туалет. Немедленно.

Мистер Арнав стоит в своей обычной позе, опершись руками о спинку кресла и чуть склонив голову. Он ждет ответа.

— Вы — одна из троих, кого мы выбрали. Речь идет о стажировке на рабочем месте, договор на три года. Вы сможете повысить свою квалификацию за рубежом. Разумеется, вам придется официально подать заявление, чтобы получить эту стажировку. У вас есть день, чтобы обдумать наше предложение, не обязательно отвечать прямо сейчас. — Но на его лице написано, что ответ нужен был еще вчера и что я вообще должна была оказаться в нью-йоркском офисе еще десять минут назад.

Я пялюсь на него, как полная идиотка, не двигаясь с места, лишь время от времени беззвучно открывая рот. От напряжения у меня волосы дыбом встали. Буквально чувствую, как щекочет и покалывает кожу головы. Значит, теперь я похожа на ежа. На спятившего ежа.

Нет, на ежа-маньяка, которому отчаянно нужно в туалет. Дивный образ перед глазами босса, решившего дать вам повышение.

— Спасибо… — Вот единственное, что я могу выдавить из себя.

Нет, ну а что еще можно сказать перед тем, как выйти?

В мое плечо тычет костлявый палец. Кто? Что? Я прихожу в себя за собственным столом, за ноутбуком, на котором открыто по меньшей мере десять окон. В одном окне браузера введен запрос «квартиры в Нью-Йорке» и полно фотографий коричневых кирпичных зданий, белых просторных лофтов, словосочетаний вроде «Верхний Вест-Сайд». Почему-то тут же треугольное здание Флэтайрон из фильмов про Супермена. Мне не отвести взгляда от этих фотографий. Кажется, все они сделаны прямо на съемках сериала «Друзья».

— Мадам! Мадам! Не хотите чаю к обеду?

Какой обед? Я же только позавтракала!

Это снова Чоту, мальчик-вешалка, держащий в руках поднос с двенадцатью полными до краев пластиковыми стаканчиками с чаем.

— Чай? Сейчас? Еще рано, но спасибо.

Я рассеянно кручу в руках ручку. Мой мозг ушел в отказ, время от времени отвлекаясь на изображения неправдоподобно высоких зданий, на одном из которых висит огромная горилла.

— Сейчас уже четыре часа. Мадам Зоя, у вас все в порядке?

Что? И я не помню, что ела на обед? Такого быть не может. А я вообще ела? Последнее мое осознанное воспоминание — поиск в Сети по запросу «еда в Нью-Йорке». После этого все как в тумане.

Мне показалось, что весь этот огромный город создан из еды и ради нее. Пицца, лобстеры, сэндвичи… Я и не думала, что они бывают такими разными… Кебабы, хот-доги, блинчики, пончики, кексы… И еще какое-то «южное меню». Южное нью-йоркское меню? Южное нью-джерсийское меню? Непостижимо. Я кликнула по одной из фотографий, и экран ноутбука превратился в огромную белую тарелку, наполненную странным хлебом, который там называют «бисквитами». Совершенно не похоже на наши твердые бисквиты, которые пекут специально для того, чтобы макать в чай. А еще на ту же тарелку, размером с автомобильное колесо, можно положить поблескивающее соусом мясное рагу, и умопомрачительно хрустящую жареную курицу и пасту с сыром… Кажется, на этом мой разум и отключился.

Должно быть, я все еще в трансе любовалась красотами южного меню, когда Чоту догадался о причинах моего состояния:

— Так это вы едете в Нью-Йорк? Да! Я догадался!

И он запрыгал от восторга — то ли из-за моей удачи, то ли из-за собственной сообразительности.

Кто сказал этому мальчишке, что мне выпала такая возможность? Он что, подслушивает разговоры всего нашего офиса? С него станется.

— Я еще не знаю, поеду или нет.

А если и поеду, то, надеюсь, там у меня будет более уравновешенный начальник, а не дракон. Я делаю глоток чая. Фу! Кажется, Чоту сегодня заварил его в два раза крепче, чем обычно.

— Что? — Паренек явно потрясен тем, что я все еще сижу здесь. — Почему? Но почему?

— Почему? Потому что мне надо еще спросить разрешения у родителей, вот почему. Как думаешь, они согласятся? Да ни в жизнь! Особенно учитывая, что они мечтают выдать меня замуж в этом году.

— Да что эти родители умеют, кроме того, чтобы кричать на нас? Мадам, у вас появился шанс изменить свою жизнь! И не потратить на это все свое состояние. Посмотрите на меня! — Чоту серьезно, почти с отчаянием глядит мне в глаза. И указывает на свой поднос с чаем. — Мне такого шанса никогда не достанется. Пожалуйста, мадам Зоя! Езжайте! Ради меня!

Его отчаянная искренность бьет меня прямо в сердце.

— Да, это было бы здорово, но…

— Просто представьте себе: вы можете ходить куда угодно и когда захотите. — В мыслях он уже поселился в моей воображаемой квартире в Нью-Йорке. — Никто не будет требовать от вас отчета и объяснений. Вы сможете весь день лежать на диване с холодной колой и читать.

Ну да. Только, скорее всего, дракон Арнав имел в виду нечто совсем другое.

Когда Чоту отходит от моего стола, чтобы разнести оставшийся чай, его лицо морщится, словно от боли. Как будто он почти воплотил свою мечту, а я все испортила.

Это моя квартира. Моя.

Интересно, какой она будет, моя квартира? Эти слова внезапно становятся такими экзотичными и пугающими, как и сама идея переезда в другую страну без наставника. Только я и мир.

Как же американцы это называют? Ах да, апартаменты. Так какими будут мои апартаменты? Может, как в сериале «Друзья»? Большая гостиная с сиреневыми стенами и видом на сияющий огнями город, как у Моники и Рэйчел? Или маленькая, как у Чендлера и Джоуи? Может, я раздобуду где-нибудь маленькую рамку для картин и повешу ее на дверной глазок? Да, непременно поищу квартиры в Нью-Йорке в «Гугле» на своем телефоне, как только выйду из офиса. У меня еще целых три часа. А может, посмотреть ту серию, где они меняются квартирами, чтобы понять, с чем мне придется иметь дело? Осталось продержаться три часа. Конечно, я справлюсь.

Руки порхают над черной клавиатурой ноутбука.

Стоп! Нет, нет, я — взрослый, самостоятельный человек, обладающий колоссальным терпением. Человек, который не растеряется даже на чужом континенте в восьми тысячах миль от дома.

Мои апартаменты. В Нью-Йорке… Да я не жила самостоятельно даже в Пуне, которая, по сути, лишь район Бомбея, а тут этот Нью-Йорк, будь он неладен!

Я делаю глубокий вдох. Во мне сейчас столько легкости, что я могу долететь до Америки сама, рядом с самолетом, как те самые птицы, которых боятся пилоты. Да к черту всё! Открою «Гугл» прямо сейчас.

Вот только я никогда в жизни не жила одна и не думала, что когда-нибудь придется. Ни дня самостоятельности. Большинство молодых людей моего возраста живут с родителями, а девушки, выходя замуж, переезжают в дом родителей мужа.

Кого я обманываю? Эйфория и фантазии разбиваются о жесткие камни реальности. Мои родители и родня, несмотря на все свое образование и современные взгляды, никогда не отпустят меня в самостоятельную жизнь. Ибо это немыслимо: а) ни при каких условиях; б) в другой стране; в) без мужа; г) в другой стране, без мужа и ни при каких условиях.

Они никогда не позволят дочери прыгнуть в черную дыру, откуда нет возврата. И даже если мне удастся с боем убедить родителей, что все не так безнадежно, остальная родня будет тянуть их обратно, убеждая, что меня необходимо срочно выдать замуж, чтобы я остепенилась с «правильным» мужем, которого они сами выберут. И чтобы он обязательно жил неподалеку, чтобы они могли навещать меня каждую неделю или каждый день.

Есть ли вообще смысл спрашивать у родителей разрешения? Нет, мама, конечно, будет очень горда, и папины глаза тоже заблестят, но мои родители — индийцы до глубины души. Они даже подумают над моим вопросом целую минуту, пока не вернется призрак вечного статуса старой девы, чтобы снова отравить наши жизни.

Хорошо, я никому ничего не скажу. Я позволю себе насладиться своей чудесной мечтой один на один. Только мечта и я.

Неужели уже вечер? Я не понимаю, который сейчас час и где я нахожусь, двигаясь с людским потоком к станции «Черчгейт». Люди возвращаются домой, сигаретный дым смешивается с ароматами духов и пряностей. Вечерние огни мерцают под бледнеющим небом, укрывающим уставших пассажиров. Но я ничего этого не вижу, потому что гуглю нью-йоркские квартире в телефоне. Вот какая большая, и ее окна выходят на реку Гудзон! Какой потрясающий вид! Интересно, как наступает вечер в «Большом яблоке»? Окрашивает ли закат небо теплым лиловым сиянием, как в Бомбее, или сумерки падают сразу большим темным покрывалом?

Когда я выхожу из многолюдной, под крытой жестью крышей станции в Хане, не понимая, как успела до нее добраться, небеса разражаются громом.

Дождь! Наконец-то! Настоящий ливень. Тяжелые злые капли были встречены радостными криками, и в городе начался радостный переполох. Все вздохнули с облегчением после изнуряющего летнего зноя. Метеорологи ждали ливня только через две недели, поэтому на улице ни у кого не было зонтов: ни у наряженных в сари тетушек, вышедших за покупками, ни у престарелых джентльменов, отправившихся на прогулку, ни у офисных сидельцев, бегущих с компьютерами в сумках через плечо.

Вот мечтает человек в глубине души о чем-то очень для него важном, о волшебном шансе или о настоящей любви. Почему же, когда эта мечта сбывается, внезапно и полностью, он оказывается к этому совершенно не готов?

Чем пахнет в Нью-Йорке? Тем же, чем и в Бомбее? Влажным бетоном и дизелем? Там бывают такие ливни? Там так же шумно? А как выглядит свет уличных фонарей в тумане? Также волшебно?

Моя маленькая улочка, залитая битумом, теперь вся покрыта лужами. Огромные манговые деревья качаются от ветра будто пьяные. Моим преданным поклонникам, бродячим собакам, терпеливо дожидающимся остатков моего обеда, тоже трудно устоять на лапах. Они с радостью принимают всё: картофельные чипсы, манго, ямболан, овощи, сэндвичи с сыром, зеленые гуавы. Один щенок даже любит свежее манго с чили, хотя отказывается, стоит добавить любую другую специю. Они сопровождают меня до дома, как эскорт из четвероногих охранников, но сегодня мне нечем их угостить. Из-за нью-йоркской лихорадки я просто забыла купить себе поесть.

Я успеваю промокнуть до нитки за те несколько минут, пока иду от станции. А в Нью-Йорке бывают такие ливни, похожие на водопады? Как удержаться и не протянуть руки к небу, распахнувшемуся навстречу тебе? Вот я взлетаю, все выше и выше! Ничто не отнимет у меня этого восхитительного чувства полета. Ничто на свете.

«Я буду рядом с тобой, когда пойдет дождь…»

Песенка из заставки «Друзей» крутится у меня в голове на повторе.

— Гита! Смотри, смотри! Твоя дочь сошла с ума прямо на улице!

И я с треском опускаюсь на землю.

Миссис Айер, наша соседка, хрипло хихикая, глядит на меня с ярко освещенного балкона на втором этаже. Она — наш филиал Всеиндийского радио. Бегающие глазки за коричневыми очками, серьга в носу и жасминовая гирлянда гаджра в маслянистых волосах, заплетенных в косы. Стоит произойти чему-то хоть чуть-чуть незаурядному, как миссис Айер превращается в папарацци, гоняющегося за сенсацией. Причем из всех видов связи предпочитает громкий крик, чтобы оповестить сразу половину улицы.

— Зоя! — раздается мамин крик с нашего балкона. — Немедленно поднимайся домой!

Взмахом она велит мне войти с черного хода.

— Чем это ты там занималась? — набрасывается она на меня, как только я переступаю порог. — Ты так пневмонию подхватишь! Что на это люди скажут?

Да что с ней такое? Почему она так нервничает? Я никогда ее такой не видела.

— Ну, они скажут, что у меня пневмония, и что? Что тут такого? Там всего лишь идет дождь… — нараспев отвечаю я.

— Тише! А то Шармы услышат. Они уже здесь, в гостиной. — И она начинает вытирать меня полотенцами.

— Кто?

— Давай быстро переодевайся. Я положила платье тебе на кровать. — И она торопливо толкает меня из коридора в комнату. — И, пожалуйста, приведи голову в порядок, чтобы не выглядеть перед ними загадкой джунглей.

Она уходит, тихо бормоча поднос: «Если все пройдет хорошо, то я пожертвую тысячу рупий храму Сидхи-минаяк».

«Я буду с тобой, как был рядом всегда…»

Из гостиной доносятся голоса, и их слишком много для обычного буднего вечера.

Самосы!

Кто-то жарит самосы. О, горячие жареные пирожки под шум дождя — это же блаженство! И не простые, с картошкой и горохом, а самосы с паниром.[11] Я чувствую их аромат даже здесь, в своей комнате. Это значит, что их нажарили целую гору. Но зачем повариха Мала так расстаралась? Наверняка все время ворчала, что ее постоянно заставляют перерабатывать. Но я отвлеклась. Нью-Йорк.

«Я буду рядом, потому что ты всегда была рядом со мной…»

Из гостиной выскальзывает Шейла Бу и снова возвращает меня к действительности. Шейла Бу никогда и никуда не выскальзывает в принципе: она королева громкого выхода на сцену. Сейчас она показывает мне на кровать.

«Я буду рядом…»

Я прослеживаю ее горящий взгляд, и песня затихает. Платье! Оно зловеще переливается под ярким светом ламп. Оно лежит, как предмет искусства на выставке, и его бледно-розовое великолепие вытесняет из моего сознания виды Манхэттена. Эта длинная шифоновая туника и легинсы со стразами — мой самый любимый наряд. Но такие вещи, роскошные и очень тяжелые, надевают только на свадьбы. Или в тех случаях, когда женщине необходимо выглядеть самым лучшим образом. Скрепя сердце, я одеваюсь. Шейла Бу улыбается и все также тихо выходит из моей комнаты. Моя кожа еще не высохла после дождя, волосы взлохмачены, и я наверняка пахну мокрым пыльным асфальтом.

Зачем я сейчас это делаю?

Выглядеть как можно лучше. Шармы.

Да что тут происходит? И кто такие эти Шармы?

— Мам! Какого черта тут происходит? — вопрошаю я, выскакивая в коридор.

С моих губ соскальзывает не самый вежливый вопрос, но мама так напряжена, что даже этого не замечает. Она быстро заталкивает меня обратно в комнату, а сзади на нее напирает Шейла Бу, почти падая сверху.

— Эй, Шейла-диди, осторожнее! Ты же не хочешь раздавить мать невесты, не дав ей дожить до свадьбы?

Нет! Этого не может быть!

В шарик моей американской мечты ткнули иголкой, и он громко лопнул.

Ко мне привели молодого человека. Именно сегодня. Он сидит в гостиной, в самом конце коридора. Откуда-то от сердца или от желудка, как кипящая лава, к горлу подошла желчь, и мне приходится крепко зажать рот рукой, чтобы меня не вырвало прямо на розовый наряд и мое желтое покрывало.

Дыши. Просто дыши.

Они знают о Нью-Йорке?

Вдох. Выдох. Спокойно.

Так знают или нет? Выходит, вот что они делают, когда кто-то отваживается хотя бы подумать о самостоятельной жизни? Хотят поскорее выдать замуж, пока я не «натворила дел»?

Буря в животе приобретает вселенские масштабы.

Стоп, Зоя. Это глупо. Про Нью-Йорк еще никто не знает.

— Мам! Это что, шутка?

В висках начинает пульсировать боль. Недосып, усталость и потрясение вдруг разом оседают у меня на плечах.

— Не переживай. Они просто зашли, чтобы поздороваться, — успокаивает меня мать. — Им всем понравился твой профиль на сайте, вот они и позвонили сегодня.

Поздороваться? Мне не пять лет, чтобы верить в эти сказки. Хотя даже нынешние пятилетки, любители айпадов, не поверили бы таким объяснениям.

Шейла Бу, подплыв с мягким полотенцем, вытирает мне волосы.

— Это просто у тебя первая встреча, — заговаривает она самым нежным в ее представлении голоском, а на самом деле все тем же скрипучим голосом, но на одной десятой обычной скорости. — Поэтому ты так и волнуешься. Это как езда на велосипеде: чем больше тренируешься, тем лучше получается.

При чем тут велосипед?

Моя бедная голова! Туника Шейлы Бу с красными, желтыми и зелеными концентрическими кругами вдруг заполняет всю комнату. Все, что находится за ее пределами, становится темным и размытым. Взгляд цепляется за черные кляксы на внутренней стороне правой руки. Они правда там или мне кажется? Что это? Краска?

— Ну ты и скажешь порой, Шейла-диди!

Мама мягко обнимает меня за плечи:

— Просто познакомься с ними, как с обычными гостями. Это всего лишь юноша и его родители, а также его тетя с дядей.

— У нас что, цирк, что они приводят с собой всех, кого встретят по дороге? Зачем они пришли? Почему сегодня? Почему меня не предупредили?

Эйфория ушла, и пустота обрушивается на меня молотом. Руки дрожат. Страх и гнев, смешиваясь, превращают меня в ледяную глыбу. Может, меня отпустят в кафе, перекусить парой бутербродов? И не обратят внимания, если я вообще не вернусь домой? Скорее всего, нет.

— Тебе не обязательно давать ответ прямо сегодня, — начинает Шейла Бу.

— Со свадьбой никто не торопит. Просто посмотри на юношу, вдруг он тебе понравится, — вторит мама.

— Вы могли бы пригласить их в другой день!

— Ну не разворачивать же их было от порога! Как бы это выглядело? — ужасается мама.

— Ты в любом случае как раз возвращалась домой, ведь так? — подает реплику тетушка Бу.

Разговор становится похож на сказочную игру в пинг-понг, где в роли мячика — я. У меня нет права выбора. Как отказаться от участия в этой игре, если старшие — наши путеводные звезды? А путеводная звезда никогда не заманит путника в трясину. Неповиновение приравняют к богохульству, а мой протест сделает меня и семью вечной притчей во языцех. Всеиндийское радио, миссис Айер, раструбит эту новость по всему миру, а потом она будет записана в моем некрологе, даже если я выйду замуж за действующего премьер-министра, сына Ганди, он же красавчик, и положу начало новой политической династии.

Наконец мои влажные кудри усмирены, по крайней мере на макушке, что уже само по себе чудо. Может быть, сегодня — день чудес? Ливень и… Во всяком случае, кажется, в храме Шивы на соседней улице именно так и решили, судя по тому, как они лупят по колоколам.

Кудрявая макушка укрощена заколкой с бисером, ну а что до остального — увы, ничего не поделаешь.

Что случилось с моим платьем? Я пытаюсь почесать спину, но мне до нее не дотянуться. Нет, нет, я не поправилась. Весы не лгут, об этом все говорят. На этот раз они даже сделали мне комплимент. Относительный. Подумаешь, плюс-минус пара килограммов.

— О, я немного ушила твою тунику. Ну, знаешь, чтобы сидела по фигуре.

Мама выглядит смущенной, но Шейлу Бу такими пустяками не проймешь. Ох уж эта их дружба! Шейла Бу сияет, как галогеновая лампочка, крайне довольная собой и своими дизайнерскими идеями. Ну всё, теперь мне не раздеться без ножниц. Или стамески, потому что платье настолько тесное, что я чувствую себя бревном.

Мне удается совершить нечто невозможное с точки зрения науки: я не дышу целых пять минут, пока мама с тетушкой Бу что-то тянут, выщипывают, взбивают и поправляют, возвращая мне привлекательность. Когда они уходят к гостям, я понимаю, что мои волосы намочили на спине тунику, настолько тесную, что я выпираю из нее отовсюду. Интересно, как облегающая туника поможет мне стать хорошей кандидаткой в невесты? Ладно бы будущий муж присматривал себе жену, тогда буйство в декольте могло бы стать плюсом. Но свекры, которые выбирают достойную невестку, пожалуй, сочтут это распущенностью.

И чья это была идея: поставить узкое ростовое зеркало, которое отрезает мне бока? В нем я напоминаю себе бесформенный розовый куль. У меня болит голова, меня тошнит, мне тесно, все тело чешется, и капает с волос.

Хуже не бывает.

— Как дела, Толстуха?

О, снова эта идиотская кличка! Но когда вы стоите перед целым вражеским батальоном, то нечто знакомое, как бы оно ни бесило, вызовет у вас ощущение тепла и безопасности. Хотя бы ненадолго.

Каран, мой кузен, парень, который ведет кулинарный блог и по совместительству незлобный брат злобной Тани, медленно просачивается в двери моей комнаты. Сначала голова с длинными нечесаными волосами, потом длинная тощая шея, которой гордился бы и жираф. За минуту до его появления мама с тетушкой Бу бросились в гостиную, чтобы решить экстренные вопросы, связанные с самосами, на ходу бормоча что-то о жадности. Судя по всему, жадные Шармы уже приговорили первое большое блюдо с двадцатью самосами с паниром.

Справка по родне из Пенджаба-101: кузины/кузены (хорошие) = родня/друзья, с которыми вас связывают кровные узы и глубокое понимание мук, причиняемых вам некоторыми членами вашего общего семейства. Кузины/кузены могут возникнуть на вашей кухне в любое время, особенно если у вас на столе появляется еда, качественно превосходящая диетическую обезжиренную гадость, которую принято есть в их домах.

Близкое соседство дома, в котором Каран живет с родителями и сестрой, открывает парню легкий доступ к жирным блюдам моей матери. У него даже есть ключ от нашей квартиры, который ему дала мама, потому что он — второй ребенок в семье. Собственного второго ребенка мама сама когда-то решила не заводить.

Я должна с ним поделиться. Просто должна, иначе у меня пойдет носом кровь прямо перед Шармами. Кстати, а это идея! Повод достойно уйти с передовой.

Все, я больше не могу.

— Каран, слушай, слушай! — наклоняюсь я к нему.

Он влетает в мою комнату, начинает по ней носиться, открывать и закрывать ящики, включать и выключать вентилятор. Причем делает это все одновременно.

— Каран! — С тем же успехом я могла бы попытаться привлечь внимание годовалого малыша. — Каран, посмотри на меня! Я сейчас кое-что тебе расскажу, иначе взорвусь!

Я быстро выглядываю в коридор, чтобы убедиться, что поблизости нет Шейлы Бу. Тетушка с мамой как раз бредут от кухни к гостиной, каждая с тарелкой самос в руках. Когда они закрывают за собой двери, я свистящим шепотом выпаливаю:

— Мой босс хочет отправить меня в Америку!

Кузен резко останавливается и потрясенно таращится на меня с открытым ртом, в котором угадывается непрожеванный панир. Разумеется, войдя в наш дом, Каран отправился прямиком на кухню. Но как он посмел есть в одиночку и не принести мне ни кусочка!

— Да ладно! — Он приплясывает, словно длинный воздушный шарик на ножках. — Наконец-то твой босс признал в тебе ценного сотрудника! Ой!.. — И кузен снова останавливается, вытаращив глаза. — А ты уже говорила?.. — Он кивает в сторону гостиной, где на полную мощь ревет кондиционер. — Им?

— Нет, не успела. Я сама узнала только этим утром.

Кажется, это было в другой жизни. Мистер Арнав, его мятая рубашка и кабинетный ледник.

— Семья, конечно, тебя не отпустит. Ты же это знаешь, да? Давай, пока думаем, перекусим, ладно? Я знаю место, где готовят лучшую пасту масала в этой части города. Ты — единственная, с кем я могу ее есть!

По-моему, я растолстела именно из-за Карана.

— Слушай, а ты чего так разоделась?

— Из-за Шарм. Они в гостиной. Ты разве не видел, как носятся мама и тетушка Бу? Как думаешь, зачем им столько еды?

— Ничего я не видел, дверь в гостиную была закрыта. Я думал, твои родители просто включили кондиционер и стали смотреть сериал про жизнь змей. Поэтому я не стал их беспокоить, взял еды и пошел к тебе.

Для того чтобы сложить два и два, ему потребовалась всего пара секунд. Кузен так заходится в кашле, что белые кусочки панира из пирожка разлетаются по всей комнате, которую всего час назад вымыла наша горничная Суджата.

— Погоди, погоди! Так эти Шармы пришли сюда, чтобы встретиться с тобой? Сегодня? Ёк-макарёк, а Т-Бу времени не теряет!

Мы ее так называем, Т-Бу, — как советский тяжелый танк, который крушит все на своем пути.

— Да, сегодня. Сейчас! — Меня вот-вот накроет паника.

Мне кажется, я ее даже вижу: крохотные клетки моего тела, одетые в военную форму, внезапно дрожат и валятся с ног в коллективной истерике.

— Каран, помоги мне, пожалуйста! Я не могу к ним пойти. Скажешь им, что я заболела? Нет, что меня похитили! Нет, что меня хватил удар! Да что угодно!

— Так, спокойно, дыши глубже, Зоя, дыши глубже! Ровно и медленно. Воздух входит и выходит. — Он хихикает. — Похоже на озвучку порно, да?

Вот паршивец! У меня вопрос жизни и смерти, а ему все шуточки! Да я убить его готова голыми руками, причем это будет не трудно. Всего лишь сдавить хорошенько его тощую цыплячью шею.

— Ладно, ладно, успокойся! И нет, тебе нельзя меня душить, убери свои руки! Дыши. Скажи мне лучше, что ты собираешься делать? Сбежишь из дома прямо сейчас? Чтобы твое семейство гонялось за тобой по всему городу каждый раз, когда захочет тебя с кем-нибудь познакомить?

Да!

— Нет… — Я тихо вздыхаю и раскидываюсь на кровати, насколько можно раскинуться в этом удушающе тесном наряде.

Он прав: что мне теперь делать? Похоже, у меня нет никакого выбора.

Я понимаю, что произнесла это вслух, когда он отвечает:

— Да мне думается, тут ни у кого из нас нет выбора.

— Точно. Вы с Таней следующие на очереди. Ты это понимаешь?

На мгновение я ощущаю садистское удовлетворение, потому что он действительно следующий. Ему позволили порезвиться, но двадцать восемь лет для парней — это предел. К тому же никто из семейства не знает, что он год назад ушел из крутой адвокатской конторы, чтобы стать блогером и рассказывать о вредной еде, в которой много масла. Если правда выйдет наружу, его мать, Рита Чача, действительно получит удар. Причем больше ее сразит интересующая его тема, а не завершение его юридической карьеры. Она уже пару раз изображала инсульты, чтобы избежать застолий, на которых подавали жирную еду, или мероприятий, обязывавших к ношению сари.

— Как тебе удается после стольких инсультов сохранять такую хорошую фигуру? — хихикали мама и Шейла Бу.

А еще они не знают, что Каран путается со своей давней замужней подружкой.

— Да плевать, кто следующий! Сейчас дело в тебе. Слушай, у меня есть идея. Когда будешь знакомиться с Шармами, представь, что участвуешь в очень плохом индийском фильме. Ну, помнишь, такие, совсем идиотские, из восьмидесятых? Все главные герои — мачо с волосатой грудью, а все злодеи — отъявленные мерзавцы, и нет никакого смысла. Ну вот, пусть этот парень будет там главным героем. Вернешься и выдашь рецензию. А для полного эффекта представляй, что ты ешь попкорн с маслом и карамелью. — Кузен радостно причмокивает.

Да, у меня вся семья с головой не дружит.

С громким стуком распахивается дверь, и в комнату влетает тетушка Бу в облаке едкого цветочного аромата и запаха имбиря. Вместе с ней из ярко освещенного коридора проникает липкий жаркий воздух.

— Каран! — в ужасе восклицает она. — Ты что тут делаешь? И почему ты в панталонах? Кыш! Кыш!

И она гонит его прочь взмахами рук, словно надоедливое насекомое.

Панталоны? Мы что, внезапно перенеслись в Англию? В пятидесятые?

Каран давится второй раз за вечер.

— Тетя Бу, я что, похож на шмеля, что вы меня так выгоняете? И потом, это шорты! Бермуды, а не панталоны.

— Шорты, шморты, какая разница! Нечего тебе тут делать. Иди, займись чем-нибудь полезным!

— Все в порядке, Шейла-диди, пусть остается. — Моя любящая мать входит и треплет Карана за щеки, как будто ему все еще четыре года.

Она принесла инвентарь, необходимый для демонстрации невесты: большой, только что начищенный серебряный поднос, на котором стоит наш лучший английский фарфор. Когда-то дедушка с бабушкой получили его в подарок на свадьбу, со временем подарили его моим родителям, и теперь он ждал возможности перейти ко мне. На фарфоровых тарелках лежали самосы, бисквиты с кремом и малай педа (маленькие комочки блаженства из сахара, крема и муки). А также исходили ароматным паром шесть чашек дивного чая.

А не стащить ли мне один педа? Наверное, не стоит, иначе я рискую вырваться из этого платья, как обрюзгший супермен, и остаться в одном белье. Как же я хочу есть!

Понятно, отчего выбран именно серебряный поднос. Нужно непременно продемонстрировать гостям, что мы в состоянии оплатить свадебные хлопоты. Разумеется, это должно быть сделано тонко, чтобы не намекнуть родным возможного жениха, что они беднее нас. Ну а какой намек может быть тоньше серебряных предметов в повседневном обиходе?

— Кажется, пора и тебе подыскать жену, — угрожающе бросила тетушка Карану. — Только сначала обрежь свои длинные грязные космы! И научись носить штаны! Только посмотрите на эти тощие волосатые ноги! Будто паучьи лапки! Хвала небесам, что у тебя их только две, а не восемь! А то и на две такие ноги желающих еще надо поискать!

— Доверься мне, плохого не посоветую, — подмигивает мне Каран. — Пока, куколки! — Одной рукой он обнимает маму, а пальцами второй стискивает щеки тетушки Бу так, что у нее выпячиваются глаза и нос.

— Что тебе насоветовал этот глупый мальчишка? И, кажется, он назвал нас куклами?! — Тетушка с большим подозрением смотрит в удаляющуюся спину племянника.

Ну да, пронзительно яркой куклой в тунике с узором из концентрических кругов.

— Да будет тебе, Шейла-диди. Может, и хорошо, что он здесь. Поможет Зое немного успокоиться.

Как же, успокоиться! Мама пытается вручить мне тяжелый поднос. Не понимаю, зачем Карану блог? Из него мог получиться отличный мозгоправ, ну, во всяком случае, из тех, кто прекрасно запутывает за деньги. А бывают ли они другими?

— Мам! Не могу я нести этот тяжеленный поднос! Я вообще двигаться не могу в этом тесном платье! Пусть угощение подаст Мала!

— А вдруг именно она и понравится молодому человеку? Что ты скажешь, если жених предпочтет тебе служанку? — шепчет тетушка Бу, пока мама открывает мне дверь.

Для справки: Мала, наша кухарка, дожила до сорока пяти лет, родила троих детей и похожа на кастрюлю.

— Зоя, это древняя традиция. Так принято делать. Мы же не можем просто привести тебя в комнату и сказать: «Вот она! Ну, как она вам?» Пожалуйста, не надо со мной все время спорить, — говорит мама наполовину просящим, наполовину приказным тоном.

— Ерунда какая! Почему бы не вспомнить еще одну древнюю традицию и не завесить мне лицо этой дупаттой?[12]

Красный шифоновый шарф, который должен изящно обвиваться вокруг моей шеи или свисать с одного плеча, решил сместиться ниже и теперь изображает длинный хвост.

— Ну давай сделаем так только сейчас, один раз. Больше ты этого делать не будешь, — уговаривает она.

Я не вполне понимаю, чего мне больше не придется делать. Знакомиться с выбранными мамой молодыми людьми или таскать тяжелые подносы?

— Ну все, пошли. Чего мы ждем? — Шейла Бу выгоняет нас из прохладной комнаты с кондиционером в душный коридор, в котором видны только плотно закрытые двери и редкие пейзажи на стенах.

Ладно, хорошо, я справлюсь. Я справлюсь. Представляю себе плохой индийский фильм, комнату, в которой полно волосатых главных героев и бездарных героинь. Меня охватывает непреодолимая неловкость.

Шейла Бу и мама нервно болтают, сдавив меня с двух сторон, пока я иду по длинному коридору. Неловкость переходит в панику. Как же чешется мокрая спина!

Дверь гостиной драматично распахивается, и холодный синтетический воздух смешивается с теплым и влажным. В комнате с кремовыми стенами темная мебель мерцает бликами от ламп. Приглушенные голоса внезапно замолкают на полуслове.

Время плохого кино. Мотор!

К нам поворачиваются шесть голов, включая папину, и я завидую своей кошке: мне немедленно хочется вылететь отсюда и забиться под кровать в своей комнате. Шесть пар глаз открыто оценивают меня с головы до ног.

Расслабиться. Надо расслабиться.

А вот и он, юноша, главный герой. Если его можно так назвать. Определенно антимачо: напрочь лишен цвета, на лице ни эмоций, ни жизни. Безвольно прямые волосы тщательно расчесаны, намаслены и уложены с педантичной точностью. По моей спине струится ручеек пота. Видимо, от разочарования.

Нет, ну а кого я ожидала увидеть? Брэда Пита?

Круглое лицо папы поблескивает очками и излучает тепло и гордость. Показывая меня гостям, он как бы говорит: «Вот, посмотрите на мою умную, успешную, образованную девочку!»

Может, мне надо распустить хвост и рассказать им про Нью-Йорк. Прямо здесь и сейчас. Вот это будет поворот! Интересно, как быстро от нас сбегут Шармы после такого объявления?

Старшие мужчины семейства Шарма, дополнительный комплект волосатых героев в картине, развалились на коричневом двухместном диванчике. Дядюшка, кажется, известный врач, онколог, Шейла Бу говорила об этом перед выходом из моей комнаты. Держу пари, она уже успела прикинуть его доход. Мужчины семейства Шарма кивают мне и отстраненно улыбаются. Дядюшка бросает взгляд мне за спину и покачивается, будто оглушенный. А, это он увидел тетушку Бу в ее платье.

Две гостьи, злодейка и ее сообщница, оккупировали большой кожаный диван напротив того, на котором сидят мужчины. Вот они без стеснения рассматривают, от кудрей на макушке, пытающихся освободиться от заколки, до ненакрашенных ногтей на пальцах, торчащих из открытых серебристых босоножек. Когда их взгляды останавливаются на моей талии, они обмениваются взглядами, полными неприкрытого ужаса.

Я чувствую себя голой, как в десять лет, когда мои кузены, Юви и Таня, распахнули дверь душевой, увидели мой выпирающий живот и стали показывать на него и смеяться. Мне кажется, что с меня содрали кожу и теперь показывают мои окровавленные внутренности на потеху публики. Всего несколько минут назад я думала, что мне так плохо, что хуже быть не может. Надо же, я думала, что издевательства — исключительно семейный вид развлечений и что жестокость незнакомцев оставит меня равнодушной. Как же я ошибалась!

Стоп, стоп, думай о кино. Думай о плохом кино.

Даже не знаю, чего мне сейчас хочется больше: разрыдаться, спрятать свое тело под огромным покрывалом или затолкать все шесть малай педа себе в рот. Сейчас я способна на все сразу. А еще могу посоветовать этой матери героя засунуть свой апломб в известное место. Она сидит на нашем кожаном диване с таким видом, будто привела сюда не своего безликого сына, а Ритика Рошана, который согласился посмотреть на толстую фанатку.

Я ставлю поднос на кофейный столик красного дерева со всей грацией, которую позволяет узкий наряд. Мама жестом приглашает меня на бежевое кресло, стоящее прямо перед носом у женщин Шарма, и мне удается усадить свою туго затянутую тушку на его край, чтобы не съехать к его спинке бесформенной кучей.

Как же чешется низ спины!

— Бита, а это Пунит, — говорит приспешница злодейки и улыбается мне после зычной отрыжки, видимо от чая.

Не забыть бы сказать киношникам, что звук необходимо обработать.

Герой одет в белую футболку без рукавов, украшенную огромными зигзагообразными полосками, и она настолько ему велика, что не скрывает тощей волосатой груди. Просто руки чешутся взяться за бритву.

Оценка противности героя: десять из десяти.

— Ну, это… привет, — подает он реплику, но так тонко, что получается похоже на всхлип.

У героя просто не может быть писклявого голоса! Вы представляете себе терминатора, который выдает «Я верну-у-усь» на манер петуха?

— Что, простите? — переспрашиваю я.

Да ладно вам, у нас кондиционер работает громче!

— Мальчик говорит «привет», — поясняет сообщница злодейки.

— Ах, наш Пунит такой мягкий, голоса никогда не повысит, — говорит его отец, лицо которого тоже сияет отцовской гордостью.

Наверное, всем родителям их дети кажутся суперзвездами. Да кому нужны эти Ритики Рошаны и Брэды Питы, с ними каши не сваришь! В этой комнате сегодня звезды другого порядка.

— О да, привет. — Я не поднимаю на них глаз, но не из скромности или уважения, а просто потому, что очень нервничаю.

— Какое счастье, что сегодня пошел дождь, — решает поддержать беседу Шейла Бу. — Это хороший знак, особенно для наших семей, вы не находите?

— Да, люди становятся приятнее, когда жара спадает, — отвечает тетушка Пунита, сообщница злодейки.

Пока они обмениваются шутливыми репликами, главный герой отваживается бросить на меня взгляд и тут же принимается изучать свои кроссовки. Его вываренные джинсы, бывшие в моде пару веков назад, заканчиваются огромными ослепительно-белыми «найками», носками которых он сейчас нервно постукивает. Полосатая футболка и вареные джинсы? Что, наряд ему мама выбирала? Ну хоть что-то нас с ним объединяет.

— На улице так много машин, такие пробки! Мы так долго добирались до… этого места, — слащавый голос заканчивает фразу неодобрительной нотой. Главная злодейка, мать, наконец-то открыла рот!

Барабанная дробь! До этого времени она смотрела на меня не моргая, не улыбаясь и вообще даже отдаленно не напоминая человека. Интересно, все будущие свекрови ведут себя таким образом? По моей спине снова бегут ручейки пота.

Мать героя поправляет свое жесткое накрахмаленное сари, блекло-желтое, такое же безликое, как ее сын. Палу,[13] приколотый к левому плечу злодейки, уложен четырьмя ровными складками, как у строгих женщин-политиков на телевидении.

Так, хватит, хватит! Думай о фильме, о плохом сценарии. Может, добавить в кино пару песен и полуобнаженных танцующих девушек, чтобы разрядить атмосферу? Или разрядить конкретно ее?

Эта мысль рождает во мне неудержимое желание рассмеяться. Стоп, стоп, так дело не пойдет! Низ спины по-прежнему ужасно чешется. Интересно, если я немного поерзаю в кресле, мне станет легче?

Словно услышав мои провокационные мысли, Шейла Бу, каким-то немыслимым образом сумевшая втиснуться в кремовое кресло, начинает метать на меня многозначительные взгляды. У нее расширяются глаза, она чуть покачивает головой и рычит. Нет, серьезно, рычит! Это смешит меня еще сильнее. И я больше не могу игнорировать зуд. Мне хочется смеяться и чесаться, смеяться и чесаться. Именно в таком порочном круге.

В это время взгляд матери-злодейки наконец отрывается от меня, чтобы оценивающе обшарить гостиную. Корпусная мебель из цельного дерева, большой телевизор «Самсунг» с плоским экраном, огромные французские окна во всю стену, элегантный кондиционер «Панасоник».

Тонкие губы сжались с явным усилием. Что ей не нравится больше: гостиная или я сама? Или она вообще так смотрит на все, что попадается на ее пути? Или ее губы случайно склеились и теперь она не может их разомкнуть?

— Тебя зовут Зоя, да? — нежно спрашивает тетушка-сообщница.

— Это же мусульманское имя, да? — холодно подхватывает мать-злодейка. — Зачем же вы назвали мусульманским именем свою единственную дочь?

Какой у нее противный голос. Нет, конечно, у нее не может быть такого мелодичного голоса, как у мамы. Такого голоса не может быть ни у кого.

А ведь Шармы знали, как меня зовут, еще до того, как прибыли к нам. Это же основа рыночных исследований: узнать название товара, то есть имя девушки, с которой вы собираетесь знакомиться, и собрать всю возможную информацию о ее семье и достатке.

— Ну, не совсем так… — Мама явно озадачена таким поворотом.

На самом деле имя вполне себе мусульманское и взято из какого-то пакистанского сериала, который она смотрела перед моим рождением. Папу, как и всю остальную нашу семью, совершенно не волновало, мусульманское имя у меня или нет.

— В нашей семье подобное неприемлемо. Мы — убежденные индуисты и каждое утро возносим молитвы, зажигаем благовония и свечи дия по вечерам, — объявляет мать-злодейка.

Удивительно, как она ухитряется разговаривать, не раскрывая рта!

Вот интересно, как они забегают, если я выпрямлюсь во все свои сто шестьдесят три сантиметра и со всей возможной вежливостью произнесу:

«Если тебе настолько не нравится мое неиндусское имя, то зачем же ты сегодня сюда пришла, старая ворона?»

Это погубит и мою собственную репутацию, и репутацию всей семьи, потому что только грубые и невоспитанные люди могут вырастить такую грубую и невоспитанную девицу. Яблоко от яблони, как говорится. Сколько понадобится времени, чтобы разлетелись слухи? Час? День? Да нет, день — это слишком много.

— Но мы же все знаем, что, вступая в брак, имя можно сменить, это заурядная процедура, — успокаивает нас тетушка-сообщница. — Для невесты Пунита можно выбрать славное новое имя.

Мои руки холодеют, рот наполняется едкой слюной. Начинается. Сменить имя, изменить жизнь, и не успеешь оглянуться, как превратишься в абсолютно незнакомого тебе человека.

Подождите. Что это за гадкий громкий звук, будто у кого-то отошли газы? Господи, неужели кто-то из этих Шармов подпустил петуха? Странно, ничем не пахнет, только самосами, чаем и духами.

И почему моему левому боку так холодно?

Нет. Нет. Нееееееет!

У меня порвалось платье!

Мама в ужасе распахивает глаза с расширившимися зрачками. Шейлу Бу скручивает от шока, когда в прореху платья начинают выглядывать мои телеса, складка за складкой. Кому в голову пришла гениальная идея ушить это чертово платье?

— Что это там затрещало? — Один из второстепенных персонажей почему-то обращается с этим вопросом не к кому-нибудь, а к тетушке Бу.

Она птицей вспархивает из своего кресла и приземляется у меня на подлокотнике, пытаясь спрятать мою вырвавшуюся на свободу плоть.

— О, что вы, ничего особенного. Должно быть, кондиционер. Эти новые дорогие системы такие ненадежные!

— Ах, вы совсем не кушаете! — Мамины интонации опасно приближаются к истерическим. — Как, всего по четыре самосы каждый? Как же так?

— Нет, нет! Не желаем ничего слышать! Вы должны еще откушать! — Мама и тетушка Бу изо всех сил отвлекают от меня внимание.

— Сядь ровнее! — шипит мне тетушка, широко распахнув глаза и растянув губы в имитации улыбки. — Втяни живот! Втягивай! Втягивай!

Я стараюсь, я честно стараюсь: сижу как можно прямей и прикрываю прореху от Шармов.

Тетушка опасно свисает с подлокотника моего кресла, грозя и вовсе свалиться на территорию врага — второстепенных героев, сидящих рядом. Ее пышная филейная часть почти касается руки дядюшки Пунита, который, осознав это, тут же заливается пурпурным румянцем. Не берусь судить, то ли он пришел в восторг, то ли в ужас. Надо же, а ему идет этот цвет! Меня непреодолимо тянет рассмеяться, хоть я и понимаю, что это подпортит их представление о моей адекватности. Попробуйте втягивать живот и сдерживать смех одновременно — и при этом выглядеть адекватно!

— Бита, чем ты увлекаешься? — вдруг спрашивает мистер Шарма.

Что?!

— Хобби, хобби, — с трудом произносит тетушка Бу, ей трудно дышать. — Мистер Шарма тебя об этом спрашивает. Расскажи ему.

— А, хорошо. Мне нравится читать, путешествовать. Еще я люблю музыку и немного готовлю, дядюшка джи, — сдавленно произношу я.

Да сколько можно втягивать в себя этот живот, я же задохнусь!

Женщины Шарма оживляются при упоминании кухни. Ну конечно. В этом же весь смысл жизни: готовить и продолжать род. Ладно, сейчас другое время: сначала получать образование, какое-то время строить карьеру, но потом продолжать род и готовить.

— А что ты любишь готовить, дитя?

Серьезно? Вам неинтересно, что именно я читаю? И как я справляюсь с работой? Или куда хочу поехать, в следующий раз оказавшись в Бутане? Что, если я спрошу этого юношу, антипод Брэда Пита, умеет ли он готовить? Да они все попадают!

Шейла Бу снова рычит на меня, выпучивая глаза. Второстепенный дядя моргает, ерзает и становится ярко-фиолетовым, как большой баклажан. О, в этом фильме возможна параллельная любовная история? Фиолетовый дядюшка и Шейла Бу вот-вот запоют и побегут, словно в фильме семидесятых, обниматься с деревьями, а не друг с другом.

Старшие родственницы, особенно мама и тетушка Бу, учили нас, девушек, отвечать на вопросы о стряпне с тех пор, как нам исполнилось по двадцать. Этот важный вопрос может всплыть в самое неожиданное время и в самой пустячной беседе, а потом ответ станет известен родне потенциального жениха. «Лучше мы вам все объясним до того, как вы наломаете дров», — говорили матери и тетки.

— Я научилась готовить баранину. Бирьяни, — отвечаю я.

Правда, мне было велено говорить совершенно другое: о любви к чечевице, роти,[14] овощам и иной простой вегетарианской еде. Но им не заставить меня говорить только то, что они хотят слышать. Это мой мозг и мой рот. А бирьяни — мое любимое блюдо. О, это острое нежное мясо, приготовленное с луком и помидорами и выложенное на блюдо с рисом басмати! Такая еда способна довести до оргазма! Мое тело содрогнулось от одной мысли о ней.

Женщины Шарма взвиваются так, будто я предложила им потанцевать голышом вокруг языческого костра. Мужчины стали похожи на испуганных зайчат.

— Мы — вегетарианцы и не едим даже яиц! — произносит злодейка-мать со странной смесью отвращения и гордости. — Жене Пунита придется отказаться от поглощения плоти еще до свадьбы. И мы обязательно проведем пуджу[15] для ее очищения.

Что? Все мое существо взметнулось в протесте. Все, за исключением языка.

— О, ну это не составит никаких проблем, правда, Зоя? — Тетушка подталкивает меня, и ее острые ногти впиваются в освобожденный от платья бок.

Она требует от меня кивка, я же способна выдать только натянутую улыбку.

Так, старейшины — это путеводные звезды.

— Мы всегда приводим тебя в пример, Шейла-джи, — говорит второстепенная тетушка. — Ты пользуешься таким уважением во всех кастах! Я хочу сказать, что ты воспитывала троих братьев и сестер после того, как у твоей матери случился инсульт. Это нешуточное дело! Такой альтруистичный поступок и в таком молодом возрасте! Мы надеемся, что твоя племянница будет такой же, как ты…

Лицо Шейлы Бу вытягивается в отстраненную улыбку. Она кладет в рот четвертый малай педа и пугается, внезапно ощутив его на языке: моя тетушка не замечала, что делают ее руки. Надо же, я думала, что она порадуется упоминанию о ее достойном и жертвенном поведении. Она же всегда им гордится! Может, у нее сегодня тоже не самый удачный день? Ну что же, я явно пошла в свою тетку. Хотя надо отдать Шейле должное: в жертвах, которые ей пришлось принести, она никогда не упрекала свою семью. Во всяком случае, открыто.

— Что касается работы Зои, мы всегда хотели образованную, талантливую невестку. Но, знаете… — Тетушка Пунита замолкает и оглядывается на злодейку-мать.

— Да. У нее будет много обязанностей. Перед мужем, перед его семьей, потом перед детьми… Нам нужна уверенность в том, что семья для тебя будет важнее работы. — И мать жениха впервые смотрит мне прямо в глаза, изображая подобие улыбки. Или ее лицо свело судорогой? Может, у нее колики? Кто ее знает!

— Конечно. Мы понимаем, — отвечает моя мать, профессор колледжа.

— Она оставит работу, если так захочет ваша семья, — добавляет тетушка Бу, однако в голосе ее слышится сомнение.

Выходит, образование и карьера ценятся, только когда не идут вразрез с традициями?

Папа открывает рот, словно для того, чтобы возмутиться таким обесцениванием моего усердного труда, их усердного труда тоже. Сколько вечеров мы корпели над освоением алгебры и геометрии! А эти бесконечные проекты МБА, пробуждения в четыре утра, чтобы проверить, хорошо ли я подготовилась, поездки на экзамены и собеседования! Но Шейла Бу рыком заставляет его замолчать.

Все правильно. Мы должны быть едины во мнениях: семья девушки не может позволить себе открытой конфронтации на глазах у семьи жениха. Перед моим мысленным взором вдруг снова возникают виды Нью-Йорка с его высокими зданиями и мерцающими огнями. Грудь сжимает стальным обручем.

Идея с плохим фильмом больше не помогает. В замешательстве я больше не поднимаю взгляда, стараясь не смотреть на огромные «найки», и изо всех сил гоню злость. Мне хочется освободиться от давящего обруча, но он не поддается и мешает мне дышать.

Вдруг из-под подола сари матери жениха показываются ее ноги с тонкими шишковатыми пальцами, зажатыми в грубых коричневых сандалиях. Ногти на пальцах оказываются подрезанными так коротко, что вокруг видна красная кожа. Не знаю почему, но это зрелище пугает меня сильнее всех их слов.

— Может, Пунит и Зоя хотят отойти и поговорить, в стороне от нас, стариков? — произносит тетушка Шейла, выдавливая смешок.

— Нет, это сейчас ни к чему, — объявляет его мать с такой решимостью, что становится понятно: ей хватило того, что она увидела.

Ее мальчик приподнимается на диване, потом опускается на него снова. Все это время он помалкивал, не отрывая взгляда от своих кроссовок.

Мама с тетушкой Бу обмениваются удивленными взглядами. Разве могут они уйти без обязательного разговора юноши с девушкой? Я вспоминаю школьные дни и уроки физкультуры, когда все ученики были разобраны на команды. Все, кроме меня. Волейбол, хоккей, бадминтон — везде нужны атлеты, а не толстухи, едва умеющие бегать. От волейбола меня тошнило, от хоккея болели колени, но я все равно не хотела оставаться той, которая никому не нужна.

— Дома мы обсудим все со старейшинами семьи, попросим семейного астролога составить гороскоп на совместимость и, если все будет в порядке, встретимся с вами снова, — объясняет злодейская тетушка.

Мамино выражение лица говорит громче слов. Как бы нас ни возмущало их внезапное отбытие, нам не остается ничего другого, как принять его. Мы — семья девушки, и этим все сказано. Нам придется уважать требования семьи жениха, даже дурацкие.

После прощальных слов мама и тетушка Бу падают на диван со смешанным чувством смущения и облегчения. Папа выключает кондиционер, и пульт издает громкий писк.

— Ну что, все прошло неплохо, — кивает самой себе Шейла Бу.

— Но, Шейла-диди, они же даже не… — тихо говорит мама.

— Не волнуйся, Гита. У всех свои традиции.

— Но сколько раз мы должны показывать свою девочку? Не могут же они приходить снова и снова и просить ее показать!

— Наверное, у них в семье так принято. Твой Балли трижды встречался со мной, перед тем как согласиться. Да и Зоя сможет получше его рассмотреть, прежде чем принимать решение. Это же хорошо, да? — Шейла вдруг хватается за грудь, словно задохнувшись.

— Что такое, Шейла-диди? — с беспокойством спрашивает папа.

— Ничего страшного, просто устала. Не волнуйся. Ну что, скоро будем планировать Зоину свадьбу! — Тетушка уже убедила себя в успехе мероприятия.

Я больше не могу находиться в этой комнате, слушать эти разговоры. Не успев понять, что делаю, я оказываюсь в своей комнате, держа в руке тарелку с самосами, которые совершенно не вызывают у меня аппетита. Такое со мной впервые! Мой организм не выдержал усталости, подавленности и сдерживаемого гнева.

Ливень за окном превратился в парящую морось, а небо приобрело зловеще-чернильный оттенок серого. На узенькой улочке сражаются за пространство блестящие зонтики и машины. Сезонный роман Бомбея и муссона только начался, истосковавшиеся по дождю сердца еще не хотят признавать неизбежную реальность впереди: их ждут грязь, комары и вечно запруженные улицы.

В распахнутые французские окна врывается голос, капризный и отчетливо различимый. Галогеновые фонари бросают странные желтые блики на огромные белые «найки».

— Мам, я и так не хотел сюда ехать, а ты мне тут показываешь девицу с такой темной кожей! Да еще такую толстую! К тому же она ест животных!

Мать юноши мягко его успокаивает, жесткая матрона исчезает, и вместо нее появляется трепетно воркующая женщина:

— Прости, бита. Я же не знала. Обещаю: в следующий раз мы покажем тебе кого-нибудь посимпатичнее.

Молчаливый герой наконец обретает голос. На экране появляется реклама программ для похудения и кремов для осветления кожи.

А потом все сменяется черным экраном.

«Ну, что ты думаешь? Как тебе понравился мальчик?»

Вопросы не заставили себя ждать. Что мне было сказать? Что я чувствовала себя как товар на базаре? Как будто меня ощупывали, мяли, нюхали, а потом поставили обратно на прилавок. Неужели нам всем приходится проходить через это, словно через чудовищный обряд посвящения?

Я ведь знала, на что это будет похоже. Вот только никакая теория не может подготовить вас к реальности. К тому, что сама по себе ты ничего не представляешь, пока не сменишь имя, не откажешься от любимых блюд, не пройдешь чертов обряд очищения, в результате которого забудешь, кто ты такая. И тогда, только тогда тебя примут. Но и то лишь на то время, пока ты будешь соблюдать их условия.

Может быть, я просто устала и мне все просто кажется? Мама прошла через это, и они с папой, в общем-то, счастливы, если не считать редких ссор. Аиша прошла через это, и Рита Чача, и даже Шейла Бу. У них же всё в порядке, правда? Зачем тогда мне раздувать из мухи слона?

На этом у меня мысли закончились, и в этот момент мне казалось, что с ними закончилась и вся моя жизнь.

Я не спала из-за свадьбы Аиши. Ходячая катастрофа в белых кроссовках, Нью-Йорк — все это произошло за одни сутки. Теперь само название этого города причиняет мне боль. Мне так нужна сейчас моя дади, моя бабушка. Ее белая вдовья туника лежит в ящике моей прикроватной тумбочки, такая же сморщенная, как ее лицо, и такая же мягкая, как ее руки. Они всегда удивляли меня. Как у человека, всю жизнь стиравшего, убиравшего и готовившего на большую семью, могли быть такие нежные руки? Я разворачиваю ее тунику, и мне отчаянно хочется побежать к бабушке.

«Вадда сияппа». Любимая присказка дади, означающая, что близится либо твоя смерть, либо чья-то еще, либо что-то другое, не менее ужасное. Часто, произнеся ее, бабушка странно посмеивалась, особенно за несколько месяцев до своей кончины. Никто не знал, что она имеет в виду: то ли хочет пышных похорон, то ли радуется, что скоро покинет этот мир, оставив нам решать, что делать с ее останками. Наверное, и то и другое.

Как давно ушли Шармы? Я не доверяю собственному ощущению времени. Мне удалось содрать с себя проклятое платье: маленькая победа. Я чувствовала себя Халком, появляющимся из тела доктора Брюса Барнера. Вот только платье не пережило этой трансформации, и мне было его жаль.

В гостиной с выключенным кондиционером странно тихо. Над головой папы, который, похоже, поглощен чтением индийского «Таймса», вращаются лопасти потолочного вентилятора. Если бы у папы еще оставались волосы, они шевелились бы от движения воздуха.

Занавески пудрового оттенка раздвинули, чтобы впустить в окна слабый ветер, насыщенный запахом дождя. Из окон виден дом напротив, и я могу заглянуть прямо в яркую гостиную Роев. Рой-старший, раскинувшись на красном диване перед огромным телевизором, смотрит крикет, не обращая внимания на непоседу-карапуза, который уцепился за край стеклянного стола. И муж, и карапуз жутко бесят жену Роя.

Тощая серая кошка запрыгивает к нам через открытое окно, идет прямиком под диван, обитый тканью в «огурцах», будто она тут полноправный житель, и начинает громко мурлыкать. На нее никто не обращает внимания. Это Плаки, бездомная кошка, живущая на нашей улице и гуляющая по квартирам в свое удовольствие.

— Гита, зачем ты так сильно ушила платье? — спрашивает тетушка маму.

— Шейла-диди, ты же сама мне посоветовала! Ой, смотри, героиня превратилась в питона! Какой ужас! — с ледяным восторгом восклицает мама.

Что за кошмар?

Раздается раскат грома, но папа не реагирует даже на него. Нет, это не звук крушения моей жизни, это телевизор. Мама с тетушкой сидят на кожаном диване, поглощенные гадким сериальчиком о змее, превращающейся в женщину. Или женщине, превращающейся в змею? Экранные события снова сопровождаются грохотом: там явно грядет конец света. Кошка затихла под диваном.

— Хаи! Надо же, какой интересный поворот! Держу пари, она подползет к своему первому мужу и сожрет его заживо! — Шейла Бу не может оторвать глаз от экрана. — Ну да, посоветовала, но я же не знала, что Зоя вырвется из платья! Откуда мне было это знать?

Кажется, обо мне теперь говорят так же, как о женщине-змее, сбрасывающей кожу. Нет, как только люди могут смотреть такие отупляющие сериалы?

— Слава богу, Шармы так ничего и не поняли, — говорит мама.

— Точно! Что бы они подумали? Что мы не можем нормально одеть своих детей?

— Шейла-диди, тебе надо следить за тем, что ты ешь. — Мама делает строгое лицо. — Тебе нельзя столько есть, как раньше. Подумай о своем сахаре!

Живое лицо Шейлы, на котором иногда отражается по четыре эмоции сразу, моментально закрывается. Стоит кому-нибудь заговорить о ее питании, как она замолкает и отстраняется. Нет, ест она, конечно, немало, не зря же она такая… корпулентная.

Не отрывая глаз от экрана, парочка увлеченно рассматривает подарки, полученные на свадьбе Аиши. Кажется, что это было так давно! В другой эре, в другой жизни. Сейчас нет никаких семейных скандалов, и факел статуи Свободы больше не манит меня.

Подарков оказалось не так много: набор странных стеклянных салатников, блестящие часы, пара шелковых наволочек. Остальное — конверты с наличными от нашей родни.

Снова пошел ливень, заполняя все вокруг белым шумом.

Как бы они мне ответили, если бы я рассказала им про Нью-Йорк?

Все, мозг, хватит!

Ветер треплет занавески, словно раскрывая чудовищные крылья.

Когда я была маленькая, дади говорила, что секреты, которыми ты не хочешь делиться, поднимаются к твоему горлу и начинают его щекотать, пока ты не выкашляешь их наружу. Я так сильно стискиваю челюсти, что у меня начинают болеть скулы. Я вхожу в гостиную.

— Пап, я хочу поехать в Нью-Йорк. — Я выплевываю эту фразу так, будто меня стошнило, не в состоянии больше удерживать ее в себе.

Желудок совершает кульбит. Вот и все. Теперь моя судьба в руках Вселенной.

Папа отрывает взгляд от газеты, явно не ожидая меня увидеть. В его карих глазах уже видна мерцающая тень катаракты, что очень вредно для глазного хирурга.

— Хм, ты что, просто проснулась этим утром и решила, что хочешь уехать на другой край света?

— Нет.

Я знала наверняка, что папа не потеряет головы. Он никогда этого не делает, за исключением тех случаев, когда Индия проигрывает в крикет. И даже тогда его ярость не выходит за пределы добропорядочного британского английского: «Да это, черт побери, немыслимо! Что за идиоты!»

— Я думал, что ты мечтала увидеть северное сияние в Исландии, — замечает он.

— До сих пор мечтаю.

— А при чем тут Нью-Йорк?

— Минуточку! То, что ты выросла, не значит, что ты можешь уезжать, куда хочешь, не спросив у нас разрешения! — Мама тоже не склонна закатывать сцены. За исключением тех случаев, когда рядом с ней Шейла Бу. Тетушка оказывает странное влияние на людей. — Ты что, задумала что-то вместе с Пиху?

Мама смотрит на меня с прищуром, все еще держа деньги в руках.

Пиху — моя лучшая подруга, которую, несмотря на то что она старше меня, мама считает ветреной. Сейчас Пиху в Париже, работает над кандидатской по модному текстилю. Воспоминание о еще одном дорогом мне человеке, которого нет со мной рядом, стало новым ударом. Что там, в груди, может так сильно жечь?

— Ох уж эта Пиху! Она кончит тем, что останется старой девой, вон как парнями разбрасывается! Я встретила ее мать на овощном рынке, и она мне все рассказала, бедная женщина!

Мама Пиху, должно быть, разыграла целую гуджарахскую мелодраму с непременными полными слез взглядами, вздохами и жалобами на общую судьбу матерей будущих старых дев. Каждая такая встреча вызывает у моей мамы потрясение, а потом она несколько дней готовит только блюда с малым содержанием жира. Я считаю, что родителей лучших друзей и подруг вообще нельзя знакомить, ни при каких обстоятельствах.

— Нет, Пиху тут совсем ни при чем!

По-моему, со дня нашего знакомства в первом классе я занимаюсь одним и тем же: защищаю ее перед своими родителями. Они почему-то всегда считали, что именно Пиху — причина и источник моего непослушания и всех шалостей.

— Я вот ставлю вас в известность… то есть спрашиваю сейчас. У меня появился шанс переехать в Нью-Йорк.

Все трое совершенно сбиты с толку. Шейла Бу замирает без движения, мама выпрямляется, насторожившись. Она готова сорваться с места и бежать, только пока не знает к кому: ко мне или к тетушке Бу. Она хлопает по пульту, обрывая повествование о женщине-змее, бросает свои занятия и просто смотрит. Причем не на меня, а на тетушку Бу, которая тоже смотрит на нее. Опять многозначительный обмен взглядами, только еще более настороженный.

— Что?

С улицы доносится шум все-таки наступившего апокалипсиса из фильма про женщину-змею, где-то одновременно звонят в две разные двери. Один звонок разносится гонгом, другой — пронзительной трелью.

Внезапно тетушка Шейла светлеет лицом и выдает:

— О, я поняла! Ты хочешь выйти замуж за юношу из Нью-Йорка! Так что же ты сразу не сказала?! Дай мне полгода, и я найду тебе такого же, как принц Хари.

— Принца зовут Гарри, и он британец, а не американец, — поправляет ее папа своим «я-тут-хирург-ничего-не-бойтесь».

— Как? Гейри? Ой, британец, американец — какая разница? Они все говорят по-английски, ведь так? Ты же о том брате, у которого больше волос, да? Который женился на этой хорошенькой Маган?

— Меган. — На этот раз папа даже не отрывается от газеты.

— Ну да, Гейри и Маган, я знаю. И не надо тут умничать, Паван! Ты не забыл, что это я учила тебя писать эссе на английском для твоих экзаменов? — И Шейла Бу щиплет папу за щеку, как будто он пятилетка, а не уважаемый врач с двумя докторскими степенями.

Мама тут же кивает:

— Конечно. Зое не обязательно выходить замуж за лысого.

И она вздрагивает от мысли о возможном незамужнем будущем своей дочери.

А что касается волос на голове мужчины, то, насколько я видела, принц Уильям выглядит просто зашибись.

— Ты еще молода, Зоя. Тебе не обязательно идти на такие компромиссы и отказываться почти от всего, что тебе так нужно. Ну, во всяком случае пока. В отличие от м… — И тут Шейла Бу резко замолкает.

Мама чуть качает головой и накрывает рукой тетушкину руку. Кажется, она хочет ее ободрить, но тетино лицо неожиданно обмякает. В ту же секунду на меня обрушивается детское воспоминание. Однажды в ее большой квартире я попала в просторную кладовую. Туда никто не ходил, но я как-то сумела в нее пробраться, влекомая заблуждением, что где-то там спрятаны чипсы из масалы. Открыв дверь, я вздрогнула от испуга, увидев среди банок со всякой всячиной и мешков с рисом тетушку Бу в вылинявшей желтой ночной рубашке с кистью в руке и красной краской на пальцах.

Шейла согнулась над мольбертом, ее лицо было расслаблено, словно она находилась в трансе. Повернувшись на стук двери, от неожиданности она тоже испугалась и даже не сразу меня узнала. Она выглядела так, словно я поймала ее за чем-то, что она не должна делать. Я развернулась и удрала. С тех пор я ни разу не видела, чтобы тетушка рисовала, и не слышала, чтобы она об этом рассказывала. Ну и я никому не рассказала о том, что увидела в кладовке. Это казалось мне слишком личным.

Я успела разглядеть холст, с которым она работала, и потом часто вспоминала о нем со смутным беспокойством. Кроваво-красные росчерки, как следы от ударов, и темные сапфировые пятна, похожие на синяки, буйное, неудержимое пламя. Вот только в той Шейле Бу, которую я знаю, нет скрытой боли. Она — воплощение нахальства, непосредственности и шума. Кого же я тогда видела?

— Так, давайте начнем сначала. Я не хочу выходить замуж за мужчину из Нью-Йорка.

— Тогда почему ты заговорила об Америке? — спрашивает мама.

— Я не говорила о браке! Моя компания хочет отправить меня в Нью-Йорк. — Я подчеркиваю слово «отправить», чтобы родные поняли, что все это не моя затея. — На три года. Я буду работать там в нашем американском филиале и учиться на межрегионального управляющего. Для этого мне придется жить в Соединенных Штатах. Жить.

Всё. Я это сказала. И произнесла слово «жить». Дважды.

Жить — значит уехать из этого дома. Для родителей, особенно родителей дочерей, это худшее, что может случиться.

Что же вы за родители такие, что ваши взрослые дети хотят жить как можно дальше от вас! И это еще не успев создать семью! Вы что, их плохо кормите? Даете мало денег? Люди будут подвергать сомнению их способность заботиться о своих детях, и это перечеркнет все существование отца и матери.

В глубине души я приготовилась к грандиозному скандалу, но почему-то ничего не происходит. В комнате висит мертвая тишина. Родители и тетушка переглядываются с таким видом, будто пытаются разгадать сложнейшую загадку.

С улицы доносятся громкие свистки соседских скороварок и скрежет тормозов, злые автомобильные сигналы и крики: обычная городская музыка. Сейчас она режет мне слух, как скрип ногтей по стеклу. Неужели Бомбей не может немного помолчать?

Пальцы мамы начинают что-то быстро вязать без ниток и спиц. Она всегда вяжет, когда нервничает, как некоторые пьют или едят. В школе я единственная постоянно носила вязаные вещи нашей теплой зимой.

— А кто еще едет в этот… Нью-Йорк? — спрашивает папа.

Мой подбородок взлетает вверх. Адреналиновый взрыв позволил мне снова выпрямить спину. Мне не отказали сразу! Это должно что-то значить!

— По-моему, больше никто. Я — одна из двоих, кому сделали такое предложение.

По папиному лицу пробежала тень, похожая на гримасу. Знай я его не так хорошо, я назвала бы эту эмоцию болью.

— Ну, в таком случае это даже не обсуждается. Мы пытаемся выдать тебя замуж, а ты собираешься умчаться кутить на другой край света? Если тебя заставляют ехать, ты всегда можешь уволиться.

Уволиться? Злость метала черные молнии в моей голове. Да что эта Шейла Бу понимает о таких шансах?! У нее в жизни когда-нибудь были такие возможности? Явно нет!

— А если я сначала выйду замуж, а потом поеду?

Я должна пойти на какие-то уступки с этим браком, чтобы не быть к ним жестокой.

— И какая же семья согласится отпустить свою невестку за границу на целых три года совершенно одну и сразу после свадьбы? Что Америка такое, по-твоему? Если ты найдешь такую семью, я тут же отдам тебе все мои бриллианты! — Тетушка Шейла выпрямляется, словно воздвигая собой огромный барьер.

— Ну тогда, пожалуйста, давайте подождем еще три года! Я выйду замуж, когда вернусь! — Я говорю всего лишь чуть громче обычного. Самую малость, чтобы ничего не испортить. — Давайте хотя бы обсудим такой вариант.

— Мы больше не можем позволить себе ждать, Зоя, — возражает мама.

— Будешь ждать, с тобой могут произойти самые разные неприятности. Поздний брак, поздние дети, проблемы со здоровьем… — Тетушка Шейла снова замолкает, будто боясь проговориться.

Проблемы со здоровьем? О чем идет речь? Что это за темное искусство, которым они все так виртуозно владеют, переворачивая любой разговор вверх тормашками в мгновение ока? Эту дисциплину надо преподавать в Хогвартсе!

— А я не пойду на риск, отправляя свою дочь за семь морей и совершенно одну. Хочешь в Нью-Йорк? Выходи замуж и езжай с мужем куда пожелаешь. — И мамино лицо застывает в неподвижности с поджатыми губами и прищуренными веками. Это значит, что она уже почти приняла решение, и никто на свете, даже мы с папой, не в силах его изменить.

Дождь то перестает, то припускает снова, как мотор ремонтируемого автомобиля. Папа смотрит на меня поверх очков и вздыхает:

— Зоя-бита, что ты знаешь об этом мире? Ты понимаешь, сколько нужно денег, чтобы содержать дом?

— Ты не сможешь жить одна. Ты сразу же вернешься, и мы в итоге потеряем и время, и деньги, — подхватывает Шейла Бу.

— Ты забыла, что произошло в десятом классе? — Мама не может не напомнить мне позорный эпизод из прошлого.

В десятом классе со мной действительно произошел один случай. Класс собирался в трехдневную поездку в Пуна. Со слезами, шантажом и скандалами мне удалось вытребовать у родителей разрешение. И в самый первый день, во время автобусной экскурсии, я вдруг осознала, что нахожусь одна в незнакомом городе. Совершенно одна, потому что учителя и друзья не считались. Рядом не было родителей, не было семьи, которая обо мне заботилась бы. В результате этого откровения я впала в такую истерику, что меня пришлось отправить домой на поезде с престарелой учительницей математики миссис Браганза. Она гладила мою руку все два часа поездки, а потом сказала моим родителям, что я «слишком чувствительна и упряма, что исключает способность к самостоятельности».

С тех самых пор мое семейство не позволяет мне забыть об этом эпизоде и об этих словах.

— Я обдумаю этот вопрос.

Папа смотрит на Шейлу Бу, которая изобразила вдумчивый вид, сощурив глаза и прикусив нижнюю губу. Меня снова окатило волной адреналина. Неужели она вернулась?

Моя Волшебница Бу вернулась? Та самая, которая во времена, когда машины были верхом роскоши, возила меня на своем новеньком «Марути Эстим», когда бы я ее ни попросила и как бы это ни мешало ее планам? Единственная, кто не смеялся надо мной, когда я хотела пойти на костюмированный праздник в образе супермена, а не принцессы. Тетя сказала, что если кто-нибудь попробует меня высмеять, то будет иметь дело с ней.

А сейчас она смерила папу пренебрежительным взглядом.

Нет, это все та же старая тетушка Бу.

Все наше семейство, все родственники старше пятидесяти, обращаются к ней за советом, когда чего-нибудь не понимают. Чаще всего она и сама не разбирается в теме, что, по-моему, обесценивает всю затею. В эти игры не играют только ее муж, дядюшка Балли, и сын Юви, который вообще никогда ее не слушал. А вот невестка вынуждена ей подчиняться, потому что недавно пришла в семью. Но пройдет еще пара лет, и она научится игнорировать свою свекровь так же, как другие невестки. А дядюшка Балли — это совсем другая история. Он старше тетушки по меньшей мере на десять лет и обладает пронзительным взглядом и способностью быстро находить виновных в своих проблемах. С женой у них всегда были сложные отношения, смесь любви и ненависти. Ну хорошо, термин «любовь» в этом случае можно использовать с большой натяжкой.

— Ты представляешь себе, в какую сторону в Америке открываются двери, не говоря уже о самостоятельном ведении хозяйства и работе? — продолжает папа.

— Не надо так бояться брака, Зоя, чтобы бежать от него до Нью-Йорка! — Мама чуть не плачет.

Мне становится немного совестно. Хорошо, не немного, мне стыдно всерьез. Мои родители устали, даже в папе это чувствуется. У них тоже выдалась та еще неделя, они готовились к свадьбе и к этой катастрофе в белых кроссовках. А теперь, именно в тот момент, когда они хотели отдохнуть с чашкой чая и расслабиться под старую песню Кишора Кумара на радио ФМ «Золотые ретрохиты», как мы обычно делаем будними вечерами, я сбросила на них еще одну бомбу.

Папа делает глубокий вдох:

— Твои тетушка и мама правы. То, о чем ты говоришь, очень трудно, Зоя, и я знаю, что ты с этим не справишься. Мы не хотим, чтобы ты проходила через всю эту мясорубку с деньгами, счетами на оплату и содержанием дома. Мы живем, чтобы о тебе заботиться, так зачем тебе такие испытания?

Они разговаривают со мной как с полным ничтожеством. И вдруг меня словно током бьет: никто из моей семьи, которая вместе со мной вкладывала столько усилий в мое образование и мою карьеру, не спросил, почему именно меня выбрали, чтобы отправить в Нью-Йорк! Кажется, этот вопрос их совершенно не волнует.

— Зачем думать о жизненном пути, которым ты не пойдешь? Только себя расстраивать лишний раз, девочка, — пытается успокоить меня тетушка, глядя в окно, будто думает о чем-то далеком.

Я чувствую себя раздавленной. Странное ощущение, словно я задыхаюсь, застряла в темном тесном тоннеле, не могу двинуться с места, у меня сжалось горло. Хочется кричать, но не получается издать ни звука. Да и что это изменит? Крик лишь отразится эхом от стен, а потом я снова останусь наедине с пустотой, которая лишь покажется гуще, когда эхо смолкнет.

Раздается звонок в дверь, и женщины начинают торопливо собирать свадебные подарки и деньги, чтобы отнести в одну из спален. Они переключаются так быстро, будто мы просто болтали о разных пустяках вроде погоды.

Папа, с трудом разогнувшись, идет к дверям. По дороге он гладит меня по голове. А потом вздыхает, внезапно как-то состарившись. Теперь папа выглядит на все свои шестьдесят с лишним.

— Тебе надо отдохнуть, Зоя. Ты мало спала со дня свадьбы Аиши. И не забивай себе голову, иначе она у тебя разболится.

Меня покидают последние силы, но я отказываюсь это признать.

— Да, папа, но… я хочу сначала прогуляться. — И быстро добавляю: — Совсем немного, чтобы проветриться. А потом я вернусь домой и отдохну. Обещаю.

Я стою в пустом коридоре за деревянной дверью и жду лифта. На улице едва дышит ветер, слабая тень урагана, бушевавшего здесь всего час назад. Откуда ни возьмись появляется кошка Плаки и трется мягким боком о мои ноги. Я боюсь кошек, но к этой испытываю что-то, отдаленно похожее на нежность. Наверное, из-за выводка крохотных писклявых котят, которых она однажды родила у меня под кроватью.

Это же все правда, да? Все, что сказала моя семья. Каждый день я прихожу в чистый дом, к готовому обеду, выстиранному белью и оплаченным счетам. Да, они оплачены и моими деньгами, но этим все равно занимаюсь не я. Я никогда не жила самостоятельно и не знаю, с чего начать. Нет, действительно, чего я ожидала? Что вообще пыталась доказать?

И потом, как я могу оставить папу и маму, стареющих с каждым днем, и уехать на край света? Так далеко, что не смогу добраться до них, когда буду им нужна! Как я, единственная их дочь, вместо того чтобы исполнить свой долг, выйдя замуж и поселившись рядом с ними, брошу их, обрекая на насмешки и одиночество?

Да я и не знаю никого в Нью-Йорке, у меня там нет друзей, я и на самом деле не представляю, в какую сторону там открываются двери. Что, если я открою их не туда, ударю кого-нибудь по лицу и меня за это засудят?

Ноги хлюпают по блестящим лужам, от земли исходит пар. Запоздалые пассажиры со всех ног несутся за автобусами. Они орудуют локтями, толкаются и спорят, только чтобы не остаться на остановке. Кошка идет рядом со мной. Может быть, сегодня она считает себя собакой.

Внезапно я оказываюсь рядом со знакомым многоэтажным зданием. Здесь живет Аман. Наркоша Аман с глазами под тяжелыми веками, гнусавым голосом и вечной ухмылочкой. Как я сюда попала?

Перед глазами появляются и исчезают картинки моей воображаемой квартиры. Захватывающая новая жизнь, мерцающие огни Нью-Йорка — все медленно угасает и растворяется в тумане.

Пока я тяну руку к звонку, на ум приходит смутное воспоминание о дади и ее историях, которые она рассказывала, когда грустила. Она говорила о напрасных мечтах, запертых в маленьких шкатулках и спрятанных глубоко в сердце каждого человека. Их можно доставать, протирать от пыли, но не стоит делать этого слишком часто. Если будешь слишком долго держать их в руках, они могут превратиться в яд, отравить твое сердце и всю твою жизнь.

Когда-то дади хотела стать медсестрой. В детстве она засыпала, положив под подушку истрепанную фотографию Флоренс Найтингейл,[16] и лечила уличных животных. Эту привычку, кстати, она сохранила на всю жизнь. Кошка Плаки — одна из ее пациенток. Родители выдали дади замуж, когда ей было шестнадцать, за мальчика, которого она до этого ни разу не видела, а в восемнадцать она стала матерью. Но бабушка была счастлива в браке, чего не скажешь о Шейле Бу.

А что я? Нет, у меня есть прекрасная работа, и я неплохо зарабатываю. Мне позволяют выбрать себе мужа. У бабушки не было такой свободы. Я хотя бы предприняла попытку что-то изменить. Да и родителей действительно нельзя бросать, какими бы вредными и невыносимыми они ни были. Это я не про своих, просто к слову. Индийские родители не могут быть невыносимыми. Вообще. Никогда.

Собственные ноги кажутся мне очень тяжелыми, а путь от лифта до дверей квартиры Амана — марафоном с отягощением. Я просто иду, не думая, куда и зачем. Кошка вдруг принимается шипеть.

Американская квартира с огнями Нью-Йорка исчезает, это был всего лишь мираж, ничего больше. Реален только этот коридор с простой коричневой дверью, странно голой без гирлянд и наклеек, красующихся на дверях соседей. Дверью Амана. Да, я знаю, знаю, что вы сейчас скажете. Не стоит возвращаться к курению травки, к безработному бывшему, которого презирают мои родители, и так далее. Можно подумать, мы всегда принимаем верные решения. Конечно же, мои родители знают обо мне и Амане, я всегда говорю им правду. В большинстве случаев. В большинстве жизненно важных случаев. Таких отношений, как у нас с ним, родители просто не понимают, так зачем их расстраивать?

Аман открывает дверь и стоит в своей обычной позе, с руками, расслабленно висящими вдоль боков.

— Ты же знала, что моих родителей нет в стране, да?

За его спиной тикают черно-белые часы. Сейчас девять вечера, всего час, как ушли Шармы. А после разговора в офисе мистера Арнава минуло одиннадцать часов. Эти воспоминания кажутся такими далекими, словно из прошлой жизни.

Аман небрит и лохмат, будто ему сложно хотя бы причесаться. Что, по сути, так и есть.

— А разве они когда-нибудь сюда приезжают? — Я с трудом складываю связное предложение, и меня тут же начинает трясти. По щекам текут слезы.

— Тебе холодно? — Он подается назад.

Ему противно и любопытно. Стоит проявить в его присутствии хоть какую-нибудь эмоцию, как он резко отстраняется, физически и эмоционально. Но иногда мне нужно именно это: безразличие. У меня тяжелеют веки, и в сердце по-змеиному просачивается знакомое раздражение. Наверное, Нью-Йорк и есть моя напрасная мечта. А значит, пора ее отпустить.

— Я знаю, что тебя согреет. — Аман держит в пальцах маленький пакетик с липкой зеленой субстанцией. — Прошу ко мне на косячок. Или на кое-что еще… — Он хитро улыбается, открывая дверь в свою наполненную дымом берлогу.

Хотя бы он меня хочет.

Дади, вадда сияппа…

Со дня катастрофы в белых кроссовках прошло четыре недели, но в нашем доме все изменилось. Если я каждый раз буду так тяжело переносить неудачи, меня ждет нелегкая судьба. Но во всех событиях есть и светлая сторона: приехала Пиху. Конечно, она вернулась на время, но это все равно приятно. Жаль, что ее не было здесь месяц назад, она бы точно устроила настоящий переполох и не подпустила меня к дому Амана. Нет, но как я могла быть такой идиоткой? Ладно, травка, но еще и секс без всяких эмоций? И это после того, как я себе обещала никогда больше этого не делать! Да в последнее время Аман мне даже не нравится! Что со мной происходит? Что за глупости я вытворяю?!

Ладно, признаю, я была вымотана, потрясена, убита крушением мечты о Нью-Йорке и, как бы смешно это ни звучало, очень расстроена из-за катастрофы в белых кроссовках. Дело даже не в том, что я ему не понравилась. Ну хорошо, и в этом тоже. Я не хотела, чтобы он выбрал меня, но разве трудно было им предоставить мне возможность от него отказаться? Я не сплю с кем попало. Аман был единственным… Вот скажите, что делать человеку, когда на него обрушиваются все эти чувства? И после того, как все случилось, мне противно, будто я наелась всякой жирной гадости в какой-то придорожной забегаловке, где жиром и специями забивают душок. И вы понимаете это, но все равно едите, просто потому что не можете иначе!

Почему я не наелась какой-нибудь гадости вместо того, чтобы идти к этому ослу домой? Да те же самосы с паниром, которые были приготовлены в честь визита семейства Шарма, могли бы задержать меня дома и помочь справиться со всеми этими чувствами! Или пара огромных обжаренных на гриле сэндвичей с двойным сыром из киоска на первом этаже. Еще добавить ко всему этому капучино без кофеина из кафешки напротив! Вообще-то, нет, там я могла наткнуться на Шейлу Бу, она пытается женить управляющего этой кафешки, поэтому ошивается там все время, убеждая посетителей, что огромные кофейные кружки на самом деле лота. Ну, чаши, которые в давние времена использовали для омовения и ставили в туалетах.

Так, спокойно, дышим ровно. Надо думать о Пиху, об Аише, об «Эресе», нашем любимом месте встречи, где вместо кресел стоят белые кушетки. Мы встречаемся там с того самого времени, как посмотрели в кинотеатре «Суперперцев» и потратили пять тысяч рупий на игрушечные ламинированные документы, которые, как оказалось, были рекламой только что открывшегося торгового центра. Да они нам были и ни к чему, потому что в пабах никто и так не проверяет документов.

Пиху, конечно, вытрясет сегодня из меня душу, потому что в ту же ночь я ей позвонила и преподнесла, будто сказочно сладкий десерт, новости о своих постельных подвигах. Рассказала даже самые унизительные подробности. Например, то, что Аман не отвез меня домой, а нанял в одиннадцать вечера дурацкого и выглядевшего крайне зловеще рикшу. У меня просто не было сил на неизбежный допрос с пристрастием. В последнее время я очень уставала.

Аише я тоже все рассказала, но она восприняла мои откровения спокойно. Она и не могла отреагировать как-то иначе. Ей бы, как заправскому монаху, вести аккаунт в «Инстаграме» и постоянно обновлять его цитатами в духе философии нью-эйдж и изображениями Будды на фоне пейзажей. А Пиху больше похожа на уроженку лесов с сверхспособностями Мстителя. Что-то вроде сердитого Грута, только с ямочками, пышным бюстом и обилием бисерных браслетов. Аиша и Пиху — Инь и Ян моей жизни, полной неразберихи и глупостей.

О Нью-Йорке я никому из них не говорила. Аишу бы это известие оставило безразличной, а Пиху сначала взбудоражило, а потом разочаровало. Она ждала бы от меня протеста, а я подвела бы ее. Мне не хотелось множить число разочарованных мною людей.

Мой телефон издает громкий писк. Пришло сообщение от Мстителя:

Мне очень тяжело удержаться на месте и не помчаться сию же секунду на кушетку в «Эрес». События начинают постепенно стираться из памяти: травка и секс с самовлюбленным парнем, замужество и чаши для омовения от Шейлы Бу, Нью-Йорк, куда я не поеду.

Теперь мне приходится встречаться со все новыми молодыми людьми, и я уверена, что это следствие разговора о моей стажировке.

За последний месяц меня представили уже троим доходягам: катастрофе в белых кроссовках, персонажу, живущему с пятнадцатью членами семьи в однокомнатной квартире, а еще одному весельчаку, наверняка гею — ни один гетеросексуал не способен так восторгаться свадебным платьем Приянки Чопры.

Когда мы остались наедине в моей комнате, вычищенной Суджатой до стерильности, он тут же сообщил мне, что это платье — кастомизированная модель от Ральфа Лорена. А потом мы провели двадцать приятных минут за обсуждением бриллиантовых серег за пять миллионов, в которых актриса появилась на вручении «Оскара». Он на одном дыхании назвал десять имен дизайнеров одежды, услугами которых она пользовалась. Я до сих пор иногда болтаю с ним в «Ватсапе», и он присылает мне уморительные шутки о гетеросексуалах. Мама, конечно же, утверждает, что среди пенджабцев «таких» мужчин нет, словно речь идет о каком-то региональном недомогании, которое встречается только на западном континенте, скорее всего, где-то в Америке. В тот вечер Нью-Йорк потерял несколько очков в репутации.

В глубине души я жалею, что Аиша сегодня тоже будет в «Эресе». Я ее очень люблю, и она мне почти как родная сестра, но если я сейчас увижу хотя бы еще одного человека, у которого «всё в порядке», то могу разораться, как баньши, и закончить в клинике для умалишенных.

Хорошо, я понимаю, что не права. У меня любящая семья, хорошие друзья и прекрасная работа. Некоторые люди готовы убить за то, что есть у меня. Вот только почему у меня совсем нет сил и тяжело на сердце? Почему мистер Арнав кажется таким разочарованным всякий раз, когда смотрит на меня? Почему я чувствую разочарование каждый раз, когда смотрю на себя в зеркало? Неужели потому, что я отклонила предложение о стажировке?

В тот день, когда я дала ответ, он долго смотрел на меня. И наконец спросил:

«Почему?»

«Ну, просто… это идет вразрез с нынешними интересами моей семьи».

«А с вашими интересами?»

«Простите, что? — Что он сейчас сказал?! — Ну… Вообще-то, тоже…»

Мне было жарко, маетно и стыдно.

Босс помолчал с минуту, он иногда так делает, будто забыл о тебе на целых шестьдесят секунд, а потом, когда я уже собиралась ретироваться, выдал:

«Я считаю, что вы способны сделать очень хорошую карьеру. Что могли бы когда-нибудь возглавить целое стратегическое направление».

А потом мистер Арнав добавил, что решение принимать в любом случае мне и что американский филиал компании недосчитается ценного сотрудника.

На этом разговор был закончен. И не только разговор. С того дня прошло четыре недели, и в офисе никто ни разу не заговорил о Нью Йорке, ни по работе, ни просто так. Лишь в моей голове в самые неожиданные моменты возникают очень странные мысли.

Например, мне то и дело мерещится, что сотрудники за спиной называют меня бехенджи. Само по себе слово означает «сестра», но для современных индийских женщин оно стало настоящим оскорблением. Это прозвище для женщин традиционных взглядов, тех, чья главная цель в жизни — семья и дети. Они с юности одеваются и разговаривают как старушки и с радостью бросают работу сразу, как выходят замуж. Их не интересует карьера как таковая, и на работу они ходят лишь для того, чтобы чем-то занять себя до свадьбы.

Вряд ли мои коллеги в курсе, что я отказалась от своего шанса, но если бы они узнали, то непременно решили бы, что причина такого решения в традиционном воспитании. И я поняла бы их.

Отныне мне не светят ни крупные проекты, ни возможности для роста, ни продвижение по служебной лестнице. Помогите! Я не хочу быть бехенджи!

Мистер Арнав смотрит на меня то ли с жалостью, то ли с раздражением, то ли просто с грустью.

Кажется, в последнее время я разочаровываю всю человеческую популяцию сразу: своего начальника, родных, троих кандидатов в женихи. Даже Чоту, мальчик из столовой, всеми возможными способами дает мне понять, что я совершила величайшую в жизни ошибку, послушавшись родителей. А еще у меня появилось смутное подозрение, что он обзавелся еще одним поставщиком книг, потому что, наткнувшись на него этим утром в столовой, я застала его за торопливым запихиванием в школьный рюкзак стопки затейливых детективов Кэролайн Грэм. И я точно знаю, что этих книг ему не давала. Тогда кто же? Но эту тайну я попытаюсь разгадать как-нибудь в другой раз. А сейчас мне лучше думать о близящемся вечере с коктейлями.

После мерзко пахнущего и потного бесплатного массажа, обеспеченного бомбейскими электричками, я наконец вышла на крытой красной крышей станции «Бандра», больше похожей на министерскую дачу. А может, она и в самом деле ею была во времена британского правления. В пути я успела насладиться ароматом увядшей жасминовой гаджры, оказавшейся практически у меня в носу вместе с волосами ее обладательницы. Рыбачки из Коли прохаживались по вагонам в девятиярдовых сари, ловко управляясь с плетеными корзинами с рыбными потрохами. Мои джинсы и розовая футболка теперь смердели чужими телами, дешевыми одеколонами и рыбой, но я надеялась, что никто в клубе этого не учует.

Наконец я добралась до «Эреса». Он расположен на верхнем этаже одного из самых модных отелей Бомбея, прямо на побережье Аравийского моря. В первую очередь мне было необходимо избавиться от рыбного запаха. Для этого я припасла дезодорант «Акс». Я быстро скользнула в роскошную дамскую комнату, отделанную черным мрамором, в которой кроме меня была только одна женщина. Она выглядела как одна из тех моделей, чьи фото мы видим в журналах. Пусть не первого класса, но все равно: стройные ноги, водопад волос, шикарно сидящее серебристое платье, настолько щедро демонстрирующее грудь, что та грозит совсем из него высвободиться. Красавица задумчиво освежала помаду.

— Мужчины просто боятся сильных женщин.

Это она мне?

Судя по всему, да: двери во все три кабинки открыты, и возле стеклянных раковин мы с ней одни. Сложно кого-то слушать, когда прямо в лицо тебе смотрят две огромные груди. Четыре, с учетом отражения в зеркале.

— Сначала они хотят скрыть тебя, с макушки до пят, а потом и вовсе превратить в одну из этих домашних хозяек, в угоду своим мамочкам. — Голос у нее низкий, горловой, она растягивает согласные.

Я понятия не имею, как ответить, поэтому просто улыбаюсь.

— Хотя, наверное, у девушки, которая пользуется мужским дезодорантом, таких проблем не будет. — И она бросает уничижительный взгляд на маленький черный флакон «Акса» в моих руках, на мои «левайсы», футболку и топорщащиеся волосы. А потом следует к выходу так, будто она — владелица заведения.

Что это было? Надеюсь, она наткнется на своего свекра в этом своем платье. Я щедро распыляю вокруг себя дезодорант, чтобы заодно избавиться от шлейфа ее тяжелых духов. Я бы предпочла ведро «Акса» перебродившему цветочному запаху, который носит она.

Посреди лучей закатного солнца, мягкой спокойно музыки и мерцания гирлянд меня ждут Пиху и Аиша. И мне хочется упасть к ним в объятия и зарыдать.

Пиху сидит на одной из кожаных кушеток, яростно дрыгая ногами и глядя на Аишу, которая спокойно разглядывает что-то в телефоне. Завидев меня, подруга мгновенно бросается навстречу, протянув тощие ручки. Разноцветные браслеты съезжают до локтей.

— О боже! Этот дивный запах вчерашней бомбейской рыбы! — Пиху шумно вдыхает запах моей футболки и так крепко стискивает меня, что я почти задыхаюсь. Потом откидывается на чистейшие белые подушки и буквально мычит от удовольствия. — Каааак хорошо дома!

— Пи, на нас смотрят люди. — Аиша неторопливо оглядывает публику.

Но никто не обращает на нас внимания.

— В тебе явно не сохранились гены Сани, отвечающие за суетливость, Ашу. — Пиху хватает руку Аиши и гладит ею себя по голове. — Ну-ка, давай посмотрим, удастся ли мне перенять твои спокойствие и невозмутимость.

Аиша выгибает бровь и отнимает руку, поглаживая свое тонкое запястье.

— Нежность — это не твое. Во всяком случае, не в этой жизни.

Я не понимаю, как два эти создания могут дружить. Монах и Мститель. Я же — связующий элемент любой заварушки и в то же время вечный миротворец. Хотела бы я думать, что лучшая подруга и любимая кузина подружились благодаря мне, но это не совсем так. Семя их дружбы было заронено во втором классе, когда один мальчик сбил Аишу с ног, а потом уселся ей на спину и захохотал. Разъяренная Пиху в тот же день влетела в актовый зал, где обидчик Аиши читал стихотворение перед полутора сотнями других детей, и сдернула с него штаны.

В баре пока мало посетителей, поэтому я позволяю себе лечь на кушетку и потянуться. Покрывала приятны на ошупь — настоящий бальзам после моего офисного кресла в рабочем закутке.

В сумке Аиши звонит телефон, будоража закатную негу песней из болливудского фильма. Сестра торопливо отклоняет вызов. Сегодня она как-то непривычно тиха и задумчива и постоянно теребит в руках белоснежный платочек. Да, моя кузина до сих пор носит с собой тканевые платки с цветами и называет их «платочками». Ее явно что-то заботит. Но я не успеваю расспросить ее — Пиху, которая никогда ничего не ждет и не отменяет, бросается в атаку:

— Вот ты скажи, Зи, зачем? Зачем ты сотворила такую глупость?!

Из-за усталости я подумала, что она спрашивает меня о том, о чем я еще ей не рассказывала.

— Что тебе кажется глупым? Ты хочешь узнать, почему я отклонила предложение поехать на стажировку в Нью-Йорк?

Сначала между нами повисла тишина. Затем последовал взрыв.

— НЬЮ-ЙОРК?! — Пиху вскакивает на ноги, как шустрая кошка, и стеклянный столик между нашими кушетками сдвигается с места.

Аиша вздрагивает и быстро-быстро качает головой. Бар все еще полупустой, поэтому скрежет ножек столика разносится по нему гулким эхом. К моему большому облегчению, на нас никто не оборачивается.

Незадача.

— Так, всем оставаться на местах! О какой нью-йоркской стажировке идет речь? — Пиху перепрыгнула бы через столик, чтобы нависнуть надо мной, если бы не появление официанта.

Он приносит две тарелки с закусками: острые куриные леденцы[17] и хрустящие картофельные дольки в медово-горчичном соусе. Картошку мы заказали потому, что Пиху по пятницам не ест мяса, чеснока и лука. От этой привычки подругу, воспитанную в консервативной и религиозной гуджаратской семье, не избавил даже Париж. Но не будем об этом. Официант ставит на стол и наши напитки в высоких заиндевевших бокалах, со льдом, мятой и соломинками. Я замечаю, как он старается на нас не таращиться.

— Да ничего особенного, — отмахиваюсь я. — Моя компания предложила мне переехать в «Большое яблоко», чтобы пройти там обучение и стажировку по программе для межрегиональных менеджеров.

Лицо Пиху медленно вытягивается от ужаса.

— И… погоди, ты отказалась? Ты отказалась поехать в Нью-Йорк?! — Она изо всех сил пытается справиться с дыханием и хватает свой бокал с такой силой, что чуть не опрокидывает наши.

— Ну… да.

— П… почему? ПОЧЕМУ ты сделала такую невероятную глупость? Это же НЬЮ-ЙОРК, черт тебя дери!

Интересно, почему у нее до сих пор подняты руки, будто она собирается прыгнуть? О боже, вот теперь на нас точно смотрят.

— Пи, успокойся, — просит Аиша. — Может, она просто не хочет ехать. Ты же просто не хочешь, да, Зоя?

— Не знаю… может быть, и хочу, а может, и нет.

Меня внезапно начинает тошнить, и я покрываюсь липким потом.

— Неужели ты не хочешь замуж, Зи? — И тут обычная мечтательная меланхолия Аиши сменяется жестким холодным взглядом в упор.

— Ашу, ты что творишь? Пусть она сама решает!

— Я ей и не мешаю!

У кузины снова звонит телефон, и она затыкает его, одновременно бросив платок на стол. Если бы он был не из ткани, то грохот от этого броска разлетелся бы по всему залу. Хорошо, что телефон уцелел.

— Знаешь, Пи, не стоит так увлекаться мечтами. Иначе, когда эти глупые мечты не сбудутся, твое сердце может разбиться на мелкие кусочки. — Аиша замолкает и делает большой глоток из своего бокала.

Так, с ней явно что-то происходит, и я не знаю что. Гормоны?

Обо всех вопросах, которые я собиралась задать Аише, меня заставляет забыть яростный ответ ей Пиху:

— Что за ерунда! Нельзя жить, все время боясь, что твое сердце будет разбито. Ты тогда вообще ничего не добьешься, и жизнь просто пройдет мимо!

— Я всего лишь хочу защитить Зою. Что в этом плохого?

— А Зоя не нуждается в твоей защите!

Меня словно начало укачивать. Интересно, разве можно страдать от укачивания, сидя в баре? Страстные эскапады Пиху сменяют мягкие тона Аиши, их реплики звучат попеременно, не утихая. А может, меня не укачало? Может, я просто устала? От подруг и любимых кузин. Замолчите, пожалуйста! Если бы я не знала Аишу, то решила бы, что она мне немного завидует… но, скорее всего, мне просто кажется. Она не тот человек, который будет завидовать. Скорее всего, у меня сейчас такая каша в голове, что мне мерещится всякий бред.

— Кстати, Зи… — Пиху неожиданно поворачивается ко мне, решив игнорировать доводы Аиши в защиту семейных ценностей и вековых традиций. — Скажи, пожалуйста, почему ты не хочешь ехать?

Ну что же, тема Нью-Йорка заставила Пиху забыть про мое падение с Аманом, и то хлеб.

— Просто все мои знакомые обзаводятся семьями. И я не могу подвести своих родителей. Ну и…

— И ты решила, что тебе тоже надо это сделать, — договаривает Пиху за меня.

У нее затрепетали ноздри в классическом образе Мстителя, готовящегося к большой драке.

— Но это действительно логичный шаг. — Аиша снова шлепком затыкает телефон.

— И кто так решил?

— Пи, я живу в Индии, — тихо напоминаю я. На тот случай, если она забылась в своей новой европейской жизни. — Для большинства из нас жизнь вне брака — не вариант.

Пиху неукротима:

— Да я знаю! Я получаю двойную порцию этой же чепухи каждый раз, когда мне звонит мать. Я жила в том же дерьме, помнишь?

Жила, действительно. Некоторым образом. Ее мама симулировала какую-то болезнь, уже не помню какую, чтобы дочь прекратила встречи и оставила мысли о замужестве с мальчиком-мусульманином. В заговоре участвовал весь дом, включая слуг. У них получилось, но, когда спустя полгода Пиху узнала правду, все пошло прахом. У моей подруги в голове. И, полная мрачной ярости, она стала дважды в день ходить в ближайший храм Шивы. Не изменяя себе, Пиху выбрала для поклонения ипостась Разрушителя, которая известна своим тандав, Разрушающим танцем. Ее мать была в восторге от того, как набожна дочь и как истово она придерживается традиций.

Я изо всех сил старалась вырвать подругу из черного водоворота, состоящего из выпивки, сплетен о своих и чужих тетках и попыток анализировать свою дерьмовую жизнь и такую же жизнь наших общих знакомых. Что бы я ни делала, ничего не помогало, и меня это все больше пугало. И тут, слава богу, подвернулся Париж! Если бы она туда не уехала, дело закончилось бы психиатрической лечебницей. Ну или тюрьмой, куда Пиху попала бы за убийство, потому что она, как говорят американцы, «никогда никому ничего не спускала».

— Так что мне делать? Помоги! — Я хватаю себя за уши, боясь, что голова вот-вот взорвется.

Мне не хочется смотреть на людей, поэтому я отвожу взгляд в сторону Бомбея, контуры которого угадываются вдали. Если хорошенько прищуриться, то его крыши напоминают Манхэттен. Огни светятся вдалеке, за грохочущими волнами, безмолвные и раскаленные в потемневшем небе.

— Так, ладно, успокойся. — Подруга делает глоток из бокала, затем запихивает большой кусок хрустящей картошки в рот. — Перво-наперво пойди и спроси босса, есть ли возможность вернуть тебе это место. Если нет — начинай подавать заявки на другие программы. А знаешь что? Начинай их подавать в любом случае.

— Пи! Не давай ей таких дурацких советов!

— И что это в них такого дурацкого?

Телефон Аиши звонит в сотый раз за те пятнадцать минут, которые мы провели вместе. Она вскакивает, потом быстро садится обратно.

— Я… Мне надо идти.

— Но мы же только пришли!

Да ладно, что может быть важнее девичьих посиделок с подружками и алкоголем под залитым звездным светом небом прямо на берегу моря? Хотя откуда мне знать, я же не замужем.

— Там… да! Моя свекровь хочет… просмотреть кое-что со мной сегодня. Для завтрашнего собрания Женского комитета. Она собирается познакомить меня со своими коллегами и передать кое-какие обязанности.

— Ашу, ты ведь это только что придумала? — спрашиваю я, скрестив руки на груди и сузив глаза.

Насколько я помню, Женский комитет битком забит толстыми, лоснящимися, как оливки, богатыми домохозяйками, которые умирают от скуки из-за того, что у них слишком много свободного времени и денег.

По ее милому лицу в форме сердечка пробегает какая-то тень, но я не успеваю определить, что это такое.

— И зачем, скажи на милость, мне что-то придумывать? Ладно, позвони мне завтра.

Аиша убегает под уже непрерывные трели телефона, забыв о Нью-Йорке, о моем грехопадении да и вообще о нас.

— Зуб даю, это был Варун. Им не терпится заняться тем самым, как кроликам, — выдает Пиху и хлопает по столу.

В паре кушеток от нас пара за столом самозабвенно ссорится, и у мужчины ноздри трепещут так, будто исполняют ритуальный танец. Они на мгновение оглядываются на нас, потом снова возвращаются друг к другу.

Почему он мне кажется таким знакомым…

Ой!

Да это же Омерзительный Лалит, голозадый друг детства.

— Зи, соберись! — Пиху щелкает пальцами перед моим лицом. — Куда ты там смотришь? Мы сейчас разговариваем о твоей жизни!

— Да так, вон там сидит драгоценный отпрыск одной Тетки-из-Засады. Я столкнулась с его матерью на свадьбе Аиши. Кажется, наши семьи когда-то были соседями, и мы с ним в детстве за ручку бегали по двору голышом.

— На тебя это похоже! — Пиху тут же разворачивается, чтобы посмотреть, о ком идет речь.

Ссорящаяся пара не видит нас, потому что мы сидим довольно далеко от них, за пальмовыми ветвями. К тому же в зале неяркий свет, стало больше посетителей и постоянно ходят официанты.

— Теперь он бегает с совсем другой женщиной. И вот она определенно голая. — Пиху склоняет бокал в сторону дамы моего друга детства, одетой в удивительное серебристое платье…

Святые небеса. Это та самая Бюстина из туалета!

— Я видела эту девушку в туалете. Давай называть ее Бюстиной, — шепчу я Пиху.

Та сначала хихикает, а потом с восторгом и ужасом смотрит на достоинства предмета нашей беседы, выставленные напоказ.

Бюстина вытянулась на кушетке. Она похожа на томную кошечку или на молчаливую русалку. Все мужчины в баре пялятся на нее, как изголодавшиеся матросы. Все, кроме Омерзительного Лалита, который вне себя от этих жадных взглядов.

Так вот, значит, кто боится сильных женщин. Он пытается загородить ее от чужих глаз собственным телом. О, даже набрасывает ей на грудь коричневую тканую салфетку, которую она срывает и бросает ему в лицо. Мы с Пиху наклоняемся вперед, в ожидании продолжения.

— …Художник… хочет меня написать…

— …Прикройся, я, черт побери, надеюсь…

— …Маменькин сынок… говнюк!..

— …Ядовитая… распущенная!..

— …ГРЯЗНАЯ СВИНЬЯ… женись на деревенской тетке, покрывающей свою пустую голову!

Бюстина, сверкая очами, взлетает со своего места. Пресловутый бюст дрожит от гнева. Грязная Свинья приобрел густо-лиловый цвет, то ли от стыда, то ли от гнева. Он явно не знает, что ему делать: пытаться прикрыть ее собственным телом или продолжить выяснять отношения. На всякий случай он решает совместить оба занятия.

— …Что… мои родители… скажут…

— …Уже тошнит от… пошел… ХВАТИТ!

Бюстина быстро допивает свой коктейль и уносится прочь, а жадные мужские взгляды ловят каждое ее движение. Грязная Свинья, оторопев, остается на месте глядя на смятое в ссоре покрывало.

Мне его немного жаль, но я не особенно вдумываюсь в то, что сейчас между ними произошло. Вряд ли я еще увижу кого-нибудь из этих двоих. Я откидываюсь и допиваю свой белый коктейль. Я посмеялась, и мне стало получше, но усталость быстро берет свое. С каким удовольствием я бы сейчас положила голову на эту подушку валиком и уснула, растворяясь в море белых кушеток, белых коктейлей и белых же подушек. Уснула и забыла обо всем. Здесь все цвета выгоревшей слоновой кости. Наверное, это и есть цвет забвения и покоя.

Наступила очередная пятница, и до обеда офис гудел от бурной деятельности. Стучали клавиатуры, шелестели бумаги, неистово звонили телефоны, и дождь за окном поддерживал настрой, в считаные мгновения переходя от ливня к капели и обратно. Предобеденная расслабленность обошла всех стороной: все с нетерпением ждали выходных. Даже в Чоту энергия била ключом. Интересно, это из-за новой книги или близящейся субботы?

Я сегодня не в настроении ломать голову над загадками и жду, когда уже можно будет закончить работу, чтобы отправиться на встречу выпускников, назначенную на половину восьмого. Впрочем, никто из важных гостей не появится до восьми. Как хорошо, что мы будем гулять допоздна!

Предыдущее празднование пятилетия выпуска длилось до утра, и уборщице пришлось нас выгнать, чтобы подготовить актовый зал и школу для учеников. Это значит, что и в этот раз я смогу пробраться домой, когда папа с мамой будут в постели и не станут задавать мне тонко завуалированных вопросов о работе, с помощью которых проверяют, не появились ли у меня еще какие-нибудь глупые идеи вроде американской стажировки.

А им и не нужно задавать вопросов, которые являются пыткой для меня. Все уже и так ясно.

Через неделю после встречи в баре и за две недели до начала стажировки я решила последовать совету Пиху. Собрав остатки мужества, я спросила у мистера Арнава, ждут ли меня еще в Нью-Йорке. Он немного постоял рядом со своим креслом, постукивая пальцами о рабочий стол красного дерева. Пока он так стоял, молча выстукивая какой-то ритм, я думала, что он делал выбор. Напряженное ожидание становилось невыносимым, как вдруг его плечи под рубашкой в голубую полоску ссутулились, и он вздохнул.

— Мне очень жаль, Зоя. — Он выглядел так, будто ему действительно было жаль. — Жаль, что вы не задали этот вопрос раньше. С тех пор как вы отклонили наше предложение, прошло довольно много времени. В Нью-Йорк едет Барат Гупта из отдела сбыта.

Он не сказал «вместо вас», да это было и не нужно. Я и так все поняла. Да и весь офис знал.

Хватит рыдать, возвращаемся к «Эксель». Эти цифры сами собой в сводную таблицу не сложатся. Кстати, я не рассказывала, что еще успела сделать? Под впечатлением от того, что вместо меня в Америку поедет Барат Гупта, я подала заявление в три разные фирмы, находящиеся в Нью-Йорке. Ну а что плохого, я это сделала шутки ради. Надо же мне проверить, хватает ли у меня квалификации, чтобы самостоятельно найти работу за рубежом. Мы же говорим о стране, куда стремятся лучшие из лучших, стране изобилия и колыбели Голливуда. А еще — о стране, совершенно непохожей на Индию. Одно дело, когда тебя туда отправляет твоя компания, и совершенно другое, когда тебя принимает на работу американская фирма. Мне, конечно, там ничего не светит, но я предпочитаю думать об этом как о своем тайном приключении и воображать, как тянусь к миру и касаюсь его рукой. Пока брачные игры еще в самом начале.

Подходит Чоту с подносом предобеденного чая в маленьких чашечках, размером с рюмку. Я распрямляю уставшие конечности и беру одну со словами:

— Как хорошо, когда мистера Арнава нет поблизости, правда? Так легко!

— Легко? Мадам Зоя, я вот никак не могу понять: почему вы его боитесь?

Мальчик ставит поднос на ковролин и облокачивается о стену, отгораживающую мой закуток. Его лицо изображает живейший интерес, и прищуренные глаза поблескивают с любопытством.

— Да не боюсь я!

— Ну, не только вы, все тут, в офисе.

— Он похож на дракона.

Я делаю глоток горячего чая. О, он сегодня прекрасен, идеальное соотношение сладости, имбиря и кардамона. А это значит, что Чоту очень нравится книга, которую он сейчас штудирует.

— Что же ты такое читаешь?

— О, «Убийства в Бэджерс-Дрифте». Там столько крови! — И он содрогается от восторга.

Ага, значит, я права. Приподнятое настроение паренька связано с книгой.

— Это Кэролайн Грэм? Где ты ее взял?

Нет, правда! Я ему ее не давала! Тогда кто же?

— Ну, так. Один друг дал.

— Друг? — Я выгибаю брови. Никто из его «друзей» и близко не интересуется печатным словом. Разве что из-под палки читая учебники.

— Да, мадам Зоя. У меня есть друзья и кроме вас. А мистер Арнав — не дракон. Он самый лучший человек в этом офисе.

— Самый лучший человек? Ты шутишь?

Мальчик озирается, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает. Все остальные бодро стучат по клавишам.

— Однажды он помог нам упаковать ужин на вывоз, когда мы опаздывали с заказом. Ну, вы же знаете, мы иногда выполняем и сторонние заказы, когда офис уже закрыт. Так вот, в тот день Аба очень волновался, что мы не сможем вовремя доставить заказ, потому что водитель в самую последнюю минуту сказал, что не приедет. Так мистер Арнав помог нам довезти заказ до места! В своей собственной машине!

В изумлении я привстаю с места и, конечно, разливаю чай по столу. Чоту шустро вытирает его тряпицей, которую все время носит с собой. Наш дракон? Помогает кому-то, кто не укладывается в сроки? Доставляет ужин в собственной машине?

Видя всю гамму эмоций на моем лице, мальчик спокойно заявляет:

— Чистая правда. Я должен был хранить это в тайне. Но вам рассказал, потому что вы такая же хорошая, как он.

— Ой, спасибо! — Я глажу Чоту по голове. Волосы аккуратно расчесаны и хорошо смазаны кокосовым маслом. — Нет, он что, действительно помогал вам упаковывать ужин?

Невероятно! Чтобы человек, обладающий самым жестким и тяжелым взглядом…

— Ага! — Паренек подхватывает поднос. — А еще у него замечательный смех. Громкий, игристый, будто взрывается, как пепси из бутылки. Тем вечером было так весело, мы упаковывали еду, разговаривали о книгах и смеялись!

Погрузившись в воспоминания, Чоту машет мне на прощание и отправляется разносить чай дальше.

«Смех»? Вот уж слово, совершенно несовместимое с моим боссом. Надо же, я заглянула в мир драконов и случайно узнала, что они не всегда изрыгают пламя. Все равно это категорически не сочетается с его жесткой манерой поведения на работе. Да и то, что человек добр к кому-то другому, совершенно не значит, что он будет добр с тобой.

На столе зазвонил телефон, я вздрогнула от резкого звука. Осторожно отставляю стакан со вкусным чаем, который больше не хочу разливать, и поднимаю трубку:

— Отдел маркетинговых исследования, Зоя Сани.

Мелодичный знакомый голос торопливо отвечает:

— Зоя-бита, я забыла сказать тебе утром. К тебе на работу сегодня зайдет Шейла Бу.

— Мама? Ты почему звонишь на рабочий? Потеряла номер моего мобильного?

— А, так вот что это за номер! Я так торопилась, что набрала первый попавшийся на глаза. Она зайдет за тобой через пару минут, вот я и звоню, чтобы предупре… ну, чтобы ты знала.

На той стороне провода кладут трубку.

Что это было? Мне послышалось, что тетушка Бу придет в офис? Этого просто не может быть. К людям на работу не приходят родственники. Уж куда-куда, а на работу — ни в коем случае! Неужели нет ни одного места, где они оставили бы меня в покое?

А что там за шум в фойе? Неужели Джо из отдела информационных технологий сломал еще один городской телефон и теперь требует новый? Я выглядываю из своего уголка. Подождите, это не похоже на Джо, это похоже на…

Святые небеса! Это действительно случилось. Шейла Бу здесь. В моем офисе!

Да что ж такое! Но почему она здесь? Держу пари, собралась за покупками в Кроуфорд-маркет, а мама посоветовала ей взять меня с собой, потому что мой офис от него всего в двух улицах. Разумеется, я очень хорошо знаю это место. И знаю, где там продается лучшее в мире мороженое фалуда: в крохотном магазинчике в самой глубине рынка. Мама часто хвастается моей осведомленностью, будто это жизненно важное достижение. Только, думаю, она хотела предложить тетушке Бу сходить туда со мной после моей работы, но как-то упустила эту деталь. Сейчас почти обед, так что технически я могу уйти с ней на час, вот только кому придет в голову в обед ходить по магазинам с собственной теткой-свахой?

Когда я была младше, я любила ходить с ней по магазинам. Нет, не так. Я любила ходить по магазинам с моей Волшебной Бу, когда была младше. Я часто болталась с ней на каникулах, когда мама была на работе. На самом деле я практически жила у нее. Тетушка Бу брала меня за руку, чтобы я не потерялась в толпе, и ныряла в море магазинчиков и лавочек, похожих друг на друга.

Совершенно внезапно мы натыкались на совершенно удивительное место, не известное никому, кроме нее, она заговорщицки мне улыбалась, и мы заходили внутрь. Это всегда было похоже на вход в пещеру Аладдина, заполненную сокровищами: антиквариатом, старыми глобусами, огромными золотистыми часами, креслами с резными подлокотниками, словно попавшими туда прямо из дворца. Я обожала совершать с тетушкой такие вылазки по непроторенным путям. А еще она никогда не говорила, чтоб я села, как подобает юной леди, и ничего не трогала, — в общем, того, что обычно говорят детям. С ней я могла сидеть как мне хотелось и делать то, что мне угодно. Я могла быть собой.

Сейчас Шейла Бу ходит за покупками в большие торговые центры и строго следит, чтобы все вели себя как полагается. Не знаю, почему ей нравится брать с собой в такие походы меня и мою кузину. Может, в компании молодежи она чувствует себя моложе? Она всегда нам что-нибудь покупает, так что нельзя сказать, что эти мероприятия для нас сплошное мучение. Вот только они отнимают по нескольку часов времени. Столько ненужной беготни, когда большую часть вопросов можно было бы решить с помощью интернет-магазинов. Ах да, еще тетя постоянно торгуется в магазинах. Даже тех, где висит вывеска: «Цена окончательная». Продавцы хихикают в открытую, а наши лица заливаются жарким румянцем.

Я завела в «Экселе» таблицу с самыми разными отговорками от подобных мероприятий. Я не шучу. У нас с Аишей и Караном на «Гугл-драйве» есть защищенный паролем файл, в котором перечисляется тридцать одна отговорка, и их количество растет. Пароль звучит так: «СмертьПодТанковымиГусеницами».

Может, написать сообщение Карану, чтобы он быстро помог мне придумать новое оправдание? Может, у него есть еще один друг, который как раз попал в ДТП, и так уж вышло, что у нас с ним одна группа крови? Но эту идею кузен уже использовал в прошлом октябре, чтобы соскочить с семейного ужина в честь праздника Дивали.[18] Повторяться нельзя: если наши друзья начнут слишком часто попадать в аварии, родители могут что-то заподозрить.

В последнее время на работе я постоянно чувствую себя усталой и раздражаюсь по малейшему поводу. Даже мистер Арнав выгнул бровь, когда я во время совещания сорвалась на Кайю, потому что она на целых три часа позже прислала мне на просмотр материалы к рекламной кампании. Только вторжения Шейлы Бу мне и не хватало! Я и так уже здесь многих разозлила и расстроила. Половина моих коллег не женаты и не замужем, тетушка непременно попытается втянуть их в свои брачные интриги, и этого они мне ни за что не простят.

А вот и она: крупная тень моей родственницы перекрыла все фойе. Галогеновые споты превращают ее в зловещий шарообразный силуэт. Она напрягает мышцы между головой и грудью, вытягивая несуществующую шею, чтобы увидеть меня. На моем столе снова звонит телефон, и девушка-администратор раздраженно произносит:

— Зоя? Здесь твоя тетя. Пожалуйста, подойди!

Держу пари, Шейла Бу уже успела ей предложить жениха за тридцать секунд, проведенные в этом здании.

Черт.

— Спасибо. Сейчас буду.

Я в панике озираюсь, но в ответ на меня смотрят спокойные лица. Люди, что с вами? Почему вы не спасаетесь бегством? Прямо как японцы, не подозревающие, что Годзилла уже вышел из океанских вод. Я должна увести ее отсюда, пока она не переженила мне весь офис.

О боже-боже-боже, Шейла Бу уже обложила хорошенькую администраторшу своими визитками! Кайя тоже получает немыслимый оранжевый кусок картона. С изумлением разглядывая визитку профессиональной свахи, она тщетно пытается объяснить тетушке, что уже замужем. Я вижу, как шевелятся губы Шейлы: «Ну и что, девочка моя. Кто знает, как оно сложится дальше?»

Джо из информационных технологий тоже получает визитку, потому что религиозные различия не останавливают Шейлу Бу. Христиане, мусульмане или индуисты, все мы индусы, и все желаем счастливого брака своим детям! Разумеется, сочетать браком следует только приверженцев одной веры, об этом никто не забывает.

И тут я вижу его. Он выходит из дверей лифта, открывает стеклянные двери фойе и движется прямо навстречу тетушке Бу, ничего не подозревая.

А теперь она увидела его. Разве он не собирался сегодня весь день провести в разъездах?

Ее глаза вспыхивают, и она бросается к мистеру Арнаву. Вот ее рот открывается…

Нет, нет, нет.

Нееееет!

Перед моими глазами мгновенно проносятся жуткие картины крушения моей карьеры, которому предшествуют немыслимые и долгие муки.

Зоя, беги! Спасай свою работу!

На страшное мгновение в меня вселяется дух безумного атлета. Я, конечно, не смогу добраться до босса до того, как он попадется ей в руки, но должна попытаться. Схватив сумку и едва не свалив на пол голубую вазочку с маргариткой, я выскальзываю из своего закутка и кидаюсь к фойе. Предотвратить катастрофу мне не удастся, остается лишь надеяться на сокращение ее масштабов. На ходу я изо всех сил вытягиваю руку, чтобы оттащить тетушку в сторону. Вот, почти удалось!

— …Говорите, тридцать? Девушкам не нравятся парни в щетине. Вы что, не бреетесь перед уходом на работу?

Она уже прижала мистера Арнава к стене фойе, загородив все пути к отступлению. На фоне его широкой груди в розовой рубашке ее голова похожа на большое черное яйцо. Он старается вжаться в стену и стать как можно незаметнее, и его янтарные глаза полны неизбывного ужаса, который он безуспешно пытается скрыть.

Я неуклюже подскакиваю к тетушке Шейле и хватаю ее за прохладную пухлую руку. Она уже собиралась погладить моего босса по щеке, и вот тогда я точно умерла бы на месте.

— Эээ… здравствуйте, мистер Арнав, — выдавливаю я приветствие, стараясь, чтобы голос звучал скромно и нежно.

Однако из горла вырывается лягушачье кваканье, потому что в этот момент я, задыхаясь, усердно отталкиваю от босса свою тетушку.

Он тут же с облегчением обмякает.

— О, слава богу! Я хотел сказать, здравствуйте. А вот и вы. А это… — Мистер Арнав неуверенным взмахом указывает на тетушку Бу, явно стараясь держаться от нее как можно дальше. Потом его рука двигается по направлению ко мне, потом снова к ней. Как будто он не понимает, что делать с этой рукой. Или с настырной гостьей.

— Эээ… а это моя тетушка… — Я словно пыточными клещами вытягиваю из себя слова.

— Что?! Правда?! — выпаливает он, не успев остановиться.

— Ну конечно! Зоя — моя племянница. Разве мы не похожи?

Боже! Маленькая неприятность стремительно перерастает в мировую катастрофу! Для сегодняшнего визита Шейла Бу выбрала «вареную» тунику в коричнево-оранжево-зеленых цветах. Любая другая женщина выглядела бы в ней как грустный поджаренный тост с оранжевым джемом, заплесневевшим в середине. Но тетушка Бу слилась со своим платьем. Казалось, что каждая капля цвета, каждый изгиб узора просто обожают ее. Должно быть, когда боги раздавали людям умение любить себя, я сидела где-то под столом и грызла печенье. Хотела бы я так уметь носить одежду.

— Эээ… нет. То есть да! Ну… может быть.

Похоже, с мистером Арнавом что-то случилось. Мой обычно немногословный босс сейчас болтает без остановки, явно ежась от смущения. Вот это да! У меня появилась новая причина уважать тетушку Бу.

— Так сколько человек в вашей семье?

Опять двадцать пять.

— Бу! — чуть не взвизгиваю я. — Нам надо идти! В магазин! Скорее! В обед на рынке начинается толкучка!

Я понятия не имею, зачем она сюда пришла и куда мы с ней должны идти, но прямо сейчас мне необходимо вытолкать ее отсюда.

— Что? В магазин? — Тетушка непонимающе смотрит на меня. — Ну хорошо, давай и туда зайдем тоже.

Тоже?! Какие еще испытания она для меня приготовила?

— А с тобой, бита, мы еще увидимся, — машет она мистеру Арнаву, а я дергаю ее за руку, отчаянно стараясь утащить от него как можно дальше. — Баджадж, говоришь? Арнав Баджадж? Я знаю семью с такой фамилией. Не волнуйся, я найду твою мать! — И эта угроза произносится профессионально приятным голосом.

Я не смею больше поднять на босса взгляд и всеми силами стараюсь сдвинуть мягкое тетушкино тело в сторону стеклянных дверей, но ничего не получается. Против меня ополчились все законы физики. Святые небеса, что со мной будет, если она действительно разыщет его мать! Зоя, спасай свою работу! Мы должны как можно скорее уйти отсюда!

— Милая, не надо меня торопить. Дай-ка я осмотрюсь в твоем шикарном офисе! — с пыхтением оборачивается тетушка, стараясь перевести дыхание.

Мое сердце екает: я не в первый раз замечаю у нее одышку без видимой на то причины. Надо напомнить папе, чтобы проверил ее легкие. Эти взрослые потрясающе безалаберно относятся к своему здоровью, а он — единственный, к кому они прислушиваются. Ну, относительно, конечно.

Выйдя за стеклянные двери, я оглядываюсь. Мистер Арнав успел скрыться в недрах офиса, хвала богам всех известных деноминаций!

Хвост Шейлы Бу качается из стороны в сторону, пока она с большим интересом рассматривает всех и вся, что попадается ей на глаза: стены, крытые серыми панелями; сияющее фойе у входа; торану[19] из маргариток, свисающую из перевернутой арки над центральным входом; просторные переговорные; уборщиц в сари, тщательно натирающих стеклянные двери; сотрудников с ноутбуками, кофейными чашками и мобильными телефонами возле ушей. Несмотря на ужас, я надеюсь, что тетушке нравится то, что она видит.

— Так вот как тут у вас всё! Ух ты! Миленько! А сколько важных людей в костюмах и при галстуках!

— А почему тебе захотелось посмотреть на мой офис? Неужели ты офисов не видела? — спрашиваю я, пока мы идем обратно в фойе. Больше для того, чтобы отвлечь ее и чтобы она сама меня ни о чем не спрашивала, чем из интереса.

На улице меряются силами ветер и дождь, а пальмы очень стараются соблюдать нейтралитет. Надеюсь, Шейла Бу приехала на машине. В такую погоду пешком я никуда не пойду.

— А что, я и правда не бывала ни разу в таком шикарном офисе. Знаешь, я ведь раньше работала в художественной галерее. На первом курсе колледжа. В Кала Года, тут недалеко. В художественной галерее Дорабджи.

Я останавливаюсь от неожиданности. В Кала Года? В модном районе в двух шагах отсюда?

Перед глазами на быстром проигрыше мелькает воспоминание: кладовка, выцветшая желтая ночная рубашка, красные мазки, похожие на кровоточащие раны, и бесконечное отчаяние. Меня охватывает странное беспокойство. Возможно ли, что живопись была для нее чем-то большим, чем хобби?

Когда мы выходим в коридор, наши охлажденные кондиционерами тела окунаются в жаркий воздух.

— Но… но я думала, что ты всегда…

— Всегда что? Хотела сидеть дома, готовить и убирать? Или женить людей? — На ее губах появляется и исчезает улыбка, так и не успев добраться до глаз.

Угрюмые тени на лице немного разглаживаются, когда она смотрит на наградные листы в рамках и красно-белые логотипы компании. Я знаю, что она ищет в сертификатах мое имя. Забавно, они не хотят отпускать меня в Нью-Йорк, но хотят, чтобы мне предлагали такие поездки, потому что этим можно хвастаться и использовать для поисков более выгодных брачных партий. Что-то вроде: «Посмотрите на нашу умницу-девушку, которую чуть не отправили в Нью-Йорк, но она, конечно, никуда не поехала». Родителям жениха вовсе ни к чему подозревать, что будущая невестка захочет строить карьеру и после замужества, боже упаси! А так — смотрите, какая хорошая девочка!

Не обращая на меня внимания, тетушка Бу продолжает рассказ:

— Галерея была маленькой, без всяких наворотов, как в этом твоем офисе, и, конечно, не такая шикарная, как галерея Джахангир. Ее владелец, мистер Дорабджи, был все время в разъездах, поэтому я занималась всем: и бухгалтерией, и продажами. Как же я веселилась, ставя красные точки на картины!

Она смеется как-то по-новому, совсем не так, как та Шейла Бу, которую я знаю. Я всматриваюсь в нее внимательнее. Тетушка кажется помолодевшей. Хмурые морщинки между бровями разглаживаются, возле глаз появляются смешливые лучики, а глаза сияют даже в тусклом свете нашего коридора. Вот она смеется снова, и в этом звуке я слышу надежду и невинность.

— Знаешь, а ведь когда мне было восемнадцать, меня приняли в Оксфорд на курс изобразительных искусств.

Что?

Тетя выдает эту новость походя, словно складывает в тележку продукт из списка покупок в магазине. На улице внезапно прекращается дождь, и в коридоре повисает такая звонкая тишина, что мне в ней мерещится эхо: Оксфорд, Оксфорд.

У меня опять галлюцинации? Мне послышалось?

Нет, она же не может говорить об Оксфорде? Ну, о настоящем Оксфорде?

Моя Шейла Бу?

В коридоре мигает свет, и непостижимым образом в душном полумраке вырисовывается образ нового человека. Я словно вижу тетушку Бу в первый раз. Крохотная золотая птица на цепочке на ее шее, поблескивая, поднимается и опускается с каждым вдохом.

Мы с кузенами все время гадали, кто мог подарить ей эту подвеску. Однажды украшение куда-то пропало, и Шейла впала в отчаяние. Я не преувеличиваю, она рыдала как белуга. Оказалось, что ее полоумная сестра, моя тетушка Рама Бу, мама Аиши, взяла ее поносить и зачем-то оставила в морозилке. Там птица и обнаружилась. Она свисала с бараньей кости, торчащей из полиэтиленового мешка. Скандал, устроенный Шейлой сестре в тот вечер, вошел в семейные легенды. Кажется, с тех пор у Рамы Бу с памятью стало еще хуже. Серьезно, она оставила серебряные серьги в листьях пажитника, которые сушились на кухне! Как бы то ни было, больше к этой подвеске тетушка Рама не прикасалась. Как, в общем-то, и все остальные.

А может, это подарок тетушке от дяди Балли? Не похоже, потому что дядюшка, скажем так, не самый внимательный супруг. К тому же он не балует жену подарками. Да он вообще никому ничего не дарит!

Оказывается, столетняя цементная крыша у нас над головами протекает: четыре тяжелые капли падают мне на голову и сбегают вниз по лицу как слезы.

Бедная Шейла Бу.

Эта неожиданная мысль появляется из ниоткуда, как в титрах к фильму. Люди моего возраста не жалеют старшее поколение. Да мы их вообще за людей не считаем!

Мой сотовый звякает напоминанием поблагодарить «ПНР Глобал Рисёрч». Ах да, у меня же буквально на днях было с ними собеседование, потому что сейчас как раз набирают отдельную исследовательскую команду с фокусом на азиатско-тихоокеанских клиентах. Все прошло хорошо, и я должна была послать им еще одно письмо с благодарностью и уточнением, не нужна ли им еще какая-нибудь информация. Так, мне надо просто остановиться и быстро его набрать, пока Шейла Бу идет передо мной по коридору по направлению к лифту.

— Кто такой «ПНР Глобал»?

Я чуть не вскрикиваю от испуга:

— Тетушка Бу! Ты меня напугала!

Как она могла оказаться прямо возле меня? Разве она не шла впереди?

— Ой, прости! — говорит она без тени сожаления на лице.

На душе у меня заскреблись кошки. Господи, сделай так, чтобы она не увидела этого письма!

Черт побери!

— Да никто. Это просто… клиенты… которые рассматривают нашу кампанию как исполнителей их заказа. У нас было собеседование.

Она продолжает спокойно смотреть на меня своими блестящими глазками. Она все поняла. О боже, она прочла сообщение. Я чувствую это! О, только, пожалуйста, ничего не говори родителям!

— Тебе надо быть осторожнее, — говорит она, откашлявшись, — с тем, что ты пускаешь в свою жизнь. — Потом, словно решившись на что-то, резко меняет тему: — Ладно, что это я. Давай лучше подумаем об этом бедном одиноком молодом мужчине!

Шейла останавливается перед дверями лифта и задумчиво наблюдает за его медленным ходом.

— О ком?

— Да об этом юноше, Арнаве.

При звуке его имени у меня внутри все сжимается. Но я согласна обсудить эту тему, только бы отвлечь тетушку от письма. Меня охватывает такое сильное желание сбежать от нее куда глаза глядят, что я начинаю покачиваться, перекатываясь с пяток на носок. Это дает телу хоть какое-то ощущение движения, иначе я могу сорваться с места и убежать. Или начать брыкаться, как стреноженный ослик.

— Как ты можешь так о нем говорить, тетушка? Ты же общалась с ним всего пару минут!

— Разве ты сама не видишь? Он же смертельно нуждается в жене! Даже не улыбается!

— Серьезно? Тетушка! Ради всего святого, как это может указывать на то, что ему нужна жена!

— Ну, мы же не знаем, может быть, у него какие-то проблемы со здоровьем. Которые может излечить жена. Я знавала таких мужчин. — Она поворачивается ко мне и шепчет на ухо: — Те, кто сразу не улыбаются, просто очень зажаты. Стоит такого женить, и все! Болезнь излечена! — Шейла Бу смеется и победно вздымает руки.

Пожалуйста, пусть это будет разговор не о сексе. Пожалуйста. Только не это!

— Если бы ты была стройнее или он меньше ростом, я бы свела тебя с этим юношей Арнавом на раз-два! А так вы с ним выглядели бы как Лорел и Харди.[20] — И она снова смеется над собственной шуткой.

Нет, это похуже разговора о сексе. Конечно же…

Правило договорных браков № 1: сердечная привязанность, ришта, возникает только в случае, если мужчина и женщина подходят друг другу физически. Сочетаемость в личностном плане или даже на уровне групп крови и вовсе считается глупостью и святотатством.

И боже упаси! Между мной и юношей Арнавом ничего нет и быть не может. Я не собираюсь закончить как Сана. Я слышала, что сейчас она живет в США на визе иждивенца, поэтому работать там не может. И все это благодаря ее муженьку, Барату Гупте. Так что даже сейчас из-за своего офисного романа, находясь в шаге от руководящей должности, она все еще без работы.

— Нет, тетя Шейла, только не мистер Арнав. Он — мой босс. Это запрещено.

— Что запрещено?

— Отношения… то есть браки между коллегами. Если со мной произойдет что-то в этом роде, мне придется уйти с работы.

Тетушка открывает рот, собираясь возразить, но я ее останавливаю:

— Да ладно, ты же знаешь, как я вкалывала, чтобы попасть в эту компанию! И в эту команду. Мне пришлось пройти шесть раундов собеседований, чтобы мой босс согласился меня нанять.

— Что? Что это значит?

— Это значит, что я хорошо умею делать свою работу. И я хочу продолжать ее делать, чтобы зарабатывать собственные деньги и ни от кого не зависеть. Так что кто угодно, только не он, договорились? Пожалуйста!

Она останавливается в коридоре возле перекрещенных поручней лифта и заглядывает в глубокую шахту. Толстые жгуты проводов тихо двигаются вслед за лифтами.

— Ачча.[21] Наверное… Ну ладно, пусть так.

Что?

Пустой лифт останавливается напротив нас.

«Пусть так?» Я не верю своей удаче. У тетушки перед носом подходящие мужчина и женщина, и она не станет их сталкивать лбами только потому, что из-за этого я могу потерять свою работу и все усилия, которые в нее вложила? Подождите, она точно здорова?

— Хм, дай-ка мне подумать, кто подойдет этому юноше.

Да, она здорова. Всё в порядке.

Да уж, Лорел и Харди! Будь во мне больше злости, я бы сказала, что Шейла Бу и дядя Балли — само воплощение этой комической пары, причем во всех отношениях. Но я такого не скажу, потому что в глубине души я человек добрый, неконфликтный, что бы вы там ни подумали.

— Чало, чало,[22] тетушка, поторопись, а то у меня скоро обед закончится!

— Ах да, да. Он уже нас ждет.

— Кто нас ждет? Куда мы вообще идем?

Я подталкиваю ее пышную филейную часть в маленький тряский лифт. Кстати, как бы мне выкрутиться и умолчать о сегодняшней встрече выпускников? Зная Шейлу, а я ее хорошо знаю, могу гарантировать, что она заявится туда следом за мной, тут же превратив меня в парию. Ей прекрасно известны все мои школьные друзья и их семьи, и работники школы и их семьи тоже. Это издержки профессии свахи. Такое впечатление, что я живу в постоянном полицейском оцеплении.

— Что, твоя мать тебе не сказала? Я же предупредила ее, что заберу тебя по дороге к нему. Мы едем к Пандиту Верме, известному астрологу из Байкалы! — произносит она с торжеством, будто преподносит долгожданный подарок.

Значит, никаких покупок, хвала небесам! И никаких обсуждений писем к «ПНР Глобал». Хотя, держу пари, она ничего толком не увидела, кроме названия компании, которое для нее решительно ничего не значит. Она легко может решить, что это какой-то магазин, который торгует сари. Я спасена.

— И отсюда до места всего шесть минут. Вон, видишь, эта гугли-штука так говорит. — Шейла сует мне в нос телефон с открытой гугл-картой и принимается с довольно громкими шлепками нажимать оттопыренным средним пальцем на кнопку «Г».

— А зачем мы к нему идем? Он тебе нужен для какой-то молитвенной церемонии? — Я закрываю внутренние двери лифта, и он с громким щелчком начинает спуск, подальше от мистера Арнава, к относительной безопасности.

— Вовсе нет! — кричит она сквозь грохот и скрежет металла. — Это такой специалист… ну, знаешь, как врач. Он исправляет ошибки в астральных картах.

Мне не стоило бы спрашивать, о чьих картах пойдет речь, но иногда людей охватывает непонятная тяга к смерти. Тогда, даже зная, что молчание способно сохранить если не жизнь, то нервы точно, мы все равно не можем удержать язык на привязи.

— А чьи карты мы будем исправлять?

— Твои, конечно! Ты встретилась уже с тремя молодыми людьми и пока без результатов. С твоей картой точно не все в порядке! Какая еще может быть причина? Сегодня мы наверняка получим все ответы.

И она удовлетворенно пыхтит, надеясь вскоре получить рецепт избавления от беды. Пусть и надуманной, с моей точки зрения, но совершенно реальной для родни.

Итак, мы прибыли на край света, который называется Байкала, туда, где живет астролог Пандит Верна.

Технически это место прилегает к Южному Бомбею. Но это чисто технически, потому что здесь нет ничего шикарного или сияющего. Все строения здесь маленькие, потрепанные или заброшенные. Я стараюсь думать о том, что сейчас всего лишь время обеда и я успею закончить дела с этим астрологом и вернуться на работу. Там, прямо перед выходом, я сменю свои грустные брюки и красную блузу на что-нибудь более нарядное. У меня есть из чего выбрать, потому что в большой сумке на работе припасено несколько разных вариантов. Может, то лиловое платье с маленькими розовыми вставками на боках? Наверное, нет. Оно очень сильно меня обтягивает, а кому захочется на встрече выпускников привлекать внимание к выпирающим частям тела ниже груди? Может, лучше голубое с розовыми спиралями? Сочетание розового с голубым само по себе дарит мне хорошее настроение. Да и само платье сидит на мне довольно свободно, не как лиловое, мамин подарок.

Большой кроссовер тетушки Шейлы, которым управляет водитель, прокладывает себе дорогу в море машин, двигаясь по улочке вдоль пустующего нефтеперерабатывающего завода. Там уже давно никто не работает, но запах химикатов все еще настолько силен, что пробирается к нам в автомобиль сквозь все фильтры. Тем временем Шейла Бу устроила телефонную конференцию со своими мужем и сыном, обсуждая домашние дела. Она относилась к таким конференциям так, как я отношусь к тарелке с бараниной: с огромным удовольствием. У вас сломался ноготь прямо перед вечеринкой? Украшения не подходят к вашему сари? Не беспокойтесь: теперь весь женсовет можно собрать в вашем телефоне! Серьезно, тетушкины навыки в проведении летучек и развернутых совещаний сделают честь управленцу высшего звена. Может, имеет смысл устроить ее на работу в мой офис?

Но тут в памяти всплывает образ мистера Арнава, прижатого к стене Годзиллой. Нет, пожалуй, ей не стоит у нас работать.

— Да. Мы как раз едем с Зоей к астрологу, чтобы показать ему ее астральную карту. Зоя-бита, поздоровайся с дядей и кузенами! — вещает тетушка Бу, включив свой айфон новейшей модели на громкую связь.

— Эм-м… всем привет.

— Удачи, Зоя, она тебе понадобится! — звучит баритон моего кузена Юви.

— Юви-бита, не забудь свой форменный пиджак на вечеринку. Я повесила его возле… — заговорила тетушка Шейла, выдавая длинную очередь инструкций.

— Мама, хватит! — перебивает ее Юви, нетерпеливо цокнув языком. — Я знаю. И Аника уже выбрала одежду мне на вечер.

Он женился полгода назад и с тех пор с головой погружен в супружеское счастье со своей миниатюрной женой Аникой, полностью игнорируя прочих обитателей планеты Земля.

— Ах да… — Голос тетушки стихает до едва различимого скрипа.

Д’Мело, худощавый темнокожий водитель, увеличивает мощность кондиционера, и в салон врывается холодный порыв белого шума. Какой глупый этот Юви. Неужели нельзя поблагодарить мать, а потом надеть все, что душе угодно?

— А твой ужин в…

Как же мой кузен похож на свою матушку! Она тоже не умеет вовремя останавливаться.

— Да-а, ма-а-мочка, я зна-а-аю, — растягивает он каждый слог. — Аника мне его погреет.

Я буквально представляю, как кузен закатывает свои большие выпуклые глаза. Что Юви, что Каран совершенно беспомощны на кухне, в отличие от кузин, потому что «зачем мальчикам уметь готовить?». Судя по всему, мальчикам достаточно научиться раскрывать рот пошире и поднимать его к небесам, чтобы еда падала прямо туда.

Тем временем кондиционер превратил машину в холодильник. По влажной дороге мимо проносятся другие холодильники на колесах, гудя и обдавая нас ведрами грязной воды. Вечно потный Д’Мело служит водителем у тетушки Бу и дядюшки Балли с начала времен. Он никогда не отличался любовью к скорости или пунктуальностью.

— И еще, папа Юви… — Тетушка Бу всегда так обращается к дяде Балли, потому что женщины ее поколения очень редко называют мужей по именам. — Прими таблетки после еды, а не перед ней. Я знаю, что доктора говорят, что их надо принимать перед едой, но у тебя может повыситься кислотность!

— Гхм! — привычно буркает дядюшка Балли. — А ты у нас всегда знаешь, что и как кому надо делать, да?

По голосу — хрипловатому, прокуренному — его можно принять за настоящего мафиози. Но выглядит дядюшка совсем не угрожающе: хромоногий, с маленькими глазами и костлявыми руками, постоянно засунутыми в карманы неизменных блекло-коричневых штанов.

— Успокойся, папа! — перебивает его Юви. — Мам, а зачем было устраивать конференцию на эту тему? Это же так глупо! Всё, мы кладем трубки. Дела.

Щелк.

Тетушка отворачивается к окну. У нее на коленях лежит неоткрытая упаковка с чипсами, что само по себе очень странно. Она ест в два раза больше, когда рассержена или расстроена, и сейчас она определенно расстроена. Может, тогда они достанутся мне, раз уж я осталась без обеда?

Стоит мне протянуть руку к пакету, как с тетушкиных губ срывается приглушенный всхлип. Я тут же замираю. Однажды я уже слышала такой сдавленный плач. Тогда мне было девять. Воспоминания о том, как я видела мою непоколебимую Шейлу Бу сломленной, вдруг накатывают с такой отчетливостью, что я ощущаю запах собственного пота и чувствую исцарапанную ручку деревянной биты для крикета в руках.

Я выскочила из лифта на ярко освещенную площадку перед коридором в нашу квартиру, на ходу размахивая битой, которая была в два раза больше меня, и все еще переживая игру со своими дворовыми приятелями. Я уже собиралась войти в приоткрытую дверь, как до меня донеслось странное завывание. Я застыла.

«Пропали… они все пропали!» — Голос Шейлы Бу звучал так, словно у нее было сдавлено горло.

«Что случилось, диди? Что пропало?» — умоляюще спрашивал папа.

Я подошла поближе и заглянула.

«Дело всей моей жизни. Пропало. Не осталось ничего».

Она сидела на полу в гостиной, прижимая к груди пачку обгоревших бумаг так, будто держала на руках мертвого ребенка. Из пачки выскользнул лист с обгоревшими краями. Это был клочок рисунка, изображавшего летящую птицу в золотых и голубых тонах. Она казалась вырванной с небес и заключенной в рамку из рваных и обугленных краев.

Мама с папой пытались поднять тетушку на ноги, не дать ей упасть навзничь. Не думаю, что они тогда смотрели на ее рисунки из испачканной сажей кучи.

«Все уничтожено… все», — всхлипывала она.

«Но кто мог такое сделать?»

«Твой драгоценный зять и его матушка! — Слова звучали остро, как лезвие. — Как это могло случиться… как?!»

Папа выглядел больше рассерженным на тетушку, чем расстроенным ее потерей.

«Шейла-диди, самбало. Возьми себя в руки. Зачем ты снова начала рисовать?», — вопрошал он.

«Ты же обещала, что больше не будешь этого делать! Шейла, ведь некоторые рисунки совершенно неприличны!», — вторила ему мама. — «Что скажут люди, если им это на глаза попадется…»

«Но это дело моей жизни… вся моя жизнь…» — Гладкое ненакрашенное лицо тетушки сморщилось от боли.

Не знаю, сколько я простояла за дверью. Постепенно страшные рыдания и всхлипывания перешли в тихое икание. Как будто из смертельно раненного животного по капле уходила жизнь и оно понимало, что это конец.

И вот теперь, в машине, я слышу тот же звук: тихий тонкий всхлип, вот только на этот раз в нем кроется какой-то другой смысл. Да и я больше не ребенок, напуганный плачем взрослого. Я хорошо знаю, что он означает. Такой звук издают те, кто столкнулся с предательством. И вдруг меня неожиданно охватывает волна гнева. Он струится по моим венам, как байкеры между машин в бомбейских пробках. Я снова вижу, как мои пальцы сжимают ручку биты, представляю, как я забираю ее у девятилетней себя и бью дядюшку Балли по лицу снова и снова.

Д’Мело, словно ощутив волну жаркого гнева, опять подкручивает ручку кондиционера. Я впериваю взгляд в его сальный затылок и седые волосы, свисающие до темной шеи, и заставляю себя дышать ровнее.

— Тетушка Шейла, а ты еще рисуешь? Хоть иногда?

Она дергается так, словно я ее ударила, хмурится, и ее лицо тут же застывает как маска.

— Нет.

Шейла просто смотрит в сторону торговых автоматов с перекусами. Этот лаконичный и равнодушный ответ прожигает во мне дыру, как пуля.

Машина со скрежетом тормозит возле обветшавшего фабричного здания, превращенного в жилищно-строительный кооператив. Как обычно, Д’Мело молча ждет, пока мы выйдем, а потом отгоняет машину на стоянку в тенистый уголок. Там он откинет спинку сиденья и будет слушать радио с джазом шестидесятых.

На крохотной улочке такая суматоха, словно там уместилось все население Индии и Китая. Ветхий дом Пандита Вермы стоит напротив того, что я обычно называю «рыбным раем»: нескольких лачуг, где торгуют острой жареной рыбой. Только сегодня с этой рыбой что-то явно не в порядке, потому что, проходя мимо торговцев, я ощущаю резкий приступ тошноты. Может, она испортилась?

В тот момент я не обращаю на свою реакцию особого внимания, потому что сосредоточена на информации об астрологе, которую почерпнула из «Гугла», пока мы ехали сюда. Оказывается, когда-то астролог был характерным героем в сериалах, а теперь записывает санскритские гимны в стиле хип-хоп и пробует себя в астрологии. Его дом, он же офис, располагается на первом этаже, к которому ведет ветхий лестничный проем.

Хозяина мы обнаруживаем за деревянным столом посреди небольшой комнаты. Стол завален бумагами, статуэтками самых разных индуистских богов и богинь, стальными приспособлениями неясного назначения. Астролог напоминает мне кузена Итта из «Семейки Аддамс», только наряженного в белый муслин.

— Значит, это ваша племянница? Хммм, — говорит он скрипучим гнусавым голосом, жестом предлагая нам сесть напротив него. На столе перед ним разложен мой гороскоп.

— Да, Пандит-джи! Скажите нам, что с ней происходит? Почему она не нравится мальчикам?

Шейла Бу смотрит на астролога так, словно он тот самый бог, которого она ждала всю жизнь и который вот-вот утолит все ее печали.

— Хм. Этот Сатурн испортил ей всю жизнь. — Он вглядывается в бумажку, где мое будущее закодировано в таблицах и схемах, неподвластных разуму вменяемого человека. — Этот шалун Сатурн очень упрям, и нам придется с ним договариваться, чтобы он делал именно то, что нужно нам.

Сатурн — известный виновник проблем незамужних индианок, это уже признанный факт. Если мне не изменяет память, именно он нашалил в судьбах Пиху и Камии, той самой подруги, которая «все еще ждет счастья» в возрасте тридцати пяти.

Фоном нашей встречи идет запись хип-хоповых гимнов в исполнении самого астролога. Музыка навевает мысли о чистилище. Вдруг Пандит вскакивает, поднимает руки и начинает изображать, как повергает воображаемый Сатурн в нелегкой борьбе, попутно чуть не сталкивая тетушку Бу с шаткого стула.

— Голод! Мор! Вот как надо успокаивать Сатурн!

Судя по всему, астрологу пригодился опыт съемок в сериалах.

Он продолжает воздевать руки к небу, бегая вокруг кожаного кресла.

— Если ваша племянница выдержит пост на двадцать четыре субботы, — шипит он на тетушку, — я гарантирую, что она найдет не просто мужа, а настоящий бриллиант.

— Мужа, торгующего бриллиантами? — Тетушка настолько вдохновляется чудесными перспективами в судьбе племянницы, что приподнимается вместе с креслом, слишком тесно обнявшим ее пышные формы.

— Нет, нет. Я сказал, что сам юноша будет настоящей драгоценностью. В ее жизни грядут грандиозные перемены!

Идея религиозной детокс-программы не нова, потому что я ее уже проходила в прошлом году. Только тогда ради того, чтобы найти мужа, я постилась десять пятниц. Вся семья так страстно верила в данный способ, что я не стала с ними спорить. Просто не хватило духа. А вдруг действительно поможет? Кто я такая, чтобы сомневаться в традициях, существовавших тысячи лет до моего рождения? Если воздержание от двух приемов пищи один раз в неделю сделает их счастливыми, то это небольшая цена.

Так что я через это проходила. В смысле через самоистязание. Я открыла для себя темную параллельную вселенную, где наблюдала, как люди с аппетитом ели, облизывая пальцы и причмокивая, в то время как я аккомпанировала им бурчанием в животе. Собственно, поэтому я и стала покупать свежие сэндвичи для банды уличных сорванцов, околачивающихся возле нашего офиса.

Кстати, пост так и не подарил мне мужа. Он мне вообще ничего не дал, кроме того, что все это время я могла думать только о еде, о чем и заявила маме и тетушке Бу, которые пускались в туманные объяснения каждый раз, когда я отваживалась усомниться в целесообразности этой затеи. Они говорили что-то об очищении энергий и необходимости жить в гармонии с богами, о том, что Вселенная все время за нами наблюдает. Вот только вопрос, за чем именно она наблюдает, так и остается открытым. Видит ли она пакет чипсов с масалой под моей кроватью? Или пару брюк размера L, спрятанных среди всего остального размером XXL?

Если во время подобных разговоров я заинтригованно начинаю расспрашивать о богах, то ответами мне становятся драматичные вздохи и суровые взгляды. Если я упорствую, то мне напрямую советуют не умничать и не сомневаться в традициях, до понимания которых еще не доросла. Мол, так было всегда, и пора бы мне закрыть рот и послушаться умных людей.

— Хм, я тут еще кое-что вижу, — объявляет светило астрологии, вглядываясь в клочок бумаги на столе. — Какое-то важное известие, возможно, далекое путешествие. В общем, что-то грандиозное.

Может, он говорит о чем-то, связанном с работой? Или с двумя новыми собеседованиями, о которых я уже договорилась на следующей неделе? Как бы мне выгнать тетушку Бу из комнаты, чтобы узнать у него поподробнее?

— А как поживаете вы, Шейла-джи? Вы разобрались с тем делом?

В соседней квартире вдруг раздается оглушительный грохот, как будто на кафельный пол падают сразу несколько стальных приборов.

Тетушка Бу испуганно вскрикивает и перебивает астролога, не давая ему продолжить мысль.

— Пандит-джи! — восклицает она. — У меня есть тысяча рупий, которую я бы хотела отдать вам в благодарность за вашу помощь.

Погодите, о каком таком «вашем деле» идет речь?

— О! Какая щедрость! — Он чуть не лопается от радости. — Да благословят боги вашу семью! Да, можете положить их к ногам богов на мой маленький алтарь в соседней комнате.

— Пойдем, Зоя. Нам пора в магазин, за покупками. Шевелись! — И тетушка толкает меня в спину, чтобы как можно скорее выставить вон.

— Что? За какими покупками? — спрашиваю я, пока мы идем к машине.

Яркое солнце светит сквозь начавшие рассеиваться облака, и многочисленные прохожие прячут свои зонты в полиэтиленовые пакеты.

— Ну ты же думала, что мы идем по магазинам, так? Ну так пошли. В торговом центре за Кроуфорд-маркет открылся новый магазин. Там есть чудесные радужные ткани, и в этой радуге очень много желтого. — Последние слова она произносит уже нараспев, с блеском в глазах, как будто желтый цвет для меня что-то вроде морковки для ослика.

Кажется, ее визит к нам в офис никак не отразился на ее представлении о рабочем дне.

— Тетушка, я бы с радостью, — вру я с искренним выражением лица. Нет, правда, а с каким еще лицом можно врать? — Но мне надо успеть переделать кучу дел перед тем, как идти на… — И я едва успеваю прикусить свой длинный язык.

Опа. Не стоит ей говорить о встрече выпускников. Если я заявлюсь туда со своей тетушкой, устроительницей браков, то этот вечер мне будет уже не пережить. Да, согласна, все тетушки заняты поисками хорошей партии для своей родни, но моя занимается этим профессионально, а это значительно усложняет дело. Это равносильно тому, чтобы привести голодного льва в хранилище мяса.

Машина останавливается посреди улицы, напротив моего офиса. Поездка к астрологу заняла около часа, и больше времени терять я не хотела. Мимо не спеша идут люди в костюмах, возвращаясь с послеобеденных прогулок или из магазинов и ресторанов.

— Так куда ты хочешь пойти?

— Домой, я хотела сказать — домой. Начальник просто завалил меня работой, и он такой… очень любит поруководить.

Так, мне явно надо закрыть рот и прекратить напоминать ей о том, о чем ей ни к чему помнить.

— Подумаешь, поруководить он любит! Да одинокий он у вас, вот и все. Не переживай, я найду ему хорошую девушку.

— О, я не переживаю, поверь. Его одиночество заботит меня меньше всего на свете. Ладно, тетушка, мне и правда пора.

— Ну как скажешь. Раз уж ты со мной не идешь, то я могу сходить в гале… — И она обрывает себя, будто испугавшись проговориться.

Вдруг она начинает что-то искать в недрах своей чудовищной сумки цвета лайма. Да, той самой, где хранит фотографии будущих женихов и невест. Я уже готова спросить, о какой именно «гале» идет речь, но тут мой телефон подает сигнал о получении трех электронных писем. Все три пришли от нашего нового стажера и нервно взывали: «ПОМОГИТЕ!!!»

— Все, тетушка, мне надо бежать! Пока!

Я бросаюсь к входу в здание, оставив тетушку в машине наедине с ее секретами.

Расставшись с Шейлой Бу, почти весь остаток дня я разгребаю живописный завал, организованный нашим смазливым практикантом Партом. От него требовалось всего лишь перенести данные исследования из одной программы в другую, в которой удобнее анализировать и группировать, потому что она составлена наподобие экселевской таблицы. И что, по-вашему, он выкинул после многочасового обучения, которое я с ним провела на прошлой неделе? Да ничего особенного, просто ввел не те цифры в четыреста граф, где должны указываться ответы участников опроса. Вы спросите почему? А потому, что слушал в своем телефоне радио Мирчи, где транслировались «Песни Дождя» с «Чай&Пакорас». Да, это реальное название, и нет, о чае там даже не упоминают.

Крошка Парт умолял меня не говорить об этом досадном недоразумении мистеру Арнаву. Его родители — друзья семьи нашего босса, и когда я сказала парню, что мистер Арнав уехал на встречу с клиентом, Парт чуть не свалился от облегчения. Так что я сама ввела все данные, на что у меня ушло целых пять часов с перерывом на торопливое заглатывание обеда из столовой, и отправила паршивца домой, снабдив «Кит-Катом» из личного запаса. Кстати, на моей полке появилась новая коробка. Опять. А раз я ее не покупала, мне придется зайти в кадровую службу и уточнить, почему они продолжают пополнять мои запасы. Неужели таким образом меня поощряют за результаты успешного опроса о качестве аккумуляторов для смартфонов?

Из-за невнимательности Парта я все еще не переоделась для встречи, которая начнется уже через час. Судя по всему, я появлюсь там одной из последних.

Я врываюсь в туалетную кабинку, срываю с себя офисную одежду и надеваю голубое платье с розовыми спиралями. Так, теперь прическа: распустить волосы. Макияж: напудрить лицо, нанести вишневую помаду и черную подводку для глаз. Черт, одна стрелка вышла толще другой! Смывать ее времени нет, так что пришлось сделать и первую стрелку толще. Хмм. Из-за этих черных стрелок я выгляжу распутно. В смысле знойно. Какое счастье, что в офисе уже никого не осталось!

Выскочив из кабинки и на бегу поправляя маленькую бежевую сумочку, я вылетаю в коридор и прямым ходом врезаюсь в мистера Арнава.

— Простите. Я не видел… — И тут он поднимает глаза от своего телефона и замирает на месте. — У вас праздник… Зоя? — Босс всегда замолкает перед тем, как произнести мое имя. Вот зачем он так делает?

Черт побери эти стрелки!

— Да, что-то вроде… — Я нервно разглаживаю платье на талии, чтобы оно не так обтягивало мой живот, и пытаюсь прижать к голове кудри, лихо взвившиеся за ушами.

— У меня встреча выпускников.

— Тогда это настоящий праздник, а не «что-то вроде».

— Ну, вы же знаете, как проходят такие встречи.

— Мой отец был военным, и мы много переезжали. — Его взгляд, обычно прямой, сейчас устремлен мне за спину, на пустой стол администратора в ярко освещенном фойе. — Я никогда не задерживался в школах так долго, чтобы потом ходить на встречи выпускников.

Его глаза померкли, как падающие звезды на излете пути.

Жалкое «надо же» — единственное, что у меня находится в ответ.

У меня было совершенно другое детство, которое я провела в одном и том же месте, с одними и теми же школьными друзьями, с друзьями их друзей. Вся моя детская география умещается в двухкилометровом радиусе.

Перед моими глазами пробегает вереница серых образов, воплощающих одиночество. Вот худой кудрявый подросток в одиночестве сидит на скамейке в столовой и обедает. Скорее всего, куриными котлетками, потому что в старых рекламных роликах обычно показывали, как дети едят именно куриные котлетки с кетчупом. Он смотрит, как одноклассники разбились по группам, смеются, болтают и угощают друг друга своими обедами, и его янтарные глаза полны грусти. Да, я знаю, это клише и лишний драматизм, но мне все равно его жаль. Шейла Бу права, он действительно одинок. Она порой бывает пугающе чуткой.

— А вы не хотите… э…

Молчи. Больше ни слова!

— Вы не хотели бы… пойти со мной на встречу моих школьных друзей?

О боже, остановите меня кто-нибудь!

— Я собиралась зайти туда на пару часов, а потом отправиться домой.

Его пронзительный взгляд молнией возвращается ко мне. Да какого черта у него всегда такое непроницаемое лицо?! Я ведь так и не понимаю, злится ли он сейчас из-за моего предложения или остался к нему равнодушен. В коридоре повисла тишина, не прерываемая ни обычным треском потолочного светильника, ни грохотом дверей лифта, ни гомоном в фойе.

— Не бойтесь, вас там не съедят! — нервно засмеялась я, не в силах терпеть эту паузу.

Черт побери, Зоя, тебе бы лучше заткнуться! Какого лешего ты продолжаешь уговаривать босса пойти с тобой на вечеринку, если он не проявил к этому ни малейшего интереса?

— Спасибо. Очень… мило с вашей стороны.

Теперь он выглядит так, словно готов расплакаться или его вот-вот вырвет. Прекрасно. Я хочу сказать, что хорошо, что на его лице появились хоть какие-то эмоции. Теперь я хотя бы примерно представляю, что он может чувствовать. Нет, на самом деле ничего я не представляю. Я так и не поняла: он расстроился или обрадовался моему приглашению?

— Мне сейчас стоит пойти домой. Голова просто раскалывается. Этот дождь мне никогда не шел на пользу.

Вот как. Значит, не рад и не расстроен. Ему безразлично. Я же его не на свидание приглашала! Мне просто стало его жалко, так что этот отказ меня не обидел. Какие обиды, я же от него ничего не ждала! В любом случае между нами возможны только чисто деловые отношения.

Его рука уже лежит на блестящей ручке двери кабинета, словно он торопится сбежать от меня. Он щурится и так трет второй рукой висок, что странно, как его бровь остается на месте. Ладно, допускаю, что у него действительно болит голова. Человек, разговаривающий только в случае крайней необходимости, не может не обзавестись головной болью в конце целого дня переговоров с клиентами.

— Хорошо, — легко отвечаю я, справляясь с собой. — Мне пора.

Странно, почему у меня ощущение, будто меня отвергли? На языке опасной тяжестью повисли слова: «Ну и иди к черту». Но на этот раз я не дала себе ляпнуть лишнего.

— Я заехал только за кое-какими документами. До завтра. — Он уже поворачивается, чтобы войти в кабинет, как вдруг останавливается и снова смотрит на меня. — И спасибо… Зоя. За приглашение.

Вот! И снова пауза перед моим именем, как будто ему непросто его произнести. Может, это ему со мной не просто. Или странно и смешно видеть меня в обтягивающем платье и со стрелками. Я всегда нервничаю, когда надеваю платье. Мне кажется, что все смотрят на мой выпирающий живот и в душе смеются над толстухой с жирными ногами. Ну да, да, я знаю, это называется проецированием своих мыслей на других, но тем не менее…

— Эээ, да, конечно. До встречи.

На самом деле хорошо, что он не согласился пойти со мной. Даже не понимаю, что на меня нашло и зачем я вообще ему это предложила. Представьте, как вы появляетесь на встрече выпускников под ручку с собственным боссом. Допустим, он не писаный красавчик, но расслабленный узел галстука, закатанные рукава офисной рубашки, худощавое телосложение и серьезный вид — уже достаточная комбинация, чтобы резко повысить уровень эстрогена среди собравшихся.

Пиху и Аиша и так все время просят меня прислать его фотографии в нашей девчачьей группе в «Ватсапе». Особенно им нравится его уставшее официальное лицо. Серьезно, достаточно было сделать это один раз! Разумеется, я вырезаю его снимки из общих фото, не хватало еще втайне фотографировать собственного босса! С тех пор начали происходить очень странные вещи. Пиху даже однажды спросила, нет ли у меня его снимков, сделанных в разных ракурсах. Нет, ну вы представляете?! Так что я очень рада, что он отправился домой.

Тем временем мистер Арнав исчезает в недрах своего кабинета, все еще ярко освещенного, а я иду по темному коридору к дверям лифта.

Итак, пережив одну поездку на электричке и три странных спазма в животе, я добираюсь до актового зала, в котором проходит Вторая Пятилетняя встреча выпускников школы Святой Терезы. Сама школа стояла вплотную между церковью Святой Терезы и храмом Молитвенного сообщества Вишну.

Шум от этого сборища можно было услышать за милю от дверей. В динамиках грохотали NSYNC, Бейонсе, Леди Гага и Бритни Спирс. А еще там были болливудские хиты последних двадцати лет, жирные острые угощения, цветомузыка, дешевая выпивка и сомнительной работоспособности кондиционер, который выключался каждые двадцать минут, чтобы сэкономить электроэнергию.

Почти сразу же ко мне подошел мой кузен Каран, неся в руках два пластиковых стакана с его любимым напитком: ромом с колой.

Справка по родне из Пенджаба-101: если кто-либо из ваших кузенов по чистой случайности живет неподалеку, то можете быть уверены, что окажетесь с ним в одной школе. Родители сгоняют вас в одно место, как пастухи скот в один загон, чтобы дети «могли присматривать друг за другом». Прикладное значение: ни одна ваша проделка не останется без свидетелей, и все обязательно будет доложено по сарафанному радио, потому что «дети ничего не должны скрывать от своей мамочки», особенно если речь идет о ком-то другом.

В некоторых случаях информация от мамочки передается школьной администрации. В моем случае самой внимательной парой «приглядывающих» за мной глаз обладала кузина Таня, а не Каран. Надеюсь, ее сегодня не будет поблизости.

— Привет! — Каран сжимает меня в быстром костлявом объятии.

Его волосы, как всегда, на два дюйма длиннее того, что считается приличным для взрослого мужчины. Он явно не старался придать себе презентабельный вид ради этой встречи и пришел в привычных джинсах и черной футболке.

— Значит, ищешь работу в Нью-Йорке? Это точно можно добавить тридцать вторым номером в наш список. А давай изменим пароль на «ОсвобождениеОтТанкаРазрушителя»?

Ну да, я написала ему, что подаю заявления о приеме на работу. На самом деле я написала об этом ему, Пиху и Аише. Аиша мне не ответила, Пиху отправила миллион сердечек, а Каран отметился эмоджи с поднятым большим пальцем.

— Да, в Нью-Йорке. Когда я увидела, как вокруг Барата Гупта появилась аура настоящего приключения, мне стало понятно, как сильно я сама хотела… — У меня до сих пор внутри все сжимается, стоит заговорить на эту тему.

— Вырваться из своей жизни радиусом в два километра? — договаривает кузен, потягивая ром с колой.

Он хорошо это понимает, как и все мы. Семья — прекрасное место, в надежные объятия которого хочется возвращаться, но только в том случае, если из них удается вырваться.

— Да. Я вернулась домой и подала заявления в три разные компании. Просто чтобы доказать себе, что могу этого добиться.

Оказывается, во мне поселилась глухая ноющая боль, которая никак не уймется. Может, поэтому я в последнее время постоянно уставшая?

— Эй, диджей? Поставь что-нибудь не средневековое! — кричит обладатель уже заплетающегося языка из толпы, которая пытается танцевать под «Желтую подводную лодку». Со стороны танцоры напоминают калек-акробатов с разболтанными суставами, раскачивающихся под инопланетные ритмы.

— Слушай, не буду тебя обманывать… — Каран прислоняется к белой стене и в гаснущем свете делает еще один глоток.

Его голос тонет в грохоте музыки, поэтому мне приходится наклониться к нему совсем близко, чтобы расслышать, что он говорит.

— Попасть в Америку не так просто, иначе туда съехался бы весь мир. Виза стоит денег, да и самое ее получение — настоящая рулетка. Американское консульство чаще отказывает в визах, чем выдает их. Да еще для того, чтобы подать заявление на визу, нужно собрать кучу документов.

— Ну и ладно. Значит, я не получу визу и не поеду в Америку. Но я хотя бы попытаюсь ее получить. Сама.

Теперь я жалею, что музыка не проглотила слова Карана. Неужели никто из моей семьи не способен меня подержать? Хотя бы немного! Хотя бы те, кто примерно моего возраста. Может, мне и правда стоит завязывать со всей этой идеей.

Каран замечает разочарование на моем лице и крепко, по-братски меня обнимает.

— Я просто не хочу, чтобы тебе потом было больно из-за напрасных надежд, Зи.

— Мне не будет больно.

Я отвечаю на его объятия и на мгновение оттаиваю от его костлявой теплой заботы.

Вы, наверное, задаетесь вопросом: зачем было подавать все эти заявления, если мое будущее уже определено? Несмотря на всю эту пропаганду феминизма, модернизма и прочих других «измов», большинство девушек все равно выбирают традиционные ориентиры: образование, работа, брак и дети. И именно в указанном порядке, одобренном родителями и обществом.

Действительно ли у нас есть выбор? А потом перед вами вдруг приоткрываются ворота в другой, новый мир, и после того, как вы в них заглядываете, внутри вас появляется нечто, не позволяющее забыть увиденное. Вы даже не замечаете, как начинаете тянуться ему навстречу, не в состоянии остановиться, запретить себе снова коснуться этого чуда хотя бы кончиками пальцев, хотя бы на мгновение. Вот чем было для меня телефонное собеседование с «ПНР Глобал».

Голос с раскатистым американским «ррр» интересовался, что я в своей старой доброй Индии думаю об их бизнесе. Я знаю, что это был выстрел вслепую, и не питаю особых надежд на два последующих интервью, назначенных на следующую неделю. Но как я могу не стремиться к этой мечте, пусть нереальной? Даже это стремление уже стало для меня приключением.

Каран выдергивает меня из размышлений, оттолкнувшись от стены и разлив при этом свой напиток.

— Ладно, пойду к народу, поделюсь с ним своей любовью! — Он машет рукой, словно рассеивая любовь в воздухе, и направляется к высокой девушке в черном мини-платье, которая не сводила с него глаз последние пять минут.

В зале снова гаснет свет, когда диджей, сын нашего школьного дворника, большой любитель старых рок-баллад, переключается с «Битлз» на «Бэкстрит Бойз». Звучит песня «Пока ты меня любишь», прекрасный повод для пьяных объятий с такими же пьяными бывшими возлюбленными, которому не смогла противиться большая часть зала. Я бы тоже не смогла, если бы у меня имелся бывший. Ну или если бы мистер Арнав пришел со мной. Да уймись же ты, Зоя! Мало тебе, что ты поставила его в неловкое положение этим своим приглашением?!

Торча у стены, где меня оставил Каран, я озираюсь по сторонам. Выпускники прогуливаются по залу, держа в руках пластиковые стаканчики. Они похожи на кур на птицефабриках, раскормленных алкогольными фантазиями, со связанными лапами, уже приготовленных для забоя на алтаре статуса, состоятельности и брака.

Начинаем обратный отсчет: три, два, один…

— Зоя, как поживаешь?

Вопрос задан Амаей Банерджи, решившей прислониться к стене рядом со мной. Когда-то она была отличницей, а теперь просто сногсшибательна в узких джинсах, расшитом пайетками топе и с прической кинозвезды. Какое счастье, что я надела платье и немного подкрасилась, потому что в своих брюках хаки, красной блузе и с лицом человека, уставшего к концу недели, я бы уже сгорела со стыда.

Сам по себе вопрос можно было бы счесть нейтральным и выражающим всего лишь вежливый интерес. Именно с него начинается большинство светских бесед. Вот только встречи выпускников не бывают нейтральными: это настоящее поле боя, с ловушками и капканами. И этот вопрос, заданный цветущей двадцатисемилетней женой и матерью двадцатишестилетней старой деве, — не исключение. Он — настоящая приманка, сигнал к охоте, на который остальные участники слетаются, как пчелы на мед или мухи на запах падали.

Амая была не только отличницей — статус, за который боролись лучшие ученики класса, — но и теннисисткой, знаменитой на всю страну. К тому же всегда обладала идеальной кожей. Я хорошо помню, что в школе старалась держаться от нее подальше. Кто же захочет в пятнадцатилетием возрасте привлекать внимание к себе тем, что воплощает собой противоположность идеала? Не стройная, не отличница, не вправе похвастаться персиковой кожей…

Кто захочет привлечь внимание к своим недостаткам?

Не будем также забывать, что прямо перед государственными экзаменами она вышла замуж за текстильного магната и у нее уже есть шестимесячный сын. А сейчас милая выпуклость ее живота намекает на приближение нового прибавления в семействе.

— Чем занимаешься, Зоя? — Мисс Совершенство все еще ждет ответа.

— Работаю в «Квест Ваерлесс», они делают сотовые телефоны. Да, на том же месте. На мне почти полностью лежит управление отделом по рыночным исследованиям.

— О, замечательно! Как мне нравится слушать об успехах выпускников нашей школы! — Амая раздраженно потирает свой живот. — Ой, мне надо присесть. Никто не предупреждал, что во время беременности так быстро устаешь. А чем занимается твой муж? — переходит она к следующему вопросу, потягивая ананасовый сок из белого стаканчика.

Ну разумеется, в таком возрасте быть не замужем просто немыслимо. Блики от огромного бриллианта слепят меня, как свет маяка над штормовым морем.

— Ну, я все еще в поиске.

— Но… ты же вроде давно уже ищешь? — выдает она и тут же смущается от собственной бестактности.

Да, уже целых два с половиной месяца, вот только как она об этом узнала? Ну да, конечно! От кузины Тани, любительницы дизайнерской одежды и обладательницы двадцатидвухдюймовой талии. Смотри выше пояснения о «присмотре» друг за дружкой. А вот и сама Таня шествует к нам в окружении свиты, которая старается подражать ей во всем. Они все наряжены в узкие джинсы и топы с пайетками, словно пародируют «Дрянных девчонок», и держат свои пластиковые стаканчики так, будто это флейты с шампанским. Никогда не видела лучшего соответствия между фильмом и реальными людьми.

— Держу пари, что платье с распродажи, — цедит Таня, наклоняясь надо мной. — Надеюсь, оно хорошо тянется.

— Хорошо, не переживай.

Подождите, у нее что, синий маникюр? У Тани?! Которой мать никогда не позволяла пользоваться лаком темнее нежно-розового, говоря, что «ногти на руках леди должны быть идеальными»? И теперь у нее почти черные когти, как у чудаи, ведьмы?!

— Что это? — Я хватаю Таню за руку и протягиваю к другим, чтобы они тоже посмотрели. — Как тебя мама выпустила из дома с черными ногтями?

Ну да, так себе ответ на ее выпад, но я плохо соображаю, когда злюсь. Таня настораживается и сжимает пальцы, то ли чтобы спрятать ногти, то ли чтобы отвесить мне оплеуху. Потом она одумывается, раскрывает ладонь и любуется маникюром.

— Это? Просто эксперименты с… образом. То, что тебе точно недоступно.

— Таня, присоединяйся. Мы тут беседуем о мужьях, — говорит Амая.

— Правда? Я недавно встречалась с идеальным мужчиной. Красавец. И богач. Такой крепкий. Вы скоро услышите объявление о нашей помолвке. — И она смотрит на меня, словно на старьевщика, от которого стоит держаться подальше. — Это произойдет намного раньше, чем ты найдешь бедолагу, который согласится взять тебя в жены.

Я не говорила, как сильно мне иногда хочется отхлестать ее по нарумяненным щекам?

Таня разом проглатывает содержимое своего стаканчика. И уходит прочь, излучая самодовольство и уверенность. Она направляется к Фардину, своему давнему бывшему бойфренду. Ее свита решает ей не мешать и растворяется в толпе танцующих. Я размышляю о том, что реплики об «идеальном мужчине» адресовались исключительно мне одной. Наверняка он такой же, как она: самодовольный, натужно модный и злой. Так ей и надо.

Тем временем Амая продолжает засыпать меня вопросами.

— Зоя, мы же старые подруги, ты же знаешь, что я желаю тебе только добра. — Она наклоняется поближе, кладя свою наманикюренную ручку на мою руку. Какое счастье, что я сходила на восковую депиляцию. — Поделись. Что у тебя за проблема, если ты за все это время так никого и не нашла? Если ее вовремя распознать, то можно ведь все исправить!

На таких встречах должны раздавать валиум.

В разговор вливается разношерстная компания приятельниц, и меня окутывает сложный аромат, замешанный на калейдоскопе цветочных запахов и виски.

— О, Амая, поздравляем! Посмотрите на нее!

— Когда ты узнала?

— Когда у меня была задержка на две недели. Когда у вас задержка, какая мысль приходит на ум первой? — смеется Амая, поглаживая живот.

Задержка?

И тут сквозь ром с колой в моей голове начинает проявляться какая-то мысль, проталкиваясь сквозь мечты о Нью-Йорке, происки Сатурна и Шейлы Бу, странные боли в животе. Я покрываюсь холодным потом, судорожно листая календарь на телефоне. Последний раз у меня были месячные…

Темный зал начинает вращаться перед глазами. Селин Дион поет с такой тоской, словно решается вопрос ее жизни и смерти.

— Я так уставала на первом триместре! Все время не было сил! И есть ничего не могла. — Амая продолжает держать тонкую руку на округлившемся животе. — Я так люблю рыбу, но мне было достаточно о ней только подумать, чтобы тут же броситься к унитазу!

И девушки смеются, будто объединены в единое беременное сознание.

Полная дыма спальня. Небритый наркоман. Усталость. Рыба. Нью-Йорк.

Задержка в две недели.

Нет. Этого не может быть. НЕТ!

На негнущихся ногах я отхожу в сторону и бросаюсь бежать.

К счастью, Таня и Каран заняты болтовней с друзьями в дальнем темном углу актового зала.

Не знаю, как мне удалось вырваться с этой проклятой встречи выпускников без сопровождения сплетниц-подружек. Я нырнула в милостивый смог и сырость улицы.

Пожалуйста! Скажите мне, что все это — кошмарный сон!

Я пыталась дозвониться до Амана, но все время попадала на автоответчик. Одному богу известно, в какой части Европы он мог сейчас развлекаться и как долго его здесь еще не будет. Можно подумать, он кинулся бы мне на помощь, если бы был рядом. Да он просто бросил бы что-то вроде «Разбирайся сама» с этой своей мерзкой улыбочкой и повесил бы трубку, чтобы раскурить очередной косячок. Можно подумать, это я во всем виновата. Засранец.

Так, дыши. Ты должна дышать. Еще не все потеряно.

Пока.

Нет!

Нет, этого не может быть. Я не беременна. Нет. Даже не думай об этом слове. Не думай. Нет. Все не так.

Мимо машин, пешеходов и лоточников проносится полицейский джип, вовсю завывая сиреной. Но этот звук не идет ни в какое сравнение с воем у меня в голове.

Так, а теперь соберись и думай. У задержки может быть множество причин, правильно? Анемия? Малокровие? Гормональный сбой? Бывает же так, что падает уровень каких-то конкретных гормонов? ВЕДЬ БЫВАЕТ?

Перед глазами вспыхивает образ волосатого Пандита Вермы, произносящего: «В жизни грядут грандиозные перемены!»

Что же я наделала!

Я зажмуриваюсь и изо всех сих желаю, чтобы моя матка оказалась пустой. Черт, до этого момента я никогда не пользовалась словом «матка». Зачем? Я еще не замужем, и эти темы еще не приняли для меня вселенского масштаба. В панике я забыла о необходимости втягивать живот, и теперь, когда я о нем вспомнила, его мышцы показались такими чужими и непослушными, что я почти поверила, будто… Нет! Пожалуйста! Бог, Вселенная, кто угодно, где бы вы ни были, я готова на всё. Готова поститься сорок восемь суббот вместо двадцати четырех, ходить босиком в далекие храмы, зажигать свечи в форме матки в каждом бомбейском храме и поститься в праздники! Только пусть я окажусь небеременной!

— Простите? У вас всё в порядке? Девушка в красной курте!

Вокруг меня под жестким светом желтых уличных фонарей собираются несколько сорокалетних пар. Они явно прогуливаются после ужина.

— Эээ… да, всё в порядке.

Я так долго стояла на месте, что над моей головой стали кружиться ожившие после дождя мухи. Некоторые даже присели на меня, словно я статуя. Пускай, мне нет до них дела.

Эти люди мне явно не поверили и обмениваются напряженными взглядами.

— Вы стоите под этим фонарем уже десять минут, — говорит один из мужчин. От него одуряюще пахнет дезодорантом, и меня тянет выплеснуть из себя торопливо проглоченную за обедом курицу прямо в лужу у него под ногами.

— Вам помочь перейти улицу?

Да, и уйти как можно дальше от вас.

Суровая женщина с шикарной стрижкой боб одергивает его и оттаскивает от меня. Явно жена. Поводив перед моим лицом рукой, она заявляет:

— Ну, слепой она не кажется.

Вторая женщина, с обвисшим лицом, проталкивается вперед:

— Проверьте, может, ее загипнотизировали?!

— Что за глупости! Какой гипноз?

— Дорогой, кто знает? Я читала в газете, что молодых девушек часто гипнотизируют и воруют…

Женщина с широко распахнутыми глазами подходит поближе и начинает щелкать пальцами перед моим лицом.

Вдруг я действительно попала под действие гипноза и кто-нибудь сможет выдернуть меня из этого состояния?

— Хочешь, мы отвезем тебя в больницу? — Третья женщина подталкивает своего смуглого мужа, и тот громко свистит, подзывая рикшу.

Резкий свист выдергивает меня из оторопи.

— О нет, нет, со мной всё в порядке. Кажется, у меня… эээ… а тут есть поблизости аптека?

— Ах да, конечно! — И они все разом расслабляются.

«Значит, дело в том самом времени месяца», — кивают они друг другу, радуясь, что я не произнесла вслух слово «месячные». Мужчины вдруг заинтересовались развалинами старого здания позади них, а женщины понизили голоса, как будто разговоры нормальным голосом могли привлечь к ним внимание полиции.

Интересно, что бы случилось, скажи я им, что у меня задержка? И что я не замужем? Да им тогда пришлось бы признать существование секса до брака! Всему обществу пришлось бы официально признать секс до брака, и куда бы нас это привело? Как бы отнеслись эти милые люди ко мне, такой распущенной? Опозоренной! Остались бы они такими же заботливыми?

Женщины общими усилиями усаживают меня в коляску рикши, но делают это с некоторой отстраненностью, граничащей с неприязнью, словно боясь от меня заразиться.

— Бэйа,[23] езжай на Хар Джимхана, там есть хорошая аптека.

Хар Джимхана? Это слишком близко к моей школе, дому, тетушке Бу и вообще ко всему в моей жизни. Внутри пресловутого двухкилометрового радиуса все торговцы знают мою семью.

— Бэйа, поехали в Бандру, — шепчу я рикше, и тот срывается с места, разрезая густой влажный воздух, клубящийся вокруг фонарей.

Бандра далеко, а значит, там безопасно. Если хотя бы намек на то, что сейчас происходит, дойдет до кого-нибудь из наших знакомых, случится настоящая катастрофа. Не замужем и беременна — это верх женской распущенности для Индии. Матери запретят своим дочерям попадаться мне на глаза, чтобы те не испачкались о мою порочность. И я могу забыть о браке, особенно о договорном.

Правило договорных браков № 2: невеста должна быть чиста и непорочна, каким бы распущенным ни был жених. То есть иметь как можно меньше бойфрендов и не упоминаться в сомнительных историях. Самый желанный вариант для драгоценного сына — невеста-девственница, у которой вообще не было бойфрендов. Что?! Забеременела вне брака и сделала аборт? Боже упаси, да кому в голову придет осквернять семью подобной мерзостью?!

С работы меня, конечно, не уволят, от этого защищает закон. Вот только в офисах работают те же самые люди, что и повсюду, и они найдут способ оттеснить меня в сторонку. Если всплывет эта история, то родители, да и все прочие родственники очень долго не смогут показываться в обществе. В голове крутятся проклятия из индийских фильмов пятидесятых:

«Калмочи![24] Ты обесчестила нас! Лучше бы ты умерла!»

Ну и тому подобное. В общем, вы улавливаете настрой? Я стану той самой девушкой, грехи которой запомнятся навеки. Тем-Кого-Нельзя-Называть.

Я стану Волдемортом.

О боже.

О боже.

Дребезжащий рикша слишком быстро доезжает до Бандры и останавливается. Ну и где эти бомбейские пробки, когда они так нужны? Вон же она, широкая белая вывеска «Счастливая аптека, открыто 24 часа!» с красным крестом. Как раз между ювелирным магазином, в котором словно взорвалось солнце, и табачной лавкой.

О да, мне сейчас понадобится вся удача, до которой я смогу дотянуться.

Внутри аптеки тихо, сюда не доносятся гул машин и гудки сигналов. Тихое гудение кондиционера вызывает едва ли не благоговение.

— О, здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте! Чем могу вам помочь, юная леди? — Из задней комнаты появляется жизнерадостный пожилой аптекарь.

У него такое морщинистое лицо, будто он слишком долго стоял под душем.

— Эээ… мне нужно… эээ…

Острый запах лекарств вызывает у меня тошноту. Последнее время меня тошнит практически от всего!

— Да?

— …Нужно…

— Да-а-а-а? — Аптекарь говорит со мной так, словно мне пять лет и мы с ним играем в ужасно увлекательную игру, которая обязательно должна закончиться восклицанием «Молодец!» и конфеткой.

— …Нужен… бенадрил!

Да ладно вам, это в самом деле не так просто!

— Конечно! И вам, наверное, нужны… эээ… женские товары? У нас есть любые производители: «Котекс», «Стейфри», «Кэфри», «Виспер»… — Он перечисляет производителей, словно читает особое меню в ресторане.

Интересно, фармацевты определяют предменструальный синдром по лицу или просто предлагают прокладки каждой женщине, которая входит в их аптеку?

Он ждет ответа, поправляя ряды баночек, коробок с таблетками и тальком.

Итак, из-за своей трусости я обзавелась шестью упаковками парацетамола, тремя бутылочками бенадрила, двумя упаковками детской присыпки и гигантской пачкой прокладок «Котекс» супер-макси, которых вполне может хватить до менопаузы. Ах да, спросить тест на беременность я так и не отважилась.

Ну же, Зоя, давай! Сейчас все решает время!

Я с усилием потерла глаза. Что это была за реприза, которую показывали по телевидению? Ну, та, с кокетливыми женщинами, веселыми мужчинами?..

— Вы, дети, последнее время все такие усталые! — Аптекарь одним длинным глотком допивает свой чай, опускает взгляд на тяжелую сумку, в которой я ношу ноутбук, и морщится. — Эти современные компании высасывают из вас все силы до капли. Ну да ничего, — говорит он нараспев. — Я добавлю вам упаковочку витамина С. Бесплатно. Главное — найти баланс между работой и жизнью. Помните, что мы живем именно сегодня!

Вот это да! Перебравший кофеина продавец учит меня жизни.

Нет уж, дядюшка, спасибо, но учителей мне сейчас и без вас хватает.

Вспомнила! Тест называется «Ай кэн»! Он для домашнего использования. И почему его название напоминает продукцию компании «Эппл»? И вообще, какой идиот назвал его «Ай кэн», «Я могу», если надо было «Я уже смог»?

— А еще мне нужно…

— Не бойтесь спрашивать, дитя. Страх — это иллюзия.

О боже.

— Можно мне… эээ… «Ай кэн», тест на беременность? Две штуки, пожалуйста?

— А! Да, конечно. Так, так! Мои поздравления, юная леди! — Он засиял улыбкой и вытянул шею, пытаясь заглянуть мне за спину. — Вас разве никто не сопровождает? Мать, свекровь или муж?

— Он… они… сейчас подойдут.

Разговорчивый аптекарь подозрительно насупливается.

— Хм, ну хорошо.

Его голос тут же становится невыразительным, а брови почти сходятся на переносице. Он даже делает два шага в сторону от стеклянной перегородки, которая нас разделяет, словно боясь заразить своих знакомых женщин страшными микробами моего распутства.

В аптеку внезапно врывается новый порыв теплого воздуха, заставляя меня покрыться мурашками. Я чувствую, как кто-то появился за моей спиной.

— Можно мне две упаковки аспирина, пожалуйста? — Невыносимо знакомый бархатный голос заполняет всю маленькую тихую аптеку.

Что вы знаете о невезении? Человеком за моей спиной оказывается мой босс, мистер Арнав.

Подо мной разверзается ад.

Зато с лица фармацевта тут же исчезает хмурое выражение, и перед нами снова благодушный разговорчивый дядюшка. Легкость, с которой он меняет свои личины, даже пугает. Как, скажите, как я могла забыть о том, что в этом районе живет мой начальник?!

— Конечно, сэр. Два аспирина, сию минуту! — выдает аптекарь перед тем, как удалиться в кладовую. — Я рад, что вы подошли. Не стоило отправлять свою жену сюда в полном одиночестве. Учитывая ее положение.

В аптеке повисла могильная тишина, если не считать мерного гудения кондиционера.

— Как-то рано закончилась ваша встреча, Зоя.

У меня пропал голос. Я не могу дышать. Я умерла.

— Да… здравствуйте, — выдавливаю я.

Духа не хватает обернуться и посмотреть ему в глаза, поэтому я продолжаю шарить взглядом по нашему перевозбужденному философу-фармацевту.

— У вас… все в порядке? — Мистер Арнав подходит ко мне и останавливается рядом.

Нет, идиот, аптекарь считает, что мы женаты, а еще я беременна. От тебя.

— Бывало и лучше.

Он массирует лоб, крепко смыкая веки. Выходит, у него все еще болит голова.

— Скорее бы уже выходные.

У этого человека недельная квота на общение в триста слов, конечно, у него болит голова! У меня появляется безумная мысль: может, ему нужно, чтобы его обняли? Или это нужно мне?

Вот это ты хорошо придумала, Зоя. Так тебе нужно, чтобы тебя обнял твой босс?

Дракон Арнав не обнимается, так что не позволяй этим теплым глазам себя обмануть.

Может быть, у него так болит голова, что он сейчас заберет свой аспирин и исчезнет? У дверей ждет рикша, мой босс не захочет платить ему дополнительные двадцать рупий за ожидание.

Может быть, кто-то добавил в накладную лишний ноль, и клиент теперь готов оторвать ему голову, и мистер Арнав дорожит каждой минутой.

Может быть, он не расслышал, что только что сказал этот аптекарь.

Надежда умирает последней.

— А… этот фармацевт решил, что я ваш… что мы?

— Вот, сэр, держите. — Старый дядюшка аптекарь вышел из своей подсобки. — Ваш аспирин. С вас семьсот рупий.

— Семьсот? За два аспирина? — У мистера Арнава распахиваются глаза, и в голосе отчетливо слышно недоумение. — С чем он у вас, с кокаином?

— Нет, нет, сэр, мы не торгуем кок… такими вещами. — Аптекарь застывает от возмущения. — Мы уважаемое заведение. — Он выхватывает калькулятор, кладет его на стеклянный стол и снова хмурит брови. — Так, посмотрим. Аспирин, шесть упаковок кроцина, три бенадрила, две упаковки присыпки, два теста на бе…

Только не это!

— Дядюшка! — взвизгиваю я. — Я заплачу сама.

Я с такой силой вцепляюсь в край прилавка, что у меня белеют пальцы. Если бы я не держалась, то метнулась бы отсюда как заяц.

— Ох уж эти современные дети! Твои деньги, мои деньги! Ну ладно. Какая же вы славная пара! Только вот что же вы такие разные-то, по весу и по росту? А, я догадался. Должно быть, женились по любви, да?

Рука мистера Арнава замерла на лбу, так и не доделав массаж.

— Дядюшка, наличными или картой? — Мой голос почему-то звучит на такой высокой ноте, что я удивляюсь, как все это стекло вокруг меня еще не пошло трещинами.

— Наличными, конечно, лучше. Ой, чуть не забыл, ваши тесты на беременность, миссис?..

Я едва не сказала «Баджадж», но тут земля застыла у меня под ногами. Или это внутри меня что-то взорвалось, оставив на своем месте зияющую пустоту. Жирную, черную, беременную пустоту.

У этой пустоты нет своего голоса, она не издает ни звука. Только где-то возле нее кто-то судорожно втянул в себя воздух.

Белые тесты на беременность невинно лежат на прилавке. Название «Ай кэн» горит на коробочках яркими красными буквами. Прежде чем я успеваю схватить их и сунуть в свою бежевую сумочку, аптекарь укладывает все покупки вместе с ними в один большой пакет. Вместе с чертовым аспирином.

Да будь оно все проклято!

На улице раздается резкий скрежет тормозов, и я вздрагиваю. Но столкновения не происходит. Пожалуйста, пусть это будет мне знаком!

— Ну что, вы уже нашли хорошего акушера? — вопрошает аптекарь с лучезарной улыбкой, будто речь идет о его собственном внуке. — Вы еще не знакомы с доктором Банерджи? Я слышал, что она — чудесный специалист. Вы даже не почувствуете родов, так она хороша! Вы давно уже стараетесь зачать?

Голос позади меня источает лед в чистейшем виде:

— Я и не знал, что мы… стараемся.

Ну вот и все. Мне конец.

Вот с какими заголовками выйдут завтрашние газеты:

Я не смею поднять глаз и посмотреть на него, всерьез опасаясь спонтанно загореться. А может, мне повезет и я вправду загорюсь? От его взгляда мне жжет шею. Что теперь подумает этот дядюшка аптекарь? Что я могу спать со своим мужем, но не смею на него смотреть?

— Пойдем… милая. Идем… домой.

Я судорожно вздыхаю.

— Да благословит вас господь! Надеюсь, у вас будет мальчик!

Город кипит, мимо пролетают машины, автобусы и мотоциклы, обгоняя друг друга, подрезая, борясь за каждую минуту на скользких мокрых дорогах. Сколько времени я простояла возле аптеки? Сколько мы простояли возле этой аптеки?

Прохожий сплевывает красную струю паана[25] на стену. Я успеваю от нее увернуться даже в своем заторможенном состоянии.

— Мне очень жаль, что вас втянули в эту ситуацию… Что аптекарь подумал, что мы…

Больше мне не выдавить из себя ни слова. Тело и разум просто отказались мне повиноваться.

— Бывает… наверное.

Нет, не бывает. Я это допустила из-за собственной глупости.

Мы продолжаем стоять на краю тротуара, дожидаясь, пока остановится поток беспрестанно гудящего транспорта и у нас появится десять секунд на переход. Сейчас девять часов вечера, но желающих перейти улицу столько же, сколько и в часы пик. Мистер Арнав стоит позади меня очень близко. Тепло, исходящее от его груди, щекочет мою спину, и мне никак не справиться с дрожью. На какое-то мгновение у меня появляется безумное желание прижаться к нему и зарыдать.

Как такое происходит с девушками, которые в принципе не отличаются распутством? Воспитанными в хороших, достойных семьях, где им уделяли достаточно внимания! Обычно в таких ситуациях винят плохих родителей, плохое воспитание и ненормальные семьи.

Нет, стоп. Так не пойдет. Это только моя проблема, и я должна с ней разобраться. Причем как можно скорее.

Как мне теперь поступить? Где сделать этот тест, будь он неладен? Что, если он… Нет, так нельзя думать. Результат получится отрицательным, я в этом уверена. Да, так и буду повторять, как советовала тетушка Шейла. Только положительные утверждения, вроде «Я стройная и красивая» или «Юви любит маму больше, чем жену».

Не беременна, не беременна.

Нет, я так не могу. А что, если тест окажется положительным?

Я иду и иду. Кажется, мистер Арнав идет то рядом со мной, то позади. Многолюдная центральная улица уже давно закончилась, теперь мы шагаем по какому-то тихому и темному переулку с припаркованными машинами и высокими зданиями, освещенные балконы которых разрезают по-вечернему темное небо. Кроны высоких делониксов накрывают проулок ветвями, как тентом. Зеленые листья вперемешку с оранжевыми цветами в желтом свете фонарей приобретают неестественные, призрачные оттенки. Подождите, неужели мой начальник только что дал денег евнухам в ярких сари, только чтобы они оставили нас в покое? О боже, евнухи подходят, лишь когда кто-то женится или ждет ребенка. Они прямо чуют беременность!

Так, я должна дышать медленно и ровно, как на занятиях йогой, куда мы ходили с мамой и папой. Встречая Новый год, мы решили проводить побольше времени семьей. Я вспомнила их улыбающиеся лица, и живот скрутило такой болью, что я чуть не скорчилась. Они этого не заслужили, ничего не сделали, чтобы на них обрушилось все то, что бывает в таких случаях: насмешки, осуждение, издевки. Я, их дочь, которой они должны были гордиться, покрою их головы позором.

Мне показалось, или мистер Арнав только что отогнал от нас парнишку, торговца лимонами, сказав, что у него дома их полно? Наверное, это только мои фантазии. Хотя я и правда ощутила какой-то цитрусовый запах, это мог быть шлейф специй из окна или мусор. Да кому есть дело до этих лимонов?! Клянусь всем существующим на этой чертовой планете, что, если тест окажется отрицательным, я никогда, НИКОГДА больше не сделаю ничего, что будет угрожать репутации семьи, и стану вести тихую добропорядочную жизнь, как меня учили. Я стану хорошей дочерью, лучшей дочерью во всем мире и сделаю все, что они мне скажут, не задав ни одного вопроса…

— Зоя, а вы отправили мне ту презентацию? Результаты опроса о качестве дизайна.

А?

Мой несчастный мозг со скрипом останавливается в разбитой колее. Каким-то немыслимым образом белый полиэтиленовый пакет из аптеки оказался в его руках вместе с моей маленькой сумочкой. Когда это произошло?

Презентация? Какая? Результаты тестирования продукции? Почему он хочет поговорить о какой-то дурацкой презентации? Он что, не слышал, как аптекарь спросил у него, как давно мы пытаемся завести ребенка? И как может мой начальник нести мою сумочку? У меня чуть не вырвался нервный смешок. Я заставляю себя его проглотить и задушить, чтобы он не вздумал снова проситься на волю.

Где это мы? Кажется, прошли мимо концертного зала. А куда делся тихий переулочек с делониксами? Группа артистов в костюмах топчется возле прилавка с чаем, стоящего прямо на берегу неспокойного, бурлящего моря. Море? Этот вопрос не нашел никакого отклика в моем затуманенном мозгу. Аптека точно находилась не возле моря. А концертный зал… Это, случайно, не «Ранг Шарада», драматический театр? Боже, это же Бандра Рекламейшн! Как мы умудрились добраться сюда, да еще пешком?

— Презентация, Зоя. Вы мне ее отправили?

— Я… да, наверное.

— Когда?

— Да, я вспомнила. Кажется, сегодня, в первой половине дня?

В первой половине дня. Как раз когда Шейла Бу прижимала мистера Арнава к стене в коридоре. А потом астролог провозгласил грандиозные перемены в моей жизни. Тогда жизнь была простой и понятной. Как же это давно было…

— Ах да. Барат Гупта подумал, что в вашем отчете что-то не так с цифрами. Не останавливайтесь, а то люди начинают злиться.

И тут в меня врезается усталая женщина в розово-сером шальвар-камизе, держащая одной рукой холщовую сумку с овощами, а другой — тяжелый кейс с ноутбуком. Она раздраженно вскрикивает и решительно направляется в открытые ворота соседнего четырехэтажного здания. Незнакомка явно возвращается домой с работы, чтобы приготовить очень поздний ужин. Неудивительно, что она так разозлилась. И я тоже. Волна ярости подавляет тошноту. Проклятый Барат Гупта, который вместо меня едет в Нью-Йорк, позволяет себе искать ошибки в моей презентации?! В моих цифрах?!

— Не так? — с трудом произношу я. — НЕ ТАК? Все у меня так! Я никогда, никогда не допускаю ошибок.

— Ну хорошо. Тогда я хотел бы выслушать ваши объяснения.

— Что, сейчас? Здесь? — Я чуть не добавила: «Ты что, с ума сошел? Ты что, не заметил, какая бомба лежит в том пакете, который ты так спокойно несешь в руке? Ты не слышишь, как она тикает?»

— Почему нет? Я здесь, вы тоже. Вполне подходящее время.

И он улыбается так, словно ничто в этом мире его не беспокоит. Вокруг янтарных глаз собираются маленькие морщинки.

Он не в себе? Неужели эта ситуация располагает его к таким улыбкам? И как так вышло, что мистер Хмурый Начальник именно сегодня решил переродиться в Милягу Парня?

Бери свой аспирин и проваливай!

— Я жду.

— У меня нет ошибок в цифрах, — повторяю я на тот случай, если он меня не расслышал.

Да как он смеет сомневаться в моей работе, будто я практикант Парт! Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Голос мой звучит на удивление спокойно и даже слегка отрешенно. Можно подумать, что я провожу презентацию для клиента и как раз готовилась отвечать на вопросы:

— Результаты опроса приведены в перекрестной таблице с учетом уровней дохода и образования, иначе их нельзя было бы считать показательными. Нам же не нужны раздутые голые цифры. Подобное даже могли бы классифицировать как подтасовку фактов.

Мистер Арнав неожиданно останавливается возле скрипучих ворот, ведущих к недавно окрашенному зданию. Его теплая рука ложится мне на поясницу и подталкивает в сторону тускло освещенного фойе.

Я вижу двери лифта, и меня охватывает паника:

— Зачем… Куда мы?..

— Ко мне домой. — Теперь его голос звучит мягким рокотом, а не начальственной сталью. — Вам нужно место, чтобы… сделать тест. Безопасное место.

Теплый, человечный голос. Так, Зоя, прекрати, тебе нельзя плакать. Только не сейчас.

Я не успеваю опомниться, как мы оказываемся в лифте, который несет нас в его квартиру. Навстречу моей судьбе. Нет, на самом деле мою судьбу определила квартира Амана. Ну что же, осталось недолго, всего пять минут, как написано на упаковке теста.

— Не волнуйтесь, там никого нет. Мой старый повар взял неделю отгулов, чтобы съездить в свою деревню.

Мистер Арнав ведет меня прямо в пустую квартиру без всяких предварительных церемоний.

— Хотите… есть? — спрашивает он, скорее для того, чтобы прервать напряженное молчание, чем из соображений гостеприимства. — Я могу заказать вегетарианский сэндвич из киоска внизу. С двойным сыром. — Он снова улыбается.

А теперь можно плакать?

— Я… нет, спасибо. Мне только надо…

Я откашливаюсь, чтобы не дать вырваться всхлипу. Вот бы это здание обвалилось и погребло меня под кучей битого кирпича и цемента!

Он кивает и показывает на откатную дверь в конце коридора, и я бросаюсь к ней так, словно это отъезжающий поезд, а мне жизненно необходимо сесть именно на него. Распутницам вроде меня не должно быть важно, где они оказываются, совершив свои распутные дела: в чужой спальне, туалете или тюремной камере. Я вхожу и оказываюсь в его спальне. Судя по всему, мне важно, где я оказалась. Даже в своем заторможенном состоянии я осознаю всю ненормальность происходящего.

Я в спальне своего босса. Черт побери, только бы об этом никто не узнал. Для сплетен и травли нужно совсем немного. А эта комната, которую я успеваю рассмотреть, несмотря на спешку, так шокирующе… нормальна. Со светло-голубыми стенами. Тут спокойно и, вопреки моим ожиданиям, вовсе не стерильно чисто. На старом кресле у окна лежит синяя пижама в клеточку, на вид очень мягкая и немного смятая. Мне думалось, что такой человек, как мистер Арнав, должен непременно спать в выглаженной пижаме. И не может иметь ничего общего со старыми креслами, но вот оно, полосатое, стоит в его спальне.

Я никогда не пыталась представить себе, как выглядит его спальня, ну разве исключительно из чистого любопытства. Теперь я здесь, в этой уютной комнате, среди теплого дерева и приятных глазу цветов.

А вот ванная оказывается почти идеально чистой. Упаковка теста на беременность сияет так ярко, что почти слепит глаза. Я запираю за собой дверь, и щелчок замка эхом раздается в тихой квартире. Я хочу на него шикнуть, но в моих легких не остается воздуха.

Настал момент истины. Я открываю коробочку.

Ну вот и всё.

Я сделала все то, что было сказано.

Теперь надо подождать пять минут.

Вадда сияппа.

Бабушкина присказка всплывает в памяти, как молитва. Меня ждет смерть. Или не смерть, но все равно что-то очень плохое.

Эти пять минут либо спасут, либо разрушат мою жизнь. Пора начинать обратный отсчет. Прошла одна минута.

Тик-так, тик-так. Зачем мистеру Арнаву часы в туалете? И почему меня это удивляет?

Что это? Звонок в дверь?

Две минуты. Там, в этой палочке с мочой, что-нибудь происходит? Есть линия? Может, ее надо потрясти? Ох, елки-палки, на ней тоже часы! Мне бы сейчас что-нибудь съесть… Интересно, вдруг он прячет конфеты за зеркальной дверцей, как я? Нет, там только зеленая зубная щетка и две упаковки аспирина.

Аспирин? Но разве он не зашел в аптеку двадцать минут назад, чтобы купить…

Три минуты.

Займи себя чем-нибудь, Зоя. Сейчас же!

Так, сколько я потратила в той аптеке? 300 рупий + 250 + 134… Да к черту это все, дурацкий калькулятор на телефоне не работает, когда пальцы так плохо слушаются и потеют. А теперь на подоле моего голубого платья дырки, и я уронила его зубную пасту и крем для бритья. Черт!

— Зоя, у вас все в порядке? — Я чуть не свалилась с горшка, услышав его голос так близко. Такое впечатление, что он сидит рядом со мной.

— Да, все хорошо. Я просто тут… эээ… Кое-что уронила.

— Что вы уронили? Вы не пострадали?

Я слышу, как он кладет ладонь на ручку двери.

А что у него тут есть, что я могла бы уронить? Я могла бы ответить: «Вашу бритву». Но тогда он узнает, что я открывала его шкаф.

Черт!

— Да… эээ… свой телефон. Все в порядке.

— Хорошо. Позовите, если что-нибудь понадобится.

И я слышу тихие удаляющиеся шаги босых ног по плиточному полу.

Четыре минуты.

Отвлечься, отвлечься.

Помогите! Как мне слезть с этого проклятого горшка, ноги словно прилипли к полу! Кровь остановилась в венах, тело остыло. Если верить «Гуглу», я умерла. Возможно, «Гугл» прав.

Палочка с мочой лежит на столике возле унитаза, но я не могу заставить себя на нее посмотреть. Не могу. Не могу. Что, если попросить мистера Арнава?.. ГОСПОДИ! Нет! Я спятила? Я должна сама на нее посмотреть. У меня нет другого выхода.

Так, все. Момент истины. Жизнь или смерть.

В твоей жизни грядут грандиозные перемены.

Ты их единственный ребенок.

Ущербная семья.

Та-Кого-Нельзя-Называть.

И как мне рассмотреть эти чертовы полоски, если здесь так мало света? Что тут? ОДНА ПОЛОСКА, БУДЬ ОНА НЕЛАДНА, ИЛИ ДВЕ?!

Одна полоска сбоку, где стоит маркировка «С». И что это должно означать? Положительный или отрицательный? Где инструкция? Где?! А, вот! Фффух! На книге о пилатесе, валяющейся возле унитаза. Да что же она такая длинная, эта инструкция?! Я же не роман Джейн Остин читаю, мне надо только узнать результат! Господи, ну пожалуйста! Я буду лучшей дочерью!

Я разворачиваюсь к унитазу, и меня сотрясает сильная рвота.

От облегчения подгибаются колени. Не знаю, сколько времени я просидела на холодном плиточном полу. Не знаю, сколько времени я здесь проплакала.

Больше никогда в жизни я не стану курить травку. И не буду заниматься сексом. Вообще. Стану монахиней. Точно, так и сделаю. Самая безопасная судьба для меня — стать воздерживающейся от травки и секса монахиней. Сестра Зоя на Перевоспитании.

Внезапно звонит мой телефон: «Никто не говорил тебе, что жизнь будет такой…» Громкость рингтона, на который я поставила песню из «Друзей», заставляет меня взлететь с пола так, словно я услышала команду генерала. На экране светится лицо Шейлы Бу, похожей на гаргулью. Будто она все это время меня испытывала и позвонила, чтобы поздравить с прохождением теста. Неужели я должна ответить ей сейчас? В туалете своего начальника, после того, как сделала тест на беременность?

— Зоя, все в порядке? — Мистер Арнав стучит в дверь, и его голос заставляет меня вздрогнуть еще сильнее.

— Да… все хорошо!

— Вам что-нибудь нужно?

Если бы не телефонный звонок, я бы точно разрыдалась из-за заботы в его интонациях.

— Нет, нет. Я сейчас выйду.

Отрицательный. Отрицательный. Отрицательный.

Повторяй так, будто от этого зависит твоя жизнь.

«Твоя жизнь — шутка, у тебя ни гроша за душой…»

Да что с тобой, Шейла Бу? Хватит мне звонить!

Почему она не пишет сообщений, как все остальные нормальные люди? Или не оставляет сообщений на автоответчике? Зачем звонить, когда тебе явно не хотят отвечать?

«Твоя личная жизнь, ООО! Ты будто вечно в запасных…»

Да что же это такое!

— Алло? Зоя, это ты?

В туалете голос Шейлы кажется скрипучим, как у почтенного старца, попавшего на рейв-вечеринку. Ну а кто еще, спрашивается, мог ответить на звонок? Она же позвонила мне на сотовый!

— Как там твоя встреча, девочка?

У меня перехватывает дыхание, словно я только что поднялась на Эверест, несмотря на головокружение и сломанную кислородную маску.

— Хорошо, все прекрасно. Это замечательная вечеринка. Да, я тут отрываюсь… Прости, мне тут весело.

— А, хорошо. Ты же все еще в Хар? Ты не гуляешь там… эээ… с друзьями по… эээ… по Бандре? То есть по Бандре Рекламейшн?

До окна туалета долетают громкие приветственные крики от театра «Ранг Шарада», где публика начала выходить на улицу после представления. Тест падает на пол.

— Нет! Я не в Бандре. А почему я должна быть именно там? А?

— Это прекр… хорошо! Я только об этом и хотела спросить. Держись подальше от этого района, хорошо? Тут было ДТП, слишком много машин!

И тут мужской голос на заднем плане шепчет: «Поторопись!»

— Пока, Зоя! — запыхавшись, говорит она. — Не ходи в Бандру!

Щелк!

Что это было? Я не слышала ни о каком ДТП и не видела пробок.

— Зоя, я захожу! — решительно заявляет мистер Арнав.

Раздается стук в дверь. Он что, все это время сидел за ней? И зачем он собирается ее ломать? Чтобы напугать тест и заставить его работать быстрее?

— Нет, нет! Все в порядке! Я выхожу.

Босс стоит так близко к двери, что я влетаю прямиком в него, и от удара он падает прямо на большую двуспальную кровать в темной комнате. Это зрелище — мой босоногий начальник, распростертый на смятых простынях, — действует на меня как удар электрошоком. Я никогда не видела его без обуви. Босая нога каким-то образом кажется… интимной, личной, даже больше, чем приглашение в этот дом, падение на кровать и использование теста на беременность в его туалете.

Я чувствую, как лицо обдает жаром. Может, мне надо немедленно уволиться? Нельзя же видеть коллег в таком состоянии.

За распахнутыми французскими окнами шумит темное море, а по обе стороны от кровати с бархатным изголовьем стоят два встроенных книжных шкафа. Такое впечатление, что кровать добавили к обстановке в последнюю очередь. Она кажется такой мягкой и уютной, что хочется забыть обо всем, опуститься на нее и закрыть глаза. Морской мост Бандра — Ворли вдалеке переливается, как драгоценность.

Его кровать. Интимность.

Зоя, беги!

— Простите, пожалуйста! — воплю я.

Подождите, что это там стоит на полке? Не романы ли Кэролайн Грэм? Не он ли дает их Чоту? Нет, ерунда какая. Это невозможно.

Он поднимает руку:

— Нет, нет, я сам виноват. Это вы простите! Но у вас точно все в порядке?

— Да. — Я вздрагиваю. — Аптекарю придется ждать внуков от кого-то другого.

Он как будто собирается улыбнуться, но, передумав, вздыхает. И жестом указывает на стальную тарелку, стоящую на прикроватной тумбочке. Там лежит сэндвич с двойным сыром, разрезанный на шесть частей.

— Я заказал для вас кое-что перекусить. Да, вы уже отказывались, но мне подумалось, что нелишне будет подкрепиться после…

Рядом с тарелкой — красная плитка «Кит-Ката».

— Ну, сладкое тоже помогает, — добавляет он.

И мне внезапно хочется отсюда бежать. Как можно быстрее и как можно дальше. От него.

Но я не двигаюсь с места. Не знаю, сколько времени я уже здесь провела. Мы молча стоим рядом, забыв о сэндвиче и шоколадке. В комнату пробивается мерцающий свет от уличного фонаря. У меня подкашиваются ноги, мне нужно сесть. Но старинное кресло стоит слишком далеко, в самом углу большой комнаты. И на нем лежит его пижама, а я не буду трогать его пижаму. Ни в коем случае! Почему я вдруг думаю о том, что она, наверное, мягкая и теплая, словно он только что ее снял?

Стоп! Стоп!

Я сажусь на край его квадратной кровати лицом к туалету, почти не касаясь серо-синего полосатого покрывала. Театральные зрители уже разошлись. Остались только мы, вдвоем в его спальне, и море, вздыхающее вдалеке. Время от времени слышатся крики играющих детей.

— Ну что, — решается заговорить он, — похоже, встреча выпускников оказалась не очень веселой.

Шелестит покрывало. Сев рядом со мной, он вновь вздыхает. Мы не касаемся друг друга, но каким-то непостижимым образом его вздох обволакивает меня теплом.

— Да, мне было не очень весело.

— Я так и думал.

Я знаю, что должна быть благодарной ему за заботу, но я так потрясена, мне так стыдно, и я испытываю такое облегчение, что даже в голову не приходит сказать что-то вроде: «Да, вы были правы». Вместо этого я выдаю:

— Почему? Вы же не были ни на одной?!

Зоя, заткнись! Посмотри, как потускнели его глаза, идиотка!

— Простите… Я не хотела…

Я перестаю теребить край покрывала и подол своего платья и наконец отваживаюсь сказать правду:

— Я сейчас настолько не в себе, что даже не понимаю, что говорю. Я не хотела… огрызаться.

— Вы и не огрызались. — У него такие длинные ноги, что ему нужно сгибаться в пояснице, чтобы обхватить колени руками. А чтобы взглянуть на меня, ему приходится склонить голову набок, а потом задрать вверх. — Хотя, по-моему, вам как раз стоило бы этому научиться, чтобы люди перестали вами пользоваться.

Я вытягиваю спину еще сильнее, сдвигаясь как можно ближе к краю кровати, и едва не падаю.

— Никто мной не пользуется. Я же не настолько глупа. Просто у меня было очень непростое время, и мы с моим парнем… у нас очень сложные отношения. Которые теперь точно в прошлом. Навсегда. — Последнее слово я произношу с нажимом.

Но зачем я столько болтаю, пытаясь изложить ему всю свою биографию? Зачем ему знать, что все произошло в день, когда мне предложили стажировку в Нью-Йорке и моя жизнь била ключом? Ха! Если тогда она била ключом, чем же тогда она бьет сегодня вечером? Нет, несмотря на то, что произошло в его туалете, я хочу, чтобы он видел во мне сильную женщину, а не перепуганную дуреху, влипшую в неприятную историю. И разумеется, хорошего профессионала.

Ну да, я как раз сижу на кровати своего начальника, вместе с ним самим, что многое говорит о моем профессионализме. Мне правда надо отсюда уйти.

Но вместо этого я вскакиваю и отправляюсь в туалет.

— Так вы увлекаетесь пилатесом?

— Что?

— Я там видела книгу по карибскому пилатесу, — киваю я на дверь. — Вы были на Карибах?

— Нет.

На его глаза словно надвинули жалюзи. Живой, заботливый и открытый Арнав исчез в одно мгновение.

— Это книга… друга.

Он опустил лицо, и я больше не вижу его глаз. Судя по мертвому тону, книга принадлежала явно не другу. Надо будет сказать Шейле Бу, что не так уж он и одинок. И почему это меня так задело? Наверное, такая отсроченная реакция на события этого вечера.

Он быстро встает с кровати и принимает привычную позу «мистера Арнава»: руки сложены на груди, покачивание взад и вперед.

— Оставайтесь здесь столько, сколько вам нужно. Потом я отвезу вас домой, — говорит он, когда молчание чересчур затягивается.

Точно. Тема закрыта. Мне намекают, что пора удалиться.

— Не надо никуда меня везти. Я могу вызвать такси.

Он и так достаточно позаботился обо мне, к чему ему лишние хлопоты.

— А я вас не спрашиваю. Одна вы никуда не поедете.

У меня почему-то защемило сердце. Как странно. Я устала, вот и реагирую на все не так.

Зоя, уходи, пока опять что-нибудь не натворила.

— Зоя!

Толстый карапуз хлещет меня по щекам холодными ладошками. У него подленькая улыбка и кудрявые волосы.

Почему он похож на мистера Арнава?

Тетушка Бу снимает кружевное неглиже. Одной рукой она держит огромного карапуза, а другая лежит в руке лиловолицего дядюшки. Над ними парит зеленый эмоджи с изображением рвоты.

У карапуза ручки со складочками, как у символа резины «Мишлен». А как еще может выглядеть мой ребенок?

Так это мой ребенок?

Но у меня же отрицательный тест на беременность! Сердце начинает биться гулкими захлебывающимися ударами. Эмоджи вдруг на самом деле тошнит.

— Зоя!

Шейла Бу растет, и ребенок, и даже эмоджи. МОНСТРЫ!

Я резко открываю глаза, задыхаясь и слушая свое сердце. И замечаю зловещий отблеск от бриллиантовой серьги в носу тетушки Бу, застывшей в сантиметрах от моего лица.

— Поторопись, девочка. Твоя мать послала тебя разбудить. Нам выходить через пятнадцать минут.

Кислый запах от ее косметики с утра пораньше способен лишить обоняния на весь день. К тому же я успела рассмотреть толстый слой тонального крема, который призван скрыть темные круги под ее глазами. Сдается, это развлечения с Фиолетовым Дядюшкой сказались на ее здоровье, вот ведь проказница!

— Ты что так вспотела? — Тетушка проводит пальцем по моему липкому лбу. — Зоя, ты не заболела?

«Нет, ну а вы чего хотели?» — чуть не спрашиваю я.

Разве могла я не вспотеть, пережив прошлый вечер? Почти-беременность (бррр!), туалет мистера Арнава, его подружка Стручок и твой роман! Роман!

Ах да, еще письмо из нью-йоркской компании, которое увидела Шейла Бу. Обычно она тут же бросается с новостями к моим родителям. Но, раз меня не разбудили в ночи с допросом насчет того, зачем я подаю документы в американские фирмы, она этого не сделала. Вопрос: почему? Но я не задаю вопросов, а отвечаю:

— Не знаю, тетушка. Может, потому, что мама с папой встали чуть свет и везде выключили кондиционеры, чтобы сэкономить электричество.

— Правильно. Я тоже так делаю. Если вам, детям, дать волю, то вы быстро пустите семью по ветру!

Я понимаю, о чем она говорит, но в голове бьется одна мысль: «Роман, роман, роман!» Нет, только подумайте: тетушка Бу изменяет дядюшке Балли! Как такое может быть? Когда Ронни Чача увлекся другой женщиной, именно тетушка Бу подвергла его травле! И это собственного брата! Она исключила его из семейных празднеств, а потом выволокла из квартиры любовницы и устроила настоящий серьезный разговор с угрозами. То есть собственноручно учила уму-разуму. Рита никогда не признает этого при свидетелях, но тетушка Бу спасла ее брак. Кто теперь научит уму-разуму ее саму?

В мою комнату впархивает мама, уже одетая в голубой шальвар-камиз и готовая к выходу. Странно. И совершенно непонятно, куда мы идем.

— Шейла-диди, ты с ними связывалась? Во сколько они будут у храма?

— В десять тридцать. Ай, посмотри на время! Детка, вставай и шевелись! Ррррр! — И тетушка Шейла подгоняет меня, как корову на пастбище.

Может быть, мне и стоит сходить в храм, ну, с учетом того, что вчера не обнаружилось. Поблагодарить, принести пять кокосовых орехов и дорогие розы вместо дешевых маргариток из киоска на углу?

— Ну хорошо, я пойду в храм.

— Да уж конечно! — Кажется, Шейла Бу обращается к своему отражению в узком зеркале. Она втягивает живот. То есть пытается втянуть, потому что живот даже не меняется в объеме. — Как думаешь, юноша тоже придет, чтобы встретиться с нами?

Вот тебе раз!

Знаете, если у вас настолько странная жизнь, что ваши родственники нападают на вашего начальника, потом похищают вас, чтобы отвезти к астрологу, аптекарь считает, что вы ждете от вышеупомянутого начальника ребенка, ваша немолодая тетушка, она же хранительница семьи, заводит интрижку, и все это происходит в один день, то на известие, что вы встречаетесь с каким-то юношей, вы уже просто не обращаете внимания.

Шейла Бу освежает свою розовую помаду сразу двумя новыми слоями и подмигивает себе в зеркале.

Итак, за мою немолодую тетушку, в два раза крупнее меня, и это мягко сказано, теперь сражаются двое мужчин. Двое! А у меня нет даже одного в обозримом будущем! В каком же злом и несправедливом мире мы живем! Но я ведь вчера обещала самой себе, что стану лучшей дочерью на этой чертовой планете? Значит, я сейчас сделаю макияж и пойду куда скажут.

— Ладно, мам. Что мне надеть?

И тут они обе замирают на месте, переглядываясь со средней степенью озабоченности.

— Это?.. — Мама робко протягивает мне тунику в обтяжку и легинсы. — Зеленый делает твою кожу све… эээ… сияющей, я хотела сказать. Делает ее сияющей.

— Ну ладно.

Мама украдкой бросает озадаченный взгляд на тетушку и трогает мой лоб теплыми руками:

— Жара нет, значит, галлюцинаций нет тоже.

Тетушка Шейла тоже выглядит сбитой с толку и на всякий случай решает пощелкать пальцами перед моим лицом.

— Может, ее загипнотизировали?

Неужели у меня настолько вздорный характер, что они пугаются, когда я с ними соглашаюсь?

Мне до сих пор не отделаться от воспоминаний о чудовищном ребенке из моих кошмаров. Может ли призрак никогда не существовавшего ребенка осквернить мое тело? А можно ли быть одержимой тем, кого не существует? Интересно, способен ли кто-нибудь дать ответы на такие важные вопросы? Уж точно не Шейла Бу, которая в данный момент стоит по другую сторону туалетной двери и, прислонившись к ней ухом, слушает, как я писаю.

— Отчего струйка такая тоненькая? Ты достаточно пьешь воды? По утрам из тебя должен выливаться целый водопад! Поторапливайся, чисти зубы и включай водогрей!

Я сдаюсь.

Папа смотрит на меня с пассажирского сиденья, зажатый между мамой и тетушкой Шейлой.

— Итак, этот юноша — сын одного из ключевых членов совета директоров нашей больницы.

— Да, это мистер Курана. Разве ты его не помнишь, Шейла-диди? — Мама обмахивает себя и тетушку сложенной газетой, несмотря на то что в огромной машине Шейлы Бу работает кондиционер. — Вы не могли бы сегодня ехать немного быстрее, мистер Д’Мело? Нехорошо заставлять семью юноши ждать!

Получив прямое распоряжение, Д’Мело, жутко боящийся всего, что движется, вынужден коснуться ногой педали газа.

Я хорошо помню мистера Курану. Это он распорядился, чтобы в буфете готовили пав бхаджи[26] без масла и картошки. Как вообще представить себе это знаменитое блюдо без основных ингредиентов? В результате получилось месиво из цветной капусты и зеленого горошка. Бессмысленно и беспощадно, как мороженое без сливок и сахара.

— А как этого юношу зовут?

— Лалит Курана.

Автомобиль неожиданно подпрыгивает и приземляется сразу на четыре колеса. Спасибо судьбе за дорожные ямы размером с лунный кратер и за их способность уводить разговоры с неудобных тем.

Кажется, это имя нам уже хорошо знакомо.

— Не беспокойтесь, — беспечно говорю я. — Я покажу им славную, хорошую Зою. Самую настоящую. — Я же обещала быть лучшей дочерью в мире?

— Ну, самую настоящую как раз не стоит. Зачем? — перебивает тетушка Бу, оскорбленная в лучших чувствах из-за того, что это предложение пришло не через нее, а через папу. — На первое время им хватит, если ты им покажешь только лучшую свою сторону. Настоящую покажешь уже после свадьбы.

Так, кажется, тетушка Шейла в ярости.

Справка по родне из Пенджаба-101: начиная со дня, когда девушке исполняется двадцать один год, каждая родственница, подруга семьи или соседка обязаны проконсультировать ее, за кого ей следует выйти замуж. Они будут генерировать предложения о браке с мужчинами из своего окружения с ловкостью фокусников, достающих из шляпы нескончаемую ленту из носовых платков, связанных друг с другом.

Эти родственницы, подруги и соседки могут находиться где угодно, вплоть до другого полушария, но благодаря «Ватсапу», упростившему обмен бессмысленными пожеланиями доброго утра и поздравлениями с праздниками, всегда будут считать себя неотъемлемой частью вашей жизни. В некоторых консервативных сообществах, таких как «Марварис», предложения о браке начинают поступать невесте с двадцати лет.

И вот мы добрались до кришнаитского храма в Джуу. Я часто захожу сюда, когда в жизни что-то не клеится. Даже не знаю, что именно здесь так успокаивает встревоженный разум: то ли высокие сводчатые потолки, то ли прохладный белый мрамор, то ли гипнотические речитативы монахов. На этом белом фоне наряд тетушки Шейлы, в котором есть желтый, зеленый, фуксия и лиловый, превращается в настоящий взрыв цвета. Как можно сочетать в одном платье четыре таких ярких цвета, остается для меня загадкой. Судя по всему, мне просто не понять тонкого художественного вкуса нашей признанной Оксфордом тетушки.

Нам придется встретиться с Лалитом рядом с храмом, потому что у меня наконец-то начались… ммм… месячные. А месячные означают, что в ближайшее время никаких детей у меня не будет, что просто замечательно. Впрочем, тетушка Шейла, ломящаяся в дверь туалета, способна любой организм напугать так, что он начнет функционировать как положено. Вот только месячные не позволяют нам, женщинам, заходить в храм, потому что в этот период жизни мы недостаточно чисты для Бога. Я же думаю только о том, что если бы подождала с тестом на беременность до сегодняшнего утра, то могла бы спасти себя от вчерашних переживаний. Неприятно лишь то, что каждый любопытствующий понимает, почему я не иду внутрь храма. Выходит, я начинаю знакомство с Лалитом с того, что он узнает обо мне вещи, которые ему совершенно не обязательно знать, личные и интимные.

Но тут внутренний голос спорит со мной: самое личное — совсем другое, то, что связано с темным туалетом и мистером Арнавом, ожидавшим меня с сэндвичем по ту сторону двери. При одном воспоминании об этой почти катастрофе я дрожу.

— Зоя, тебе холодно? На вот, набрось на плечи шаль! — И мама достает шерстяной палантин, который она довязала вчера вечером.

Она всегда вяжет, когда нервничает, и из-за сегодняшней встречи, должно быть, разнервничалась заранее. А знай мама, что происходило вчера вечером, вернее, что едва не произошло, этот палантин был бы размером с покрывало.

На самом деле я даже рада, что мы не стали заходить в храм, потому что, судя по расслабленной походке некоторых посетителей, к благовониям кто-то подмешал немалую порцию травки. Хватит мне уже травки, большое спасибо. Хотя, если подумать, все эти смотрины проходили бы гораздо легче и веселее, если бы их участники были под кайфом. Правда же?

Я не горю желанием познакомиться с этим наследником Великого Маслоборца перед входом в вегетарианский ресторан возле храма. Раз трое предыдущих кандидатов отвергли, эта встреча тоже вряд ли увенчается успехом, даже несмотря на «близость Бога», о которой говорят мама и тетушка Шейла. С чего бы могло случиться иначе?

В храме звенят колокольчики и раздаются гулкие утренние речитативы: «Харе Кришна! Харе Рама!»

— Почему все, что имеет отношение к небесам, должно быть таким громким? — спрашивает папа, прикрывая рукой уши и снимая обувь перед входом в храм.

Мама уже разулась и спешит к ресторану, ожидая, что тетушка Бу ее догонит. Но та сегодня на своей волне, поэтому медлительнее, чем обычно.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — заботливо касается ее руки моя мама. — Ты в последнее время какая-то уставшая.

Я тоже устала бы, если бы кувыркалась с чужим мужчиной! Какие уж тут силы?

— Кто — я? — смеется тетушка Шейла, но как-то неестественно. — Я всего лишь попросила сторожа присмотреть за моими импортными босоножками. Ты же сама знаешь, как быстро пропадает хорошая обувь перед храмами! О, взгляни, а вот и Кураны!

Пришли только родители и сам юноша, а не вся большая семья, как на предыдущих встречах. Это добавляет им плюс в карму — за вежливость, но тут же перевешивается тем, что все они подтянуты и стройны. Ни одной унции лишнего жира. Ну что такое!

Молодой человек стоит ко мне спиной, и, признаться, спина очень недурна и мускулиста. Такими мускулами обзаводятся актеры, особо озабоченные своей наружностью. Сейчас спина Лалита рвется наружу из обтягивающей зеленой рубашки. Я бы даже сказала, что по пенджабским представлениям о скромности рубашка чересчур узка.

Ох, Зоя, прекращай! Тебя не устраивает, что у парня накачанные мышцы? Серьезно?

Ну ладно, ладно, начнем сначала. Вьющиеся волосы, узкие джинсы. Так, три плюса в карму за хорошую физическую форму. А что, выглядит даже многообещающе…

Ой…

Это Омерзительный Лалит. Тот самый «голопопый» друг.

Или мистер Грязная Свинья.

Поклонник Бюстины и большой любитель разборок в клубах.

Все гораздо хуже, чем я ожидала.

Попробуйте собрать три сплетни о человеке, на которого имеете виды. И если услышите, что у него был роман с девушкой модельной внешности, пусть и слегка вульгарной, то этого будет достаточно. Считайте, что ваши отношения обречены. Ничего хорошего из них не выйдет, особенно для вашего самолюбия.

Однако есть и положительные моменты: отсутствие огромных белых кроссовок и ослепительный блеск официального вида ботинок. А еще, судя по тому, как Лалит рассматривает мое тело, полностью скрытое одеждой, он точно не гомосексуал. Что промелькнуло в его глазах? Одобрение? Облегчение? Я так и не смогла разобраться, но особенно вдумываться не стала, решив довольствоваться тем, что он вообще на меня смотрит. Аман относился ко мне с большим пренебрежением, даже когда мы…

— Здравствуйте, здравствуйте, Курана-джи! — Папа источает чрезмерное дружелюбие, вытянув вперед руки так, будто видит перед собой давно потерянного брата.

Чрезмерным папино дружелюбие я считаю потому, что когда он в последний раз говорил о главе семьи Курана, то называл его мелочным подкаблучником и пародией на мужчину. А тетушка Шейла называла его жену морщинистой горькой тыквой, чем явно не делала чести ни в чем не повинному овощу.

— Здравствуйте, здравствуйте, Сани-джи! Добро пожаловать! Что за чудесный день сегодня! — Тон мистера Кураны ничем не уступает папиному.

— Разве он владелец храма, чтобы приглашать нас сюда? — бормочет тетушка Бу. — И когда в это время года в Бомбее были чудесные дни?

— Шейла-диди, оставь его в покое, ладно? — шепчет мама. — Эта семья идеально нам подходит. Мы их знаем, за ними не замечено никаких странностей или сюрпризов. Ну и что, если не всё в них вызывает у нас восторг? Приличные люди, и мальчик у них такой же, образованный и состоятельный. К тому же единственный сын! Да это же выигрышный билет в лотерее! Давай помолимся о том, чтобы у нас все получилось!

— Как удачно мы выбрали утро для встречи! — сияет мистер Курана, возмутительно энергичный для этого времени суток. — Мы как раз успели закончить семейные занятия пьелатесом.

Семейные занятия спортом? Святые небеса!

— Нет, папочка, не пьелатес. Это называется «платине», «платиис», — объявляет мать Лалита, полностью проглатывая первый слог слова.

Она выглядит иссохшей, будто ей срочно требуется подкачка из такого шарика с гелием, какими торгуют на пляже.

— Ах да, платиис! Семья, занимающаяся спортом вместе, — крепкая семья!

Отец Лалита ловко переиначивает реплику из слезливого телесериала, а тетушка Шейла морщится и отодвигается от спортивного семейства как можно дальше.

— Папа, это называется «пилатес», а не «пьелатес» или «платиис». — Лалит бросает на меня взгляд, в котором читаются нервозность и удивление. — Ты же поняла, что они говорили о пилатесе, да? — И он закатывает огромные глаза с видом «ну что поделаешь с этими родителями!».

— Да, поняла, — улыбаюсь я. — Моя мама тоже говорит «кебаба» вместо «кебаб». Как будто еду должны готовить только женщины и называться она обязана соответственно.

Мама легонько шлепает меня по руке, изображая недовольство. Кажется, сравнивая родительские ошибки, мы с Лалитом стали немного ближе. И он получает еще один плюс в карму, что в итоге дает четыре очка.

Решив, что моя улыбка символизирует брачный призыв, миссис Курана обращается к маме:

— Может, мы, старички, дадим детям познакомиться получше, а сами прогуляемся к храму? — Она оглядывается в поисках поддержки. — Хороший повод для прогулки, не так ли?

Шейла Бу, самая ярая противница прогулок из всех, кого я знаю, подхватывает:

— Ну конечно! На статуях Кришны и Рамы украшения стоимостью в миллионы рупий!

— Ах! Прелестно! Украшения и спорт, все, что я так люблю! — смеется миссис Курана и подходит к Шейле Бу.

Со стороны это выглядит так, будто тонкий прутик приближается к мощному дубу.

— В этом храме дают самую вкусную прасаду![27] — Папины глаза озаряются радостью при мысли о бесплатных сладостях, которые раздают после молитвы.

Единственная привычка из Пенджаба, которой он остался верным и в Бомбее: радоваться жизни во всех ее проявлениях.

Однако миссис Курана отшатывается от него в показательном ужасе:

— Ой нет, мы не будем! Там же сахар и топленое масло!

Что ж, зато с моей тетушкой Ритой Чачей, еще одной жироненавистницей, эта дама легко найдет общий язык.

— О, не беспокойтесь! В благословенной еде нет калорий! — уверяет папа и, подхватив мистера Кураны, направляется в паломничество к столу, где раздают сладости.

— Ну идите, идите, — говорит тетушка Шейла нам с Лалитом. — Познакомьтесь друг с другом. — И она подмигивает мне, чтобы я уж наверняка уловила намек.

Парочка богомольцев с фруктами, благовониями и маргаритками на подносе косятся на нас и гаденько хихикают.

Грязная Свинья, то есть Омерзительный… в общем, Лалит думает о том же, о чем и я:

— Семьи чем-то похожи на скотский двор, верно?

— Тогда уж на «скотный двор»…

Вообще-то, нам не следует ругать собственные семьи, во всяком случае на первом свидании. Вот только вряд ли мне стоит рассчитывать на что-то с этим любителем моделей, так что я решаю ничего из себя не строить, а просто быть собой. Я же обещала показать ему настоящую Зою?

Он настороженно смотрит на удаляющуюся спину тетушки Бу.

— Ну что, начнем знакомиться? Мой рост сто шестьдесят два сантиметра, и так далее, и тому подобное, — со смехом говорю я.

— А в твоем профиле сказано, что ты ростом сто шестьдесят пять… — Лалит явно потрясен тем, что я сама начала беседу.

Мы, девушки, должны быть робкими и стеснительными и позволять себе разве что спросить о хобби. Я вас умоляю, ну при чем тут хобби? Зачем вам нужна эта информация о будущем избраннике, если только он не ответит, что увлекается серийными убийствами? Если бы в фильме «Психо» Норманн Бейтс был индийцем, то повествование началось бы с того, что его мать женила его на той девушке из душа.

— Ты видел мой профиль?

— Да. Разве ты не смотрела мой?

Незадача.

— Смотрела, конечно. Он… эээ… милый.

Ложь — идеальное начало для отношений.

— Как я понимаю, ты уже не в первый раз знакомишься с молодым человеком, — улыбается Лалит.

Его огромные глаза сияют на нежнейшем и светлейшем лице, словно он только что вышел из косметического салона.

— Не в первый. Но и к ветеранам я тоже не отношусь. Если у тебя в этом деле уже есть опыт, с радостью тебя послушаю.

В ответ он смеется, радостно демонстрируя десны и трепещущие ноздри.

— Ладно. О себе скажу, что я инженер и выпускник МБА, о чем ты и так знаешь.

— Знаю. — Еще одна ложь.

Ничего не имею против инженеров, они замечательные люди и представители самой многочисленной профессии в стране.

— Я работаю в «Ларсен и Тубро» директором по производству. Люблю простую жизнь и надеюсь, что моя… эээ… жена будет разделять мои взгляды. А еще я иногда готовлю.

— Что? Мужчина, который готовит? — выдаю я, прежде чем вспоминаю настоятельные рекомендации мамы и тетушки Бу следить за языком.

Нет, правда, единственный сын в семье — и умеет готовить? Он что, живет не в Индии? Нет, мужчина у плиты однозначно получает три плюса в карму, и итоговый счет выходит на цифру «7».

— Да, ты нашла единорога! — Он отвешивает легкий поклон.

Это он зря, потому что теперь я не могу отделаться от образа крепенького мужичка с розовым рогом и сиреневым хвостом.

— Ты любишь готовить, а я люблю поесть. Мы же идеальная пара!

— Да, неплохо… — Лалит отвлекается на большую витрину ресторана, вернее, на свое в ней отражение, снова улыбается и поправляет прическу. — Так, что еще сказать о себе… — Он выпрямляется, принимая деловой вид. — Я люблю читать и читаю много, в основном научно-популярную литературу, такую, которая может чему-то научить.

— Да? А я люблю худ…

— А еще я убежденный сторонник фитнеса и хожу в спортзал дважды в день.

— Это здо…

— Это можно называть медитацией… Ну, физические упражнения.

— Да, а…

— А как часто ходишь в спортзал ты?

Ой-ой! Что там мама с тетушкой написали в моем профиле?!

— Ну… я не то чтобы увлекаюсь… классическим фитнесом. Мне ближе… природное самоисцеление.

Лалит отрывается от созерцания своего отражения и смотрит на меня:

— Интересно. Это как?

Черт!

— Ну, всякое разное.

Думай, Зоя, думай. Чем могла бы заниматься девушка с моей внешностью? Пилатесом? Тяжелой атлетикой? Нет, не стоит привлекать к себе лишнее внимание такими неоднозначными идеями. Что тогда остается? Прогулки! Да! Совершенно безвредно и вполне правдоподобно.

— Ну, прогулки… знаешь, воссоединение с природой.

Природой? В Бомбее? Неужели он на это купится?

— Ого! — Его глаза распахиваются, как будто я предстала перед ним в совершенно ином облике. — Надо же, какой всесторонний подход к здоровью. Я под впечатлением.

Да, всесторонний, именно. Набивать рот жирными картофельными вада пав,[28] воображая, как гуляешь по парку. Но я начну ходить на прогулки. Я приняла такое решение в канун Нового года, ну хорошо, года три назад, но тем не менее. Мои слова нельзя считать откровенной ложью. Ведь, чтобы решения претворились в жизнь, нужно время. А еще я показываю себя с лучшей стороны, как велела мне тетушка Бу: ту Зою, которая увлекается здоровым образом жизни и фитнесом. И не выпячиваю ту Зою, которая пальцем о палец не ударит, чтобы эти увлечения стали настоящим хобби.

Мы улыбаемся друг другу и киваем, но беседа уже исчерпала себя, быстро, как маленький пакетик чипсов. Мы слышим, как в храме поют верующие, и их хлопки в ладоши рождают гулкое эхо. Это почему-то напоминает мне совет тетушки Шейлы: «Скажи что-нибудь остроумное, завяжи интересную беседу».

Ну что же, беседу так беседу. А не спросить ли мне у него про Бюстину и их разборку в баре?

— У тебя… были девушки?

Нам так много говорили о том, как важно быть честными в таких вопросах. К тому же Лалит снова стал погружаться в размышления, и его улыбка угасает, как слабый солнечный луч под набежавшей тучкой.

— Да, парочка. Но хватит обо мне. Расскажи о себе. В твоем шкафу есть скелеты, о которых мне стоит знать?

Травка. Вечная усталость. Двухнедельная задержка…

Мимо нас проходит апатичный подросток в футболке с принтом: словами «Я» и «Нью-Йорк» и нарисованным сердечком между ними.

А вот здесь лишняя честность ни к чему.

— Был. Один. И с ним все закончено… уже довольно давно.

Я изо всех сил втягиваю желудок, чувствуя, как руки потеют от стыда и страха. Ни за что на свете я не расскажу ему о… ну, вы знаете. Нечего там особенно рассказывать, правда?

Кстати, он тоже не то чтобы исповедался мне насчет Бюстины.

— Я хочу упростить свою жизнь, понимаешь? — Взгляд Лалита становится отстраненным. — Поменьше пользоваться гаджетами, меньше сидеть в соцсетях, избавиться от драм и вообще жить спокойнее. — И он задумчиво смотрит на мою грудь, прикрытую зеленым шифоном.

Это что, комплимент? Мне стоит считать разговоры о спокойной жизни и меланхолические взгляды на грудь обнадеживающими? Ну, хотя бы условно.

Мимо него проходит женщина в сари и блузе с низким вырезом. Он напрягается, его тело сжимается так, словно он готов броситься с места и побежать. Или броситься ко мне, чтобы использовать в качестве щита.

— Ну, что скажешь, Зоя? Я тебе подхожу?

— Прости, что? Куда подходишь?

— Тебе. Как мужчина, за которого ты хотела бы замуж.

Утренняя молитва и хлопки внезапно смолкают, и в храме воцаряется тишина. Вокруг меня все замирает: верующие, торговцы цветами, монахи, колокола.

Замуж после десятиминутной беседы? На дворе снова пятидесятые? Разве для решения о заключении современного брака по договору не нужны хотя бы три встречи и несколько недель онлайн-общения?

В сумке громко пищит телефон, но я не обращаю на него внимания.

Как мне понять за десять минут, подходит ли этот человек для того, чтобы разделить с ним всю жизнь?

Мои родители на первой встрече даже не разговаривали. Их родители все решили за них, и посмотрите, как они счастливы! И у моих дядюшек и тетушек все было так же, и тетушка Шейла говорит, что чем меньше ты знаешь о своем супруге до свадьбы, тем лучше. Кому, как не ей, об этом знать, она сватовством зарабатывает.

Наши с Лалитом родители держатся неподалеку от нас. Они делают вид, что рассматривают статуи богов, украшенные золотом и камнями, но каждые пять секунд с надеждой бросают на нас взгляды.

Телефон снова издает писк, на этот раз громче.

— Не хочешь проверить свой сотовый? Вдруг там что-то важное?

Имя мистера Арнава заявляет о себе ярким шрифтом на темном экране. И двумя сообщениями:

Мысль, что он знает мой секрет, приводит меня в ужас, а то, что у меня такой секрет есть, пугает вдвойне. Но я точно знаю, что этот человек меня не выдаст. Не спрашивайте, откуда у меня это знание, оно просто есть. Однако все-таки нельзя забывать, что существует кто-то, обладающий информацией, способной поломать мне жизнь.

Мне в левую руку ударяется что-то большое и твердое.

— Ой, простите! — говорит чудовищных размеров беременный живот с приросшей к нему женщиной.

Лалит за моей спиной продолжает бормотать:

— …Ты хотя бы нравишься моим родителям… такие уважаемые люди… брак — это риск… в нем есть надежность… Ну что, Зоя? Давай это сделаем?

У него раскрасневшееся лицо, как будто он только что финишировал после забега.

«Сделаем». «Мы». В этих словах действительно чувствуется надежность. Никаких сомнений, никакого позора. Надежность и защита, как крепкая стена вокруг тебя и твоего дома. Мы.

Беременная женщина медленной переваливающейся походкой идет к храму, я все еще слышу ее извинения. У меня же внезапно пропал дар речи.

Он хочет на мне жениться, я должна прыгать от счастья.

Должна.

Живот пронзает острая боль.

Мама и папа перестают делать вид, что молятся, и идут к нам. Папа ест прасаду белой пластиковой ложкой, не замечая, что его очки съехали на нос. А когда он с удивлением ощупывает лысую голову, стараясь их обнаружить, мама с нетерпеливым вздохом толкает его локтем.

Мое сердце сжимается от раздражения.

Он хочет на тебе жениться! На тебе! Толстой, темнокожей и почти беременной! Забудь про Нью-Йорк, забудь свои страхи. Он — твой билет в спокойную жизнь, которой хотят для тебя родители. Решайся, Зоя, остался последний шаг. Просто скажи одно слово.

Телефон пищит снова, получив новое сообщение от мистера Арнава. Я грубо запихиваю его в дальний карман сумочки.

— Хорошо.

— Что? — Лалит обгоняет меня, чтобы заглянуть в лицо.

— Хорошо, в смысле да, подходишь, и да, давай поженимся, — улыбаюсь я чуть шире, чем стоит.

— Мне нужна невеста. Да, мадам Зоя, не могли бы вы выйти в центр, на первый план?

На праздновании нашей помолвки фотограф просит меня придвинуться к Лалиту и выйти чуть вперед. Мой жених хмурится, на его лбу появляются короткие поперечные морщины, и щеки кажутся почти ввалившимися. Это уже второй раз, когда я вижу его недовольное лицо. Первый раз он его показал пять дней назад, когда мы впервые встретились возле храма.

— Да, и вы тоже, мистер Лалит, — сообразительный фотограф приглашает его выйти вперед.

— Кто, я? — Морщины мгновенно исчезают, возвращая гладкий ровный лоб. — Конечно. — И он делает шаг ко мне, оказываясь на дюйм впереди.

Так мы и стоим рядышком с радостными улыбками для фотографа на фоне кремового дивана с красными декоративными подушками. На мне плотная розово-голубая ленга-чоли: длинная, до пола, юбка и короткая нарядная блуза, а косметика ощущается как плотная маска. Блуза оказалась слишком короткой, чтобы скрыть мой мягкий выпуклый живот, и положение спасла вышитая дупатта, которую мы перекинули через мое правое плечо и завязали на левом боку, обмотав вокруг юбки на манер сари. Лалит одет в темно-синий костюм и такого же цвета рубашку. Жесткая льняная ткань костюма царапает мне руку каждый раз, когда он меняет позу для фотографии.

Празднование проходит в банкетном зале на открытой террасе под быстро темнеющим небом на десятом этаже большого торгового центра. Сейчас здесь все украшено лилиями и розами. На коротких, по пояс, ограждениях сияют яркие круглые лампы, бросающие блики на стены соседних домов и улицу под ними.

Мы с Лалитом стоим возле специального дивана для молодоженов и позируем для фотосессии. На столе для цветов — ваза с моими любимыми маргаритками, только сейчас этот стол отодвинут, чтобы не нарушать фото композиции. На выстроенных ровными рядами серебристых стульях сидят родственники и друзья семей, наблюдая, как мы позируем, и угощаясь напитками и закусками. Мне кажется, что я — актриса, играющая в спектакле, а эти люди — зрители.

Фотограф делает множество снимков под самыми разными углами. То мы стоим боком к камере, то моя рука лежит на его груди, бугрящейся мышцами под шелковой рубашкой, то мы улыбаемся, глядя друг другу в глаза. Я чувствую себя неловко. Меня настораживает улыбка Лалита: когда он щерится, кажется, будто у него слишком много зубов.

Это наши первые снимки в качестве признанной пары. У меня чуть подкашиваются ноги и слабеют руки от облегчения. Все наконец закончилось. Я имею в виду, что закончился поиск жениха. Обычно церемония рока, официальной помолвки, проходит скромно. Но это обычно. Поскольку никто не верил в то, что мне может так повезти, и поскольку мы с Лалитом единственные дети состоятельных родителей, то у нас был праздник, организованный «Хупла Инкорпорэйтед». С галогеновыми прожекторами, по меньшей мере тремя фотографами, двумя видеооператорами и такой толпой гостей, какая не на всякой свадьбе собирается. К тому же обручение считается состоявшимся, только если на нем присутствует вся родня с обеих сторон. Помню, я смотрела серию в «Друзьях», когда Чендлер в гостях у Моники дарит ей кольцо, а потом они кричат своим друзьям, что обручены. Я потом целую неделю не могла понять: как можно обручиться вдвоем? А вдруг однажды утром они проснутся и попросту решат, что больше не обручены? Все закончится без скандалов и ссор между семьями? Жизнь и репутация молодых людей не будут испорчены? О них не станут презрительно отзываться как о тех самых, кто не смог дотянуть до свадьбы? Что же это за общество, где такое возможно?

Теперь, когда у меня наконец появился мужчина, я перестала быть мишенью для жалостливых и издевательских расспросов. Я больше не интересна Теткам-из-Засады, и теперь они перейдут к следующей жертве. Разумеется, это будет девушка. Очень надеюсь, что ею станет Таня.

Кстати, вот и она сама, в зеленоватой дизайнерской, от Сабьясачи,[29] юбке годе, которая одна стоит больше, чем все приданое невесты из семьи среднего класса, и коротком топе, демонстрирующем неприлично плоский живот. Подошла и встала рядом со мной. Что-то я не вижу больше черного лака на ногтях. Скорее всего, это уже влияние Риты Чачи. Сейчас нежно-розовый лак прекрасно дополняет Танин образ. Как и бриллиантовое колье-чокер от тетушки Бу. Как только кузине удается всегда так стильно выглядеть? Она что, тратит все свое время на уход за собой?

И какой умник посоветовал ей присоединиться ко мне здесь? В моем своде правил нахождение рядом с худыми людьми стоит под ОГРОМНЫМ запретом, потому что я тогда кажусь гораздо толще. Не могу же я уйти и бросить своего жениха рядом с ней, как будто она, а не я его невеста? Конечно не могу, несмотря на все страхи. К тому же Таня явно напрашивается на то, чтобы быть ему представленной.

С большой неохотой я поворачиваюсь так, чтобы она встала лицом к Лалиту, мягко трогаю его за рукав, чтобы отвлечь от фотографа, и говорю:

— Лалит, познакомься с моей кузиной Таней. Она дочь Ронни Чачи.

Он натянуто улыбается и придвигается ко мне поближе, словно пытаясь отстраниться от чего-то явно неаппетитного.

— Да… эээ… Здравствуйте.

— Добрый вечер. — Сегодня Таня как-то непривычно скромна.

Надо же, она даже не попыталась влезть в нашу фотосессию, как обычно делает на каждой свадьбе или помолвке. Так мы и стоим в напряженном молчании. Лалит смотрит на нее, потом на меня и отводит глаза куда-то в сторону. Таня же не отрывает от него выжидательного взгляда.

— Как к тебе попало колье тетушки Бу? — спрашиваю я ее, чтобы прервать паузу.

— Ах это. Ну да… я хотела взять ее золотую цепочку. Ну ту, с птичкой, которую она все время носит. Но…

Как же, продолжай хотеть дальше.

— Вот она и предложила мне вместо нее этот двадцатичетырехкаратный чокер, — смеется Таня с таким видом, словно каждый день носит бриллиантовые колье.

Ну да, как же. С тем же успехом она могла бы похвастаться, что тетушка Шейла любит ее больше, чем меня.

А потом она поворачивается к Лалиту и спрашивает:

— Как вам оно?

Что?! Крутить своей несуществующей грудью перед носом моего жениха под предлогом демонстрации драгоценностей, причем чужих?

Конечно, я не произнесла этого вслух. Такая реплика была бы слишком грубой для нежной и скромной невесты, а в этом статусе я должна вести себя прилично. Хотя бы делать вид.

— Ну… эээ… оно… эээ… симпатичное. — Кажется, Лалит растерян. Это даже мило. — Ах да, кажется, отец Зои и мой отец что-то хотят мне сказать. Наверное, мне стоит к ним подойти. Прошу прощения.

Он бросается прочь в направлении бара в другом конце террасы. Мне кажется или, когда он равняется со мной, я слышу вздох облегчения? Я его не виню, с радостью последовала бы его примеру.

Таня смотрит Лалиту вслед, пока его спина не сливается с морем других темных костюмов, мерцающего шелка и шифона в неверном свете фонарей. И лишь после этого она поворачивается ко мне. В ее глазах столько злости, что я отшатываюсь и почти падаю на стоящий позади диван.

— Что? — Я так нервничаю, что начинаю злиться не меньше ее. — Он не соответствует твоим высоким стандартам?

— Нет. Он как раз соответствует. А вот ты — нет.

Она разворачивается так резко, что ее зеленая дуппата соскакивает с плеча и вышитым краем хлещет меня по груди. Таня устремляется к буфету.

Ненавижу эту стерву. Жаль, что она моя родственница, иначе сегодня я могла бы обойтись без нее. Но увы.

Справка по родне из Пенджаба-101: как бы вы ни недолюбливали своих родственников, вам нельзя нарушать единство семьи. Особенно на мероприятиях, где у посторонних может сложиться о ней плохое впечатление.

— Повернитесь немного в сторону, мадам! Чудесно! Продолжайте так же обворожительно улыбаться! — Щелк, щелк, щелк.

— Зоя, ты такая красивая! — Бригада Теток-из-Засады вышла на дело. — Поздравляем! Ой, Зоя, надо же! Ты выглядишь стройной! Очень хорошо!

Я уже сбилась со счету, сколько раз мне говорили: «Как же тебе повезло!» Хотя после Таниной грязной выходки эта фраза звучит настоящим бальзамом.

Вот, значит, что чувствуют знаменитости на своем дебютном выходе, первой кинопремьере. В твоих жилах столько адреналина, что тебе кажется, будто ты можешь бросить вызов кому угодно и победить. Надо же, как быстро меняется мнение о тебе, когда рядом с тобой появляется мужчина.

Тебе здесь не место.

Я ловлю себя на этой мысли. Очень странной мысли.

Хватит, Зоя! Думай о празднике, кольце с бриллиантом и счастливых родителях!

Бригада Теток-из-Засады в разноцветных сари, возглавляемая мамой, принялась готовиться к церемонии.

— Нет, не эта, Шейла-диди. Возьми другую дию,[30] у нее дольше горит фитиль.

— Где этот красный чанри?[31] Нам же нужно покрыть им головы молодоженов!

— Что случилось с этим кокосом, будь он неладен! Мы же должны его разбить еще до этого важного события!

Священник в широком шафрановом дхоти[32] не проявляет к происходящему ни малейшего интереса. Он устроился за стеклянным столиком в трех футах от нашего с Лалитом дивана, где мы должны будем сидеть во время церемонии. Столик накрыт оранжевой скатертью, на которой тетушки размещают то, что велит священник. Там уже стоят серебряная чаша с белым рисовым зерном, медная статуэтка божества с головой слона Ганеши, Устранителя Препятствий, и рассыпаны розовые лепестки. Раздается звонок, и священник достает золотой айфон:

— Да, на этой неделе у меня шесть свадеб! И этот дедушка Авроры уже целый месяц лежит в больнице, может уйти в любую минуту. Как же это ожидание утомительно, люди не предупреждают о скорой смерти. Наверное, я смогу сделать это по скайпу.

Я чувствую, как по бедру бежит капелька пота. Небо навалилось тяжелым, безвоздушным пространством. Сейчас конец февраля, но зима в наших краях — словно городской призрак, невидимый и неощутимый, свидетельства о котором передаются из поколения в поколение вместе с битыми молью семейными преданиями в старых чемоданах. На открытой террасе не работают кондиционеры. Все решилось так быстро, всего за пять дней, и свободным оказался только этот банкетный зал.

В отчаянном желании хоть немного проветрить ноги я приподнимаю густо вышитую юбку.

— У тебя все в порядке? — спрашивает Лалит.

— Да, все нормально. Просто поправляю эту ленга.

— Ах вот что, — он неловко смеется и отворачивается.

Мы не столь близки, чтобы говорить о поте и юбках. Со дня встречи возле храма мы больше не встречались.

Внезапно я чувствую, что мне необходимо поговорить с Пиху. Боже, как бы мне хотелось, чтобы она сейчас была здесь! Она бы шутила и громко смеялась, и, возможно, я бы так сильно не нервничала.

Тем временем за первой каплей пота по бедру потекли и другие. И почему люди еще не научились использовать тепло для сжигания жира? Казалось бы, посиди немного в такой парилке, и готово! Ты волшебным образом избавился от двух-трех килограммов.

— Мм, прошу прощения, но мне надо освежиться. Эта жара… — Теперь моя очередь нервно смеяться.

Пиху обещала поговорить со мной по «Фейстайму» во время самой церемонии, но я не могу ждать так долго. Может, мне удастся ускользнуть в туалет и позвонить ей оттуда? Просто чтобы услышать ее голос. Это же еще не свадьба, где жених и невеста обязаны все время быть рядом. На помолвках все гораздо проще.

— Да, конечно. Как хочешь. — Он улыбается, тем самым скрадывая странный привкус своих слов.

Они меня смутили, особенно этот безразличный тон, признаюсь честно. Разве не должен быть жених несколько более, скажем так, заинтересован? Нет, наверное, все из-за нервов. Ему ведь тоже непросто связать свою жизнь с чужой женщиной.

Жених. Какое странное и непривычное слово. Похоже на какое-то экзотическое блюдо, к которому надо еще привыкнуть. Я очень постараюсь поскорее к нему привыкнуть. Вот только сначала мне надо как-то пробраться сквозь эту толпу и найти туалет, пока меня никто не перехватил. Требуется лишь приветственно махать гостям и быстро перебирать ногами… Ай!

— Ой!

— Прости, мам!

— Зоя! — выдыхает мама. — Ты куда это собралась?

Почему она смотрит с таким явным облегчением? Разве она сейчас не разрывается на тысячу частей из-за множества забот? И разве она не искала мать Лалита всего пару минут назад? Я не успеваю открыть рот, как из-за маминой спины появляется знакомое лицо.

— Зоя-бита! Поздравляю!

Это мама Пиху, тетушка Дакша. Да, кажется, она только что изливала маме душу, облокотившись на низкий, по пояс, забор и обняв фонарь, словно живого человека. Мама в своем винтажном кремово-красном сари наверняка сочувственно кивала, ожидая, пока кто-нибудь ее спасет от этого разговора. Похоже, спасительницей оказалась я.

Тетушка Дакша вздыхает, придерживая рукой крупную цепочку из белого золота, которая категорически не сочетается с ее оранжевым сари.

— Зоя, как ты дивно выглядишь! — Она крепко меня обнимает и продолжает разговор с мамой: — Гита, милая, как же тебе повезло. Твоя дочь совершает правильные поступки в правильное время. — У нее грустные глаза, как будто она постоянно о чем-то тоскует. — Ты не могла бы объяснить это и Пиху, Зоя? Если та продолжит отвергать юношей, то скоро вокруг нее никого не останется. Еще в прошлом году мы получали такие лестные предложения, но теперь все пошло на спад… — У нее тяжело вздымается грудь, она нервно трет одной ладонью о другую и даже не пытается следить за словами, которые льются из нее сплошным потоком. — Отец с ней не разговаривает с того дня, как она уехала в Париж. Каждый раз, когда она приезжает, я работаю у них почтальоном. Вы представляете?

Точно. Переживания тетушки Дакши обострились из-за моей помолвки. Мы с Пиху всегда знаем, когда волнуются наши матери, даже если они сами этого не осознают: у них одинаковая привычка потирать руки, пока не покраснеет и не воспалится кожа.

— Не волнуйся, Дакша, милая, не волнуйся… — Мама гладит ее по руке, тщетно надеясь успокоить. — Я уверена, что Зоя сумеет убедить твою девочку. Пиху еще не звонила?

— Нет, пока еще нет. Тетушка Дакша, идемте, я познакомлю вас с Лалитом.

Ну ладно, я позвоню Пиху чуть позже. А сейчас хотя бы помогу ее матери успокоиться.

— Ах да-да, конечно… — Нельзя сказать, что ее это предложение обрадовало.

Она даже готова вжаться в стену, как будто я решила познакомить ее с самим дьяволом.

Мама, понимающая боль матери незамужней девушки, решает вмешаться и избавить подругу от встречи с женихом чужой дочки.

— Дакша, подожди. Дай-ка я сначала угощу тебя бокалом настоящего пенджабского ласси.[33] Ты же не откажешься попробовать? Он приготовлен в стиральной машине. Ведь в Пенджабе его взбивают именно таким образом! Пойдем со мной! — И она ведет явно воспрявшую тетушку Дакшу к закрытой кухне.

Словно подтверждая телепатическую связь между матерью и дочерью, на экране моего телефона появляется имя Пиху. Аппарат разражается такой внезапной вибрацией, что я чуть не роняю его на плиточный пол. Отключив звук вызова, я подбираю юбку и опрометью бросаюсь вниз по лестнице в небольшой коридор перед туалетами. Хвала небесам, там нет ни души, и, судя по распахнутой двери, в кабинке тоже пусто.

— Пи! — кричу я в телефон, когда на экране из квадратиков складывается ее лицо.

— Зи! — также радостно и немного невнятно верещит она. — Уже пора? Церемония обмена кольцами началась? Покажи кольцо! Покажи!

— Нет еще, успокойся. Ты что, пьяна? Там же у вас всего пять часов!

— Немного. Сегодня же пятница, так что счастливый час начался немного раньше. Но ты-то откуда знаешь? — И она, как по заказу, икает.

— По алтарю за твоей спиной.

В своей парижской квартире Пиху устроила небольшое святилище, прямо возле окна в гостиной, выходящего на покрытые инеем деревья и булочную напротив, в витрине которой всегда торчат связки багетов. Висевшее на стене святилище из дерева, украшенное резьбой, вмещало в себя голубую статую бога Кришны и Ганешу с головой слона. Каждый день после душа Пиху зажигала там для них свечи дия и палочки с благовониями. Сейчас же алтарь накрыт большой кружевной салфеткой. Каждый раз, когда моя подруга выпивает больше двух коктейлей, она прикрывает святилище, чтобы боги не видели ее пьяной.

— Можешь подойти ближе к свету? — Пиху щурится, пытаясь рассмотреть меня на экране своего телефона.

Единственный источник света в этом сером коридорчике — тусклая люминесцентная лампа, и я послушно подхожу к ней, а значит, и к открытой двери в кабинку.

— Получается, ты выходишь замуж за Грязную Свинью ака Омерзительного Лалита? — она смеется, вспомнив нашу встречу в «Эресе», где мы увидели Лалита с Бюстиной.

Когда я вспоминаю о его бывшей, мне становится не по себе.

Как я могу занять место девушки с такой внешностью?

— Ой, только не надо его так называть! Он ничего себе.

— Знаю, знаю, это я вредничаю. Прости. Выглядит он точно очень даже ничего. — Надо отдать ей должное, она действительно немного смущена. — Я сегодня выпила уже шесть коктейлей. Три от тоски из-за того, что я не рядом с тобой, и три, чтобы отпраздновать твою помолвку, — объявляет Пиху, прикрывая рот так, будто я могу почуять запах в ее дыхании.

Увы, это не так, и не потому, что она находится на другом континенте. В той вони, которая доносится из туалетной кабинки, никаких других запахов уловить в принципе невозможно.

От вида этой кружевной салфетки, наброшенной на святилище, у меня почему-то колет сердце. По щеке катится слеза.

Зоя, с чего ты вдруг решила поплакать?

— Зи, разве ты не счастлива? — Голос Пиху звучит так четко, словно она рядом со мной в этом дурацком туалете.

— Счастлива. Правда. Я счастлива, что с этим наконец покончено.

— Тогда что с тобой происходит?

Ее лицо переворачивается, пока она устраивает телефон на подставке. Как только движения прекращаются, изображение сразу встает на место, и она смотрит на меня, подложив под подбородок руки. Бисерные браслеты съезжают от кистей к локтям.

— Не знаю. Наверное, то, что тут происходит, так серьезно, что я без тебя тут просто не могу.

Мне хочется сказать ей, что я нервничаю, что меня мучают сомнения, что я не уверена в правильности своего решения, но я молчу. Меня в любую минуту могут вызвать обратно к родне, и сейчас просто не место и не время для такого разговора. Эта помолвка была организована так быстро, что у меня не нашлось времени обсудить все с Пиху. Да и не только с ней, я вообще об этом ни с кем не говорила.

— Ты же знаешь, что я ни за что не пропустила бы такое событие, если бы не защита моей дурацкой диссертации.

— Да, я понимаю.

— А плачешь ты… из-за Нью-Йорка? — робко спрашивает она, не решаясь напоминать мне о стажировке именно сегодня.

До меня доносятся приглушенные звуки музыки и звон бокалов с террасы.

— Не знаю. Может быть. Только Нью-Йорк уже в прошлом. На той неделе, перед помолвкой, у меня было еще два собеседования. Вот только ничего не получилось.

При этих словах меня неожиданно охватывает боль. Чтобы как-то отвлечься, я приподнимаю край тяжелой расшитой юбки повыше, чтобы не испачкать ее в скользкой и вонючей воде, разлитой по полу туалета. И почему в индийских туалетах всегда так грязно? Держу пари, что в Париже даже в публичных туалетах гораздо чище, чем здесь.

— А что случилось с вакансией в исследовательском отделе «ПНР Глобал Рисёрч»? Это же идеальное место для тебя. И ты говорила, что собеседование по телефону прошло неплохо?

— Неплохо. Но в их отделе кадров сообщили, что они временно не нанимают новых сотрудников. То есть, по сути, вежливо отказали.

Изображение Пиху замерло, и я трясу телефон, как будто этим можно исправить все проблемы со связью в нашем регионе.

— Тебе правда туда хотелось?

— Да. — Я не в силах говорить об этом спокойно, мне слишком больно. — Вот только сколько мне еще подавать заявления на работу, надеяться, что меня туда возьмут, и не думать, что я упускаю шанс создать семью? Лучше уж и правда синица в руках.

— Значит, ты решила обзавестись семьей.

Пиху переходит в свою крохотную кухню. Мягкое французское солнце озаряет ее лицо золотистым светом. На выложенной плиткой столешнице рядом со сковородкой с антипригарным покрытием, накрытой металлической тарелкой, стоят баночка с ги и скороварка. Я с изумлением смотрю на предметы, которые непременно поселяются на кухнях у индийцев, в какой бы части света они ни жили.

— Да, потому что семья и брак — это что-то осязаемое, доступное и надежное. Я могу к нему прикоснуться и могу его получить. В отличие от другого, что очень от меня далеко. До Америки и Парижа добраться гораздо сложнее, — поддразниваю я ее, и мы обе грустно улыбаемся.

Пустые мечты отложены в сторону, и я могу успокоиться, потому что уже ввязалась во все приключения, что были мне доступны. А это, несбывшееся в Нью-Йорке, скоро тоже забудется и перестанет отзываться такой болью. Ведь любая боль проходит со временем, правда?

— Тебе нравится Лалит? Он симпатичный? На той фотографии, которую ты мне прислала, он очень круто выглядит.

— Да, он симпатичный. — Я стараюсь отделаться от недавнего «как хочешь». Вечно я придаю чересчур много внимания мелочам.

— Ну ладно, к твоей помолвке мы с Аишей и Камией подготовим кое-что особенное. Сюрпри-и-из! — говорит она нараспев.

— Обожаю сюрпризы! Что это? Расскажи!

— Придется подождать, — хитро улыбается она.

— Кстати, я должна выполнить поручение твоей мамы и исполнить долг хорошей подруги. Она просила убедить тебя в том, что и тебе тоже надо выйти замуж.

— Ну да, ну да, продолжай в том же духе. Кстати о замужестве — как там поживает твой красавчик босс? Все еще холост? Почему ты больше не присылаешь его фотки?

Нет, конечно, я однажды прислала Пиху одну нечеткую фотографию мистера Арнава на групповом снимке. И только потому, что она как раз рассталась со своим индо-немецким бойфрендом и ей надо было отвлечься.

— Не такой уж он и красавчик, а ты пьяна.

Нет-нет! Никаких фотографий я ей больше отправлять не буду, даже если она впадет в депрессию. Когда Пиху попросит в следующий раз, я пошлю мускулистого Криса Эванса в костюме Капитана Америки и скажу: радуйся тому, что дали.

— Да, я пьяна. Вот что, я сейчас выпью кофе и освежусь, а потом перезвоню тебе. Минут через десять. Мне очень хочется посмотреть на вас обоих во время церемонии. Пока!

И она кладет трубку еще до того, как я успеваю возразить. Я остаюсь наедине с туалетной вонью в узком проходе перед кабинкой, прямо под лампой. Теперь я понимаю, что мне нужно в туалет, приподнимаю юбку еще выше и вхожу в кабинку. Она крохотная, с одним унитазом и раковиной, и там немного чище и суше, чем в проходе, который к ней ведет. Вот только очень тесно. Как мне уместиться здесь с восемью килограммами стекляруса и хрусталя? Заперев за собой дверь и неудачно повернувшись, я задеваю локтем рычаг на стене, и на пол обрушивается целая струя воды. Гадость какая! Слава богу, моя юбка осталась сухой!

— Я же говорила тебе, чтобы ты не ходил за мной!..

Что? Этот голос, который шипит сейчас прямо за дверью туалета… Почему он кажется мне таким знакомым?

— Шейла-джи, я должен был…

Там, снаружи, сейчас тетушка Бу? Разве она не была занята каким-то спором с дядюшкой Балли, когда я уходила из зала? И чей это второй голос, такой неприятный? Кстати, зачем в дверце кабинки устроили глазок? Чего строители хотели этим добиться?

Я вижу, как на лысине говорящего отражается неверный свет лампы, и еще сильнее стискиваю пальцами свою юбку.

Черт побери…

Юбка вдруг выскальзывает из рук и падает на мокрый пол.

Это же Фиолетовый Дядюшка! Разодетый в пух и прах! Что он делает на моей помолвке? Его-то мы точно не приглашали!

— Шейла-джи, пожалуйста! Тебе очень важно…

— Никто ничего не знает…

— Ты должна им сказать…

— Не о чем говорить…

Вот, значит, как, не о чем говорить? Мне надо отсюда уйти, очень надо. Я должна так поступить, потому что подслушивать невежливо. Но со мной происходит то же, что и со всеми зеваками на месте, где случилось происшествие: я просто не могу перестать смотреть и слушать.

— Как ты посмел прийти сюда?! — Даже лед теплее голоса тетушки Бу.

Она поправляет свое кружевное сари из девяти ярдов бутылочно-зеленой ткани вместо стандартных шести. Трогает бриллиантовые браслеты, бриллиантовые серьги — лишь бы на него не смотреть. Тетушка нервно оглядывается, стараясь заглянуть везде, даже ему за спину, но игнорирует дверь в кабинку.

— Ты не брала трубку…

— Здесь дело не только во мне…

— Шейла-джи… завтра… в моем кабинете… пожалуйста…

— Да, да, хорошо! Доволен? Теперь иди отсюда!

В кабинете? Они… делают это в кабинете? Там что, настолько крепкий стол? Мне трудно удержаться, но поневоле я испытываю странный восторг. Надо же, устроить свидание прямо на семейном празднике! Если бы тетушка была мужчиной, я бы сказала, что у нее стальные яйца!

Я никому не могу рассказать об этом свидании. Нет, правда, не могу же я предать тетушку, обмануть ее доверие? Ну да, я понимаю, что слова «предательство» и «доверие» отдают мелодрамой, но она же не доложила маме и папе, что я разослала заявления в американские компании! Даже если Шейла Бу толком не поняла, что было в письме, которое она увидела, вы же знаете этих тетушек: стоит им только заподозрить малейший намек на неповиновение, и всё! Одно лишь слово, и на следующий день весь город гудит от новостей.

Однако за все это время я не слышала от нее даже намека. Она ни о чем не расспрашивает, не распускает сплетен в семье, вообще ничего не делает! Я точно знаю, что она может, но ведь не делает! Почему? Может, она еще не совсем зачерствела? Не превратилась в типичную тетку, брызжущую желчью? Может, в ней есть глубина, о которой я не знаю? Но тогда, вероятно, и во всех тетушках она есть? Теперь общая тайна связывает нас с тетушкой Шейлой, превращая из обычных родственниц в заговорщиц или даже в нечто вроде мафии. И объединяет доверием и верой, которые я не могу не оправдать.

Может, мне стоит выйти из кабинки и задрать юбку так, чтобы отвлечь внимание гостей и помочь тетушкиному любовнику скрыться незамеченным? У тетушки Шейлы — любовник, святые небеса!

Выкинуть это из головы! Выкинуть из головы! Надо думать о помолвке, о дивном буфете и о Лалите.

Всё, юбка расправлена, сердце снова бьется в нормальном ритме, и я выхожу из ставшего тихим туалета обратно, в цирк с родственниками.

Мои родители как звезды: они приветствуют всех, и все их приветствуют и чествуют даже больше, чем нас с Лалитом. Я возвращаюсь на свой диван, чтобы сесть там так элегантно, как только позволяет мой тяжелый расшитый наряд. Подол юбки все же намок, увы. Сейчас я подложу под поясницу эту маленькую красную подушечку, и мне станет легче. Да, так намного лучше. Теперь я могу развалиться на диване, не выглядя так, будто я действительно разваливаюсь.

Священник все еще сидит за столиком с оранжевой скатертью, на которой теперь находится гораздо больше важных атрибутов церемонии. Там появились бананы и яблоки, еще одна серебряная мисочка с орешками — все это приношения Богу. Кроме самих священников, никто не знает, зачем это все нужно на индуистской помолвке. Прибегает Шейла Бу. Она накрывает диван перед священником отрезом роскошного красного шелка, пронизанного золотыми нитями.

Я вижу папу, он в трех рядах стульев от меня, смеется, о чем-то разговаривая с Лалитом и с гордостью демонстрируя его друзьям. Все папины друзья, которые сейчас радостно хлопают его по спине, — глазные хирурги. Можно подумать, что в человеческом теле, кроме глаз, нет других органов. Перед этим кто-то из них подарил Лалиту коврик для компьютерной мышки, на котором нарисован огромный потрескавшийся глаз и написано «АЙ-пад». Все мужчины показывали на изображение пальцем и громко смеялись. Мне иногда кажется, что если бы не браки по договоренности, то эти мужчины никогда не нашли бы себе жен.

Моя обычно разумная и спокойная мама стала жертвой бациллы под названием МБН, что расшифровывается как «Мать будущей невесты». Она старается быть везде и уследить за всем одновременно и мечется в сопровождении взмыленных Теток-из-Засады. Мама так радуется, что я начинаю беспокоиться, как бы дело не закончилось сердечным приступом.

— Гита, поздравляем! Какую чудесную семью вы нашли для своей дочери!

— Какая роскошная помолвка!

— Лалит — настоящая находка!

— О, вы обязательно должны прийти с Лалитом и Зоей к нам на обед перед свадьбой!

— Не беспокойтесь о покупках для торжества! Я знаю, где продается все самое лучшее! Обязательно сходим туда вместе!

Лалит неторопливо возвращается из папиной глазной вселенной и наконец со стоном падает рядом со мной на диван.

— Фух, как жарко! — Он глубоко вздыхает и делает большой глоток охлажденного белого вина.

Я потягиваю колу из хрустального бокала и думаю, что похудела на два килограмма, просто сидя на месте. Что угодно отдала бы за возможность немедленно сбросить с себя этот колючий, тяжелый и жаркий наряд и встать под струи холодного воздуха из кондиционера. О чем и рассказываю жениху, как и положено согласной с ним во всем невесте.

— Да, жарковато.

Правило договорных браков № 3: никогда не жалуйтесь жениху или невесте, во всяком случае до свадьбы. А еще лучше — и в течение первого года супружеской жизни тоже.

К тому же кузен Каран сдобрил мою колу щедрой порцией рома, что помогает мне следовать этим негласным правилам семейной жизни. Вот только о том, что я пью ром, не знает никто, а Омерзительный Лалит будет последним, кому я об этом скажу.

Зоя, ты прекратишь его так называть?!

Слава богу, Аиша уже здесь.

— Зи! Лалит! Мои поздравления вам обоим! — восклицает она, подходя.

— Ашу, я так тебя ждала!

Нет, правда, почему она так припозднилась? Вся наша семья приехала на ее свадьбу за час до появления гостей со стороны жениха. А я была рядом с ней еще до начала празднования ее помолвки.

— Я знаю! Прости! Просто Варун… — Аиша не договаривает.

— Почему у тебя такие красные глаза? Ты что, плакала?

— Что? Не говори глупостей! — Она закручивает свободный конец своего розового с зеленым сари, отпускает его и закручивает снова. — Так, тушь попала в глаза.

Потом она замечает в толпе Варуна.

— Лалит, дорогой, идем, я представлю тебя моему мужу. — И кузина хватает моего жениха за руку и тащит к Варуну, который уже принялся опрокидывать в себя один за другим коктейли в баре.

Я снова осталась одна на этом дурацком диване. С Аишей что-то происходит, и это серьезно.

А вот и Камия! Она скользит ко мне с огромным букетом гербер. Внезапно из ниоткуда появляется мама и, опережая Камию, склоняется к моему уху.

— Зоя, будь доброй с Камией, — шепчет она.

Что? Раньше мама никогда не просила меня быть доброй с моими друзьями. Никогда! Она считает, что именно они — источник всех моих бед и соучастники моих проказ. И насчет последнего мама права.

— Доброй? — с изумлением переспрашиваю я.

— Ну, она же наверняка расстроена, разве нет?

— Расстроена на помолвке своей подруги?

— Нет, глупенькая. Расстроена из-за того, что ей тридцать пять, а она все еще не замужем, прости господи. А ты скоро выйдешь замуж. Так что не выставляй перед ней свое счастье напоказ. Будь скромной, хорошо?

Элегантная Камия, которой не мешает ее огромный букет, подходит ко мне, искрясь радостью. Все то время, которое я ее видела, она смеялась, обнималась и целовалась с гостями.

— Малышка Зи скоро будет помолвлена! — Камия наконец добирается до меня и заключает в теплые объятия. — Да ты вся светишься! — Она звонко целует мою обильно накрашенную щеку.

— Я так рада, что ты пришла!

— Что ты, как я могла не прийти к тебе! — Подруга смотрит на меня с улыбкой, похожей на яркий луч, напоминая наседку, гордящуюся первыми шагами своего цыпленка.

Камия присаживается рядом со мной на пустующее место Лалита, который все еще болтает у бара с Аишей и Варуном. Одна из тетушек-соседок, мисс Айер — та самая, Всеиндийское радио, — замечает ее и бросается к нам, чтобы обсудить местные сплетни и выяснить, живет ли Камия по-прежнему в грехе со своим мужчиной. То, как подруга спокойно говорит любезности этой старой гаргулье, странным образом наполняет спокойствием и меня. Сегодня мне очень нужны Камия с Аишей. И Пиху. Я рада, что хотя бы увидела ее лицо во время видеозвонка. Удивительно, как присутствие одного друга напоминает об отсутствии другого! Почему Пиху молчит? Обещала же перезвонить через десять минут. Мне она нужна рядом, хотя бы в телефоне. Я сжимаю в руках несчастный аппарат, отчаянно желая, чтобы он ожил. Вдруг смартфон, словно услышав мои призывы, издает писк. Должно быть, это Пиху! Я сразу открываю сообщение, не посмотрев, кто отправитель.

Да что с ней происходит? Она что, покалечилась, пытаясь освежиться? Нет, Пиху явно была пьяна. Интересно, стоит ли мне позвать ее мать, которая с потерянным видом сидит в самой середине ряда и ест блинчики с начинкой?

Какая цветовая палитра? Что вообще…

А! Это не Пиху. Это мистер Арнав.

Он соображает, что делает?! Кто отправляет сообщения по поводу результатов исследования девушке в день ее помолвки? Он ведь прекрасно знает, что помолвка сегодня, потому что я его официально на нее пригласила. Не то чтобы я очень этого хотела, но, раз уж Кайя, Аби, Джо и Чоту получили приглашения, не пригласить босса было просто неприлично. Если зовешь коллег, зови и начальника, иначе совершишь карьерное самоубийство.

Я рассказала им всем о помолвке на прошлой неделе, когда мы все сидели в конференц-зале и просматривали все те же слайды, на презентацию которых он сейчас хотел отправить меня вместо себя, потому что собирался на встречу с клиентом. Как только я поделилась новостью, курсор на экране впал в ступор.

— Полагаю, вас надо поздравить, — сказал он с тусклым подобием улыбки и сразу закончил презентацию.

А когда я передала ему приглашение в конверте с золоченой рамочкой, он взял его, даже не глядя, и сказал, что в этот день будет в Китае.

Да ни в каком он не в Китае! Кайя сказала, что он здесь, в городе, на очередной встрече с клиентами. Зачем же врать? Интересно, когда он печатал свое «Да», у него не удлинился нос, как у Пиноккио? Тот самый нос, на котором справа красуется пиратский шрам, полученный в колледже при попытке разнять драку.

Зоя, ты идиотка. Думай о кольце для помолвки, красавце-женихе, бриллиантовом мальчике с бриллиантовым кольцом, гетеросексуале, не интересующемся свадебным платьем Приянки Чопры.

Стоило мне сказать ему о помолвке, как он стал привлекать меня к самым разнообразным проектам. Я оказалась включена в составление маркетингового плана с командой Фарана, работала над разработкой маркетинговых ходов с одним из наших основных клиентов и даже занималась планированием товарной номенклатуры. Все два года, что я тружусь в этой компании, номенклатурой занимались другие люди. Не поймите меня неправильно: я получила прекрасный опыт, но разве нельзя было подождать с ним хотя бы пару недель? Работа в любом случае все еще продолжается, только у меня с учетом новых обязанностей вообще не хватило времени на примерку праздничной ленга. Неудивительно, что наряд мне кажется таким тесным.

Миссис Айер уходит, и ее место занимает Аиша. Она обнимает Камию и садится рядом со мной. Только посмотрите на нас: три красавицы, купающиеся в лучах совершенства друг друга. На мне розовая с голубым ленга, Аиша в потрясающем дизайнерском сари, подчеркивающем ее свежесть и чистоту кожи, Камия — в своих фирменных пастельных тонах: светло-зеленой тунике и легинсах, расшитых стеклярусом.

— Зи, может, оставишь в покое свой телефон? — Аиша пытается шлепнуть меня по руке.

— Да я просто отвечаю на сообщение.

Я же это делаю не в ту минуту, когда Лалит надевает мне на палец кольцо с бриллиантом.

— И кто же это для тебя так важен, чтобы переписываться с ним сегодня?

Кажется, Аиша явно не в медитативном настроении. Глаза сверкают, руки уперты в стройные бока. Она все равно напоминает шаолиньского монаха, только на этот раз боевого.

Что? Аиша и боевой монах? Сколько же рома Каран налил в мою колу?

— Мой босс, — отвечаю я.

— Пусть пишет тебе, сколько ему угодно, ты совершенно не обязана ему отвечать. Особенно сегодня.

— Ашу, — заглядываю я ей в глаза. — Ты что, не слышала, что я о нем рассказывала? Не знаешь, о ком я говорю? Он требует, чтобы ему отвечали немедленно. А еще лучше — до того, как он задаст вопрос.

— Тогда пошли его подальше. Сегодня же самый важный день твоей жизни. Разве не так? — Она тихо выплевывает эти слова, наполовину обращаясь к себе. Губы двигаются так, словно у нее во рту осколки стекла. — Что же может быть важнее для женщины?

После этой фразы Аиша замолкает и отводит взгляд.

Да что с ней такое? Она никогда не была такой… неуверенной. И почему ее настроение скачет между нервозностью и подавленностью? Новая реинкарнация доктора Джекилла и мистера Хайда? Как только закончится это сумасшествие с помолвкой, я вытащу ее на пару коктейлей. И не дай бог окажется, что этот Варун плохо с ней обращается. Но с чего бы ему ее обижать? Она же самая милая и красивая на свете! В любом случае ему не помешает напоминание о том, что я в любой момент могу оторвать ему яйца и залить формальдегидом, чтобы оставить их ему на память на его же тумбочке. Вот для чего нужны лучшие подруги: чтобы вместе выпивать и стращать мужей.

Камия втискивается между мной и Аишей с мастерством, не покинувшим ее со времен школы:

— Девушки, сюда возвращается Лалит.

Хвала небесам! Конечно, я волнуюсь перед принятием жизненно важного решения, но присутствие рядом нормального и даже симпатичного жениха должно помочь мне успокоиться.

— Церемония обмена кольцами начнется с минуты на минуту. Аиша, принеси мне, пожалуйста, большой пепси с хорошей добавкой скотча. Только никому не говори, что там скотч! А я прослежу, чтобы Зоя больше не переписывалась с начальством.

Аиша отправляется к бару, а Камия быстро просматривает что-то в телефоне. Вдруг она хмурится и, не успев вовремя остановиться, раздраженно хлопает по экрану.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Да так, ничего… я пытаюсь снять квартиру. И мне уже в пятый раз отказывают. — Она стучит пальцем по экрану, как будто этот жест может вытряхнуть из его памяти досадное сообщение.

— Почему? Неужели в Бангалоре мало квартир?

— Нет. — Она поворачивается ко мне, приподняв брови. — В Бангалоре мало собственников квартир, которые доверяют незамужним женщинам.

— Это шутка?

— Люди не сдают квартиры незамужним женщинам, потому что подозревают нас в склонности «ко всяким грязным делишкам» и не хотят, чтобы подобное происходило в их достойных семейных домах.

— Даже в таком большом городе, как Бангалор?

— Даже там. Прошло уже тридцать лет, а все происходит так же, как с Шейлой Бу.

Я почти не обращаю внимания на эту фразу, пока не натыкаюсь на прозвучавшее имя.

— Что ты имеешь в виду? При чем здесь тетя?

— Черт, я не должна была распускать язык, тем более сегодня. Прости, пожалуйста.

— Ну уж нет! Что там про тетушку Шейлу?

Я всем телом, насколько позволяют наряд и украшения, разворачиваюсь к ней.

Камия огорченно качает головой:

— Боже мой. Шейла Бу однажды взбунтовалась против твоей семьи. Она ушла из дома и попыталась жить самостоятельно, но у нее ничего не вышло. Когда я уехала в Бангалор, чтобы работать в ИОКИ, мать предупредила, что со мной будет то же самое. Слушай, я больше ничего об этом не знаю, честно. Ой, я вижу маму Пиху, надо подойти поздороваться! — С этими словами она вскакивает и бросается к матери нашей подруги и ее блинчикам.

Мне кажется, что вокруг меня все остановилось, что в этом огромном зале я — единственное дышащее существо. Люди замерли на месте, не закончив то, чем занимались: не донеся до губ бокал с коктейлем, недосмеявшись, не успев окончательно развернуться к новому собеседнику. На фоне темного неба свет фонарей кажется неестественно, волшебно ярким. Мои глаза находят ее, Шейлу Бу, как обычно окруженную толпой женщин. Она такая же, как всегда: в зеленом кружевном сари, с массивными бриллиантовыми украшениями, само воплощение тетушки как явления.

Она сбегала из дома? Когда? Выходит, она сделала то, от чего все остальные тетушки мира стараются уберечь своих девочек. Ладно Оксфорд и другие приключения, но побег из дома?! Это настолько не совпадает с привычным мне образом Шейлы Бу, что я не знаю, чему верить. Почему я об этом не слышала? Потому что старшие никогда не будут обсуждать с младшими истории чужого неповиновения, вот почему. О таких вещах можно услышать от соседей или друзей, но не от родственников. Интересно, что Камия имела в виду под «ничего не вышло»? Я искренне сочувствую неудавшемуся бунту. Попробую расспросить маму, когда гости разойдутся. Она-то уж точно знает тайны Шейлы Бу.

Я замечаю идущего ко мне Лалита. Он проходит мимо Таниной матери, но не успевает преодолеть Теток-из-Засады, которые набрасываются на него с буквально развратными объятиями и поцелуями. Подождите! Он прошел мимо Риты Чачи, и она просто холодно ему улыбнулась и дала пройти? Не пытаясь насильно его чем-нибудь накормить? Да что здесь происходит?

Это еще не всё! Мне показалось, или Рита только что выдернула блинчик прямо изо рта Тани, сразу после того, как мимо той прошел Лалит? Нет, этого не может быть. Просто потому, что Таня никогда не ест. В принципе. И уж точно не ест жареных углеводов. Нет, у меня точно что-то с глазами, потому что я только что видела, как Таня сунула в рот вилку с лапшой. Нет. Это неправда. Стройные люди счастливы, а счастливые люди не заедают свои переживания. Правильно? Да нет, я не к тому, что толстые не могут быть счастливыми, просто у стройных на одну причину меньше себя ненавидеть.

Рита Чача все время курсировала между гостями с блюдом, полным домашних низкокалорийных, приготовленных без сахара и лишенных всякого вкуса ладду.[34] Гости же в ее присутствии старались не раскрывать ртов. Вот только я заметила, что сегодня она старательно избегает родителей Лалита. Не знаю почему. Может быть, она не захотела оскорблять людей, которые в скором времени станут ее родственниками? Если это так, то она приняла верное решение, хотя я, наоборот, думала, что мать Лалита и Рита сойдутся на общей почве любви к здоровой пище.

Мой жених наконец добрался до дивана и буквально обрушился на него. Он такой симпатичный и опрятный, что я преисполняюсь радостью от правильно сделанного выбора. Интересно, когда у меня перестанет вызывать восторг мысль, что я теперь тоже невеста? Я бросаю на Лалита еще один взгляд, чтобы убедиться, что это точно не сон. В это время он хмурится, глядя в свой телефон, а потом резко сует его в карман.

— Все в порядке? — спрашиваю я, робко кладя руку Лалиту на плечо.

— Не твое… то есть да, все нормально. Тебе не о чем беспокоиться.

Хмурый лоб и обвисшие щеки снова на месте. Те самые, которые я заметила у него в начале вечера, когда фотограф предложил мне выйти вперед. Он что, дуется? На собственной помолвке? Почему? Меня с такой силой охватывают сомнения и ощущение того, что мне тут не место, что я оказываюсь в шаге от паники.

В это время к нам направляется небольшая группа женщин.

— Идемте, идемте, пора начинать! — повторяют они.

Мама держит серебряное блюдо, на котором стоит дия рядом с бело-коричневыми осколками кокоса и круглой подставкой, где дымятся две палочки благовоний.

— Стол для пуджи[35] готов. Пожалуйста, приведите молодоженов, — говорит священник, ни к кому конкретно не обращаясь, хоть мы с Лалитом сидим практически у него перед носом.

Тем временем на столе появляются две бархатные коробочки с бриллиантовыми помолвочными кольцами, хрустальная чаша, наполненная водой, большая красная коробка каджу калти, печенья в виде ромбиков, приготовленного из орехов кешью и молока, и маленькие серебряные чаши с куркумой, синдуром[36] и водой. Из чаши с водой торчит ложечка.

Мы с Лалитом подходим к столу в сопровождении шуршащих тканей и звенящих браслетов и садимся на диван, покрытый красным с золотом шелком.

— Оставьте свои телефоны. Сосредоточьтесь друг на друге! — велит нам властного вида незнакомая женщина, и я передаю свой смартфон Аише, которая пересела поближе к нашему дивану, чтобы вместе с Камией быть рядом со мной во время церемонии.

Вдруг кузина принялась возиться с моим телефоном, и я поняла, что Пиху сейчас с нами на связи! К горлу подкатил ком.

Аиша и Камия сжали мои руки и прошептали:

— Мы рядом, Зи!

Какая-то крупная женщина с задних рядов, возможно моя будущая родственница, странно напряженным, то ли от радости, то ли от злости, голосом кричит:

— Теперь вся твоя жизнь изменится! В ней будут только муж, его родители и твои дети!

— Да, больше ты не сможешь разбрасывать одежду по кровати и смотреть «Нетфликс» по вечерам! И не будет мамочки, которая заварит тебе чай! Ты сама всем будешь делать чай! — злорадно добавляет Рита Чача.

Я внезапно вспоминаю, как мы с родителями однажды вечером в пятницу, вернувшись с работы, валялись на диванах в гостиной, а рядом исходили паром чашки приготовленного мамой чаю, а на блюде лежала вкуснейшая жареная пакора.[37] Мы лежали и слушали по «Ретрорадио» мелодичные песни Кишора Кумара.

А женщины все продолжают и продолжают говорить:

— И можешь забыть о всяких своих вечеринках! В магазин будешь ходить только за шторами и продуктами!

— Первый год порезвитесь, а на втором уже пойдут дети!

От напряжения я едва сижу на месте. Мне приходится сжимать пальцы в тесных босоножках на высоких каблуках, топать ногами, делая все, чтобы удержать себя в руках. Я отчаянно жалею, что у меня нет под рукой самосы, которую можно было бы сунуть в рот.

— Свадьба назначена на двадцать второе июля! — объявляет священник, глядя на экран своего телефона и сверяясь с индуистским календарем.

— Вадайан! — закричали все гости. — Поздравляем!

Шейла Бу проталкивается вперед, но на мгновение на ее лице появляется странное отчаяние.

Не может же она все еще думать о Фиолетовом Дядюшке? Или о своем побеге из дома? Да нет, зачем ей об этом вспоминать?

Мимолетная тень тоски исчезает так же быстро, как и появляется, в тетушкиных ушах сверкают бриллианты, а рот расплывается в знакомой улыбке.

Наверное, дело во мне. Почему мне мерещатся такие странные вещи, а в голову лезут глупые мысли?

Я должна быть счастлива, ведь у меня сегодня помолвка… У нас помолвка. Сбылись мечты моей семьи, так почему же мне так пусто…

— Здравствуйте, здравствуйте! Мне нужно сделать объявление! — Отец Лалита с раскрасневшимся от виски лицом поднимает руку, прося тишины. — Сани-джи, пожалуйста, подойди.

Под аплодисменты к нему подходит папа, тоже держа бокал с виски. Это уже третья порция. Еще одна, и нам с мамой придется подавать звуковые сигналы, что его суточный алкогольный лимит исчерпан. Мама уже набурчала на него, пока он шел к импровизированной сцене, но он привычно сделал вид, будто, не слышит.

— Сегодня такой замечательный день! — Отец Лалита замолчал, чтобы убедиться, что все смотрят только на него. — Наши семьи объединяются в одну! И, пользуясь этим замечательным поводом, я хочу официально пригласить Сани-джи, одного из лучших глазных хирургов нашей больницы и вообще одного из лучших в Бомбее, присоединиться к нашей профессиональной семье! То есть стать членом совета директоров!

Гости, родственники и коллеги разражаются громкими аплодисментами. Отцы обнимаются.

Дядюшка Ронни Чача хлопает меня по спине:

— Твой отец ждал этого продвижения пару десятков лет. И получил его благодаря тебе. Ты молодец, бита!

У меня дрожат колени, я чувствую себя слабой, тяжелой и неловкой. Мне нужно сесть.

— Как же тебе повезло, Зоя! — продолжает Ронни.

Внезапно люди начинают окружать нас с Лалитом. Пришло наше время. Священник поправляет свой дхоти и громким строгим голосом начинает читать речитатив на санскрите. Мать Лалита обносит вокруг нас молитвенное блюдо. Священник просит нас взяться за руки, и моя пухлая рука оказывается в мальчишечьей ладони Лалита. Хотя он и мускулист, его руки оказываются костлявыми и холодными. Вокруг нас клубятся благовония, отмечая начало пуджи, которая должна объединить нас в начале новой общей жизни.

Сообщение сопровождалось гифкой с изображением Северуса Снейпа, «злобного-профессора-оказавшегося-героем-спасителем». Лицо у профессора было мрачное, однако он плясал, нарядившись в черное коктейльное платье.

Да, признаюсь, сама виновата, это была моя идея — научить тетушку Шейлу пользоваться сообщениями. Инициатива, как известно, наказуема, поэтому я и получаю от нее сообщения в шесть часов одну минуту утра. Это признание станет еще пронзительнее, если его прочитать не про себя, а вслух.

На следующий день после помолвки, за обедом в доме семейства Бу, тетушка Шейла объявила, что желает стать самой технически продвинутой среди своих знакомых, и попросила Юви, или Карана, или Таню, или меня обучить ее пользоваться гифками, хештегами и прочими атрибутами современности. Каран, явно пытаясь изобрести отмазку № 33, сказал, что ударился головой о стену и с тех пор утратил всю память, связанную с социальными сетями. Бедная тетушка тут же велела служанке, чтобы та принесла ему большой стакан сладкого горячего молока с куркумой. А потом, как в тумане, я увидела себя уже поднимающей руку и услышала свои слова:

— Конечно, тетушка, я всему тебя научу. Не беспокойся.

За спиной тетушки Каран выпучил глаза, произнес одними губами: «С ума сошла?» и изобразил удавку на шее. Признаюсь, в другое время я первой уклонилась бы от ее просьбы. Но теперь, после того как я узнала ее с неожиданной стороны, скажем так, я ощущала с ней особое родство, какую-то невидимую нить. Не могла же я бросить тетушку, когда она нуждалась в помощи, правда?

Я прекрасно понимаю, почему Каран поспешил откреститься от этой просьбы и что именно хотел сказать своей петлей. И действительно, когда я показала тетушке Шейле, как и где искать гифки, она начала заваливать меня ими буквально со следующего утра. Причем, если ей сразу не ответить, она перезванивает. В шесть утра, черт побери! Чтобы узнать, все ли у тебя в порядке и что помешало тебе ей ответить. Слышали про ящик Пандоры? Вот и у нас вышла такая же история.

Я приноровилась отправлять ей в ответ смайлики вместо текста: открываю один глаз, нащупываю пару смайликов, не особо рассматривая, что это, и засыпаю снова. Шейла вроде бы не возражает, и такого рода ответ показывает ей, что я жива и реагирую на ее послания. Она ведь шлет мне не только гифки и картинки. Тетушка решила устроить обратный отсчет до дня моей свадьбы, думая, что это ожидание наполняет меня счастьем. То есть нет, я, конечно, рада, но это событие заставляет меня нервничать, потому что до этого дня надо многое успеть.

Сегодня мне не удалось уснуть после тетушкиного сообщения, поэтому я и оказалась на работе уже в половину восьмого, а не в девять, как обычно. Из-за недосыпа я оделась не самым радостным образом: тускло-серая блуза и черные джинсы скинни, что в сочетании с моей темной кожей меня не особенно украшает. Грохот и лязганье лифта в мертвой тишине безлюдного коридора звучало особенно оглушительно. Сквозь боковое окошко в коридор просачивались два солнечных луча странного рыжеватого оттенка, создавая впечатление, что здание давно заброшено. Фойе без гула человеческих голосов, шарканья ног, скрипа дверей и телефонных звонков было неестественно тихим.

Я крадусь к своему месту на цыпочках, боясь вспугнуть зазевавшихся духов, и вдруг… Что это? Подарок! На моем столе красуется коробка шоколада «Кит-Кат», перевязанная голубой лентой, и огромный букет желтых маргариток. Господи! Неужели это отдел кадров так поздравил меня с помолвкой? Нет, не может быть, они подарили мне букет роз на прошлой неделе, как раз на следующий день после помолвки. Подошли и вручили его мне прямо перед всем офисом, только мистера Арнава не было на месте. Я чувствовала себя виновницей большого торжества.

Надо посмотреть, от кого этот подарок. Я, шурша пластиковой упаковкой, лезу искать карточку в букете. Он очень элегантен, а значит, его прислали от флориста, а не из цветочной лавки напротив, хозяин которой, по слухам, ворует цветы с могил. Его лавка видна из больших французских окон, если встать на цыпочки. Алюминиевые ролеты опущены, а хозяин все еще спит на длинной деревянной тележке перед прилавком. Еще нечеткие утренние лучи пронизывают над ним воздух, обрисовывая контуры танцующих пылинок и не мешая ему спать до появления утренних пешеходов. Так что мой букет явно не оттуда.

А может, от кого-то из клиентов? Но откуда им знать, что маргаритка — мой любимый цветок? Впрочем, я довольно общительна и могла обмолвиться об этом сама. Ой, вот же между цветами воткнута маленькая белая карточка, на которой написано: «Зое». Я кручу карточку так и этак, но там больше нет ни слова. Ни «Поздравляю», ни «Молодец», ничего, что бы намекало на повод для такого подарка.

Как таинственно!

— Здравствуйте, Зоя.

Я вздрагиваю от звука этого низкого голоса, чуть не выронив карточку. Вам смешно? А вы представьте: тишина, полумрак с едва пробивающимся утренним светом, и вдруг над вашей головой кто-то произносит ваше имя. Гарантирую, вы бы тоже вздрогнули.

Вот только что он делает на работе так рано? Я впервые вижу его со дня помолвки. Поездка в Китай, о которой он писал мне в сообщениях, по большому счету не была обманом. Он действительно ездил туда на неделю. Правда, уже после вышеупомянутого события.

— Доброе утро, — говорю я, медленно поворачиваясь к нему.

Мне почему-то страшно на него смотреть. Он выглядит немного робким, не смотрит в глаза, как будто я застала его за чем-то недостойным. Ладно, признаю: передо мной совершенно другой мистер Арнав. У него в руках привычная сине-красная кофейная чашка с символом футбольного клуба «Арсенал», но он небрит. Щетина выглядит жесткой и темной, почти зловещей, а светло-розовая рубашка — помятой. И галстук у него завязан криво, словно босс всю ночь проспал в этой одежде. Янтарные глаза окружены темными тенями, и то ли из-за них, то ли из-за неверного света люминесцентных ламп кажутся грустными. Можно подумать, что его что-то глубоко печалит. Вероятно, он все еще не перестроился на местное время после перелета. Хотя нет, вид у него больной.

Не думая, что делаю, я протягиваю руку, чтобы коснуться его лба и определить, нет ли у него температуры. Боже! Как хорошо, что я вовремя спохватилась и не донесла руку! Зоя, ну что с тобой творится!

— Утренний «Кит-Кат»? — кивает он на коробку с бантом на моем столе.

— Ах это? Только что обнаружила на столе. Кажется, подарок.

— Цветы. Шоколад. — Мистер Арнав подходит к столу каким-то прогулочным шагом, расслабленно положив руку на перегородку. — Предсказуемо и слащаво, по моему мнению.

А мне-то какое дело до его мнения? Ну да, немного слащаво. Ладно, абсолютно слащаво, но ему я этого никогда не скажу.

— Ну и кто же присылает вам слащавые подарки?

— Тут не сказано. Только маленькая таинственная карточка. — И я показываю ему белую карточку с моим именем.

— Можно? — Он берет ее из моих рук и принимается читать.

Тем временем я снова начинаю ломать голову, кто мог мне это отправить, да еще и забыть указать свое имя. Хотя подождите! Может быть, сотрудник доставки по ошибке не заполнил карточку? Но от кого же этот подарок? От мамы? От папы? Да нет же, зачем родителям отправлять мне что-то на работу? Погодите! Это же тот человек, который совсем недавно появился в моей жизни! Лалит! Должно быть, это он! Кто еще стал бы отправлять мне мои любимые цветы и шоколад, символ влюбленности? Я так счастлива, что готова закружиться на месте.

— Я знаю, от кого это! От моего жениха! — И я сую боссу в лицо руку, где красуется помолвочное кольцо с большим бриллиантом.

Можно подумать, именно этот сияющий камень — и виновник, и объяснение появления таинственного подарка на столе. А еще чем чаще я произношу слово «жених», тем лучше это у меня получается. Понятно? Я работаю над своим развитием.

Мистер Арнав вдруг давится кофе и разражается гулким кашлем. Я забираю у него из рук кружку, ставлю ее на стол и осторожно стучу его по спине. Так делает мама, когда я кашляю. На ощупь его спина оказывается какой-то горячей. Вот тебе раз! Я чувствую, как под ладонью сокращаются и расслабляются мускулы, когда его накрывает одна волна кашля за другой. Целых тридцать секунд он пытается восстановить дыхание, прижав руку к груди. Ну вот, так и знала: он болен.

— Спасибо, — наконец выдавливает он.

— Вы неважно выглядите. Вам стоит отдохнуть дома.

— Хотите сказать, что раньше я выглядел хорошо? — хрипло говорит он, опустив голову, чтобы не спровоцировать новый приступ кашля. — Ну, благодарю за сомнительный комплимент.

— Эээ… нет, я… ну да.

О боже, что я бормочу?! Я вздыхаю и отваживаюсь снова поднять на него глаза.

— Нет, правда, вы выглядите больным. Вам стоит пойти домой.

— Почему? Вам неприятно меня видеть?

Да что с ним сегодня? А со мной тогда что? Потому что стоило мне мысленно согласиться с тем, что я не хочу видеть его в офисе, как вдруг во мне что-то взбунтовалось: «Нет, не уходи, пожалуйста, останься со мной». В смысле «со мной»? Что творится в твоей голове, Зоя? Ты уже обручена. Оставь своего начальника Пиху, которая продолжает просить его фотографии.

Нет, только не Пиху!

Эта мысль вдруг возникает так отчетливо и так ярко, что у меня тут же пропадает желание думать, что они могут быть вместе. Правда, мне и так не особенно хотелось об этом думать.

Вслух же я не говорю ничего, только улыбаюсь. Я скоро выхожу замуж, так зачем усложнять себе жизнь?

Мистер Арнав снова начинает кашлять.

— Ну все, хватит! Так, идите сюда и садитесь. — Я указываю на свой стул и, когда босс не подчиняется, подхожу и тяну его за руку.

Рука тоже оказывается горячей на ощупь. Я мягко усаживаю его, и какое-то время мы в моем тесном закутке просто смотрим друг на друга. Вместе с ощущением исходящего от него тепла до меня доносится удивительно приятный аромат старого одеколона. Когда мистер Арнав садится, стул под ним всхлипывает. Я остаюсь на ногах. Так, Зоя, тебе надо отвлечься, так что поищи парацетамол. Так, и где этот кроцин, который я всегда ношу с собой в сумке? Я увлеченно в ней роюсь.

— Ваши родители могут за вами присмотреть, пока вы болеете? — спрашиваю я.

— Нет, они в отъезде. Они много путешествуют. Эта тяга к новым впечатлениям у них еще со времен военной службы отца. Сейчас они на севере, в Шимле.[38]

Я вспоминаю, как хлопочут вокруг меня мама и папа, если я вдруг разболеюсь, о курином бульоне и вкуснейшем и нежнейшем кичри[39] с ложечкой масла ги сверху, и мне хочется его обнять. Как раз вовремя мой палец натыкается на острый уголок блистера с парацетамолом. Я нахожу в боковом кармане кроцин и протягиваю мистеру Арнаву круглую белую таблетку и бутылку с питьевой водой:

— Выпить все одним махом. Ну же, скорее!

Он удивлен, но тем не менее слушается. Из него получается хороший пациент.

— А есть кто-нибудь, кто мог бы…

Я чуть не говорю «уложить вас спать», но опять вовремя останавливаюсь. Слава богу! Мысль о том, чтобы уложить его спать, каким-то образом оказывается еще интимнее, чем тот вечер, когда я видела его босым. Кажется, у меня сегодня день глупостей.

— Нет, никого нет. Ну, теперь есть вы… — Он кивает на упаковку от таблетки и бутылку и как-то очень искренне улыбается.

Теплота, исходящая от его янтарных глаз, пронзает меня как ослепительный солнечный свет.

— Эээ… ну да, наверное. Вы завтракали?

— Нет. — Он все еще смотрит на меня с этой своей теплой улыбкой, как будто перед ним стоит что-то среднее между Флоренс Найтингейл и Суперженщиной.

Очень странное ощущение, потому что я точно ни та ни другая. У меня просто оказались с собой таблетки.

— Держите. — Я открываю красную коробку с шоколадками и протягиваю ему одну. — Ешьте. Лекарства нельзя принимать на пустой желудок.

Сначала он замирает, а потом нерешительно берет у меня шоколадку, все еще глядя прямо и тепло. От этого я начинаю нервничать еще сильнее. Темные круги под глазами делают его взгляд еще пронзительнее, и теперь мне кажется, что я смотрю в темные омуты, окруженные мерцающими драгоценными камнями. Открыв шоколадку, он отламывает один квадратик и протягивает мне:

— Хорошо, но только пополам с вами.

Я принимаю, и шоколад превращается в волшебную связующую нить, навсегда объединяющую нас в одно целое.

Внезапно мой телефон издает трель, и босс отпускает шоколадку, которая становится обыкновенным кондитерским изделием. Пришло сообщение от Шейлы Бу:

Точно, я же сегодня после работы иду в гости к родителям Лалита! И специально ради этого визита принесла с собой ярко-голубую с розовым курту и легинсы. Мне нельзя идти в дом, который скоро станет моим, одетой в серо-черное. Это и некрасиво, и лишает удачи. Я с предвкушением жду визита, но и нервничаю из-за него. Папа сказал, что у семьи моего жениха шикарный дом. Они с мамой и тетушкой Бу ходили туда перед помолвкой, чтобы окончательно обо всем договориться и передать будущим родственникам приглашения на церемонию обмена кольцами. Ну и конечно, чтобы «посмотреть на дом, куда собираются отдать свою драгоценную девочку», как сказала тетушка Шейла. Мне очень хочется побывать там, но меня мучает мысль: как я, совершенно не шикарный человек, впишусь в их шикарную жизнь?

На следующий день после помолвки я попыталась расспросить маму о бегстве тетушки Бу из дома. Мама должна была обо всем знать, потому что они с Шейлой дружили задолго до замужества. Мой вопрос, вернее, сам факт, что мне об этом известно, взбудоражил ее настолько, что она выпалила:

— Слушай, это было всего один раз, и все!

И после этого сразу бросилась звонить ювелирам. Но я не сдамся до тех пор, пока она мне все не расскажет.

Я отправила тетушке смайлик, потому что не собиралась писать развернутое сообщение и вступать в полноценную беседу просто потому, что уже не спала. Когда я положила кусочек «Кит-Ката» в рот, мистер Арнав сделал то же самое со своим, собираясь отломить следующий. Но Шейла Бу не унималась. Она прислала мне еще одну картинку с изображением медной кружки и надписью «Выпьем!» на фоне московских куполов. И еще одно сообщение:

Я начинаю судорожно смеяться и понимаю, что мне не остановиться.

— Господи, Шейла Бу думает, что Московский мул[40] — это животное!

— Что?! — Мистер Арнав хватается за подлокотники и вскакивает. — Шейла Бу здесь? Может, мне и правда стоит пойти домой?

Должно быть, воспоминания о том, как тетушка прижимала его к стене, до сих пор свежи. Я хохочу. Мне приходится прикрыть рот, чтобы случайно не обрызгать его слюной.

— Нет, нет, ее здесь нет, — торопливо говорю я, начиная икать. — Я просто научила ее пользоваться гифками и… В общем, не стоит об этом рассказывать.

Я показываю ему сообщение про московских осликов, утреннего танцующего профессора Снейпа и еще одно послание, вчерашнее: пушистого белого кота с откровенно чувственным выражением мордочки. На картинке заглавными буквами написано: «МУРРР!» Мне так смешно, что у меня начинает болеть живот.

— Она понятия не имеет, что это значит!

Сначала глаза моего босса расширяются от ужаса, но потом он снова обрушивается на стул и от души хохочет.

А Чоту прав: смех Арнава действительно кажется игристым, как взрыв веселых пузырьков.

У него сотрясается все тело, голова откидывается назад, будто веселье наполняет каждую клетку его существа. Вот только почему его реакция, вполне естественная, выбивает почву у меня из-под ног? Почему? Оказывается, щетина покрывает не только скулы и щеки, но и шею до самого адамова яблока, и у меня вдруг вздрагивает сердце. Я больше не смеюсь. За большим окном постепенно разгорается день, и по просыпающемуся городу летает стая голубей.

— Да, когда вы рядом, скучно не бывает, — говорит он, вытирая слезы, и зевает. — Но, кажется, я и правда нездоров. Пойду домой и оставлю вас наедине с вашим… подарком.

Он встает, собираясь уйти, а я с улыбкой касаюсь рукой маргариток.

— А вы уверены, что этот букет и… — обернувшись, он кивает на последний кусочек «Кит-Ката» в руке, — что это все от вашего жениха?

— Да. И его зовут Лалит.

Не может быть, что босс не видел этого имени на приглашении на помолвку, которое я вручила ему за пару дней до церемонии.

— Ну да. Точно.

Что бы это значило, интересно? Он берет еще один «Кит-Кат» и выходит из офиса. Спустя две минуты он уже идет по коридору, неся в сумке на плече ноутбук. В качестве прощального салюта мистер Арнав прикладывает ко лбу «Кит-Кат» и исчезает так быстро, что я не успеваю даже помахать ему на прощание.

Сообщение тетушки Бу сопровождается изображением папы римского Франциска с развевающимся за спиной на манер супермена белым плащом и подписью «Like A Boss».

О боже, дай мне сил.

Тетушка теперь шлет гифки в любое время суток. Так, хорошо. Надо ответить кратко и вежливо:

В доме Лалита так тихо, что мне хочется отключить звук клавиатуры своего смартфона. Я держу аппарат рядом с собой на столе и шуршу рукавом туники каждый раз, когда его проверяю. Почему мистер Арнав не отвечает на мои сообщения? Я беспокоюсь о его самочувствии. Если он не ответит до конца ужина, я ему позвоню.

В этой просторной гулкой и в то же время молчаливой гостиной мне кажется, что я слышу эхо собственных мыслей. Только посмотрите на эту сверкающую люстру на потолке прямо над столом! Кто же в Бомбее, в квартире, повесит люстру? Вот это да! И почему Лалит с родителями так тихо разговаривают?

— А почему мы храним тишину? — шепчу я жениху, который сидит рядом со мной.

Его родители устроились прямо напротив. Отец что-то просматривает в телефоне, а мать расставляет тарелки и раскладывает ложки так, чтобы до них было легко дотянуться. Здесь даже сервировочные ложки на блюдах не стучат, потому что сделаны из силикона.

— Мы просто не шумная семья, поэтому у нас тихо, — отвечает Лалит, улыбаясь и прядая ноздрями. — Иногда молчание лучше разговоров, — тихо добавляет он, и родители напротив него замирают без движения.

Мне кажется или я действительно чувствую какую-то напряженность между ними? Конечно, ведут они себя вполне благопристойно. Хозяйка так старательно расставляет посуду, будто от расстояния между фаянсом и людьми зависит ее жизнь, и даже Лалит мне улыбается. Он сегодня милашка: такой подтянутый в своих белой футболке и серых брюках. Волосы он зачесал назад, не пожалев геля для укладки, что, признаться, немного портит впечатление. Фу. А еще у него на ногах сине-белые домашние тапки, он не ходит дома босым, как…

Зоя, цыц! Ну откуда у тебя взялась эта мысль?

А оттуда: я беспокоюсь о мистере Арнаве. Он ведь так и не ответил на мои сообщения. Очень надеюсь, что температура у него уже спала.

— Не шумная? Это хорошо, — говорю я еще тише, чем раньше.

На самом деле в этом нет ничего хорошего. В клане Сани никому и в голову не приходит, что ему надо посидеть в тишине. По-моему, родственники даже не знают, что это такое. Да наша Шейла Бу способна вести три разговора с разными собеседниками в одно и то же время!

Ну ладно, я могу привыкнуть к семейству с такими тихими отклонениями, но как быть с их меню? Мы сидим за столом за ужином, и на нем стоит ровно три сервировочных блюда с самыми простыми угощениями. Когда хозяйка снимает с них крышки, у меня холодеет душа. Это не угощение, это что-то совсем другое, я бы сказала, противоположное по сути. На столе нет ни мяса, ни параты,[41] ни пури, ни картошки, ни панира. Перечисленное составляет обычное меню для приема гостей, не говоря уже об особых случаях, таких как встреча будущей невестки в ее новом доме.

Хотя нет, подождите. Я заметила какое-то мясо на дальнем конце стола: кусочки отварной курятины, похоже, без соуса и специй. На что я надеялась? Передо мной в миске красуется стир-фрай[42] из капусты и моркови, который с каждой минутой становится все менее аппетитным. Матерь божья, какой уважающий себя пенджабец поставит на стол перед гостем капусту?! Тем более перед гостем, который впервые пришел в его дом! Во второй миске оказываются пророщенный маш и томатная масала. Пророщенный маш? Неужели я случайно попала в филиал какого-то медицинского центра? А их раджма карри[43] какая-то жидкая, и ее надлежит есть с чем-то, похожим на высушенный коричневый рис, и постными блинчиками роти, без единой капли масла.

В сердце становится так же пусто, как в желудке, когда я вижу, какими порциями хозяева отмеряют блюда: ни одна тарелка не наполнена до краев. Неужели это вся еда на четверых взрослых людей? У нас столько обычно остается после того, как все поели. Мать Лалита смотрит на меня через непривычно сияющий стеклянный стол, явно ожидая восторгов. Предвкушение и гордость отчетливо читаются на ее анорексичном лице.

— Все выглядит… так вкусно!

Я знаю, что должна быть честной с родственниками будущего мужа! Но они такие милые люди, зачем же мне все портить своей правдой?

— Ну что, тебе нравится наш дом? — спрашивает Лалит с какой-то механической улыбкой, пытаясь завязать беседу.

— Он чудесный! — И я говорю чистую правду.

Сразу же, как только я пришла, Лалит с родителями устроили мне экскурсию по своей квартире с четырьмя спальнями. Квартира действительно роскошна даже по меркам фешенебельного района Пали-Хилл. Она обставлена стальной мебелью в стиле минимализма, кремовыми обтекаемыми диванами, не предназначенными для того, чтобы на них сидели, и украшена картинами в стиле абстракционизма. Ослепительно-белые стены с пятнами ярких красок вызывают желание надеть большие солнечные очки. А еще лучше — очки для катания на горных лыжах.

Надо отправить фото этих картин тетушке Шейле, она точно знает, кто художник. Интересно, что писала она сама: абстракции, портреты или что-нибудь другое? Ну что же, видимо, место председателя совета директоров в бомбейском госпитале дает неплохой доход. И папе недавнее повышение тоже пойдет на пользу. А ведь это благодаря мне оно стало возможным! От этой мысли мое сердце наполняется гордостью.

Я запечатлела смартфоном несколько цветных пятен, по мне, совсем не сочетающихся друг с другом, и отправила снимок тетушке Бу с подписью: «Фото из моей будущей гостиной». Если честно, мне немного страшно. Будто я в своей беззвездной одежде забрела в пятизвездочный отель. Кажется, что, сняв еще за порогом дешевые, всего за двести рупий, сандалии, я все время хожу на цыпочках. Во время трапезы за идеально сервированным в духе «Аббатства Даунтон» столом у меня появляется очень странная и неуместная мысль: а не пора ли уносить отсюда ноги? Весь этот металл и лоск на белом не для меня. Беги, Зоя! Нет, конечно, это глупость. Ну подумайте только: будущая невестка сбегает из-за накрытого стола в идеальном доме своего идеального жениха!

Может быть, это ощущение побега или даже полета возникло потому, что я почти левитирую над своим стулом, едва касаясь белого сиденья ягодицами.

И тут мне приходит сообщение от тетушки Шейлы:

Сразу после первого сообщения приходит второе:

И много-много смайликов.

Вот это да! Как тетушка, оказывается, строга, когда речь заходит об искусстве. Ничего удивительного, что ее приняли в Оксфорд. Я быстро переворачиваю телефон вниз экраном, чтобы никто не увидел семейного обмена мнениями о живописи.

— Зоя-бита, накладывай. Ты у нас сегодня почетная гостья, — говорит мне будущий свекр, сияя улыбкой.

Я ощущаю тихую радость и начинаю успокаиваться. Если женщине удается наладить отношения со своими свекрами, ее уже можно считать счастливой. Ну и пусть они едят такую гадкую пищу, пусть. Я найду способ познакомить их с жирами. Надо только написать маме, чтобы она оставила мне что-нибудь на ужин: йогурт кади или ее особенный длинный рис джира.

Родители Лалита начинают накладывать еду себе в тарелки, но я их останавливаю.

— Позвольте за вами поухаживать? — спрашиваю я с улыбкой.

Правило договорных браков № 4: впервые попав в дом родителей мужа, всегда старайтесь помочь по хозяйству. Ведите себя так, будто с рождения обладаете правом делать то, что они считают своей обязанностью. На все остальное показательно и скромно спрашивайте разрешения. Мама и Шейла Бу не зря учили нас хорошим манерам.

Я накладываю Лалиту водянистую капусту, и несколько капель желтоватого отвара стекают в канавку его белой тарелки.

Он быстро останавливает ложку волосатой рукой:

— Спасибо, достаточно.

— Это всё?

Вот интересно, разве капуста не состоит в основном из воды? А раз так, почему бы не съесть ее побольше?

— Всё. Мне надо следить за макроэлементами.

— Макроэлементами? Это сорт макарон?

Они все начинают смеяться. Озабоченная здоровьем семейка потешается над робким фитнес-новобранцем.

— Я обратил внимание на твое чувство юмора еще на встрече возле храма, — говорит Лалит.

Так, значит, шутка зашла. Вот только надо будет погуглить, что такое макроэлементы.

Положив на свои тарелки крохотные порции каждого блюда, мы приступаем к еде. За столом воцаряется полная тишина. Я ем медленно и аккуратно, стараясь не издавать никаких звуков и не задевать вилкой или ложкой тарелки. И даже не касаться ими рта. Господи, да я даже слышу, как стучат мои зубы, когда пережевываю эти проросшие ростки в непонятном соусе! Никто не кладет себе добавки, и я тоже не отваживаюсь, потому что не хочу показаться обжорой. Да мне и не хочется этой безвкусной, лишенной специй еды. По-моему, так кормят больных людей в госпиталях. Неужели мне придется всю оставшуюся жизнь провести на этой диете? Ну уж нет! Ни за что! Буду заходить в кафешки по дороге с работы, иначе я здесь просто не выживу.

— Зоя-бита, ты что-то ничего не ешь! — восклицает мать Лалита, глядя на мою тарелку, на которой еще лежит половина порции. — Тебе не нравится? Я старалась, готовила специально для тебя.

Правило договорных браков № 5: всегда, всегда хвалите стряпню вашей свекрови, даже если для вас это не еда, а сущий яд. Еще лучше хвалить ее перед другими членами вашей семьи.

— Ах нет, что вы! Мне очень нравится! Я просто… не тороплюсь. — Я мило улыбаюсь и начинаю смешивать рис с овощами и запихивать себе в рот будто лекарство. Жесткий рис ощущается как инородное тело, и мне даже кажется, что он разворачивает настоящие боевые действия с моими зубами.

— Лалит-бита, зачем ты смешиваешь фасоль с капустой? Кушай с рисом. — И его мать берет в руки миску, собираясь положить рис на тарелку сына.

Лалит прекращает смешивать овощи, и его рука замирает. Когда он поднимает глаза на мать, взгляд оказывается полным такой злобы, что я едва не отшатываюсь от жениха вместе со стулом.

— Что, теперь вы с папой еще будете мне говорить, что и как есть? — Он выплевывает каждое слово, словно ему в рот попало что-то горькое. — Оставьте меня в покое. Я уже сделал то, чего вы от меня хотели. — Лалит замолкает, вдруг вспомнив о моем присутствии, резко отодвигает стул и бросает: — Прошу прощения, кажется, у меня звонит телефон.

Быстрыми шагами он вылетает из гостиной и громко хлопает дверью своей комнаты.

Что это было? Значит, напряжение между ними мне не показалось. Я точно не слышала телефонного звонка, если только Лалит не обладает даром телепатии. Родители Лалита обмениваются странными взглядами, а потом смотрят на меня:

— Нам очень неловко, Зоя. Он так нервничает из-за работы, сама понимаешь.

Да я бы не сказала, что это было похоже на переживания из-за работы. Мне очень хочется задать им прямой вопрос, но я не могу этого сделать. Наши отношения еще слишком хрупки для таких разговоров.

— Может, мне стоит сходить к нему? Посмотреть, как он? Если, конечно, ему будет это приятно, — обращаюсь я к маме Лалита.

— Да, да, пожалуйста, сходи.

Я беру свою тарелку, намереваясь сначала убрать со стола, но она машет мне рукой, чтобы я оставила все как есть.

— Не беспокойся об этом. Просто иди туда! — И она кивает в сторону коридора.

Я слезаю со стула и ставлю его на место. Чтобы не шуметь, я даже поднимаю над полом этот стул, который оказывается на удивление легким. Тихими шагами я подхожу к недавно захлопнутой массивной деревянной двери с медной ручкой, думая, стоит ли мне ее открывать и будут ли мне за ней рады. Но я не могу остаться в стороне, потому что я будущая жена Лалита и должна поддерживать его в трудные времена.

С наигранной уверенностью я стучу в дверь:

— Можно?

Целых тридцать секунд мне никто не отвечает. Я нервничаю. Мне никто не объяснял, как себя вести, если твой жених ссорится с родителями во время твоего первого визита. И как быть, когда стоишь под его дверью и понимаешь, что, может, тебя никто и не ждал. Почему, как только в жизни что-то начинает налаживаться, обязательно должно произойти что-нибудь, что опять перевернет все с ног на голову?

Я торчу здесь целую вечность, на чем свет стоит ругая себя за то, что так мало знаю о проблемах своего жениха и не умею улаживать семейные конфликты. И наконец дверная ручка поворачивается. Передо мной появляется он, все еще в белой футболке и серых брюках. Вот только волосы у него растрепаны, словно он зарывался в них пальцами, забыв, что на них столько геля. На лице снова появились угрюмые складки.

— Можно войти? — снова спрашиваю я.

— Конечно! — Лалит жестом приглашает меня внутрь. — Прости за это… — Он кивает в сторону столовой.

— Ничего. У тебя все в порядке?

На самом деле я хотела бы задать ему больше вопросов. Например, поинтересоваться, о чем именно его просили родители и из-за чего он так сердит на них. Вот только я не уверена, что хочу услышать ответ.

— Да, все нормально. — Лалит придерживает для меня дверь и не закрывает ее за моей спиной.

Господи, комната, в которой я скоро буду жить, тоже сплошь безликая, как весь этот дом. Светло-кремовые стены, маленькое открытое окно с белыми рамами и бежевыми занавесками. Темно-серые наволочки на подушках и полосатое, серо-бежевое покрывало, аккуратно подоткнутое под матрас. По мне, серый и бежевый относятся к одному семейству скучных цветов. Я их вообще за цвета не считаю. Может быть, поэтому чувство, которое наполняет меня сейчас, кажется мне белым, каким-то зимним. Я непременно наполню свою спальню цветом. И начну с желтого.

Я кладу свой телефон на стеклянный прикроватный столик, будто это его законное место, но он кажется там каким-то грубым и чуждым, как красное пятно краски на картине в гостиной. Интересно, как часто горничной приходится начищать этот столик? Он так сияет, что, если бы не металлическая окантовка, мог бы стать невидимым. Внезапно я ощущаю такое жгучее желание вернуться домой, к своей уютной деревянной мебели и мягким диванам, что к горлу подкатывает комок. Дома на квадратном кофейном столике все время что-нибудь лежит или стоит: старые газеты, книги, разноцветные кружки с горячим чаем или папины ноги, когда он читает газеты.

Стоит нам оказаться вдвоем, как Лалит отходит от меня, направляясь к белому креслу в дальнем углу. Мой жених садится, хватает свой телефон и начинает демонстративно листать изображения на экране. Я понимаю, что с помощью телефона он пытается отгородиться от разговоров. Мне и самой это знакомо. Я так и стою возле белой кровати, и по какой-то непонятной причине мне начинает казаться, что, не умея справиться с этой ситуацией, я подвожу своих родителей.

Ну же, Зоя. Скажи что-нибудь, чтобы его поддержать и успокоить. Он же твой будущий муж! Вот только что я могу сказать? Я же почти ничего о нем не знаю. Так, с ним можно разговаривать о здоровье. Например, о том, как рисовое зерно забилось между моими зубами? Нет, не стоит. Как-то у меня не складывается с такими темами.

И тут мой телефон подает сигнал, который разражается в вязкой тишине настоящим громом, сотрясая прозрачную столешницу. Пришло сообщение от мистера Арнава:

Лалит смотрит на меня поверх своего телефона, и я качаю головой, показывая, что послание не содержит ничего важного. На самом деле так и есть, как бы я ни ждала ответа мистера Арнава и ни беспокоилась о его самочувствии. Зато теперь я знаю, чем поднять настроение Лалиту. Ну конечно же, подарки, которые он отправил мне сегодня на работу! Как я могла забыть поблагодарить его!

— Эээ, спасибо большое за цветы и шоколад… — Я подхожу поближе, чтобы встать рядом с его креслом и открытым окном.

Он продолжает смотреть на телефон, словно ожидая, что тот чудесным образом оживет.

— Шоколад?

— Да. Тот, который ты прислал мне сегодня утром.

— А, ну да, да, конечно.

Он отвлекся, быстро печатая какое-то сообщение, а потом резко сунул телефон в карман. Ну да, признаюсь, я попыталась заглянуть в это сообщение, вот только он печатал так быстро, что мне не удалось особенно ничего увидеть. Только первые три буквы имени адресата: «Лоп». Что? Вы говорите о личном пространстве? Да ладно, я же выхожу за него замуж! Разве это не дает мне права заглянуть к нему в сообщение?

— Ты такой наблюдательный. Откуда ты узнал, что маргаритки — мои любимые цветы?

— А? Ах, ты об этом. Ну так, догадался… — Он пожимает плечами, даже не поднимая на меня глаз.

Надо же, какая прелесть! Он стесняется своих знаков внимания! Вдруг он вскакивает, засовывает руки в карманы и предлагает:

— Ну что, прогуляемся?

— Да, — откликаюсь я, радуясь, что приняла верное решение для себя и для своей семьи.

Прошла всего неделя со дня нашей помолвки, а он уже потрудился узнать, что я люблю больше всего, и сделал мне приятный сюрприз. Он — самый настоящий Бриллиантовый Жених! И что это, как не обещание хороших отношений?

Я подхожу к открытому окну и с высоты десятого этажа вдыхаю свежий воздух. Почему-то здесь он кажется чище и прохладнее. Внизу на улице шумит чья-то свадьба, гудят трубы и бьют барабаны. Разряженный жених сидит верхом на лошади, а его родственники танцуют вокруг него. Мимо печально проходят участники похоронной процессии.

Скорбящие и празднующие двигаются в разных направлениях. После тех и других асфальт усыпан лепестками маргариток. Вдалеке пролетает самолет, и его след в темнеющем небе можно определить только по мигающим огонькам. И тут в голову прокрадывается непрошеная мысль: этот самолет может лететь в Нью-Йорк. Я закрываю бежевые шторы, решительно отгораживаясь от самолетов и их пунктов назначения. А потом иду за Лалитом, как и полагается хорошей невесте.

Мне очень повезло: сегодня тетушка Шейла подождала со своим сообщением до половины седьмого утра. К тексту прилагалась анимационная картинка — женщина с длинными волосами, причесанными на прямой пробор и так густо засыпанными цветным порошком, что пятен краски не было только на огромных зубах и кругах под глазами, странновато выделяющихся на лице. Эта картинка навевала мысли скорее о Хэллоуине, чем о Фестивале красок.

Я сижу, наслаждаясь покоем. Нет, мои ощущения не связаны с жуткой картинкой. Скорее уж это потому, что я на пассажирском сиденье роскошного «ауди» Лалита еду к себе в офис на ежегодное празднование Фестиваля красок. Да, кстати, жених прислал мне еще один подарок: скошенную кружку в стиле фильмов о Гарри Поттере, и в ней — голубую герберу. Лалит знал, как мне нравятся истории о юном волшебнике. И кружка была по-настоящему волшебной! Ну, настолько волшебной, насколько это возможно в скучном магловском мире. Как только я налила в нее чай, черная кружка постепенно стала бежевой, и на ней проступили слова «Торжественно клянусь, что замышляю шалость, и только шалость» и карта Хогвартса. Ну разве мой жених не прелесть? Он самый лучший! От этих мыслей ощущение покоя перешло в настоящий дзен.

Только почему в машине так холодно? Почему мужчины вообще стремятся к среде, температурно приближенной к моргу? Я протягиваю руку к управлению кондиционером и повышаю температуру до комфортного уровня.

Лалит бросает раздраженный взгляд:

— Ну Зоя, зачем делать так, чтобы в машине было жарко?

— Потому что мне не нравится сидеть в иглу. И из-за холода все время хочется в туалет.

Я не успеваю выпрямиться в кресле, как он снова понижает температуру. Только посмотрите на нас: мы уже ведем себя как сто лет женатые, ругаясь из-за кондиционера. И это всего спустя четыре недели после официального знакомства! Ощущение благополучия укореняется еще крепче.

Сегодня вечером Лалит заехал к нам на чай, что было просто замечательно. Здорово было и то, что он приехал, и то, как обрадовались этому мама и папа. А какое угощение приготовили для моего жениха! Самосы, запеченные, а не зажаренные, потому что я предупредила маму о взглядах семьи Лалита на питание; сэндвичи с паниром на пшеничном хлебе и молочный имбирный чай с минимумом сахара. Папа то и дело говорил «мой зять», вроде бы не обращаясь ни к кому напрямую, словно пробуя это слово и радуясь его вкусу. После Лалит должен был встретиться со своими коллегами в баре, недалеко от моей работы, и я попросила его меня подвезти.

Мы медленно движемся по забитым улицам. Сегодня государственный выходной, значит, все школы и другие учебные заведения закрыты. Правда, магазины работают как обычно. Это должно было бы сделать улицы свободными, но в Бомбее, где между машинами всегда снуют мопеды и мотоциклы, такого просто не случается. Признаки Холи видны повсюду: на серых улицах везде следы разноцветного порошка и цветных луж, а лица некоторых торговцев все еще украшены красочными пятнами. У пешеходов тоже разноцветные лица. Буйство цвета, захлестнувшее город, кажется символичным. Вот только оно не просачивается в холодное нутро машины.

— Что это за расцветки у твоей одежды? — Лалит мельком смотрит на мою бледно-желтую тунику, розовую дупатту и свободные брюки, последний писк моды. Я прекрасно понимаю, чем эти брюки завоевали вершину модного Олимпа: они мягкие, свободные, просто воплощение комфорта. Мой наряд дополняют браслеты с напылением и любимые длинные серьги. К тому же желтый цвет чудесно сочетается с основной темой праздника Холи.

— Ты же знаешь, — улыбаюсь я ему, рассчитывая на ответную улыбку, — желтый — мой любимый цвет.

— Он тебе не идет. Из-за него твоя кожа кажется темнее. — Лалит даже не смотрит на меня, полностью сосредоточившись, на стоп-сигналах машин, идущих впереди.

— Неправда!

С чего он это взял? В машине темно, и, может быть, я кажусь ему темнее из-за всех этих цветных бликов? Мне еще никто не говорил, что желтый цвет делает мою кожу темнее. А упоминание о темной коже в нашем помешанном на внешнем виде мире — отнюдь не комплимент.

— Что, я действительно кажусь темнее? — неуверенно переспрашиваю я.

Мне что, надо пользоваться консилером? Или осветляющим кремом, который все время подсовывает мама? Я хватаю с пола сумочку, чтобы достать телефон и посмотреться в экран как в зеркало, и натыкаюсь на сообщение от мистера Арнава:

Его слова заставляют меня улыбнуться и на время забыть о реплике про желтый цвет и мою кожу. Лалит продолжает смотреть прямо перед собой.

Так, а почему моя сумка кажется такой пустой?

— Черт! Кошелек! Черт! Черт! Черт! Я забыла его в кондитерской!

— Что? — Голова Лалита на мгновение дергается в мою сторону, но он почти сразу возвращает взгляд вперед, к движению.

— В кондитерской! В которую мы только что заезжали, чтобы купить сладости для твоих родителей, помнишь?

Мама с папой велели мне купить четыре упаковки низкокалорийных пирожных для родителей Лалита, чтобы поздравить их с Холи. Мои родители не сделали этого сами только потому, что ни одна кондитерская в нашем районе не торговала сладостями без сахара и молока.

Правило договорных браков № 6: в моих интересах проследить, чтобы к каждому празднику на столе родителей Лалита появлялось много сладостей. Будут они их есть или нет — уже неважно. Если в доме нет сладких гостинцев от семьи невесты, значит, семья жениха ошиблась в выборе.

— Ты уверена, что оставила его там?

— Да. На стеклянном прилавке.

— Как можно потерять кошелек, Зоя?! — Лалит даже отрывает руки от руля, чтобы вознести их к небу в жесте крайнего возмущения.

— Я его не теряла, а точно знаю, где он. — Я бросаю на него удивленный взгляд. Почему он вдруг так разозлился? — Ничего страшного, такое иногда случается. Я сейчас им позвоню и попрошу его припрятать. Ты не мог бы забрать его на обратном пути?

— Я не знаю, когда туда поеду. У меня встреча с коллегами, и когда я закончу, там уже будет закрыто.

Я могу забрать его и сама, но это обойдется в лишнюю пересадку на электричку. Вот тебе и заботливый жених. Но вообще-то, он и просьбе меня подвезти не обрадовался, так что я даже не стала просить меня забрать.

— Ничего, я справлюсь. Тогда просто позвоню им и скажу, что заберу его завтра.

— Справишься? Да с чем ты можешь справиться, если даже за собственным кошельком уследить не можешь? — Он с раздражением качает головой. — Женщины! Что с них возьмешь!

Это что такое?!

— Я просто оставила кошелек в магазине, причем в первый раз, — говорю я, чувствуя, как у меня сжимаются челюсти.

Незачем устраивать мне допросы с пристрастием, костерить меня и весь женский пол и выставлять меня неполноценной из-за того, что я оставила кошелек в магазине! Это всего лишь оплошность, потому что меня отвлекла толпа желающих купить эти дурацкие сладости без сахара.

— Ты знаешь, что такое кошелек? Это вся твоя жизнь! Кредитные карты хранят личные данные, которые можно украсть и купить что-нибудь незаконное. Твое удостоверение личности может быть использовано для совершения преступления. Ну а наличные исчезнут в первую очередь, конечно. Случиться может что угодно. Так что это не «просто кошелек», — передразнивает он меня и снова качает головой.

Потом Лалит наклоняется и включает радио.

«Кетодиета — это новый взгляд на диету Аткинса! Новые исследования показали, что кетодиета способна излечить диабет, заболевания печени и многие другие…»

Ну разумеется, канал, посвященный здоровью. Я бы предпочла послушать музыку, ну тут ничего не поделаешь. Если все эти рассуждения способны успокоить Лалита и поднять ему настроение, то пусть слушает. А его громкие слова о краже личности и преступления — всего лишь страшилки. Но неужели я действительно настолько бестолковая? Если это говорит симпатичный успешный мужчина, может быть, так оно и есть?

Я смотрю в окно на ярко освещенные витрины. Сейчас машина мне кажется холоднее и темнее, чем обычно. Где-то вдали самолет заходит на посадку. Вдруг тот самый, что я видела из окна квартиры Лалита? Сейчас он возвращается из Нью-Йорка. Хорошо, что я туда не поехала. Как бы я выжила наедине со всеми опасностями в чужой стране?

Зоя, стоп! Думай о счастливых родителях, о покупках к свадьбе, о приданом, о красном и голубом, которые тебе действительно идут, и забудь о желтом, в котором ты хотела быть на торжестве.

Вот только неужели я недостойна Лалита? Возможно, ему было бы лучше с кем-нибудь другим, поумнее меня? Я толстая и темнокожая, но умная и бойкая, что, по мнению родных, искупает мои недостатки. А если мой интеллект под сомнением, то что тогда я могу предложить мужу в браке? Да и в жизни в целом? Веселый нрав и приятный характер? Ха! Мы в любом случае должны относиться друг к другу с уважением и заботой, так что в этом ничего особенного нет.

Растущая неуверенность в себе заставляет меня нервничать все сильнее и сильнее, и я решаю проверить, нет ли новых сообщений от мистера Арнава. Нет, ничего.

Черт!

Может, посмотреть фотографии с помолвки, которые я сохранила в отдельной папке в айфоне? Как назло, на глаза тут же попадается фото, где рядом со мной и Лалитом стоит Таня, втянув в себя худой живот. Ну всё! Этот снимок уж точно не на пользу моему и без того испорченному настроению.

Не успев осознать, что говорю, я спрашиваю:

— А ты был знаком с Таней раньше?

Толстые пальцы продолжают цепко держаться за руль.

— Не очень.

Простое помолвочное кольцо на его пальце кажется таким тесным, что грозит пережать его пополам.

— Как тебя понимать? Так был знаком или нет?

— Это что, допрос?

Я молча разворачиваюсь и смотрю на него в упор, пока он наконец не отвечает:

— Да. Ладно. Да, я с ней знаком. Мы встречались.

— Встречались? Это как?

— Я встречался с ней, так же как с тобой, — втолковывает он мне, словно умственно неполноценной.

То есть он и к Тане присматривался, не подойдет ли она ему в жены? Так это Лалит — тот самый идеальный мужчина, о котором Таня говорила на встрече выпускников? Почему же мне никто об этом не сказал? Родня же должна была об этом знать! Конечно, о таких вещах «детям» не говорят, несмотря на то что это самих «детей» и касается.

— Она была слишком повернута на стиле, — тем временем вещает Лалит. — Эта ее страсть ко всему модному настораживала. И вела себя несколько наигранно. Ты мне понравилась больше. Ты — простая.

Я понравилась ему больше? Мне бы обрадоваться своему счастью, вот только почему во мне поднимается гнев? Мы что, товар, чтобы нас так выбирали?

— …Ты более податливая, поэтому я подумал…

Податливая? Гнев переходит в стадию ярости. Кажется, еще немного, и пойдет дым из ушей. Что странно, я не издаю ни звука. Рядом истерично гудит огромный грузовик, чтобы медленно проехать мимо нас.

— Податливая? Что за ахинею ты несешь, Лалит? — Я наконец обретаю голос. Понимаю, что лучше бы промолчать, но теперь мне не остановить рвущиеся наружу слова. — Судя по всему, та обладательница шикарного бюста оказалась не такой податливой? Поэтому ты с ней расстался?

Раздается скрежет тормозов, и машина едва успевает остановиться, чтобы не сбить мотоцикл. Пятна красного цвета от мотоциклетных фонарей сползают по лицу Лалита.

— С кем? — Его лицо будто впитало этот багровый оттенок, а глаза и ноздри увеличились настолько, что теперь он может пользоваться ими как оружием.

— Я знаю о тебе и той твоей подружке. Видела вас в «Эресе» совсем недавно.

Лалит молчит целую минуту. Мимо пролетают машины, и одна из них громко нам сигналит, призывая поторопиться. Ох, Зоя, Зоя, ничему тебя жизнь не учит. Вот зачем ты решила к Тане добавить еще и Бюстину? Почему не оставила этот вопрос на потом, для более спокойного разговора?

Он шумно бьет по рычагу переключения скоростей. На руках у него вздуваются уродливые зеленые вены, от запястий до коротких рукавов рубашки, обтягивающих перекачанные бицепсы.

— Мои родители попросили меня с ней расстаться. Она не…

И тогда я поняла, за что он злился на своих родителей в тот день, когда я пришла к ним в гости. Они попросили, вернее, потребовали расстаться с Бюстиной и жениться на той, которая привыкла носить одежду.

— Она не… что? Не податливая?

Ну да, я уже поняла. Мне уже поздно следить за языком.

— Я не это хотел сказать.

— Что же ты тогда хотел сказать?

Можно подумать, термин «податливость» имеет скрытый смысл.

— С ней просто ничего не вышло, понятно? А теперь давай сменим тему.

Как это «сменим тему»? Да мы только начали ее раскрывать! Но не успеваю я задать следующий вопрос, как он заявляет:

— Если хочешь, чтобы у нас с тобой что-нибудь получилось, о ней больше не спрашивай. Никогда.

Он тяжело дышит и, когда нас снова останавливает красный на светофоре, тихо ругается.

— Но ты все еще…

— Зоя, я тебя предупредил.

Оборванный подросток, торгующий вразнос, стучит в окно, предлагая книжки, изданные левым тиражом. Лалит отгоняет его резким взмахом руки, но я улыбаюсь и, извинившись за грубость жениха, достаю из кармана мелочь и быстро покупаю книжку для Чоту, даже не споря о цене. Книгу засовываю в сумку.

Этот разговор совершенно выбивает меня из колеи. Он считает, что желтый цвет делает мою кожу темной, что я не в состоянии уследить за своим кошельком, он «встречался» с моей кузиной и не хочет говорить о своей бывшей… Неужели это нормально для отношений жениха и невесты? Неужели эти приступы едкого гнева и мучительные сомнения в себе — в порядке вещей?

— Я просто хочу знать, что случилось между тобой и той девушкой…

— Хватит! — взрывается Лалит.

Маленькие темные глазки становятся жесткими и колючими, и он бросает быстрый взгляд в мою сторону.

— Ну и ладно! — Я с обидой отворачиваюсь от него, сложив руки на груди.

Машины снова трогаются по вечерней улице, и мы тоже понемногу набираем скорость. С острым уколом разочарования я понимаю, что Лалит точно такой, как и все остальные. Я ждала… даже не знаю, чего я ждала, но точно не этого. Да, я понимаю, что согласилась выйти за него замуж через пятнадцать минут после официального знакомства. И за время нашей помолвки вряд ли успела хорошо его узнать. Но это договорной брак.

В нашем обществе брак считается Универсальным Средством от всех проблем. Дочь в депрессии? Выдайте ее замуж, и у нее все наладится! У сына нет цели в жизни? Жените его, и у него все будет в порядке! Дочь ищет другой, не такой, как у родителей, жизни? Выдайте ее замуж, и как только у нее появится дом, о котором ей будет нужно заботиться, у нее просто не останется времени на глупости!

Как могут отношения пережить такие завышенные ожидания? А голос в голове твердит: «Интересно, в чем еще ты успеешь разочароваться?»

От этой мысли в машине становится холоднее.

Оставшуюся часть пути мы проезжаем в полном молчании. Мы не обмениваемся ни словами, ни взглядами, позволив звукам извне заполнить пустоту между нами. На улице раздается гул людских голосов и лай бродячих собак, даже машины перекликаются гудками. Но почему-то, просачиваясь внутрь машины и смешиваясь друг с другом, звуки превращаются в тишину. Мне хочется закрыть уши и закричать. Я снова достаю телефон в надежде, что мне кто-нибудь написал, и тут же вижу сообщение от мистера Арнава:

Почему мне так хочется плакать?

Вот только даже эти сообщения не помогают избавиться от ощущения жгучей пустоты. Спустя пять минут машина со скрежетом тормозит перед офисным зданием. Сзади автомобили начинают истерически гудеть, а пешеходы — ругаться, возмущаясь нашей неожиданной остановкой. Я выхожу и громко хлопаю дверью. Лалит уезжает, даже не посмотрев на меня.

Черт, надо было хлопнуть еще громче!

Я сразу звоню в кондитерскую и узнаю, что там уже нашли мой кошелек и с радостью сохранят его до моего приезда. Вот так! Только тогда я позволяю себе внятно, хоть и не вслух, назвать жениха придурком.

Стоя на шумной улице возле входа в офис, через дорогу я неожиданно замечаю Шейлу Бу.

Что?!

Все мысли по поводу кошелька, Лалита и Бюстины тут же вылетают у меня из головы.

Что она там делает? Ходит по магазинам? Да нет, она, как зомби, стоит на тротуаре перед небольшим зданием в стиле ар-деко. Над входом висит проржавевшая вывеска, оповещающая, что это художественная галерея, вот только название плохо видно. Что-то, начинающееся с «Д» и заканчивающееся на «ис», больше ничего не разобрать. Тетушка держит под мышкой пачку каких-то документов, скрученных в трубочку.

Минуточку! Если бы она собиралась пойти по магазинам в районе моей работы, то непременно позвонила бы мне или отправила сообщение, чтобы подвезти меня, или забрать, или просто сунуть нос в мою жизнь. Так почему она этого не сделала? А что у нее за пятна на белой тунике? Это что, краска? Отсюда, с другой стороны улицы, мне не видно. Шейла Бу ненавидит Холи и скорее притворится мертвой, чем выйдет на улицу в день, когда люди бросаются друг в друга пригоршнями цветного порошка. А еще она, похоже, с трудом переводит дыхание. Что с ней происходит? Она кладет руку на грудь и какое-то время так и стоит, приходя в себя. Едва я решаюсь перейти дорогу, как она садится в такси и уезжает.

В моей жизни началась странная полоса, в которой подозрительно много мужчин, автомобилей и встреч с тетушкой Бу в местах, где ее не должно быть.

Пишу я ей уже в лифте. Кстати, старые лифты все же удобнее новых, потому что не блокируют сигнал сотового телефона. Она отвечает мне в считаные секунды:

Может, я и правда ошиблась? Может, это был совсем другой человек. Да нет же, это была она, с этой ее незаменимой зеленой сумкой. Зачем она мне лжет? Но когда я выхожу из лифта в коридор, все мысли о тетушке Бу оттесняются на задний план всевозможными цветами, лентами и разноцветными шариками.

Хотите знать, как изменился наш офис? Сегодня строгие декорации для черно-белого кино превратились в мощный взрыв самых ярких красок. Они повсюду: оранжевые гирлянды из маргариток на столах и стенах, желтые светящиеся гирлянды над перегородками в зале. Радужные вертушки, ленты, шарики и серпантин свисают с потолков. На каждом столе — глиняные мисочки с цветным порошком. Холи не зря зовут Фестивалем красок. Для повседневной черно-белой жизни он нечто вроде «Истманколор»,[46] но только на волшебных грибах. В этот раз отдел кадров явно превзошел себя в украшении офиса.

— Зоя! Вот ты где! — Кайя хватает меня в крепкие объятия и смеется.

Мы стоим возле входа в конференц-зал. Когда она меня отпускает, я вижу, что с ее лица на мою желтую тунику насыпалась щедрая порция краски. Громкий смех и песни, посвященные Холи, звучат здесь очень непривычно. К ним добавляются голоса со стороны конференц-зала: там идет жаркая дискуссия о спорте.

— Ты чего так долго? Мы ждали, что ты возглавишь безудержные танцы. — И Кайя тащит меня в сторону многолюдного конференц-зала, не дожидаясь ответа.

— Ты сколько уже выпила, мисс Кайя? — спрашиваю я.

Голоса перекрывает «Ранг Барсе», песня о Холи, о дожде ярких красок, и от этой веселой мелодии невозможно избавиться.

— Да нет, это все тхандай,[47] он молочный. И за алкоголь не считается, — отмахивается Кайя с глупой, расслабленной улыбкой.

Она покачивается в такт мелодии.

Джо из отдела информационных технологий и Айан из финансового, с одинаково розовыми волосами похожие на близнецов, в самом большом конференц-зале изображают в свете стробоскопа диджеев. Джо резко увеличивает громкость, что коллеги, танцующие вокруг столов с угощением, приветствуют одобрительными криками.

— Тхандай, приправленный бхангом.[48] Так что вполне себе напиток получился.

Фарух и Аби танцуют отдельно от остальных, в своих рабочих отгородках, под маргаритками и светом гирлянд. А я думаю, что хорошо бы на этой вечеринке нашелся обыкновенный алкоголь.

Теоретически на корпоративных праздниках алкоголь запрещен. Но заряженный тхандай — это вековая традиция Холи, и традиции перевешивают правила. А уж Кайя никогда не откажет себе в удовольствии добавить что-нибудь веселящее в напиток. Хорошо, что никого из отдела кадров нет на этой вечеринке. «Никого» — значит Пинали и Хеталь. Обе покидают рабочее место ровно в пять часов, даже если намечается какой-то праздник и даже если они помогали его готовить. Они живут на другом конце города, и им приходится по два часа тратить на дорогу в один конец.

— Ты меня раскусила! — снова смеется Кайя, а она у нас не из смешливых. — Самое интересное то, что бханг добавили не во все стаканы, и получилась настоящая русская рулетка! В этом стакане, например, ничего не было. А жаль! — И она издает звук, подозрительно напоминающий смех и икоту одновременно.

Он получился таким звонким, что природа веселья моей сослуживицы уже ни для кого не секрет. К тому же Кайя настолько пьяна, что забыла обсыпать мои щеки краской, как положено друзьям на празднике Холи.

Кайя затаскивает меня в конференц-зал, в уголок, где делают пани пури.[49] Ах, эти пани-пури! Верный способ поправить плохое настроение. Проектор показывает живую трансляцию матча индийской премьер-лиги, на котором команда из Мумбай терпит сокрушительное поражение. Длинный стол уставлен лакомствами, которые можно брать руками. Крикет, выпивка и музыка — волшебная формула любого индийского праздника.

Хозяин прилавка с темным пальцем проминает вмятину в хрустящем пури, кладет в нее две ложки горячей вареной картошки и бросает ее в чан с холодной мятной водой. Все это происходит в течение трех секунд. Уложив горку пури в пенополистероловую тарелку, он протягивает ее мне и сразу же принимается за следующий заказ. Если вы хотите получить побольше, вам нужно просто успеть съесть все, запихивая в рот целиком, быстрее, чем продавец приготовит следующую порцию. Уминая пури, я мстительно думаю: «Я покажу тебе податливость!»

Звучит модный хит, и все в зале, включая нарядно одетого продавца пани пури, встречают его радостным визгом. И я тоже кричу. Только я радуюсь не песне, а взрыву ощущений во рту, где смешалось холодное и хрустящее, все очень вкусное. Недавний спор с Лалитом превратил пани пури в своего рода символ свободы.

— Зоя, идем плясать! — Кайя врывается в компанию танцующих коллег, аккуратно посыпающих красками щеки друг друга.

Офисный этикет не позволяет нам отмечать Холи на полную катушку: захватывать головы друзей сзади и натирать их лица, волосы и шеи краской, заодно пачкая и все вокруг. Однако прошлогодний корпоратив все равно привел в ужас нашего гостя, Эйдена Бауэра. Недолго побыв с нами, он перестал быть белым, во всяком случае, его не узнавали, пока он не начинал говорить. А пару пинт пива спустя язык у Эйдена заплетался так же, как у его индийских коллег. Когда собутыльники устроили философский диспут, гость пытался подавать реплики на ломаном хинди.

К отвязным танцам я присоединиться не рискнула, подозревая, что где-то в офисе маячит высокая фигура босса. Стоило мне открыть рот для пури, предшественников которого я сопроводила двумя стаканами тхандая, на экране телефона появилось сообщение от мистера Арнава:

Точно. Маячит. Как будто он меня ждал. Давление в голове потихоньку ослабевает. Вот интересно, почему он все время застает меня с набитым ртом?

Дело уже не в том, что я опоздала. Я жутко зла на своего жениха. Допустим, все эти праздничные цветы и сосредоточие цвета помогли мне развеяться. Ладно, пусть Лалиту не понравилось то, что было на мне надето, и он не хочет говорить о своей бывшей. Боже, какая же я дура! Он же все еще сохнет по ней! Может, поэтому он такой злой все это время? Мне надо быть тактичнее, а не устраивать разборки с хлопаньем дверей. Ну почему у меня не получается быть хорошей невестой? Как все остальные нормальные девушки! Почему я так нервничаю? Зоя, ну позвони же ему! Он же хороший парень! Ошибиться может каждый, ведь так? Он хотя бы не из ревнивых и не запрещает мне ходить на вечеринки. Если подумать, то это признак прогрессивного отношения к браку.

Я иду на свое место, чтобы поставить сумку, и пытаюсь убедить себя позвонить Лалиту. Ну да, он все еще страдает, но разве это дает ему право обращаться со мной как с пустым местом? Я кладу телефон на стол, все еще борясь с раздражением, и в этот момент замечаю появление рубашки на ходячей вешалке.

— Поздравляю с Холи, мадам!

Чоту можно узнать только по худобе и его широчайшей улыбке.

— У меня для вас кое-что есть. — И он ставит на стол бумажную тарелку со свежими теплыми вада пав и прямоугольный сверток в бумаге с рисунком из желтых маргариток. Я предполагаю, что внутри книга.

— Что это?

Чоту изображает огорченный вздох:

— Мадам Зоя, скажите вашему жениху, чтобы он позвонил мне, и я сам буду доставлять вам подарки. Зачем вся эта таинственность? Он оставляет для вас сюрпризы с записками в столовой. Вот, смотрите сами! — И он указывает на еще одну белую карточку, на которой сказано:

Лалит сожалеет о нашей ссоре, он действительно раскаивается!

Маленький лучик радости пробивается сквозь камень обиды. Пробивается, но не растапливает ее. Да ладно, Зоя, ты только посмотри, какой продуманный способ принести извинения! А что за вада пав! Еще теплые обжаренные в тесте картофельные котлетки между двумя булочками, с жареным зеленым перчиком чили! Именно так, как я люблю.

Как же мне повезло!

Вот только я по-прежнему не ощущаю своего везения. У меня все еще тяжело и маятно на сердце. Нельзя говорить такие гадости, а потом посылать лакомства, чтобы загладить вину. Подождите, лакомства?.. И Лалит? А как же его страсть к здоровому образу жизни? У меня вдруг возникли сомнения. Да нет же… Это наверняка Лалит. А я еще не оттаяла после ссоры в машине. Знаю, надо позвонить Аише и спросить, не было ли у нее похожих проблем с Варуном. Да, это хорошая идея. Я не разговаривала с кузиной с моей помолвки, просто так вышло. А еще я могу у нее спросить, что она знает о побеге юной тетушки Шейлы из дома. Эта тема совсем вылетела у меня из головы из-за работы и хлопот с новой родней. Решено, сразу после вечеринки и позвоню.

— Спасибо, — говорю я Чоту, откладывая сверток в сторону.

Я открою его потом. Если это действительно книга, мальчик может попросить ее у меня почитать, а я еще не готова ею делиться. К тому же для него я приготовила совсем другую книгу.

— А у меня есть кое-что для тебя. — Я достаю из сумки книгу в мягкой обложке, которую купила у того подростка на улице. Это «Агата Рэйзин и пирог смерти» М. С. Битон, юмористический детектив.

— Ой! — говорит он с разочарованным видом. — Я уже прочитал всю серию. Но спасибо вам.

— Как это прочитал? Откуда они у тебя?

Вместо того чтобы ответить на мой вопрос, Чоту принимается разглагольствовать о литературе:

— Понимаете, мадам Зоя, романы Битон — это замечательные британские детективы, только убийства там совсем не страшные. Там просто бьют кого-то по голове и говорят: все, убили. А где же коварный удар ножом, брызги крови и отрезанные конечности?

Кажется, пора прекращать носить Чоту детективы. В следующий раз дам ему «Вторую жизнь Уве» или что-нибудь в этом роде.

— Кстати об отрезанных конечностях, что ты получил за контрольную по математике на прошлой неделе?

Чоту виновато смотрит на свои шлепанцы.

— Пятнадцать из двадцати пяти, — говорит он, запихивая свою новую книжку Битон в задний карман брюк.

Он любит коллекционировать книги и не против, если в его библиотеке будет по нескольку экземпляров каждой.

— Не может быть! Но пятнадцать баллов — это ужасная оценка! — Я легонько шлепаю его по затылку сложенной желтой папкой-уголком. На его волосы перекочевывает облачко оранжевой краски. — Почему?

— Но, мадам Зоя, я же принес вам этот подарок! Он был оставлен в столовой, а я принес вам его сюда, на стол! — Паренек пытается меня отвлечь, шевеля бумажную тарелку с вада пав.

— Да, спасибо. Но какое это имеет отношение к твоей контрольной по математике? Ты что, хочешь разносить вада пав всю свою оставшуюся жизнь? Почему получил такую плохую оценку?

Чоту прячет глаза.

— Ну… я это… накануне контрольной читал «Убийства в Бэджерс-Дрифте», а потом просто не сообразил, как решать. Представляете, там одному персонажу режут горло, и он заливает кровью всю комнату! — говорит он, тут же оживляясь и жестами показывая, где именно была перерезана пресловутая глотка.

Вот тебе раз!

— Ну, подожди! Вот я позвоню твоему отцу и скажу, что ты читал детективы вместо того, чтобы готовиться к контрольной! — И я хватаю настольный телефон, чтобы сделать угрозу еще достовернее.

По большому счету это я виновата, что он завалил контрольную. Со всей этой суетой вокруг моей помолвки и родственников Лалита я совсем забросила Чоту. У него никто не проверяет домашнее задание, и если я перестану это делать, то он в итоге так и застрянет в столовой, как его отец. Это, конечно, не самая худшая участь, но парнишка очень способный, у него есть потенциал.

— Нет, мадам Зоя! Не надо звонить отцу, пожалуйста! — вскрикивает он и выскакивает за пределы моего закутка. — У меня следующая контрольная через неделю. Обещаю, я напишу ее лучше!

— И напишешь! Иначе больше книжек не получишь.

Может, мне стоит приносить ему по одной книге в месяц вместо трех?

— И кстати, раз уж мы говорим о книгах, кто купил тебе учебники на следующий учебный год? И другие детективы? Я давно уже наблюдаю за тобой и твоей сумкой с вещами, которые ты получил точно не от меня. Ну-ка, признавайся, кто занял мое место, или я звоню твоему отцу!

Я снова тянусь к телефону, и браслеты на запястье издают мелодичный звон.

— Ваше место занял я, — раздается звучный бархатный голос, прямо как в индийском фильме, когда на сцене появляется главный герой.

И мне тут же хочется… упасть в обморок. Нет, не надо было мне есть эти вада пав. Я поворачиваюсь и вижу его. В джинсах и короткой белой курте. Мистер Арнав и туника? У меня обрывается сердце. Никогда еще не видела его в повседневной одежде, не говоря уже об этнической. В белой курте его плечи кажутся еще шире, и, подойдя к нам, он буквально нависает надо мной и Чоту. Но больше всего меня потрясает то, что его… его курта уже украшена всеми цветами радуги. Непостижимым образом это словно делает ее хозяина раздетым. И в придачу узкие джинсы! Ну почему он не пришел в привычной офисной одежде, но без галстука? Не люблю я перемен.

— Это я давал ему книги, — говорит он. — Я же велел тебе об этом помалкивать! — рычит он на Чота, сложив на груди руки и покачиваясь с пятки на носок.

Вот только… что это за блеск в его глазах? Или мне уже начинает мерещиться?

Чоту его строгость не впечатляет ни капли.

— А я ей ничего и не говорил, — отвечает парнишка. — Честное слово! Я даже не сказал, что вы оплачиваете…

— Чоту! — рычит снова босс, и его глаза мечут предупреждающие молнии, но этого парня уже невозможно остановить:

— …мое обучение в школе в последние несколько лет…

Мое сердце бьется так громко, что может слышать весь офис. Музыка, крикет, смех и голоса — все на мгновение погружается в абсолютную тишину. Рука взлетает вверх и к животу, звеня браслетами, словно этот жест способен защитить от потрясения.

— Ну, раз уж ты у нас такой разговорчивый, то, может, поделишься, какую оценку получил в понедельник? — Мистер Арнав разговаривает с мальчиком, но его взгляд не отрывается от моих браслетов.

— О боже, опять про эту математику! — Чоту драматично прижимает руку ко лбу. Нет, у парня точно талант. — Да что вы оба на меня набросились? Вот лучше поженитесь и приставайте друг к другу, а не ко мне!

Из конференц-зала доносятся радостные вопли: отбивающий шлет шестиочковый мяч четко в толпу.

— Замолчи! — взвизгиваю я на Чоту громче, чем собиралась.

Я не собиралась на него кричать, хоть он и ляпнул такую глупость, это получилось как-то само.

И почему Кайя не натерла мне щеки краской? Тогда бы у меня был шанс скрыть натуральный багровый румянец.

— А теперь иди, пока я действительно не позвонила твоему отцу.

Чоту, нисколько не смущенный, быстро исчезает в направлении конференц-зала, оставив после себя разноцветную пыль.

Мистер Арнав платит за его обучение в школе? И дает ему книги?

— Арнав! Зоя! Что это вы там делаете вдвоем? — кричит откуда-то со стороны входа низенький и коренастый Сохаил Борекар, один из директоров. — Идите сюда, будем рисовать руками!

Мы идем к нему, и с нами вместе идут все наши коллеги, шумной толпой, на все лады выкрикивая пьяными голосами поздравления: «Холи Хай! Холи!» Возле стола администратора стоит огромный холст на подрамнике.

— Так, народ! — Сохаилу всегда нравилось обращаться к публике. — Сейчас мы будем делать следующее: окунать руки в эти чудесные медные миски с цветной пастой, а потом отпечатывать ладонь, а может, и обе на этом чистом холсте. Если захотите вытереть руки, тут есть губки и ветошь. Ну или можно просто вытереть их друг о друга! — громко выкрикивает он.

Это Бомбей, и умение терпеливо дожидаться своей очереди просто генетически не заложено в нашей ДНК. Все, конечно же, сразу бросаются к мискам. Первой на серый ковролин падает мисочка с красной пастой.

— А вот это я называю истинным духом Холи! — кричит Али из отдела продаж.

Бедные уборщицы, кажется, после этих выходных они устроят нам скандал. Может, стоит оставить им в понедельник пару сотен долларов в качестве компенсации? Мама всегда отговаривает меня от того, чтобы оставлять прислуге чаевые, потому что «они будут ожидать доплаты каждый раз, когда им придется выполнить чуть больше работы». Вот только как же можно просить у человека, чтобы он сделал больше обычного, и недоплачивать за это? Ну правда!

— Ну живее, шевелитесь там!

— Зеленый, я сказал, зеленый!

— А мне розовый!

— Да сколько же у тебя рук-то!

— Только посмей перекрыть мой отпечаток!

Кайя, пошатываясь, подходит к нам с боссом:

— Арнав, вам надо поставить свой отпечаток рядом с отпечатком Зои. Потому что она — единственная, кто понимает ваши указания!

В ответ раздается громкий хохот наших коллег, особенно Самира Айера, менеджера отдела продаж, который часто вылетает из кабинета мистера Арнава взъерошенным, злым и сжимающим кипу бумаг с красными правками. Я могу сказать одно: если бы на совещаниях они слушали подробные и точные объяснения мистера Арнава, а не ковырялись в своих телефонах, то им не приходилось бы переделывать свою работу по нескольку раз.

Мистер Арнав со смехом отмахивается от этих слов и окунает руки в желтую пасту. Я выбираю синюю.

Пока мы пробиваемся к холсту, чан с мятной водой для остужения пури уступает место заряженному травкой тхандаю. Постепенно разноцветные отпечатки рук появляются на стенах и спинах. Наконец мы с мистером Арнавом оказываемся у холста. Нас окружают пыхтящая толкотня и клубы цветной пыли.

Огромный отпечаток ладони босса кое-где перекрывает след от моих пальцев, создавая чистейший зеленый цвет, будто так и задумано. Его отпечатки окружают мой со всех сторон, словно защищая от толпы коллег. Мягкая ткань туники мистера Арнава касается моей щеки, и я поворачиваюсь к нему. На какое-то мгновение я вижу только белизну его курты и ощущаю лишь мускусный запах тела и аромат одеколона.

Посреди всей этой суматохи мне мерещится, что мы здесь совершенно одни.

И вдруг мне кажется, что вдоль моей спины просыпались горячие угли. Горло сжимается, не пропуская ни единого звука. Я ныряю под его руки, выкручиваюсь из толпы и бросаюсь к своему столу. К тому времени, как он ко мне подходит, я уже тщательным образом оттираю руки от краски.

— Все в порядке? — У него в руке пустой пластиковый стаканчик из-под тхандая. Русская рулетка от Кайи. Мне кажется или он немного навеселе?

— Простите… я… не знаю… — лепечу я, как обычно, теряясь в его присутствии.

Нынешний день для меня выдался явно слишком богатым на впечатления. Сначала его белая курта, потом книги Чоту, теперь эти накладывающиеся друг на друга отпечатки.

— Мне просто трудно… эта оплата учебы… книги… это все вы? — Я почему-то не могу посмотреть в янтарные глаза. — Я бы никогда не подумала, что… вы?

Это «вы» становится для меня навязчивой идеей, и последний раз оно слетает с моих губ уже почти шепотом. В моем уголке мигают гирлянды. Откуда-то издалека доносятся голоса коллег.

— Да, Зоя, это я. Неужели в это так трудно поверить? Я кажусь вам монстром? — Он наклоняет голову и грустно улыбается.

Нет, как раз в это поверить нетрудно.

— Вы не монстр. Я бы так вас не назвала.

— Да? А как бы назвали?

В голове у меня взрывается вся палитра красок, но язык отказывается перекладывать ощущения на слова. Я смотрю на него и улыбаюсь. Он поднимает руку и мучительно медленным жестом размазывает все еще влажную краску по моей щеке.

— Поздравляю с Холи, Зоя.

Ощущение как от удара током.

Его рука падает, но мы так и остаемся лицом к лицу: его хмельные сияющие глаза и дымящаяся я. Нас разделяют один-единственный шаг и бесконечность.

Истошный звонок моего телефона разбивает очарование момента вдребезги и заставляет меня вздрогнуть. Я с неожиданно большим трудом отрываю взгляд от мистера Арнава, чтобы посмотреть на экран и увидеть там лицо, состоящее в основном из ноздрей и зубов.

Лалит.

Я совершенно забыла о нем.

Со стороны конференц-зала доносится коллективный стон, сопровождающийся руганью и ударами по столам. Команда из Мумбай потеряла ключевого игрока.

Моя рука на мгновение замирает над телефоном, не решаясь ответить на звонок. Мне совершенно не хочется разговаривать с Лалитом, особенно сейчас, несмотря на то что он прислал мне подарки в качестве извинений. Щеку еще покалывает от прикосновения мистера Арнава, а его янтарные глаза даже сейчас, когда я в них не смотрю, все еще заглядывают мне прямо в душу.

Телефон продолжает звонить. Мистер Арнав бросает взгляд на экран, его лицо застывает, и он уходит прочь.

Я судорожно вздыхаю. Ну что же, это он кстати сделал. Маленький черный смартфон звонит и вибрирует так сильно, что чуть не спрыгивает со стола прямо мне в руки. Разве я могу игнорировать звонок своего жениха ради беседы с… начальником?

— Привет, — шепчу я в трубку. И это не нежность, я просто не хочу, чтобы наш разговор кто-то услышал.

— Привет, — доносится откуда-то издалека голос Лалита. Мы будто попали в фильм семидесятых, где персонажи изо всех сил стараются расслышать друг друга во время международного телефонного разговора. — Ты не только кошелек забыла. Еще и коробки из кондитерской оставила в машине.

В его интонациях нет ни тепла, ни сожаления. Позвонив невесте после крупной ссоры, он будто хочет подлить масла в огонь.

— Это ты так считаешь. — Я не настолько глупа, как ему кажется. — Потому что я их не забывала. Это пирожные для твоих родителей.

— Им не нужны четыре коробки. Я думал, что две предназначены для твоих коллег.

— Нет, это все для твоих родителей. Я просто выполнила просьбу своих мамы и папы. — Интересно, мы все еще говорим о пирожных? — И если ты не хотел, чтобы я столько покупала, то почему не сказал об этом в кондитерской?! — рявкаю я в телефон.

Так, Зоя, спокойнее, спокойнее. Помни: он прислал тебе подарок, чтобы загладить свою вину.

Такое впечатление, что я держусь только из-за подарков. Но что делать с радиостанцией, посвященной здоровью, низкокалорийными пирожными, утверждениями, что мой любимый цвет мне не идет, и еще не угасшими чувствами к бывшей?

— Бог с ними, с этими пирожными. Я хотела… в общем, спасибо за подарки… Бирьяни была просто превосходна. — Я безбожно лгу.

Пожалуйста, Лалит, смутись и скажи, что ты присылал не бирьяни. Скажи, что это были вада пав. Пожалуйста.

На том конце линии возникла долгая пауза, которую заполнял треск помех, хотя на самом деле прошло не больше пары секунд.

— Рад, что тебе понравилось.

Нет. Нет. Так вот какой он, сердечный приступ? На плечи сваливается каменная тяжесть, проваливается внутрь и давит.

И почему мне кажется, что я всегда знала ответ на этот вопрос?

Обида и злость на собственную доверчивость разгораются опасным огнем, потом превращаются во всепоглощающую пустоту. Я никак не могу этому помешать.

— Ты лжешь! Зачем ты говоришь, что посылал мне эти подарки, если ты явно этого не делал?

Он даже не пытается ничего отрицать.

— Ты вроде была счастлива, вот я и подыграл. У меня нет времени на такие детские глупости, а раз ты сама решила, что я все это сделал, то в чем проблема!

— Нет времени? На будущую жену? На что же тогда у тебя это время есть?

Что же я наделала? Неужели я совершила огромную ошибку только ради того, чтобы угодить родителям? Угодить общественности? Хотя я же сама хотела этого брака. Неужели так начинаются все договорные браки? Со лжи, ругани и разочарования?

— Слушай, этот разговор не приведет ни к чему хорошему. — Я слышу, как хлопает дверь машины и пищит сигнализация. Он добрался до места, где его ждут коллеги. — Давай спокойно поговорим завтра.

От монитора компьютера отклеивается листок с нью-йоркским номером Селены Джонс, и я ощущаю, как к общему отчаянию добавляется еще одно сожаление. Я поднимаю листок и снова приклеиваю его к монитору. Я еще не готова его выкинуть.

— Ну да, как скажешь, — говорю я Лалиту, но он уже положил трубку.

Я так и стою с телефоном возле уха, будто у меня внезапно закончились силы на такие рутинные дела, как завершение телефонного звонка. Наконец я втыкаю палец в кнопку отбоя. Хочется бросить телефон о стол, но я с пугающей аккуратностью кладу его на столешницу. Обуревавший меня гнев вдруг словно превратился в маленького красного человечка, который теперь управляет мной как марионеткой. У меня все руки покрыты пятнами краски: моей синей и желтой мистера Арнава, и экран телефона теперь тоже в желто-сине-зеленых разводах. Не осознавая, что делаю, я начинаю тереть уставшие глаза. Теперь у меня на веках разноцветные тени. Я раздосадованно вздыхаю.

Мистер Арнав никуда не ушел. Остановился в трех столах от меня и отвернулся, чтобы дать мне возможность поговорить. Я беру в руки прямоугольный сверток, который получила в подарок вместе с вада пав, и начинаю его медленно разворачивать. Я была права, это действительно книга: последний психологический триллер, который я так давно хотела прочитать. Там героиня впадает в кому, но может слышать всех героев. Теперь мне кажется, что я хотела бы оказаться на ее месте, в коме. Тогда я точно была бы более податливой.

Услышав звук рвущейся упаковочной бумаги, мистер Арнав поворачивается ко мне. Озабоченное лицо, сморщенный лоб.

Я робко ему улыбаюсь, и он тут же подходит, воспринимая улыбку как своего рода сигнал. Наверное, она действительно была сигналом.

— Это не Лалит прислал мне шоколадки, кружку и еду. — Я киваю на бумажную тарелку с вада пав и с трудом удерживаю лицо.

Он смотрит на меня с тем же обеспокоенным выражением, к которому примешивается что-то еще: то ли извинение, то ли жалость. Господи, только бы это не было жалостью!

— А еще он считает, что мне не идет желтый цвет. — Теперь я киваю на свою бледно-желтую курту.

Боже, Зоя, стоп! Понятно, что ты не в духе, но это не дает тебе права жаловаться на Бриллиантового Жениха посторонним людям. То есть жаловаться-то никто не запрещает, вот только делать это надо как в фильме «Начало»: молча и желательно в тайне от самой себя.

Две вада пав печально лежат на тарелке нетронутыми.

— Какая же я глупая, да? Лалит не накормил бы меня жареной картошкой, даже если бы это было моим предсмертным желанием, — смеюсь я сухим, каркающим смехом. — Сухим рисом, может быть. Но не хлебом с жареной картошкой.

— Хотите сказать, настоящими углеводами?

А вот это неожиданно, особенно от него. Сказывается опыт общения с бывшей.

— Да уж, вы точно в этом разбираетесь. Хлеб — пища дьявола, да? — Мне надо заклеить рот скотчем.

Он поджимает губы, но его янтарные глаза возвращают свой свет.

— Я все понял про сухой бурый рис, настоящие углеводы и хлеб с низким содержанием натрия, без масла и без муки. — Мистер Арнав поднимает пустой пластиковый стакан, которому досталась в основном желтая краска, но и немного синей и зеленой тоже. — Вот только к какой пищевой группе отнести все это — известно одному дьяволу. А если все это поедать, то этого же дьявола придется умолять, чтобы он избавил тебя от дальнейших мучений. — Вокруг его глаз собираются морщинки, и с губ слетает звук, подозрительно напоминающий икание.

Да, похоже, он навеселе. Я смеюсь вместе с ним, чувствуя, как постепенно оттаиваю после телефонного разговора. Есть же люди, обладающие даром распускать узлы, скручивающиеся в душе. Как жаль, что у нас с Лалитом никогда не было этой легкости в общении.

— Может, нам стоит открыть клуб для мучеников, партнеров адептов здорового питания?

— Или просто познакомить мою бывшую с вашим… женихом?

— Вы хотите, чтобы я развелась еще до того, как вышла замуж? — Я потрясенно прижимаю руку к груди и, конечно же, оставляю на курте цветной отпечаток. Да что же это такое!

— Ну тогда кто же отправляет вам эти подарки? Может, ваша Шейла Бу? Кто еще может так хорошо вас знать?

— Ох, давайте не будем о подарках. Я в депрессии.

Я ведь действительно думала, что они от Лалита. Как же я могла так ошибаться? Почему с этими договорными браками все так сложно? Почему бы им не быть такими же легкими и приятными, как… некоторые другие вещи.

— Ну уж нет, мы не можем позволить вам предаваться депрессии. Точно не во время Холи. Вы позволите? — Он разделяет две булочки с картошкой, протягивает одну мне, берет вторую и касается одной вада пав верхушки второй, словно чокаясь коктейльным бокалом.

— Ну же. Будем! — И он откусывает огромный кусок.

Я следую его примеру. Мы едим жареный крахмал с глютеном, и как же это вкусно! Мы наслаждаемся молчанием, исполненным почтения к углеводам, и слушаем, как кто-то из коллег аплодирует игрокам завершившегося крикетного матча.

— Не забудьте позвонить Селене Джонс, — бормочет мистер Арнав с набитым ртом.

— Кому?

— «Завтра позвонить Селене Джонс из „ПНР Глобал Рисёрч“». Вон там написано на листке. А что, ПНР — один из наших поставщиков?

Я давлюсь хлебом с картошкой.

— Эээ… ну… да…

Стоит ли мне врать и соглашаться? Потому что на самом деле ответ отрицательный. А еще у меня горло склеилось так, будто я наглоталась технического клея.

— Там еще сказано позвонить с учетом нью-йоркского времени, — продолжает мистер Арнав, не глядя на меня. — Это же нью-йоркский номер, я не ошибаюсь?

Надо было мне убрать эту напоминалку. Я же все равно никогда не получу эту должность. А теперь все мои слова застряли в горле, склеившемся техническим клеем.

— Ну… она… в отпуске… Да! Но все равно работает. — Я так быстро жую свой вада пав, что уже почти иду на рекорд. Эй, Пиноккио, как там мой нос? Еще не дорос до самого Нью-Йорка?

Она работает в Нью-Йорке, потому что живет там. А еще она — глава отдела кадров ПНР, компании, в которую я отправила свое резюме, претендуя на должность в том же Нью-Йорке. Та самая компания, у которой ограничения на набор новых сотрудников. Они обещали перезвонить, если у них что-нибудь изменится, и эту записку я повесила для того, чтобы напомнить о себе.

Чтобы вы не подумали, что я несерьезно относилась к своему будущему браку, так это все я делала до помолвки. Теперь, когда мы обменялись кольцами, эта идея уже не кажется такой уж реалистичной, пусть ради нее мне и пришлось спорить и лгать. Ну не могу я не узнать результаты своих усилий, даже если это уже не принесет мне никакой пользы. Вот только записку эту надо было давно выбросить. Эх, Зоя, Зоя…

— Надо же, какой ответственный работник эта Селена Джонс! И в отпуске продолжает трудиться! — Он подчеркивает каждый слог, все еще не глядя на меня и крутя в пальцах записку. — Может быть, нам самим пригодится такой сотрудник. Не дадите ли мне ее номер?

— Что? Эээ… да… конечно.

Хмель ударил и мне в голову, и я начинаю смеяться как ненормальная. Боюсь даже себе представить, как это выглядит: жуткий клоун в разноцветной одежде с ненормальным смехом. Куда уж там Стивену Кингу со всеми его регалиями.

— Смотрите, вон наш усыновленный подросток! — Мистер Арнав показывает на стол администратора.

Кайя выставила туда новую партию волшебного тхандая, и Чоту как раз собирается стащить один стаканчик. Парнишка чувствует наши взгляды, потому что взгляд мистера Арнава невозможно не почувствовать, и поднимает стаканчик с хитрой улыбкой. Мы с мистером Арнавом тут же упираем в него указательные пальцы и одновременно произносим:

— Только один!

— У вас доброе сердце, Зоя Сани, — улыбается мистер Арнав.

— У вас тоже, Арнав Баджадж.

— И еще, Зоя, — оборачивается он уже на пути к своему кабинету, — желтый вам очень идет. И не верьте тому, кто скажет что-то другое.

И с этими словами он исчезает, оставив после себя сияющую многоцветьем радугу.

Пять часов сорок пять минут утра.

К этому сообщению тетушка Бу прикрепила изображение Рокки Бальбоа и Терминатора, подключенных к капельницам на госпитальной койке и показывающих большие пальцы на камеру. Там еще была подпись: «Хорошо потренировались!» Да, моя семья рада оказать посильную поддержку. К тому же версия тетушки Шейлы, «замятия», больше подходит для описания моих ощущений по поводу утренних упражнений.

А еще мы с мистером Арнавом стали обмениваться сообщениями, намного чаще. Слово «мистер» в обращении к нему как-то отпало само собой после празднования Холи, которое было две недели назад. Нам в любом случае нельзя называть его «мистером» на работе, так что это обращение было привычным только для меня, и у меня довольно легко получилось от него отвыкнуть… Арнав, Арнав — его имя легко произносить. В отличие от некоторых других.

Ну ладно. В общем, мы переписываемся, и иногда в довольно странное время. Хотя все зависит от того, что вы сами считаете странным. Например, шесть утра — это не странное время, во всяком случае не для него, учитывая, когда он рассылает целые тома инструкций по электронной почте. Члены команды, работающей над проектами, получают их, еще не проснувшись.

Вот скажите, что бы вы сделали, если бы ваш Бриллиантовый Жених со своей мамочкой пригласили вас… точнее, потребовали бы вашего присутствия на пляже в шесть утра для занятий пилатесом с их группой здоровья? Правильно, вы бы стали искать способы не уснуть по дороге на занятия, а обмен сообщениями прекрасно справляется с этой задачей.

Правило договорных браков № 7: когда семья вашего мужа куда-нибудь вас зовет, вы должны все бросить и идти. Даже если бог смерти будет преграждать вам путь, вы должны его обойти, но присутствовать там, куда вас пригласили.

Дребезжание кабины такси и прохладный рассветный бриз погружают меня в дремоту. По-моему, вчера вечером во время телефонного разговора Лалит что-то заподозрил, поэтому закончил общение в приказном тоне. Признаться, этот тон доминирует почти во всех наших разговорах, как будто я — разбалованный ребенок, а он — отец, призывающий меня к порядку.

— Зоя, ты идешь, и точка. Наша группа давно ждет возможности познакомиться с моей невестой. И на этот раз постарайся не терять свой кошелек. — Вместо прощания он повесил трубку.

Ну я и написала ему, что не забуду и что, если он хочет, то могу купить себе два кошелька. Для пущей верности. После этого сообщения мой телефон умолк, а я подкрепилась сдобным печеньем на ужин. Ну, может быть, и не одним. Ела и убеждала себя, что Лалит таким образом заботится обо мне. Да, мы ругаемся, но у какой пары не бывает ссор? Мне не о чем беспокоиться. Совсем. Мы с ним разговариваем по телефону дважды в неделю, всегда в одно и то же время, как по часам: в семь вечера. И это всегда короткие разговоры, а не долгие беседы. Или обмены сообщениями. Без четверти семь меня охватывает странное беспокойство, словно мне предстоит экзамен, к которому я не готова.

Телефон тренькает и показывает сообщение от мистера Арнава:

Да, теперь мой босс говорит со мной о своей бывшей. Это началось после инцидента с телефонным звонком на праздновании Холи, когда мы обнаружили, что оба стали жертвами любителей здорового образа жизни.

А может, стоит называть этот инцидент «с его рукой на твоей щеке»?

Ох уж этот внутренний голос! Я изо всех сил стараюсь не думать об этом моменте, но подобные напоминания пускают под откос все мои усилия. Кстати, я узнала, что это Арнав начал называть свою подругу Стручком, а не соседская детвора. Довольно смешно, учитывая, как она выглядит: высокая и гибкая, как пальма на пляже Джуху. Я нашла ее «Инстаграм», где полно фотографий брюссельской капусты. И кошек. И кошек, которые едят брюссельскую капусту. Неудивительно, что они расстались.

После этого сообщения телефон замолчал.

Прошло целых пять минут, и никакого ответа. Должно быть, занят своей паратой. Ну конечно, он-то будет есть свежую парату в такую рань, потому что у него есть старый повар, который служил еще его отцу, пока тот был военным. После выхода на пенсию у старика не оказалось ни крова, ни семьи, а родители Арнава прониклись страстью к путешествиям, поэтому мой начальник и решил нанять его поваром. Теперь они живут вместе. Мало кто поступил бы так на его месте, что многое говорит о человеческих качествах Арнава.

А какие параты готовит этот повар! У него получается восхитительный хлеб с начинкой. Я это знаю потому, что мы иногда делимся обедами. Сама не понимаю, как это произошло, но мы теперь общаемся гораздо чаще. И нам легко друг с другом. Наверное, когда люди вместе едят, это разрушает какие-то преграды. Или это получается, только когда ты воруешь еду с чужой тарелки, не знаю.

До прибытия на пляж остается еще пять минут, поэтому я по привычке просматриваю в «Ватсапе» сообщения из группы семейства Сани — Арора, которая обычно забита всякими сообщениями типа «Доброе утро» и прочим хламом. Ну вот, пожалуйста. Фотография немыслимо худой Тани — как раз то, что мне меньше всего хотелось бы увидеть этим утром. Конечно же, этот снимок в группу отправила Рита Чача, чтобы все обомлели от ее дочери.

Уф! Разве бывают такие плоские животы? И такие гладкие волосы? Держу пари, Таня может найти одежду своего размера в любом магазине, в который заглянет. В отличие от меня. Вчера я искала себе брюки онлайн, в размере XXL с подходящим мне ростом, и в категории «вам может это понравиться» мне посыпались предложения о моделирующих корсетах.

Ладно, об этом сейчас думать не стоит. Надо настраиваться на встречу с женихом, на упражнения и на крепкое здоровье.

Я вот не понимаю, почему Арнав называет Лалита «жених» и никогда не упоминает его имени. Я пару раз его об этом спрашивала, разумеется, в сообщениях, но он не ответил, а в следующий раз написал: «ТОТ САМЫЙ ЖЕНИХ!!!» Прописными буквами, с тремя восклицательными знаками. Будто опасался, что пресловутый жених сейчас выскочит из наших телефонов и поймает нас с поличным, хотя мы ничего предосудительного не делаем.

Правда, иногда, когда у Арнава особенно веселое настроение, «жених» превращается в «Омерзительного Лалита». Ну да, я знаю, мне не стоило ему рассказывать об этом жутком прозвище, которое я сама перестала использовать уже целую вечность. В свое оправдание могу сказать лишь то, что проболталась после особенно неприятного разговора с Лалитом, который упрекал меня в обжорстве. Я вообще не должна отчитываться ему в том, что и сколько я ем. Да, на дне рождения Джо я съела три куска торта, но ведь это был немецкий «Шварцвальд»[50] и кусочки были крохотными. Вот я и рассказала обо всем Арнаву. В сообщении. Не буду же я жаловаться на жениха в личной беседе!

С тех пор как мы начали переписываться, я никогда не знаю, с каким Арнавом встречусь лицом к лицу: с «драконом Арнавом» или «Арнавом из телефона». Арнав из телефона терпеть не может смайлов. Однажды я завалила его тысячей смайлов за один день, после чего на следующее утро он прислал мне зеленый блюющий эмоджи.

Иногда он бывает в дурашливом настроении и шлет мне фотографии ресторанных блюд с деловых встреч, на которые ездит по всей стране. А когда я отвечаю ему смайлами, пускающими слюни, он отправляет мне фото своей уже пустой тарелки и аудиозапись злодейского смеха. Дракон Арнав — грозный повелитель офиса, общающийся с подчиненными короткими неясными командами и повергающими в ужас взглядами.

— Мадам, где вас высадить? — Седовласый водитель щурится на длинную полосу коричневого песка, освещенную первыми рассветными лучами.

Океан кажется таким далеким и таинственным, готовым в любой момент обрушить на нас цунами.

— Сразу за Силвер-бич, пожалуйста.

— Хороший выбор, мадам. На той стороне пляжа не так многолюдно. Там безопасно для таких, как вы, молоденьких девушек.

Я расплачиваюсь, добавив к пачке банкнот десять рупий сверху и простив водителю излишнюю разговорчивость в такую рань.

— Зоя! Добралась! Наконец-то!

На меня обрушиваются приливная волна из женщин средних лет, за которой виднеются стройные невестки и двое-трое сыновей. Все гибкие, стройные, постоянные клиенты продукции «Найк» и «Рибок». Однако приветственная волна не доходит до меня, останавливаясь на полпути, чтобы осмыслить и пережить шок от размера моей талии и печального образа. (Мои выцветшие свободные штаны украшает пара пятен от вчерашней баранины с карри.) У меня просто не хватило времени переодеться, с учетом того, что я проснулась в пять сорок пять благодаря сообщению тетушки Шейлы и прибыла на место к шести.

И я только сейчас увидела Лалита. Боже ты мой! В черных обтягивающих брючках, которые ни один уважающий себя гетеросексуальный пенджабский мужчина в своем уме не наденет на люди.

Нельзя писать об этом мистеру Арнаву. Нельзя.

— Зоя-бита, иди к нам, иди. Я так хочу познакомить тебя со всеми! — бросается ко мне мать Лалита. — А вот и будущая жена моего сына! — И с этими словами, обвив рукой мои плечи, чтобы не вырвалась, она ведет меня на заклание.

Здесь и тетушка Лалита, сестра его матери, тоже худышка, в умопомрачительных ярко-розовых капри, большая любительница этого утреннего мракобесия. О чем бы ни заходила речь, она добавляла: «Добром это не кончится».

Я коснулась ее ног, ожидая благословения, как и полагается скромной невестке, а она честно попыталась меня обнять, но ее тоненькие ручки не смогли сомкнуться на моей нескромной талии.

Правило договорных браков № 8: братьям и сестрам будущей свекрови также надлежит выказывать внимание и уважение. Особые меры предосторожности: в проявлении внимания и уважения к братьям и сестрам будущего свекра действуйте с крайней осторожностью, чтобы не прогневить свекровь.

— Миссис Курана, как мы рады познакомиться с вашей будущей баху! — восклицает женщина средних лет, участница группы по пилатесу.

— Вы просто обязаны присоединиться к нам в походе по магазинам на следующих выходных!

— Обязательно приведите Зою с собой к нам на ужин! Уверена, она очень любит покушать!

Эта группа окружает меня, словно небольшая банда.

— А где ты работаешь?

— Какое у тебя любимое блюдо?

— Где вы живете?

Я чувствую себя как настоящая знаменитость. Жаль, что здесь нет мамы и тетушки Бу, они порадовались бы результатам своих усилий. Ну хорошо, в этом случае шутка теряется, потому что суматоху на пляже они не планировали, но вы поняли, что я хотела сказать. Я представляю, какой гордостью за меня светились бы их лица, увидь они меня в окружении моей будущей семьи и новых друзей.

Кстати о Шейле Бу: я до сих пор пытаюсь узнать, что она делала возле моего офиса две недели назад. Когда я спросила ее об этом, она притворилась, что не понимает, о чем я толкую, схватила телефон и начала по нему разговаривать, хотя я точно была уверена в том, что ей никто не звонил.

Что касается здорового образа жизни и физических упражнений, то я даже дома начала пользоваться новыми терминами, поддавшись влиянию семейства Курана. Например: профилактика, киноа и приседы. Тетушка Бу последнее время страдает от одышки, и вчера вечером я спросила, какой у нее «обмен веществ», на что она ответила, что сама подержанные вещи не берет и не покупает, но если что, в цокольном этаже нашего дома есть лавка, куда можно отнести ненужную одежду, чтобы ее отдали беднякам.

Лалит, подошедший ко мне на целую минуту, удалился в сторонку, чтобы тут же начать что-то писать в телефоне. Я опять вижу знакомые морщины на лбу и опущенные щеки, из чего привычно делаю вывод, что он изволит дуться. Я бы подошла к нему, но меня снова окружает толпа.

Стройная гибкая женщина задерживается рядом со мной после того, как все остальные разбрелись раскладывать коврики для йоги. Она выглядит как живая реклама «Найк»: кроссовки, брючки и футболка этой фирмы. Даже на ее хвостике красуется резинка с названием бренда.

— Выходит, Лалит выбрал тебя, — говорит она низким грудным голосом, который у нормальных людей появляется только от ларингита или курения. — Из всех девушек, с которыми встречался.

Все-таки склоняюсь к курению, потому что как только она открыла рот, я почувствовала резкий нездоровый запах.

— Мы с мужем — соседи Кураны. Я ему так и сказала, что очень рада, что Лалит выбрал… — она замолкает, чтобы оглядеть пятна от карри на моих штанах и мои широкие бедра, — такую хорошую девушку. Раньше-то он водился с… Ой, прости, пожалуйста, я не хотела говорить тебе про его бывшую! — И она прикрывает пальцами рот, неубедительно изображая смущение.

Люди, что с вами? Неужели вы все считаете, что я недостойна Лалита?

Нет, Зоя, это не люди так думают, это твои собственные мысли.

И от этих мыслей на меня снова обрушивается ощущение, что я — самозванка и каким-то образом проигрываю Таням и Бюстинам.

— О, я знаю о его бывшей, не волнуйтесь. А вы знали, что Лалит купил мне недавно дивный подарок?

— Правда? Надо же, — говорит она, явно не испытывая ни малейшей радости или интереса.

— Да, и этот подарок имеет отношение к Гарри Поттеру, — улыбаюсь я.

На лице собеседницы отражается полное непонимание, поэтому я добавляю:

— Есть такая серия книг про юного волшебника.

— Ах, книжки. Да ты никак из образованных. — И с этими словами она делает шаг в сторону, будто книгами и мозгами можно заразиться воздушно-капельным путем. — Я читаю только журналы. Про кино, — рассеянно говорит она, уже отвлекаясь на группу крепеньких бегунов и выпячивая грудь в странном упражнении.

Я оставляю ее любоваться бегунами и отправляюсь в сторону группы, расстилающей коврики для йоги.

Так вот, он действительно это сделал. Лалит купил мне подарок. На следующий день после нашего телефонного скандала на празднике Холи он принес извинения и объявил, что нам обоим необходимо работать над отношениями и он готов сделать необходимые шаги. Я все еще злилась, но потом услышала, как в соседней комнате мама с папой восторженно обсуждают грядущий ужин для членов совета директоров. Папа даже купил по этому поводу костюм. А он у нас никогда не покупает новых вещей, пока от старых не останутся рожки да ножки. И тогда я, скрепя сердце, замела осколки раздражения и обиды под воображаемый ковер. Ведь если подумать, то что же я буду за жена на всю жизнь, если после первой же ссоры не хочу дать жениху второй шанс? Нельзя позволять призракам бывшей подружки и мелким ссорам разрушать брак. У каждой истории любви свои ухабы в виде бывших и ссор, правда?

Нельзя сказать, что мне не понравился подарок. Понравился, потому что важен не подарок, а внимание. К тому же что плохого в новой метле? Ну да, не как в фильмах про Гарри Поттера, а типичная индийская джаду, из коричневых стеблей, которыми пользуются горничные и уборщицы. Или матери, чтобы научить детвору уму-разуму. Только на моей метле еще и красовался огромный розовый бант. Этот бант был вообще отдельным подарком. Лалит объяснил, что настоящую метлу Гарри Поттера пришлось бы очень долго ждать, а ему очень хотелось сделать мне подарок, потому что женихи должны одаривать невест. Ну вот он и решил, что простая метла ничуть не уступает сказочной и не менее удобна в хозяйстве. После вручения этого подарка мы прошли через весь торговый центр с метлой, украшенной огромным бантом, и на нас все показывали пальцами и смеялись.

В ответ я подарила ему зеркало. Ростовое. От которого он пришел в абсолютный восторг.

Мы понемногу начинаем друг друга понимать. Ну или начнем за те два с половиной месяца, что остались до свадьбы. Я в этом не сомневаюсь.

Раз уж зашла речь о подарках, мой тайный поклонник продолжает напоминать о себе. Вчера на моем столе появилась тарелка горячей бирьяни с блестящим белым рисом и шафрановой подливой. К баранине прилагался диск с драмой «Нас не разлучить». Из всех существующих фильмов был выбран именно этот, представляете?

От недели к неделе подарки становятся все лучше и лучше, и я уже начинаю подозревать, что к этому причастны мои подруги. Ведь Пиху сказала на помолвке, что они с Кайей и Аишей придумают для меня что-то особенное. Они-то знают, что я обожаю этот фильм. Несмотря на то что название «Нас не разлучить» намекает на всякие романтические глупости, этот фильм про счастье. В свое время он был очень популярен, что в свою очередь доказывает, что счастье нужно всем и всегда.

Как раз в тот момент, когда я распаковывала диск с фильмом, мимо меня проходил Арнав и тут же изобразил приступ острой тошноты с рвотными позывами.

Значит, подарок не от него.

Эта глупая мысль появилась совершенно неожиданно. Разумеется, я и не думала, что это он. Нет, конечно. У людей вообще бывают глупые мысли, по сотне в день или в час, и это совершенно обычное дело. Нет, нет, я о нем вовсе так не думала.

А через пару секунд после этой сцены мой телефон разродился сообщением от Арнава:

В этом он весь: с радостью делится едой и торопится похоронить мои отношения с женихом. И сердце замирает от новой надежды… Нет, Зоя, так дело не пойдет. Нехорошо это. Зачем усложнять себе жизнь? Сначала Нью-Йорк, потом чувства к собственному начальнику. Тебе надо сосредоточиться на женихе и будущей семейной жизни.

— Давайте же начнем! — Мать Лалита отвлекает меня от размышлений о тайном поклоннике и ведет в самый центр пространства, образованного ковриками, которые разложены двумя параллельными линиями.

— Лалли, ты принес свой коврик?.. Да, конечно, принес. — Она торопливо отвечает на свой же вопрос, наткнувшись на недобрый взгляд сына.

Бедная женщина. После занятия обязательно скажу ей, что мне очень понравился первый низкокалорийный ужин в их доме (а также второй и третий). Вдруг это поможет ей избавиться от страдальческого выражения лица. Зачем Лалит так обращается с матерью? Но тут он поворачивается ко мне:

— Зоя, где твой коврик?

Какой коврик? Ой!

— Эээ… я…

— Вчера я тебе о нем напомнил.

— Я знаю. Прости, прости, я забыла. У меня голова занята покупками к свадьбе. — Ну или перепиской с начальником. Или работой.

Я строю Лалиту глазки и улыбаюсь самой милой из «прости-меня-пожалуйста» невестиных улыбок.

Он вздыхает и скрипит зубами, словно его терпение на исходе. Но мой проступок не мог вызвать такой реакции.

— В следующий раз обязательно возьму с собой. Ты не одолжишь мне свой?

— Зоя, ты же взрослый человек! Ты должна отвечать за свои действия! К тому же я не хочу пачкать новые брюки.

Я не совершала преступлений, за которые должна ответить. Я просто забыла чертов коврик! Да что угодно можно использовать вместо коврика! Хоть бы даже те старые газеты, которых полно за нашими спинами. Это я сейчас и сделаю.

— …Начнем с глубокого дыхания.

Я быстро беру газеты и выкладываю их полоской. На одной из страниц видно пятно от пав бхаджи. Впечатлительная тетушка и ее стройная невестка смотрят на меня с ужасом и начинают отряхивать воображаемую грязь со своих брюк для йоги.

— Ладно! Вот, держи! — Возмущенно покачивая головой, Лалит подталкивает ко мне свой черный коврик.

Нет, вы только посмотрите! На этой стадии ухаживаний любой другой жених обернул бы все в шутку и красивым жестом снял бы свою рубашку, чтобы предложить невесте! А мой теперь будет все время припоминать уже два смертельных преступления: забытый кошелек и коврик для йоги. И, скорее всего, этот список будет пополняться, как в детской игре. Потом постепенно забудется первый проступок, с которого все началось, но это уже будет неважно, потому что к этому времени у нас накопится достаточно поводов для недовольства. А ведь раньше я никогда ничего не забывала и не теряла. Это Лалит так на меня влияет? Да уж, Зоя, нашла что думать о своем будущем муже. А еще я начала учиться его игнорировать. Тетушка Бу говорит, что это — ключ к спасению брака. Ну, будь что будет.

Ну и гадость же этот пилатес! Поднять ногу, опустить ногу, задействовать мышцы кора. Вы серьезно? Я настраивалась на легкие упражнения, правда, теперь уже не понимаю почему. Эти-то к легким отнести никак нельзя. Какие-то акробатические этюды. Одной женщине от меня дважды досталось песком в лицо, пока я делала махи ногами, и я падала на живот в каждой планке. Планка, как же. Давайте уже называть вещи своими именами: это паданка.

А еще я потеряла равновесие и влетела прямо в худосочную филейную часть моей будущей свекрови, которая, в свою очередь, врезалась в инструктора по пилатесу. В этот момент солнце как раз поднялось и осветило сцену, чтобы все могли насладиться зрелищем. В результате вся группа слегка передвинула свои коврики в сторону от меня. Очень вежливо. А я стала настоящим центром настороженного и слегка раздраженного внимания.

— …Опускаемся на четвереньки. Спина прямая, мышцы кора напряжены.

Да где этот ваш кор, который надо напрягать?

— А теперь тяните таз вверх! Поднимаем ногу, да, выше, ВЫШЕ, тянем ее к небу! Да, это так приятно! Да, так приятно!

Подождите, разве это не асана из йоги? Женщина-инструктор дышит глубоко и так истово, будто мы находимся на склоне холма, вдали от цивилизации, а не в наполненном смогом и мусором городе.

— Зоя! — шипит над моей скорченной спиной Лалит. — Выше ногу надо поднимать. Вы-ше!

Ноздри снова стали самой значимой частью его лица, учитывая, что я вижу его шипящую голову опущенной между ног.

Скажите, как удержать равновесие, стоя на одной ноге, тем более в согнутом положении? Ну все, с меня хватит! Я принимаю позу ребенка, опираясь о землю обоими коленями, ложась на них и вытягивая перед собой руки.

В застегнутом на молнию кармане штанов вибрирует телефон. Я выхватываю его так, будто от него зависит моя жизнь. Арнав! Вот кто всегда рядом, когда нужен! Я осторожно подношу экран к лицу, все еще находясь в позе ребенка.

Неужели у босса не найдется хотя бы одного доброго слова о моем женихе? Ну да, Лалит требовательный, и мы всё еще учимся быть парой, но он же не безнадежен!

Да, в драконовой броне обнаружилось слабое место: математика. Я все больше узнаю о своем начальнике. Например, это он кормит маленького лохматого котенка, живущего возле киоска с чаем, рядом со входом в наш офис. Сухариками, размоченными в чае, представляете? После этого несчастное существо, которое я назвала Пушком, наевшись кофеина, целых полчаса носится как безумное, чтобы потом упасть и уснуть возле нашей двери. И не подумайте, я не слежу за своим боссом. Просто каждый раз, когда я заглядываю за пыльный занавес комнаты отдыха, он беседует там с седым киоскером, а вокруг него скачет котенок.

— …А теперь ПОДНИМАЕМ эту ногу, всего на дюйм! ДЕРЖИМ! Держим на этом уровне, всего десять секунд! ВЫ СПРАВИТЕСЬ! Десять… девять… восемь…

Мать Лалита, привычная к этим адским позам, спокойно болтает со своей сестрой.

— …Торговец овощами обсчитал меня на девять рупий! Я предупредила его, что добром это для него не кончится!

— …Завтра снова встречаемся в шесть часов…

— …Зоя такая благоразумная девушка, правда?

— Эээ, да, и к тому же послушная!

— Да, Пинти, правда чудесно, что она тебя слушается? Какая невестка в наши дни так себя ведет?

Я не говорила, что мою будущую свекровь друзья зовут Пинти? Это в честь пинты. Пенджабцы умеют давать прозвища. Отца Лалита зовут Соленый, потому что он всегда все досаливает. Когда я рассказала папе, что отец Лалита каждое утро солит свои кукурузные хлопья, папины щеки обрели подозрительный зеленоватый оттенок. А меня, будущую невестку Пинти и Соленого, скорее всего, назовут Зинти. Если только не Плюшкой или еще какой-нибудь столь же милой кличкой. Кстати, у Лалита тоже есть прозвище: Лалли. И на некоторых диалектах пенджаби оно означает… пенис. Так что вот какая выйдет славная пара: Лалли и Зинти. Упаси Господь!

— А теперь ляжем на спину, — с явным удовольствие вздыхает инструктор. — Поднима-а-аем голову вместе с плечами. А теперь поднимаем ноги так, чтобы стать похожим на чашу. На чудесную чашу жизни, исполненную возможностями. А теперь возьмите себя за пальцы ног, но не отрывая поясницу от коврика. Прекрасная растяжка!

Да, растяжка была бы хороша, если бы мне не мешал выпуклый живот!

Бип!

Что Арнав прислал на этот раз?

Я не могу смотреть видео в позе «чаша жизни», поэтому воспринимаю это как повод закончить с упражнениями. Ура! Мои ноги со стуком опускаются на песок и насыпают его в другие чаши, которые в результате становятся полны раздражения, а не мыслей об открывающихся возможностях. Я тихонько выбираюсь из центра группы и усаживаю уставшее тело на славный, крепкий камень позади занимающихся адептов.

О долгожданный отдых!

Когда я открываю сообщение, из моего телефона вырывается резкий громкий звук, напоминающий выход воздуха из пробитого колеса, и застает врасплох инструктора по пилатесу. Та замирает на середине упражнения и награждает меня гневными взглядами.

Что? Мой босс прислал мне видео, на котором у человека отходят газы во время занятия пилатесом! Кто мне это отправил, взрослый мужчина или тринадцатилетний подросток?

Мне приходится прилагать титанические усилия, чтобы прекратить смеяться. Мало того, мое хихиканье после толкотни и осыпания песком стало последней каплей терпения участников группы. Теперь они думают, что я решила сорвать им занятие. Что может быть хуже?

— Простите, пожалуйста! — обращается Лалит к инструктору и всей группе.

И смотрит на меня с таким зверским видом, что я переживаю, как бы у него не лопнул где-нибудь сосуд.

Вот незадача. Я быстро отключаю экран телефона, успевая перед этим отправить Арнаву пару плачущих от смеха смайлов.

Группа любителей пилатеса постепенно расходится. Кто-то остается на растяжку, кто-то бросается к торговцам кокосами. Те уже подготовились к нашествию оголодавших клиентов, воткнув трубочки в большие орехи и аккуратно выложив кремовую мякоть на бумажные тарелки. Стоит ли мне извиняться перед Лалитом и его матерью за фиаско на пилатесе и обещать, что в следующий раз я непременно исправлю свои ошибки? Вот только не пойму, какие ошибки я буду исправлять и над чем работать? Над своей физической формой или над тем, чтобы им понравиться?

Пока я печатаю ответ, телефон начинает звонить. Это Аиша! Наконец-то! Я давно писала ей и оставляла голосовые сообщения, но она была так занята своей новой семейной жизнью, что мы не говорили со дня моей помолвки, то есть уже полтора месяца.

— Ашу! Где ты пропадала? — Я поудобнее устраиваюсь на камне, предвкушая долгий и интересный разговор с кузиной и лучшей подругой, пусть даже в семь утра.

Правда, длительность разговора зависит от того, сколько времени мне даст будущая свекровь, перед тем как заново завладеть моим вниманием. Пока она болтает со своей сестрой. Они потягивают сок из больших кокосов чуть поодаль от меня. Лалит, поглощенный своим телефоном, нервно прогуливается вдоль прибоя. Прогуливается? После пилатеса? Да он ненормальный! Я хочу сказать, какой выносливый молодой человек.

— Как поживаешь, милая? — спрашивает Аиша тихо даже по ее меркам.

— Что с тобой? У тебя странный голос.

— Все в порядке. Просто я уже давно проснулась и решила тебе позвонить, пока не началась дневная суматоха. Как у вас дела с Лалитом? Нравится ли тебе быть невестой? Правда здорово? — спрашивает она на полном серьезе, без шутки или улыбки в голосе.

Нравится ли мне быть невестой? Как сказать… Если не считать того, что пилатес — это явно не мое, забытый, но возвращенный кошелек вместе с ковриком для йоги — подходящий повод для скандала, а отношения, оказывается, могут вызывать столько боли и злости, то у нас все в порядке. А еще мой жених «встречался» с моей кузиной Таней, но передумал на ней жениться. Я не ревную, но жутко злюсь из-за того, что Таня имеет какое-то отношение к нам с Лалитом. Вдобавок он сохнет по своей фигуристой бывшей.

Лалит бережет свой телефон как зеницу ока. С одной стороны, раз уж я его невеста, мне хочется выяснить, не с ней ли он ведет переписку и созванивается. Но с другой — в этой истории странным образом оказался замешан мой начальник, который будит во мне глупые чувства, неуместные в жизни обрученной девушки. Поэтому я отвечаю самым счастливым голосом:

— Хорошо, все хорошо. У нас с Лалитом все замечательно. А быть невестой мне очень нравится, это просто чудесно.

Родных можно обмануть, если хорошенько постараться.

Группа любителей пилатеса заканчивает с перекусом и постепенно расходится по пляжу. Мать Лалита смотрит на меня так, словно собирается подойти, но я машу ей рукой, показывая на телефон.

— Ашу, — торопливо спрашиваю я, — скажи, ты никогда не сомневалась в своих решениях? Хотя бы иногда?

— О чем ты?

— Например, насчет Варуна, когда вы обменялись кольцами? Ты никогда не задумывалась, правильно ли поступила? Или того ли человека выбрала? Ты такой жизни для себя хотела?

Она недолго молчит, потом вздыхает:

— Нет, не сомневалась. — У нее такой голос, будто она сейчас расплачется. — Сомнений не было. Только сожаления.

Меня пронзил острый укол страха. Остается только надеяться, что у нее все в порядке. Правда, непонятно, что именно может пойти не так. Неужели она волнуется из-за Варуна? Он любит ее, и они хорошо ладят. Господи, только бы у нее все было хорошо!

— Аиша, — я использую ее полное имя только в серьезных разговорах, — что ты недоговариваешь?

— Да ничего. Ничего, правда. Не обращай внимания. Лучше скажи, ты забрала то сари, которое присмотрела Шейла Бу на рынке возле твоего офиса?

— Да, вчера вечером. Кстати о Шейле Бу. Она меня немного беспокоит. У нее что, астма? Последнее время она задыхается при самой маленькой нагрузке.

— Не обращала внимания. Ну, астмы у нее точно нет. Если бы была, то мы бы уже все об этом знали.

— А, хорошо, а то я и правда волновалась. Мама все время говорит, что я себя накручиваю, вот я и решила у тебя спросить, вдруг ты в курсе.

— С каких это пор ты стала переживать за тетушку Бу? — На мгновение Аиша стала похожей на себя прежнюю.

Я нервно смеюсь в ответ.

— Ну… в общем… скажи, ты знала, что она когда-то сбегала из дома, чтобы жить самостоятельно и заниматься искусством? Это было очень давно.

Я задаю этот вопрос из любопытства, но мне тут же становится стыдно. Почему мы ощущаем прилив острого восторга, когда слышим о неудаче человека, попытавшего счастья в том, чего лишены мы сами? Неужели это чисто женская черта? Не потому ли, что мы так крепко связаны традициями и правилами, и неудавшийся бунт одной из нас вызывает во всех остальных бурю ревнивого восторга вместо солидарности?

— Ах, ты об этом? Да, знаю.

Ей абсолютно неинтересна эта тема. Меня она тоже не интересовала, пока я не узнала об Оксфорде и о том, что тетушка Бу сохранила в тайне мои поиски работы в Нью-Йорке.

— Что? А почему ты ничего не сказала мне?

В вопросе семейных сплетен все подчиняется тем же законам, что и в пищевой цепочке: строго в соответствии с иерархией. Так как тогда вышло, что Аиша знала о Шейле Бу, а я — нет?

— Не о чем было рассказывать. Это было давно, а я просто слышала, как мама что-то говорила на эту тему. Ну, ты знаешь, как это обычно бывает.

Конечно знаю. Мать Аиши, Рама Бу, — чемпион по разглашению секретов. А ее сестру, Шейлу Бу, можно считать человеческим воплощением Форт-Нокс. Рама говорит постоянно, даже во сне, и я не удивлюсь, если ее случай будет описан в учебниках как пример рассеянности.

— А когда она ушла из дома? До свадьбы? Ты знаешь подробности?

— Не знаю. Наверное, до свадьбы. Нет, подожди, это было уже после. Не помню. Мама что-то говорила о том, что она писала неприличные картины. Да какая уже теперь разница? Бог с ними. Надо от всего этого отвлечься. Давай сходим куда-нибудь, сами, без мужчин? Я придумала! Давай устроим себе спа-выходные, чтобы отпраздновать твой день рождения!

— Прекрасная мысль.

Вот только я не собираюсь сдаваться и обязательно узнаю все о Шейле Бу. Теперь я задам эти вопросы маме. Она точно должна знать.

— Давай только все оставим как есть на несколько дней, хорошо?

— Что оставим? Ашу, у тебя точно все в порядке?

— Да, Зоя, сотый раз говорю: все хорошо.

Теперь я точно знаю, что это неправда, но кузина предпочитает отмалчиваться. Ничего, я подожду, пока она будет готова к разговору.

— Слушай, мне пора. Варун проснулся. Да, кстати, хотела тебе сказать. Я тут видела твоего идиота бывшего, Амана. Ошивался возле терминала в международном аэропорту. Должно быть, куда-то собрался.

А потом она просто положила трубку.

Что? Для того чтобы понять, о ком она говорила, мне понадобилось какое-то время. Аман — это ведь тот парень, благодаря которому я… чуть не забеременела? Я сползаю с камня на песок, но мое тело еще не готово к активным действиям. Господи, я теперь знаю, кто отправляет мне подарки! Это же он! Бойфренд, с которым у меня всегда были сложные отношения! Ну конечно же! Как интересно.

Семь вечера.

К этому сообщению прикреплена фотография Гордона Рамзи,[51] позади которого на фоне ревущего пламени написано: «Адская кухня». Я просто… ладно, проехали. Надо посмотреть, нет ли в колледжах вечерних курсов по использованию контекста в сообщениях. Шейле Бу они явно пошли бы на пользу.

Так, вернемся к свиданию, Зоя, думаем о свидании. Мы с Лалитом идем на ужин в одну славную забегаловку. Когда я вчера предложила придорожный ресторанчик, Лалит только поморщился, но сейчас, когда мы в него приехали, он страстно ненавидит все вокруг. Да, это маленькая забегаловка с пластиковыми стульями, а не французский ресторан «Се Делисью», куда он хотел пойти. К тому же «Чаби Пир» расположен не в современной высотке, а стоит под железнодорожным мостом возле обветшавшего суфийского храма, и в нем публику развлекает не джаз-бэнд, а поющие дервиши в ветхой одежде. Вдобавок тут подают только одно блюдо, мисал пав: «черноглазую» фасоль в остром карри, с хрустящими соленьями, луком, соком лайма и двумя булочками в масле. И не крохотными порциями с непроизносимыми названиями вроде «Тергуль», что означает всего лишь рисовый пудинг с корочкой.

Лалиту здесь категорически не нравится, а я не чувствую в себе потребности убеждать его, что этому месту стоит дать шанс. К тому же с беседами у нас вообще дела обстоят не очень. Прошло всего два месяца со дня помолвки, а нам уже не о чем разговаривать. Вчера вечером я попыталась пожаловаться маме, что у нас с Лалитом мало общего, но она не захотела слушать.

«Ох уж эти современные идеи, — сказала она. — Если общего мало, то вам надо создавать то, что вас будет объединять. А как только вы начнете жить под одной крышей, общего у вас появится гораздо больше».

Наверное, мне стоило спросить ее о другом. Например, можно ли стать счастливой, не перекраивая жизнь в угоду правилам и традициям? Есть ли счастье вне этих рамок? Впрочем, в подобных вопросах теперь нет смысла. У нас уже готовы приглашения на мою свадьбу.

Итак, приглашения уже в печати, а главные действующие лица этой индийской драмы, Лалит и я, сидим под тусклыми лампами ресторанчика и в полном молчании, разрываемом только шумом проходящих над головами поездов, смотрим на экраны своих телефонов.

Возвращаясь к теме, на которой я остановилась, когда ушла с пляжа вместе с прайдом пилатеса, я все еще уверена, что именно Аман, из-за которого меня терзали жуткие подозрения насчет беременности, и есть тайный поклонник, посылающий мне подарки. Он явно узнал о моей помолвке и теперь пытается меня вернуть. Это так на него похоже: желать запретного. Вот только я не вернусь, что бы ни происходило в моей жизни. Только не к нему. Я немного разочарована тем, что моим поклонником оказался Аман. Нет, правда.

Разумеется, Арнав со мной не согласен. Он вообще отверг все мои предположения: и Лалита, и Амана, и девчонок. Но на этот раз я знаю, что права. Аман, должно быть, вспомнил все, что обо мне знал, хоть я и мои друзья считали, что его это мало интересовало. Я несколько раз звонила Аману, но его телефон все время был вне зоны доступа. Наконец, отчаявшись, я оставила ему голосовое сообщение, попросив прекратить эту игру с подарками, потому что я помолвлена и между нами все кончено.

А еще я в длиннющем сообщении расписала Арнаву все свои выводы с подробными обоснованиями. На что он прислал скупой ответ:

Ладно, понимаю, босс провел весь день за встречами, но все же он вполне мог написать что-то более развернутое. Хотя бы из уважения ко времени, которое я потратила для набора этого сообщения. Тогда я отправила ему фото Амана. Нечеткое, но было заметно, что всклокоченные волосы парня требуют шампуня. На это Арнав ответил:

Забавно, что Лалита совершенно не интересует, кто присылает мне еду, кино и книги. Интересно, все женихи ведут себя подобным образом? Может, мне попался человек очень прогрессивных взглядов, который не беспокоится и не ревнует, считая, что с такими вопросами я в состоянии разобраться сама, без вмешательства мужчины?

А теперь я сижу на пластиковом стуле в сырой тени моста и тереблю помолвочное кольцо. Это платиновое кольцо с крупным сверкающим солитером и двумя бриллиантами поменьше по бокам. Оно мне великовато, несмотря на то что изготавливалось по моей мерке, и у меня появилась привычка снимать его, забывая снова надеть. Вчера мама испугалась, найдя его на отливе в ванне рядом с испачканной бутылочкой кокосового масла и прядями черных волос. Окно ванной было открыто, и только чудом ни одно птичье око не заметило блеска камней.

Так, хватит уже ковыряться в телефоне. Я кладу его на пластиковый стол и стучу по нему пальцем, чтобы привлечь внимание Лалита.

— В следующем месяце мы планируем девичник.

— Хм? — спрашивает он, не отрывая взгляда от экрана своего смартфона.

— Девичник. Поездку. Предсвадебную, совмещенную с моим днем рождения.

— Да, хорошо. Ты можешь отправить мне сообщение?

— Что?

Он слышал хоть слово из того, что я сказала?

— Сообщение. Пришли мне сообщение. Я не получаю ответов на письма и хочу убедиться, что у меня все в порядке с телефоном и с Сетью. Поможешь? — Лалит указывает своим черным «самсунгом» на мой телефон.

— Хорошо.

Я отправляю ему слово «привет».

— Прекрасно. Получил.

Свет от экрана подчеркивает выражение его лица: смесь разочарования с облегчением.

— Почему тогда… эээ… некоторые не отвечают?

— Кто не отвечает?

Я щурюсь и смотрю на его телефон, как будто прищур волшебным образом откроет все спрятанные в нем секреты. Спрятанные от меня в телефоне-сейфе.

— Просто коллеги. — Он откашливается. — Так, значит, девичник?

Выходит, он слушал.

— Да, в курорте Алибаг. В Тае.

Он вскидывает голову так, словно название этого отеля для него что-то значит.

— Это недалеко, — стараюсь его успокоить. — Алибаг всего в часе езды на пароме от Ворот Индии.[52]

Его обеспокоила сама идея девичника? Почему?

— Эээ… да. Я знаю. Хорошо. — Он снова откашливается, только уже громче и аккуратно кладет телефон в карман. — Да. Хорошо.

— Что-то не так?.. С тем отелем?

— Нет, вовсе нет! — Лалит нервно смеется, демонстрируя десна и ноздри, и в одну секунду его лицо превращается в злобную гримасу, адресованную худенькому темнокожему официанту, который шлепает на стол сначала передо мной, потом перед ним пенополистироловые тарелки с обжаренными в масле булочками.

— Тебе обязательно есть третью порцию? Не хватит ли на сегодня мучного?

— Я все еще голодна.

— Так прекрати есть и подожди. Через десять минут чувство голода исчезнет. И убери искушение подальше от своих глаз. Все ведь очень просто, так почему люди этого не делают? — говорит мой Бриллиантовый Жених.

— Конечно. Да. Почему я сама до этого не додумалась? — отвечаю я с милой улыбкой.

На его хмуром лице проступает удовлетворение, которое я тут же трактую как согласие.

Ну конечно. Просто перестать. Ведь это действительно просто. Но что делать, если ваше тело требует этого элемента трижды в день только для того, чтобы оставаться живым? Наркоманы ищут дилеров, тогда как мои поставщики все время на виду: дома, на работе и на пути между ними. Мои дилеры поставляют свой товар и на дом, в аккуратных упаковках, горячим, источающим пар, готовым к употреблению. Как мне от него прятаться? Затыкать нос? Питаться через трубку?

Хочет ли Лалит на мне жениться?

Я чувствую, как меня покидает маленькое облачко, подозрительно похожее на надежду. Нет, Зоя, не надо об этом думать.

Думай о кремовых с красным приглашениях на свадьбу, о маме с папой, об их счастливых лицах. Думай об умопомрачительном свадебном меню.

Мне стоит прислушаться к совету Шейлы Бу и просто не обращать на него внимания.

Но я не могу. Лучше бы он выбрал Таню, она точно предпочтет воздух жареному хлебу на одноразовой тарелке. Таню, которая…

Сидит тут же, в этом ресторанчике.

Что?

Таня? На грязном синем пластиковом стуле под железнодорожным мостом?

Я очутилась в собственном ночном кошмаре? Или я ошибалась на ее счет?

Моя пластиковая ложка с такой яростью вонзается в фасоль, что брызги карри летят на розовую рубашку Лалита. Он бросает на меня недобрые взгляды, одной рукой с зажатой в ней бумажной салфеткой принимаясь оттирать пятно, а другой прикрывая ухо от громкого пения, доносящегося из храма.

— Прости! Прости! — бросаю ему я без тени сожаления.

Пятна же отстирываются, правда? Тогда в чем трагедия? Интересно, что сейчас злит Лалита больше: катышки от салфетки на его рубашке или дервиши, распевающие сиплыми голосами о сердце и его ранах, о страдании и душе.

Подождите, это кто там с Таней, Арнав? Мой Арн…

Какого черта здесь происходит?!

Как она смеет красть у меня мужчин?! Ну да, хорошо, у меня только один мужчина, Лалит, но Арнав — мой начальник, поэтому чисто теоретически я могу называть его «своим».

Вон она, вся из себя модная как обычно. В коротком платье оттенка металлик с пышными рукавами, которые сейчас на пике популярности. Это она так разоделась для придорожной забегаловки?

Черт!

Не надо было мне отменять укладку только из-за того, что парикмахер сказалась больной. Кровь приливает к голове, в одно мгновение дойдя до точки кипения. Я готова подойти и вмазать Тане по физиономии. О, как бы это было приятно…

Минуточку… Черная помада? Даже со своего места под флюоресцентными лампами я вижу эти черные губы. Якобы потрясенная словами Арнава, она прижимает руки к лицу, и я вижу черные ногти. Снова.

Таня что, заболела?

Ради всего святого, как Рита выпустила дочь из дома в виде ведьмы, при черных ногтях и черной помаде? Почему не упала в один из своих знаменитых сценических обмороков? И какого черта Таня сидит так близко к моему боссу?

Мои пальцы выбивают яростную барабанную дробь по экрану телефона:

Он сразу хватает телефон, чтобы просмотреть сообщение, пока Таня продолжает что-то рассказывать. О, как месть сладка! Нет, это удовлетворение. И это тоже приятно.

Арнав начинает ерзать на стуле, будто его поймали с поличным за чем-то очень неблаговидным. Его перепуганный взгляд мечется в поисках меня между плохо освещенными столиками.

Лалит разваливается на пластиковом стуле, вытянув ноги и положив руку на соседнюю спинку, и рассматривает ресторан так, будто он его владелец. Это дает мне возможность продолжить переписку. Арнав с Таней сидят чуть поодаль, за Лалитом. Господи, меня тошнит уже оттого, что приходится произносить эти два имени рядом.

Я просто что? Менее ухоженная? Безответственная? Податливая? Если он сейчас скажет что-нибудь в этом роде, я просто не выдержу. Такое горе мне не заесть.

Мы с Лалитом сидим в углу ресторана, за столиком, спрятанным позади каменной колонны. И нас сложно увидеть, если не знаешь, куда смотреть. Мой жених тоже что-то читает в телефоне, так что я могу спокойно глазеть по сторонам. Таня продолжает разговаривать, я вижу, как двигаются ее надутые губы под черной помадой. Она не замолкает. Арнав все время кивает, будто пытается вытянуть себе шею. Его взгляд лазерным прицелом продолжает шарить по ресторану и наконец находит меня. Плечи моего босса заметно расслабляются, но он выпрямляется и берет телефон.

Таня вытягивает длинные ноги и кладет их одна на другую, чтобы привлечь к себе внимание, но Арнав приклеен к телефону. Как и Лалит, развалившийся прямо передо мной. Наверное, он с головой окунулся в информацию, которую хранит в своем сейфе. Может, мне стоило надеть зеленую этническую тунику с джинсами? В джинсах я вроде выгляжу стройнее, и мама считает, что зеленый красиво оттеняет мою кожу.

В груди появляется щекотный комок радости. Я специально надела сегодня желтое платье с нежно-голубыми маргаритками. Я сейчас все время стараюсь надевать что-то желтое на встречи с Лалитом. Ну да, это такой пассивный бунт. Он ни разу не повторял, что в этом цвете я выгляжу темнее, но я знаю, что он об этом помнит.

Над головой проходит поезд, и Таня в ужасе хватает Арнава за руку. Серьезно? Это та девушка, которая пересматривает «Заклятие» в одиночестве и полной темноте для остроты ощущений? Я ее ненавижу. Тем временем Лалит берет в руки меню, умещающееся на простом листе бумаги, качает головой и ухмыляется, когда суетящийся официант роняет три тарелки дымящегося мисала на черный гудроновый пол.

В памяти всплывает сцена с Шейлой Бу у меня в офисе: «Баджадж, говоришь? Арнав Баджадж? Я знаю семью с такой фамилией. Не волнуйся, я найду твою мать!»

У меня появляется невыносимое желание хорошенько ткнуть тетушку Бу пластиковой вилкой Лалита, несмотря на то что все последнее время я переживаю за ее здоровье и буквально достаю свою мать вопросами о ее, тетушкином, «недостойном» прошлом. Мама отделывается от меня, ссылаясь на важные дела. Например, ей вдруг срочно требуется позвонить отсутствующей служанке, которая уже стоит под дверью. Но я чувствую, что уже близка к победе. Достаточно заговорить на эту тему, и я вижу ужас в маминых глазах. Может быть, я предложу ей сделку: рассказ о Шейле Бу в обмен на три ужина у Лалита.

— Ну что, Зоя, как тебе… эээ… нравится Гренландия в качестве места для нашего медового месяца? — Лалит кладет на стол меню и трет руку об руку так, словно пытается стряхнуть с них грязь.

Судя по всему, он внял советам своего инструктора по «платиису»: познал дзен и постарался отгородиться от эмоций, которые ему внушает это исключительно непрезентабельное место.

Да кому есть дело до Гренландии, когда Таня поглаживает руку моего босса, задерживая пальцы на его рукаве куда дольше приличного? И вообще, откуда взялась эта идея с Гренландией? Он что, вычитал о ней в статье о Десяти Самых Неожиданных Местах Для Медового Месяца?

— А почему мы не можем поехать куда-нибудь, где теплее? — спрашиваю я, улыбаясь Лалиту, но не отрывая взгляда от босса и кузины.

Теперь она придвинула свой стул еще ближе к нему, достала телефон из крохотного клатча и сует его ему прямо в лицо. Наверное, показывает свои студийные фото.

Отвали от него, стерва тощая!

— Зоя, подумай о северном сиянии! Оно прекрасно! Так, а теперь она нарезала кебаб маленькими кусочками и держит вилку с одним из них прямо напротив его лица. Но он не смотрит ни на нее, ни на вилку. Его глаза не отрываются от экрана телефона.

Внезапно Гренландия предстает передо мной в дивном розовом цвете.

— Хорошо, Лалит. Убедил. Поехали!

Он замирает с раскрытым ртом, сраженный моим неожиданным энтузиазмом:

— Точно?

— Конечно! Разве далекий, холодный и богом забытый уголок может не нравиться? Давай поедем туда!

Я могу танцевать на заснеженных равнинах Гренландии прямо в этом шифоновом платье, совсем как в кино, и не думать о тепле и пропитании!

Дервиши теперь поют громче и быстрее, кружа возле увитой цветами могилы Баба Хазрат Назира и висящих возле нее чаби — ключей, подаренных за ответы на молитвы. Может быть, мне тоже нужно принести туда ключ? Я же действительно выхожу замуж? Факиры в трансе поют о тайных желаниях, и я ощущаю каждый волосок на своей руке.

Телефон подает сигнал. Только это не сообщение от Арнава, а просто новое письмо. Благостное настроение исчезает с глухим хлопком. Я не хочу, чтобы меня это так задевало.

Но тебя это задевает, Зоя.

Замолчи, замолчи!

Подождите. ПНР? Это же не может быть та самая ПНР? С тех пор как они сказали о приостановке найма новых сотрудников, прошло несколько месяцев. Нет, этого не может быть. Это просто спам. Надо вообще удалить этот почтовый ящик, туда приходит только хлам. Кто вообще пользуется электронной почтой в эру мессенджеров и «Ватсапа»? Хотя что мне терять, посмотрю, что это. На всякий случай.

Внутри меня все свивается в узел. Манхэттен? Так это же в…

Где-то на другом полушарии голос Лалита продолжает объяснять, чем хороша Гренландия. Я киваю и улыбаюсь, продолжая читать письмо.

О боже, о боже, о боже…

ЧТО?

Мир замер. Как в кино, когда все вокруг героя замирает, будто во сне, и он — единственный, кто живет в реальном времени.

Я получила это место! ДА! Я его получила!

Дыши. О господи! Просто дыши. Веди себя спокойно.

Я еду в Нью-Йорк!!! В НЬЮ-ЙОРК!

— Зоя? Зоя? Эй! — Лалит щелкает пальцами у меня перед лицом. — Давай, только честно, скажи, что ты думаешь о поездке на санях с собачьими упряжками по руинам викингов?

Я стремительно возвращаюсь на землю и вспоминаю, кто я такая. Съедаю немного фасоли, чтобы закрепить это ощущение.

Так, хорошо, хорошо, теперь попробуем во всем этом разобраться. По-взрослому. Просто выложим карты на стол и посмотрим, что нужно сделать. Да?

Я — взрослый самостоятельный человек. Да. Зрелый. Спокойно.

— Гренландия? Зоя? — Лалит снова щелкает пальцами у моего лица.

Ненавижу, когда он так делает. Но потом я понимаю, что мне это уже безразлично. Да, Гренландия, обожаю Гренландию!

— Да? Прости, кто едет в Гренландию?

Он с ужасом смотрит на меня. Что за девушка забывает о планах на медовый месяц сразу после их обсуждения?

— Мы… — Он медленно произносит это слово. — Я понимаю, что ты хотела поехать в Кералу…

— А может, в Нью-Йорк? — произношу я, не успев прикусить язык.

Разве взрослые люди ведут себя так? Разве они распускают язык где ни попадя?

— Правда? Я и не знал, что тебе интересна Америка. — Лалит выпрямляется на стуле.

Мимо ресторанчика проезжают машины, и выхлопные газы смешиваются с запахами от гриля. Кто-то из посетителей хлопает в такт новой песне факиров, в которой говорится об обезумевшем влюбленном, пришедшем к возлюбленной на порог.

Внезапно я чувствую, как по спине разливается тепло. Еще немного, и я подумаю, что рядом со мной…

— Здравствуйте, Зоя.

Этот бархатный голос.

Конечно, это он.

— Эээ… да, здравствуйте.

Не смотреть на него. Думать о Гренландии. Нью-Йорке. Нет, о Гренландии.

Рядом со мной стоит дракон Арнав в своей обычной позе со сложенными на груди руками, покачиваясь на носках с непроницаемым выражением лица.

Неужели он носит такое лицо на свидания?

Около него — Таня в платье цвета голубой металлик и с черными губами. Вблизи эти губы выглядят совершенно нереалистично, и лицо кажется и знакомым и чужим. Она смущена нашей встречей, и я думаю, что больше всего она смущена от встречи именно со мной, потому что она изо всех сил старается отвернуться и поджать губы, чтобы я их не видела. Поздоровавшись со мной кивком, без особой радости признав наше родство, она тут же отворачивается. Лалит бросает на Таню быстрый взгляд и ерзает на стуле, приподнимая плечи и стараясь ими отгородиться. Мне даже приятно видеть его смущение. Да, я ужасная невеста, я знаю.

Арнав же протягивает ему свою большую руку:

— Нас не представили. Арнав Баджадж, коллега Зои по «Квест Ваерлесс».

«Вообще-то, я — босс, но вы можете звать меня Арнав».

— Лалит Курана, жених Зои. — Лалит почти вскакивает со своего стула, отвечает на приветствие и кладет руку с перекачанным бицепсом мне на плечи.

Я замечаю, что он почти на голову ниже Арнава.

— Ах да, Тот Самый Жених! — Босс бросает на меня один из своих спокойных взглядов, но я вижу, как в уголках его глаз собираются смешливые морщинки.

Меня лихорадит, словно я поймана за чем-то запретным.

— Я слышала, что вы собираетесь ехать на медовый месяц в Гренландию. — Это слова Тани. Вернее, это те слова, которые говорит мне ее плоская задница, потому что все остальное ее тело повернуто к мужчинам. Особенно к мистеру Арнаву.

— Таня, а ты знаешь, где находится Гренландия? Или что такое фьорды?

Простите, не смогла удержаться.

Мой начальник внезапно заходится кашлем.

— Ну я же не, настолько глупая, — ухмыляется Таня и тут же возвращается к своей скромной мине. — Фьорды, особенно внутри семьи, бывают очень неприятными. Они способны разрушить самые крепкие отношения.

Она смотрит на мистера Арнава с полной достоинства улыбкой, демонстрируя, какой хорошей, надежной, ориентированной на семью женой может быть. Конечно, именно достойной и ориентированной на семью. Как же.

Даже Лалит усмехается, слушая эту чушь.

— Мы действительно обсуждали медовый месяц. — Он смотрит на Арнава и копирует его позу со сложенными на груди руками. — Зоя проявила интерес к Нью-Йорку. Но я… — Он тоже начинает покачиваться с пятки на носок, но чуть не падает назад, на стол для семьи с четырьмя детьми, на котором уже стоят тарелки с хлебом.

Я сжимаю в руке телефон, словно надеясь скрыть от всего мира прочитанное сообщение.

— Нью-у-у-Йо-о-орк… — тянет слоги Арнав. — Интересно.

Эта приклеенная на экран монитора заметка будет преследовать меня всю жизнь.

— Да, правда? Я и не знал, что Зи интересуется подобными местами.

Зи?

Моя рука падает на пластиковый стул, и громкий скрип режет нервы. Зи? Лалит никогда не называет меня Зи. Ему это сокращение не нравится, оно ассоциируется у него с названием телеканала с ширпотребными шоу. Словно почувствовав мои сомнения, он сжимает руку на моем плече, и пальцы больно впиваются в кожу.

Я схожу с ума?

Знает ли Арнав о моих поисках работы или поверил той ерунде про Селену Джонс, что я ему наплела?

— О, я верю, что Нью-Йорк ей интересен… — тянет Арнав с непроницаемым выражением лица. — Даже очень интересен. Правда, Зоя?

Черт. Конечно же, он не купился на ту глупую ложь. Я должна была догадаться.

Пожалуйста, ничего не говори, только не говори Лалиту.

Я же не согласилась на эту вакансию. Не говори, иначе в моей жизни будет на одну совершенно ненужную драму больше. А Лалит никогда больше не сможет мне доверять. Это того не стоит. Я рискую потерять все, чего с таким трудом добивалась.

Подросток-официант со стуком кладет на стол написанный от руки счет. Лалит тут же его подхватывает и начинает внимательно изучать.

— Какого черта! Нас обсчитали! — И он со стуком возвращает счет на стол.

Он явно не желает уходить отсюда жертвой обмана, хоть потери и невелики. Несогласие потерпеть поражение от какой-то забегаловки явно перевешивает инстинкт защиты своей территории.

— Я скоро вернусь, — говорит он, аккуратно обходя Таню, будто она заразная.

Телефон моей кузины внезапно разражается какофонией воплей и грохота. Это что… хеви-метал? Нет, не может быть. Это также маловероятно, как и ее способность поглощать нормальную пищу.

— Алло, мамочка? — Таня отходит и замирает возле стола, где шесть престарелых дам с наслаждением облизывают пальцы.

А мы остаемся.

Арнав и я.

Наедине.

Затихает песня о безумном влюбленном, и многолюдная улица на мгновение погружается в тишину.

Никаких конференц-залов, никаких презентаций, никаких телефонов. Только он и я, очень близко друг к другу.

Я не должна на него смотреть. Не должна. Но эти ароматы… кожа, пахнущая мускусом, и лосьон после бритья, отдающий какой-то пряностью…

— Так значит, Зи, хм? — Арнав склоняется ко мне, очень близко, и мужской запах выжигает в моем мозгу черные дыры. — Я и не знал, что вас зовут Зи.

Они снова сливаются в единое целое, дракон Арнав и Арнав из моего телефона… О боже, у меня в голове туман.

Надо мной действительно пролился дождь из мужчин. Жених, тайный поклонник, бывший, Арнав… Вдруг в голове со щелчком встает на место какая-то важная деталь, будто в замочной скважине проворачивается ключ. Когда он наклоняется к моему уху и задевает щетиной щеку, мозг отключается окончательно. Возможно, безвозвратно. Его губы задерживаются в опасной близости к мочке моего уха, его дыхание оказывается таким теплым, что заставляет думать о растаявшем шоколаде.

— Зи… — Бархатный шепот вибрирует прямо внутри уха. — Это очень… тебе идет.

Меня охватывает дрожь, как будто под кожей начинают взрываться петарды. Разве могут уши быть настолько чувствительными? Господи, это тянет на двадцать баллов из десяти. Лалит в лучшем случае набирал пятерку, даже наркоша Аман был не больше семи.

О боже, я не в себе. Прекрати! Подобные мысли уже считаются изменой! Этот Арнав должен вернуться в телефон! Потому что во плоти он для меня очень опасен.

Над головами проносится поезд, обдавая волной оглушительного грохота и унося ее с собой. А потом настает секунда полной тишины, после которой мой мозг начинает постепенно распознавать звуки: стук лопаток для жарки, голоса, разрозненные ноты фисгармонии и других инструментов поющих факиров. Ухо продолжает существовать в собственном мире, потому что Арнав не торопится отстраняться. Можно подумать, что он хочет, чтобы все заметили, что он делает… и хочет, чтобы это увидел Лалит… Голова не желает об этом думать, и я не боюсь, что нас увидят. Нью-Йорк, замужество, письмо — все это кажется таким далеким.

— Зоя! — Таня врывается в морок, как резкий луч серебристого света. У нее раскрывается рот, словно она увидела привидение. Ох уж эти идеально-белые ровные зубы, результат регулярного отбеливания. — Мы должны идти. Сейчас же!

— Да? — От облегчения я чуть не падаю на пустые тарелки.

Слава богу. Нет, я так не могу. Я не могу позволить себе чувства к начальнику, это меня погубит.

Она чуть качает головой и бросает взгляд в сторону Лалита, который уже идет к нам, явно гордясь победой, одержанной над рабочим классом, и восторжествовавшей справедливостью.

— Все в порядке? — спрашивают Лалит и Арнав в один голос.

Лалит рассеянно смотрит по сторонам, Арнав шлет мне пронзительные взгляды. Значит, мы вернулись к ипостаси дракона. Хорошо.

— Все в порядке, — жизнерадостно отвечает Таня. — Мамочка просто хотела показать нам кое-какие украшения, которые она подобрала на свадьбу Зои. И показывать их она будет в доме нашей тетушки Рамы Бу. Все уже там собрались. У ювелира есть только два часа, а потом он улетает в Бельгию за бриллиантами.

Украшения? Бельгия? В доме Рамы Бу? Так, минутку. Неужели у неё голова такая же пустая, как ее желудок? Иначе с чего бы она решила, что мои украшения окажутся в ее доме? Если уж на то пошло, их привезут ко мне домой.

Мы идем к «ауди» Лалита, которую он припарковал в темном закутке между каменным железнодорожным мостом и заброшенной фабрикой. Лалит идет впереди, за ним следует Таня, что-то яростно набирая в телефоне. Арнав идет рядом со мной, наши руки почти соприкасаются.

Каково это — вложить руку в его теплую ладонь?

— Не верю ни единому слову этого бреда про украшения. Напиши, что происходит, как доберешься домой, — шепчет Арнав, наклоняя ко мне голову.

Стоит взглянуть на него, и сердце тает. Впереди торопится Лалит тяжелыми короткими шагами, а в моей голове появляется еще одна неверная мысль: почему у нас с ним нет этого?

У меня и Лалита! И что «это» такое, чего нам так недостает? Связь? Ощущение комфорта от общения? Особое понимание? Наверное, все сразу. И еще многое другое, однако я не смею не то чтобы подбирать этому названия, но даже думать об этом.

Пока мы садимся в машину, я — вперед, Таня — назад, Арнав стоит рядом с дверью, глядя на меня как-то странно. Лалит передает мне свой кошелек, чтобы пристегнуться. Машина трогается, а Арнав продолжает стоять на том же месте, в тени, его отражение в зеркале с каждым мгновением становится меньше.

К счастью, от ресторана до дома Рамы Бу недалеко. Всю поездку Таня сидит с неестественно прямой спиной и почти не отвечает на неловкие попытки Лалита завязать беседу. Я ее не виню, мне бы тоже не хотелось болтать с человеком, который меня отверг. В конце концов Лалит замолкает, и мы втроем в этой выстуженной машине погружаемся в молчание. Потом я замечаю, как Таня осторожно достает из клатча влажную салфетку и делает вид, что чихает в нее, на самом деле стирая помаду. Вот как. Выходит, Рита Чача не знает о ее проделках. Интересно.

Сегодня дороги пустуют, и нам встречаются лишь несколько машин да стаи бродячих собак, роющихся в мусоре. Кажется, город чувствует нашу тревогу и позволяет быстрее добраться до причины, заставившей Таню согласиться сесть со мной в одну машину. В последний раз мы ехали в одной машине, когда нам было по пять лет и папа угощал нас мороженым. Машина принадлежала папе. Все пять минут, что мы провели вместе, мы дрались, за что были, разумеется, наказаны и лишены мороженого. Сейчас мы не деремся, но общий настрой не изменился.

— Лалит, не хочешь зайти на чай? — поворачиваюсь я к нему, когда машина подъехала к древнему, без лифтов дому Рамы Бу.

Правило договорных браков № 100500: никогда не прогоняйте родных мужа, особенно самого мужа, и при каждом удобном случае кормите их, пока не взорвутся.

Если я его не приглашу, мама будет в ужасе.

Однако я замечаю, как за моей спиной замирает Таня. А потом она начинает судорожно махать руками, показывая, что я должна от него избавиться. Что происходит?

Подождите.

Неужели они узнали, что меня пригласили на работу?

Поэтому сейчас все сходят с ума? Да нет, откуда они могли знать. Даже я не успела прочитать ТО письмо, а оно пришло всего пятнадцать минут назад. Не могут же они удаленно просматривать мои сообщения. Или могут?

— Все в порядке, Зоя, уже и правда поздно. Так что, девочки, идите без меня.

Лалит не обнимает и не целует меня перед Таней. Даже не бросает на меня вопросительных взглядов, как сделал бы на его месте другой человек. Да я и не возражаю, потому что костлявый палец Тани уже вонзается мне в спину, побуждая взлететь по лестнице со сверхзвуковой скоростью.

— Прекращай! Ты хочешь, чтобы я свернула себе шею на этих ступенях?

— Господи, да тебя не сдвинуть с места, как Шейлу Бу! Хоть раз в жизни поторопись, Толстуха!

— Ну и беги вперед, раз так торопишься, доска!

Я не успеваю дотянуться до белой кнопки дверного звонка, тяжелая деревянная дверь распахивается, словно к нашим шагам прислушивались, и за порогом показывается Рита Чача, мать Тани.

В гостиной уже собралась вся семья: Ронни Чача, Шейла Бу, Каран, Юви, мама, папа и Рама Бу. Меня охватывает ужас. Все, кого я вижу, хмурятся, меряют шагами комнату или делают и то и другое. Даже дядюшка Балли вздыхает и качает головой. Что-то случилось. Что-то очень серьезное. Я цепляюсь за дверную ручку, второй рукой хватаясь за сумку, нащупывая телефон.

Еще с порога я вижу взлохмаченную Аишу, тихо всхлипывающую на диване в гостиной. Рядом с ней сидит Пельменная Свекровь, неуклюже гладя ее по спине:

— Бита, не надо, в жизни бывает всякое… Забудь, и пойдем домой. Вот молодец.

Аиша продолжает плакать.

— Нет. Пожалуйста, не надо. Хватит с меня его загулов.

О боже, только не это! Только не с моей милой Аишей! Но как такое возможно!

Варун стоит, прислонившись к кремовой стене, и на лице у него написана скука, а не сожаление. И мне тут же хочется ухватить сумку поудобнее и огреть этого смазливого засранца по голове изо всех сил.

Пельменная Свекровь поднимается с дивана, собираясь домой. Она поворачивается к потрясенной Раме Бу, стоящей возле дочери:

— Думаю, надо дать Аише время все обдумать.

— Все кончено, — шепчет Рита Чача нам с Таней, замершим возле дверей. — Аиша требует развода!

— Да, Зоя… — Мама появляется рядом с Ритой, чтобы едва слышно сообщить: — У тебя изменилась дата свадьбы. Она будет не двадцать второго июля, как планировали, а двадцать второго мая.

Мои колени подгибаются, словно после недельной голодовки.

Двадцать второе мая. День, когда я должна прибыть в Нью-Йорк.

Черт побери. А как же иначе.

Телефон подает сигнал. Это Арнав. Я бросаюсь к кухне, она ближе всего к выходу из квартиры. Все думают, что мне захотелось пить, но на самом деле я просто собираюсь прочитать сообщение без посторонних взглядов. Я знаю, что сейчас должна быть возле Аиши и что я — ужасная подруга и сестра, но у меня голова готова взорваться от собственных проблем: замужество, Нью-Йорк и мой босс. У меня просто нет сил на лучшую подругу и ее разрушенную жизнь.

От этого простого слова у меня разрывается сердце. Я так не могу. Не могу ехать в Нью-Йорк, не могу испытывать к Арнаву эти чувства. Только не сейчас. Я должна поддержать семью и ради нее согласиться на эту свадьбу. Теперь, когда брак Аиши потерпел крах, мне нужно приложить все усилия, чтобы оправдать ожидания родных.

Я сбрасываю камень, давящий на грудь. Я поступлю правильно.

О чем я жалею? О многом. О нашей переписке, о еде, разделенной друг с другом, о Чоту и его книгах, о тихой дружбе и разговорах о тайном поклоннике. О том, что не сбылось.

Мой телефон звонит не переставая. Это он. Я не отвечаю.

Страхи превратились в реальность. Это катастрофа. Моя изящная, красивая Аиша, которую растили для того, чтобы она нашла хорошего мужчину и вышла замуж, теперь требует развода, потому что ей изменил Варун. Вернее, изменял. Он ухитрился сделать это даже в день церемонии Мехенди, за два дня до свадьбы.

Прошла неделя, а Аиша все еще плачет. Как же я не догадалась, ведь все признаки были налицо. То, как она теребила носовой платок, когда мы выходили в люди; с каким надрывом разговаривала на моей помолвке; как подвергала сомнению саму идею замужества… Что же я за подруга и сестра?! Чувство вины, стыда и отчаяния разрывают меня на части.

Обе семьи неоднократно пытались примирить молодоженов, потому что никому не хотелось быть заклейменным еще одним страшным словом на букву «Р»: «развод»! Никто не думал об обманутом доверии и разбитых сердцах. Варун быстро вернулся к прежней жизни с выпивкой и женщинами, несмотря на все обещания, которые давал родне. Откуда я это знаю? Я его сегодня видела по пути с работы. Он обжимался с похожей на птицу девушкой, той самой, пившей ром «подругой» на его свадьбе. Они были в «ягуаре» цвета синий электрик, припаркованном в аллее возле киоска с пастой, куда, по мнению Лалита, я больше не хожу. Машина тряслась как во время землетрясения. Я хотела рассказать об увиденном Аише, но не смогла заставить себя причинить ей новую боль.

Бедная девочка то приходит в ярость, то горюет. Я не знаю, чем ее утешить и как себя вести. Я, невеста, у которой «все впереди», во всяком случае с моей точки зрения, и она, женщина, которую вскоре ждет развод, в мире, все еще безжалостном для тех, кто идет против его законов.

Но сейчас меня больше беспокоит не Аиша, а Шейла Бу. И не из-за ее романа и некогда мечтательного отношения к жизни. В последнее время тетушка странно задумчива и молчалива. Сегодня впервые за два месяца она не прислала мне ни одного сообщения или картинки, посвященных приближению дня моей свадьбы. В том, что Варун изменил Аише, тетушка Бу винит себя, потому что не сумела распознать в нем плохого человека. И это чувство вины намертво засело в ее голове.

Вокруг меня люди постепенно становятся жертвами необъяснимого сумасшествия. Моя тихая, нежная мама превратилась в стихийное бедствие планетарного масштаба, и все из-за переноса свадьбы.

Если такой девушке, как Аиша, мог изменить муж, то на что тогда стоит надеяться таким, как я?

Особенно если жених все еще сохнет по фигуристым бывшим. Вдруг как-нибудь можно… все отменить?

Нет, прекрати об этом думать!

А вот и она, моя мама. Полы темно-синей курты летят позади нее, как плащ. Она всего лишь выскочила из гостиной на кухню, чтобы распорядиться насчет ужина, не прекращая разговора по телефону.

— Мама!

Она влетает в спальню, потом снова в гостиную, чтобы вытряхнуть свою сумку в поисках чека на купленную одежду.

— Мам! — Я хватаю ее за руку, чтобы усадить на диван. Она падает на него с забавным звуком. — Можешь остановиться на минутку?

— Нет времени. Нет времени! Мне надо позвонить портному, он все еще ждет моего решения насчет блузы для приема, а ювелир не начнет работу с золотым колье для невесты, пока я не передам ему деньги в руки. А…

— Скажи, ты правда хочешь оказаться в больнице, не дождавшись моей свадьбы? Пожалуйста, возьми. — Я вкладываю ей в руку початую бутылку с водой.

Она делает несколько больших глотков и вздыхает:

— Слава богу, мне есть чем заняться. Если бы не твоя свадьба, Зоя, мы все очень страдали бы. Она позволяет нам не думать об Аише… — Мама не может заставить себя произнести слово «развод».

Ее седина поблескивает под светом ламп, и я думаю: мне кажется или она действительно поседела еще сильнее на этой неделе? Или просто забыла воспользоваться краской? Она могла забыть об этом только от восторга или от сильного стресса. Несколько прядей выскользнули из прически и образовали над ее головой что-то вроде нимба.

Поверить не могу, что я подумала о том, чтобы отменить свадьбу. То есть о том, что знаю людей, которые так и сделали…

Нет, Зоя, тебе нужно отвлечься, это всегда срабатывает.

Ах да, надо спросить маму о Шейле Бу! Точно!

Мала, наша бочкообразная повариха, выкатывается из кухни с двумя кружками вечернего чая. Сунув их нам с мамой в руки, она возвращается на кухню так величественно, будто является хозяйкой всего дома. В каком-то смысле она действительно тут хозяйка, как и все остальные домработницы в Бомбее. К тому же она получила толстенную пачку наличных, чтобы отпраздновать мою помолвку, и ожидает вторую, еще большего размера, на мою свадьбу.

— Слушай, мам, раз уж мы с тобой тут сидим, может, очистишь свою совесть и расскажешь мне наконец о Шейле Бу? — Я делаю глоток имбирного чая, и теплая жидкость мягко спускается по горлу прямо в желудок.

Я буду наслаждаться этой радостью столько, сколько смогу, и пить настоящее молоко, потому что Лалит и его родители перешли на миндальное. На вкус оно напоминает испортившийся йогурт с орехами, и этим сказано все. Отличное дополнение к хлебу с низким содержанием натрия, без масла и без муки, который любила бывшая Арнава…

Нет, нет, нет, не смей об этом думать!

— Очищу? В каком смысле? Тетушка Шейла что-то хотела очистить? Из ювелирных украшений?

Мама ставит кружку на стол и берет в руки телефон, чтобы набрать в строке поисковика слово «ювелир».

— Господи, ты можешь хоть минуту не думать об украшениях? Я прошу тебя рассказать мне, как Шейла Бу в молодости ушла из дома. Это правда? Она была настоящей художницей? Я слышала, ее картины считали неприличными. Почему?

Когда мама сделала следующий глоток чая, у нее на лице было написано смирение. Я же просто сидела на диване и качала ногой, изо всех сил стараясь выглядеть взрослой.

— Твой дядя Балли… он… в общем, у него свои представления о том, кто такая жена и что ей можно, а чего нельзя. Через год после свадьбы она от него ушла с вещами и отправилась жить с кем-то из своих друзей-художников. Это было до рождения Юви, конечно. Пожалуйста, не считай ее настолько жестокой, чтобы бросить отца своего ребенка.

— Нет, мне и в голову не придет обвинять ее в жестокости. А что было дальше?

— Ну, кто-то из друзей пустил ее к себе пожить на время. Она три месяца искала жилье, но в то время одиноким или разведенным женщинам было очень трудно снять квартиру. Тем более художницам.

— Так она вернулась к мужу?

— Да. Ее картины продавались не так быстро, как хотелось. И дядюшка Балли пригрозил ей разводом. Он принял ее назад только при условии, что она никогда больше не возьмет в руки краски.

Развод? Бедная Шейла Бу.

— Но почему? Это же всего лишь краски. Что может быть в них плохого?

Мама морщит нос, как от дурного запаха. Разумеется, всем известно, как наше общество относится к художникам.

— Понимаешь, Шейла-диди писала эти картины с обна… — И мама не может произнести это слово. Кажется, оно застревает у нее в горле, заставляя щеки залиться опасно насыщенным красным цветом.

— Какие картины?

Дальше мама уже шепчет, словно отстраняясь таким образом от того, что кажется ей постыдным:

— Те самые картины. — Ее голос едва слышен. — Совершенно неприличные, которые не может писать уважаемая замужняя женщина. Она нарисовала всего две или три, но они произвели такой фурор, особенно когда их увидел кто-то из наших соседей на выставке.

— Мам! Да что это были за картины?!

— Ну такие… — Она оглядывается, чтобы убедиться, что поблизости нет ни папы, ни служанок, а потом шепчет еще тише: — С голыми людьми.

Я давлюсь чаем и кашляю до тех пор, пока не начинают ныть ребра.

— Ты хочешь сказать, с обнаженной натурой?! — восклицаю я.

Мама яростно шипит на меня, будто от произнесенных слов пресловутая натура может появиться прямо посреди нашей гостиной. После этого, решив, что и так сказала слишком много, она ставит пустую кружку прямо на деревянный стол, а не на подставку, что ясно показывает, как сильно она нервничает, и вскакивает с дивана.

— Только посмотрите на меня! Сижу тут, попиваю чай, когда у меня столько дел! И ты поторапливайся, тебе пора в спортивный зал, да? — И прямо с дивана она бежит к входной двери. — Я должна сходить к портному. Пока!

Ах да, спортивный зал. Поскольку мое будущее связано с семьей, не признающей жиры ни в каком виде, я должна подготовиться к переменам. В порыве необъяснимого благодушия или временного помешательства я согласилась на полугодовое членство в клубе «Фитнес для начинающих», которое Лалит подарил мне на помолвку. Я должна дать этим отношениям шанс, поэтому мне необходимо следить за своим здоровьем. Это сблизит меня с Лалитом и его родителями. Ради собственной семьи я должна приложить для этого все усилия.

Телефон, лежащий на прикроватной тумбочке, вдруг начинает вибрировать. Несмотря на всю мою решимость, сердце замирает, потому что я надеюсь на сообщение от Арнава, и наполняется жгучей горечью от разочарования, когда оказывается, что это просто сработало напоминание. Я должна ответить представителю ПНР в Нью-Йорке, сообщив им о своем решении. И я должна сделать это сегодня.

Да, это предложение о работе в Нью-Йорке тикает в ящике входящих сообщений, как бомба с часовым механизмом.

А ты могла бы уйти из дома через год после свадьбы, Зоя?

То ли у меня ноет в груди от отчаяния, то ли просто болит сердце. Из-за чего? Что меня так растревожило: мысли о браке, о работе, о надежде на другую жизнь или о несбывшейся мечте Шейлы Бу? Скорее всего, всё сразу.

На прошлой неделе, едва получив предложение, я отправила в отдел кадров ПНР письмо с благодарностью, в котором намекнула, что обдумываю и другие варианты, и пообещала дать окончательный ответ через неделю. Конечно, никаких других вариантов у меня не было, но, если хочешь получить хорошие деньги, надо играть жестко. Этому меня научил Арнав. Мне просто нужно было время. Я знаю, что не могу принять предложение, но и отказаться от него нелегко.

Что касается Арнава, мы перестали переписываться с ним на прошлой неделе, сразу после известия о разводе Аиши. Я знала, что так больше не может продолжаться, поэтому просто перестала ему отвечать.

Он немного изменился, выглядит чуть менее ухоженным. Иногда он останавливается возле моего стола, буравя меня взглядом и держа руку на перегородке. Наверное, он надеется поговорить или хочет поработать рядом за свободным столом. Я не рассказывала, но после празднования Холи у нас появилась еще одна привычка. Однажды Арнав шел мимо меня со своим ноутбуком, увидел, что за соседним со мной столом никого нет, улыбнулся и уселся рядом. С того дня мы иногда работали по соседству, в дружественном комфортном молчании.

Сейчас я разговариваю с ним только о презентациях, клиентах и книгах Чоту, а потом приклеиваюсь к монитору, не позволяя себе ни одного взгляда в его сторону. Но он знает, почему все должно быть так, как есть, и знает, что я выхожу замуж раньше, чем планировала. Я написала об этом в своем последнем сообщении. Чем бы ни были наши отношения, продолжаться они не могут. Вот только почему я дрожу каждый раз, когда его вижу? Почему у меня такое чувство, будто что-то или кто-то умер?

А еще мой тайный поклонник угомонился. Спустя несколько недель подарков — еды, книг, сладостей, таких как фалуда[53] с мороженым от Нурани, календаря с цитатами из «Властелина колец», еще одной книги, на этот раз о мистическом реализме и еде — все просто прекратилось. Вот уже целую неделю на моем столе не показывалось ничего нового. Но больше всего меня удивило ощущение пустоты, возникшее в сердце, когда я увидела, что и в, пятницу ничего не изменилось. Как будто меня бросили. Судя по всему, до моего бывшего, Амана, наконец дошло…

Или нет? Может, это действительно были мои девочки? Разве Пиху не говорила о планах на что-то особенное? А теперь у нас запланированы выходные в спа-отеле. Мы немного помучились с выбором даты, но теперь все уже подготовлено, и подарки прекратились. Как же я могла быть такой слепой? Кто, кроме них, так меня знает? Это точно они. Вот и хорошо. Тайна раскрыта.

Я буду делать вид, что до сих пор не понимаю, кто же отправлял мне эти подарки, до самой встречи в спа-отеле, а там огорошу их своими выводами. А сейчас мне и так есть о чем подумать. Например, о том, что сегодня — последний день для принятия решения насчет вакансии. Это так, к слову.

Мама купила себе сари за тридцать тысяч рупий, чем чуть не вызвала у папы сердечный приступ. Свадебное сари моей прабабушки тысяча девятьсот тридцатого года пошива сейчас перешивают в свадебную ленга для меня. Тысяча девятьсот тридцатый, это же самый что ни на есть винтаж! Папа пригласил всех глазных хирургов Бомбея на нашу свадьбу, и они все знают, что он теперь вхож в совет директоров самой крупной глазной клиники города. Эта свадьба будет самым лучшим событием в семье после развода Аиши, и семья смотрит на меня как на свою королеву и спасительницу, обладательницу Святого Грааля в виде Бриллиантового Жениха, идеального и обезжиренного, мечты каждой девушки.

Только этот жених не имеет ни малейшего понятия ни о надвигающемся разводе, который хранится в тайне, чтобы мы не стали изгоями, ни о том, что я получила работу в Нью-Йорке.

Что сказал бы мне Лалит, если бы я спросила, можно ли мне уехать на три года сразу после нашей свадьбы? Отпустил бы меня? Не смешите, тут даже спрашивать бесполезно. Как же он будет на меня влиять, если я окажусь в восьми тысячах миль от него?

Да, я знаю, мне надо беспокоиться об Аише, и я действительно за нее переживаю, вот только эта ускоренная свадьба выбивает меня из колеи. Прошлой ночью мне приснился кошмар, в котором ко мне на свадьбу пришел Дональд Трамп, сжимая в крохотных руках мой паспорт. Я подпрыгнула на кровати, будто в меня ударила молния, и успела напечатать Арнаву целое послание с десятком смайликов, прежде чем вспомнила, почему перестала с ним говорить. В результате я так расстроилась, что съела половину упаковки шоколадных леденцов, припрятанной в тумбочке на самый крайний случай.

Все, Зоя, эти размышления ни к чему. Поднимай свою тушку с дивана и отправляйся в спортивный клуб.

Сейчас половина седьмого, и я стою возле спортклуба под темнеющим небом, ожидая Шейлу Бу. Мама решила, что, сопровождая меня на фитнес, тетушка отвлечется от мыслей о разводе Аиши. Каким образом это ей поможет, я не знаю.

Так, встряхнись, встряхнись, думай о свободе от жира, приседах сумоиста, капусте кольраби. И о Шейле Бу, вот она как раз появилась. Ее большой белый «лексус» скрежещет тормозами и останавливается прямо напротив клуба, возле того места, где стою я. Она с пыхтением выбирается из машины, проклиная ее «тесноту».

Тетушка Бу замирает на сияющей лестнице к входу в клуб и смотрит на стеклянные двери с таким благоговением, будто они ведут в какую-то историческую цитадель. Сегодня она в черных легинсах, беспощадно натянутых на ее бедрах, и зеленом покрывале, изображающем футболку. Я снова вижу странные цветные пятна, которые сегодня украшают ее футболку и руки. Если бы я не знала ее истории, то решила бы, что это краска. Но это точно не она, потому что дядя Балли этого не потерпит. Если она нарушит обещание и снова начнет рисовать, он с ней тут же разведется, а Шейла Бу ни за что не позволит еще одному разводу запятнать репутацию семьи. К тому же, как поборница высоких стандартов общества, говорящих на пенджаби, и сваха, она не может позволить себе уничтожить собственную репутацию слухами о картинах с обнаженной натурой.

А я думаю о том, что мне и в голову не пришло бы, что тетушка Бу и слова «обнаженная натура» когда-либо встретятся в одном предложении. Вот так и живем, полагая, что знаем человека. Удивительно, как один небольшой факт о ком-либо способен полностью перевернуть ваше представление о нем. В этом случае — в хорошую сторону.

Помнит ли она о своем неудавшемся бунте? Если я отважусь у нее спросить, то что она мне посоветует? Когда лучше всего убивать мечты: до свадьбы или после?

Шейла Бу идет впереди меня в каком-то странном ступоре, направляется в зону кардиотренажеров и наталкивается на занятую беговую дорожку. Спортклуб роскошен как снаружи, так и внутри. Отличное оборудование благоухает дезинфектором и жженой резиной, настораживающе здоровые тренеры постоянно находятся в движении.

— Эй! Вы, тетушка, смотрите, куда идете! — задыхаясь от бега, взвизгивает женщина средних лет прямо в безжизненное лицо Шейлы Бу.

— Иду? А куда я иду? Я не знаю… — Она выглядит все более потерянной.

— Тогда перестаньте срывать мне тренировку, толкая эту дорожку! — продолжает женщина, и длинная коса хлещет ее по спине, как хвост.

— В чем дело, девочка? Ты либо разведешься, либо тебя жизнь всему научит.

Святые небеса! Я была права, беспокоясь о тетушке Бу! Я должна вмешаться!

— Простите, тетушка неважно себя чувствует, — говорю я рассерженной женщине и поворачиваюсь к Шейле: — Тетушка Бу, мама говорила, что к тебе сегодня должна прийти мать какого-то молодого человека.

Это ее любимое занятие, она должна отреагировать.

— Ну и что? Пусть приходят, когда хотят. Так или иначе все в руках божьих.

Господи! Даже упоминание матери юноши не смогло выдернуть ее из этого странного состояния. Меня охватывают ужас и дурное предчувствие. Вот только предчувствие чего? Пожалуйста, очень тебя прошу, стань снова несносной свахой и пронырливой теткой, и тогда все будет хорошо.

— А кто к тебе собирается прийти, тетушка? Не скажешь?

Я веду ее к свободной дорожке. Она хватается за черные ручки и с кряхтением забирается на нее.

— Наверное, мать твоего Арнава…

Моего Арнава?

Нет, я вовсе не думаю о нем как о «своем», и тем не менее слова ощущаются на языке так, будто я привыкла их произносить. Мой Арнав?

Хватит, Зоя! Вспомни, почему ты перестала ему писать.

— А почему… эээ… почему его мать хочет с тобой увидеться?

— Она думает, я смогу ему кого-нибудь подыскать. Она ничего не знает…

— Так ему не понравилась… Таня?

Пожалуйста, пожалуйста…

На мгновение я увидела лукавый взгляд прежней Шейлы Бу:

— А откуда ты знаешь о нем и Тане?

— Ну… я их видела.

От воспоминаний о плавящемся, как шоколад, ухе у меня подгибаются коленки.

— Что тут сказать? Одному богу известно, что нужно этим юношам и девушкам. А Таня? Да на ней нет мяса! Кому захочется жениться на скелете?

Она вздыхает и выставляет на беговой дорожке сумасшедшую скорость медленного шага. Одна целая одна десятая мили в час.

Бах. Бах. Бах.

Я встаю на соседний тренажер. Так, сосредотачиваемся на энергии, сердечном ритме и винтажной ленга.

Бах. Бах. Бах.

— Ты никогда не задумывалась… какой в этом смысл? — Шейла Бу смотрит сквозь огромное окно на суетливый вечерний Бомбей: жмущиеся друг к другу лавочки и офисы, низко висящие провода, выхлопные газы и толпы людей, вечно сражающиеся за пространство и куда-то спешащие.

— В чем «в этом»?

— В браке. В мечтах. Да вообще в самой жизни?

Я чуть не спотыкаюсь на своей дорожке, которая тоже движется с «гоночной» скоростью — две мили в час. За все двадцать шесть лет своей жизни, почти двадцать семь, я никогда не слышала от своей тетушки ничего, хотя бы отдаленно напоминающего философские вопросы. Даже не знаю, что в родственнике хуже: склонность к разврату или к философии.

БАХ!!!

Пухлое лицо Шейлы Бу наливается цветом спелого арбуза. Каждый шаг по дорожке дается ей тяжело, она задыхается. Когда ее рука взлетает в воздух, меня чуть не начинает рвать от ужаса.

ГОСПОДИ! Инсульт! Инсульт! У нее сейчас будет чертов ИНСУЛЬТ!

— Помогите! ПОМОГИТЕ! — Я бью по кнопке «Стоп» на дорожке Шейлы и подскакиваю, чтобы успеть ее подхватить. — Тетушка! Сюда! ПОМОГИТЕ!

Через секунду рядом с нами с нечеловеческой скоростью появляется одна из тренеров.

Шейла Бу сипит:

— …Во… ды…

— Пожалуйста! Пожалуйста! Кто-нибудь, дайте воды моей тете! У нее инсульт! СКОРЕЕ!

Несколько тренеров сразу метнулись за бутылками ледяной воды, но вдруг остановились и обменялись сердитыми взглядами.

— Нет, мадам, это не инсульт, — с облегчением качает головой старший тренер, держа горло бутылки у рта тетушки Бу. — Мы уже видели, как он случается. Вы просто запыхались, и ваш жи… то есть ваш вес давит вам на легкие.

Слава богу! Я падаю на дорожку рядом с Шейлой Бу, сбивая ее ужасающую лаймовую сумку. Она падает, и все содержимое вываливается на крытый ковролином пол. Тетушка Шейла замирает так, словно я только что выставила на всеобщее обозрение все секреты КГБ и ЦРУ, вместе взятые. Ощущение неправильности происходящего зашкаливает. Что она прячет в этой чертовой сумке?

А все эти женщины в спортивных костюмах, кажется, просто не способны спокойно стоять на месте. Их тела напряжены, словно на изготовку, чтобы в любой момент выполнить приседы, прыжки или упражнения на перекладинах. Держу пари, что они питаются лишь протеиновыми коктейлями и превратятся в прах от первого же куска хлеба, если заставить их его съесть.

Постепенно тренеры расходятся, что-то бурча про жирных людей, и возвращаются к своим кикбоксингу, сайклингу и зумбе. Мы с тетушкой сидим бок о бок на краю беговой дорожки и слушаем голоса с легкой одышкой и жужжание тренажеров. Ее дыхание постепенно выравнивается.

Я начинаю собирать и складывать обратно содержимое сумки. Зачем она носит с собой столько хлама? Только посмотрите! Тысячи гороскопов, меню навынос, огромное коричневое портмоне, где лежит по меньшей мере десять тысяч рупий, прямо приглашение для воришек, два смартфона, пачка свернутых пергаментных листов, покрытых пятнами краски, три связки ключей и какой-то сложенный и потертый лист, похожий на документ…

— Ты все еще думаешь о Нью-Йорке, да?

Бумаги вываливаются из моих рук и с мягким стуком падают на пол. В зале за нашими спинами гремит болливудская песня, сквозь которую прорывается пронзительный голос тренера:

— Раз, два, три, и мах!

В голове гулко бьет молот, с каждым ударом обрушивая так тщательно воздвигаемую мной стену. Я забыла вытолкнуть мысль о Нью-Йорке на задворки сознания, как делала со дня своей помолвки, поэтому не успела отреагировать. Дескать, это же было давно, кто об этом помнит?.. На одно короткое мгновение я забыла об осторожности, и мои надежда, мечта и сама жизнь оказались на свободе.

— Откуда ты узнала, что я думаю об этом? — шепчу я, не в состоянии произнести эти слова вслух, словно имя давней запретной любви.

Я ловлю теплый взгляд Шейлы Бу, и грустная улыбка смягчает ее лицо. Она кладет раскрытую ладонь мне на голову, словно благословляя. И это пугает меня сильнее, чем случившийся только что приступ.

— Разве можно забыть о том, что занимает все твои мысли? Наши представления о жизни не всегда вмещают в себя все, что в ней есть.

Кому, как не ей, об этом знать.

Даже сейчас у меня не хватает смелости задать ей свой вопрос, потому что я до сих пор стараюсь спрятаться, ничего не показывать и не чувствовать. Но мое лицо меня предает. Мы с тетушкой застыли без движения, как в каком-то пузыре без времени, отделившись от царившей вокруг нас суеты.

Она знает, что такое убитая мечта.

Наклонившись, тетушка начинает собирать бумаги. Привычными движениями она раскрывает потрепанный лист и аккуратно протягивает мне так, будто доверяет величайшее из сокровищ.

В наш пузырь врывается запах нафталина. Бумага оказывается плотной и пожелтевшей, с официальным гербом на шапке.

Вот что там написано:

Я поднимаю глаза и молча смотрю на это круглое лицо, держа письмо с трепетом матери, берущей на руки первенца.

— Да, — отвечает она на невысказанный вопрос, — девушки должны взрослеть, выходить замуж и рожать детей, а не уезжать в далекие страны.

Шейла говорит это так просто, будто этого объяснения достаточно. Так было в то время. Так остается и по сей день.

Она продолжает шепотом, обращаясь уже не ко мне, не осознавая, где и с кем находится:

— Разве можно бороться со своим разумом, с собственным сердцем?

Пожелтевший документ местами прохудился на сгибах, так часто его разворачивали и складывали снова. Свернутые в рулон листы выбрали именно этот момент, чтобы раскрыться и рассыпаться по ковролину, перекрывая друг друга, как дети, слишком долго сидевшие на месте. Перед глазами образовалась роскошная поляна, наполненная сочными цветами: красным, фиолетовым и черным. Там были влажные глаза, удивительные лица и целый калейдоскоп разноцветных форм и деталей. Пятна краски, которые последнее время покрывали ее тело. На мгновение мне показалось, что яркий солнечный луч пробился сквозь свинцовую тучу.

Но… неужели она не боится того, что о ней подумают дядюшка Балли, семья и все общество? Почему она решила вернуться к кисти именно сейчас?

— Иногда жизнь дает только один шанс, без возможности что-то изменить или исправить. — У нее грустное лицо человека, потерявшего надежду, но не сумевшего унять боль.

Я вспоминаю, что видела Шейлу Бу с кистью в руках только однажды, тогда, в детстве, в захламленной кладовке. И тут прошлое обрушивается на меня вместе с осознанием простой истины: там, в этих картинах, была похоронена ее мечта. Рваные всполохи красного цвета на том холсте были кровоточащими ранами ее искусства.

— А как ты… оплатила… миграционную карту? — шепчу я первое, что приходит в мою гудящую голову.

— Продала кое-какие свои картины. — Тетушка пытается улыбнуться, но быстро сдается, ее глаза смотрят куда-то в дальнюю даль. — И на оставшиеся деньги купила эту цепочку. — Она трогает пальцами свою неизменную подвеску с птицей, которую я считала подарком бабушки.

Шейла не уехала. Не смогла.

Тогда такое решение считалось самым разумным для молодой женщины. С тех пор ничего не изменилось.

Вот только в чем здесь разумность?

У меня режет в глазах и ужасно болит голова. Я не могу плакать, потому что она решит, что я сошла с ума. А я и правда сошла с ума.

Она не смогла поехать.

Но почему она решила рассказать об этом сегодня? И почему снова начала рисовать? Почему именно сейчас?

Нас снова окружают неистовые тренеры, они настаивают на том, чтобы отвести тетушку Шейлу в медицинский кабинет при клубе, на всякий случай. Она подчиняется, и я чувствую, как ее место рядом со мной занимает холодный воздух.

Я остаюсь наедине с беговой дорожкой и бумагами тетушки.

Не знаю почему, из-за воспоминания о ее отсутствующем взгляде или испуга при виде того, что высыпалось из сумки, но моя рука потянулась к чистому сложенному листу, лежащему возле письма от Оксфордского университета. Шейла Бу сунула этот листок под беговую дорожку, думая, что я не замечу.

Шарма? Так это же Фиолетовый Дядюшка! Тот самый, с которым она крутит роман! С чего бы ему посылать ей официальные письма? Черт возьми, неужели она все-таки разводится с дядюшкой Балли? Это объяснило бы ее возвращение к краскам. Страх и дурные предчувствия вернулись с новой силой. Никогда бы не подумала, что она на такое решится, тем более сейчас, спустя столько лет! Господи, неужели нашей семье придется пережить еще один развод? Всё, нашу репутацию можно считать уничтоженной.

Доктор? Точно помню, мама что-то говорила об этом. Но что значит «онколог»? Это специалист, занимающийся составом крови?

— Раз, два, три… и УСКОРЯЕМСЯ! — раздается оглушающе-громкий крик, сопровождающийся гулом крутящихся педалей.

Подо мной исчезает опора, и я оказываюсь висящей в черной пустоте. В голове смерчем вьются рваные фразы:

«…вечно уставшая и болезненная…»

«…никто не знает…»

«…завтра… в моем кабинете… пожалуйста…»

В тот вечер, когда я узнала, что не беременна, и мы с Арнавом увидели ее с Фиолетовым Дядюшкой, она не покупала нижнего белья. Она ходила к онкологу.

В клинику для больных раком.

Шейла Бу не крутила романов. Она умирает.

Влажные пальцы разжимаются, и листок падает на пол. Я не понимаю, где нахожусь. Будь это улица, беговая дорожка, лес или берег реки, я бы не заметила разницы.

Так вот почему она снова начала рисовать. Потому что на пороге смерти все неважное отходит на второй план, и иногда перед человеком остаются одни нереализованные возможности. А жизнь дает только один шанс.

Суета возле медицинского кабинета стихает, и тетушка Бу возвращается. Зеленая футболка липнет к телу, она движется медленными осторожными шагами, как будто каждое движение вытягивает из нее силы капля за каплей.

Увидев белый сложенный лист, Шейла замирает, потом каким-то невообразимым образом хватает пожелтевшее письмо из Оксфорда, рисунки и белую выписку из клиники одним быстрым движением. Она старается не замечать моего взгляда. Вложив белый лист в пожелтевший, она заталкивает их в дальний угол сумки, будто надеясь, что прошлые потери могут избавить ее от страшного настоящего.

Мы снова сидим на кромке беговой дорожки и не смеем взглянуть друг другу в глаза. Я не расспрашиваю ее ни про Оксфорд, ни про болезнь. Не расспрашиваю даже о ней самой. Не место и не время для таких разговоров. Горло сжимает холодная лапа страха, и я теряю голос.

Она не смогла поехать тогда.

И больше никогда не сможет этого сделать.

Но она хотя бы попыталась изменить свою жизнь, и неважно, чем закончилась эта попытка. Пусть поражением, но она попыталась.

И это больше, чем то, на что решилась ты, Зоя, со своими разговорами про напрасные мечты.

У меня нет и половины ее отваги. Она смогла рискнуть всем. А что сделала я?

— Я должна тебе кое-что сказать, — говорю я, стараясь преодолеть спазм в горле.

Я действительно должна ей сказать.

Она поворачивается ко мне, чуть меняя положение тела. Со стороны это движение почти незаметно, но она повернулась ко мне.

— Я получила работу. В той компании. Письмо от которой ты видела у меня в моем офисе. Это работа в… — На мгновение ко мне снова возвращаются сомнения. Я вспоминаю о прежней пронырливой тетушке, готовой, чуть что, броситься звонить моим родителям. Шейла давно уже не такая.

— Я получила работу в Нью-Йорке.

Она тихо вскрикивает, как будто ее что-то жалит, но не произносит ни слова. Не говорит, что я должна согласиться на эту работу. Но и не требует, чтобы я от нее отказалась.

— Я знаю о тебе, тетушка Шейла. Знаю, что ты уходила из дома, чтобы стать художником.

Она прижимает рисунки к груди, как будто в них есть кислород, без которого она не может дышать.

— Да, — тихо отзывается она. — Это было… трудно.

— Почему ты вернулась?

То, что я узнала о ней за последний год, наталкивает на мысль, что за этим решением должно стоять что-то важное.

Она судорожно вздыхает:

— Женщине без мужа было очень трудно.

Я ей верю. И жду продолжения.

— Про меня ходили всякие слухи… намеки на распущенность, просто потому, что я оставила мужа и хотела стать художницей. А потом я поняла, что беременна.

Она грустно улыбается, думая о том, как часто женщинам приходится менять свою жизнь, когда они оказываются на пороге материнства.

— Так что у меня просто не оставалось выбора.

Открываю рот, чтобы сказать, что и представить не могу, как тяжело ей было. Но тетушке кажется, что я с категоричностью, присущей молодым, хочу ее упрекнуть в принятом когда-то решении.

— Нынешним людям трудно понять, как мы тогда жили. Если бы я развелась, то у моих братьев и сестер было бы меньше шансов на удачные браки. Я не могла с ними так поступить.

Мы сидим в окружении активно двигающихся людей, сияющих светильников и гудящих тренажеров. Вокруг нас пульсируют ритмы зумбы и другой музыки, звучат голоса. Люди постоянно требуют внимания, словно говоря: посмотри на меня, послушай, что я хочу сказать. И иногда в этой какофонии изображений и голосов можно потерять себя.

Мне хочется ей сказать, что понять ее не трудно. Сейчас в нашей стране во всех средствах массовой информации воспевают современную женщину, особенно если она способна на нетрадиционные решения. Но в реальности Камии, например, не удается снять жилье для себя и своего мужчины, и это происходит в крупном городе, таком как Бангалор. И причина лишь в том, что она не замужем. Да, теперь люди выглядят иначе и говорят по-другому, но менталитет общества остался прежним.

— Я стала заниматься подбором пар, потому что после женитьбы Юви в моей жизни не осталось ничего, — продолжает Шейла. — А потом… кое-что изменилось. — Она разворачивает туго свернутые рисунки. — Я снова пошла в ту художественную галерею, в которой когда-то работала. Хотела спросить, не возьмут ли меня снова. Но там уже ничего нет.

— Ее перестраивают в торговый центр, — тихо говорю я, вспоминая, как тетушка садилась в такси напротив моего офиса в вечер празднования Холи.

Плохо читаемые буквы на старой вывеске, на которую я не обращала внимания все эти годы, теперь легко складываются в название: «Художественная галерея Дорабжи». Та самая, о которой тетушка рассказывала, когда приезжала ко мне. Как давно это было! Будь прокляты эти застройщики! Можно подумать, город не мог прожить без еще одного бесполезного торгового центра!

По ее щеке течет одинокая слеза, и я как будто снова стала маленькой и вижу плачущего взрослого человека, пугаюсь этого зрелища и не понимаю, что делать. Но тетушка быстро и с тяжелым вздохом вытирает слезу.

Несмотря на то, что мы только что друг другу открыли, она не предлагает отменить мою свадьбу. Шейла никогда не произнесет этого вслух. Наверное, у наших традиций корни все же уходят глубже, чем у способности мечтать.

Зажав под локтем зеленую сумку, она вызывает водителя. Камень в ее серьге в носу ловит луч света и слепит меня бликами, но я не отвожу взгляда. На этот раз я не буду этого делать.

Я помогаю тетушке встать с края беговой дорожки. Сколько же мы на ней просидели? Она вешает сумку на плечо и не дает мне проводить себя до выхода.

— Я должна идти. У меня мало времени, надо многое успеть.

Шейла Бу отводит взгляд, усилием воли стирает с лица потерянное выражение и пытается изобразить уверенность взрослого человека, стоящего перед ребенком.

— Может, у меня еще есть время, чтобы пожить так, как хочется мне. — И с этими словами она направляется к выходу из зала.

Ее шаги тяжелы, но Шейла уже уверенно смотрит вперед. Она исчезает в городских огнях до того, как я нахожусь с ответом.

Кажется, я никогда не воспринимала ее как живого человека, только как оплот семьи. Они все такие, эти тетушки и дядюшки, Бу, Чачи и Мааси. У каждого своя роль и свои качества. Мы считаем их надоедливыми, пронырливыми, непонимающими, брюзгливыми, опасливыми и недалекими. Знаем ли мы, что скрывается за ярлыками, которыми мы их награждаем? Какие жизни они прожили? Кем они были?

Неожиданно я вспоминаю черно-белую фотографию восьмидесятых из обтянутого кожей альбома, валявшегося в пыльной кладовке ее дома. Однажды я взяла его в руки и увидела юную Шейлу Бу, высокую и гибкую, в розовой рубашке и прямых джинсах. Длинные черные волосы разметались на ветру, на шее золотая цепочка… Такая свободная, восторженная, сияющая. Я взяла этот снимок и положила рядом с одним из своих, в другой альбом. Мне тогда подумалось, что в ней есть что-то, о чем я не знаю… Но и в голову не пришло поинтересоваться, что же это такое.

Птица на цепочке, которую она купила себе сама. Я даже не догадывалась, что она для нее значит.

Птица, расправившая крылья.

Летящая навстречу свободе.

Серый вечер быстро превратился в чернильно-синюю ночь. Я опускаюсь на ступени у входа в спортклуб, и гранит холодит спину. Время пришло. В свете ночных огней суетливого города я начинаю печатать.

У меня есть только один ответ на это письмо. Другого и быть не могло.

А потом я плачу, и мне не остановить слезы.

Что я оплакиваю? Трудно сказать.

Ее. Меня. Всех нас.

Сейчас три часа дня, а я уже плыву в Алибаг. Какое облегчение, что Арнав уехал из офиса за три часа до меня! Последнее время мы практически не разговариваем, только по делу, поэтому я не знаю, куда именно он отбыл. К тому же всегда страшно уходить с работы в середине дня без разрешения начальства. Так что все получилось наилучшим образом.

Паром, на котором сейчас в два раза больше пассажиров, чем разрешается, кашляя, как старый мотоцикл, движется по Аравийскому морю под руководством любителя жевательного табака в зеленой футболке с изображением «Мстителей».

Телефон неожиданно тренькает, и я вижу сообщение от Шейлы Бу:

К сообщению прилагается фотография: подвыпившие женщины средних лет в тростниковых юбках и с коктейлями в руках под надписью «Алоха» отплясывают танец хула.

Все правильно, да? Чего еще ожидать от такой поездки? Вот только мы не будем надевать тростниковые юбки, мы явно моложе и Алибаг — точно не Гавайи.

Подол моей желтой юбки трепещет на ветру. Я стараюсь не смотреть на людей, сидящих на палубе спина к спине, разглядывая воду и пластмассовый мусор, плавающий на поверхности.

Итак, Шейла Бу снова пишет сообщения. И ведет обратный отсчет. Может быть, происшествие в спортивном клубе на прошлой неделе все-таки выдернуло ее из переживаний, связанных с разводом Аиши. Вот только до какого события она сейчас считает дни? До свадьбы или моего отъезда в Нью-Йорк? Этого я не знаю. Понятно, что она никогда не предложит отменить свадьбу. Даже после нашего разговора. Шейла просто не такой человек. И она все еще моя тетушка. Со всеми вытекающими. Вот в кого ее превратили время и сожаление о несбывшемся. Но несмотря ни на что, я ощущаю ее молчаливую поддержку. Она ничего не сказала моим родителям, за что я ей искренне благодарна.

А ведь мне еще предстоит добраться до Нью-Йорка. И это наверняка будет так забавно, что сможет вдохновить авторов сценок для комедийного шоу. Из тех, где за кадром слышен зрительский смех. Да, именно такой смех и будет достойным обрамлением истории моей жизни. Судите сами. Я все еще бегаю по магазинам за покупками к свадьбе, одновременно ведя переговоры с будущим американским шефом. Его забавный акцент нью-йоркского янки непостижимым образом вплетается в калейдоскоп текстильного рынка Ладжпат: крики торговцев, размахивающих тканями, шипение кулча, обжариваемых в масле.

Я как шпион, ведущий двойную жизнь, вот только меня от этого постоянно тошнит. Да, и в моем случае нет ни оружия, ни дорогих машин, ни обнаженных девушек Джеймса Бонда. Интересно, а самого агента Бонда когда-нибудь тошнило? Мало того, как оказалось, я должна быть в Нью-Йорке именно в день своей свадьбы.

Мы стали чаще встречаться с Лалитом. Да, раз в неделю — это часто. На свиданиях мы ровно пять минут разговариваем, а потом достаем телефоны и утыкаемся в них.

«Как дела?»

«Хорошо выглядишь. Кажется, ты похудела».

«Спасибо».

«Как идет подготовка к свадьбе?»

«Замечательно».

«Вот и хорошо».

За эти пять минут мы успеваем обсудить поездку на медовый месяц в Исландию, потому что, по словам Лалита и его родителей, Гренландия больше не в моде.

Голубая лагуна в Гриндавике? Конечно. Вулкан Майлифеддь? Разумеется!

Да, я — ужасный человек и самая эгоистичная дочь на свете. А еще слабак и размазня.

Четыре дня назад у меня чуть не взорвался собственный вулкан.

Мы были в Баадшахи, очень модном ресторане в Бандре, где официанты одеты как солдаты Империи Великих Моголов семнадцатого века, только в руках вместо мечей держат айпады. Семейный ужас: кланы Сани и Курана полным составом. Мы ничего конкретного не праздновали, потому что выходцам из Пенджаба повод для праздника не нужен. Лалит, сидевший рядом со мной на темном изогнутом диванчике, с громким стуком выронил вилку, стоило мне упомянуть о девичнике в Алибаге. А потом он так быстро сменил тему, что если бы я была любящей, ревнующей, в общем, настоящей невестой, то не спустила бы ему этого. Обязательно потребовала бы объяснений, почему его не интересует мой девичник и что за призрак из Алибага так его напугал.

Но потом он сказал:

«Зоя, прошу тебя, возьми уже с собой завтра на пилатес паспорт. Ты и так все затянула. Турагенту надо получить для нас исландские визы и забронировать билеты».

В этот момент все мысли о девичнике вылетели у меня из головы и упали на пол вместе с моей ложкой.

«Эээ… паспорт? Хорошо…» — пролепетала я.

А когда что-то грохнуло в кухне, у меня чуть не приключился инфаркт. Я сидела и убеждала себя, что где-то там просто разбилось несколько тарелок и это вовсе не звук, с которым трещит по швам моя жизнь. Это еще не он.

Папа же внимательно посмотрел на меня поверх очков своим понимающим взглядом. Казалось, он понял, что я что-то затеяла. Пока не разобрался, что именно, но подозревал, что это дорого обойдется всем.

Надо было ему все сказать за тем ужином. Лалиту, конечно, не отцу. Схватить его за руку, оттащить в вонючий ресторанный туалет, позволив людям думать все, что им заблагорассудится. Сказать правду. Что не могу выйти за него замуж, что вижу, он тоже не хочет на мне жениться, что я уезжаю в Нью-Йорк. Я уже сдала паспорт в американское консульство для оформления рабочей визы.

Однако я молча сидела в окружении нашей шумной семьи, спорившей о свадебном меню, лакомившейся мелким маринованным луком, острыми лепешками наан и кремовым карри. Так что же выбрать? Бирманскую кухню? Или итальянскую? Или монгольскую? А давайте объединим все три и выделим специальный буфет со специальным обезжиренным меню на пятьсот человек? Чудесно!

Так и вышло, что я стала всех избегать. Родных — дома. Жениха — по телефону. А на работе — босса, после того как мы перестали переписываться, чего мне ужасно не хватало. Поэтому я без всякой диеты и самоистязания в спортклубе сбросила четыре килограмма, чем привела в неистовство Лалита и его родителей. Не приложив к этому ни малейших усилий.

Будь ты проклята, Вселенная!

Я очень благодарна Пиху и Камии за эту возможность уехать от всего. Эта девчачья поездка пришлась как нельзя вовремя. Пляжный рай находится всего лишь в часе езды от моей работы. Ну хорошо, раем я назвала его с натяжкой, но здесь чистые пляжи и намного меньше людей, что для жителя города уже настоящий подарок.

Я мечтала, как, ни от кого не прячась, ничего не изображая, буду отдыхать на пляже, есть жареные морепродукты и пить пиво.

А еще меня ждут брауни. «Особые» брауни.

Это мой двадцать седьмой день рождения и девичник, два в одном. На самом деле девичник мне не нужен, но подруги об этом еще не знают.

После этой поездки, вернув себе стойкость духа, я поговорю с Лалитом, спокойно и уверенно, как человек, привыкший решать важные проблемы самостоятельно. А потом сяду и объясню все моим родным. Каждому отдельно. Так проще убедить их, что я действительно не могу выйти замуж за Лалита. Все разговоры будут идти тет-а-тет, в этом залог успеха.

И вот паром наконец пристает к шаткой пристани в Мандве. Мысли о закатах, вкусной еде и подругах, уже едущих сюда, ко мне, поднимают настроение и чуть облегчают тяжесть на сердце. Я так погружена в размышления, что, сойдя с парома на причал, усевшись на металлическую скамью и уговорив себя не думать о животе, выпирающем из-под майки, целое мгновение не узнаю бархатный голос, прозвучавший прямо возле уха:

— Здравствуйте, Зоя.

Мое бедное сердце.

Арнав.

Сияппа, сияппа, везде вокруг меня.

Я не думала, что в жизни может все настолько идти кувырком.

— Эээ… здравствуйте.

Вот он, сухой, мускулистый, в белоснежной отутюженной рубашке в голубую полоску, серых брюках и черных костюмных туфлях. Он что, родился сразу в офисной одежде? Может, просто никогда не слышал о шортах? И о шлепанцах? Держу пари, он и в отпуск ездит так, словно в любую минуту готов провести презентацию для руководства.

Мы сидим на железной скамье и смотрим друг на друга. Вокруг плещется море и светит солнце. Нас переполняют слова, но нам нечего друг другу сказать. Кто сегодня передо мной: «дракон Арнав» или «Арнав из телефона»?

— Как поживаете? — спрашивает мистер Арнав, улыбаясь только губами.

— Хорошо. А вы как? — Я настолько потрясена этой встречей, что забываю спросить, что он здесь делает.

— Бывало и лучше. — Он замолкает, словно удерживаясь от того, чтобы сказать больше. — Как Лалит?

Он никогда не называл его по имени, и то, что произнес это имя сейчас, словно бьет меня под дых. А я не ожидала такого удара в этом красивом городе на берегу моря. Я могла бы отодвинуться, но узкая полоска земли между пристанью и шоссе заполнена людьми, ожидающими своей очереди на паром. И здесь совсем негде присесть или укрыться от солнца.

— У Лалита все в порядке.

Причал, который выглядит гораздо крепче, чем он есть на самом деле, начинает подпрыгивать перед приближающимся паромом. Я держусь за стальную перекладину скамьи, чтобы не раскачиваться. Два подростка голодного вида усаживаются на нашу скамью по обе стороны от нас и разваливаются, как на огромной кровати. Мистер Арнав придвигается еще ближе, его рука протягивается мне за спину, и сердце начинает громко биться о мои ребра. Он так близко, что его «Ролекс» цепляет меня за волосы.

— Ай!

— О, простите! — восклицает он, но на лице не видно ни капли сожаления.

Он склоняется еще ближе, чтобы отцепить волосы, и я снова чувствую этот запах: свежий «Поло Спорт» и мускус тела. Запах мужчины.

Его большое теплое тело прячет меня от солнца. Кожа ровного темно-коричневого цвета шершава на вид. Интересно, какова она на ощупь? А эти глаза, его янтарные глаза смотрят на меня с каким-то…

— У вас же на этих выходных день рождения? Так почему вы проводите его не с Лалитом?

На его щеках появились милые ямочки. Как это я не обращала на них внимания раньше? Ладно, признаюсь, обращала.

Причал резво подскакивает, когда лихой капитан путает свою лодчонку с «феррари» и подлетает к месту швартовки на большой пенистой волне.

Почему я не с Лалитом? Потому что я не хочу с ним быть. Я и себе-то в этом не могу признаться, так как сказать кому-то другому? И это за три недели до свадьбы?..

— Просто это мой последний день рождения как незамужней женщины, поэтому подруги захотели объединить его с девичником и устроить целые праздничные выходные.

— Ну, тогда примите поздравления заранее. — Он склоняет голову и как будто собирается придвинуться еще ближе.

Я быстро отодвигаюсь прочь, словно толстый ниндзя, и делаю вид, что ищу что-то в сумке в форме миньона из мультфильма. Не надо мне вновь слушать этот его шепот искусителя, как тогда, в ресторане.

— А вы что тут делаете? — наконец спрашиваю я.

— У меня тут встреча с «Юнайтед Тек» по делу о поглощении. Вы помогали мне с презентацией для них, помните?

Да, это объясняет его официальный вид в пляжном городке. Вот только о какой встрече идет речь? Мы оказываем много выездных услуг клиентам в Алибаге, но я не видела, чтобы что-то стояло в расписании на этот месяц. Может, появилось что-то срочное?

— Я не помню, чтобы кто-то говорил об этой встрече.

— Ах, ну да… это было организовано в срочном порядке. Я посмотрел ваш календарь, чтобы узнать, сможете ли вы присоединиться к нам, и увидел, что вы будете здесь на выходных. Надо же, какое совпадение! — смеется он и сует руки в карман, а потом тут же их выдергивает, будто кто-то ему сделал замечание.

Теперь его пальцы выбивают яростную дробь по спинке скамьи.

— Ну что же, удачи на встрече и в самой сделке. До свидания!

Я вижу Пиху, Аишу, Камию и, увы, Таню. Они вываливаются из такси, а я соскакиваю со скамьи и мчусь навстречу им и свободе. С очередного парома сходит новая волна отдыхающих с детьми, сумками для пикников и пляжными мячами.

— Вы остановились в «Тадже»? — громко кричит он мне, и его голос перекрывает голоса людей и гул лодочных моторов. А я до сих пор ощущаю его запах сквозь копоть. Это что, феромоны? Господи, дай мне сил!

— Да! Откуда вы знаете? Этого точно не было в моем календаре, — отвечаю я, приближаясь к нему на пару шагов.

Может, надо было солгать? Нет. Больше никакой лжи. В Алибаге полно отелей, и нам ни к чему сталкиваться лбами. Совсем.

— Просто так подумал. Это рядом с фортом Кулаба, а я знаю, как вы любите древности. Наверное, я просто… хорошо вас знаю.

Не смотри на него, Зоя, не надо. Особенно сейчас, когда его голос звучит так мягко.

— Я тоже остановился в «Тадже». — И на тот случай, если я его не поняла, добавил: — Буду жить в той же гостинице, что и вы. Нас там разместили. Значит, увидимся.

Все, я больше не выдержу. Я сдаюсь. Вселенная, чего ты от меня хочешь?

— Зи-и-и-и! — Этот визг напоминает скрежет тормозов. Или скрежет тормозов нескольких машин сразу. Так может визжать только один человек.

— Пиху!

Арнав морщится, прикрывает ухо рукой и ретируется к стоянке такси, прямо возле главной дороги. Пиху пробегает мимо него, нелепая, длинноногая, длиннорукая, увешанная звонкими браслетами и блестя глазами. Таня, которую тетушка Шейла буквально заставила меня позвать, шантажируя своей болезнью, с хмурым видом тащится следом.

Так, она явно склоняется к готическому стилю. М-да. Черный лак для ногтей, черная помада, черные легинсы, черные ботинки выше щиколотки, черный чокер с крестом и, господи прости, чернейшая футболка с изображением белого черепа и надписью «Отвалите, люди!». Я просто обязана ее сфотографировать и отправить снимок в семейную группу в «Ватсапе». Тогда Рита Чача прибудет сюда уже на следующем пароме. Но Таня выглядит такой спокойной, что мне не хочется бросать ее волкам на растерзание. Надо же, какое странное чувство!

За Таней идет Камия в оранжевой маечке и белых шортах, приветливо взмахивая бутылкой с питьевой водой. Аиша, веселая и расслабленная впервые за долгое время, улыбается мне и кружится на месте, будто приглашая последовать ее примеру. Юбка с голубыми маками раскрывается вокруг хозяйки мягким нимбом, отгораживая и отдаляя от нее все хлопоты мира.

— Это был… твой босс? — Пиху вытягивает шею, чтобы оглянуться на Арнава, садящегося в такси. — Что он тут делает? А он в жизни гораздо симпатичнее!

— Нет. Это не мой босс, — вру я без зазрения совести. Хотя теперь у меня есть американский босс, с которым мы постоянно на связи. — Просто мужчина, очень на него похожий. А теперь закрой рот и пойдем.

— Кто тебя так разозлил? Или ты нервничаешь перед свадьбой?

— Да. Нет. Меня никто не злил. — Я вздыхаю и беру ее под руку.

Она останавливается и тормошит меня:

— Зи, что происходит?!

— Не знаю, — смотрю я ей в глаза. — Правда не знаю.

— Дело в Лалите? Ты никогда о нем не рассказываешь так, как рассказывала про Амана. Поэтому я точно знаю, что дело в нем.

— И да и нет. — Я так и не призналась ей, что еду в Нью-Йорк и что не выйду замуж за Лалита. Как не рассказывала о том, что мы с Лалитом совершенно не подходим друг другу. Я вообще никому и ничего не говорила.

Вы спросите почему? Потому что я чувствую себя неудачницей. Той, что не смогла поладить с Бриллиантовым Женихом и прожить жизнь добродетельной жены. Нет, я уверена, что Пиху обязательно посоветует отменить свадьбу и не выходить за мужчину, который мне не нужен, и так далее. Но, кажется, от этого стало бы только хуже. Мне не нужна помощь в принятии жизненно важных решений. Так, кажется, меня потянуло на сентиментальность. Пора веселиться!

— Что-то ты темнишь. Ну ладно. Не торопись.

Я просто улыбаюсь ей, и в эту улыбку вкладываю все: надежду, тоску, нетерпение и муку.

Спокойствие, Зоя, только спокойствие…

Ты все им расскажешь, когда вы будете на месте.

Пиху берет меня под руку и прижимает к себе так, будто не хочет отпускать, и мне тут же становится стыдно за свою скрытность.

Мы прикрываем глаза козырьками из рук, несмотря на то что у всех есть солнцезащитные очки, и отправляемся к стоянке такси. Аиша, Камия и угрюмая Таня следуют за нами. Когда мы усаживаемся в заказанную заранее машину, Пиху поворачивается к заспанному водителю:

— Гостиница «Тадж Алибаг», пожалуйста.

Пожилой водитель потягивается и зевает, и кислый запах от его дыхания наполняет салон. А потом он, притворяясь, что не замечает шумных пассажирок, пытается снова закрыть глаза.

— Простите! — Пиху ощутимо шлепает его по плечу. — Гостиница «Тадж Алибаг». Пожалуйста.

— Аре, хо баба, — говорит он на маратхи.[54] — Дети, имейте терпение. Я только проснулся после полуденного сна.

Он касается серебряного креста на шее, возносит молитву и заводит машину.

— Ну что, куда вы поедете на медовый месяц? Неужели и правда в Исландию? — спрашивает Камия, и к ней тут же присоединяется Аиша.

— Билеты уже забронировали? — Она все еще немного подавлена, но уже гораздо веселее, чем несколько недель назад.

Только Таня молча сидит на переднем пассажирском сиденье, не задавая мне никаких вопросов. Понятно, что она не выказывает интереса к моему медовому месяцу с «идеальным мужчиной», с которым сама когда-то «встречалась».

— До твоей свадьбы осталось всего три недели. Ты счастлива? — спрашивает Камия, когда мы выезжаем из зоны причала. Уверенная в положительном ответе, она смотрит на сверкающее море, и на ее губах играет улыбка.

Пиху выгибает идеальную бровь и смотрит на меня пронзительным, понимающим взглядом.

Меня опять начинает тошнить. Мне нужно пиво. Отчаянно.

— Добро пожаловать в «Тадж Алибаг», мадам! Вы прибыли на съезд современного и постмодернистского искусства? — Молодая администратор в сари смотрит на нас искусно подведенными глазами.

— Нет, мы сами по себе, — отвечает Камия.

Съезд современного и постмодернистского искусства? Как интересно. Я вытягиваю шею, чтобы прочитать информацию в разноцветном буклете, лежащем на столе администратора.

«…Может, у меня еще есть время, чтобы пожить так, как хочется мне».

Подчиняясь порыву, я достаю телефон, фотографирую буклет и отправляю его тетушке Бу со словами:

— О, прошу прощения! Теперь я вижу, что вы бронировали виллу для некурящих с видом на море со своим бассейном на две ночи. Минуточку, я уточню.

Администратор исчезает за компьютером. Здесь множество арок и резьбы по дереву — в подражание курортам Гоа. Эта девушка кажется мне странно знакомой. Почему?

— Из-за съезда у нас много гостей, мадам, но не беспокойтесь. — Она вернулась и умудряется разговаривать и печатать на своем компьютере с устрашающей скоростью. — А гостям, прибывшим на выходные, мы предлагаем пиво за счет заведения. — Жестом она указывает на портье в ливрее, который сопровождает нас к столику возле колонны в фойе.

Там стоит огромный кулер с маленькими бутылочками пива «Кингфишер», плавающими в том, что некогда было льдом. Пиху с Аишей, до этого слонявшиеся по фойе, тут же устремляются туда и хватают по бутылке. К ним присоединяемся мы с Таней, и вся наша компания собирается возле пивного кулера, как цыплята вокруг наседки. Отстает только Камия, которая все еще стоит возле стойки администратора.

Звякает телефон, и я приказываю сердцу успокоиться. Нельзя же получать инфаркт с каждым сообщением, ожидая известий от Арнава. Сейчас мне отвечает Шейла Бу:

Два смайла и два подмигивания? А с чего это она подмигивает? Неужели собирается сюда приехать? Нет, она бы сказала. Да что это я, анализирую смысл смайлов от несведущей в контексте тетушки? Надо же, как я вымоталась.

Таня потягивает бесплатное пиво, прислонившись к колонне и глядя на огромную грудь администратора со смесью восторга и зависти. А потом бросает шепотом в нашу с Пиху сторону, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Какая дешевка!

— А по-моему, нормально, — говорю я.

— Я тебя умоляю, Толстуха, что ты можешь знать о косметике? Ты только посмотри на эту основу! На два тона светлее ее собственной кожи, как будто кто-то налепил ей на лицо рисовой бумаги! — плюется Таня и хватается за свой черный чокер так, будто он ее душит. — Зачем наносить два слоя основы, а затем еще и пудру при таком тусклом свете? И это я еще ничего не сказала про эту отвратительную розовую помаду!

Ну да, гот учит искусству макияжа. Но в чем-то этот гот прав: что я могу знать о косметике, если у меня всю жизнь были одна подводка для глаз, одна пудра и три оттенка коричнево-вишневой помады?

— Она вполне может быть одной из тех секретарш, — хихикает Пиху между громкими глотками «Кингфишера». — Ну, тех, развратных. Может, дать ей один из моих «особенных» брауни, чтобы она расслабилась? Увидим шоу со скидыванием сари и вращением буферами! — острит она мне на ухо.

Аиша с Таней отходят от столика, чтобы, потягивая пиво, полюбоваться на пальмы, покачивающие ветвями на фоне морского пейзажа.

Буфера? Меня охватывают ощущение дежавю и желание выскочить из этого отеля и бежать от него как можно дальше со стартовой скоростью ракеты. Косметика, кошачьи глаза. И этот голос, словно она задумчиво разговаривает сама с собой. Кто…

Черт побери!

Это же Бюстина. Бывшая Лалита.

О боже, о боже, о боже. А она догадывается, что я — его невеста? Которая тоже вскоре станет бывшей. Она может поселить нас в ужасный номер? Украсть данные наших кредиток? Или поджечь наши апартаменты? Да почему я сейчас ударилась в паранойю?

Я делаю глоток пива и задумываюсь. Выходит, это из-за нее Лалит так дергался каждый раз, когда я упоминала Алибаг, и вчера в ресторане тоже. Должно быть, он знает, что она здесь. Он об этом знает. Из чего вытекает, что они все это время поддерживают связь.

— Пиху! — шиплю я. — Смотри! — Я киваю в сторону администратора.

— На что?

— Это Бюстина!

— Кто?

— Ты что, не помнишь? Кто назвал Лалита Грязной Свиньей? В «Эресе»! Грудастая девица, с которой он тогда был. Это его бывшая!

— Черт побери. Эти буфера…

— Что мне делать? Пойти с ней поговорить?

— О чем? Что ты ей скажешь? Что выходишь замуж за ее бывшего? Чтобы она тебе глаза выцарапала?

Так, мысль о получении увечий мне даже в голову не приходила. Вот только теперь, когда мне больше не грозит этот брак, я сгораю от странного любопытства. Мне хочется выведать побольше об их отношениях, вскрыть их и нарезать на ломти, пригодные для обсуждения в узком кругу полупьяных подруг за добрым бокалом сладкого вина. Неужели он и ее таскал на семейные занятия пилатесом на рассвете? Дарил ли он ей членство в фитнес-клубе? Стремился ли ее перевоспитать? Хотя ответ на последний вопрос я и так знаю.

— Вот ваши ключи, мадам. — Бюстина протягивает Камии карточки, не переставая поглядывать на всю нашу компанию.

Держу пари, она прекрасно знает, кто я такая. И сумела как-то плюнуть в пиво, которое мы пьем.

Камия, Таня и Аиша идут за портье, катящим тележку с нашим багажом.

— Пошли, безмозглая! — Пиху тащит меня за собой, за резные ширмы, скрывающие красно-белые коттеджи на зеленом холме территории отеля. — Морской воздух уже разжижил тебе мозг. Пойдем, пока ты ничего не натворила.

Не натворила? Ха-ха. Ты просто ничего не знаешь.

— Внимание, сплетня! — шепчет мне Пиху, пока мы идем по роскошному коридору.

— О ком?

— О твоей сопернице.

— О моей что?

— Сопернице. — Она произносит это слово почти по буквам. — Есть ли слово, передающее это понятие во всей его порочной красоте? Со-жена? Незаконная партнерша почти мужа?

— Заткнись и давай сплетню.

Пиху сияет от неприличной радости:

— Она позирует художникам. В качестве обнаженной натуры.

— ЧТО? — Я сама чуть не плюю в предположительно уже отравленное пиво, от которого все равно не отказываюсь. — Как ты об этом узнала?

Кому нужна красота отеля с ажурными кабинками для переодевания и крохотным древним фортом, вытянувшимся вдоль береговой линии, если вам только что подкинули такую бомбу о вашем будущем бывшем женихе!

— Подслушала у дверей, как об этом говорили другие работники отеля. Она будет позировать через двадцать минут после окончания ее смены. Кажется, это входит в программу съезда. Хочешь посмотреть? Мы просто должны это увидеть. Надо выяснить, где именно она будет позировать.

Святые небеса… не поэтому ли Шейла Бу прислала подмигивающие смайлы? Обнаженная натура? Но она же написала всего пару таких картин и давно. О господи, только не говорите, что она снова начала это делать! Нет, я поддерживаю ее тягу к искусству, но она же от своей жизни камня на камне не оставит. Однако в глубине души я ею восторгаюсь. Это если она действительно здесь будет.

Вот только мне совершенно не хочется видеть, как такие картины создаются.

Значит, бывшая моего жениха позирует в качестве обнаженной натуры. Во мне начинает просыпаться гнев. Значит, вот во что он хотел меня превратить? Ладно, признаю, я слишком легко ее осудила, но тем не менее!

Пиху принимает мою злость за ревность и делает жалкую попытку меня утешить:

— Да все нормально, Зи. Ты гораздо лучше ее. У тебя… характер приятнее.

Да к черту эту вежливость вместе с характером! Можно подумать, их кто-то ценит выше роскошного тела. Я вспоминаю о дизайнерской блузе размера М, которую Лалит подарил мне месяц назад. Он даже сначала отправил мне ее фотографию, чтобы «вдохновить» на перемены. Словно говорил: «Ну что, ты еще не в этом размере? Не М? Все еще XXL? Какая жалость!»

Блуза мне до сих пор мала, несмотря на то что я сбросила несколько килограммов. И теперь каждый раз, открывая шкаф, я вижу напоминание о том, что недостаточно хороша и стройна, чтобы примерить идеал, чтобы обрести ценность в глазах Лалита. И в собственных глазах тоже. Поэтому я лишний раз не открываю шкаф, пока мне не понадобится нижнее белье.

Почти вся моя одежда теперь свалена на стуле возле кровати, что приводит привыкшую к порядку маму в отчаяние. Но я предпочту выслушать ее разносы за неряшливость, чем объяснить, что каждый раз, открывая шкаф, ощущаю себя ничтожеством. Это разобьет ей сердце. А потом она распорядится, чтобы на ужин нажарили панира, который ничем не сможет мне помочь, каким бы вкусным ни был.

Неужели ты, толстая темнокожая бестолочь, посмеешь бросить мужчину, встречавшегося с моделью? Разве объекту благотворительности позволено отказываться от снисхождения?

Брауни. Мне нужны брауни.

— Я знаю. Тебе нужны мои брауни. — Пиху читает мои мысли. Не зря же она моя лучшая подруга. — Мне понадобились бы не только они, если бы бывшей моего жениха оказалась натурщица. Зи, ты прекрасно держишься. Помни: кольцо на пальце у тебя, а не у нее!

— Где брауни?

— Хорошо, хорошо! — Она лезет в свой огромный рюкзак, в котором полно всякого ненужного хлама: пакетик с пластиковыми ножами, упаковка чипсов, которой исполнилось четыре года, две пары чистого белья, куча африканских бусин, упаковки острого китайского соуса. Все, кроме брауни.

— Черт! Должно быть, я оставила их возле кулера с пивом! Я сейчас вернусь и…

— Не надо, я сама схожу, — говорю я.

Не знаю, сделаю ли я это, но сейчас мне не хочется быть рядом с худыми. Да и вообще рядом с людьми. Мне нужно отойти в сторону от Бюстины с ее буферами, Лалитом и его намерением изменить всю мою несчастную жизнь. Мне нужно то, чем славится Алибаг: пляж.

Я машу Камии и Аише, которые отвечают мне тем же и идут дальше, к нашей вилле. Я же срезаю угол за решетчатыми ширмами, мимо бассейна в форме амебы, с кабинками для переодевания и смеющимися детьми, мимо зеленой травянистой аллеи. За выстроившимися в ряд казуаринами, греющимися в ласковых солнечных лучах, открывается море. Я могла бы пройти и коротким путем, по территориям вокруг вилл, по другую сторону от аллеи, но прогулка вдоль высоких стволов, стоящих густо, как в бамбуковых зарослях, и тянущихся к небу, помогает мне успокоиться. Эти деревья дарят мне ощущение защищенности, которого мне не хватало уже несколько месяцев.

Сразу за ними я вижу мерцающую поверхность воды и мягкий коричневый песок. Аравийское море спокойно, вечернее небо играет на нем бирюзовыми и серыми бликами. Здесь нет дизельного выхлопа, потных тел и гудения автомобилей. Только песок, запах водорослей и морской воздух. Даже туристы остались где-то вдалеке, возле форта Кулаба, и с моего места на почти безлюдном пляже они в лучах вечернего солнца кажутся чем-то вроде странной ягодной грозди. Дует мягкий теплый бриз, и, кажется, ничто не может нарушить этого долгожданного покоя.

Но вдруг раздается «дзынь»!

Приходит сообщение. От Арнава.

Спустя каких-то семнадцать дней, шесть часов и семнадцать минут.

Тут скорее уже «Зоя под землей». Футов на пятьдесят, чтобы точно никто не нашел. Я кладу телефон в кармашек желтой юбки. Какой смысл ему отвечать?

Волны лижут щиколотки, едва не доставая до подола, и мне нравится ощущение текучего песка под босыми ногами. Розово-оранжевое небо излучает такой покой, что я даже не вздрагиваю, когда босс меня догоняет. Не тот, кто только что прятался за экраном телефона, а живой, настоящий, из плоти и крови. Он появляется на пляже, рядом со мной.

— Земля вызывает Зою.

Я не отвечаю. Да и что тут можно сказать? Нет, возвращайся обратно в мой телефон? Или да, пожалуйста, шепчи мне еще, чтобы я таяла как шоколад? Или что я бегу от той неразберихи, в которую превратила собственную жизнь?

Арнав идет рядом со мной, не нарушая удобного молчания и держа на плече рюкзак. Он что, так и не заселился в номер? Пляж под нашими ногами выгибается дугой, выходящей к форту Колаба, чьи стены темнеют и постепенно сливаются с вечерними сумерками. Я бросаю на него осторожный взгляд. Он так и не переоделся, все еще в рабочих рубашке и брюках. Не хватает только черных туфель. Босые ноги и растрепавшиеся кудри придают ему необузданный, почти бунтарский вид. Как мне теперь отвести взгляд от этих теплых сияющих янтарных глаз?

Он рассекает воду босыми ногами, как маленький мальчик, беззаботный и легконогий.

Он выглядит таким свободным.

И тут вся тяжесть того, что я натворила, обрушивается на мои плечи. Я начинаю плакать.

— Тише, тише… — шепчет он, когда мы останавливаемся.

А потом поворачивается и обнимает меня.

Вот и моя погибель.

— Я увольняюсь. — Все еще всхлипывая, я поднимаю к нему лицо с красным носом и такими же красными глазами.

Арнав вытягивает губы и издает звук, больше похожий на выдох, чем на свист.

— Вот как. Из всего, что пришло мне на ум за последние две секунды, это последнее, о чем бы я подумал.

Большим пальцем он чуть заметно поглаживает мою руку, и весь мир сосредотачивается на этом ощущении, пронизывающем меня насквозь, как удар тока.

— Это… Жених заставляет тебя уволиться? — спрашивает он, и в голосе слышится металл.

Розовый вечер быстро превращается в лиловые сумерки, и мир затихает, словно вместе с ним дожидаясь моего ответа.

— Нет. Я увольняюсь, потому что еду в Нью-Йорк.

Я первый раз произношу это вслух. И он — первый человек, которому я это говорю. Мне становится так легко, словно я сбросила с плеч двадцатифунтовые гири, которые носила несколько дней. Теперь я отваживаюсь на него посмотреть.

— Едешь в Нью-Йорк с Лалитом? — снова спрашивает он, и сталь в его голосе уже напоминает ипостась дракона Арнава.

Ну почему он не может перестать о нем говорить?

— Пока ты не приняла решение, позволь мне кое-что сказать. Пожалуйста, выслушай меня…

— Нет! — перебиваю я, и в моем голосе тоже появляется сталь.

Он смотрит на меня с удивлением, потому что стали в голосе раньше за мной не замечалось.

— Не с Лалитом. Я за него не выйду. Я… не хочу. Мне предложили работу в Нью-Йорке. Поэтому я отменяю свадьбу и еду туда жить и работать. Я не хочу этого замужества, а хочу другой жизни. — Я тщательно проговариваю каждое слово. — Лалит еще об этом не знает. Никто не знает. Ну, кроме тебя. Теперь.

— Ты… не выходишь замуж. — Он проговаривает эти слова, будто стараясь их осознать до того, как они исчезнут вместе с ветром, что часто происходит со словами. И прежде чем он успевает справиться с собой и взять себя в руки, на его лице появляется широкая улыбка. — Выходит, ты свободна.

О боже. Как громко стучит сердце.

— Я вот что хотел сказать: тебе привет от тайного поклонника.

Он снимает с плеча рюкзак и, как фокусник, достает оттуда букет желтых маргариток. Мир замирает на месте.

Это был он.

Сердце вздрагивает, как от удара.

Эти цветы и лакомства…

Это все был он.

— Из всего, что пришло мне на ум, это последнее, о чем бы я подумала, — говорю я, не в силах противиться улыбке, расцветающей на моем лице.

От макушки до подошв меня наполняет сияние безграничной, безразмерной радости.

Какой же я была глупой, раз не догадалась сама! Но когда ты всю жизнь стараешься играть чужую роль, пытаешься выглядеть выше или стройнее, умнее или красивее, то как поверить, что ты кому-то понравилась такой, какая есть? Я не знаю, плакать мне или смеяться, поэтому делаю и то и другое.

Над морем вдруг самым волшебным образом появляется свет: это маленькие рыбацкие лодки возвращаются на берег.

— Но почему ты мне не сказал?

— Потому что мы только начали общаться, подружились, и я не хотел все испортить. А еще я должен признаться, что это я пополнял твои запасы «Кит-Ката».

— Это тоже был ты? А я-то решила, что это отдел кадров так поощряет нас за каждый клиентский проект.

Он улыбается, удивляясь моим идеям.

— Нет. И та пластиковая маргаритка у тебя на столе тоже от меня. Я все ломал голову, как пригласить тебя на свидание и насколько это вообще позволительно, но ты ни с того ни с сего объявила о помолвке и смешала мне все планы. Я не знал, что еще можно сделать, поэтому стал отправлять тебе эти подарки, еду и книги в надежде, что вдруг… Потом, когда мы перестали переписываться, я утратил надежду. Но Чоту сказал, что я буду величайшим глупцом, если хотя бы не скажу тебе об этом. Вот я и заглянул в твой календарь. А Чоту узнал, что ты едешь на этот курорт. Я помчался на паром, чтобы оказаться там раньше тебя и сказать тебе… То есть спросить… — Он резко замолкает. — Раз ты только что уволилась и, значит, я больше не твой начальник, не согласишься ли ты выпить со мной кофе? Или съесть «Кит-Кат»? Или бирьяни?

Я всем своим существом тянусь навстречу этой радости. Надо же, я и не знала, что могу чувствовать такое: будто в груди поселился огромный шар чистейшего белого света.

— Может быть. Может, как-нибудь в Нью-Йорке? — Я жду, глядя на него, в эти янтарные глаза. С надеждой.

Иногда жизнь дает только один шанс.

Я никогда не забуду о дрожащем голосе Шейлы Бу, ее истертом письме о приеме на учебу и новых документах с диагнозом. Нельзя забывать о том, что тебе больше всего нужно в жизни, к чему ты стремишься. Только не сейчас.

Согласится ли он меня подождать, если я предпочту ему мечту?

Пауза. А потом…

— Почему нет? — улыбается он. — Возможно, у меня будут там кое-какие дела. Или вдруг захочется навестить родню.

Это уже начало. И сейчас мне большего и не нужно.

Он привлекает меня к себе, мягко касаясь руки. Его лицо приближается к моему, опасно и волнующе.

— С днем рождения! — Бархатный голос снова окутывает меня, заключая в кокон. Мы стоим по щиколотку в теплой воде и гладком песке, и ветер что-то нашептывает нам.

Мы держимся за руки. Его теплые губы, пахнущие кофе и мятой, легко касаются моих, и от этого прикосновения во мне происходит взрыв, превращая меня в живое, чувствующее, трепещущее существо.

Я слышу, как бьется его сердце. Оно отбивает лихорадочный ритм, так же как и мое.

Здесь и сейчас.

Рядом и вместе.

Лиловый закат погружает все вокруг в глубокие темно-синие тени: и небо, и воду, и песок.

— Зоя?! Какого?.. — взвизгивает Пиху, и волшебство заканчивается.

Мы отскакиваем друг от друга. Его руки, крупные и теплые мужские руки, касаются моих пальцев, чтобы продлить мгновение.

Скоро, молча обещаю я себе. Но сначала я все скажу Лалиту. И своим родным. И родителям Лалита.

Ну, если только доберусь до Нью-Йорка целой и невредимой. Судя по выражению лица Пиху, выходящей из-за деревьев, это мне едва ли удастся.

Арнав очень медленно уходит. Ветер раздувает его рубашку. Он отступает назад, шаг за шагом, не отрывая взгляда от моего лица. А потом подмигивает мне, и я понимаю, что пути назад у меня уже не будет. Всего лишь мимолетное подмигивание и легчайшая улыбка, и он исчезает за деревьями, направляясь к виллам. Навсегда оставляя эту улыбку, это порхание век в моем сердце.

— Это что сейчас было такое?! — Подведенные карандашом глаза Пиху грозят вылезти из орбит.

— Не знаю. — Я все еще там, в тех мгновениях.

— Эээ… Зи?.. — Пиху спотыкается, подбегая ко мне. — Что… здесь происходит? — В ее лице читаются потрясение и даже немного ревности.

Точно больше не буду отправлять ей фотографий Арнава.

— Вспоминаю, — говорю я и ухожу, направляясь к зеленой лужайке под казуаринами.

Мне хочется продлить это волшебное ощущение, память о поцелуе, об улыбке и не портить его присутствием постороннего человека, даже если это моя лучшая подруга. Но она меня догоняет, и вместе мы подходим к зеленым лужайкам, окружающим частные виллы со старинными крыльцами. Под вечерним небом мерцают фонарики.

— Ты об этом не захотела мне рассказывать? Зи, да что происходит?! Рассказывай.

Но вместо меня отвечают сверчки и лягушки, наполняя воздух своими руладами. Перед входом на нашу освещенную веранду она поворачивается ко мне и кладет руки на мои плечи, словно стараясь защитить от надвигающейся катастрофы. Мы занимались этим всю нашу жизнь: защищали друг друга, не давая принимать катастрофические решения. Предположительно катастрофические. Я всегда знала, что Париж для нее — спасение. Надеюсь, и она теперь поймет, почему мне необходимо уехать.

— Нет. Речь шла не об этом. Это случилось только что, но оно никак не связано с моим решением.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Она обескуражена и почти возмущена. Мы не кричим, но Камия и Таня с коктейлями в руках выходят из комнат на крыльцо, явно услышав наши голоса. Надеюсь, для меня и Пиху они тоже что-нибудь заказали. Камия уже очнулась от навеянной текилой расслабленности и выглядит растерянной, а отвратительный запах изо рта Тани пробивается сквозь морской бриз и алкогольные пары даже на таком расстоянии. Аиша тихо покачивается в коричневом гамаке. Ее бокал стоит на полу рядом с ней.

— О каком решении идет речь?

Пиху теперь стоит в окружении остальных девчонок. Аиша посматривает на нас из гамака с тем же недоумевающим выражением на лице, что и у всех остальных. Только ветви пальм и кусты, не обращая на нас внимания, тихо двигаются в такт ветру.

— Я не пойду на это, Пи.

— Минуточку. Не пойдешь на что? На брак или на измену?

— Измена? Кто тут кому изменяет?! — вскрикивает Аиша из гамака.

Черт, не надо было произносить этого слова. Раны моей кузины еще не зажили.

— На брак. Я не выйду за Лалита.

— Погоди. Вы что, отменили свадьбу? — спрашивает Камия.

У меня начинает звенеть в ушах.

— Нет, свадьбу еще не отменяли, но она будет отменена. Я не выйду за Лалита. Я еду в Нью-Йорк, работать. Через три недели. На три года, может, дольше, — говорю я, ощущая укол вины и восторг одновременно.

Пиху открывает рот, собираясь что-то сказать, но с ее губ не слетает ни звука. Камия давится коктейлем и заходится жутким кашлем. Аиша, вскрикивая, вываливается из гамака и с громким шлепком падает на плиточный пол. Таня с ужасом смотрит на меня.

— Всё хорошо, всё в порядке.

Ничего не в порядке, потому что у меня скоро свадьба, но я все равно стараюсь их успокоить. Это мои друзья, но общественное мнение не так просто переломить. Девочки явно сходят с ума от страха за меня.

— Это то, чего я очень давно хотела. Только до недавнего времени не понимала. Пока мне не показала Шейла Бу.

— Шейла Бу? — Аиша поднимается с красной плитки, которой выложен пол крыльца. — Ты хочешь сказать, что Шейла Бу посоветовала тебе ехать в Нью-Йорк? Ты издеваешься?

— Нет, не так буквально.

А потом я все им рассказываю. Эта история вырывается на свободу лавиной: Оксфорд, стремление Лалита меня переделать, вакансии в Нью-Йорке, спортивный зал, картина с красными ранами, дядюшка Балли, угрожающий тетушке Шейле разводом, ее захлебнувшийся бунт, подвеска… Маленькая летящая птица, которую она купила себе сама, неброское украшение, никаких бриллиантов, но тем не менее самая большая драгоценность в ее жизни.

Я умалчиваю о том тяжелом снежном коме, который и подорвал все остальное: о медицинской справке со страшным диагнозом, завернутой в истершееся письмо. Я пообещала Шейле Бу, что сохраню ее тайну, чтобы она сама могла распорядиться ею по своему усмотрению. И я готова на все, чтобы сдержать это обещание. Я точно знаю, что некогда жившая в ней мечта сейчас превратилась в горечь сожаления. Нет, она не советовала мне ехать. Да ей и не нужно было этого делать.

Летящая птица. Наполняющая меня боль почти ощущается телом, словно грудь стянута веревками.

Как объяснить им, что она для нее значит? Утраченную мечту, потерянную любовь, потерянную себя. Мы молчим, кажется, даже не дышим, будто вокруг нас внезапно закончился воздух. Пляж, кусты и пальмы тоже молчат. Мир вдруг перевернулся с ног на голову, и мы больше не понимаем, как в нем жить дальше.

Как могла бы сложиться жизнь Шейлы Бу в параллельной вселенной, если бы она не отказалась от того, что так любила? Стала бы она представительницей богемы? Или изгоем, от которого отказалась даже ее семья? Или просто несчастной женщиной, которую терпели бы из жалости? Той, которая носила бы множество браслетов, длинные свободные кафтаны и старинные ожерелья и к которой мы все, сестры, бежали бы со своими юными бедами? Или она стала бы воплощением пенджабской тетушки, в разноцветных одеждах, с острым языком, но не утратила и других своих черт, совместив в себе свободолюбие и уважение к традициям? Смогла бы она совмещать их открыто или и это обернулось бы грустным секретом? Неужели нельзя быть художником и поборником традиций? А вдруг она превратилась бы в известную, востребованную художницу и все гордились бы знакомством с ней? Когда я думаю о том, что уже никогда не сбудется, о том, что безвозвратно ушло, у меня разрывается сердце.

— Я не могу на это пойти, особенно сейчас. После того как… обо всем узнала. Я не могу выйти за Лалита. И не волнуйтесь, он не расстроится.

Может, это и бесчувственное утверждение, но разве ему были нужны эти отношения со мной? А мне самой? Я смеюсь, и в этом смехе нет ни капли радости.

Камия обдумывает услышанное молча и неподвижно.

— Не знала, что дядюшка Балли грозил ей разводом и что это заставило ее бросить живопись.

Она явно озадачена, как в конце фильма, когда злодеем оказывается положительный персонаж и зрителю приходится заново обдумывать сюжет и поведение главных героев.

— Это было жестоко с его стороны, — говорит Аишас горьким осуждением на лице. — Мужья все жестоки. — Она замолкает, будто перед принятием решения, потом заявляет: — Я за тебя, Зоя. Тебе не нужен муж, чтобы жить так, как тебе хочется.

— Ты уже сказала Лалиту? Или своим родителям? — спрашивает Камия, воплощенный голос разума в наших рядах.

— Нет. Я собиралась сделать это, когда вернусь домой.

Пиху опускается в белое кресло возле бассейна и смиренно вздыхает.

— Ну что? Что теперь будем делать? Ведь вы уже разослали приглашения на свадьбу? — Она снимает с руки браслет с розовыми бусинами и начинает их рассеянно перебирать, как четки.

Пиху с ее гуджаратским воспитанием прекрасно понимает, каким скандалом чревата отмена свадьбы прямо накануне торжества и без серьезной на то причины. Отсутствие любви таковой не считается, потому что настоящая любовь начинается после свадьбы. То, что новобрачные — совершенно разные люди, тоже: дом и дети объединяют всех. А стремление жениха переломать невесту по своему усмотрению и вовсе не зазорно, потому что все мужья так поступают с женами. Немногие девушки в этой стране могут выдержать такое давление. Как и немногие семьи.

— Господи, а про приглашения-то я и забыла! И про родню тоже. — Аиша наливает двойную порцию текилы и осушает бокал парой глотков. Потом она стучит себя по груди, выпускает отрыжку и завершает высказывание ироничным прогнозом: — Будет весело.

— Хорошо, что вы, пенджабцы, более либеральны, чем мы, в Гуджарати. Каждый раз, когда я приезжаю домой, кто-то из ваших отменяет свадьбу. Я бы надолго стала изгоем. «Той девушкой, чья подруга отменила свадьбу». — Пиху с тихим смехом качает головой, берет у Аиши бутылку с текилой и делает большой глоток прямо из горлышка.

Сколько выпивки успели заказать девчонки? Я думала, они ограничатся коктейлем, но уже замечаю на столике возле дверей несколько стопок из-под шотов, бутылку водки «Грей гус» и множество пивных бутылок. Они что, собираются искупаться в алкоголе?

Таня все еще молчит, замерев между гамаком и креслом. Как понимать это выражение на ее лице? Все еще ужас? Или она обдумывает план соблазнения Лалита? Она может попытаться, вот только ей придется сражаться с его воспоминаниями о Бюстине. Если не с ней самой во плоти.

Взвизгивает дверной звонок, и мы все вздрагиваем, выдернутые из непривычного молчания.

Безукоризненно одетый портье принес нам две тарелки с острыми креветками балчао. Слава богу, у нас есть еда, потому что я уже начала подозревать, что девчонки заказали только алкоголь. Учуяв запах специй, Таня выходит из своего транса.

— Ты!.. — шипит она, прожигая меня взглядом.

Бедный портье опрометью выскакивает из дверей, на ходу запихивая в карман триста рупий, полученные от Пиху.

— Ты-ы-ы!.. — воет Таня снова, покачиваясь на ногах.

Ну да, я знаю, что, отменив свадьбу, поступлю самым ужасным образом и расстрою многих людей. Но она-то в их число не входит! И я готова всю оставшуюся жизнь есть капусту кольраби, но не стану перед ней извиняться!

— Он предпочел мне тебя! — Таня начинает метаться взад и вперед с таким видом, будто все это время я говорила на мандаринском, предоставив теперь ей самостоятельно разбираться в моих поступках.

— Подождите, что? О чем она? — Пиху переводит на меня озадаченный взгляд.

Вот черт. Выходит, ни Пиху, ни Аиша, ни Камия не знают, что Лалит «встречался» с Таней и посмел ее отвергнуть. Я специально умалчивала об этой подробности в нашем групповом чате.

— Тебя! Он предпочел тебя мне! А теперь ты еще его и бросаешь? Ты?! — Она взвинчена и потрясена, как будто ей только что сказали, что салатный лист способствует отложению жира. — Ты его бросаешь? Где же справедливость в этом чертовом мире? — взвизгивает она и, оттолкнув меня, бросается к тарелкам с креветками.

Пиху и Аиша поворачиваются ко мне с раскрытыми ртами.

— Что еще ты нам не рассказала, Зи?! Вот черт! — взвизгивает Пиху, глядя, как Таня надвигается на них с протянутыми вперед руками. — Камия, держи эту свихнувшуюся сучку! Она сейчас начнет швыряться едой в Зою и всех нас!

Мы бросаемся на спасение жареных деликатесов, радуясь возможности отвлечься от разговора и от вываленных новостей. Креветки же, безразличные к окружающему их хаосу, продолжают спокойно пропитываться огненным соусом. Ну а что еще им остается делать? Они уже исполнили свое предназначение, счастливицы.

Таня первой достигает большой треугольной тарелки и хватает целую горсть перченых креветок, чтобы… запихать их в рот и начать двигать челюстями как безумная. Я замираю на полушаге, девчонки тоже. Аиша смеется, переглядываясь со мной, и в ее огромных для такого тонкого личика глазах светится та же мысль, что появилась у меня: «Таня… ест? Еду?»

Таня смотрит на наши ошарашенные лица.

— Ну что вылупились? Какой смысл жить так, как жила я? — Ее голос звучит довольно странно, учитывая, что гневные вопли перемешиваются с энергичной работой челюстей. — Что толку есть киноа, когда на самом деле хочется горячего риса с чечевицей и гхи, который мать каждый раз выдергивает из-под твоего носа? — Она успевает кричать, плакать и есть одновременно. — Зачем прятать черную помаду в самой глубине шкафа? А носить лифчики с пуш-апом, из-за которого нечем дышать? Какой смысл изображать грудь, когда ее нет? И зачем делать это и все равно проигрывать своей толстой кузине?

Если кто-либо из вас задавался вопросом, могут ли грусть и радость существовать рядом, то ответ: да, могут. Я выиграла! Я все-таки в чем-то выиграла. И не нужно напоминать Тане, что она проиграла своей толстой кузине дважды, раз уж ей довелось «встречаться» и с Лалитом, и с Арнавом. Нет, я не напомню ей об этом, потому что победа, пусть даже над несносной тощей кузиной, делает меня великодушной.

— Надо быть тем, кто ты есть. Кажется, мне придется поблагодарить тебя за ценный урок, Зоя, хоть мне это и не нравится. Будь собой, что бы тебе ни говорили мать, или тетушка, или весь остальной мир. И ради всего святого, давайте просто будем жить! — И Таня одним глотком осушает целую пинту пива, рыгает громче, чем ревет осел, и вытирает жирные от креветок пальцы о свою черную куртку.

Кто эта женщина?

А у меня в голове неоновой вывеской появляется озарение: СТРОЙНОСТЬ НЕ ГАРАНТИРУЕТ СЧАСТЬЯ.

Просто и ярко, почти откровение. И впервые за долгое время я вижу в происходящем смысл.

— О боже! Кажется, я должна это обдумать в компании брауни, — объявляет Пиху. — Где эти чертовы печенья с травкой? Последний раз я их видела на приставном столике, возле стойки администратора. Эта твоя Бюстина прибрала их к рукам, перед тем как раздеться перед художниками, Зоя?

— Во-первых, она не моя Бюстина. Я не лесбиянка, как вы уже видели на пляже.

— На пляже? А что случилось на пляже? — оживляются Аиша и Камия, успев забыть реплику Пиху про «измену».

— Это долгая история. Я вам потом все расскажу, не волнуйтесь, — вздыхаю я.

— Если бы Зоя была лесби, то не встречалась бы с какой-нибудь посредственностью, — выдает Таня, жуя печенье из мини-бара. Кажется, она решила наверстать упущенное за годы питания постными лепешками и отварными овощами. — Я бы ей этого не позволила. У нашей семьи есть честь и репутация, которые надо беречь.

Так. Кто бы ни подменил мою кузину этим существом, пожалуйста, оставьте как есть. Эта мне нравится гораздо больше!

— Ну что? — Аиша вскакивает и отряхивает юбку от воображаемого мусора. — Раз уж Пиху потеряла свои брауни, я скоро получу развод, Зоя скоро превратится в парию, а Таня стала… есть… Девочки, предлагаю отпраздновать наше коллективное падение. Может, выпьем и потанцуем? Потому что день рождения Зои никто не отменял!

Точно! Об этом-то я уже успела позабыть.

Мы вваливаемся в гостиную, и Пиху, которой никогда не хватало терпения, вперивает в меня требовательный взгляд.

— Да, раз уж я напрасно потратила все эти евро, по восемьдесят четыре рупии за чертову штуку, кстати, то надо эти траты оправдать! МУЗЫКУ! — Пиху достает телефон и включает динамики.

«Муни бэднам гуи…»

А вот это — песня, достойная девичника: болливудская, разнузданная и такая заводная! Ноги под нее сами просятся в пляс! И не только ноги, и не только в пляс!

Моя свадьба пока в силе, и отменю ее я самым цивилизованным образом, завтра, в Бомбее. Но сейчас, здесь, среди подруг, выпивки и музыки, все это может подождать. Мой телефон, брошенный на крыльце, разражается серией яростных звуков, как сломанная детская игрушка. Интересно, кому это я так понадобилась? Мне ни до кого нет дела! Кто бы это ни был, пусть подождет.

«Занду балм гуи, дарлинг тер люи…»

С лужайки доносятся сразу три голоса в унисон, а затем раздаются торопливые шаги, как будто кто-то обходит коттедж с другой стороны, чтобы выйти к входной двери.

— Вот! Шейла-диди должна быть здесь!

БАХ!

Тяжелая незапертая дверь с оглушительным грохотом распахивается, ударяясь о белую стену. Наши тела и руки застывают там, куда их занесло в безудержном танце.

Нет. Нет. НЕЕЕЕЕТ!

Вот и пришел конец моей жизни. Раньше, чем планировалось.

Они все здесь. До единого.

Вам когда-нибудь снились кошмары, где вы стоите совершенно голыми и на вас таращится весь мир? Вы просыпаетесь и облегченно вздыхаете, поняв, что это был лишь сон. Со мной только что случилось то же самое. С той разницей, что все происходило в реальности и мне посчастливилось остаться в одежде.

В моем кошмаре наяву двойные двери одним мощным движением распахиваются, и в качестве расплаты за мои прошлые грехи, пятна на карме или злоупотребление углеводами появляются члены моей семьи. Один за другим. А за ними виден бывший потенциальный жених моей кузины, он же более чем потенциальный мой бойфренд Арнав, судорожно жестикулирующий руками, указывающий то на телефон, то на меня.

А посреди всего этого стою я, с вывалившимся из-под короткой и внезапно ставшей очень тесной майки животом и в весьма двусмысленной позе зажигательного танца.

О боже! Грязные танцы и алкоголь, и все это на глазах у старейшин семьи. Слова «Муни баднам» подхвачены раскатистым припевом, но умница Пиху успевает выключить песню. Видимо, мое тело никак не может привыкнуть к самой идее движения. Дядюшка Балли глубоко затягивается сигарой, а потом разражается гулким кашлем, звучащим особенно зловеще в повисшем молчании.

Какого черта они все здесь оказались?! Это же Алибаг, рай на заднем дворе Бомбея, они могли приехать сюда в любой другой отель и когда угодно. Так почему сейчас и именно сюда?! Неужели мне не суждено вырваться из-под их надзора хотя бы на один вечер?

Первой приходит в себя мама.

— Ах, Зоя-бита, здравствуй. Прости, что так свалились тебе на голову. — Потом она поворачивается и обращается к дядюшке Балли: — Давай немного отдохнем, а потом продолжим поиски Шейлы-диди.

Поиски Шейлы Бу? Мы с девочками обмениваемся потрясенными взглядами.

— Эээ, прошу прощения, но что происходит?

Из-за маминой спины выходит папа и откашливается:

— Видишь ли, Шейла-диди исчезла.

— Как исчезла?!

Недавний танцевальный запал превращается в ужас. В нем ощущается примесь еще одного чувства. Кажется, это надежда.

— Она ушла из дома еще вчера вечером и не вернулась, — говорит папа, и я замечаю, каким уставшим он выглядит.

Господи. Неужели она исчезла из-за нашего разговора в спортивном клубе? Или из-за диагноза? Или из-за того, что стоит за смайлами и подмигиванием? Боже, скажите, что я тут ни при чем!

— Она не попала в ДТП? С ней все в порядке?

Минутку. Когда я получила сообщение с подмигиваниями? Сегодня днем? Значит, она жива. Слава богу!

Папа поднимает руку в успокаивающем жесте:

— Мы, конечно, тоже об этом подумали, но Юви нашел под ее матрасом какую-то листовку о собрании художников. Мы уверены, что она где-то здесь. Когда мы сюда позвонили, нам не дали никакой информации, ссылаясь на защиту прав гостей, поэтому нам пришлось приехать.

Она здесь? Ну точно, я же отправила ей это сообщение. Значит, я и виновата. Или нет?

Если она уехала из дома еще прошлым вечером, то должна была знать об этом съезде еще до моего сообщения.

Папа усаживает дядюшку Балли на кресло возле мини-бара, а мама подходит ко мне, чтобы прошептать:

— Прости, бита, что мы сорвали тебе вечеринку. Но видишь ли, дядюшка Балли устроил такой скандал в фойе отеля… Ты же знаешь, какой он… — На ее лице отражаются неприязнь и смирение. — Вот мы и подумали, что лучше уладить все спокойно, в твоем номере. Ты же не возражаешь?

Она так расстроена и взволнована, что у меня не хватает духу сказать, что на самом деле я возражаю и мне не нравится это вторжение.

Пиху и Камия, решившие, что наш уик-энд завершен, выходят на крыльцо. Арнав оказывается рядом с ними. Девочки усаживаются в кресла с откидными спинками и равнодушно пялятся в свои телефоны. Арнав стоит на крыльце настолько близко к двери, насколько позволяют приличия, и старается не упускать меня из виду. Аиша, Таня и я остались в гостиной, чувствуя себя до странности неловко, будто это мы ввалились на чужую вечеринку. Папа пытается кому-то позвонить, а дядюшка Балли просто сидит в кресле, дымя сигарой, как мафиози.

Но моя вечеринка еще не окончена. Двойные двери, автоматически закрывшиеся после того, как в них ввалилось мое семейство, вдруг снова распахиваются, и появляется мой Бриллиантовый Жених. В крайне взвинченном состоянии.

Да какого черта тут происходит?!

— Лопи! — восклицает он с порога. — Я знаю, что ты здесь! — И застывает на месте, увидев меня в окружении семейства. — Зоя? Вот черт! Я и забыл, что ты тоже тут будешь!

Тоже?!

И в эту секунду я понимаю, кто такая Лопи. Так зовут Бюстину! Ту самую девушку-администратора, обнаженную натурщицу, которая сейчас как раз кому-то позирует. Вот кого разыскивает Лалит. Вот зачем он сюда приехал. И вот почему так вздрогнул, когда я упомянула о своем девичнике в «Чаби Пир», перед тем как мы встретили Арнава и Таню.

— О, здравствуй, Лалит-бита! — Мама не рада видеть его здесь, особенно учитывая «исчезновение» тетушки Бу, но не позволяет себе быть невежливой. — А кто такая Лопи? Твоя подруга? Она тоже придет на вечеринку Зои? Заходи, заходи же скорее!

— Лалит-бита, остановись! — кричит кто-то из коридора.

Небеса, смилуйтесь надо мной! Это задыхающаяся мать Лалита в кремовом шальвар-камизе, и туника свисает с ее хрупкого туловища как парашют. Она распахивает двойные двери и наталкивается прямо на мою маму.

— Ой… — только и произносит она, узрев клан Сани почти в полном сборе в гостиной отдельного коттеджа в Алибаге.

Лицо Лалита искажается от ужаса:

— Мамочка! Какого черта ты тут делаешь?!

— Ты не можешь… ты не можешь… — Она задыхается.

Моя мама, которая уже пришла в себя после того, как ее чуть не сбили с ног, протягивает ей бутылку с водой.

— …Я слышала, как ты говорил по телефону… — Мать Лалита жадно пьет воду. — О том, что хочешь разыскать эту Лопи. А потом увидела, как ты бросился вон из дома за… за этой девицей. Вот я и села на паром, который ушел сразу за твоим.

И я еще колебалась, стоит ли отменить свадьбу и уехать в Нью-Йорк! Остатки сомнений рассеялись без следа. Я ощущаю покой и умиротворение. Какой смысл пытаться строить брак и какие-то отношения, если старые угли еще не прогорели дотла? Только ради того, чтобы угодить родителям и получить одобрение безликого общества? Тем более что угли прошлой любви еще явно занимаются пламенем.

Я должна бы волноваться или хотя бы чувствовать вину, стоя сейчас перед родными и женихом, но меня охватывает смертельное спокойствие. Будто я приняла волшебную таблетку, и мучительная агония в мановение ока сменилась абсолютным покоем. У меня есть небольшая фора перед тем, как я снова начну что-то чувствовать.

Можно немного подождать и позволить Лалиту самому разорвать помолвку, но я не буду этого делать. Просто потому, что это не по мне. Хватит уже лжи и притворства, особенно перед мамой и папой. Пусть знают, чего я хочу от жизни. Не дело начинать новый путь с нового обмана.

Давай, Зоя, пора.

Девочки, словно услышав мой внутренний голос, встают и двигаются ко мне, чтобы встать за моей спиной. Они как кирпичики надежной стены. Пиху снова перебирает бусины на своем браслете.

— Лалит, посмотри на меня. — Я преграждаю ему путь, поэтому он вынужден поднять на меня взгляд, впервые за вечер. — Мне надо тебе кое-что сказать.

Все прекращают озираться в поисках тех, за кем сюда приехали, и тоже смотрят на меня.

— Прости, Лалит, но я не могу выйти за тебя замуж.

Поразительно, как спокойно звучит мой голос, дрожавший еще десять минут назад. Увы, я оказываюсь единственным спокойным человеком в этом доме. Потому что после моих слов происходит взрыв и настает хаос.

— Что?! Зоя! — кричат моя мама и мать Лалита в один голос.

— Зоя-бита, не надо так говорить…

— Это всего лишь небольшое помутнение…

— Это нервы перед свадьбой…

— Не пей больше виски…

Я делаю глубокий болезненный вдох.

— Лалит, — я смотрю ему прямо в глаза и крепко стою на земле своими толстыми ногами, — я не выйду за тебя, потому что уезжаю в Нью-Йорк. Жить и работать.

После этих слов в уютной гостиной повисает гробовая тишина. Теперь никто из находящихся здесь не отваживается взглянуть на другого.

Я поворачиваюсь к маме и папе.

— Мне очень, очень жаль. — Теперь я чувствую свою вину. — Но мы просто друг другу не подходим.

Родители совершенно сбиты с толку, словно оказались на другой планете, где все говорят на непонятном языке. Они не заслуживают такого унижения, и мне грустно, что у них такая плохая дочь. Они заслуживают идеальной Бриллиантовой Дочери. Как же быстро мы разочаровываем родителей! Но я все еще хочу стать той, кем они могли бы гордиться.

— К тому же он все еще любит свою бывшую девушку. Это очевидно.

Наверное, не слишком-то красиво получилось, но я ведь не сказала ни слова неправды? Мать Лалита судорожно вздыхает, прижав ладонь ко рту, будто услышала приговор.

— Так вот почему пропал твой паспорт? — Ноздри Лалита трепещут от облегчения.

А вот тут я начинаю злиться. Неужели у него не найдется для меня другой реакции? Даже гнева? Ему настолько на меня наплевать? Разве на нем не лежит часть вины за нашу неудачу?

— Да. Только он никуда не пропадал. Он сейчас в американском консульстве, где мне оформляют рабочую визу в Штаты.

На самом деле получение визы оказалось не таким уж сложным делом, как его описывал Каран. У «ПНР Глобал Рисёрч», компании, в которую я устраиваюсь, есть свой агент, который помог мне с организацией всего процесса, от заполнения заявления на визу до оформления огромной кипы документов и собеседования в самом консульстве. Выходит, зачастую преграды не столь уж непреодолимы, как нам представляется. Это еще одна простая мудрость, которую я долго не осознавала.

— Почему? — Лицо Лалита искажается какой-то эмоцией, которую я никак не могу угадать. — Почему все вы, чертовы женщины, хотите от меня уйти? Как же я тогда слеплю жену, которая мне нужна?

Вот как? Ну, желаю удачи. Что-то я сомневаюсь, что ему удастся эта лепка, даже если Бюстина согласится выйти за него замуж.

— Я ухожу, потому что хочу другой жизни. — Если бы я произносила эти слова месяц назад, я бы дрожала, как лист на ветру. Но сейчас все иначе. Сейчас я совершенно спокойна.

— Я не понимаю! Что вам еще надо?! — выкрикивает он. — Я неплохо зарабатываю, образован, хорош собой.

Как мне объяснить ему? И всем им! Что сказать, чтобы развеять наконец этот вязкий туман традиций? Чтобы они поняли, что я стремлюсь не к лучшему, а просто к иному.

Я гляжу на их озадаченные и злые лица, будто осматриваю комнату сверху, отстраненно, поднявшись над своим телом. Единственный человек, который понял бы меня, сейчас не с нами.

Где же Шейла Бу?

— Но, Зоя, Нью-Йорк?! — обретает дар речи мама. — Эта чушь про Нью-Йорк так и не выветрилась из твоей головы? И ради нее ты готова пожертвовать своим браком?

— Я не замужем.

— Ты была почти женой! Оставалось всего три недели! Родственники уже отвечают на приглашения на свадьбу!

— К черту родственников!

Лалит хватает меня за плечо и сильно, причиняя мне боль, сжимает пальцы.

— Только не говори, что ты мне изменяешь, Зоя.

Ох, бедный Лалит. Бедный Омерзительный Лалит, Грязная Свинья и Бриллиантовый Жених. Неужели я так и не смогла увидеть в нем живого человека? Но измена?.. Неужели Бюстина ему изменяла? А он? Изменял ли он мне? Хотя мне все равно. Жалость заставляет меня говорить теплее, чем я собиралась. Но нельзя забывать, что им следует самим разбираться в своих проблемах, не взваливая их на меня.

— Нет, я…

— У тебя есть кто-то другой? Да? Я знаю, что есть. Говори!

Да, есть, вот только ему я об этом говорить не собираюсь. Я не считаю изменой мечту, мысли о другом городе и глубоко хранимый секрет.

Краем глаза я замечаю, что мистер Арнав, все еще томившийся на крыльце, на самых дальних подступах к этой драме, напрягся, приготовившись ворваться и освободить меня из рук Лалита.

Но я не нуждаюсь в том, чтобы меня кто-то спасал. Я знаю, какие мысли сейчас роятся в маминой голове: «Можно ли еще спасти эту ситуацию? Может, действительно есть другой мужчина? Тогда мы можем просто сменить жениха. Если она выйдет за другого, мы не потеряем лицо перед людьми. Пройдет пара лет, и никто не вспомнит об этой досадной заминке, если только она станет чьей-то женой».

Но у меня нет пути назад. Не знаю, какая жизнь ждет меня за пределами привычного, но после всего этого, узнав секрет Шейлы Бу, я не могу отказаться от своего шанса.

Я отрываю пальцы Лалита от своей руки, один за другим. Моя рука оказалась не слабее его, а может, и даже сильнее. Надо же, я бы никогда в это не поверила.

— Нет, Лалит, я бросаю тебя не из-за другого мужчины. Я ухожу ради того, чтобы уехать в другую страну. Я не та, что тебе нужна, а ты — не тот, кто нужен мне.

Взволнованный, он отворачивается в сторону двойных дверей, но я снова поворачиваю его лицом к себе:

— Послушай меня. Ты же приехал сюда, чтобы разыскать эту девушку, Лопи, ведь так? Тогда чего ты ждешь? Иди, найди ее…

Возле двери опять какая-то суматоха.

«Муни бэднам гуи, дарлинг тере люи…»

Музыка, грохнув из беспроводных динамиков, наполняет комнату звуками разнузданной песни в исполнении болливудской певицы. Мать Лалита, ближе всех стоящая к динамикам, вздрагивает от испуга.

Кто догадался опять включить эту песню?

В дверь втекает нечто крупное в голубом покрывале. И это не только голубой: всполохи оранжевого чередуются с мазками зеленого и желтого. Психоделическое покрывало угрожающе движется в моем направлении, оттесняя всех и вся на своем пути.

Шейла Бу!

Дядюшка Балли, сидевший безразличным молчаливым зрителем большую часть вечера, вскакивает с кресла и победоносно возглашает:

— Я был прав! Она здесь!

— Зоя! Девочка моя драгоценная! — радостно взвизгивает тетушка Бу, не обращая внимания на остальных присутствующих. Она протягивает ко мне руки, но потом замирает, постепенно осознав присутствие других людей.

— Лалит-бита, приве-е-ет! — кидает она Лалиту, но шествует мимо него, чтобы заключить меня в крепкие объятия. Мне кажется, что в самый разгар изнуряющей жары я оказалось в милосердной тени огромного дерева.

Вот только что это за запах? А эти коричневые крошки на ее лице?

Ой-ой-ой.

До нас с Пиху все доходит одновременно:

— Брауни!

И виски.

Моя Шейла Бу, которая никогда не пила на людях, сейчас пьяна до невменяемости. И под кайфом. От нашего печенья с травкой.

Алкоголь наслоился на коноплю и рак.

Вот это сияппа так сияппа.

За Шейлой Бу тянется шлейф парфюма, который учуял мой нос. Пахнет увядшими розами, и у меня опять возникает смутное беспокойство. А потом Шейла Бу жестом подзывает причину этого беспокойства, чтобы она прошла в гостиную. Я слышу цоканье шлепанцев на каблуках.

— Что за картинка! — кричит она в направлении дверей. — Ты была сегодня идеальной моделью. Я совсем не ощущала, что мы работаем впервые. Какое было освещение! А какие цвета! Иди сюда, девочка, иди! Что это был за съезд! Я так рада, что сюда приехала. — Она с вызовом смотрит на дядюшку Балли.

Но кого она рисовала в Алибаге?..

Нет. Господи, только не это!

Но, конечно, в комнату следом за Шейлой Бу входит небезызвестная Бюстина в пушистом белом халате, между отворотами которого виднеется кружевное розовое неглиже.

Лалит судорожно вздыхает, будто его ударили. У Тани отвисает челюсть.

— О, ты успела одеться, это хорошо, — замечает тетушка Бу, словно в трансе. — Да, желтый свет здесь не подойдет для той картины, которую мы создали сегодня, правда? Возможно, в следующий раз мы будем писать тебя в открытом… хотя нет, нас могут арестовать за непристойное поведение.

— Будь оно все проклято! Я же вам сказал, что мы не успеем предотвратить это… это… постыдное мракобесие! Что все начинается снова! — Дядюшка Балли выглядит так, словно проглотил жабу целиком.

А я теперь знаю, что означали подмигивания в ее сообщении. Из меня вырывается тихий панический смех, но на меня никто не обращает внимания. Так вот что означает слово «постмодернизм» в названии этого художественного съезда. Создание портретов в стиле ню? И теперь об этом знает вся семья. И, судя по их лицам, завтра неврологическая больница в Нанавати получит целую толпу новых пациентов. Причем с самыми разными диагнозами.

— Лопи! — опомнился Лалит, но тон его разительно отличается от того, которым он говорил со мной. С этим голосом я не была знакома. Он был мягким и уступчивым. — Какого черта ты не отвечала на мои звонки и сообщения?!

Я так и думала. Вот почему он так берег свой телефон, словно это сейф. Я жду укола боли и ревности, но мое сердце остается спокойным.

— Лалит? — Бюстина проходит в гостиную, с удивлением глядя на собравшихся, которые с тем же удивлением смотрят на нее. — Как ты?.. Что?.. Как?..

Лалит бросается к ней и кладет ей руки на плечи, так же как хватал меня всего две минуты назад.

— Мне позвонил мой друг Азиф и сказал, что ты тут завела шашни с каким-то парнем. И я просто не смог… просто не вынес. Я должен был тебя найти! — отчаянно лепечет он.

Я понимаю, откуда взялся страх перед изменой.

— Якшаюсь? Дурак, я здесь работаю, а не сплю со всеми направо и налево. Так вот, значит, кем ты меня считаешь? Грязная свинья! — кричит она во всем великолепии своего белого халата и розового неглиже. — Вижу, ты даже свою мать с собой притащил! — Она с отвращением качает головой. — Вечный маменькин сынок!

Намек более чем прозрачен. Я и так догадалась, что Лалит сделал мне предложение по настоянию родителей, которые не хотели, чтобы он женился на Бюстине. Может, они знали, что она позировала обнаженной?

— Я ее никуда не тащил! Она последовала за мной сюда, чтобы остановить… — Он бросает на мать умоляющий взгляд. — Прости, мама. Но я не могу… Я больше не могу жить без Лопи.

Мать Лалита замерла наподобие статуи.

— Но это… возмутительно… — Она с такой силой сжала собственные руки, что чудом их не сломала. Ее взгляд мечется между мной, его бывшей невестой, и Бюстиной, его бывшей девушкой, а потом поднимается к небу, требуя ответа от богов.

Лопи хитро улыбается, как человек, добившийся именно того, чего хотел.

— Но ты же помолвлен! — восклицает она. — Ты женишься на другой. Вот почему я уехала в Алибаг! Чтобы здесь жить! И теперь я здесь работаю.

Значит, таков был ее план. Она не отвечала на его звонки и сообщения, чтобы он сходил с ума от беспокойства и изводил себя от тоски. Бедный Лалит.

Я даже восхитилась этой девушкой, несмотря на ее коварство. Любой человек, обладающий достаточным характером, чтобы выдержать яростные нападки индийских старейшин, выйдя к ним в сексуальном крохотном наряде — а этот халатик едва прикрывал ее, скажем так, достоинства, — с уверенностью Суперженщины, в моих глазах уже достоин уважения. Мне даже почти жаль, что она вряд ли найдет мужчину с более крепким позвоночником, чем Лалит. Того, кто поддержит ее смелость, вместо того чтобы попытаться ее сломить. Я только надеюсь, что она никому не позволит этого сделать.

К тому же она не получила записку, отправленную ей пять минут назад.

— Эээ… Бюс…

Зоя, замолчи.

— Я хотела сказать, Лопи. Мы не… Я не выйду за него замуж.

— Ты не выйдешь за Лалита?! — Она с готовностью цепляется за произнесенные слова.

А потом смеривает горящим недоумевающим взглядом мои желтую юбку и простую белую футболку, узнавая меня. Отметив объем моей талии, Лопи как-то нехорошо усмехнулась. Ничего, посмотрим, как она себя поведет, когда Лалит захочет из нее что-нибудь слепить. Да, это даже будет весело. Он тоже не выйдет из этой борьбы без потерь. Но главное, я буду от них далеко! В целых восьми тысячах миль! Ура!

— Да, ты поняла меня правильно. Я отказываюсь выходить за него замуж. — С каждым разом у меня получается все лучше и лучше.

Кажется, она готова броситься ему на шею, как героиня старых фильмов. Она с трудом сдерживается, но я уже заметила, как ее буфера стали разворачиваться в его направлении. Она бросает мне в руки пакет с брауни в качестве утешительного приза, словно служанке:

— Вот, держи, это, кажется, твое.

Все это время она не сводит взгляда с Лалита.

Я ловлю пакет, радуясь, что там что-то осталось. Всего два печенья? Черт. Они с Шейлой… хорошо поживились.

С Таней случился небольшой приступ паники. Она наконец поняла, что проиграла не мне, а Бюстине, несмотря на всю свою сексуальность, несколько… вульгарной и дешевой. Для моей утонченной кузины это равносильно поражению перед Дональдом Трампом: нечто невозможное, тем не менее случившееся. Теперь всю оставшуюся жизнь она будет вспоминать об этом, анализировать и повторять с неиссякаемым недоумением: как такое могло произойти?! Как мог мужчина выбрать себе в супруги кого-то настолько вульгарного, отвергнув стильную и утонченную натуру вроде нее?

— Прекрасные брауни! — восклицает тетушка, хватает еще одно печенье и съедает его целиком. — Я не ела сами знаете что с тех пор, как мне было двадцать!

Шейла Бу, любительница конопли и работы с обнаженной натурой.

— Шейла! — рявкает дядюшка Балли, как канонирский залп. — Прекрати немедленно! — Он хватает ее за пухлую руку, чтобы потащить за собой, как на прицепе.

— Прекратить что? Прекратить изображать из себя то, что ты хочешь увидеть? Или прекратить быть собой?

Ой-ой.

— Мне нет дела до твоих «поисков себя», это все чушь. Ты больше не будешь рисовать. Я этого не допущу. — Он произнес «рисовать» так, словно сдерживал рвоту. — Все, я так решил.

— Надо же, ты решил! — Она медленно поворачивается к нему, стараясь встать так, чтобы все ее тело смотрело прямо на него. — И что же ты сделаешь? Снова сожжешь все мои рисунки?

Каждое ее слово — молния, каждый взгляд — острый нож. Она не отводит глаз от лица дядюшки Балли, словно призывая его сделать следующий шаг. Но он стоит, не двигаясь, почти не дыша, распахнув крохотные глаза и плотно сжав губы. Она разговаривает сквозь сжатые челюсти, привыкшие годами сдерживать все внутри и ни слова не выпускать наружу.

— Иди ты в задницу, Балли Арора!

Пляж, ночь, гостиная, люди в ней — все замерло в абсолютной тишине. Пресвятая Мать Богородица! Этот вечер точно закончится чьей-нибудь смертью. Или разводом. Без вариантов.

— Шейла-диди, послушай, пожалуйста! — Мама пытается пробудить ее с помощью того, что раньше заменяло тетушке искусство. — Зоя не хочет выходить замуж! Спаси нас от этой катастрофы!

— Спасти вас? — бормочет тетушка Бу. — Как я могу кого-то спасти, если не смогла спасти себя?

— Зоя собирается в Нью-Йорк! — рыдает мама. — Как мы будем людям в глаза смотреть, если завтра придется отменить свадьбу? — Она заливается слезами.

Тетушка Бу поворачивается ко мне, и я тихонько ей киваю. Ее лицо тут же озаряется радостной улыбкой.

— Так ты решилась. Ты едешь в Нью-Йорк, — шепчет она больше себе, в тихом потрясении и восторге, и мое сердце захлебывается от радости за мою Волшебную Бу, семнадцатилетнюю чудесную девушку с широко распахнутыми глазами, как на фото, которую мы обе помним сердцем.

— Вот это сияппа так сияппа! — посмеивается она, хлопая в ладоши.

А мне приходится сдерживаться, чтобы не броситься ей на шею от переполняющей сердце радости, смешанной с болью.

Я на всю жизнь сохраню память о том, как выглядело ее лицо в тот вечер: хмельное и порозовевшее от счастья.

Мамины губы беззвучно шевелятся. Какой бы реакции она ни ожидала от Шейлы Бу, она не получила того, чего хотела. Папа падает на желтый диван возле двойных дверей. Все понимают, что это конец, вот только конец чего? Ну что же, дорогой читатель, давайте назовем это так: конец старой, привычной жизни. Наконец.

— Не останавливайте Зою сегодня. Пожалуйста. Если вы решите это сделать… — Шейла Бу задыхается, словно грозящие нашим близким последствия слишком тяжелы, чтобы выразить их словами. — Я лишь надеюсь, что хоть кто-нибудь из вас поймет это стремление прожить жизнь по-своему. Вот только хорошо, когда человек это понимает до того, как осознает, что упустил свой шанс. И ему остаются одни сожаления…

Больше она не говорит ни слова, и возникшая тишина до краев наполняется болью.

Ее картины сжигали, ее надежды крушили, ей разбивали сердце, и это происходило из года в год. Но сегодня этому положен конец. Кто был с ней так безжалостен? Мы. Мы ограничивали и осуждали, управляли и диктовали, ссылаясь на традиции. Но кто платил за то, что нужно было нам? И какой ценой?

Шейла Бу идет к дверям, и каждый шаг дается ей с трудом. В ее волосах блестит седина, на лице отпечаток страдания. Такие следы оставляет только боль.

Это и есть расплата.

Мне невыносимо видеть ее такой. Моя непримиримая, неистовая тетушка не должна просить и умолять о том, что и так принадлежит ей по праву. Потому что у каждого из нас есть это право: прожить жизнь так, как хочет сам.

Я не оставлю ее оплакивать себя в одиночестве. Не смогу.

— Шейла Бу! — кричу я. — Подожди!

Она поворачивает голову, удивляясь голосу поддержки в океане осуждения. Я подбегаю к ней, взлохмаченная и трясущаяся. Стихает музыка и смолкают голоса.

Я протягиваю ей руку, и она сжимает ее, как спасательный круг, пряча мои холодные пальцы в своих теплых ладонях. Мы смотрим друг на друга, перед тем как оглянуться на тех, кто остался позади. Неподвижные желтоватые фигуры, они похожи на актеров, вышедших на поклон и ожидающих падения занавеса.

Так, держась за руки, мы медленно идем к двойным дверям. Внутри меня поселилась странная пустота, как в конце долгой и тяжелой битвы. И в то же время я ощущаю надежду и ожидание чего-то прекрасного. Вокруг нас плещется целое море незнакомых людей, пропускающих нас мимо себя.

Мы выходим в коридор, заканчивающийся фонтаном переливающихся огоньков.

И не оглядываемся назад.

Стук стульчака об унитаз слышен даже на месте 50С. Люди потягиваются и расталкивают соседей, заставляя их пробудиться. В воздухе витает острый аромат кофе, и симпатичные стюардессы «Люфтганзы» ловко катят тележки с завтраком, пока самолет маневрирует в американских небесах. Прошло всего двадцать два часа с тех пор, как я оставила Индию, а я уже в ужасе.

Сидящая рядом со мной крохотная пожилая китаянка улыбается и показывает вверх узловатым пальцем: — Не бояться. Самолет не падать. Если падать, ты лететь прямо на небо!

Когда мы сели на пересадочный рейс во Франкфурте, я, оглядев ее хрупкую фигурку на крохотном сиденье экономкласса, сразу же ощутила между нами странное родство. То, что она была уроженкой Азии, сразу делало ее для меня своей. Ну, в какой-то мере. Да, у Индии с Китаем непростые отношения, но намного спокойнее, чем с тем же Пакистаном. Хотя мне думается, что если бы я увидела на этом рейсе кого-нибудь из Пакистана, то непременно бросилась бы к нему с объятиями. Я бы обрадовалась любому существу с темной кожей и знанием хинди. Да, такое может случиться только на чужбине, в собственной стране никому и в голову не придет вести себя подобным образом. Вперед, США! Этой державе удается объединять врагов, пусть хотя бы лишь в самолетах!

Мы с китаянкой составляем странную пару: она — сухонькая китайская старушка, а я — огромная индийская девушка. Она не произнесла ни единого слова крупной белокожей немке, сидевшей рядом с ней, направив все внимание и любопытство на меня. Наверное, нас объединяет цвет кожи.

— Почему ты не жена? — спрашивает она наконец.

Я точно знала, что ей не терпится задать этот вопрос все девять часов с момента взлета. Мне думается, все азиатские старушки учились по одной настольной книге, которая должна называться «Искусство ждать удобного момента» или что-то в этом роде.

Да уж, этот вопрос подстерегает нас повсюду, и от него не спрятаться даже в восьми тысячах миль от Бомбея. Но после срыва моей свадьбы этот вопрос больше не погружает меня в панику, и я не пытаюсь набить рот «Кит-Катом», чтобы как-то облегчить боль. Держу пари, в Америке подобных вопросов не существует.

— Ну, работа. У меня есть работа, — отвечаю я, скорее из вежливости, чем из желания поддержать беседу.

— А, работа! — Она взмахивает рукой, словно отгоняет муху. — Не ждать долго, хорошо? Вот моя карточка.

Я столкнулась с китайской версией собственной семьи, живой и процветающей, и пользующейся почтовым ящиком с говорящим адресом barbiedoll1942@foxmail.com.

Ах да, раньше, этим вечером Арнав «из моего телефона» приехал в аэропорт, вместе со своими ямочками и жаркими взглядами, и сделал вид, что случайно на нас наткнулся возле огромного и шикарного терминала 2А, провожая кого-то из знакомых. Что точно было неправдой. На этот раз мы обошлись без маргариток и прощальных объятий. Только подмигивание и теплый взгляд янтарных глаз. А меня теперь стоит переименовать в Зою-с-Подгибающимися-Коленками. Я оправдываю это имя всякий раз, когда он оказывается рядом.

«До встречи через три недели, — прошептал он. — Я знаю прекрасную кофейню на 38-й Западной улице».

Но мне не было никакого дела до этой 38-й Западной и даже до того, на какой планете это место, потому что как раз в тот момент в толкотне дождливого бомбейского вечера я оказалась прижатой к его сильной руке.

Так что да, свадьба отменилась. Да, Шейла Бу спасла меня так, как не смогла спасти в свое время себя. Нет, не от смерти, потому что бог смерти сторонится моей тетушки так же, как это делают все знакомые с ней люди. Она спасла меня от объединенного гнева моей семьи, упав в обморок возле Греческого фонтана шикарного отеля в Алибаге.

В тот вечер мы все вместе бросились в Бомбей, а потом по очереди сидели у ее постели в больнице после того, как ей была произведена экстренная операция по удалению матки. Мы передавали ее друг другу, как факел во время марафона: папа, Ронни Чача, дядюшка Балли, Юви, я, мама, Рита Чача, Аиша и даже Таня, которую начинает трясти при одном упоминании о больницах.

Шокирующая реальность столкнула моих родителей с пониманием того, что страшная болезнь, которую не принято называть в приличном обществе, может случиться даже с членом их семьи. И столкновение с этой страшной реальностью заставило их примириться с другим пугавшим их событием: отменой свадьбы. Несмотря на то что им гораздо больше нравилась идея не отменять ее, а «перенести» из-за «страшной болезни тетушки, близкой, как вторая мама».

А еще тетушка Бу оказалась вознесенной на что-то вроде пьедестала. Теперь она может делать все, что ей угодно, и даже распоряжаться другими. Да, страх перед смертельной болезнью, умноженный на чувство вины всех членов семьи, способен творить чудеса. Та же самая волшебная сила чудесным образом удалила воспоминания о печеньях с травкой, живописи в стиле «ню» и прилюдном указании мужу конкретной точки назначения из семейного хранилища, где копились подобные проступки, чтобы использоваться для воспитания непокорных.

Правда, в памяти самой Шейлы Бу все же кое-что осталось, потому что под действием тяжелых обезболивающих она спросила, не осталось у нас этих брауни и нельзя ли договориться с медсестрами, чтобы в капельницу ей добавили немного конопли. И я готова поклясться, что Ронни Чача принес ей в больницу косячок, чтобы «помочь справиться с болью». По-моему, дядюшка Балли отчаянно нуждался в пинке, который получил тем вечером в отеле. Он был нужен еще десять лет назад, но, как говорится, лучше уж поздно, и все такое.

Да, а еще Шейла Бу записалась на еще один съезд, посвященный искусству, на который поедет сразу после химиотерапии. На этот раз никакой обнаженной натуры, только абстракционизм. Я проверила. Никто не посмел даже пикнуть в возражение. Потом, когда смертельная раковая угроза минует, они снова обретут голоса, но пока она может наслаждаться свободой!

Мне только не понятно, почему нам так нужно всерьез заболеть или пережить другое, меняющее жизнь событие, чтобы прекратить мешать другим воплощать мечты? Как могла бы сложиться наша жизнь, если бы нам не приходилось бороться с родными, культурой, традициями и общественным мнением, отстаивая право на себя?

После перенесенной тетушкой Шейлой операции и моей расторгнутой помолвки моя семья вынужденно погрузилась в нормальное состояние. Они до сих пор считают срыв свадьбы моей неудачей, но в Городе Громогласных Дверных Звонков невозможно подолгу держаться за свою боль. Каждые пять минут наши двери распахиваются, впуская слуг, соседей, курьеров и родственников, требующих внимания. Все хотят обсудить «отложенную» свадьбу, хоть и не принимают щадящей формулировки, потому что сорока уже давно разнесла на хвосте новости по всей округе: Лалит помолвлен с Лопи. Мама с папой изображают гордость, говоря: «Посмотрите на нашу умницу-дочь, из всей компании именно она была выбрана для стажировки в Нью-Йорке!» Что, конечно, не совсем правда, но окружающим ведь не обязательно об этом знать?

Разумеется, мне попало от мамы за отмену свадьбы всего за три недели до события, несмотря на то что ни я, ни Лалит не хотели этого союза. Папа тоже пытался меня игнорировать, но его хватило только на один день. Мама продержалась целую неделю, и это была самая долгая обида за всю историю наших с ней отношений. Папе и без того хватило забот с отменой заказов у поваров и священника, письмами приглашенным, но самое интересное, что эти хлопоты не вызывали у него отторжения. Мне думается, что в глубине души он действительно мной гордится, хотя никогда не скажет об этом вслух. Особенно при маме.

Позавчера он вошел в мою комнату в то время, когда я судорожно занималась сборами, и везде, где хватало глаз, были разбросаны специи, одежда, книги и разная утварь. Он погладил меня по голове и тихо произнес:

«Если бы мы только знали, насколько ты… и Шейла-диди… ладно, что уж сейчас. Я думаю, что у тебя в Америке все будет замечательно».

Я не заслуживаю своих родителей.

Да, и папа все еще состоит в совете директоров своей клиники, потому что отец Лалита, который и повысил его до директора, так и не пришел в себя от шока из-за Бюс… из-за Лопи, своей будущей невестки. Она надела свое знаменитое супердекольтированное платье на вечеринку в доме тетушки Лалита, что в результате погрузило всех собравшихся в полное и абсолютное молчание. Молчание на пенджабской вечеринке? Вы себе такое представляете?

А еще Лопи сменила бежевые гардины на ярко-розовые, цвета фуксии, чего никогда не стала бы делать хорошая невестка. Матери Лалита пришлось вернуться к лекарствам от гипертонии, о которых она не вспоминала вот уже несколько лет. При каждой встрече на работе отец Лалита так умоляюще смотрел на моего, что в конце концов вчера нашим родителям пришлось встретиться в совершенно немодном ресторане. Родители Лалита съели по тарелке пав бхаджи с маслом и картошкой каждый и умоляли моих маму и папу отговорить меня от отъезда в Нью-Йорк. Это известие повергло меня в шок.

Мой скорый отъезд дал маме достаточно занятий, чтобы отвлечь ее от недовольства мной. Я была ее основным раздражителем, пока на горизонте не объявились следующие события. Как раз когда мама истязала мою голову в традиционном масляном массаже, бормоча глухие угрозы: «И не думай, что сможешь забросить масляный массаж в своей Америке! Я буду звонить тебе каждую субботу и требовать видеосвязь, чтобы убедиться, что ты ухаживаешь за волосами!», к нам ворвалась миссис Всеиндийское радио, то есть миссис Айер, в совершенно невменяемом состоянии. Оказалось, что двадцатичетырехлетний сын мистера Банеджи, который жил по соседству с нами, со своими родителями, совершил немыслимое. Он сбежал из дома. Со своим бойфрендом.

Моя взрывоопасная мама, вместо того чтобы начать изрыгать пламя и пепел, вдруг посмотрела мне в глаза, впервые после происшествия в Алибаге, и с изумлением спросила:

«Нет, ты это слышала? Святые небеса!»

В общем, двадцать четыре часа назад почти все мое семейство собралось в Международном аэропорту имени Чатрапати Шиваджи, чтобы пожелать мне счастливого пути. И мое сердце наполнялось ноющей болью, когда я смотрела на разновысотные здания и лавочки, жавшиеся друг к другу; вдыхала автомобильные выхлопы и ароматы специй; наблюдала за шумной свадебной процессией и за гудящими автомобилями, негодующими из-за скопления пешеходов; за пульсацией этой разноцветной и многонациональной жизни за пределами аэропорта.

Даже Шейла Бу приехала, чтобы попрощаться. Она была слабой, бледной тенью самой себя, не встающей с кресла-каталки. К ее услугам были величайшие доктора этой планеты. Ее дело вели пять лучших онкологов Бомбея — и Фиолетовый Дядюшка: «на всякий случай, а то знаем мы этих докторов!»

Рита Чача подошла ко мне в аэропорту, чтобы вручить пакет с безвкусными ладду собственного приготовления с просьбой поделиться ими с «американскими друзьями». Она даже сказала, что в этих ладду все же есть следы сахара и масла, и это замечание заставило меня задуматься. Дело в том, что ее дочь Таня, теперь открыто перешедшая в стили «грандж» и «готика», обзавелась бойфрендом, тоже готом, и Рита Чача не может с этим ничего поделать. Поэтому она стала есть углеводы, если так можно назвать ингредиенты галет «Мария». О кардинальных переменах в виде употребления настоящих углеводов, типа рисовой муки, речи пока не идет, упаси боже!

Шейла Бу больше не занимается сватовством, но пока еще не избавилась от вековой страсти всех индийских тетушек видеть в каждом юноше потенциального жениха.

«Да ну его, этот рак-мрак», — сказала она.

А еще в аэропорту они с мамой были подозрительно разговорчивы и дружелюбны с Арнавом. Они даже пригласили его к нам на ужин на следующей неделе и делали непрозрачные намеки на то, чтобы в гости он приходил вместе со своим родителями, которые как раз вернулись из поездки по северу Индии.

Да, я покидаю Индию, но было бы наивно надеяться, что это спасет меня от тетушкиных щупалец, для которых расстояние не помеха в век «Фейстайма» и «Ватсапа». Особенно учитывая, что и мама, и тетушка прониклись к Арнаву неожиданной симпатией.

Мои девчонки тоже приехали в аэропорт. Разве Пиху, Камия, Аиша и Таня могли это пропустить? Я предложила возместить им траты за Алибаг, раз уж мой девичник потерпел фиаско, но они разразились гиеноподобным смехом и предложили заплатить мне за незабываемое развлечение.

Аиша хохотала, похрюкивая, как поросенок, громко и совсем не похоже на шаолиньского монаха. Она сказала, что много лет так не веселилась и жалеет только о том, что не послала своего тогда будущего бывшего мужа Варуна с тем же шиком и сарказмом, как наша тетушка Шейла дядюшку Балли.

Я не рассказала Аише о двух вещах. Первое: что я узнала, что Варун тоже в аэропорту, направляется в Гоа вместе со своими «подругами». И второе: что мы с Пиху сделали один короткий звонок. В полицию Бомбея. Разумеется, анонимно. Мы сказали, что слышали, как Варун Сетхи хвастался тем, что собирался пронести на борт самолета взрывчатку. В том, что касается взрывоопасных веществ и связанных с ними угроз, бомбейская полиция ведет себя как Халк на стероидах.

Конечно, они у него ничего не найдут, ну да ладно. Незабываемые выходные за решеткой этому бабнику обеспечены. А по понедельникам банки выходные, значит, денег на залог или взятки ему негде будет достать. Это меньшее, что мы с Пиху могли сделать для Аиши. Отрезание тестикул и консервирование их в формальдегиде все-таки технически считается убийством, хоть и непредумышленным, потому что конкретно в этом действии я не вижу никакого дурного умысла. Нет, я не горжусь этим звонком. Хотя ладно, самую малость.

Итак, вернемся ко мне. В аэропорту плакали все, кроме меня и Арнава, успевшего бросить на меня несколько горячих взглядов и шустро избежавшего лап тетушки Бу, которая даже погналась за ним на своем инвалидном кресле.

Шейла Бу тоже не плакала. Во всяком случае, вначале. Она гладила маму по спине и все сорок минут, что мы были возле терминала, заговорщицки мне подмигивала. Пока я ждала в очереди перед стеклянными дверями, крепко зажав в руке посадочный талон и паспорт, она подъехала, чтобы сжать меня в прощальном объятии, и при этом опрокинула стоявшего рядом констебля на недовольных пассажиров. И спустя мгновение сунула мне в руки белый конверт с пачкой хрустящих зеленых долларов.

«Шшш! Об этом никому не надо знать!» — Ее лицо ожило с шаловливым выражением, пока она наблюдала, как я с изумлением смотрю на эти деньги. Сколько же здесь в рупиях?

Нет, если я хочу уберечь себя от раннего инсульта, мне надо прекратить пересчитывать всё на рупии.

«Это на карманные расходы. Как это называется там, в Америке? А, пособие! Так, убери их и не свети нигде такими деньгами!»

«Зачем? У меня с собой достаточно средств».

«Да, вот еще». — Она стиснула мне руки, вкладывая в них еще один маленький сверток, в котором была квадратная коробочка, элегантно завернутая в подарочную бумагу, украшенную розовыми и белыми маргаритками и белым бантом.

«Что это, тетушка Шейла?»

«Нет, не здесь. Откроешь, когда доедешь до Нью-Йорка. Обещай!»

Я бросила последний взгляд на свою семью, щурившуюся возле стеклянной перегородки, стараясь рассмотреть меня у терминала. В тот самый момент я на мгновение застыла на месте, охваченная сомнением в правильности своего выбора. А потом увидела ее.

Сияющую девушку с фотографии из обтянутого кожей альбома. Ее лучезарную улыбку, словно вобравшую в себя всю палитру красок ее будущих картин. Это было именно то, чего мне не хватало.

Осунувшееся лицо Шейлы Бу светится от радости. Пухлая рука, унизанная бриллиантовыми перстнями, прижата к губам, а по щекам текут слезы. Другая рука замерла в прощальном взмахе. Или в благословении. Искаженный динамиками голос немецкого пилота заглушает рев двигателей, и мой желудок тоже пытается произвести посадку. Светловолосая стюардесса подходит к нам в последний раз, чтобы проверить ремни и вернуть столики в вертикальное положение. Мы почти добрались до места. Почти. Мне все еще не верится.

Я выглядываю в иллюминатор идущего на посадку самолета, с ужасом и восторгом стараясь наконец увидеть город, который так давно владеет всеми моими мыслями. Но перед моими глазами лишь темно-серые облака и небольшие проблески света.

Так, уже можно считать, что мы находимся в Нью-Йорке?

Я выхватываю из-под сиденья бежевую сумочку и достаю подарок Шейлы Бу, стараясь не смять темно-синий паспорт и посадочный талон, вложенный между его страниц. Пальцы задевают фотографию Шейлы Бу, той самой сияющей девушки. Она здесь, со мной, во внутреннем кармане сумки. Не могла же я ее оставить взаперти в старом альбоме?

Сатиновая лента с бантом легко соскальзывает вместе с нарядной упаковкой. Коробочка на ощупь кажется шершавой. Самолет ухает вниз, и по телу пробегают мурашки. Из коробки прямо на лежащую у меня на коленях фотографию сияющей девушки выскальзывает тонкая золотая цепочка. И тут самолет и ждущий меня город уходят на второй план.

Не может быть.

По щеке катится слеза, а я прижимаю руку ко рту, чтобы не дать всхлипу вырваться наружу. Я снова оказываюсь возле терминала, беспомощно глядя на стекло, за которым тихо плачет она.

Она не стала вкладывать записку. Только цепочку и кулон.

Птица, распахнувшая крылья в полете.

События, о которых идет речь в романе, происходят во втором десятилетии XXI века, когда Бомбей уже был переименован в Мумбай. Тем не менее автор оставил за собой право сохранить городу прежнее имя. — Здесь и далее примеч. ред.

Уважительная форма обращения к женщине, старшей по возрасту.

В этот день мехенди, временная роспись хной, наносится на руки и ноги невесты, иногда даже жениха. Невесту украшают сложными замысловатыми узорами, жениха, как правило, — только символическим рисунком.

Традиционная одежда женщин Пенджаба, Харьяны, Химачал-Прадеша и Кашмира. Широкие брюки (шальвар) и туника (камиз).

Здесь — слушай.

Уважительная безличная форма обращения к мужчинам и женщинам. Переводится как «уважаемый» или «дорогой».

Жареное или печеное изделие из теста с начинкой. Размер и форма различны, но наиболее распространена самоса в виде треугольника. Часто подается с соусами.

В ходе свадебной церемонии разжигается священный огонь из деревяшек, сдобренных топленым маслом гхи (ги). Священный огонь разжигается, чтобы пригласить на свадебную церемонию Агни, бога огня. Он служит проводником между богами и людьми и вызывается в качестве свидетеля семи обетов, которые дают новобрачные. Священник поет необходимые в таком случае ведические гимны и мантры. У пылающего огня, под звуки священных мантр, невеста и жених обещают быть преданными друг другу всю жизнь и обходят огонь семь раз.

Ородруин, или Роковая Гора, — вулкан в Мордоре, где темный владыка Саурон выковал Кольцо Всевластия.

Крор, карор или коти обозначают десять миллионов и равны 100 лакхам в индийской системе счисления.

Сорт домашнего индийского сыра.

Палантин.

Свободный конец сари.

Лепешки из муки грубого помола.

Один из главных обрядов в индуизме.

Сестра милосердия и общественный деятель Великобритании.

Закуска, популярная в индийско-китайской кухне. Куриный леденец на палочке — это, по сути, куриное крылышко с начинкой, в котором мясо отрывается от конца кости, сдвигается и выворачивается клубочком, создавая вид леденца на палочке. Обычно подается горячим с сычуаньским соусом.

Фестиваль Дивали, или Фестиваль огней, — главный индийский и индуистский праздник. Он символизирует победу добра над злом, и в знак этой победы повсеместно зажигаются свечи и фонарики.

Торана — декоративные или арочные ворота для церемониальных целей.

Стэн Лорел и Оливер Харди — британо-американские киноактеры, комики, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино. Стэн был худым, а Оливер — полным.

Подтверждение того, что вы услышали собеседника, «ясно», «понятно».

Пойдем, пойдем.

Брат.

Самка. Используется в качестве эпитета для человека, которого считают глупцом и неудачником.

Паан — препарат, состоящий из листьев бетеля и орехов ареки, которые широко потребляются в Юго-Восточной Азии, Южной Азии и Восточной Азии. Его жуют из-за стимулирующего действия. После жевания либо выплевывают, либо проглатывают.

Индийское блюдо быстрого приготовления. Состоит из густого овощного карри, который подается с мягкой булочкой. Овощи в карри могут включать картофель, лук, морковь, перец чили, горох, сладкий перец и помидоры.

Прасада — подношение или жертва божеству в храме иди в домашних условиях, а также та часть подношения в виде пищи, которая затем распространяется среди верующих как священный дар иди божественное благословение. Как правило, прасада состоит из вегетарианских продуктов.

Популярное вегетарианское блюдо фастфуда, распространенное в индийских штатах Махараштра и Гуджарат. Представляет собой сэндвич, состоящий из несладкой булочки и двух картофельных котлет.

Сабьясачи Мукерджи — индийский дизайнер одежды и ювелирных украшений.

Дия, дийо, дея, дива, дипа, дипам или дипак — масляная лампа, обычно сделанная из глины, с хлопковым фитилем, смоченным в топленом масле или растительном масле.

То же, что и дупатта.

Традиционный вид мужской одежды, распространенный в Южной и Юго-Восточной Азии, в частности в Индии. Представляет собой прямоугольную полосу ткани длиной от двух до пяти метров, которую обертывают вокруг ног и бедер, пропуская один конец между ног.

Индийский напиток пенджабского происхождения. Приготовляется на основе йогурта с добавлением воды, соли, сахара, специй, фруктов и льда путем быстрого взбивания.

Десерт из гороховой муки, топленого сливочного масла, с орехами, кокосовой стружкой и специями: корицей, кардамоном и мускатным орехом.

Один из главных обрядов поклонения и почитания в индуизме. Обычно объектом поклонения выступает Бог.

Порошок красного цвета, используемый в индуизме. Традиционный синдур делается из оксида свинца, известного как свинцовый сурик, либо из киновари.

Кусочки овощей в традиционном тесте «безан», обжаренные во фритюре.

Расположенная в предгорье Гималаев столица северного индийского штата Химачал-Прадеш.

Пряное вегетарианское блюдо, представляющее собой смесь тушеного риса с машем и обжаренными в масле специями, иногда с добавлением овощей.

Коктейль на основе водки, имбирного пива и лайма, который подают в медной кружке. Популярность стал набирать после начала бума потребления русской водки в США в 1950-х. Название связано с ассоциацией водки и русской культуры у американцев. Классифицируется как лонг-дринк.

Слоеная лепешка, распространенное блюдо в современных странах Индии, Шри-Ланки, Пакистана, Непала, Бангладеш, Мальдивских островов и Мьянмы, где пшеница является основным продуктом питания.

Традиционная для кантонской кухни техника быстрого обжаривания пищи в раскаленном масле в глубокой сковороде с покатыми стенками при постоянном помешивании.

Вегетарианское блюдо, состоящее из красной фасоли в густой подливке с множеством целых индийских специй. Обычно подается с рисом.

Индийское и непальское приветствие, произошло от слов «намах» — «поклон», «те» — «тебе».

Также известный как Пхагвах и Фестиваль красок — ежегодный индуистский Фестиваль весны.

Eastmancolor — торговое название пленки для цветных кинофильмов, выпускавшейся компанией Eastman Kodak.

Холодный напиток из смеси миндаля, семян фенхеля, ядер арбуза, лепестков роз, перца, семян мака, кардамона, шафрана, молока и сахара.

Психотропное средство из мужских и опыленных женских растений индийской конопли. В Индии и Пакистане используется как для питья, так и для курения при различных религиозных церемониях.

Традиционное индийское блюдо. Небольшие шарики из теста, обжаренные в масле. Перед употреблением шарик обычно продавливают пальцем и наливают внутрь бульон с различными специями и добавками.

Торт со взбитыми сливками и вишней. Появился в Германии в начале 1930-х годов, считается там классическим, снискал мировую известность. Для шварцвальдского вишневого торта бисквитные шоколадные коржи пропитывают вишневым самогоном.

Британский шеф-повар, чьи рестораны удостоены шестнадцати звезд «Мишлен». Популярный ведущий британских телешоу The F-Word, Ramsay’s Kitchen Nightmares и Hell’s Kitchen, а также их американских телеблизнецов.

Базальтовая арка в индо-сарацинском стиле с деталями, характерными для гуджаратского зодчества. Были заложены на морской набережной Бомбея в честь коронационного визита короля Георга V в декабре 1911 года.

Популярный традиционный десерт в Индии. Холодный сладкий напиток, где розовая вода и вермишель смешаны с молоком, кусочками желе и семенами сладкого базилика.

Один из индоарийских языков, язык маратхов. На маратхи говорят около 80000 человек, живущих преимущественно в Индии и на Маврикии. Это один из двадцати двух официальных языков Индии. Причисляется к двадцати наиболее широко применяемым языкам мира.