Когда ушли последние знакомые, Юля устало присела за стол и с тоской взглянула на фото родителей в траурных рамках. Никак не думала она, что ей придется хоронить родителей в двадцать четыре года. Слишком рано… Наталье легче — она и старше на двенадцать лет, и давно уже живет своей семьей в другом городе. Тогда-то на похороны едва вырвалась. Да и сейчас вот приехала буквально на три дня. Все-таки родителям полгода… Помянуть надо, на кладбище сходить… Юля вздохнула и опустила голову на сложенные руки.

— Ох, папа, папа… Ну как же так? Что же ты свою любимую дочку так рано оставил? — Юля вытерла о рукав скатившуюся слезинку и затуманенным взглядом посмотрела на карточку отца, пересеченную черной полосой.

От тоскливых размышлений девушку отвлекла вошедшая в комнату Наталья. Хмурясь и перебирая какие-то бумажки, она задумчиво спросила:

— Юль, слушай, а где все документы на машину и квартиру? Да и банковские карты тоже нужны, и договора с банком желательно бы… Куда родители их запихнули? Весь шкаф в спальне перебрала, найти не могу.

— Карты?.. Документы?.. А… Зачем? — Юля, еще не отошедшая от горестных размышлений, с непониманием взглянула на сестру.

— Нет, ну ты как блаженная, ей Богу! — всплеснула руками Наталья. — Полгода после смерти прошло. В наследство вступать надо. Деньги с карт поснимать, квартиру оформлять тоже надо. Да и машину с учета снимать тоже, не платить же за эту горку давно где-то сгнившего металлолома налоги? — Наталья раздраженно плюхнулась на стул. — Вот и угораздило же их так врезаться! Да еще так не вовремя… Такую машину угробили!

— Наташ, да ты что? Ты чего говоришь-то? Ну как ты можешь? — Юля уставилась на сестру полными слез глазами, нервно теребя руками фартук.

— Чего? Да за эти деньги, на которые они машину себе купили, можно было дачку прикупить! Детям бы было, где летом отдохнуть, а то сидят в четырех стенах, зеленые все уже! Нет, им машину приспичило. И долго они на ней поездили? Угробились сами, и машину угробили. Еще и налоги за нее теперь платить? Нет уж. Надо искать документы и снимать ее с учета. Да и квартира тоже… — Наталья снова начала перекладывать бумаги, которые принесла с собой из родительской спальни.

— А что квартира? Ты же за нее не платишь. Мы с Леркой сюда переберемся. Все не на съемной жить… Вон сколько каждый месяц улетает… Да и квартира не пустой стоять будет. А мы в ней прописаны, так что не отберут, — Юля снова положила голову на руки так, чтобы видеть родителей и Наталью тоже.

Сестра, не отрываясь от бумажек, ворчливо проговорила:

— Ага, не отберут! Держи карман шире! Если в наследство не вступим, отберут. Не востребованная. Так что давай, убирай свои тарелки, и давай документы искать. Завтра пойду, подам на вступление в наследство. Я всего-то на три дня приехала, так что успеть надо, — и, словно что-то вспомнив, подняла глаза на Юлю. — Да, и от своей-то квартиры ты отказываться подожди. Где жить будешь, когда эту продадим?

— А зачем продавать-то, Наташ? Тут и будем жить… — тоскливо протянула Юля.

Наталья в сердцах швырнула оставшиеся в руках документы на стол и всплеснула руками:

— Нет, вот ты умная какая!! Тебе, значит, от родителей квартирку, а мне шиш? Нет, сестричка, не пойдет так. Родители завещание не оставили? Значит, пополам все. А то ты привыкла — мама с папой тебе и машину купили, и так деньгами помогали все время — как же, Юлечка одна с Лерой бедует, тяжко ей одной ребенка-то растить! А мне троих не тяжко! Что-то о моих так не пеклись! Сколько раз говорила — купите дачу, так нет! Юле машину надо, Юле помочь надо, Юле на квартиру копить надо, нам машину поменять надо! И опять Юле? Нет уж, хватит! Скажи спасибо, что я на половину согласна. А по-хорошему, так она и вся мне отойти должна. По совести так будет!

Юля выпрямилась и тоже повысила голос:

— Наташ, да ты что? Не стыдно тебе? Ну разве папа не помог вам с Димой квартиру купить? Да и так помогали всегда тоже. Ты же сама уехала в другой город, тебя никто не гнал! Папа всегда помогал обеим. Ну что ты зря говоришь?

Наталья встала, и, тяжело опершись о стол руками, буквально нависла над сестрой:

— А ты меня не стыди! Что они дали на ту квартиру? Мы с Димкой десять лет на нее горбатились! И материнский капитал весь туда вбухали! И Димка работал, света белого не видел — лишь бы ту ипотеку выплатить! Ты в декрете сколько сидела? А я — малым полтора года — в ясли! И то еле концы с концами сводили! А у Юли то выпускной, то ей в институт надо, то любофф у нее случилася, да еще и несчастная! А тут и живот расти начал — как же не помочь любимой-то дочечке?!! Не до нас было. Вы там колупайтесь, как хотите, а мы деточку на ноги поставить должны, — Наталья выпрямилась и направилась к выходу из зала. — Давали они… Того, что они давали, даже на месячный платеж в ипотеку не хватало!

— Наташ, у тебя совесть-то есть? — в запале закричала в спину уходящей сестры девушка. — По-хорошему, это мы родителям помогать должны были, а они нам помогали! Ты хоть бы спасибо сказала! А у тебя благодарности ноль! Да и сегодня… Полгода, как они погибли! Ну ты бы хоть сегодня-то помолчала? Неужели тебе их совсем не жалко? Неужели ты не скучаешь по ним? Мне так их не хватает… — запал закончился, и девушка, уткнувшись в сложенные на столе руки, горько разрыдалась.

Ехать на своей машине Юля не рискнула — и стопку за упокой выпила, хоть и утром еще, но все же, и устала очень — до дрожи в ногах устала, да и ссора с сестрой из колеи выбила.

В такси, снова и снова перебирая в голове ту вспышку Натальи, Юля могла ее понять. Конечно, тяжело с тремя детьми, это понятно. Да и бабушка с дедушкой далеко очень, к ним не закинешь, посидеть с детьми не попросишь. Привозили к родителям внуков время от времени, конечно, но что там говорить — ее Лерочка была дедушке с бабушкой и ближе, и роднее. Да и сама она — поздний, нечаянный ребенок, папина радость и гордость. Родители души в ней не чаяли. Юля и сама видела, что к Наталье все равно другое отношение было, хоть мама с папой и старались этого не показывать, но… Наталья взрослая, живет с мужем, далеко, а младшенькая — вот она, здесь, рядом. Потому и любви, и внимания ей всегда доставалось больше, чем старшей. Нет, Наталье родители тоже помогали, и хорошо помогали — благо у отца, полковника, ветерана боевых действий в Чечне, пенсия позволяла помогать обеим дочерям. А папка ведь еще и работал до последнего…

Отпустив няню и поцеловав пятилетнее чудо, разметавшееся во сне, Юля, как была, в джинсах и свитере, обреченно свернулась в клубочек поверх покрывала и, уткнувшись в подушку, гасившую горькие всхлипы, уснула.

Юля всерьез задумалась, как ей жить дальше. Раньше съемное жилье не казалось проблемой — родители хорошо помогали деньгами, и девушка ежемесячно откладывала неплохую сумму на счет в банке — копила на квартиру. Да и отец нет-нет, да тоже подкладывал ей на счет.

Теперь же… Нет, она, конечно, справится — ее зарплата позволяла и снимать квартиру, и оплачивать бензин, страховку и ремонт ее машины, и жить с дочерью вполне сносно. Даже на отдых на море можно накопить при желании. На отдых — да, а вот на квартиру…

В очередной раз крепко задумавшись, Юля подпрыгнула от недовольного голоса своего руководителя:

— Юлия! Я очень надеюсь, что Вы так серьезно задумались о концепции новой рекламной кампании для Петра Васильевича. Ту, что была представлена две недели назад, Вы с треском провалили! — мужчина бросил перед Юлей на стол папку, из которой по столешнице рассыпалась стопка бумаг и рекламных буклетов.

— Я… Нет, Вы… Да, Алексей Владимирович. Простите. Конечно, в самые ближайшие сроки я разработаю новую кампанию… — заикаясь и едва сдерживая слезы, Юля дрожащими руками собрала рассыпавшиеся документы обратно в папку. — Простите…

— Юля, что с Вами происходит в последнее время? Третий месяц Вы присутствуете на работе только физически! Учтите, мне нужен креативный и полный идей сотрудник, а не тело, которое отсиживает положенные часы в офисе! Ваши последние работы… — он замолчал и сурово посмотрел на девушку. — Я жду новый проект через три дня. Вы меня услышали, Юлия?

— Да… Да, Алексей Владимирович. Простите. Через три дня я предоставлю Вам новый проект для Петра Васильевича.

Директор еще раз серьезно взглянул на девушку, развернулся и вышел из кабинета, довольно ощутимо хлопнув дверью. Юля выдохнула и уткнулась лицом в ладони. Девчонки, с которыми Юля делила кабинет, сочувственно поглядывали на девушку.

Время до обеда прошло в напряженной тишине. Разбегаясь на обед, девочки звали Юлю с собой, но та отказалась, сославшись на загруженность и отсутствие аппетита. Самая старшая, Нина, тоже отказалась идти с ними. Дождавшись, когда Лиза и Катя уйдут, Нина протянула Юле ее куртку, и, одеваясь сама, сказала:

— Пойдем.

Привыкшая к немногословности старшей коллеги, Юля уже хотела отказаться, но, взглянув на ее серьезное и решительное лицо, нехотя встала и поплелась за ней.

Усевшись за столиком в ближайшем кафе, Нина коротко произнесла:

— Рассказывай.

— Что рассказывать-то? Провалила я этот проект, — вздохнула девушка.

— Ты прекрасно поняла, что я не о проекте спрашиваю. Что случилось?

— Нин, да все нормально. С чего ты взяла?

— Я вижу. Не хочешь, не говори. Но я старше тебя, и вижу тебя после телефонных звонков, после твоих отлучек. И это не мужчина. Все гораздо серьезнее. Этот разговор не выйдет дальше этого столика. Может, вдвоем и придумаем чего умного? Рассказывай.

— Нин… Вот скажи, куда можно выписаться с ребенком? Просто так ребенка не выпишут из квартиры, только куда-то.

— А почему ты выписываться собралась?

— Понимаешь… Мы с сестрой продаем родительскую квартиру, а я и Лерка там прописаны. И из-за этого продать не получается. Нам надо выписаться. А чтобы выписаться, надо, чтобы было, куда прописаться, иначе никак. А вот прописываться нам и некуда.

— Одновременно покупаешь квартиру и прописываешься в нее.

— В том-то и дело, что купить я не могу, — обреченно вздохнула Юля, задумчиво размешивая сахар в кофе.

— Почему? Ты же копила на квартиру, плюс продажа родительской. В чем проблема?

— Не хватает. Нет, я смогу купить зачуханную однушку, но… Не хочется. Так в ней и останемся. Надо как минимум двушку. И потом, нужен будет хотя бы минимальный ремонт, нужно купить технику, тот же холодильник и стиралку, а на них денег уже точно не хватит.

— Ипотека?

— Боюсь я, Нин… Это кабала лет на пятнадцать-двадцать. И это сейчас у меня зарплата хорошая, а где гарантии, что она будет на подобном уровне все эти годы? И потом — это ни ребенка на море не вывезти, никаких дополнительных занятий для Лерки, ничего… Только ипотека. Горбатиться и бояться. А случись что? А если я заболею? Тогда и квартиру отберут, и денег не будет.

— Подожди… Не понимаю. Как после продажи новой двухкомнатной квартиры в центре города тебе не хватит денег на покупку другой двухкомнатной, учитывая, что ты еще и прикопила что-то?

— Половина суммы от продажи, минус налоги, минус риелтор. Да, накопила, и папка помог хорошо, но этого мало. Да и техника сама знаешь, сколько стоит.

Нина нахмурилась:

— Почему половина? Квартира приватизирована? И техника… Родительская уже не катит?

— Катит, Нин, катит. Но Наташка уже все вывезла оттуда, остались нам с Леркой диван да стол кухонный. И посуды немного, той, что поплоше. Квартира приватизирована. А половина, потому как родители завещание не оставили. Значит, пополам.

— Приватизирована. Значит, одна часть твоя, две родительских. Так вот, разделу подлежат только родительские части. Отдай ей треть стоимости квартиры, и пусть катится. С учетом стоимости техники, которую она забрала, сумма там будет небольшая. В крайнем случае, возьми недостающую сумму в кредит. Там немного будет, выплатишь потихоньку. А она пусть на тебя дарственную сделает, и тогда не будет затрат ни на риелтора, ни на налоги.

Юля устало опустила голову на руки:

— Да предлагала я, Нин… И не треть, а половину стоимости. Не соглашается она. Ни в какую… Месяц мне сроку дала…

— Молодееец… А что потом? Через месяц?

— Потом… Знаешь, как бомжами становятся? Вот и потом… И машины горят иногда.

— Хорошая у тебя сестричка. Заботливая. Ладно. Я так понимаю, риелтора тоже ты полностью оплачиваешь, и налоги тоже? И за себя, и за нее?

— Угу… Это ее условие.

— А что ж ты, как овца на бойню, у нее на поводу-то идешь?

— Ниин…

— Понятно. Надеюсь, деньги-то хоть не на руки ей пойдут? Ты с риелтором встречалась?

— Нет.

Нина, вздохнув, задумалась, размазывая ложкой крем с десерта по тарелке. Повозив ложкой минут пять, она отложила ее, и, оперевшись локтями на стол, заговорила:

— Смотри. Есть еще один выход. Можно купить небольшой домик в какой-нибудь деревеньке. Старенький. На это у тебя денег должно хватить. Только именно в деревне, чтобы вы там прописаться смогли. Потом домик тот снесешь — это не дорого, думаю, тысяч в сто уложишься, а то и меньше гораздо, и построишь себе новый дом. Большой вам двоим и не нужен, а потому выйдет недорого, гораздо дешевле, чем квартира. А если не хватит, возьмешь кредит, потом выплатишь его потихоньку. Это не ипотека, не так страшно. И даже если что-то случится, у тебя земля будет. А на земле еще никто с голоду не умер. Плюс экономия какая — те же ягоды, те же яблоки, зелень — все не покупать, денег хорошая сумма останется, да и ребенок будет есть не химию магазинную, а свое, чистое.

— Домик? Но… Это же не город… Да и не жила я никогда в деревне… — Юля задумчиво потерла лоб. На первый взгляд это казалось хоть каким-то выходом. Но…

— Ничего, еще и понравится. Машина у тебя есть, так что проблем с дорогой не будет. А с Наташкой своей разговаривай пожёстче, и поставь ей условие — обязательная встреча с риелтором, причем со всеми документами. И на эту встречу вместе пойдем, иначе обдерет она тебя, как липку. Поняла?

— Да… Спасибо тебе, Нин…

— Допивай кофе и пошли на работу. Нам еще опоздания не хватало до кучи. Да, и проект заваленный кинь мне на почту, посмотрим, что можно сделать.

Вечером Юля долго не могла уснуть. Ворочалась, обдумывая разговор с Ниной. По всем прикидкам выходило, что она права, и это действительно неплохой выход. На старенький домик с небольшим клочком земли у нее денег хватит, а на деньги за квартиру действительно получится отстроиться. А потом они с Леркой переедут туда, это не платить за съем квартиры, и она на эти деньги потихоньку купит технику и доделает все, что надо. Главное, домик найти подходящий. Наконец, приняв решение, под утро она уснула.

Утром, с подсказками Нины, проект для Петра Васильевича удалось реанимировать, причем с минимальными затратами. Директор остался доволен, и уже в обеденное время Юля углубилась в интернет, изучая варианты предстоящей покупки. Из того, что она просмотрела, ее не устроило ничего — либо цена не нравилась, либо предлагалась не деревня, либо слишком далеко, либо еще что-то… Но подобрать подходящего варианта Юля так и не смогла.

Забрав дочь из садика, она остановилась у газетного ларька и скупила все местные газеты с объявлениями о продаже недвижимости. Пересмотрев их дома все, в последней, в самом уголке, она увидела малюсенькое объявление о том, что продается дом в деревне, дешево. Телефона на объявлении не было, только адрес. Посмотрев расположение указанной деревни, Юля с удивлением обнаружила, что находится та деревенька километрах в пятнадцати от города. Стало совсем интересно. Но, кроме названия деревни и указания адреса, по которому следовало обращаться, другой информации не было. Юля промучилась полночи, но решила все-таки во время обеда доехать до этой деревни, посмотреть ее, и, если ей понравится, тогда уже сходить по указанному адресу и узнать цену и участок. Да и разговор с хозяином будет уже более предметным, так как она будет более-менее представлять деревню.

Еще с вечера проложив маршрут, Юля, едва дождавшись обеда, вылетела из офиса и, наплевав на знаки, ограничивающие скорость, помчалась в Нелюдово. Оказалось, что деревушка расположена чуть ли не в лесу, на самой его окраине.

Редкий, светлый березнячок, недавно освободившийся от снега, подступал практически к самым домам. Окруженная начинавшими покрываться первой зеленью полями деревушка, словно жемчужина в раковине, уютно устроилась в небольшой низине. С противоположной от леса стороны ее медленно и важно огибала река, берега которой давно и надежно заросли вековыми ивами и ветлами. Но и их широкие кроны, пока еще голые, мрачные, но обещающие в самом скором времени покрыться веселой молодой зеленью, не могли скрыть стального блеска мерно перекатывающейся мелкой рябью реки. И даже отсюда было видно, что деревушка живет, дышит полной грудью. Все вокруг буквально кричало о том, что жители любят и берегут свою маленькую родину: и ухоженные высокие белые вазоны с букетами ярких искусственных цветов, встречающие путников на въезде в деревню, и аккуратные, выровненные и выкошенные еще с осени лужайки между ровными рядами берез, окаймляющих асфальтированную дорогу, ведущую к деревне, и красивая металлическая арка с надписью «Добро пожаловать» на границе первых домов.

Спустившись вслед за дорогой вглубь деревни, девушка увидела и парк, разбитый рачительными жителями, и небольшой прудик за парком, и памятник с красной звездой, очевидно, воинам Великой Отечественной, к которому вела заботливо засыпанная песком и мелкими камушками тропка. Чуть дальше девушка рассмотрела явно искусственного происхождения курган, выраставший из оврага, на котором в ряд были установлены белые плиты — видимо, какой-то мемориал. С другой стороны парка, уставленного лавочками и резными беседками, располагалась просторная детская площадка с качелями, каруселью, горками, лесенками… Очень живо представив свою дочку, со смехом лазающую по этим лесенкам и бегающей с другими ребятишками по зеленой траве парка, Юля улыбнулась.

Ей нравилось все — и низенькие, выкрашенные яркими красками деревянные заборчики, и разбросанные тут и там разноцветные лавочки, и улыбчивые, какие-то спокойные люди, идущие по своим делам, и клумбы вдоль дороги, пока еще пустые, но было понятно, что совсем скоро они станут яркими и цветущими.

Катаясь по утопающей в деревцах и кустарниках ухоженной деревне, Юля просто влюбилась в нее. Она уже видела, как спокойно и беззаботно растет здесь ее дочка, бегая по дорожкам парка, свободно катаясь на велосипеде и роликах, как она учится плавать в маленьком, но уютном чистеньком прудике, загорая на его берегах, засыпанных песком и заросших мелкой мягкой травой, как она сама высаживает в эти яркие клумбы цветы… Девушка не торопясь ехала по неширокой дороге и улыбалась своим мыслям. Ей здесь было хорошо и спокойно. Такого покоя и умиротворения в душе она уже давно не испытывала.

Неохотно возвращаясь в офис, про себя она уже решила, что обязательно уговорит человека, давшего объявление, продать ей там домик. И она его обязательно купит, сколько бы он ни стоил. Сейчас даже ипотека не казалась такой страшной — так ей хотелось жить именно там.

Созвонившись с няней и договорившись, чтобы та забрала Леру из садика и погуляла с ней, Юля после работы отправилась по указанному в объявлении адресу. Чем дальше заезжала она в вечерние трущобы соседнего городка, тем страшнее ей становилось. И почему она не позвала с собой Нину или хотя бы не сказала ей, куда едет? Но домик в Нелюдово манил, и девушка упрямо разыскивала дом, указанный в объявлении.

Войдя в грязный, обшарпанный подъезд, пахнущий непонятно чем, но явно не розами, без малейших признаков не только домофона, но и плохонького кодового замка, с осыпающейся со стен и потолка штукатуркой, она поднялась по скрипучей рассохшейся деревянной лестнице на второй этаж, разыскала нужную квартиру и, не найдя дверного звонка, постучала в старую, сильно побитую жизнью дверь. Не услышав за дверью никакого движения, Юля попробовала постучать сильнее. От более сильного удара незапертая дверь приоткрылась. Открыв ее пошире, Юля крикнула вглубь квартиры, зовя хозяина. В ответ раздалось непонятное бурчание и звон упавших откуда-то бутылок.

Девушке стало жутко. Но домик хотелось, да и жалко было потраченного впустую времени, и Юля позвала громче:

— Хозяева? Есть кто живой?

— Кого там принесло еще? — из глубины квартиры раздался хриплый, мало разборчивый ответ.

— Я по объявлению о продаже дома! — с облегчением от того, что кто-то живой все-таки оказался в доме, и одновременно с тем отчаянно надеясь, что она ошиблась адресом, отозвалась Юля.

— Дома? Я… я сейчас! Заходите! — как-то радостно и торопливо раздалось из недр квартиры, и из-за угла коридора показалась лохматая худая шатающаяся фигура. — Заходите! Хорошо-то как, да! Вы покупать будете? Сейчас? Я сейчас! Я сейчас все документы отдам! Все отдам, да!

— Подождите… — растерялась от такого напора девушка. — Я узнать хотела…

Мужчина неопределенного возраста, тем временем добравшийся до двери, радостно схватил Юлю за руку и потянул за собой, едва не упав от столь активного движения. Юлю обдало запахом перегара, некачественного алкоголя и давно немытого тела. Она брезгливо выдернула свою руку из его руки и несмело шагнула в коридор.

— Скажите, Вы продаете дом в Нелюдово? — Юля уже понимала, что вряд ли от этого алкоголика будет толк. Если и продает, то с документами там наверняка беда. Скорее всего, этот человек таким образом решил заработать себе на очередную выпивку.

— Продаю, продаю, — поспешно закивал мужчина, — ты, дочк, проходи… Я сейчас, я быстро, да! Я сейчас все бумажки-то тебе отдам. Там в порядке все, не сумлевайся. Я все как надоть сделал, ага! Сейчас! Сейчас!

— Подождите… Как Вас хоть зовут? — Юля хотела спросить, сколько он хочет за домик, но мужчина быстро, хоть и активно пошатываясь и сшибая углы, потрусил в комнату и там исчез. Из комнаты раздался звук падающего тела и звон пустой тары.

— Эй, Вы там живы? — девушка, вытянув шею, пыталась разглядеть, что происходит там, куда так резво убежал мужчина. Ничего не увидев, Юля робко пошла в том направлении. Навстречу ей выскочил хозяин, держащий в руках папку с бумагами.

— Иди, иди сюда! Вот, смотри… все здесь, все бумажки, одна к одной, да! Все проверил, все сделал! Я все приготовил! — торопливо бормотал он, плюхнувшись на колени перед видавшим виды диваном и отталкивая из-под ног мешающую пустую бутылку. — Все приготовил! Вот, гляди! И дом на меня, и вот бумажка, что там никто не прописан, и вот еще бумажка на землю — тама тридцать четыре сотки, да! Не косил я их, правда… Ну ничего… Ничего… — бормотал он, раскладывая на диване бумаги дрожащими руками и то и дело встревоженно поглядывая на Юлю.

— Как Вас зовут? Где именно в Нелюдово находится Ваш участок? И сколько Вы за него хотите? — в голове у Юли начинал щелкать калькулятор. Если за восемь-десять соток в просмотренных ею объявлениях просили от пяти миллионов и выше, то сколько сейчас запросит он? Правда, там были вполне приемлемые домики, а порой даже маленькие дворцы, со всеми удобствами, ремонтом, и даже мебелью и техникой… Заходи и живи…

— Хочу… За восемьсот тысяч возьмешь? И это… Витька я. Звать меня Витькой, — увидев ее недоумённый взгляд, поспешил уточнить владелец маленького сокровища. Или очень немаленького.

— За восемьсот тысяч? — удивленно повторила Юля. — Рублей?

— Дорого, да? Дорого? Наболтали уже про проклятие, да? — как-то враз сникнув, торопливо забормотал он. — Пятьсот тысяч. За пятьсот возьмешь? Да ты, девк, проклятия-то не бойся, оно ж семейное, да… Семейное… Нет? Ну за триста… за триста возьми, а? За триста отдам!

— Возьму… — в полной прострации проговорила Юля. У нее в голове еще не укладывалось, что она получит огромный участок всего за триста тысяч рублей. Если он, конечно, не передумает.

— Вот и хорошо, вот и правильно… Ты бери, девк, бери, не бойся. Не слушай, чего они там болтают… То семейное проклятие, дом-то причем? Дом ни при чем… Дом-то, он дом… Он ту девку чернявую не топил, нет… — суетливо собирая бумажки, бормотал Витька. — А вот завтра мы с тобой пойдем, и я дарственную-то на тебя сделаю, да… Дарственная-то — она понадежнее будет, да. Пойдем завтрева-то, ась? Бумажки-то оформить надо, чтоб все нормально было.

— Завтра? — растерялась Юля. — Это же с утра идти надо. Нет, завтра не получится.

— Ну так я-то с утреца пойду, а ты к обеду-то и подъедешь. А в пятницу они не работают, не… Это ж до вторника потом ждать надо… Долго то. Нет, давай завтрева пойдем, — Витька, по-прежнему стоя на коленях и держа в руках папку с документами, заискивающе и просительно смотрел на Юлю снизу вверх. — Ты, девк, не бойся, да… Не бойся. Я все сам сделаю, да. Ты только паспорт свой там дашь, чтоб бумажки на тебя сделали, что б все правильно было. Правильно, да… по закону чтоб все, да…

Юля в растерянности кивнула:

— Ну хорошо… ладно. Куда завтра подъехать и во сколько?

— А ты, дочк, к земельному прямо и приезжай, да. Найдешь земельный-то?

— Найду…

Спустя неделю Юля получила на руки все документы и стала полноправной владелицей участка и домика в Нелюдово.

Забирая Нину на встречу с Натальей и риелтором, Юля заметно нервничала. Наталья устроила неслабый такой скандал сестре в ответ на требование встречи с риелтором, да еще и со всеми документами! Юля же, наученная Ниной, ответила лишь, что в противном случае она, как долевой собственник, не только не даст согласия на продажу квартиры, но и подаст на сестру в суд в связи с тем, что та не предложила ей выкупить ее долю. Наталья, скрипя зубами, на встречу согласилась.

В машине Нина предупредила Юлю, что представится ее адвокатом. Юля совсем побледнела, но Нина только рассмеялась:

— Успокойся. Будем учить твою сестричку, чтобы сильно не наглела.

В кафе, уверенно подойдя к столику, Нина сразу взяла разговор в свои руки:

— Здравствуйте. Фирсова Нина Сергеевна, адвокат. Являюсь представителем Ланевской Юлии Владимировны.

Наталья, с трудом придя в себя и смерив сестру злобным взглядом, представилась сама и представила риелтора. Нина спокойно уселась за столик, и, бросив подошедшему официанту «Латте, пожалуйста», уставилась тяжелым взглядом на Наталью.

— Наталья Владимировна, прежде всего я бы хотела увидеть ВСЕ имеющиеся документы на квартиру, подлежащую продаже. Юлия Владимировна утверждает, что документы на ее доли собственности находятся у Вас. Почему?

В течении часа Юля наблюдала, как сестра бледнела, краснела, ерзала на стуле, исходила потом и пыталась выкручиваться под цепким и строгим взглядом Нины, умудрявшейся парой слов поставить в тупик Наталью, заставляя ее сознаваться в давлении на Юлю, а также составить договор купли-продажи с риелтором с четким указанием частей оплаты договора, получаемых каждой из сторон, особо обговорив и оплату услуг риелтора каждым из собственников соответственно его долям.

Вновь оказавшись в машине, Нина расхохоталась:

— Ну и курица твоя сестричка! Как мы ее, а? Кстати, сколько я тебе за кофе должна?

Еще не пришедшая в себя от шока Юля, усевшись на водительское сиденье, прижала к пылающим щекам ладони, закрыв глаза:

— Какой кофе, Нин? Прекрати… Спасибо тебе большое! Только вот она сейчас придет в себя, и тогда мало мне не покажется…

— А ты не бойся ее. Позвонит — задай вопрос: ты уже нашла покупателя? Нет? До свидания. Найдешь, позвонишь. И просто не разговаривай с ней, и все. Но, думаю, больше она тебя не тронет. Побоится. Кстати, ты домик уже искала? Может, теперь и на квартиру хватит, и домик больше не нужен?

— Нужен, Нин, — широко улыбнулась Юля. — Я уже купила! В таком замечательном месте, ты даже не представляешь! Я тебя летом обязательно отвезу туда! А в четверг поеду уже документы забирать на него!

— Быстро ты… Ну дай Бог! Не дорого хоть?

— За абсолютно смешную цену! Сама до сих пор не верю! Алкоголик один продавал. Видимо, на водку денег уже не хватало. Представляешь, совсем спившийся человек. Бормотал ерунду какую-то про семейные проклятия и про дом, не утопивший там кого-то! Совсем у человека крыша поехала!

— Да уж… Говорят, от сумы и от тюрьмы… Юлька, алкоголь — зло! Запомни!

— Уже запомнила! — расхохоталась Юля.

После завершения бумажной волокиты, получив на руки документы на домик и землю, а также ключ и подробное описание дороги от довольного и для разнообразия трезвого алкаша, Юля в субботу утром, разбудив дочь и прикупив рассады различных цветов на так полюбившиеся ей клумбы, а заодно и необходимые инструменты, которые посоветовал продавец рассады, в радостном предвкушении отправилась в Нелюдово. Оказалось, что они с дочкой приехали в деревню аккурат в день субботника — об этом сообщали развешанные объявления и вышедшие на субботник люди, занимающиеся приведением территории деревеньки в порядок после зимы.

Юля опустила окошко — до нее донесся веселый гомон голосов, запах дыма и смех людей. Неожиданно для себя девушка вдруг поняла — она отчаянно завидует этим людям, таким веселым и жизнерадостным, спокойным и довольным жизнью. От этих мыслей ее отвлекла дочь, вертевшаяся в детском кресле на заднем сиденье:

— Мам, а что они делают? А мы к ним едем?

— Работают, Лер. Люди хотят, чтобы их общий дом, их, а теперь и наша, деревня была красивой и аккуратной.

— Это теперь наш дом? — спросила Лера, с интересом прижимаясь носом к стеклу.

— Да, дочь, теперь эта деревня и наш дом тоже. Тебе нравится?

— Ага! А почему мы тогда не работаем? — отвернувшись от стекла и буквально повиснув на матери, поинтересовалась девочка.

— Сейчас будем. Мы уже приехали. Посиди пока в машине, хорошо? — Юля припарковалась недалеко от детской площадки, где дети всех возрастов красили инвентарь яркими разноцветными красками под присмотром старших детей, а мальчики постарше ремонтировали деревянные домики, игрушечные строения, лавочки и песочницу, шкурили их и подготавливали к покраске. Взрослые же сгребали палую листву и мусор, копали клумбы, обрезали деревья, подстригали кустарники, заменяли землю в разбросанных тут и там вазонах. Все были при деле.

Юля поежилась. Она вдруг почувствовала себя лишней здесь, где слаженно кипела работа, звучали разговоры и смех, которые стихли при ее появлении. Множество вопросительных глаз уставились на нее с любопытством и ожиданием. Понимая, что стоять и смотреть на работающих людей, которые ждут объяснения ее появлению, совсем не вариант, Юля нашла взглядом одну из пожилых женщин, явно распоряжавшуюся здесь, и направилась к ней.

— Здравствуйте! — улыбаясь, поздоровалась Юля с кучкой любопытных женщин разных возрастов, которые, словно ручейки к пруду, стекались к той женщине, которую высмотрела девушка.

— Здравствуйте, здравствуйте! Ищете кого? — дружелюбно поздоровалась старшая.

— Эээ… Я… Знаете, я увидела объявление о субботнике, и вот… Мы помочь с дочкой хотели… — Юля оглянулась на машину, в которой сидела Лерка, прилипшая к оконному стеклу. — Я рассаду цветов привезла… Для этих красивых клумб. Можно, мы поможем? — девушка робко, боясь отказа и насмешек, взглянула на женщину.

— Ну… Кто хочет работать, для тех препятствий нет, — широко улыбнулась женщина. — Звать-то тебя как?

— Юля, а в машине дочка моя, Валерия, Лера, — с облегчением и радостью улыбнулась Юля. — Можно, она тоже поможет? И рассаду я сейчас принесу! — заторопилась Юля.

— Меня теть Любой звать можешь, я староста. А с остальными сама познакомишься. Ну, раз рассаду привезла, значит, тебе и сажать ее, — широко улыбнулась женщина.

— Спасибо! Теть Люб, а можно, мне кто-нибудь покажет, как ее правильно сажать? А то я не умею…

— Городская чтоль?

— Угу… — коротко кивнула Юля.

— Не беда, научишься, дело не хитрое. Мы вон тебе Катюху сейчас в помощь дадим, не переживай. Доставай дите из машины, нечего ей там сидеть. Пусть воздухом дышит! — и, повернувшись к стайке молодых девушек и женщин, обрезавших кустарник, крикнула: — Каать! Катюха!! Ну-ка, помоги гостье с рассадой разобраться!

От стайки девушек отделилась невысокая крепенькая девушка примерно Юлиного возраста и направилась к ней. Она приветливо поздоровалась с Лерой, легко познакомившись с ней, выспросив про возраст и немедленно сообщив, что у нее дочка чуть меньше ее, тоже скоро пять будет. Помогла Юле достать и отнести рассаду и инструменты к клумбам, как-то легко и естественно приобщив к процессу и Леру, которая теперь важно вышагивала, осторожно неся перед собой ящичек с маленькими росточками и с любопытством оглядываясь вокруг. Особенно ее привлекали дети на площадке, занятые таким интересным делом. Поставив ящичек, куда сказала Катерина, Лерка бросилась к матери:

— Мам, а можно мне тоже кисточку? Я тоже красить хочу! Ну пожалуйста!

— Я не знаю, Лер… — Юля в растерянности посмотрела на Катю.

— Юль, она перемажется вся в краске. Вещи-то хорошие, не отстираешь потом, — предупредила Катя.

— Это не страшно! Если можно, пусть она тоже покрасит? — Юля вопросительно посмотрела на подошедшую старосту, прижимая нетерпеливо переминающуюся с ноги на ногу и в ожидании смотрящую на взрослых дочку к себе.

— Конечно, пусть с ребятами идет заниматься. Чего ей со взрослыми-то делать? — и уже Лере, протягивая ей руку и доставая из кармана новые нитяные перчатки: — Пойдем, девк, я тебя с ребятами познакомлю. Только слушайся старших, ладно? Как тебя звать-то?

Лера, радостно подпрыгивая от нетерпения, пошла со старостой, что-то ей рассказывая и пытаясь на ходу натянуть слишком большие перчатки.

Юля, занимаясь рассадой и рассеянно слушая Катю, то и дело поднималась, пытаясь разглядеть дочку среди галдящей детворы. Катерина, улыбнувшись на ее тревогу, успокаивающе произнесла:

— Да не переживай ты. Никто ее не обидит. Они сейчас заняты — пачкаются с головы до ног. Отмывать замучаешься. Им интересно, вот и пусть делают — ломать меньше будут. Сделанное своими руками — оно как-то не ломается, жалко. Ой, а сколько краски они переводят! Три таких площадки покрасить можно! Но ничего, учиться-то им как-то надо. Вот и пусть учатся. Они весь год ждут, когда площадку красить надо будет, — со смехом рассказывала Катерина.

Так, непринужденно болтая о детях, о цветах и о жителях деревни, они посадили пару клумб.

— Юль, а ты сама-то чья? К кому приехала?

— Ни к кому. Я домик здесь купила. Очень уж мне деревенька понравилась. Хорошо тут, спокойно. Душа отдыхает! Вот, рассаду правда для клумб везла, посадить хотела — красивые клумбы, яркие, резные, а без цветов… И участок посмотреть хотела, прикинуть, что и откуда начинать. Домик-то там сносить надо, вот и хотела оглядеться.

— Погоди… А какой дом-то ты купила? Где? У нас вроде никто продавать не собирался. Да еще и под снос… Странно… — в недоумении нахмурилась Катерина.

— А сорок седьмой. Виктор объяснял, что это в самом конце деревни, последний дом, чуть на отшибе стоит.

У Кати из рук выпала лопатка.

— Как сорок седьмой? Подожди… Ты чтоль у Витьки Игнатова дом-то купила?

— Нет, не Игнатов он, — нахмурилась и Юля, пытаясь вспомнить фамилию. — Не помню точно. Как-то быстро все получилось. Алкоголик какой-то… А звали и правда Виктором. И представился он Витькой…

— Ну точно, Витька! Это он дом свой продал? Вот ведь… Юль, не покупай этот дом! Не надо! Нехороший он… Нельзя там жить! — горячо заговорила Катерина с тревогой в голосе.

— Ну так я в нем жить и не буду, я его снесу и новый построю, — беспечно отозвалась Юля, удивленная реакцией собеседницы.

— Юль, нет! Уезжай, говорю тебе! Проклятье на том доме! Нельзя! Неужели не страшно? Он же потому и на отшибе, что с тех домов, что за ним были, люди посбегали, ничто там теперь, пустырь! А со стороны деревни соседи своей земли не пожалели, но отодвинулись, как могли, лишь бы подальше! Не покупай его! Не надо! Пошли ты этого Витьку куда подальше, и пусть катится со своим домом! — быстро и как-то зло и испуганно почти зашептала Катя. — Не нужен он тебе!

— Кать, да ты чего? Ну ладно этот Витька про какое-то там семейное проклятие бормотал, так он спился давно, крыша уехала и лапкой помахала, а ты-то? Ну какое проклятие? Перестань! Не верю я в эту ерунду! В наше время верить в какие-то проклятия… Катюш, ну это даже не смешно! Человек сам себе напридумывает и поверит во что угодно. Ну что ты, бабушкиных сказок наслушалась? Неужели веришь в такую ерунду?

— Твое дело, конечно… Юль, но ты хоть девку-то пожалей? Уезжай. Забудь об этом доме. Хочешь, оставь телефон, если кто у нас нормальный дом продавать станет, я тебе позвоню, и купишь хороший дом. А к Игнатовым не суйся, не надо, — Катя, отряхнув руки, встала и, хмуро поглядев на Юлю, повторила: — Уезжай, Юль. Не надо туда лезть… Не буди лихо…

Под непонимающим и растерянным взглядом Юли Катя развернулась и пошла на детскую площадку, к детям.

На следующий день Лера растолкала мать в пять утра:

— Мам, вставай! Поехали в деревню! Ну мааам… Хватит спать уже! Поехали! Я гулять хочу!

— Лер, рано еще… — отчаянно зевающая Юля взглянула на часы. — Пять утра! Ребенок, ты сошла с ума… Вставать в такую рань! Лерка, выходной же, давай еще поспим…

— Нет, хватит уже! Вставай! Мам, вставай! Поехали в деревню! — уснувший вчера в семь вечера прямо на полу вредный ребенок ложиться спать не желал совершенно.

— Лерка… Вредина! Давай еще чуть-чуть полежим, а потом поедем… — сонная Юля подгребла к себе уже одетую дочь, и укрыла ее одеялом.

В постели началась возня — Лерка спокойно лежать явно не собиралась, и давать такую возможность матери — тоже. В результате битв под одеялом Юля подхватила хохочущую дочь на руки и понесла на кухню — завтракать.

Выехали они из дома, по меркам Юли, просто в несусветную рань — около семи утра. Вопреки ожиданиям девушки, Нелюдово уже давно проснулось. Жители деревушки активно копались на своих огородах, отрываясь от работы и провожая машину взглядами. Бабулька вела на выпас коз с игривыми козлятами. Юля, увидев ее, порадовалась, и подумала, что надо бы с ней познакомиться и договориться покупать у нее настоящее молоко для Лерки.

Свой участок Юля нашла быстро. Он действительно располагался чуть в стороне от последнего дома в деревне, и был явно давно заброшен. Сквозь заросли неухоженного кустарника, прошлогодней сорной травы и молодой поросли деревьев чернел полуразрушенный старый дом.

Юля аккуратно припарковала форд, чтобы никому не мешать, и помогла выбраться дочери из машины. Взяв ее за руку, она отправилась исследовать свои владения.

Бродя по заросшему сорной травой и кустарниками, а местами уже и молодыми деревьями, участку, девушка влюблялась в него все больше и больше. Конечно, старый, полуразвалившийся дом подходит только под снос, но это не беда — накопленных денег хватит и на снос старого, и на постройку нового дома. Она уже видела и новый дом в тени огромного, старого разросшегося дуба, и качели для дочери среди молодых берез…

От осмотра нового владения ее отвлек женский голос, доносящийся из-за бывшей калитки. Вздохнув и окликнув дочь, проводившую собственные исследования, Юлия отправилась знакомиться с первой, самой нетерпеливой, местной кумушкой.

Местной кумушкой оказалась дородная крепкая женщина лет пятидесяти, нетерпеливо топчущаяся возле машины и выглядывающая Юлю сквозь кустарник. Увидев идущую по направлению к ней девушку, она замахала руками, продолжая сердито звать:

— Девк!!! Эй, девк!!!

— Здравствуйте, — улыбаясь, поздоровалась Юля.

— Ты что там делаешь, непутевая? Уходи оттудова!! — кумушка, уперев руки в бока, сердито смотрела на Юлю. — Ступай отсюдова, кому говорю! Чего тебя туда понесло-то, прости Господи! Батюшки, она еще и дите сюда притащила! — женщина в порыве чувств взмахнула руками. — Уходи, кому сказано!

— Мы приехали… — договорить Юле не дали.

— Вот же беда-то, прости Господи… Чья ты хоть, горе луковое? К кому приехала-то? Да кто ж тебе дите-то доверил, непутевой такой? Это ж надо додуматься — к Игнатовым девчонку весть! Совсем ума у тебя нету! Али хошь, чтобы Левониха к тебе прицепилася? Ступай отсюдова!!

— К себе я приехала, — не выдержав, огрызнулась Юля. — Мой это участок, купила я его.

— Как купила?.. — женщина в изумлении прижала ладонь к щеке. — Девк, отдай его Витьке обратно! Уезжай…

— За деньги. И отдавать обратно не собираюсь. Жить мы здесь будем. Долго и счастливо! — отрезала Юля.

— Ох, Господи… Вот ведь беда-то… Ладно, некогда мне с тобой тут… Пошла я… — женщина развернулась, и, уходя, продолжила бормотать: — Ой, беда, беда… Вот же непутевая! Вот же дурная! Еще и с дитем… Господи… Ну надо же… Девку-то как жалко…

Дальше разбирать ее причитания Юля не собиралась. Присев перед напуганной дочерью, жавшейся к ней, девушка весело сказала:

— Ну что, Лерчик? Поехали домой? Так в аква-парк хочется! Поедем?

— Да!!! — закричала вмиг повеселевшая девочка, бросаясь к машине.

Проезжая мимо дома соседки, девушка заметила, что та, стоя за кустом сирени, внимательно наблюдает за ней. Подождав, пока машина проедет, соседка, что-то шепча, перекрестила ее во след. Юля хмыкнула, и набрала номер фирмы, занимающейся сносом домов.

Дом снесли быстро, и не менее оперативно поставили на участке и маленькую времянку — укрыться от дождя и отдохнуть, и заложили хороший, основательный фундамент будущего строения. Но тот визит соседки не давал Юле покоя — проезжая по деревне к своему участку, она не однажды замечала странную реакцию деревенских — при виде ее машины люди что-то начинали обсуждать, качая головами и часто крестясь.

Пока на участке проводились работы, Юля решила познакомиться с соседями и собственно деревней. Ей предстояло здесь жить, и она хотела завести дружеские отношения с местными жителями, да и разузнать побольше как о самой деревне, так и о людях. Потому девушка часто брала с собой дочь и отправлялась с ней гулять, чаще на местный пятачок, выполнявший не только роль детской площадки и места для вечерних посиделок молодежи, но также являвшийся и точкой сбора деревенских жителей.

Наблюдая за играющей в песочнице или качающейся на качелях дочерью, Юля познакомилась с другими мамочками. Поначалу те, узнав, с какого она участка, косились на нее и качали головами, поджимая губы, но, по мере того, как начинали завязываться дружеские отношения, то и дело стали звучать обмолвки о том, что не то место она выбрала, чтобы поселиться здесь с дочерью.

Юля постоянно ловила косые взгляды и слушала оговорки по ее мнению излишне суеверных соседей, поняв за это время только одно — участок, который она прикупила, среди местных числился нехорошим, проклятым местом. Оттуда никогда ничего не брали, никто не покушался ни на его границы, ни на по сути бесхозное имущество. Больше того — никто из деревенских никогда не переступал его границу. Даже когда Юля пыталась нанять мужчин для покоса травы или проведения каких-либо работ на участке, никто из местных не соглашался. Мужчины мялись, потели, отводили глаза, а иногда и прямо говорили, что к Игнатовым не пойдут — жизнь дороже. Часто поминали и бывшего хозяина — мол, спился, бедняга, а все место это проклятое… Слушая местные запугивания, Юля только посмеивалась — ну кто в наше время вообще может всерьез верить в подобную чепуху? Ну бред же! Пережиток прошлого!

Постепенно она и вовсе перестала реагировать на шепотки местных. Дом строился, дочь была довольна. Правда, деньги в ее с дочкой мечту, которая с каждым днем все больше и больше становилась реальностью, улетали весело и со свистом. Накопления закончились почти мгновенно, к счастью, квартира была продана, и Юля получила свою долю. Но и эти деньги начинали таять на глазах.

В новый дом Юля решила полностью перебираться в августе. Пусть он еще и не полностью готов, пусть еще предстоят отделочные работы и закупка мебели, и в нем еще масса недоделок, но зато те деньги, которые она сейчас платит за аренду квартиры, она сможет пустить на благоустройство уже собственного жилья. Да и дочери здесь лучше, свободнее, и воздух чистый, да и ягоды какие-никакие есть, и зелень свежая… Плюсы значительно перевешивали временные неудобства. А отделка… Ну что отделка? Отделается постепенно!

Впервые о поспешности принятого решения Юля задумалась ближе к зиме. Летом все выглядело гораздо радужнее, а вот с наступлением холодов… Мало того, что приходилось ежедневно топить печь — в Нелюдово не было газа, так еще и незаконченный ремонт давал себя знать — по дому гуляли сквозняки, неутепленный пол ощутимо холодил ноги…

Городской, изнеженный ребенок начал болеть. Дочь не вылезала из ангин и простуд, да и сама Юля, периодически выбегая на улицу недостаточно тепло одетой, регулярно шмыгала носом, а то и сваливалась с температурой. Лерка начала плохо спать ночами, и к болезненному состоянию Юли добавился хронический недосып. Из-за скрипов и щелчков усаживающегося бревенчатого дома девочке начали сниться кошмары, иногда она жаловалась матери, что на нее ночью кто-то смотрит. В конце концов, Юле надоело бегать в соседнюю, дочкину, комнату по пять-шесть раз за ночь, и она начала укладывать спать дочь с собой. Но непривычные звуки мешали спать и ей.

На работе ситуация тоже становилась все более напряженной — Алексей Владимирович уже не раз напоминал девушке, что бесконечные больничные листы по уходу за ребенком его совершенно не устраивают. В результате Юля все чаще стала брать дочь с собой на работу — лишь бы не уходить на больничный. Конечно, очаровательная, веселая и контактная девчушка вызывала исключительно положительные эмоции как у сотрудников, так и у посетителей и заказчиков, да и частенько Леру использовали как курьера — самим бегать по кабинетам офиса было лень, а девочка делала это с огромным удовольствием — но это все равно не было решением проблемы, и Юля это отлично понимала. Были бы живы родители — проблем бы не было вообще, а сейчас… Сейчас Юля сама себе все больше напоминала загнанную лошадь.

Однажды зимой, гуляя с дочерью на пятачке, Юля пожаловалась на бесконечные болячки дочери Катерине, с которой они сдружились — Катя и жила недалеко, всего лишь через пять дворов от Юли, и ее дочка, Настя, была ровесницей Леры, так что общих тем и одинаковых забот хватало. Катерина, внимательно выслушав жалобы Юли, задумчиво покачав головой, сказала:

— Юль, уезжать вам отсюда надо. Плохое это место. Не будет тебе здесь жизни. Уезжай. Забудь и о доме, и об участке. Продать его ты вряд ли сможешь — очень нехорошая слава о нем идет. Но если хочешь сама остаться жива, и дочь тебе дорога — уезжай.

Юля привычно отмахнулась от подруги. Но та, против обыкновения, ее остановила.

— Погоди отмахиваться. Вот ты не веришь, а зря. Правда это. Давно это было. Деревня наша тогда купцу одному принадлежала. И вот однажды привез тот купец откуда-то молодую девушку. Красивую. Дом ей приказал выстроить. Хороший дом, из отборных бревен. Да не в деревне, а чуть подальше, к реке ближе. После твоего участка там еще два дома раньше стояли, вот от них он велел отступить, да там и выстроить. Там, где сейчас рощица, а посреди большая такая поляна, знаешь? Вот там. Построили дом, и стала она там жить.

Только вскорости люди подмечать начали, что как полнолуние, так ночами по полям лошадь белая скачет. А белых лошадей ни в нашей деревне, ни в соседних отродясь не было. И вот что странно было — по какому полю та лошадь проскачет — там урожая не будет. А где поваляется — и вовсе можно не сажать — ничего расти не станет. Видала, небось, проплешины-то на полях? Так вот там она и валялась. Уж сколько лет прошло, а там трава-то и не растет толком, так и стоит земля голой…

Купец-то, как поселил девку в новый дом, так и не приезжал больше. А девка диковатой оказалась. К себе никого не звала, да и сама никуда не ходила. За калитку-то редко шаг делала. Сидела у себя за забором, словно птица сыч. Ни с кем не то что дружбу — знакомство-то не водила. А на что жила, как — не понятно. Была у нее коза одна, да и ту мало кто видел. Да огородик небольшой. И все. Чем питалась — то Богу одному ведомо. Прозвали люди ее Левонихой. С чего то пошло, как — никто не знает. Но звать промеж собой все только так ее и звали.

И вот, как приметили люди ту лошадь, да откуда она появляется, начали на девку эту грешить. Уж и разговоры пошли нехорошие. Но и делать что без доказательств не годится. А вдруг не она?

Стали люди следить за той девкой-то, Левонихой. И выследили — как луна полной становится, так она выходит из дома, и в лесок. А из того леска та лошадь-то и выбегает. Она, значит, в лошадь-то оборачивалась. Ну, мужики, что выследили ее тогда, то ли шумнули, то ли что — в общем, приметила она их. Подбежала к ним, встала недалеко и стоит, рассматривает их. А глаза-то у нее будто и не лошадиные вовсе — в самую душу заглядывают. И будто улыбается она, на них глядючи. Нехорошо так улыбается…

Испугались мужики, бежать бросились, по домам прятаться. А наутро у всех, кто следил за ней, в огородах все повяло, и следы копыт лошадиных по всему огороду.

Обидно то тем мужикам стало. Собрали они сход деревенский, да и рассказали, что видели. Решено было на сходе колдовку ту убить и сжечь вместе с домом, чтоб и следа от нее не осталось. Ну, порешить-то порешили, а делать-то кому? Страшно… Да и девку убить не так-то просто. Вообще человека не просто, а тут и девка еще, да красивая… Ну, что делать? Стали они жребий тянуть. Стоят, тянут, уж трое определились, кому идти-то, значит, и вдруг из-за спин слышат:

— Кому меня убивать, решаете? А не боитесь? Тело-то вы убьете, да только жизни я вам не дам тогда. Лошади испугались? Лошадь-то вам ничего не сделает, а вот я могу. Тронете хоть пальцем — всю деревню под корень изведу, выморю. Все вы тогда последними из рода останетесь, все смерть своих родных увидите, а после и сами умрете. Хотите жить — живите, но и меня не трогайте. Кому помощь нужна — приходите, помогу завсегда.

Высказалась так, развернулась да ушла. Ну, мужики постояли, затылки почесали, палочки-то бросили, плюнули, да по домам-то и разошлись.

Стали все в деревне вид делать, что Левонихи той и вовсе нету. Нет, при встрече, конечно, здоровались — боялись. А так — сидит она тихо на хуторе — и пускай себе сидит.

А по зиме заболела у одного из мужиков, что Левониху выслеживали, жена. Сильно заболела. Застудилась. И уж понятно было, что помрет она — уж и в себя-то не приходила. А Мирон тот жену сильно любил… Да и ребятишек у них было четверо, мал мала меньше. И вот сидит он, голову руками обхватил, а у самого слезы из глаз капают — жену жалко, как один ребят поднимать станет — подумать страшно. Сидит, он, значит, горюет, вдруг плеча его рука касается. Поднимает мужик глаза — а перед ним Левониха стоит.

— Если жена твоя оздоровеет, что взамен дашь? — спрашивает.

— А что ты хочешь взамен? — говорит ей Мирон, а у самого аж душа замирает — чего колдовка молодая попросит?

— Жизнь за жизнь. Жена встанет, корову закопаешь. Подумай. Но знай — то малая цена. Корову-то новую купишь, а жену не вернешь.

Сказала так, развернулась и пошла. Мужик сидит и в отупении ей вслед смотрит. Сидел так, покуда она со двора почти не вышла, а после следом кинулся. Догнал, схватил за руку.

— Погоди. Как звать-то тебя?

— О! Имя мое понадобилось, — усмехнулась та. — А как вы меня меж собой кличите? Левонихой? Знать, так тому и быть. Вот и зови Левонией. Пошто остановил?

— Это… Согласен я. Только подыми Маринку…

— Запоминай, Мирон. Крепко запоминай. Ввечеру собирай всех домочадцев и уходи из дому. Куда хочешь, но до утра чтобы ноги вашей в доме не было. Жену только оставь одну. И образа убери. Утром придешь — спать она будет. Не буди. Как проснется, дашь ей выпить отвар, что на столе оставлю. И поить им станешь ее три дня. Три дня она спать будет. А после встанет. Все ли понял?

— Все.

— Все запомнил?

— Да.

— Еще одно запомни. Ежели кто подглядывать станет, да мешать мне вознамерится — оба помрете — и Маринка твоя, и ты. Понял ли?

— Понял, Левония. Никто тебе мешать не станет, подними Маринку.

Как Левониха сказала, так по ее слову и вышло. Собрал Мирон всех детей, да увел их к куму ночевать. И образа туда же снес, все до единого. Вернувшись утром, увидел: спит Маринка. Да не как в последние дни, а хорошо, крепко спит. Будить не стал. Детей у кума оставил, чтоб не разбудили мать ненароком. Три дня спала. А на четвертый день встала Маринка, здоровая, будто и не болела вовсе. А корова в тот же день с утра дохлая в стойле лежала.

С того раза стали к Левонихе деревенские ходить, как край наступит. Та не отказывала. Лечить людей лечила, только цену брала. Так и жить стали. Привыкли к ней люди. Обижать ее и не пытались — боялись. Любить не любили, но жили. Мужа у нее не было, детей тоже. Старая она уж была, когда вдруг пропала в одно полнолуние. По обычаю своему лошадью-то обернулась, да поскакала куда-то. А обратно и не вернулась. Не было ее всю зиму, а весной пришла с девчонкой махонькой, лет двух…

— Мам, мааам! Смотри, как я сейчас прыгну! — Настя стояла на крыше детского домика перед большим сугробом, в котором они с Лерой недавно выкопали пещеру, а Лера с хитрым видом выглядывала из ямы в снегу. Когда обе матери обернулись, Настя с веселым визгом сиганула вниз. Девушки только и успели охнуть. Сугроб рухнул под весом девочки, погребая под собой и ту, что хихикала внутри.

Юля с Катей кинулись к детям. Снега было много, очень, и откопать детей, особенно ту, что сидела в пещерке, оказалось не просто. Вытянув перепуганную Настю, не ожидавшую того, что сугроб провалится, девушки вдвоем принялись откапывать Леру. Достали. Ощупав ребенка и убедившись, что девочка цела, Катя принялась отчитывать свою Настю за ее выходку, пока Юля успокаивала ревущую в два ручья Лерку.

— Ты что, не понимаешь, что так делать нельзя? Ты же знала, что Лера там. Зачем прыгала?

— Мам, нет! Лера вон там стояла, возле дерева!

— Настя, прекрати! Мы прекрасно видели, что Лера сидела в пещере! Ты еще и врать будешь? Ну дома ты получишь у меня! — отряхивала она вещи дочери от налипшего снега, да так грубо, словно уже наказывала.

— Мам, Леры там не было… правда, — всхлипнула Настя, — она там стояла… — и начала плакать.

— А кого мы откапывали тогда, а? Врушка! Как тебе не стыдно! — Катя была очень зла. От перенесенного страха за детей ее губы дрожали.

Юля, держа Леру за руку, подошла к ним.

— Кать, да ладно тебе, успокойся. Ну прыгнула и прыгнула. Она ребенок, тем более что мы сами им разрешали раньше прыгать с той крыши в сугроб.

— Тогда там пещеры не было! И надо головой думать о последствиях! — Катя никак не могла остановиться.

— Успокойся, все нормально. Смотри, они уже обнимаются! — улыбнулась Юля, указывая на детей.

Катя нервно выдохнула.

— Мам, мы пойдем с горки кататься, можно? — виновато глядя на мать, спросила Лера.

— Настя! — погрозила Катя дочке кулаком. — Смотри у меня! Гляди, куда едешь!

Но девчонки ее уже и не слышали. Они, звонко смеясь, прыгая через комья снега, бежали к вожделенной конструкции.

Катя покачала головой, но по лицу девушки было видно, что она наконец-то успокоилась.

— Видела она у дерева… — тихо, себе под нос, пробормотала Катя, — точно черти балуют, — и перекрестилась.

— Ой, Кать! У вас тут воздух, что ли, такой? Вашим предкам ведьмы чудились в любовницах хозяйских, а тебе черти мерещатся! — расхохоталась Юля.

— Юль, вот ты неверующая совсем! Нельзя же так. Ну неужели тебе совсем не страшно? — Катя тут же переключилась с детей на тему проклятого дома.

— Ну вот ни капельки! — улыбнулась Юля. — Хочешь, я тебе расскажу сейчас, что на самом деле тогда было? — она с хитринкой взглянула на подругу. — Купец ваш встретил девчонку, влюбился в нее, а так как был женат, отстроил ей дом в деревне и поселил там. Приезжал он к ней раз в месяц, в полнолуние. Просто договариваться так легче — телефонов-то не было. Естественно, ночами. Встречались в соседнем лесочке. А ездил он на белой лошади. Принц, блин, на белом коне! И чтобы лошадь не мешала и не мучилась, отпускал ее по полям побегать, а сам с любушкой миловался. Он ее и кормил и содержал. А по поводу мужиков… Просто слышала она все эти разговоры. А жить-то хотелось. Смелой девчонка оказалась, смогла за себя постоять. Смекнула, что ее боятся, и фантазия у народа богатая, вот и сыграла на этом. А ваши и повелись. Молодец Левония, обеспечила себе жизнь спокойную. А деревенские уже и легенду целую придумали, — засмеялась Юля.

— Вот ты молодец! А что ж тогда у них огороды-то посохли?

— Конечно, посохли, если по ним лошадка потопталась! Она ж поломала им там все и повытоптала! И каким образом она у них оказалась — да просто пошла за ними, и все. Они побежали от нее, а она пошла следом. Вот и пришла на огороды.

— А как ты тогда проплешины на полях объяснишь?

— Да просто, — пожала Юля плечами. — Я, конечно, не биолог, но в земле может быть что угодно — соль, например. Насыпь соли — и ничего расти не будет. Или еще что. Это анализ делать надо. А вы его делали? Конечно, нет. Проще сказочку придумать.

— А Маринка? Которую Левониха подняла? — уже с нескрываемым интересом поинтересовалась Катя.

— А что Маринка? Да травы ваша Левониха знала. Легенду надо поддерживать? Надо. Вот она нагнала на мужика жути, сварила травки, а мужик сам свою жену ими и отпаивал. И все счастливы и довольны — случилось чудо, — расхохоталась Юля. — Кать, ну нельзя же быть такой легковерной! Ну ты голову-то включи! Ведь все белыми нитками шито!

— Ой, Юлька… Ты неисправима. Это же надо быть такой бесстрашной! — покачала головой Катя.

— А я как ваша Левониха! Через сто лет и про меня легенды рассказывать начнут, как я приехала и колдунью вашу по деревне палкой гоняла, — толкнув Катю локтем, смеялась Юля. — Ой, Катерина! Сказочница ты моя! Давай девок наших собирать, да домой пошли! Еще печку топить надо!

Приближался день рождения Леры. Юля решила отметить его дома. Пригласить деревенских детей, вызвать аниматора и устроить большой праздник. Возвращаясь с работы, она увидела гуляющих на площадке мамочек, и остановилась.

— Ой, как хорошо, что я вас всех застала! Давно все вместе не гуляли! Здравствуйте, — радостно поздоровалась Юля.

— Да вы с Катюхой поздно очень выходите, — ответила одна из девушек. — Мы уж и разойтись успеваем. Это сегодня что-то заболтались.

— Ну, я пока с работы, пока Лерку покормлю… Вот и выходим поздно, — улыбнулась Юля. — Девчонки, я хотела вас всех с детьми пригласить в гости. У Леры день рождения будет, приходите в следующее воскресенье в одиннадцать. Я аниматора приглашу. Пусть дети поиграют!

Мамочки начали переглядываться и опускать глаза. Наконец, Женя, видимо, самая смелая, сказала:

— Юль… Ты извини, но… Мы Леру здесь поздравим. Спасибо огромное за приглашение, но…

— Но к Игнатовым вы не пойдете, да? — продолжила Юля. — Так нет там больше Игнатовых. Есть Ланевские.

— Юль, не обижайся… Но ты же не знаешь ничего. Лерка у тебя сильно голодная? Может, побегает с ребятами немного?

— Сейчас из машины выпущу, — улыбнулась Юля. — Сказку мне рассказать хотите? — спросила девушка, вернувшись к ним.

— Какая ты… Юль, не сказки это. Жил когда-то купец…

— Галочка, милая, прости, но про Левониху и ее купца-любовника, что приезжал к ней на белой лошади, мне Катерина рассказала уже. Не впечатлило, — улыбнулась Юля. — Другую сказку давайте!

— Ну ты даешь… Так перевернуть. Не веришь, значит… А про девчонку ее тебе Катюха тоже рассказывала? — спросила Женя.

— Нет, не совсем, — ответила Юля. — Сказала только, что привезла она девчонку маленькую и всё.

— Привезла. Она как по осени в полнолуние лошадью-то обернулась, так и пропала. Люди уж думали — сгинула она вовсе, а она вернулась весной, да не одна…

Девчоночка махонькая была, годика два от роду. Где уж Левония взяла ее, о том она молчала. Девчушка бабушкой ее звала. Да и та ее внучкой кликала.

Ну, внучка и внучка. Но на колдовку она вовсе лицом не походила, сразу видно — не ее кровь. У Левонихи-то волосы хоть и темные, но все ж не черные, русые просто, да прямые, не курчавились. И глаза серые, чуть с голубизной, необычные такие, как омуты. Светлые, а по краю как черным обведенные, будто прозрачные. Смотришь в них, и тонешь. Хоть и красива она была, но все ж не так. А вот девчушка, что она привезла, вообще писаной красавицей стать обещала. Волосы черные, курчавые, ресницы длиннющие, густые, глазищи карие на пол лица, брови черные вразлет, да аккуратные такие, будто нарисованы, личико остренькое, но до того красивое — глаз не отвести. Сама смугленькая, и точеная вся, как статуэточка. И чем старше становилась, тем больше расцветала.

Любила Ливония ее без памяти. Ради нее даже в деревню выходить стала, погулять дитятку выводила. Правда, недолго — до лета. А после Аринка сама гулять стала бегать, с ребятами играть. Но странная была — с утра никогда не выходила, только после того, как солнце с зенита сойдет. И как краем деревьев коснется, домой бежала. Сперва-то сторонились ее все, а потом ничего, стали детей подпускать. И в гости к себе частенько звали — уж больно хороша девчушка была.

Как подрастать Аринка стала, стало понятно, что тоже колдовкой будет. И, как и бабка, в обиду себя не даст. Года четыре тогда ей исполнилось уже. Играли они с ребятами в салки. И Гришка, мальчишка один, водил. А постарше был года на два. Конечно, догнал малую быстро, и то ли силы не рассчитал, то ли специально так сильно толкнул, но Аринка упала. Сильно. Разбила коленки, руки в кровь ободрала, да и носом хорошо приложилась. Встала, а не плачет. Брови на переносице сдвинула, глазами сверкнула, руку правую сбоку чуть приподняла, вроде как ждет чего — ей прутик в руку-то и прилетел.

Аринка на Гришку смотрит, глаз не сводит, а он стоит как вкопанный. Она обошла вкруг него, прутиком по земле ведет, а сама глаз от Гришки не отводит. Даж не моргнула ни разу. И молчит. А как сомкнулся круг, что прутик в пыли оставлял, вспыхнула черта пламенем.

Гришка орет не своим голосом, мечется в круге том, а выйти за него не может. Ребята испугались, шарахнулись в ужасе, а она стоит, смотрит на него и улыбается. А в глазах пламя танцует…

Тут и Левониха прибежала. Встала сбоку от Аринки, взглянула на это безобразие, и спокойно так ей говорит:

— Сильна. Молодец. А двоих удержишь?

— А боле никто не виноват, — а голос глухой, низкий, словно и не девчушка четырёхлетняя произносит.

— Замуж собралася?

— Куды?

— Ну какжеть? Кровь от мужеска пола старше себя через боль на землю сронила, виновника споймала, в оборот взяла. Осталося приворот произнести — и вот он, готов под венец. Только что ты с им делать-то станешь, ась? Ты пламя-то прими, не то, неровен час, взаправду хомут на себя наденешь.

— Нет.

— А коли нет, тогда держи, покуда не упадешь. Только запомни крепко, Арина: силой я делиться не стану. Выгоришь вся — знать, так тому и быть. Кровушку-то матери-земле отдала, а она сил на огонь не даст.

Вздохнула Аринка, брови еще больше сдвинула — пламя стихло почти, но не погасло. Подошла к воющему от страха Гришке:

— Проси у меня прощенья за то, что пихнул.

А Гришка приметил, что пламя и до колен не достает, и давай по новой внутри круга-то метаться — выбраться хочет.

— Чаво сигаешь, козел будто? Смог обиду причинить, а ответ за то держать не хочешь? — склонив головку на сторону, с интересом спросила Аринка.

— Прости, что пиханул тебя! Отпусти! — не своим голосом взвыл Гришка.

— Да я и не держу тебя. Ступай, куды хошь, — поворачиваясь к нему спиной, спокойно сказала девочка, и тут же огонь погас, как не было. Даже следа на земле не осталось.

Перепуганный Гришка выскочил из круга как ошпаренный, и, подтягивая сползающие, промокшие штаны, издалека погрозил девочке кулаком. Остальные ребята тоже прыснули врассыпную.

С того дня Аринку все сторониться стали. Играть с собой боле не звали, убегали от нее. Одна только Нюрка Игнатова, годом старше, по-прежнему гулять ее звала, да ходила за ней везде хвостиком.

Дети то приметили, и Нюрке тоже солоно пришлось. Попервой-то только убегали от них обоих, да просто Нюрку гнали прочь, когда одна, без Аринки приходила, но вскоре стали в нее камешками кидаться, прогоняя. С каждым разом камешки становились все крупнее. Девочка раз стерпела, второй, но, когда ей больно попали в спину довольно увесистым камнем, развернулась, схватив палку, и угрожающе замахнулась на ватагу ребят, гнавшихся за ней:

— Ща как дам больно! Надоели уже!

— Не пугай, пуганые! — старший, лет семи-восьми лохматый пацаненок в коротких, разлохмаченных снизу штанах, державшихся на веревке, утер нос рукавом. Явно побаиваясь, переступил в пыли с ноги на ногу босыми ногами, но все же крикнул Нюрке: — Ты почто с этой ведьмачкой малой водишься?! Совсем дурная, да?!

— Сами вы дурные!

— С печи головой вниз не падала? — отозвался другой мальчишка. — Ишь удумала — с колдовкой водиться!

— Ее Аринкой звать! — выкрикнула в запале Нюрка, вновь замахиваясь палкой.

— Не водись с ней! Она колдовка! Она Гришку чуть не спалила! — выкрикнула из-за спин мальчишек девочка.

— Спужались, да? — засмеялась Нюрка. — А ты не обидь, и бояться нечего! Пошто он пиханул ее так? Вот и поделом ему! Чай, неповадно боле будет!

— Ах ты, колдовкина хвостяра! Бей ее, ребята!

В Нюрку полетели камни. Девочка попыталась защищаться палкой, но довольно крупный камень попал ей в голову, пробив ее до крови, и Нюрка упала. Обрадовавшись, что добыча более не опасна, нападавшие, набрав камней покрупнее, принялись с силой кидать их в плачущую девочку, свернувшуюся в пыльный комочек на дороге и прикрывавшую руками голову.

Увлеченные избиением Нюрки, дети не замечали происходящего вокруг себя, а потому были крайне удивлены, получив в ответ град камней. Оглянувшись, дети заорали от ужаса.

Перед ними стояла Аринка. Маленькая, спокойная, сосредоточенная, и от того еще более жуткая. В глазах у девочки плясало пламя. Закусив губу, она молча подняла руки. В воздух взмыли камни, которыми дети кидались в Нюрку. Девочка чуть потянула выставленные вперед ладонями руки на себя, и камни послушно поплыли к ней. Вдруг она резко толкнула руки вперед, и камни, словно брошенные сильной рукой, обрушились на нападавших. Крича от боли и ужаса, дети бросились врассыпную.

Аринка присела перед плачущей Нюркой и погладила ее по голове.

— Больно тебе? — убирая ее руки от головы, спросила она.

— Больно… — всхлипнула Нюрка, потирая заплывающий фиолетовым глаз и размазывая кровь, обильно текущую из рассечённой раны под бровью.

— А ты не плачь. Ты боль-то в комок собери и мне дай.

Обалдевшая Нюрка раскрыла рот.

— А это как?

— Потом научу. Давай глаз тебе полечить попробую?

— Ну полечи…

Аринка, закусив губу и нахмурив брови, свела вместе ладошки и начала медленно-медленно разводить их. Когда между ладошками появилось маленькое пламя, она, держа его в горсти, протянула эту руку к Нюркиному заплывшему глазу. Нюрка испуганно отшатнулась.

— Ты спалишь меня!

— Нет, не бойся. Оно боль сожжёт.

Зажмурив в ужасе глаза, Нюрка позволила девочке делать, что та захочет. Но пламя действительно не обжигало. Пальчики Аринки были холодными. Она водила ладошкой по лицу девочки, и боль уходила.

Осмелев, Нюрка открыла один глаз. Лицо Аринки было сосредоточенным, губы шевелились, будто что-то шептали, между черных бровей пролегла складка, в карих глазах метались красноватые отблески, будто глубоко внутри них горел огонь.

Рука Аришки переместилась на разбитую коленку, а спустя время на вторую. Нюрка с удивлением разглядывала свою пыльную, в разводах крови и грязи ногу — от раны не осталось и следа. Вылечив и второе колено, Аринка отстранилась от Нюрки, усевшись прямо в пыль на дороге, и обняла колени руками, опустив на них голову.

После случившегося Арина стала гораздо реже появляться в деревне. Иногда она выходила погулять с Нюркой, или на речку они бегали купаться, но видели ее все реже и реже. И все реже и реже на красивом личике девочки появлялась улыбка. Чаще она была серьезна и сосредоточена, и, как и Левониха, все больше сторонилась людей.

Спустя несколько дней, в полнолуние, Юля неожиданно проснулась. Комнату заливал призрачный голубоватый свет, рисующий пугающие тени на стенах и мебели. Побоявшись, что свет может помешать спокойному сну дочери, она тихонько встала и задернула шторы. Вернувшись в постель, протянула руку, чтобы поправить девочке одеяло, и вдруг резко начала шарить по кровати в поисках дочери. Лерки не было.

Вскочив, Юля бросилась к выключателю. Включив свет, она в растерянности уставилась на кровать. Леркина подушка еще хранила след от ее головы, скомканное одеяло сиротливо жалось к стене. Девочки не было.

Юля в растерянности оглядела комнату.

— Лер… Лера, ты где? — тихонько позвала Юля, прислушиваясь к тишине. — Лера! — позвала она уже громче с нотками паники в голосе. Ответа не было.

Мелькнула мысль, что девочка могла пойти в туалет сама, не будя мать, как обычно. Юля бросилась вниз. На первом этаже было темно и тихо, только чистая, огромная полная луна любопытно заглядывала в незашторенные окна.

— Лера! — позвала Юля дочь уже в полный голос, бросаясь к выключателям. Проверив все помещения на первом этаже, заглянув даже в кладовку, Юля в растерянности застыла перед лестницей на второй этаж.

Подумав, что дочь зачем-то могла выйти на улицу — безумная идея, но вдруг! — Юля кинулась в прихожую. Дверь была заперта, одежда и обувь на месте. Открыв дверь, девушка, как была, в ночной рубашке и босиком, выбежала на улицу. Выпавший вечером снег был чист, ни одного следа.

Закрыв дверь дрожащими руками, Юля снова побежала на второй этаж. От ужаса сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось. Взлетев по лестнице, она метнулась в свою комнату. Пусто. В комнату Леры — никого. Включив свет в комнате дочери, Юля заглянула даже в шкаф и под кровать — девочки не было и там. Выскочив в коридор, Юля в отчаянии дернула дверь в третью комнату, пустую, используемую пока как склад для стройматериалов и мебели.

В комнате, залитая лунным светом, в пижамке и босиком, перед большим зеркалом трюмо стояла Лера, протягивая к нему руку и касаясь ладошкой сияющего стекла. Голубоватый свет, казалось, лился ото всюду, отражаясь в зеркале. От этого создавалось ощущение, что само зеркало светится призрачным светом, заливая им всю комнату и образуя вокруг девочки светящийся ореол. Юля замерла. На секунду ей показалось, что в зеркале отражается чужая девочка с двумя косичками, так же, как и Лера, протягивающая руку ладошкой вперед с другой стороны стекла.

Зажмурившись и мотнув головой, Юля вгляделась пристальней. Там отражалась Лерка, стоящая с чуть приоткрытыми глазами и рассыпавшимися по плечам темными, не слишком длинными волосами. Выдохнув, Юля тихонько подошла к дочери и присела перед ней на корточки. Свет она включать не стала, побоявшись испугать девочку.

— Лер… Лерчик… — тихонько позвала она дочь, беря ее за руку. Девочка не реагировала. Она дышала глубоко и сонно.

Юля аккуратно подхватила дочь на руки и отнесла в постель. Повернув девочку на бок и укрыв ее одеялом, девушка села на край кровати и уткнулась лицом в ладони. Ее плечи затряслись от сдерживаемых рыданий. Не выдержав, Юля, боясь разбудить дочь, судорожно всхлипывая, бросилась в ванну.

Утром, аккуратно попытавшись расспросить девочку, мать поняла, что та ничего не помнит. Решив не акцентировать на этом внимание, девушка перевела тему разговора на приближавшийся день рождения, предложив провести его в аква-парке, что вызвало горячее одобрение у ребенка.

Через пару дней, выйдя с Лерой на вечернюю прогулку, Юля увидела Катю, разговаривавшую с соседкой. Подойдя к ним и поздоровавшись, девушка хотела забрать Настю и пойти с детьми на горку, но теть Шура ее остановила.

— Витька-то помер, знаешь? — с тревогой спросила она, обращаясь к Юле.

— Какой Витька? — не поняла девушка.

— Игнатов. У которого ты участок купила.

— Да? Надо же… Вроде он не очень старый был… Хотя пил он сильно. От водки умер? — нахмурившись, спросила девушка.

— Да нет, не от водки… Достала его Аринка, видать… Повесился он третьего дня. Не выдержал, бедняга… Он ведь и пил потому, что она ему жизни не давала совсем. Как еще столько прожил-то? — покачала головой женщина.

— Аринка? — удивилась Юля. — Мне показалось, он один жил… Хотя… Если вдвоем пили, не удивительно.

— Да жил-то он один… — вмешалась в разговор Катя. — Кто же с ним жить-то станет? А Аринка — это внучка Левонихи. Она к нему приходила. Последний же он из Игнатовых-то. Ой, что же теперь будет-то? Может, уедешь, пока не поздно? — Катя с надеждой взглянула на девушку.

— Кать, ты опять? Никуда я не поеду. И потом — бред это полнейший. Сколько лет-то должно сейчас вашей Аринке быть?

— Не знаю… Я не считала. Не бред это, Юль! Совсем не бред!

— Сходила бы ты в церковь, что ли, девк… Мож, там чего подскажут, как от этой колдовки маленькой отвязаться? — задумчиво проговорила теть Шура.

— Да ну вас опять! — в сердцах отмахнулась Юля. — Вы сейчас еще договоритесь, что к Витьке вашему призрак ходил!

— Ну… Призрак то, или сущность какая, то нам не ведомо… А вот то, что Аринка всех Игнатовых извела — то точно.

— Господи, теть Шур! И Вы туда же! Ну с чего ей их изводить-то было? Она ж вроде с этой… как ее… Нюркой дружила. Или это другая Игнатова была?

— Нет, не другая. А ты что, до сих пор о проклятии-то не знаешь ничего, что ли? — удивилась соседка, с осуждением посмотрев на Катерину. Та потупила взгляд. — Эх, Катерина… А еще подруга…

— Теть Шур, расскажите? Только пойдем на горку, а то девчонкам скучно. Пусть катаются, а Вы расскажете, — примирительно проговорила Юля.

— Ну пойдем, коль так… Заодно и прогуляюсь с вами, — согласилась женщина.

Девчонки радостно побежали на горку, а женщины не торопясь шли рядом, слушая старшую.

— Аринка-то, когда ее Гришка толкнул, чуть не спалила его, знаешь? — спросила теть Шура у Юли.

— Знаю. Нюрка молодец, заступилась за девчонку, — улыбнулась Юля. — А что с тем Гришкой-то дальше стало?

— Не знаю… Вроде, расстреляли его немцы в оккупацию со всеми вместе, — нахмурила лоб теть Шура. — Да, точно, его тоже расстреляли… Да сейчас не о нем речь-то. Об Игнатовых тебе сказать хотела. Вот в том доме, что ты снесла-то, Игнатовы и жили…

Семья Игнатовых считалась в деревне благополучной и зажиточной. Отец, Захар Игнатов, хозяином был справным, рукастым. Сам-то он с другой деревни, сюда за женой пришел. Приглянулась ему Агафья, старшая дочь Кузьмы Беляева, пчеловода местного. Кузьма-то недалече от леса жил, в той стороне.

А Захар младшим сыном был. Надеяться на то, что родители ему дом оставят, было нечего. В примаки идти? Но малый гордый, с характером. Агафья-то и глянулась ему совсем не лицом. Ночью-то все кошки серы, тока правильно погладить сумей. Хоть и была девка симпатичной, да его другое волновало — хозяйка она справная оказалась — и за детьми малыми приглядеть могла, и за скотиной ходить, и в поле работы не гнушалась. Старшая дочь, одним словом. Тем и взяла парня.

Жениться-то он надумал, тока вот куда жену-то вести? Надо дом ставить. Ну, Захар к девке подкатился, обаял, как мог, да честно и сказал — пойду к барину, в ноги паду — пусть даст возможность деньгу заработать. А ты жди меня. Заработаю — землю здесь куплю, чтоб тебе поближе к сродственникам, да в родных местах, да дом поставлю. Тогда и свататься приду.

Дала ему Агафья год сроку. Что уж он делал, как изворачивался, а только скопил деньгу на кусок земли. Плохонький — купец ему землю промеж других домов выделил, где дорога к реке была, да соседей потеснил маленько. Ну, Захар на то согласился — зато дешево. Прикупил, да свататься пошел.

Кузьма совсем не рад такому зятю оказался — не для того дочь растил, чтобы чуть не за нищего отдавать. Но девка в позу встала — или он, или монастырь. Никто другой мне не надобен. Выбирай, мол, батюшка.

Ну, батюшка в затылке-то почесал, да смирился — уж лучше так, чем девка в монастыре пропадать станет. Только условие зятю будущему поставил — дом быть должон, куда жену привесть надо, амбар да сарай для скотины. Не исполнит того за год — и девку другому отдаст.

Усмехнулся Захар, да рукава засучил. За год и дом отстроил, и амбар с сараем, погреб выкопал да по зиме льдом забил. Дом обставил, сам мебель плотничал. Еще и деньгу прикопить сумел и с купцом договориться, чтоб поля ему дал под посевы, да покос выделил — он-де опосля их выкупит.

Кузьма усилия зятя оценил, зауважал парня. Самолично ходил, глядел, что и как сделано, на лавках посидел, сундуки пооткрывал, в погреб спустился, по просторному амбару походил, в баню заглянул. Покачал головой одобрительно, заулыбался.

Отдал Кузьма за него Агафью. И приданное за девкой неплохое дал — видел, что зять то по ветру не пустит.

Стали они жить да детей рожать. Первых-то двух Агафья ему сынов родила. Опосля дочь. А потом помер у них младенчик. А после еще троих девок народила. Да в тот год, аккурат за месяц, как беде случиться, и седьмого, сына долгожданного, родила. Нюрка-то пятой у них была. Потому и досмотр за ней послабже был — и поменьше дите имеется, и мала еще, чтоб спрашивать-то с нее.

Потому и на дружбу ее с Аринкой сквозь пальцы смотрели — бегает, и пускай бегает. Когда Аринка-то Гришку подпалила, Захар сперва забеспокоился, дочь позвал, говорить с ей начал:

— Скажи-ка, Нюрка, лжа ли, что Аринка Гришку огнем жгла? Была ты там, видала? — оглаживая бороду, отец впился в девочку цепким взглядом.

— А и поделом ему! Пошто так сильно пихнул Аринку? Нос разбил, колени до мяса, и руки все ободраны! С ей аж дух весь вышиб! — смело задрав голову, затараторила Нюрка.

— Так энто он виноват? Авось просто спотыкнулася, ась? Мож, за траву цапанулась как да упала? — внимательно смотря на дочь, спросил отец.

— Ага, как же! Откудова такая трава-то на дороге? Он нарочно пиханул ее, Аринка аж отлетела! Я сама видала, как пиханул, — ответила Нюрка. — Да и не подпалила она его, попугала тока. Огонь вокруг горел, а Гришка внутри был. Он даже не обжегся ни разу. Жалко, я так не умею, я бы его и вовсе спалила. Это Аринка добрая, пожалела его, — колупая большим пальцем ноги домотканный половик, высказалась девочка.

— А что другие ребята? Спужались?

— Ага, спужались. Они Аринку гоняют, играть с ей боле не хотят, колдовкой обзываются, — пожаловалась отцу Нюрка.

— Ну а ты что-жа? — с интересом спросил отец.

— А я с ей играть стану. И гулять стану. Не надоть обижать ее, и бояться неча будет, — с вызовом вздернула подбородок девочка.

Захар поглядел на дочь, стоявшую перед ним, задумался.

Запретить дочери играть с малой колдовкой — а то, что колдовка тоже, уже понятно — а будет ли польза? Она ж вырастет. И запомнит. А жить-то рядом… Да и с Левонихой ругаться не хочется — та обиду уж точно не спустит. А ежели разрешить? Тут другая картина получается. И с Левонихой дружба — авось и подсобит чем, за внучкой-то она души не чает. Да и Аринка подрастет — тож с будущей колдовкой ругаться не след. И гулять Аринка поздно выходит — тоже польза — с утра-то девка дома, с делами поможет, да и на закате — тоже уже дома, а значит, и огород полить, и со скотиной тоже подмогнет. В общем, со всех сторон хорошо. Потому, поглядев на упрямо глядящую исподлобья девочку, Захар довольно огладил бороду, кивнул.

— Ну, водись с Аринкой, коль так. Неплохо то. Сдачи давать надо. А коль забижать кто станет, так не молчи, сказывай. Тока не спалите никого.

Так и стали они обои дружить. Аринка-то все реже гулять выходила, потому и Нюрка дома больше сидела, делами занималась, что мать прикажет. Но, ежели Арина заходила, Нюрка бросала все и мчалась прочь из дома вслед за подружкой. Бедокурили, конечно, тоже.

Нюрке уж больно нравилось, как Аринка с огнем управляется. Та ей еще разное показала, с огнем-то играясь. И вот подбила ее как-то Нюрка мячиками огненными кидаться. А чтоб не подпалить чего, кидать их в бочку с водой. Чтобы сразу гасли. Ну и побились они, что Аринка промахнется в соседскую бочку. Аринка тока посмотрела на нее и серьезно сказала:

— Я же их туда направляю. Я не промахнусь.

— Промахнешься! Бочка-то сильно далече! Али не долетит, али что. Кидай!

Аринка формировала огненные мячики в ладошках, будто снежки лепила, и кидала их в бочку. Раз попала, другой, а на третий Нюрка ей под руку подлезла, девочка на секунду отвела взгляд от бочки, и мячик полетел чуть в сторону и вверх, да упал на соседский сенник. А тот возьми, да вспыхни. Аринка растерялась, а Нюрка ей:

— Бочка! Бочка с водой! Туши скорее, нето сесть не сможем обои!

Аринка ладошки-то выставила, бочка и взлетела над сенником. И в тот же миг из дома выскочила заголосившая соседка.

— Переворачивай! Переворачивай ее скорее! — зашептала Нюрка.

Аринка бочку-то и перевернула. Вся вода из бочки вылилась на сено. Огонь погас.

— Бросай бочку там! Скорее! — дернула ее Нюрка. — Кидай, да тикаем!

Аринка бочку-то и отпустила. Упала та наверх сенника, да там и осталась.

Попало тогда обоим сильно, но больше Нюрке, конечно — трогать Аринку Захар не посмел, даже головой в ее сторону не покачал. А Нюрку выпорол, как сидорову козу. Ну да Аринка быстро дело поправила.

В другой раз Аринка пришла, а Нюрку отец не пускает — картошку копают.

— Нет, Арина, не серчай, но покуда картопля не выкопана, никого не пущу, — прогудел Захар, утирая пот.

— Дядька Захар, а когда картошку из земли достанут, пустишь? — наклонив головку, серьезно поинтересовалась Аринка.

— Тады пущу, ежели силы бегать останутся, — усмехнулся тот в бороду.

— Гляди, дядька Захар, ты свое слово сказал, — произнесла Аринка, и, присев, прижала ладошки к земле.

Сперва ничего не происходило, и Игнатовы вернулись к работе, уже не обращая на девочку внимания. Спустя немного времени Аришка привстала, постепенно все выше поднимая над землей руки ладошками вниз. Губа у нее была прикушена, а на лбу выступили маленькие капельки пота.

Вдруг из ямки, выкопанной Захаром, вверх взлетела картошина. За ней другая. И еще, и еще. Земля зашевелилась, и, пробиваясь сквозь нее, в воздух одна за другой взмывали картофелины и замирали на уровне пояса. Захар в ужасе обернулся. Аринка стояла на краю поля, вытянув перед собой руки ладошками вперед, в глазах метался огонь, со лба стекали капли пота, а из прокушенной губы сочилась кровь.

Будто почуяв, что на нее смотрят, Аринка подняла глаза на Захара и спросила спокойным, ровным голосом, чуть насмешливо:

— Ну что, дядька Захар, можа, и пожарить сразу, ась?

— Ну что ты, Аринушка, мы сами… — растерянно глядя то на девочку, то на висящую вокруг него в воздухе картошку, пробормотал Захар.

— Тады говори, куда складывать, — усмехнулась Аринка.

— А вот сюды и клади… — едва шевеля губами, произнес Захар. Сдвинуться с места он боялся.

Картофелины поплыли мимо него к его ногам, и там опускались, складываясь в кучку. Захар, открыв рот, наблюдал за мягкими движениями Аринки. Когда последняя картошина заняла свое место, Аринка, склонив голову набок, тем же ровным голосом поинтересовалась:

— Дядька Захар, слово свое помнишь ли?

— Помню, Аринушка, помню…

— Ни одной картопли в земле не осталось. Проверять станешь?

— Ну что ты, Аринушка, что ты… — будто в трансе, проговорил Захар.

— Так что, пустишь Нюрку гулять? — с интересом в ставших обычными, карими, глазах наблюдая за ним, поинтересовалась Аринка.

— Пущу, как жеть не пустить-то… Ступай, дочка, побегай… — все так же растерянно пробормотал глава семейства.

Нюрка, дрожа от едва сдерживаемого смеха и крепко закрывая ладошкой рот, чтобы не проронить ни звука, молнией метнулась мимо стоявшего в ступоре отца и, на бегу схватив Аринку за руку, потащила ее за собой. Выбравшись за пределы своего участка, Нюрка повалилась в траву и зашлась в хохоте.

Два года так-то прошли. Нюрке уж семь лет сполнилось, Аринке, значит, шесть. Аринка к тому времени уж почти и гулять не ходила, дома все сидела. Да серьезная стала до жути.

Так глянешь на нее — девчонка и девчонка, черненькая, смугленькая, две косицы, ножки — палочки, ручки — веточки. Только то, что хороша — глаз не отвесть. А росточком махонькая, да складненькая вся.

А чуть внимательнее посмотришь — и страшно становится. Взгляд-то у ей не детский. Смотрит внимательно, цепко. Уставит свои глазищи черные — и не моргнет. Прямо в душу заглядывает. А в глазах будто искорки алые бегают, а порой и вовсе пламя пылает. Да и не улыбалась никогда. Так, уголки губ чуть поднимет насмешливо, ежели не по ней что, головку вбок склонит, и стоит молча, смотрит. Ждет, значит. Взрослые мужики под ее взглядом потом обливаться начинали. А ведь дитя еще совсем. Всю деревню лихорадило — а что станется, когда девка в силу-то войдет, ежели уже сейчас всех в кулаке держит — никто ей, окромя бабки, и слово поперек сказать не может.

А лето то жаркое было. Ребятня вся на речке да в пруду сидела, только головы из воды торчали. Нюрка тоже то и дело на речку купаться бегала — одна или с сестрами.

Аринка только завистливо вздыхала, видя ее мокрые волосы и бодрый вид. Сама-то девочка на речку не ходила — бабка еще о том годе запретила напрочь к реке приближаться. А тайком не выйдет — привязка у нее на Аринку была, всегда Левониха знала, где девочка.

А на речку хотелось… Сильно. И стала Аринка просить бабку, чтоб та ее научила привязку ставить. Вроде и тренироваться есть на ком — Нюрка-то на все согласная. Бабка поворчала, но учить начала — а чего и не поучить, ежели девка и сама просит, и как губка, все впитывает. Научила.

И Аринка получила долгожданную свободу. Подумав, где они чаще всего с Нюркой бывали — а чаще всего они сидели у Нюрки во дворе под дубом — Аринка попробовала перекинуть бабкину привязку на дуб. Получилось. Сбегали на речку, быстро искупались и прибежали к дубу сохнуть — Левониха не заметила.

А ежели человек чего не знает — то ему и не навредит — решила Аринка, и перекинула связь с бабкой на дуб насовсем.

Получив свободу, Аринка будто ожила. На губах стала появляться редкая улыбка. Крайне редкая, но все же. Иногда они с Нюркой начинали дурачиться, а с умениями и возможностями Аринки их дурачества принимали глобальные масштабы. Ближайшие соседи чуть не плакали, видя взлетающую из грядок морковку и чисто вымытых в пруду поросят, низко летящих над дорогой и визжащих от ужаса.

Не выдержав, соседи отправились к Левонихе, просить, чтоб уняла девку. Левониха только усмехнулась на их жалобы:

— Дитя она еще, а сила бурлит. За то Гришку благодарите — разбудил силушку огневки раньше времени. Коли б не свершил над ней обряд, сам того не знаючи — спала бы сила, покуда девка кровь не уронит. А коль разбудил — терпите. Огневки редко рождаются, тока перед бедой сильной, страшной, что народу смертью грозит. Силы у них много, у меня и сотой части не станет. Потому берегут их пуще глаза, да силушку лелеют, ибо от них жизнь зависеть станет. Не стану я унимать ее — пускай поросята лучше летают да стога в полях горят, нежели вырвется скопленная сила на свободу. Вот тогда беда будет. Не единожды целые деревни выгорали, когда у огневки хлебец не подходил али вышивка не получалась. Урожая вы снимете достаточно, убытка вам не станет, о том я позаботилась. Чем старше девка становиться будет, тем лучше силой своей владеть станет, в узде держать научится. Потому терпите, — высказалась так-то, и обратно за воротами скрылась. Соседи повздыхали, да домой пошли.

В один из дней, искупав и поменяв местами привязанных у соседей собак — жалко девчонкам стало, что бедные собачки в такую жару искупаться не могут, а поменяли их местами просто шутки ради — девочки умчались на речку.

На реке, на мелководье, где они обычно купались, было шумно, и дети нашли себе другое место, значительно ниже по течению. Здесь было глубоко, и река, делая крутой изгиб, сильно сужалась в этом месте, образуя быстрину. Первой в быстрину полезла Нюрка, а Аринка осталась ее страховать. Вода там была холодной — видимо, еще и ключи били сильно, и девочка быстро выскочила на берег, стуча зубами от холода.

Аринка, посмеявшись над Нюрой, осторожно входившей в воду с пологого места чуть выше быстрины, сама решила окунуться сразу, попросту прыгнув со ствола дерева, склонившегося над рекой. Она ловко прошлась по стволу и солдатиком сиганула в центр быстрины, где вода местами закручивалась водоворотами и пенилась гребешками волн.

Подождав немного появления над водой черноволосой головки и так и не увидев ее, Нюрка растерянно позвала:

— Арин! Аринка! Хватит уже шутить! Я же тебя не вижу! — Нюрка крутилась по сторонам, надеясь заметить подружку прежде, чем та скинет ее в воду ради шутки.

— Аринка! Выходи уже! Все равно ведь отыщу! — и Нюрка, подхватив их сарафаны, пошла по берегу вниз по течению, уверенная в том, что Аринка просто отплыла под водой, чтобы ее напугать, а сильное течение отнесло ее дальше, чем надо, и затаившаяся девочка ждет ее чуть ниже.

Пройдя вдоль реки приличное расстояние и не встретив подругу, Нюрка вернулась на то место, где они купались, взобралась по стволу дерева на карачках, и, распластавшись на нем, посмотрела вниз. Но сквозь рябь и волны быстро текущей воды рассмотреть что-либо оказалось невозможно.

Сообразив, что Аринка, судя по всему, нырнув в самую быстрину, не смогла выплыть и утонула, перепуганная девочка бросилась домой. Спрятавшись за баней и просидев в своем укрытии до вечера, Нюрка, сказавшись больной, нырнула в постель.

На закате к ним пришла Левониха в поисках внучки. Растерянный Захар только руками развел:

— Не видал я ее сегодня тута, Левония. Обычно-то вон, под дубом сидят обе, а нынче где-то бегали. Видать, перегрелись на солнце. Нюрка вон спит уже — плохо ей сделалось. Мож, и Аринка где заснула?

— Не откликается она на зов мой, Захар. Как бы ни спала она, а зов услышит. Как бы беда не случилася… Дозволь по нити пройти?

— Ищи, Левония! Сейчас и Нюрку подыму, коль так.

Покуда Захар за Нюркой ходил, Левониха к дубу подошла, на который Аринка свою привязку навечно перекинула. Поняв это, Левония схватилась за голову:

— Ой, девка, что ж ты наделала-то! Сняв привязку, ты ж и защиты лишилась, глупая! Вот ведь научила на свою голову, карга старая! — заливаясь слезами, запричитала Левониха.

— Привел Нюрку, Левония, — произнес Захар, выталкивая дочь вперед.

— Где Арина моя, Нюрка? Как на духу сказывай! — не поворачиваясь, проскрипела Левониха.

Испуганная девочка сжалась в комок, крупно дрожа всем телом.

— Я не знаю, бабка Левония…

— А ведь ты мне врешь, девка! — резко сказала Левониха, быстро развернувшись к девочке и впиваясь в нее взглядом.

Трясясь все сильнее, Нюрка заплакала.

— Где Аринка? А ну, Нюрка, не молчи! — встряхнул дочь Захар.

— Я не знаю! — зашлась в плаче Нюрка.

Левониха посмотрела на нее долгим-долгим взглядом, развернулась и пошла со двора.

Аринку нашли через два дня. Левониха всю деревню подняла, сразу на реку указав. Все излазили, всю речку. И только спустя два дня безрезультатных поисков принялись баграми растаскивать затор из веток в быстрине. Она и всплыла.

Сильно осерчала Левониха на Игнатовых.

Ночь над телом Аринки просидела, а утром хоронить ее понесла. Игнатовы-то всей семьей вышли ей навстречу — сочувствие высказать, с Аринкой проститься. Увидела их Левония, и лишь глазами повела, а все Игнатовы разом со страшной силой в плетень свой впечатались, поломав его напрочь и на ветки свалившись.

Схоронила Левония девку. Сама схоронила. Где — то никому не ведомо. В деревню ввечеру вернулась. Отродясь ее такой не видели. Прошла по деревне босая, в черном балахоне, простоволосая. Темные ее волосы с нитями седины свободно трепал ветер, кидая их ей в лицо прядями. Будто не замечая того, Левония шла, глядя перед собой. И никто не посмел ей даже слова сказать — страшно было.

Дошла она до Игнатовых. Встала перед воротами. Протянула руки к луне, и заговорила:

— Тебя, Луна-сестрица, силу дарующая, в свидетели призываю!

Повернулась лицом к ветру, протянула к нему руки, произнесла:

— Тебя, братец Ветер, силу хранящий, в свидетели призываю!

Опустилась на колени, а после и вовсе легла на землю, прижавшись к ней всем телом и будто обнимая руками:

— Тебя, земля-матушка, жизнь дающая, в свидетели призываю!

Встала, поклонилась на три стороны, минуя сторону Игнатовых, проговорила:

— Силы охранные, жизнь берегущие, к вам обращаюсь, и вас призываю! Отныне оставите вы земли проклятые, чтоб никогда сюда не возвращаться! Пускай все беды, несчастия, хворобы и страхи людские отныне пребудут на земле проклятой! Единожды вступлю на землю проклинаемую, да проклята она будет навеки за жизни многих, кому огневка была дарована!

Развернулась лицом к дому Игнатовых и шаг большой сделала, словно черту перешагивая. Все Игнатовы высыпали навстречу ей, и стояли белее снега.

— Теперь вы меня услышьте. За жизнь погубленную, за силу пропавшую, за род оконченный проклинаю вас и род весь ваш на погибель долгую, на муки страшные. Молить о смерти будете, да обходить она вас стороною станет. Весь род ваш вымрет. Тебя же, Нюрка, особо проклинаю. Три раза умирать будешь, три раза в могиле лежать станешь, два раза земля тебя отвергнет, на третий лишь примет. Чтоб помнила ты вечно ту, которую спасти не пожелала, ибо огневка гибнет, лишь когда солнце закатится. Жила Аринка, покуда солнце не скрылось, тока выбраться сама не могла, в ветвях запуталась. Скажи ты, где она, когда тебя выспрашивали — и не было бы беды. А потому знайте все — когда прервется род Игнатовых, все одно никому жизни на этой земле не будет, чтобы все помнили, все знали, что жизнь младая, невинная бездарно загублена. А наблюдать за тем Аринка вечно станет.

Землю с обоих рук им под ноги бросила, развернулась и ушла.

А как луна зенит переступила, огнем занялся дом Левонихи. Весь разом пламя охватило. Сгорела она вместе с домом. Дотла сгорела, даже хоронить нечего стало.

Леркин день рождения прошел на «ура». Родители с радостью отправили своих детей в аква-парк, кое-кто поехал вместе с детьми, что было весьма кстати — Юле бы пришлось делать несколько рейсов, чтобы вывезти всех гостей. Дети были в восторге — были и те, кто приехал в аква-парк в первый раз. Визжа от счастья, они скатывались с горок, катались на надувных кругах и бесились в бассейнах.

В пиццерии малышня, проголодавшаяся после игр в воде, с удовольствием уплетала пиццу, запивая ее колой. Уже в машине многие терли глаза, а кое-кто умудрился и уснуть.

В итоге проведенным праздником остались довольны все — и дети, и родители. У Юли с души свалился камень — она очень боялась, что тень суеверия жителей Нелюдово падет и на Лерку, и с ней не захотят дружить. Но пока, кажется, деревенские боялись именно участка, а не их с Леркой. Но и этот иррациональный страх Юля собиралась постепенно переломить.

В подарок дочери она купила щенка, о котором та мечтала с момента переезда в деревню. Никто из деревенских жителей продавать им щенят не соглашался — утверждали, что они погибнут у них, а отдавать живое существо на заведомую гибель жалко. Поэтому, пока дети занимались чревоугодием под присмотром родителей, Юля быстро съездила за щенком, с хозяевами которого заранее договорилась о покупке.

Дочь, увидев маленькое пушистое чудо, смотревшее на нее черными глазами-бусинами, выглядывавшими из густой рыже-коричневой мягкой шерстки, завизжала от восторга. Щенок был немедленно изъят у матери и едва не обслюнявлен — так рьяно девочка его целовала.

Песик, задремавший на руках у Леры в машине, начал вертеться, поскуливать и вырываться из рук, едва девочка зашла за калитку. Дома, спущенный с рук на пол, он заметался в поисках выхода. Не привлекло его ни предложенное мясо, ни молоко. На руках Тоби — так назвала свой подарок Лера — продолжал вырываться и скулить, но спустя время притих.

— Мам, а почему Тоби плачет и убегает? — спросила расстроенная Лерка — она ожидала игривого и веселого питомца.

— Ну…Понимаешь, дочь, он еще маленький, и скучает по маме. Но он привыкнет к нам, увидит, что мы его очень любим и не собираемся обижать, и станет с нами играть, — осторожно ответила Юля.

— Ладно. Тогда спать он будет с нами, хорошо? — схватив щенка в охапку, совсем не вопросительным тоном заявила Лера.

Юля была не в восторге от перспективы спать в одной постели с собакой, но и огорчать дочь в ее день рождения ей совсем не хотелось. Поэтому, вздохнув, девушка кивнула, надеясь в ближайшее время убедить девочку, что щенку на полу гораздо лучше.

Ночью Юля спала плохо — щенок то и дело скулил. Она пыталась спустить его на пол, но становилось еще хуже — Тоби на полу начинал выть и проситься на кровать. Лерка тоже крутилась и брыкалась во сне, пару раз начиная стонать. В итоге утром девушка встала совершенно разбитая.

На работу Юля приехала с небольшим опозданием, за что получила выговор от директора. Нина, вышедшая из отпуска, взглянув на Юлю, нахмурилась.

Работы было много, и, как на грех, от Юли требовался рекламный проект для туристической компании на курортный сезон в ярких, радостных тонах. Но сегодня девушка предпочла бы готовить рекламу для какой-нибудь ритуальной компании — в глазах была серость, и яркие краски раздражали. Оттого все получалось серым, скучным и безрадостным.

На обед Нина отправила коллег одних, а Юлю чуть ли не за шкирку вытащила из-за компьютера. Устроившись в ближайшем кафе и сделав заказ, Нина наблюдала, как Юля возит ложкой в тарелке с супом. Наконец, ей это надоело.

— Что с тобой случилось? — подперев подбородок руками, спросила Нина.

— А что со мной случилось? — приподняв бровь и продолжая возить ложкой в тарелке, пробормотала Юля.

— Ничего, кроме того, что напротив меня сидит скелет, обтянутый кожей, с огромными синяками под глазами.

— Нин, ерунда. Просто не высыпаюсь в последнее время.

— На свежем воздухе? И от того настолько похудела? Еще две недели назад ты была похожа на человека, а не на ходячий труп.

— Да ну, Нин… Так уж и труп… — поморщилась Юля, потянувшись за кофе, который Нина, опередив ее, отодвинула подальше.

— Поешь сначала, потом кофе. Ты вообще что-нибудь ешь? — Нина подвинула к Юле тарелку со вторым.

— Конечно, ем. Просто устала и жутко хочу спать. Скорей бы уже весна, что ли… — взяв вилку и ковыряясь уже во втором, тоскливо проговорила девушка.

— Что случилось, Юль? Я тебя просто не узнаю, — нахмурилась женщина. — Мне из тебя каждое слово клещами вытягивать? Опять Наташка достает?

— Наташка? А… Нет… Как квартиру продали, она больше ни разу не звонила. Не обращай внимания, Нин. Я правда устала до чертиков, — откладывая вилку и так и не съев ни кусочка, ответила Юля.

— И от чего ты устала так за две недели?

— Ниин… Ну ты думаешь, все так просто? Печку истопи, снег почисть… Лерка привыкла гулять каждый вечер, свободу почуяла. Болеет постоянно. Теперь еще и спит плохо. Кошмары ей снятся. Стонет во сне, кричит… Еще и щенок этот… Купила, блин, на свою голову… — Юля снова потянулась за кофе.

— Так. Ну, снег и печка тебя еще месяц назад не напрягали. Даже нравилось. Эти отговорки оставь. Поплыли дальше. Прогулки на свежем воздухе вряд ли могут довести до такого состояния. Снова не то. Лерка болеет? Ну так она с осени болеет. Не адаптировалась еще. И до такого ты еще ни разу не доходила. Опять не оно. Кошмары, плохо спит… Почему? Вроде на свежем воздухе дети наоборот крепче спят. Что ее беспокоит? И что за щенка ты купила? — нахмурившись, разбирала Нина все Юлины отговорки.

— Да вчера купила Лерке щенка. Ты же знаешь, она давно просит собаку. Вот и купила какую-то дворняжку… Но Тоби милый, — начала отвечать с конца Юля. — Еще бы он и спал. Может, конечно, это просто первая ночь, и потом он привыкнет. Но сегодня был просто ужас. Он всю ночь скулил.

— Ладно. Поэтому не выспалась. Хорошо. А с Леркой что?

— Не знаю, — покачала головой Юля. — Так — вроде все нормально. Но кошмары… Откуда? С чего? И знаешь… Я ее потеряла несколько дней назад. Ночью. Проснулась, а ее рядом нет. А она ушла в закрытую комнату, и стоит перед зеркалом… Знаешь, как жутко? Спит и ходит… Нин, она же не лунатик. Никогда такого не было… — Юля спрятала лицо в ладонях, потирая глаза. — А еще эта их колдунья с девочкой… Они достали уже все со своими проклятьями. Уезжай и уезжай. Скоро я и сама поверю во весь этот бред. Знаешь, мне даже эта их Аринка в зеркале привиделась, перед которым Лерка стояла. Смотрю, а у самой аж сердце остановилось. Лерка перед зеркалом стоит, а в зеркале девчонка с косичками… Жутко…

— Дааа, мать… Совсем ты с нервной системой дружить перестала. Кошмары у Лерки? Так как им не быть, если ты сама как на иголках вся. Нервная, издерганная. Вон, уже и глюки пошли. А ребенок все это видит. Вот тебе и кошмары. Попей успокоительного. И начинай уже есть. Я так понимаю, ты эти две недели, что меня не было, на одном кофе жила? Желудок не жалко? — Нина внимательно смотрела на девушку. — Я вот только одного понять не могу — что тебя настолько из колеи выбило?

— Не знаю, Нин… Вроде нормально все. Лерка только…

— Так! Все! Лерка — это отражение твоего состояния. Приведешь себя в норму, и ребенок спать начнет нормально. Успокаивайся давай. И это… Не мое дело, конечно, но… может, тебе мужичка какого завести? Для души, а? — усмехнулась Нина.

— Да ну тебя! Нин, ну какие мужики могут быть? А Лерка? Даже и не думай, — отмахнулась Юля. Но по пути на работу успокоительное купила.

Приехав домой, Лерка с ходу кинулась к щенку. Тоби лежал на своей подстилке, свернувшись в клубочек. На появление хозяек он не среагировал. Девочка, схватив щенка, понесла его во двор. Песик, отпущенный на снег, пройдя несколько шагов, снова лег. Юля нахмурилась. Забрав Тоби, она попыталась его покормить. От молока и мяса он снова отказался, вяло лизнув воду, и, постояв над мисками, поплелся под лестницу, в самый темный угол. Юля, подумав, набрала номер ветклиники и поинтересовалась, нормально ли это.

Пришлось брать щенка и ехать в ветеринарку. Пожалев Лерку, она по пути закинула ее к Катерине. Расстроенная девочка не желала расставаться со щенком, но Юля боялась, как бы Тоби не заразил ее чем-нибудь нехорошим, и потому строго велела отправляться к Насте в гости. В клинике, осмотрев щенка, ему поставили энтерит и уложили под капельницу. После нее Тоби стало немного лучше, и он даже лизнул предложенный Юлей в машине жидкий корм.

В эту ночь Юля спала спокойно и крепко. Щенок молчал. Утром от еды и воды Тоби снова отказался. Глядя на него, отказалась есть и Лера. Девушка пыталась уговорить дочь позавтракать, но ребенок сидел мрачный и насупившийся. Понимая, что она снова опоздает на работу, Юля повезла дочь в сад голодной.

Три дня девушка моталась по вечерам в ветклинику в надежде вылечить Тоби, но щенку с каждым днем становилось все хуже. На четвертый день, приехав с работы, Юля увидела, что Тоби мертв. К сожалению, это увидела и Лера. Слез было море. Уложив щенка в коробку из-под обуви, они закопали его под липой чуть в стороне от их участка.

Ночью Юля, спавшая очень тревожным сном — ей снилась какая-то ерунда, и девушка то и дело просыпалась — увидела, что дочь села на кровати.

— Лер, ты чего? — тихонько позвала ее Юля. — Ты в туалет хочешь?

Вместо ответа девочка поползла к краю кровати, и, встав с нее, медленно, покачиваясь, пошла к выходу из комнаты. Юля, покрываясь мурашками, смотрела на едва приоткрытые глаза ребенка, неуверенно идущего по спальне. Поняв, что дочь опять начала ходить во сне, Юля бросилась к ней и осторожно взяла на руки. Девочка, безвольно обмякнув в ее руках, продолжала спать. Уложив Леру, сама Юля засыпать теперь боялась. Она лежала и смотрела на сопящую дочь до утра.

Наступила весна. Перед субботником девушке позвонила староста, теть Люба, и поинтересовалась, придет ли та на субботник и чем бы она хотела заняться. Юля снова попросилась на клумбы. Очень она их полюбила — высаженные ею во время прошлогоднего субботника цветы радовали глаз до осени, и девушке было приятно осознавать, что это она их сажала и поливала в летнюю засуху. Тем более, что на ее участке цветы, высаженные ею, так и не зацвели. Заодно Юля сообщила, что рассаду она тоже привезет.

Лерка на субботник бежала с радостью, прихватив с собой купленную накануне кисть и повязав на голову платок. Еще на подходе к детской площадке, заметив начинавшую собираться возле старосты, раздававшей галдящим детям небольшие ведерочки с разноцветной краской, детвору, Лера вырвала у матери свою руку и помчалась вперед.

— Баб Люб, баб Люб! Я тоже буду красить! У меня кисточка есть! И мне краску дайте! — закричала Лера, подбегая к стайке разновозрастной детворы.

Улыбнувшись и помахав рукой в знак приветствия, Юля направилась к клумбам. Теперь она уже не беспокоилась о Лерке — знала, что за ней приглядят старшие дети. Потому, присев возле первой клумбы, она принялась вынимать из корзинки и раскладывать принесенные с собой росточки различных цветов. Вскоре к ней присоединилась и соседка, баба Шура.

Поболтав о погоде и расспросив Юлю о незнакомых ей росточках — были и такие, хотя большую часть рассады она и узнала, теть Шура, поглядывая на девушку, спросила:

— Чтой-то ты совсем похудела, девк… Кости одни торчат. На этой… диете, чтоль, сидишь?

— Да нет, теть Шур, ну какая диета? И так хоть весь гардероб меняй! — засмеялась Юля. — Просто двигаюсь теперь гораздо больше, чем раньше, вот и похудела.

— И Лерочка схуднула сильно… — вздохнув, покачала головой соседка.

— Так она как электровеник носится! Еще бы ей не похудеть! — засмеялась Юля. — В квартире-то час на детской площадке покачается, да домой, а дома сидит все время. Вот и полнела. А тут? Носится, как оглашенная! Сейчас хоть болеть перестала. А то и с температурой не удержишь.

— Дай Бог, дай Бог… — качая головой, проговорила соседка. — Ты уезжать-то не думаешь, а? — искоса взглянув на девушку, осторожно спросила баб Шура.

— Да куда, баб Шур? Не, никуда я отсюда не поеду! Мне здесь нравится! Вот лето наступит, будем с Леркой на речку бегать купаться, — улыбнулась Юля. — Вы мне лучше расскажите, что дальше-то с Игнатовыми было? После того, как их Левониха прокляла? — нашла способ отвязаться от неудобных вопросов соседки девушка, быстро переведя разговор с себя на излюбленную всей деревней тему.

— Про Игнатовых-то? А чего не рассказать-то… Слушай… Вот, значит, как схоронила Левониха Аринку-то, прокляла она Игнатовых страшным проклятием. Не насмерть прокляла — легко то больно, помер и помер — а на жизнь страшную, мучительную. Чтоб, значит, жили и мучились, да Аринку вспоминали. А Нюрке, за то, что сокрыла, где Аринка, да и утопила ее, по сути, особливо досталося. Прокляла она их, развернулась да ушла со двора.

Игнатовы, как ушла Левониха, еще долго стояли, не в силах шелохнуться. Первым отошел Захар.

— Ох, Нюрка… Что ж ты наделала… Ой, беда… — простонал Захар, хватаясь за голову.

— Я не знала… Она прыгнула и пропала… — заплакала Нюрка. — Аринка сама!

— Да что ж ты не сказала-то ничего? — зверем глянул на девочку Захар. — Ты ж всех погубила, непутевая!

— Погоди, Захар! — остановила его Агафья, привлекая к себе рыдавшую взахлеб дочь. — Спужалась она… Мала еще пока, чтоб понимать. Завтрева с утра пойдем в церковь, с батюшкой поговорим, что он еще скажет. А опосля к Левонихе с тобой сходим, умолять станем, чтоб простила глупую да непутевую… Авось обойдется?

В сарае не своим голосом замычала корова. Захар в сердцах плюнул, да рукой махнул, уходя.

— Обойдется, как же… Обойдется им… Это ж мыслимое ли дело — огневку загубить! Дитя колдовкино — полбеды, а огневка… Скока душ теперя загублено будет, все они на нас лягут… — бормоча, Захар схватил нож, коим скотину резал, и направился к сараю.

Агафья, оттолкнув цеплявшуюся за нее Нюрку, кинулась следом.

— Захар! Захар! Погоди, Захарушка! — бросилась ему наперез жена. — Погоди!

— Уйди! — взревел Захар не своим голосом, отталкивая Агафью с дороги.

Упав от толчка мужа, Агафья быстро встала на четвереньки, потянулась и успела схватить того за ногу, подползя и прижавшись к ней грудью.

— Захарушка!

— Уйди, сказал! Пусти! Вот баба дура! — зарычал Захар, хватая жену за волосы. — Пусти!

— Не пущу! — рыдающая Агафья еще крепче вцепилась в ногу мужа, и подняв к нему залитое слезами лицо, прокричала: — Не смей! Слышишь, Захар? Не смей!

— Вот дура! Пусти, говорю! Лучше я ее зарежу, все мясо будет, чем завтра сдохнет, и выбросим! Пусти! — Захар с силой дернул ногой, пытаясь высвободиться от жены.

— Захар, хоть и сдохнет, а резать не дам! Покуда солнце не взойдет, даж думать не смей! Кровь пролить собрался! — повиснув на ноге мужа, голосила Агафья. — Кровью проклятие омоешь, усилишь да укрепишь его! Не смей!

Захар остановился. А ведь жена-то права. Зарежь он корову сейчас — и кровь падет на землю, под луною, в самый полночный, самый страшный час! А ведь Левониха и луну, и ветер, и землю призывала в свидетели. И окропи он сейчас землю кровью — жертву духам принесет, своими руками проклятие укрепляя. Не иначе как колдовки ему разум застили, пытаясь его же руками себя и детей погубить! Ну нет уж!

Захар в сердцах отшвырнул в сторону нож, коим коров да поросят резал, отпустил волосы рыдающей у его ног жены, и, повернувшись к сбившимся в кучку детям, глядящим на него круглыми испуганными глазами, рявкнул:

— Что застыли истуканами? Ночь на дворе! Спать всем, и чтоб я шороху до утра не слыхал!

Дети, косясь на страшного в гневе отца с всклокоченной бородой и налитыми кровью глазами, мышами шмыгнули в дом. Старшая, Маринка, уложила младенчика в люльку, сама забившись в угол за нею, стремясь стать как можно более незаметной, и принялась трясти ее, укачивая брата.

Захар тяжело прошагал мимо качающейся люльки с младенцем в свой угол и, стянув портки и рубаху, лег в постель. Но долго ворочался, беспокоя не спавшую жену, не в силах заснуть. Горькие мысли одолевали его. Но наконец сон сморил и его.

И снилось Захару, что идет он по деревне, объятой огнем, превратившейся в пепелище, и не узнает ее. Горит все вокруг, сама земля пылает под ногами, и злой дым ест глаза и першит в горле. А навстречу ему, объятая пламенем, сквозь огонь, по раскаленной горящей земле, шагает Аринка. Губы девочки крепко сжаты, в глазах отсвет пожара, а с рук, крепко зажатых в кулачки, огонь, словно вода, стекает на землю. А сама напряженная, будто кошка перед прыжком… Глядит исподлобья зло, жутко…

— Что, дядька Захар, страшно? — найдя его горящим взглядом, спрашивает хриплым, севшим, будто от невыносимой боли голосом Аринка, а из-за спины ее выступают страшные черные тени, на людей отдаленно похожие. А сама девочка стоит, глядит на него и, по обычаю своему, склонив головку на бок, ответа ждет.

— Страшно, Аринушка… Прости ты нас, непутевых… — шепчет Захар потрескавшимися от жара, кровящими и тут же запекающимися губами.

— Не у меня прощения проси, дядька Захар, у них… — поводит она пылающей огнем рукой, и Захар сквозь пламя видит силуэты людей, которых черные тени страшными палками сгоняют к оврагу. — Гляди, сколько их… А я могла бы спрятать, укрыть, защитить… Для того и рождена была. Беды бы не было! Гляди, дядька Захар! Гляди и помни!

И Захар глядел… Глядел и понимал, что там сотни, тысячи людей… Глядел на младенцев на руках матерей, глядел на стариков, жавшихся друг к другу… Глядел, как из палок, что держали жуткие тени, рванулось пламя, и, словно голодный зверь, накинулось на людей, накрывая их, поглощая… Он чувствовал сквозь дым запах горящего мяса и слышал, как лопается кожа в огне… Захар глядел слезящимися от дыма глазами и не смел поднять руки’, чтоб утереть сбегающие к бороде слезы. Глядел, задыхаясь от проникающего в легкие дыма от горящей земли. Глядел, пока не стало больно в груди, и, вдохнув не воздух — пламя, Захар закричал…

И проснулся. Обливаясь холодным потом, тяжело, с шумом втягивая в себя дымный воздух, Захар пытался отдышаться, отойти от кошмара. Крестясь дрожащей рукой, мужчина закрывал глаза, чтобы не видеть алых отблесков огня, наполнявших комнату… С трудом отделяя сон от реальности, он метался взглядом по родным стенам, хватая ртом воздух, наполненный дымом.

И лишь спустя время до Захара стало доходить, что в комнате действительно дымно, и всполохи огня на стенах реальны. Подскочив, нащупал дрожащей рукой порты, с третьего раза попав ногой в штанину, натянул и, на ходу схватив рубаху, пытаясь найти рукава, кинулся к раскрытому окну.

Вся рощица, в которой стоял дом Левонихи, была объята пламенем. Колдовкин дом пылал, рассыпая искры на полнеба. На фоне зарева замелькали тени людей, сбегавшихся к месту пожара.

— Пожар… — еле слышно прохрипел Захар пересохшим горлом, сглотнул и хрипло, превозмогая боль, рвущую связки, закричал: — Пожар!

За спиной затопали босые ноги, и Агафья, а следом и дети, рванулись к окну. Взглянув на зарево, все кинулись одеваться. Хватая одежу и натягивая на ходу рубахи и сарафаны, Игнатовы кинулись из дома. Агафья едва успела окликнуть Маринку:

— Маринка! За Глебушкой пригляди! Из дома не вылазь, дите береги! — и бегом бросилась за мужем.

К горящей рощице сбежалась вся деревня. Люди крестились, шепча молитвы и глядя на догорающий уже дом Левонихи, вспыхнувший свечкой и сгоревший в одночасье. К тому времени, как солнце выбралось из-за верхушек деревьев, все было кончено. От дома остались лишь дымящиеся головешки, да несколько обугленных, острых балок, нависающих над пожарищем. Левониха сгорела вместе с домом, даж хоронить стало нечего — ничего не осталось.

Люди, беспрестанно крестясь, перешептываясь и оглядываясь, расходились по домам. А над деревней, затянутой дымом, плыл колокольный звон, созывавший людей на воскресную заутреню.

Игнатовы, переодевшись в чистые, парадные одежды, всей семьей отправились в церковь. Отстояв заутреню, Захар приказал детям, особливо Нюрке, идти к иконе Божьей матери и на коленях молить ее о прощении и защите, даже Глебушку не пожалел, а сам с Агафьей отправился дожидаться батюшку.

Дождавшись отца Михаила, Захар с Агафьей рухнули ему в ноги, и, заливаясь слезами, рассказали о случившемся. Священник внимательно выслушал их, задумчиво оглаживая бороду.

— Известно ли тебе, сын мой, что проклятие — есть тяжкий грех против Бога? Святой апостол Павел заповедовал христианам: «Благословляйте, а не проклинайте!», ибо проклятие есть молитва дьяволу, — прогудел отец Михаил. — Где колдовка та, Левония? Пошто не пришла покаяться и испросить у Господа прощения?

— Сгорела она нынче утресь, батюшка, как есть сгорела. Ничего, окромя пепла, носимого ветром, и не осталося, — проговорил, снова бухаясь лбом об пол, Захар. — Подскажи, научи неразумных, что нам делать-то?

— Встань, сын мой. И ты тоже, — взглянув на Агафью, проговорил священник. — Самая большая заповедь — это заповедь любви, а проклятие — самый большой грех против этой заповеди. Христос пришел на землю, чтобы снять со всего человечества древнее проклятие. Значит, тот, кто проклинает, противится самому Христу.

— Так не мы же, а нас прокляли! — сквозь слезы простонала Агафья.

— Без вины? Огульно? — прищурился отец Михаил.

— Была вина, батюшка… Мы то не отрицаем, — снова бухаясь на колени, проговорил Захар. — Дочка наша, Нюрка, смолчала, когда беда случилася… Но она дитя еще, спугалася сильно. Но что нам делать теперя? Была бы жива Ливония, пал бы ей в ноги, молил ее о прощении, а нынче… Кого молить мне?

— Господа нашего, сын мой, — глядя на него серьезным взглядом, проговорил священник. — Вот потому, что дочь ваша дитя покамест, ее грех на вас лег, вам и ответ за нее держать. Но отвечу на вопрос твой. Нам всем следует каждый миг помнить, что всё происходящее с нами — радостное ли, скорбное — происходит не по воле других людей, но по Промыслу Божию. Потому, какая бы скорбь ни постигла человека, постигает она его лишь попущением Божиим. В ответ на проклятие Вам следует горячо молиться за насылающих его, осознавать свои ошибки, за которые оно последовало. Коль пожелаешь ты, прочту я особую молитву на снятие проклятия. Но и назначу епитимью за вину вашу. Ходите чаще в храм, старайтесь причащаться. Легче нанести рану, чем ее залечить, но покаяние и милость Божия врачуют всякую рану, либо дают человеку силы перенести испытание.

С возродившейся в сердце надеждой Захар заказал молебны за упокой души для Аринки и Левонихи, да за здравие всей своей семье. В тот же день отец Михаил пришел к ним и прочел молитву на снятие проклятия, и освятил дом и двор. Купил Захар и новые образа, поразвесил, где только мог, всюду кресты православные понавешал. Епитимью, наложенную батюшкой, исполнял истово, следя за тем, чтоб и все в семье свою епитимью исполняли.

Но все без толку было. Все вкривь пошло.

Спустя неделю после пожара у Игнатовых захворала корова. Захар рвал волосы на голове, но в епитимье, наложенной на него, было также и кровь не проливать, ни человечью, ни звериную, потому и зарезать не мог корову. Агафья рыдала горючими слезами, но сделать ничего не могла — больную корову доила да молоко в землю выливала. А спустя три дня пала корова. Пришлось Захару ее закапывать.

Следом за ней и вторая корова в землю ушла, а за ней и поросята один за другим сгинули.

Слегла Агафья. Встать на ноги не могла — тут же падала. Голова болела у ней до крика. Звуков никаких вовсе не переносила. Дети по дому, ровно духи, на цыпочках ходили, чтоб мать не потревожить. Да все поля обегали, цветки василька для нее собираючи да мяту разыскивая. Почитай, месяц Агафья бревнышком провалялась, но как пришла пора поля убирать, вставать стала потихоньку. Отваром все отпивалася. Покуда болела, у ней молоко пропало напрочь. Пришлось Маринке с соседкой договариваться, чтоб та молока хоть понемногу для Глебушки давала, не то ведь помрет младенчик…

Покуда вся семья на полях была, урожай собирала, с Глебом да на хозяйстве Маринка дома оставалась. Вот в один день затопила Маринка печь, уложила малого спать в люльку, сама за дровами в дровяник побежала, чтоб дров для печки натаскать, значит. Стала дрова-то брать, да видать, одно как неловко взяла, поленница-то возьми да и обвались. Ее и засыпало дровами. А одно полено, падая с самого верху, по голове ей сильно стукнуло. Да и остальные полешки потом еще добавили. Сомлела Маринка — много ли надо десятилетней девчонке? Там, под дровами, так и осталась лежать.

Вернулась семья с поля — Захару аж подурнело. Дом снутри весь дымом затянут, аж в окнах бело, и со всех щелей дым валит. Кинулся Захар к дому, Маринку кликая во все горло:

— Маринка! Маринка, бесова дочь! — а Маринка молчит, не отзывается…

Влетел Захар в дом, а там все белым-бело от дыма, не продохнуть. Маринка печь-то дровами на угли забила, а заслонку, чтоб дым-то в трубу шел, открыть позабыла, вот весь дым в горницу-то и натянуло с печи. Стелется дым по горнице, лишь возле самого пола его поменьше. Глаза слезятся, кашель грудь рвет, дышать нельзя вовсе. Закрывая рот и нос рукавом рубахи и щуря глаза, в которые будто соли горсть сыпанули, Захар бросился к окнам. Раскрыл одно да в него высунулся чуть не по пояс — отдышаться сквозь рвущий грудь кашель пытался. Глотнув чуть воздуху, остальные окна раскрывать принялся. Последнее то уж из последних сил едва открыл, да там, возле него, и свалился без чувств на пол, дыма наглотавшись.

Не дождавшись мужа, вслед за Захаром и Агафья в дом кинулась. Дыма-то уж поменьше стало, потому она, хоть и кашляла да задыхалась, но всеж дышать уже могла. Захара она сразу увидала, лежащего посередь комнаты. Испуганная, не знающая, как помочь, и понимая, что ей его не вытащить, Агафья огляделась, и, увидав ведро с водой, стоявшее возле печки, схватила его и всё и выплеснула на мужа.

Захар застонал, зашевелился. Агафья, причитая, кинулась к мужу, который, кряхтя, пытался на карачки подняться, но взгляд ее за люльку зацепился. Женщина, резко развернувшись, схватила люльку, дернула к себе, и, заглянув в нее, заголосила.

В люльке лежал Глебушка. На губах пена застыла, личико синее, из носа кровь лилась, да уж перестала. Рухнула Агафья на колени перед люлькою, запричитала. Захар, с трудом вставши на ноги, шатаясь, подошел и, охнув, схватил сына и, сшибая углы и косяки, ровно пьяный, вывалился на улицу.

Там, на свежем воздухе, распеленав дитя и обливаясь слезами, Захар принялся его тормошить, трясти, пытаясь заставить дышать. Вдруг, словно во сне, вспомнил он, как повитуха, Маринку принимая, оживляла ее, когда та, родившись, дышать не хотела.

Боясь забыть хоть единое движение, Захар, уложив ребенка на землю, рубахой вытер ему рот, просовывая в него палец и, глубоко вздохнув, с силой выдохнул в приоткрытый рот младенца. После, схватив его за ножки, постучал по спине. После чего повторил процедуру. Он снова и снова вдыхал в сына воздух, как заведенный, и, уже не сдерживаясь, довольно сильно бил его по спинке.

Видя подобное обращение с дитем, Агафья, стоявшая над мужем, умываясь слезами, несколько раз пыталась отобрать у него сына, но Захар, стоя на коленях, всякий раз отталкивал ее слабой рукой и продолжал свое занятие. Агафье оставалось лишь смотреть да всхлипывать, затыкая рот кулаком с зажатым в нем стянутым с головы платком. Когда Захар уже был готов сдаться, младенец неожиданно пискнул. Бережно опустив его на траву, Захар уткнулся в нее лицом возле сына и, не стесняясь, в голос зарыдал.

Агафья, радуясь ожившему сыну, схватила плачущее дитя и, завернув его в свою юбку, убежала. Вокруг отца, лежащего на осенней, пожухшей траве, кружком столпились пятеро детей, тихо всхлипывающих и размазывающих по лицу сопли.

Вдруг его тронул за плечо старший сын, Егор.

— Бать… Слышь, бать… Маринки-то в доме нигде нету…

Рыдания стихли. Захар продолжал лежать лицом в траве, и только плечи вздрагивали. Пошевелившись, отец грузно сел. Обведя всех детей налитыми кровью, мокрыми глазами, Захар заорал не своим голосом:

— Маринка! Убью, дрянь! — обведя детей, стоящих вокруг него, бешеным взглядом, Захар тихим, но от того еще более страшным голосом, приказал: — Отыщите ее. Лучше отыщите, не то сам найду…

Дети в ужасе бросились врассыпную. Младшие тихонько подвывали от страха, старшие из-за угла с тревогой смотрели на незнакомого, страшного отца, перепачканного в саже, слезах и земле. Но, испугавшись отцовского гнева, быстро ринулись на поиски Маринки.

Уж стемнело, а девку все никак отыскать не могли. На речке ее не было, на пруду тоже. Никто ее не встречал, нигде ее не видели. Пропала девка, как сквозь землю провалилась.

Наконец, уже падавшие от усталости дети, косясь на отца, запросили есть. Агафья хотела растопить печь, а дров-то возле печи и нет. Послала обоих старших в дровяник за дровами. Почти сразу Егор, белый, как мел, влетел в дом и, отыскав отца круглыми от ужаса глазами, почти прошептал:

— Бать… Там это… Маринку полешками насмерть убило… — и осел у порога, хватая ртом воздух.

Отец, медленно повернув голову, уставился на него безумным взглядом. Агафья, глядя на сына мокрыми глазами, медленно, словно во сне, закрыла рот, из которого рвался безумный крик, кулаком с зажатым в нем фартуком. Обведя взрослых круглыми глазищами, заплакала младшая, Ульяшка. Ее плач словно спустил тетиву.

Уронив табуретку, из-за стола вскочил Захар и, перескочив через лежащего у порога сына, бросился в дровяник. Агафья, схватив ковш с водой, плеснула ее на сына, и, убедившись, что парень зашевелился, обойдя его, кинулась вслед за мужем.

Захар, словно заведенный, выбрасывал на двор поленья, раскапывая из-под них дочь. Заглянув сбоку в постройку, Агафья увидела лишь светлые волосы девочки, перепачканные в крови. Голова у женщины закружилась, в глазах стемнело, и она грузно осела на землю.

Отец, откапывая девочку, даже головы в ее сторону не повернул. Разобрав сверху поленья, Захар вытащил Маринку и прижался ухом к ее груди. Сердце билось. Без сил опустившись с ней на руках на порог дровяника и прижимая дочь к себе, качаясь всем телом, мужчина, подняв голову к небу, закричал раненым зверем, выплескивая все, что скопилось за этот бесконечный вечер на сердце. Он кричал и кричал, глядя на луну, словно волк, в бессилии раскачиваясь взад-вперед. Точно сломанная кукла, в его руках вместе с ним раскачивалась окровавленная Маринка.

Сбежавшиеся на его жуткий крик соседи отобрали у него девочку, занесли в пахнущий дымом дом и уложили на кровать. Глубокую рану на голове сердобольные женщины промыли и обвязали полосами ткани. Маринка в себя не приходила.

Уложив враз постаревшего Захара в постель и растопив печь, соседки попытались отогнать от лежавшей пластом дочери Агафью. Не получилось. Приготовив еду и накормив детей, приказав старшим приглядывать за мелкими, соседи разошлись по домам.

Утром Захар встать не смог — ноги не держали. Поставив ему ведро для нужды, Егор с Петром, взяв с собой Нюрку — Настю оставили помогать матери, строго наказав слушаться и со двора на шаг не отлучаться — втроем отправились в поля, урожай собирать.

Так и повелось — сыновья с Нюркой по утрам в поля уходили, а мать с Настасьей по дому хозяйствовали. Захар едва ноги передвигал, сил до стола дойти не хватало — задыхаться, хрипеть начинал. Маринка только спустя пять дён глаза приоткрыла, а подняться лишь к зиме смогла.

Как ни старались братья с Нюркой, половина урожая на полях осталась — хоть и привыкшие к труду, они были еще детьми, и собрать весь урожай им было не под силу. Семье грозила голодная зима — и выросло мало, да и то, что выросло, собрать не смогли, и коров не было боле, и поросят, да и курей осталось штук пять. Одна радость — лошадь пока жива была, хоть пахать станет на чем.

Года четыре так то прошло. Захар до конца так и не оправился. Сдал сильно, постарел, на боли стал жаловаться. Агафья тоже периодически на несколько дней сваливалась с головными болями, да такими, что криком кричала. Маринка потихоньку оправлялась, только падать стала часто — голова у ней кружилась все время.

Полями да огородом дети занимались. Урожая совсем никакого не было, не вырастало почти ничего — то градом побьет посадки, то солнцем в жару выжжет, то туманом накроет. Жили впроголодь. А тут еще и лошадь пала — на третий год как легла в пашне, так и не поднялась боле. А новую купить было не на что. Вот, что лопатами да тяпками дети поднимут, то и было.

Захар корзинки плел, да игрушки детские из дерева резал, да на рынке продавал за копейки, но того и на хлеб-то едва хватало. Скотина у них никакая не приживалась, даже кошки не было — мыши да крысы пешком по дому ходили. Так и жили, горе бедой перебиваючи.

А основной-то бедой Глеб стал. Как дыма-то надышался, Захар его откачал, да кто ж знал, что он после того дурачком останется. Да плохим дурачком. Говорить-то он и не говорил почти, так, лепетал, ровно дитя двухлетнее. Но кровь любил, боль причинять любил, издеваться. Особливо огонь да ножи уважал. Но, ежели до ножа али серпа, а то и косы добраться не мог, все в дело пускал, даже палки с камнями.

Покуда малой был, поймает кошку какую, али собаку, а то и лягушки с рыбами годились — но тех не любил, молчат они, не интересно ему было — и давай издеваться. Что он только с ними не творил, до смерти замучивал. Привяжет, да издевается — режет, колет, огнем жгет. Да так, чтоб не померли, а мучились подольше, да крови чтобы побольше было.

Как Захар бил его … Бил смертным боем, и так объяснял — не помогало. Захар его плетью охаживает, а он смеется. А чуть постарше стал, так серп оценил. Спрячется в кустах, что поближе к дороге, затаится и сидит. А как кто проходить станет, серпом-то по ногам и черканет. Уж как его лупили всей деревней! Чуть живым оставался. Но отлежится неделю-другую, да заново. Как только отец не прятал ножи с серпами — все одно Глеб найдет да на охоту выходит. Не дома, так в сарай к кому залезет — а того добра в каждом дому хватало. Дошло до того, что Захар его привязывать, ровно собаку, начал — лишь бы со двора не удрал да беды не наделал.

Вот как-то — шесть али семь годов ему уж было — сызнова привязал Захар его возле дома, да сам на рынок отправился. Особливо проверил, чтоб не мог Глеб ничего достать — ни камней, ни палок каких, про ножи и речи не было — вся семья давно уж их прятать привыкла. Так он притворился, что цепь у него короткая, долго сидел, ждал, покуда привыкнут все, докуда он достать может, да ходить начнут к нему поближе. Опосля обеда дождался — Маринка мимо проходить стала, да забылась, подальше обходить не пошла. А как проходила мимо брата, кинулся он, за ногу ее схватил, да зубами в нее впился.

Маринка-то не потерялась — заорала от боли да от души ему кадушкой-то, которую в сарай несла, и врезала. Да так, что Глеб и сомлел. Она зубы-то ему разжала, ногой пнула да дальше пошла. А тот зло на нее затаил.

Недели две он ждал. Пояс, коим отец его подмышками пристегивал, чтобы достать и снять не мог, стеклом спрятанным перерезал, нож, матерью на лавке в корзинке позабытый, украл, веревки раздобыл, да в погребе спрятался, Маринку поджидаючи. Дождался.

Полезла Маринка в погреб, тока спускаться начала, а Глеб ее в спину-то и толкнул. Та и упала. Спустился он за нею, да крышку и дверь за собой притворил. Разжег лучину, чтоб свет ему там был, Маринку связал, дождался, как она очухается, да давай издеваться над ней. Всю ее ножом изрезал. Покуда крики ее услышали, да Егора с Петром позвали на помощь, он уж ее так истыкал, что места живого на девке не осталося.

Братья Глеба в погребе отловили, крепко связали, Маринку достали потихоньку, в дом отнесли. Упырёныша того ногами отпинали, покуда шевелиться не перестал, да так связанного в погребе и бросили.

Захар вернулся, Илья с Петром ему все и рассказали, Маринку показали.

— Бать, чего хошь с ним делай, но боле он вырваться не должен. Маринка выживет ли? — Илья взъерошил волосы. — Убили бы мы с Петькой его насмерть, али придушили — и верно бы то было — да без твоего согласия на то не решились.

— Бать, ты тока слово скажи, мы с Илюшкой вмиг этому упыренышу голову свернем, — поддержал брата Петр. — Да за Маринку я б его за ноги подвесил и смотрел, как подыхать станет! — зло выплюнул парень.

Захар, сидя на лавке, обхватив голову руками и покачиваясь из стороны в сторону, молчал.

— Бать… Ну ты чего молчишь? — взъярился Илья. — Али ждать станем, покуда он всех нас, как куренков паршивых, перережет?

— Нет, сыны… Нельзя его убивать… Убогий он. Не по Божески то, — пробормотал Захар. — Али вам Левонихи с Аринкой мало? Еще кары захотелось? Грех братоубийства на душу взять возжелали?

Мало не было. Братья переглянулись и замолчали.

— Сынки, как же вы? Ведь брат он вам! — утирая слезы, запричитала Агафья.

— А Маринка нам не сестра? — огрызнулся Илья.

— Хватит! — рявкнул отец. — Убивать никто никого не станет! И то мое последнее слово!

— Тады я заберу сестер и уйду отседова! — не менее грозно рявкнул Илья. — Не стану глядеть, как этот упыреныш еще и малых на кусочки порежет!

— Я с Ильей и сестрами пойду, — мрачно заявил Петр. — Вдвоем с Илюхой подымем их как-никак. Все лучше, чем схоронить их тута!

Отец за голову схватился. Что делать? Позволить сынам убить меньшого сына? Самому приговорить его на смерть? Хоть и виноват Глеб со всех сторон, ну так сын же! Кровинушка! Не позволить — вообще всех детей лишишься. Дочери пойдут за братьями, то он знал — привыкли их слушаться, старшие они, да и давно братья уж в доме распоряжаются, уж сколь годов-то… Ток вид делают, что отец главный, совета испрашивают. А коль быстро что решить надоть — сами делают. Да и тут бы не спросили, да не решилися — знают, что грех то большой, да и Аринку помнят дюже хорошо.

— Нет, сынки. Привязывать его боле я не стану. Но и убивать — на то мово согласия не дам. Закроем за печкой, как разумом скорбного, там и жить станет, — решил отец.

— Что, бать, станешь упырёныша за печкою держать, покуда он ночью не выберется да не перережет всех? — спросил Илья.

— А мы так сделаем, что не выберется. Полати настелем надежные, толстые, дверь сколотим тяжелую. Да по одному заходить не станем. Он и не выберется, — медленно проговорил Захар.

— Мы с Петром сами полати стелить станем. И дверь сами сколотим, какую надобно, — мрачно пообещал Илья. — А покуда то делать станем, пущай в погребе валяется связанный. И тока попробуй достать его оттудова — сей же час соберем девок и уйдем.

Захар мрачно кивнул, соглашаясь.

Весна с каждым днем все больше вступала в свои права. Все вокруг зеленело, радовалось жизни. Пели птицы, всюду распускались яркие цветы. Лерка набирала каждый день разные букеты, а Юля каждое утро выбрасывала из вазы завядшие цветы. Ни один из собранных букетов до утра так и не дожил.

Юля начала выпускать гулять дочь одну, ограничив территорию, где она могла бегать. То же сделала и Катя, но с огромной оговоркой: на территорию Игнатовых не заходить. Юля обиделась, но Катя покачала головой:

— Зря обижаешься. Если ты не веришь в проклятие, то я не просто верю, я знаю, что это правда. И рисковать дочерью не согласна. Юль, вот ты прожила здесь год. Скажи, только честно: ничего странного не происходило?

— Да вроде ничего такого, что нельзя объяснить с точки зрения разума. Нет, конечно, за уши можно притянуть все, что угодно, но если вдуматься — то все становится понятно.

— Ой, Юлька… Ты неисправима. Ты себя в зеркало видела? — со вздохом спросила Катя. — И Лерка тоже… Похудела, побледнела…

— Кать, не хотела говорить, но… Слушай, Лерка ночами ходит. Спит и ходит. Зимой только в полнолуние вставала, потом все чаще и чаще… У тебя Настя не бродит ночами? — Юля, наконец, решилась поделиться с Катериной тревогой за дочь. — И спит плохо. Кошмары ей снятся, кричит ночами…

— Ох, Юлька… Я не знаю… Может, тебе бабушку какую найти? — осторожно произнесла подруга, следя за реакцией девушки. — Ты ж неверующая у нас…

— Таак… Старая песня о главном, да? — прищурилась Юля.

— Да я уже давно молчу. Делай, как знаешь, — расстроенно махнула рукой Катя.

Лерка, почуяв свободу, домой заходила только поесть и поспать. Приезжая с садика, она мчалась переодеваться и убегала гулять. Юля даже радовалась — у нее появилось свободное время, которое она на всю катушку использовала для благоустройства участка и приведения дома в порядок.

Дом постепенно доделывался. Наученная прошедшей зимой, Юля всерьез озаботилась его утеплением. Красивые, но, как выяснилось, малофункциональные резные деревянные окна, пропускавшие ледяной ветер, девушка заменяла на пусть не такие интересные, но зато надежные пластиковые, полы утеплялись, стены и крыша тоже не избегли подобной участи. Еще прошлой осенью девушке было до слез жаль прятать под утеплитель такой красивый золотистый сруб, сейчас же, в полной мере вкусив сквозняков и оледеневших в морозы впадинок, Юля тщательно следила за тем, чтобы рабочие не вздумали пропустить хотя бы один стык бревен, прокладывая стену утеплителем. Теперь обшивка стен «вагонкой», под которой прятался не один слой различных утепляющих материалов, казалась ей весьма и весьма симпатичной.

Катерина, с уже сильно округлившимся животиком, ожидавшая второго ребенка, плохо переносила рано наступившую жару, и потому редко появлялась на улице. Настену отправили на лето к бабушке по отцу, чтобы Кате было полегче, и Лера все больше и больше времени начала проводить во дворе, изредка убегая гулять с ребятами.

В выходной день Юля затеяла генеральную уборку с грандиозной стиркой. Развешивая выстиранное белье во дворе, она услышала испуганный детский голос, звавший ее из-за калитки:

— Теть Юль! Теть Юль! — и слабый звук звонка в доме. И снова тревожное: — Теть Юль!

Юля, бросив полотенце обратно в таз, поспешила к калитке. Там, подпрыгивая от нетерпения и вытягивая шею, старательно выглядывая ее в глубине двора, топтался Тимошка, сосед Катерины. Подумав, что у подруги начались схватки, Юля чуть не бегом бросилась к калитке.

— Тимош, что? Катя позвала, да? — на бегу с тревогой прокричала Юля. — Я сейчас! Беги, мой хороший, скажи, уже машину завожу! Сейчас! Ключи возьму! Только Лерку надо найти… — заметалась Юля, не зная, куда бежать в первую очередь — то ли к машине, то ли Лерку искать, то ли домой за ключами…

— Теть Юль! Там Лерка на быстрину пошла купаться! — тревожно прокричал ей в ответ восьмилетний Тимошка. — Побежали, не то утонет! Туда нельзя ходить!

Охнув, Юля ускорилась. Тимошка побежал перед ней, показывая дорогу к быстрине. Постоянно оглядываясь на бегущую за ним девушку, он то и дело торопил ее. Юля, задыхаясь, изо всех сил пыталась угнаться за юрким мальчишкой. У нее в ушах звучал голос теть Шуры: «Забралась она, видать, на дерево и спрыгнула с него в самый центр быстрины, да в ветвях, нанесенных рекою, запуталась и не смогла выбраться».

Девушка неслась к реке, глотая слезы, текущие из глаз от ужаса. Сейчас она ненавидела и эту реку, угрожавшую ее дочери смертельной опасностью, и деревню, оказавшуюся вдруг совсем не безопасной, и жителей деревни с их сказочками… Утирая на бегу слезы, бегущие рекой, Юля не сразу заметила мужчину, ведущего за руку Лерку в сторону деревни. Только наткнувшись на бегу на стоявшего согнувшись в три погибели, уперев руки в колени, Тимошку, который пытался перевести дыхание, сбившееся от быстрого бега, и полетев вместе с ним в траву, Юля услышала далекое, но такое родное: «Мама!»

Приподнявшись в траве и увидев бегущую к ней дочь, девушка обессиленно уткнулась лицом в траву и зарыдала в голос.

— Теть Юль… Вы чего? Вам больно? Вы ногу подвернули? — Тимошка тормошил ее за плечо, с тревогой пытаясь заглянуть в лицо. — Вон Лерка бежит…

— Все хорошо, Тимош… Спасибо тебе огромное, — садясь и вытирая слезы тыльной стороной ладони, сквозь всхлипы, рвущиеся из горла, проговорила Юля. — Просто кому-то сейчас очень сильно попадет, — пытаясь улыбнуться, Юля погладила по голове стоящего перед ней на коленях мальчишку. — Спасибо, Тимош. Ты настоящий друг!

Подбежавшая Лерка остановилась возле сидящей в траве матери, глядя на нее виноватыми глазами.

— Мам…

— Лера, я тебя убью! — сквозь слезы проговорила Юля, вставая и нависая над дочерью. — Тебе где было разрешено гулять, а? — срываясь на крик, Юля крепко взяла дочь за руку. — Ну ты и получишь дома! — пообещала она.

К ним подошел смутно знакомый девушке мужчина с удочками в руках, явно сердитый. Это чувствовалось по его резким движениям и очень нерадостному выражению лица.

— Что ж Вы ребенку где попало бегать разрешаете? Это река! А потом бегают такие мамашки и за голову хватаются — ой, ребенок утоп! А присмотреть за тем ребенком некогда? В интернетах интереснее? — с ходу принялся он ругаться на Юлю. — Ты хоть знаешь, куда она полезла-то?

— Мам, я просто ноги помочить хотела! Жарко! — попыталась оправдаться дочь, чувствуя свою вину.

— Лера, замолчи! С тобой я позже разберусь! — прикрикнула Юля на дочь. — Спасибо Вам огромное! Не уследила… Мне и в голову прийти не могло, что она на речку сбежит. Спасибо Тимошке, сказал, что эта егоза на реку побежала… — Юля протянула мужчине руку. — Меня Юля зовут, а вот этот неслух, которого Вы привели — Лера, моя дочь. Вы же тоже из Нелюдово, правда? Мы здесь недавно живем, всего год только, я еще не со всеми познакомилась. Спасибо огромное за дочку! Даже подумать страшно, что могло случиться, если бы не Вы!

— Верно, тутошний я, — пожимая руку девушке, ответил мужчина. — От леса пятый дом — вот там я и живу. А звать меня можешь дядькой Павлом, — представился мужчина. — С год, говоришь, живешь? — он задумчиво прищурил глаз. — Уж не ты ли бабки Агафьи дом-то прикупила, ась?

— Бабки Агафьи? — удивленно повторила Юля. — Обычно его все Игнатовским зовут… — растерянно пожала она плечами. — Даже не знаю, что и сказать…

— Ну точно, его. То-то я и гляжу — и сама заполошная, и девка такая же… А бабка Агафья — она ж Игнатова была, за Захара Игнатова замуж вышла, вот и стала Игнатовой, — дядька Павел покачал головой. — А чего не уехала? Али не рассказали тебе про проклятие? — с любопытством в карих глазах взглянул на Юлю мужчина.

— Мам, маам! — дернула Юлю за руку дочь. — Можно я с Тимошкой пойду? Тут жарко…

— Чтобы опять куда-нибудь сбежала? Нет уж, будешь со мной за руку ходить, если сама не понимаешь, куда лезть можно, а куда нельзя! — строго ответила все еще сердитая на дочь Юля.

Мужчина ухмыльнулся и потрепал девочку по голове.

— А что ж ты мамку-то не слушаешься, а? — по-доброму спросил он. — Тебе же не разрешали на речку бегать?

— Тем более одной! — поддержала его Юля и снова подняла взгляд на мужчину. Нравился он ей. Не было в его словах той паники и страха, к которым она привыкла при упоминании Игнатовых. Да и веяло от него каким-то спокойствием, основательностью. — А про проклятие… Да рассказали, конечно. Да баб Шура начала рассказывать про их младшего мальчишку, сумасшедшего, который их дочь порезал, да нас отвлекли, и все… — улыбнулась Юля. — А Вы ту историю знаете?

— А я не одна! Я с подружкой пошла… — снова влезла в разговор Лерка.

— Чего ты врешь-то? — не выдержал Тимошка.

— Не вру я! Мы с Аришкой пошли! Ей тоже жарко было, а когда дядя на нас ругаться начал, она убежала! — толкнула Лера Тимошку.

Юля, заметив безобразие, дернула дочь за руку:

— Лера, прекрати так себя вести! С тобой дружить никто не будет!

— А чего он говорит, что я одна была, когда я не одна? — обиженно надула губки Лерка.

— Врушка, врушка! А то я не видел! Я тебе еще сказал, что туда нельзя ходить! Что, забыла уже? Врушка!

— Тимош… — Юля покачала головой, глядя на мальчика. — Знаете что? А бегите-ка вы вперед. Но не дальше, чем на десять шагов! — Лера подтолкнула дочь в сторону Тимошки. — И не драться, и не ругаться! Лера, ты слышала меня?

— Да! — отозвалась на бегу дочь, догнав Тимошку и шлепнув того по спине. — Это тебе за врушку!

Юля только головой покачала, глядя на выясняющих отношения детей, но лезть не стала — сами разберутся.

— Да кто ж ее, дочка, не знает-то, ту историю? — улыбнулся дядька, тоже наблюдая за бегающими в довольно высокой уже траве детьми. — А уж мне-то сам Бог велел знать. Сродственником ведь я им прихожусь. Ежели есть желание, могу рассказать. Покуда до деревни-то дойдем, и расскажу.

— Маам… Ну маааам! — заныла Лерка. — Я с Тимошкой пойду… Пожалуйста!

— Да пускай бежит. Тока с деревни ни шагу, поняла? — строго спросил он девочку. Та с готовностью закивала и с надеждой взглянула на мать.

— Тимош, заберешь эту егозу с собой? — спросила Юля у мальчика. Тот важно кивнул и взял девочку за руку. — Вот, скажи Тимошке спасибо, иначе никуда бы я тебя не пустила! — строго сказала Юля и перевела взгляд на дядьку Павла. — Родственником? А! Ну конечно! Дети-то выросли, своих детей нарожали… А на Вас что же, проклятие не действует? — с хитрой улыбкой глядя на него, спросила девушка, сорвав стебелек какой-то травки.

— На меня-то? — рассмеялся дядька Павел. — А я на Агафьин-то участок и не ходил ни разу, чего ж Левонихе ко мне цепляться-то? Да и Аринке я не нужен, потому как я не Игнатов. Захару-то я не родственник по крови. Дед Кузьма, который отец Агафьи-то, много детей нарожал. У него их аж двенадцать человек было. А Агафья старшей самой была, первой дочерью. Вот все через ее руки-то и прошли. А раньше-то как было? Лет в девять-десять девок уже полностью на хозяйстве и с детями оставляли, а сами на поля уходили. А что делать? Да и девке тренировка хорошая — уж лет в тринадцать порой и замуж выдавали, а значит, все уметь должна к тому времени.

— Серьезно в тринадцать? — удивилась Юля.

— Серьезно. В восемнадцать девка уж перестарком была. Никто такую старую замуж уж не возьмет, — улыбнулся Павел, хитро взглянув на девушку. — Ну, вдовец разве только какой, а парни ни… А так — сронила девка кровь — значит, созрела, детей рожать может. Вот и замуж можно уже. Это бабка Агафья в девках засиделась. Два года она Захара ждала, потому и замуж выходила уже старухой — восемнадцать зим ей минуло.

— А этот… младший который… — нахмурилась Юля.

— Глеб?

— Да, Глеб… Его что, и правда за печкой заперли?

— Правда. Илья и Петр, старшие братья, на другое не соглашались. Либо прибить его вовсе, либо запереть навечно. Очень они за младших сестер боялись.

Получив согласие отца, парни стали думать, как бы так клеть изладить, чтоб упыреныш из нее выбраться не смог.

— Вот гляди, Петька… Одна стена — печка, камень, тут он ниче сделать не сможет, верно? — Илья оглядывался в закутке за печью. Ну как в закутке? Три шага в ширину да четыре в длину. Прежде там сами братья спали, покуда на печку не перебрались, опосля тот закуток Маринка себе облюбовала, а теперя вот младшому отец определил. — Вторая и третья — стены дома. Как думаешь, смогет он с ними что сотворить?

— Не, Илюха, вряд ли… Тут надежно все. Ежели он где выбираться станет — так это либо через верх на печку, либо уж копать тока… — Петр не менее внимательно оглядывал место будущего заключения брата. Ударив ногой по хлипкой дощатой перегородке, что часть комнатки закрывала, он поморщился, глядя на то, как она зашаталась. — И вот тута даже он стенку вышибет. Не годится, братка. Намертво заделывать надоть.

— Таак… — наморщил лоб Илья. — А ежели мы тута каменную стену поставим? Тогда не смогет выбраться?

— Тогда не смогет. Тока и полы надоть тож каменными изладить. Чтоб и подкопать не смог.

— Дело говоришь. Тогда у нас тока печка опасная остается, и дверь. Отец сказывал, полати изладить крепкие надоть. Есть у нас доска такая, коя с пола осталась. Толстая она и крепкая. Но я с нее дверь хотел сделать, — Илья расстроенно присел на табуретку. — А ежели мы на полати пустим, то тут и низко будет сильно — ну да то не беда, пущай и за то спасибо скажет — но тогда нам на дверь доски не хватит. А со слабой делать опасно больно.

— А ежели… — Петька задумался, глядя то на край лежанки, то на потолок, то на основание печи, ровно прикидывая что-то. — Илюх, вот гляди… Печка-то крепко небось стоит, а?

— Вроде крепко… — нахмурился Илья, пытаясь уловить идею брата и пока не понимая, что тот хочет.

— И ежели на нее камней наложить, не поведет ее, как думаешь? — Петр вопросительно смотрел на старшего брата.

— А на что нам на печке камни? Он же ими нас и угробит, как зайти попытаемся. Да и перелезть через них — минутное дело, — все еще не улавливая мысль Петра, хмурился Илья. — Али ты доски послабже на полати хошь? Так камни их и сломают.

— Не, не доски. Я совсем полати не хочу. Крепко мы их не изладим, а от слабых толку мало. Я, братка, вот что думаю: надоть нам с печки стенку сделать до самого потолка. Вот тады он не вылезет, — Петр победно поглядел на брата.

Илья идею брата оценил, еще раз прикинул взглядом, в затылке почесал… Толкнул брата шутливо кулаком в плечо, улыбнулся.

— Так и сделаем, братка! И засов покрепче у кузнеца надоть заказать!

Два дня понадобилось братьям, чтобы сделать из закутка крепкую клеть. Опосля, снова маленько попинав его в погребе, притащили туда упыреныша, развязали да на полу и бросили — очухается, сам на топчан влезет. Дверь закрыли да засовом заперли. Родителям строго приказали туда даж не приближаться.

Маринка к тому времени уж в лихорадке горела. Иногда в чувство приходила, тогда кричала от боли, метаться пыталась, да не могла — больно было. Раны у ней все воспалилися да гноем сочились — гнила девка еще заживо. Агафья от ей вовсе не отходила — тысячелистник мяла да на раны ложила, только бестолку все было — на седьмой день, промаявшись так, померла Маринка.

Братья, узнав то, влетели в каморку да снова давай пинать упыреныша, сквозь слезы обещая ему муки адские. Насилу их Захар остановил, не то до смерти бы запинали.

Ну что делать? Поплакали все, Маринку схоронили, да стали жить-бедовать дальше.

Соседи, с того боку, что к реке был, как Маринку-то схоронили, собрали вещички, скотину да детей, да к родственникам подались, дом свой бросивши — спугались проклятья-то, Левонихой наложенного. Последние соседи со стороны реки в затылке почесали, подумали хорошенько, детей в охапки похватали да тож оттуда уехали.

По деревне стали слухи ходить, что во дворе у Игнатовых Аринка хозяйкой расхаживает, везде заглядывает. Смотрит да хмурится, как только она одна могла. А в глазах огонь пылает. Вот как-то раз соседка-то, по нужде ночью выйдя, подышать решила. Пошла грядки глянуть.

За дом-то зашла к огороду, глядь — а на загородке, что промеж их с Игнатовыми, Аринка сидит да ножками болтает. Стукнет ножкой по столбу три раза, да огонек-то и запульнет в огород к Игнатовым. Опять три раза стукнет — опять запульнет… Страшно той соседке сделалось, стала она назад пятиться, да на палку-то и наступила. А палка возьми да хрустни.

Услыхала Аринка, на хруст обернулась. Увидала соседку, улыбнулась так нехорошо, головку на бок склонила и манит ее пальчиком — мол, поди сюда. У той сердце-то и зашлось. Там и завалилась совсем. С утра-то очухалась, глядь — а под загородкой, где Аринка-то сидела, всё ровно выгорело. Спужалась она, домой кинулась, мужа да сыновей растолкала да рассказала им все.

Ну те давай в затылке чесать — че делать-то теперя? Как от колдовки избавляться? Ну, сын, подумав, и спросил:

— Мать, а с загородки-то она спускалась что-ль?

— Не, сына, не спускалася. Так и сидела на жердочке, ножками болтала, обернулась тока, — помотала головой по подушке мать.

— Ну ежели не спускалася, а лишь манила — знать, не может она с оттудова-то уйти, — подумав, выдал сын. — Надоть загородку, а лучше плетень повыше со стороны Игнатовых еще один поставить, чтоб пустырь промеж нас стал, тады и достать нас Аринка не сможет.

Подумали, так и так взвесили все, со всех сторон рассмотрели, да так и решили сделать. Бог с ней, с землей, под пустырь отданной, лишь бы от Аринки подальше быть. Поставили высокий плетень чуть не вплотную к дому, хороший такой кусь земли под пустырь оставив. Но зато хоть спокойно спать стали.

Ну, вроде притихло все. Деревенские на земли Игнатовых ступать не смели — боялися. Аринку часто видали во дворе. Как покажется кому — беде быть. Вот потихоньку-потихоньку, а двор Игнатовых и вовсе стороной обходить стали, чтоб Аринке, значит, на глаза-то и вовсе не показываться.

А время-то идет. Зимы три прошло. Илья обженился. Чудом жену себе нашел. С другой деревни привел. Попервой-то сам хотел в примаки пойти, да подумал хорошо, поглядел — Петька-то один девок не подымет, а родители вовсе плохи стали.

Отец уж и со двора не выходил — сил не было. Боли у него сильные были, как скрутит его — на крик кричит, боль унять вовсе невозможно делается. И чем дальше — тем чаще Захар от боли волком выл да полу катался. И помочь-то ему ничем нельзя было. Полгода криком кричал от болей, сам измучился и семью всю измучил вусмерть. Дошло до того, что стал сынов просить, чтоб убили его вовсе — сил терпеть больше не было. Петька с Илюхой отказалися наотрез — а ну как оздоровеет?

А как Илюха-то женился, жену в свой дом-то весть побоялся — видал, чем то заканчивается, нагляделся уже. Потому и занял он соседский дом — и с сестрами рядышком, и Аринка вроде не достанет.

Аринка достала.

Забыл Илюха, что проклятие-то не тока на землю, но и на всех Игнатовых было. Позабыл, за то и поплатился…

Жена Илюхина тока родила мальчонку, как помер Захар. До смерти мучался страшно, потому она избавлением стала для всех. А вслед за ним и Агафья убралась, и месяца не прошло. А спустя еще месяц, аккурат на сорок дней Агафьи, и упыреныш убег.

Настасья в том виновата была. Петька-то с барином уехал, так они с сестрами втроем в доме оставались. А Глеба кормить ведь надоть. Голодный он. То его братья кормили, а то Петьки нет — и все, кормить-то его некому. А Глеб в дверь стукается, есть просит. Побегла Настена к Илюхе — а того тож нету, в поле ушел.

А Глеб стучит…

Настя уж бродила, бродила… И уши затыкала, и внимания не обращать пыталась. А он стучит, да плачет, есть просит…

Настасья во двор ушла, но и там ей стук слышится. Стала грядки полоть — не полется, в ушах плач брата стоит. Вернулась Настасья в дом. А Глеб стучит и плачет…

Не выдержала Настя, наложила ему в миску еды, лавку к двери подвинула, чтоб широко дверь открыть-то нельзя было, да засов и отворила. Упыреныш с разбегу по двери долбанул — куда лавка, куда Настена отлетела вместе с тарелкой, а Глеб выскочил да бежать.

Вернулись братья, сестры им и рассказали все. Схватились те за голову — не простит ведь упыреныш, все им попомнит. Бросились его искать, да разве найдешь?

А через три дня проснулись сестры от зарева — соседский дом пламенем занялся, который Илюха-то забрал. Бросились они с Петькой туда — а в дом уж и не войти. Соседи со всей деревни посбегалися, давай огонь водой заливать. Тока поздно то было. Залить-то залили, да сгорел дом, и Илюха с женой и дитем сгорели.

Как погасили все, зашли — а они обгоревшие лежат в кровати с женой рядышком, а головы отдельно. Глеб постарался. К люльке с младенцем кинулись — неужто и с ним то же? Но нет… Упыреныш его в живых оставил, боле того, постарался, чтоб и огонь до него не сразу добрался — водой люльку залил да лоханью накрыл младенчика. Потому долго он в огне жил, не сильно обгорел-то…

Схоронили и Илью с сыном и женою…

С того дня стали дети пропадать в деревне. Да не сильно маленькие, а такие, лет по пять-шесть… Жители-то быстро смекнули, чьих рук то дело. Собралися мужики да облаву на упыреныша, ровно на волка, устроили. Аж две седьмицы выслеживали, но выследили. Отловили его аж за лесом, на болоте. Там же и детки пропавшие нашлись, насмерть замученные. Ну, мужики на того упыря долго смотреть не стали — забили ему осиновый кол в сердце, дров напилили, да сожгли его дотла, ибо недостоин он в земле лежать. Да и надежнее так-то — уж точно не вернется.

На весь июль Юля взяла на работе отпуск и сняла дочь с детского сада. Изначально она планировала отвезти Лерку на море, но отделка и утепление дома затянулись, да и потратить деньги на отдых сейчас, когда они широкой рекой утекали в дом и участок, показалось ей кощунством. Столько еще предстояло сделать и купить! Никогда прежде девушка не думала, что постройка дома — это настолько дорого. Потому, хорошо поразмыслив и взвесив все «за» и «против», Юля решила, что они прекрасно отдохнут и в Нелюдово. Еще и лучше — не будет ни утомительной дороги, ни смены климата, ни изменений в привычном для дочери питании.

Лерка осталась довольна решением матери — в деревне ей нравилось, плавать и загорать они ходили на речной пляж, кроме того, девочке не хотелось расставаться с новой подружкой — Аришкой. Юля в последнее время часто слышала о ней от дочери, и даже видела пару раз две темноволосых головки, мелькающих между кустами, до которых у нее пока еще не дошли руки, и молодыми деревьями в дальнем конце участка, но познакомиться с девочкой лично как-то все не получалось. Но Юля была рада уже и тому, что эта Аришка не боится заходить к ним во двор. Поразмыслив, девушка пришла к выводу, что либо ребенок просто не слушает родителей, заходя к ним, во что верилось слабо — в Нелюдово Игнатовский участок считался абсолютным табу, и даже дети ни за что не соглашались ступать на его территорию; либо родители этой девочки, что вероятнее всего, являются людьми адекватными, не верящими во всякую потустороннюю чушь, и просто не запрещают ребенку ходить к ним в гости. Потому Юле очень хотелось познакомиться с этой Ариной.

В тот день девушка ненадолго прилегла передохнуть на садовых качелях, стоящих в тени молодых берез — устала, окашивая участок — и незаметно задремала. Во сне ей привиделся отец. Он недовольно хмурился и словно за что-то отчитывал Юлю, но девушка не слышала ни звука. Что-то сказав, отец развернулся и ушел.

Юля вздрогнула и проснулась. Что-то было не так. Чувство тревоги. Оно появилось еще во сне, и уходить явно не собиралось. Поежившись, девушка села на качелях и принялась покачиваться, пытаясь прийти в себя. Спустя несколько минут Юля встала, решив, что достаточно отдохнула и пора сгребать скошенную траву, как вдруг раздался дикий кошачий мяв. От неожиданности девушка плюхнулась обратно на жалобно скрипнувшие качели.

Мяв повторился, переходя в крик. Особенно странным было то, что этот крик раздавался именно с их участка, со стороны дома. Прежде Юля не задумывалась о том, что у них во дворе никогда не бывает ни кошек, ни собак, а сейчас вдруг отчетливо это осознала.

Юля поспешила на крик. Зайдя за дом, она увидела огромного светлого кота, какого-то неопределенного цвета, который то начинал яростно царапать лапами старый дуб, то с абсолютно диким, каким-то злобным криком словно бросался на кого-то невидимого, будто защищаясь. У девушки промелькнула мысль, что кот бешеный, и потому лучше его прогнать, иначе он может и на них с Леркой наброситься.

Юля подошла поближе, и, махнув руками, прикрикнула на кота, прогоняя его, словно птицу:

— Кыш! Кыш отсюда! И откуда ты такой взялся? Уходи!

Кот, услышав Юлин голос, обернулся и взглянул ей прямо в глаза. На минуту девушке показалось, что он смотрит на нее с какой-то непонятной тоской и… любовью? Смотрит и улыбается… Тепло так, по-доброму. Она крепко зажмурилась и затрясла головой. В эту секунду раздался болезненный мяв, и кот кубарем полетел от дуба, но, быстро вскочив, снова посмотрел на Юлю, мявкнул и потрусил к калитке, постоянно оглядываясь на девушку и каждый раз ласково и призывно мяукая, словно звал ее за собой. Девушке стало интересно, куда же этот странный кот ее зовет, и она, поглядывая на него с опаской, направилась за ним, тщательно сохраняя дистанцию. На всякий случай.

За две недели до этого.

Настю увезли. Лере было безумно скучно без подружки. Она бесцельно слонялась по участку, не зная, чем заняться. Нет, мама разрешила ходить гулять, но ей не хотелось. Все ее ровесники жили дальше, чем разрешала уходить мама, и играть ходили на детскую площадку, а это далеко, туда ей ходить не разрешалось. А одной даже на велике не интересно кататься…

Лерка, в двадцатый раз обойдя участок, села на свои качели и принялась раскачиваться.

— Здравствуй, — раздался за спиной голос. — Тебя Лерой звать? Я слыхала, тебя так тетя звала. Это твоя мама?

Лерка едва не свалилась с качелей. Неужели к ним кто-то решился зайти? Ей страшно надоели все эти рассказы о каких-то загадочных проклятиях. О них говорили все, и почему-то называли их дом Игнатовским. Мама злилась, когда говорили об этих непонятных штуках. Жаль, она, Лерка, не знает, что это такое — давно бы уже нашла и отнесла на мусорку. И почему мама так не сделает? Тогда бы к ним все начали в гости ходить…

Девочка, все еще не веря в то, что к ним все-таки кто-то зашел, медленно обернулась. Позади нее стояла девочка. Такая же, как и она, Лерка, только сарафан у нее был какой-то… странный. Она никогда таких не видела. Но да ладно, это не важно. Главное, что девочка пришла к ней! И ей будет, с кем играть.

— Привет! Да, я Лера, а там моя мама. А тебя как зовут?

— Арина, — склонила девочка черноволосую головку с двумя косичками набок. — Давай вместе играть?

— А ты не боишься к нам сюда приходить? — удивленно спросила Лера.

— А надо? — совсем по-взрослому хмыкнула девочка. — Все боятся?

— Угу… — мрачно кивнула Лерка. — К нам никто не ходит, даже звонок возле калитки… А ты где живешь?

— Здесь, рядом, через два дома, — неопределенно махнула рукой девочка. — Принесешь мячик? Или в салки поиграем?

— В салки! — с готовностью отозвалась Лерка, и, легонько стукнув новую знакомую по плечу, на бегу крикнула: — Я тебя осалила! Ты вОда!

Прошла примерно неделя. Арина приходила к Лерке каждый день, и они вместе играли. Чаще у них на участке, но с каждым днем Аришка все настойчивее звала девочку сходить на речку искупаться.

— Лер, жарко… Пойдем поплаваем! — обмахиваясь лопухом, Аришка плюхнулась под ближайшим деревом на траву.

— На речку без мамы ходить нельзя. Давай лучше поиграем? — каждый раз отвечала ей девочка.

— Мама твоя не узнает. Мы быстро сбегаем. Не хочешь — не плавай, а я поплаваю. А ты можешь только ноги помочить, — продолжала уговаривать девочку Арина.

— Нет. Пойдем на велике кататься? Я тебя покатаю.

Арина встала перед Лерой и посмотрела прямо в ее глаза. Провела перед лицом девочки ладошкой и очень серьезным голосом тихо сказала:

— Мы идем купаться на речку, — в глазах Арины полыхнул огонь и тут же погас, оставив на радужке золотистые искорки.

Она взяла Леру за руку, и они побежали к месту сужения реки. Пробегая мимо пляжа на мелководье, где купалась вся детвора, они столкнулись с Тимошкой. Тот, накупавшись, шел домой. Увидев бегущую в сторону быстрины Лерку, он догнал ее и схватил за руку.

— Ты куда? Туда ходить нельзя! Вон там все купаются, — мальчик показал рукой в сторону мелководья.

— Я быстро. Только ноги помочу, и все, — сказала Лерка, вырывая свою руку из его руки и продолжая идти в сторону быстрины. Тимошка, посмотрев ей вслед, почесал затылок.

— Лер! Туда нельзя! Утопнешь! — крикнул ей вслед мальчишка. Девочка даже не обернулась.

Подумав, Тимошка развернулся и бросился бежать. Арина, обернувшись через плечо, зло посмотрела ему вослед. В ее глазах полыхнуло пламя. Мальчик, запутавшись в траве, упал. Приподнявшись на руках, он снова обернулся, посмотрел на идущую к быстрине Лерку, встал и помчался к ее дому.

Добежав до быстрины, Арина, не снимая сарафана, зашла в воду. Быстро текущая вода не доходила ей даже до колена. Поманив девочку рукой, она стояла, склонив головку набок, и, не отрывая полыхающих огнем глаз от девочки, ждала, пока ребенок пойдет к ней. Лерка послушно двинулась к обрыву. У нее под ногами хрустели нападавшие с дерева сухие веточки. Лера не обращала внимания ни на что вокруг. Она не видела раздвинувшихся кустов, не ответила на оклик мужчины, выглянувшего из них. Девочка медленно и целенаправленно направлялась к самому глубокому и опасному месту быстрины. Лера уже занесла ногу над обрывом, как вдруг ее крепко схватил за руку подбежавший мужчина и резко дернул назад на берег.

— Ты куда лезешь? Совсем с ума сошла? Здесь глубина метров пять, не меньше! Что, купаться больше негде? Кроме гиблого омута места больше нет? Где твои родители? — закричал на нее дядька.

Лерка испуганно захлопала глазами, растерянно оглядываясь вокруг.

— Я только…

— Что ты только? Где твоя мать?

— Дома… — потерянно пробормотала девочка, продолжая оглядываться в поисках подружки. Арины не было.

— А дом где? — продолжал допытываться злой дядька.

— Там… — махнула Лерка рукой в сторону деревни.

— Пошли со мной. Я сейчас удочки соберу и отведу тебя. Совсем уже очумели — такого ребенка одного на речку отпускать… — зло ворчал дядька, собирая рыболовные снасти и одновременно не спуская глаз с Лерки. — А потом бегают и плачут — ребенок утоп… А как она не утопнет в быстрине? Тут взрослые-то топнут, а то дитё полезет…

Собрав снасти, он крепко взял девочку за руку и повел по направлению к деревне. Стоя над рекой на краю поля, на них смотрела красивая смуглая кареглазая девчонка лет шести с двумя черными косичками и не детской, злой улыбкой на лице.

Лерке в тот день сильно попало от матери за поход на реку. Еще и за ложь. Мама почему-то поверила Тимошке, что Лера одна убежала на речку. А про Арину не поверила… В итоге мать запретила девочке выходить со двора. Целых три дня Лера гуляла только во дворе. Аришка продолжала приходить к Лере поиграть, и девочка вовсе не расстраивалась по поводу запрета. Они бегали по участку, играли в мяч и качались на качелях.

На четвертый день, сделав дочери внушение, Юля разрешила ей выходить погулять в деревне. Но девочка вовсе и не рвалась на улицу. Окашивая траву во дворе, Юля периодически видела ее темноволосую головку, то появлявшуюся, то вновь исчезавшую среди кустов в дальнем конце участка.

Когда уставшая Юля задремала на садовых качелях, Арина взяла Лерку за руку и повела ее к старому колодцу. Колодцем пользовались, но набирали воду, вытекающую из него через вставленную в него трубу. Над родником был построен небольшой резной домик с крышкой. Но в сам колодец никто ведрами не лазил, и его крышку открывали редко — для проверки чистоты и уровня воды в нем.

— Открой крышку, — произнесла девочка, в глазах которой горел огонь. Лерка послушно потянула крышку колодца на себя, открывая.

— Посмотри, там есть вода? — спросила Арина, постоянно оглядываясь назад, словно ее что-то беспокоило. Девочка не могла стоять на месте спокойно, что было совершенно нехарактерно для юной колдовки. Огонь пылал у нее уже не только в глазах, но и на кончиках пальцев, она словно отмахивалась от кого-то руками и даже ногами. Когда Лера наклонилась над колодцем, Арина выставила руку пылающей ладошкой вперед. Девочка приподнялась над землей и упала в колодец вниз головой.

В тот же миг Арина растаяла в воздухе.

Любовь Ивановна, староста деревни Нелюдово, не спеша шла за водой на дальний колодец. Далековато, конечно, ей шлепать туда, есть и поближе родники, да уж больно вода там вкусная. Старики говорили, сама Левониха, еще когда только в деревню приехала, жилу на свет Божий вывела. Маленький там ключик был, негодящий совсем, так, чуть ручеек тек, да через пять шагов в земле обратно терялся, а летом и вовсе пересыхал. Но по весне пошла она в овражек, вроде за травами, да углядела его. Лужицу-то углубила, да водицы хлебнула — попробовать. Понравилась ей водица. Да и поближе к дому ей… Вот она и приказала мужикам в этом месте колодец вырыть. Небольшой совсем — метра полтора в глубину да по сторонам метр на метр — узенький, тока чтоб водичка собиралась, а ведрами чтоб туда неудобно лазать было — не хотелось ей, чтоб туда ведрами лазали, брезговала. Потому и велела сруб там поставить, из лиственницы непременно, да непременно из весенней; да сделать желоб поглубже, чтоб по нему вода из колодца текла.

Ну, мужики все справили, как велено было — ругаться с колдовкой никому не хотелось. Песку да камешков мелких с реки натаскали — все, как Левония приказала. Сделать-то сделали, тока воды там было — воробью лапки намочить не хватит. Как насыпали камней да песка — так и стоял сухой сруб, покуда ему крышу излаживали. Уходили — песок на дне сухой был. Ну, посмеялися мужики над причудами колдовки, да по домам пошли.

День прошел, другой, седьмица минула — песок в колодце том намок, да и только. Деревенские уж откровенно насмешничать начали — мол, Левония своей водицы год ждать станет, чтоб глоток тока сделать. Не иначе, живую или мертвую воду там накапливать веками будет.

Наступило полнолуние. А с утра встали люди — вода вроде льется, журчит. К овражку, что за дорогой был, в коем Левониха колодец-то вырыть приказала, пошли глянуть — а там речка по дну бежит. Мутная, сердитая, пенится, мусор да траву поперед себя толкает — русло себе пробивает. К колодцу побежали — а по желобу вода течет рекой, аж через край перехлестывает. Да какая! Попробовали — а вода-то вкуснючая! Ледяная, аж зубы ломит. Чистейшая, звонкая, уж и ямку под желобом пробила себе — льется, только искрами рассыпается, а как солнце заглянуло туда — аж радуги маленькие возле запрыгали. Ну, место, конечно, облагородили. Расчистили все, деревья старые попилили, корни повыкорчевали, сорную траву повыпололи, ручейку — хотя ручейку ли? — речке маленькой, что от колодца того текла — русло песочком да камешками выложили, дорожку да вокруг песочком чистым, речным засыпали.

А Левония тока посмеивается. «А вы, — говорит, — еще и пруд выройте, где укажу, чтоб мне и купаться удобно было». Ну, мужики посудили, порядили — не зря колдовка про пруд-то сказанула, ой не зря! — да пришли к Левонихе на поклон — укажи, где нам пруд вырыть, чтоб и детям купаться, и бабам белье полоскать, и скотину поить, и рыба чтоб водилась. Рассмеялась Левониха. «Ну пошли, покажу, где копать вам года три придется. Тока метки возьмите, а то позабудете, а я второй раз указывать не стану».

Взяли мужики метки, да пошли за ней. Отошла Левониха от колодца своего метров сто, показала, как пруд вырыть, в каких границах да какой глубины. Да как сток сделать, рассказала. Пригорюнились мужики — маленький пруд-то больно получится. Но Левониха им и сказала: «То пруд бабам белье полоскать да ягоды мыть. Вот тута изладите мостки такие, а под ними вот этак сделаете, чтоб удобно было ягоду полоскать. А вот тама другие мостки сделаете, поширше гораздо, да пониже, чуть не вровень с водой, да палку приладите, на которую белье выполосканное вешать, покуда другое полоскается — хватит бабам воду перед собой в тряпках таскать, животы надрывать. Покамест полоскать станут, вода с тряпок и стечет. Все легче нести будет».

Пошли дальше. Отошли прилично, пока колдовка прутиком своим по земле-то все водила, да прутик тот слушала, а опосля и указала место. Где копать, как, сколько земли вынуть, а где и перешеек сделать. Все порассказала, пальчиком везде потыкала, где мостки ставить, особо указала. «Ройте», — сказала, да ушла.

Мужики три года те пруды рыли — но вырыли. Сперва-то они долго наполнялися. До первого полнолуния опосля того, как сказали ей, что готово все. А после полнолуния встали — пруды-то полные. Левония и туда жилы водяные повывела. И по сей день оба пруда, по ее указке сделанные, чистые да полные стоят, глаз радуют.

Шла по деревне Любовь Ивановна, пластиковыми бутылями чуть размахивала в такт шагам, по сторонам глядела, с людьми здоровалась, порой и останавливалась с кем: поговорить, былое вспомнить, а то и поругать кого — у кого забор облупляется — покрасить пора, чего ждут-то? А у кого трава возле участка не покошена — бурьян, значит, разводить станем, товарищи? А кто-то лавочку у забора новую сделал, да красивую какую — вот молодец, давно бы так, а то вона сколько идти, а присесть-то и негде было. А ты лавочку изладил, да хорошо-то как!

Так и дошла до старого колодца потихоньку. Прогулялась хоть, а то ноги что-то в последнее время болеть стали, отекать сильно. Вот и еще польза от колодца-то. Шла Любовь Ивановна и улыбалась. Спустилась по тропке, уж плиткой давно выложенной, стала колодец-то обходить, чтоб воды набрать — к деревне задом он стоял, лицом к солнышку — глядь, а крышка-то открыта. Что за безобразие? Покачала баба Люба головой, за крышку-то взялась, чтоб закрыть, да в колодец и глянула. А там… девчонка вниз головой, тока ноги торчат.

Испугалась баба Люба, баклажки свои бросила, заохала, запричитала, в тот же миг схватила за ноги девчушку да вытянула из колодца. Откуда и силы взялись! Покуда вытягивала, в голову-то стрельнуло — девчонка-то теплая еще, не остыла пока, мож, живая? Недавно свалилась?

Вытянула староста ее из колодца, поперек живота обхватила, голову ей свесила да на живот под грудью нажала. У нее вода изо рта и полилась. Баба Люба давай снова жать. Жмет ей на живот, встряхивает ее, вода из нее льется и льется… А сама думает: воду из желудка-то вылить мало, из легких-то тоже надо. А как? Села на лавку, что возле колодца была, девчонку на колени себе положила головой вниз, да давай ей на спину жать, где легкие — коленом грудь придавливает, рукой спину — авось выльется вода-то? Жала-жала, сама взопрела вся, и слезы по лицу бегут, и сама уж плачет в голос — и страшно, и девчушку жалко…

Вдруг котище огромный как сиганет с разбегу ребенку на спину! Баба Люба испугалась, отшатнулась от него, да и свалилась с лавки назад. И девчушку уронила. Та упала возле лавки и кашлять начала да воду отрыгивать…

Как только вышли за калитку, кот ускорился, его мяуканье стало более требовательным. Он словно торопил Юлю, настойчиво звал ее куда-то. Сгорая от любопытства, девушка тоже ускорилась, стремясь не отстать от странного кота. Но чем быстрее шла девушка, тем быстрее бежал кот, останавливаясь и требовательно мяукая, если та начинала отставать. В конце концов Юля перешла на бег.

Кот свернул к старому колодцу, откуда они с Леркой брали воду для питья. Юля, едва вписавшись в поворот, свернула за ним и увидела, как кот серой молнией метнулся к лавочке, на которой плачущая в голос баба Люба держала лежащую на ее коленях лицом вниз Лерку. Все произошло мгновенно. Юля еще не успела ничего осознать, как кот с разбега сиганул девочке на спину и, уронив ее с колен старосты, которая с испуга шарахнулась назад, оттолкнулся от спины падающего ребенка, и в прыжке… исчез. Лера упала на землю и, отрыгивая воду, тяжко, с рвотой, закашлялась, делая тяжелые, хриплые вдохи и снова сотрясаясь в спазмах.

— Леерааа!!! — обезумевшая от ужаса Юля бросилась к дочери. Подлетев, она попыталась приподнять девочку, но та снова начала задыхаться. На губах появилась розовая пена. Девушка в ужасе положила ее обратно на настил возле лавочки. Лерка, содрогаясь в спазмах и продолжая откашливать воду и розовую пену, свернулась в клубочек.

— Скорую… — сквозь слезы с трудом выговорила Юля, глядя на поднимавшуюся с земли мокрую насквозь и стонущую, охающую и ахающую Любовь Ивановну. — Скорую… — и, сорвавшись на крик: — Скорую вызовите! — зарыдала, придерживая бьющуюся в конвульсиях дочь.

Неотложка приехала быстро. Растолкав сочувствующих зевак, собравшихся на шум возле колодца, медики обступили девочку, провели необходимые действия, и, уложив ее на носилки на живот, бегом бросились в машину скорой. Юля побежала за ними. В скорой Юле, находящейся на грани истерики, вкололи успокоительное и попытались расспросить о произошедшем. Девушка, рыдая, только мотала головой — не знаю, меня кот позвал… Большего от нее добиться так и не смогли.

В больнице Лерку срочно увезли в реанимацию. Юля в истерике рванулась за ней, но ее остановили в приемном покое.

— Девушка, не мешайте доктору. Вы нужны здесь. Кто Вы девочке? — медсестра пыталась достучаться до сознания рыдающей Юли. — Как ее зовут? Сколько ей лет? Чем болела?

Но все было бесполезно. Юля понимала только, что Леру увезли, и ей срочно нужно к дочери. Только после нескольких уколов девушка смогла успокоиться, взять себя в руки и боле-менее адекватно начать отвечать на вопросы. После медсестер за нее взялся полицейский.

— Как девочка оказалась в колодце? — уже в сотый раз, крича, спрашивал он, вновь доведя Юлю до истерики. И в сотый раз девушка, захлебываясь слезами, кричала ему:

— Я не знаю! Я прибежала, а она уже на земле лежит!

— Где ты была, мамаша, когда она тонула? Где? Маленькая девочка чуть не умерла, ты это понимаешь? — кричал полицейский.

Юля, подтянув колени к груди и сжавшись в комочек в уголке больничной кушетки, затыкая рот костяшками пальцев, рыдала навзрыд.

Вышедший доктор, который увез Леру, увидев это безобразие, заступился за Юлю:

— Если Вы немедленно не уйдете, я напишу на Вас заявление за превышение должностных полномочий, психологическое давление на пострадавшую и доведение до предынфарктного состояния человека, — повысив голос, но тем не менее довольно спокойно сообщил он ретивому служаке. — Немедленно покиньте медицинское учреждение. Мне мать девочки нужна в адекватном состоянии!

— За попытку убийства малолетнего ребенка… — начал служака, но доктор резко перебил его:

— Ты сначала докажи! Звездочку захотелось внеочередную? Имеющуюся потеряешь! Мать прибежала после того, как девочку вытащили из воды. По мокрым следам на ее одежде это хорошо было видно. И уж точно не она ее туда засунула! Ребенок мог и сам свалиться. Откуда они только не падают! Уж можешь мне поверить, — сурово выдал доктор и открыл дверь на выход. — А теперь пошел вон отсюда!

Полицейский, психанув, захлопнул свою папку и, зло глянув на продолжавшую рыдать в углу Юлю, вышел.

— Люда! — позвал доктор. — Принеси воды и успокоительное.

Буквально через минуту появилась медсестра со стаканом.

— Виктор Сергеевич, Ланевской уже столько вкололи… Ей хватит, а то сердце может не выдержать, — тихо сказала она, подавая доктору стакан. — Ей еще в скорой двойную дозу влили, и мы ее обкалывали тоже.

— Хорошо, Люда, спасибо. Дальше я сам.

Девушка кивнула и исчезла за дверью. Юля продолжала рыдать, не понимая происходящего вокруг нее. Доктор присел рядом с Юлей на кушетку.

— Все уже закончилось. Прекращайте плакать. Так нельзя. Пожалейте свое сердце.

Толку не было. Девушка его не видела и не реагировала никак. Поставив стаканчик с водой на подоконник, врач встал, и, взяв девушку за плечи, встряхнул:

— Ты дочь увидеть хочешь? — громко и четко спросил он у нее.

Рыдания захлебнулись, и, судорожно всхлипывая и втягивая в себя воздух, девушка, взглянув на доктора, часто закивала, не в силах произнести ни слова.

— В таком виде не пущу. Успокаивайся и приводи себя в порядок. Туалет там, — он показал рукой на дверь, убедившись, что Юля повернула голову и проследила направление взглядом. — Через час я приду. Увижу слезы — поедешь домой. Поняла?

Юля, усилием воли давя всхлипы, кивнула. Доктор развернулся и ушел. Юля снова свернулась в клубочек, обхватив колени руками. По щекам полились слезы. Спустя минут десять до девушки начало доходить, что сказал ей доктор. Она вскочила и заметалась по небольшому помещению. Наконец, найдя туалет, она кинулась к раковине и повернула кран. Взглянув на льющуюся воду, она вновь зажала рукой рот, давя рвущиеся наружу рыдания.

Спустя почти полтора часа доктор заглянул в комнату, где ждала Юля. Девушка, не в силах спокойно сидеть, ходила по комнатке, обхватив себя за плечи руками. Услышав, что дверь открылась, она резко обернулась. Мужчина взглянул ей в лицо и кивнул — лицо было припухшим от недавних слез и глаза заплаканы, но сейчас сухие. Дышала девушка хоть и учащенно, но тем не менее ровно, без всхлипов.

— Здравствуйте, — Юля уже повернулась и подошла к нему. — Простите за истерику, я… я сильно испугалась за дочь. Это ведь Вы ее лечащий врач, верно?

— Верно, — улыбнулся доктор. — Рад, что Вы вернулись в адекватное состояние. Теперь мы сможем с Вами побеседовать. Пойдемте в мой кабинет, только халат и бахилы оденьте, пожалуйста.

— Как Лера? — пытаясь быстро натянуть белый халат и путаясь в рукавах, с тревогой спросила Юля.

— Пока прогнозы делать рано. Вам повезло, что это был колодец с чистой холодной пресной водой. Будь это пруд или ванна — девочка бы была уже мертва. А так — жить будет, — улыбнулся доктор. — О последствиях и длительности нахождения в больнице мы с Вами поговорим дня через три, а пока все очень неплохо для ее ситуации.

— А… какая разница? — растерянно спросила Юля, спеша за доктором. — И там и там вода…

— В пруду и ванне вода теплая, а в пруду еще и грязная. Судя по всему, девочка пробыла в воде около пяти — десяти минут. В теплой воде смерть наступает в течении одной — трех минут, при нахождении в холодной — реанимационные действия возможны до получаса. Вам повезло — в колодце вода всегда холодная, а в вашем — судя по состоянию девочки — вообще практически ледяная. И очень чистая. А значит, легкие не забиты грязью, илом и всякой гадостью, — он открыл дверь кабинета и пропустил туда Юлю.

— У нее была кровавая пена на губах… Розовая такая, — проговорила Юля. — И рвало…

— Сейчас Вы мне все подробно расскажете. Это важно — что с девочкой происходило до приезда скорой, — кивнул Виктор Сергеевич. — А пока скажите: каким образом девочка вообще оказалась в колодце? Насколько я знаю, ни один деревенский ребенок там до сих пор добровольно не оказывался. Они туда никогда не полезут — им попросту не интересно, они с рождения знают, что это такое, и кожей чувствуют опасность, исходящую от природы. Ваша дочь тоже деревенский ребенок, судя по адресу проживания, — доктор потер большим и указательным пальцем глаза. — Я не понимаю — зачем она полезла в колодец?

— Лера не совсем деревенский ребенок. Она городская. Мы переехали в деревню только год назад… — устало потерла рукой лоб Юля. — До этого она никогда не была в деревне. Как оказалась в колодце? Ума не приложу. Она знала, что туда лазать нельзя — мы берем там воду для питья, и я не раз ей говорила, что открывать крышку нельзя ни при каких условиях. Вода течет из трубы — набирай, пей, мойся — делай что хочешь, но внизу…

— Тогда понятно. Обычное любопытство — либо что-то кинула туда и наклонилась пониже, чтобы рассмотреть, либо дно разглядывала… Гуляла одна?

— Но в деревне же… — растерянно ответила Юля. — Там все дети в ее возрасте уже сами гуляют. И меньше гуляют без родителей… И я выпускала. Больше не выпущу, конечно. Вы меня пустите к ней? — у девушки снова заблестели глаза.

— Будете плакать — нет.

— Не буду, — Юля поспешно вытерла глаза руками. — Пустите… Вы обещали!

— Она в реанимации. Заходить к ней в палату нельзя. Но показать девочку — покажу, — сказал Виктор Сергеевич. — Пойдем.

Лера лежала на специальной кушетке в полусидящем положении. К ней были подключены аппараты, капельница, какие-то трубки опутывали, казалось, девочку едва ли не целиком. Темные волосы высохли и разметались по подушке. Личико все еще было очень бледным, губы синеватыми, но сейчас она выглядела уже гораздо лучше, чем тогда, у колодца. Юля приложила ладонь к стеклу…

— Она спит, не переживайте. Завтра попробуем отключить от ИВЛ и посмотрим, как она сама справится с дыханием. Вы сейчас езжайте домой, приедете завтра утром. Привезите девочке пижаму, кофточку и нижнее белье. И документы не забудьте. Еды пока не берите, я позже скажу, что будет можно.

— Можно, я здесь останусь? — взглянула на него Юля с надеждой.

— Нет. Во-первых, в этом нет никакой необходимости. Во-вторых, здесь просто нельзя находиться. Я впустил Вас в нарушение всех инструкций. В-третьих, Вы сами очень нуждаетесь в отдыхе. Поэтому езжайте домой, приедете завтра.

В приемном покое Юле вызвали такси. Въехав в Нелюдово, девушка вдруг поняла, что она просто не может ехать сейчас домой. Не сможет войти в комнату, лечь на кровать, где они спали с Леркой… Тронув таксиста за плечо, она попросила остановиться возле дома старосты и подождать ее. Позвонив в дверь, Юля тяжело привалилась к стене возле двери.

Дверь открыла баба Люба. Глаза у нее были заплаканными. Увидев на пороге Юлю, она прижала ладонь к губам, а из глаз снова полились слезы.

— Юлечка… — всхлипнула она.

— Баб Люб… Дайте триста рублей, за такси заплатить надо… Я Вам попозже отдам, — проговорила Юля, с усилием отлепляясь от крыльца.

— Сейчас, сейчас… — засуетилась староста. — Ты зайди, зайди… Сейчас! Петь! Петя!

— Здрасти, дядь Петь, — устало сказала Юля выглянувшему мужчине.

— Петь, за такси заплати поди, а я пока борщику погрею… — и уже Юле. — Ну заходи, заходи уже, не стой… Чего застеснялась? Как Лерочка-то? — снова утирая побежавшие по щекам слезы, спросила баба Люба. — Уж я тебе звонила, звонила…

Юля прошла в дом, села на лавочку с краю.

— Телефон дома остался. На столе лежит. Баб Люб… Спасибо Вам за Лерку… Если бы не Вы…

— Да брось… Как дите-то? Нормально хоть все? — сквозь слезы, капающие на хлеб, который она суетливо нарезала, спросила женщина.

— Пока в реанимации. Завтра с искусственной вентиляции попробуют снять… — ответила Юля. — Доктор сказал — повезло, что колодец… Если б в пруду — не спасли… — девушка, опустив голову на сложенные на столе руки, разрыдалась.

— Ох, батюшки… — плача, староста погладила девушку по голове. — Дай Бог, чтоб обошлось хоть… Как же она туда свалилась-то? — запричитала староста, хватаясь за сердце. — Ой, Божечка…

— Любк, ну ты чего, опять чтоль? — загудел вошедший дядя Петя. — За такси уплатил, ты, девк, не переживай. Любк, хорош слезы-то лить. Ты б хоть покормила девку-то? Голодная небось…

— Нет, спасибо, дядь Петь… Я не хочу. Я спасибо зашла сказать, — вытирая слезы, пробормотала Юля, вставая.

— Чего там не хочу! А ну сядь! Ну-ка, щас я тебе борщику налью. Знатный борщик-то! — гудел дядь Петя, суетясь возле стола. — Вот и сальца сейчас порежу… Гляди, какое сальце-то, а? Аж светится все! — дед споро нарезал на куски сало, жалостливо боком поглядывая на девушку.

Накормив Юлю и выспросив у нее все про Лерку — Юля сама не заметила, как, прижавшись к баб Любе и вздрагивая от рыданий, рассказала все, ее уложили на диване в пустующем зале. Юля пыталась сопротивляться, но староста и слышать ничего не хотела. Уложив девушку в постель, она села возле нее, и поглаживая ее по голове, как маленькую, принялась рассказывать ей о былых временах.

— А беседки-то, что в парке стоят, знаешь, кто резал? Вот от леса ежели считать, в восьмом доме Толик жил. Видала, небось — дом-то весь кружевами обвешан, да столбы у него еще будто из сказки. Видала ты? — тихонько перебирая ей волосы, говорила баб Люба.

— Видала… Баб Люб… А у Игнатовых когда брат один сгорел, а второго, того сумасшедшего мальчишку, убили, потом что было? Знаете? — спросила Юля.

— Игнатовых-то… Ну как не знать… Ох… Глеба-то, который упыреныш, мужики отловили да кол в сердце ему осиновый вбили, да сожгли, чтоб не встал боле. Егора, старшего, с женой и дитем схоронили. Маринку еще раньше закопали, когда Глеб-то ее порезал, знаешь? — Юля кивнула. — Ну так вот. Осталося их, значит, четверо…

Осталось их четверо, Игнатовых-то — Петр, Настя, Нюрка да Ульяшка — три сестры и брат. Настасья на похоронах Ильи с семьей все себя корила сильно — не пожалей она Глеба, не открой щеколду — не вырвался бы упыреныш на свободу, сколько душ-то дальше б жили… Ведь не тока Илью с женой да младенчиком заморил — еще восемь душ детских угробил! И дети эти замученные тяжким бременем ей на совесть легли.

Плакала Настасья над гробами-то закрытыми, плакала над могилами. Прощенья у них вымаливала. Пожалел девку один из мужиков — видно же, что убивается так, что и в себя прийти не может, да налил ей перевара в стаканчик. Голову-то придержал, да выпить заставил.

Ожгло Настасье горло-то с непривычки, дыхание перехватило, но мужик тот отстраниться не дал, все выпить заставил. А как выпила — зашумело у ей в голове, полегчало. Перестала рыдать, успокоилась. До дома дошла да спать упала.

А с утра проснулась — голова болит, в горле сушь, будто воды неделю не видала, да мысли тяжкие опять накатили. С ясностью поняла Настасья, что виноваты они пред Левонихой — не заставили Нюрку сознаться. А сознайся она — и жива бы была Аринка, и беды бы не было. А то и вовсе бы не пускать их обоих на речку — тож беды бы не было…

Встала Настасья — а ноги не идут, заплетаются, по сторонам ее качает. Доплелась до ведра с водой, глотнула водички. Есть захотелось. Пошла к столу, глядь — а под лавкой, у стенки, бутыли стоят с переваром. То на поминки сготовили, да не пришел никто опосля кладбища — Аринки с Левонихой побоялися. Так весь перевар наготовленный и остался. Схватила Настасья бутылку. Плеснула в кружку щедро да залпом и выпила.

Снова хорошо стало. Мысли всякие отступили, боль притупилася. Хорошо… Подумала Настасья, подумала, схватила две бутыли да на огороде спрятала — пускай лекарство будет. Вот как хорошо — заболела душа — выпила капельку, и полегчало сразу. И не болит боле. Понятно теперь, почему его на похоронах-то пьют — душу лечат.

Петр, с поля-то как вернулся, бутыли собрал да в сарай снес — неча им в доме торчать. Перевар-то крепкий, с ног на раз валит. С устатку-то винца да бражки сладенькой ввечеру хорошо кружечку выпить, а перевар тока на свадьбах да похоронах пьют, да пьяницы горькие. Потому и убрал с глаз долой — пускай в сарае стоит, авось, кто из девок замуж пойдет? Тогда и сгодится.

А Настасья-то и подглядела, куда он перевар снес. Нет, не специально. Случилося так. Она-то с огорода возвращалась, картопли несла чуток — на ужин сварить, повечерять, да лучку нарвала маленько. А навстречу ей с дому Петр с бутылями. И ведь и не хотела смотреть, а подглядела, куда девать станет. Подглядела да приметила.

Стала Настасья ввечеру по полкружечки лекарства на ночь выпивать — чтоб не думать ни о чем, чтоб мысли дурные в голову-то не лезли, да чтоб засыпать быстро да хорошо. Пойдет тишком перед сном на улицу — вроде по нужде надо — а сама к захоронке. Полкружечки выпьет — и домой, спать. Никто и не видел.

А вскоре и Ульянка в монастырь отбыла. Уж как Петька на нее ругался, как тока не грозился — заладила одно:

— Не могу я в миру, не мило мне ничто. Братик, отпусти, век Господа за тебя молить стану!

Петька плюнул да свез ее, куда просила. А что ты с ей сделаешь, коли отец с малолетства над ей, как коршун вился:

— Молись, Ульяшка, молись о прощении! Детские-то молитвы Господь вернее услышит!

Вот и домолилася, что в монастырь ей снадобилось! Жалко Петру было Ульяшку — самая младшая из сестер, самая тихая, скромная — не видать и не слыхать ее было в доме. Бродит по дому, тень словно, что ни скажи — все исполнит, все сделает. Ну да что ж теперь… В доме и посерьезнее беда случилась.

Запила Настасья. Всерьез запила. Сперва-то и не замечал никто, что она ввечеру-то в тихую выпивает. А как Ульяшка уехала, стал Петр с утра подмечать, что в доме переваром пахнет. А с чего бы?

День отмахнулся, второй — привиделось, а на третий задумался крепко. Стал к Нюрке да Настьке принюхиваться. И унюхал. Схватил Настьку, дыхнуть заставил.

— Ты что это? Совсем с ума рехнулась? Нашто перевар пьешь?

— Петенька, то лекарство. Оно душу лечит. Выпьешь его — и душа меньше болит! — начала защищаться Настасья.

— Вот я тебе покажу щас лекарство! Нашла лекарство! Одна в монастырь сбежала, вторая дно у бутыли ищет! Не смей больше пить. Где перевар брала? — разозлился не на шутку брат. — Неси его сюда немедля!

Подумала Настасья и принесла брату почти пустую бутылку — на донышке там чуть плескалось. Увидел Петр, взъярился. Отходил сестру вожжами, чтоб не повадно было. Перевар оставшийся с сарая перепрятал. А с поля пришел — Настасья уж лыка не вяжет, вовсе пьяная валяется.

— Ты что творишь, непутевая? — взъярился брат. — Где сызнова перевар взяла? Нашто пила опять? Мало я тебя утром выдрал!

— Петенька… Так Аринушка приходила… Принесла вон бутылочку, да сказывала, прощенья нам просить надобно за души, нами загубленные, — зарыдала пьяными слезами Настасья.

— Совсем с ума рехнулась девка! В Глебову каморку, чай, захотела? — вскричал Петр. — Дак я тебе устрою!

Настасья снова ему начала свои пьяные бредни рассказывать, пересыпая их уверениями в том, как сильно любит она братика. Петр долго слушать не стал, за волосья ее схватил, во двор вытащил, на лавку бросил да вновь отходил вожжами пуще прежнего. Весь дом обыскал, весь огород излазил, нашел ополовиненную бутылку с переваром, да в землю вылил — чтоб соблазна у Настасьи боле не было.

А с утра Настя опять лыка не вязала, даж идти не могла. Схватил ее брат, в бочке с холодной водой покунал, чтоб в разум-то пришла, да в Глебовой каморке и запер. Нюрку с собой на поле забрал — пускай одна в доме сидит запертая. А там кричи, не кричи — все одно никто не услышит да опохмела не нальет.

Ввечеру вернулись с Нюркой домой, отворили каморку — а Настасья на топчане пьяная вусмерть валяется в обнимку с бутылью перевара. Зарычал Петр от ярости, кинулся было к Настасье, да Нюрка его остановила.

— Петенька, не надоть… Ничего ты не сделаешь, коль сама Аринка ей перевар приносит. Кара то. Оставь ее. Пускай уж теперя… — горько покачала головой Нюрка. — То мне кара — глядеть на нее, и думать, что моя вина в том великая. Но все одно лучше уж так, чем ты ее убьешь своими руками.

— Так что теперь? Совсем сдаться и руки сложить? — ярился Петр. — Нешто все теперь на проклятие списывать станем?

— Я-то не складываю же. И тебе складывать неча. Приходит Аринка — поговорю с ней, когда и поиграем… Она и уходит. Вот и ты так же, — медленно проговорила Нюрка. — Придет — поговори с ней, ее послушай, а сам дело делай. Авось и отстанет…

Поглядел Петька на вторую сестру, пару крепких словечек в ее адрес высказал, рукой махнул да ушел с избы на сеновал спать.

Настасью боле не трогал никто. Где уж она перевар брала — Бог весть. Сказывала, Аринка ей каждое утро приносит. Но напивалась вдрызг каждый день. А как напьется — черти ей чудились. Попервой все ловила их, по деревне бегала. А потом поняла — на пепелище-то старом, где дом Левонихи был, чертей-то куда как меньше.

Вот напьется Настасья, да на пепелище к Левонихе-то и бежит. Встанет там на колени, да колдовку с Аринкой криком зовет, прощенья у них вымаливает. Вскоре и вовсе уж оттуда выходить перестала — чертей боялась. Чем жила — Бог весть. Нюрка, ее жалеючи, еды ей туда притаскивала. А где перевар брала — то так тайною и осталось — похож, и вправду ей Аринка его приносила.

Так и повелось. Года два Настасья на пепелище поклоны земные била, прощенья у Левонихи за сестру неразумную вымаливала. Да, видать, вымолила — в один из дней балка обгоревшая, что еще чудом каким-то держалась на разрушенной печи, сверху соскользнула, да обгоревшим, острым краем ей в спину-то и вошла. Аккурат там, где сердце. Так что Настасья-то быстро померла, и не мучилась.

Леру выписали из больницы через две недели. Юля выпускать дочь на самостоятельные прогулки больше не собиралась, потому Лерка сидела дома или играла во дворе. Пару раз спросив, не приехала ли Настя, она, казалось, вовсе забыла про подружку. И даже сообщение, что у Насти родился братик, на нее не подействовало.

А вскоре Юля, наблюдая за дочерью, стала замечать, что с девочкой происходит что-то странное. С одной стороны, она стала очень молчаливой, на вопросы старалась отвечать односложно, а порой и вовсе не отвечала. Но, играя во дворе или у себя в комнате, она часто с кем-то разговаривала, смеялась.

Встревоженная Юля позвала в гости Нину с детьми, и, уложив вечером набегавшихся детей спать, они уютно устроились на терраске, болтая о всяком. Постепенно разговор перешел на проблемы.

— На работе тоже что-то напряженно последнее время. Начальство лютует. Заказов мало, — мрачно разглядывая вино в бокале, говорила Нина. — Пошли слухи о грядущем сокращении. Но, думаю, на сокращение они вряд ли пойдут, а вот поувольнять могут. В итоге обстановка тягостная. Все друг на друга косятся, молчат… Ждут. Алексей лютует. За каждую ерунду — штраф либо выговор. Хорошо, что ты в отпуске, — вымученно улыбнулась Нина. — Может, и пересидишь грозу.

— Да уж… Отпуск у меня задался… — расстроено проговорила Юля, забравшись на диван с ногами и, так же, как и Нина, раскачивая свой бокал. — Лерка учудила. Я чуть не умерла, когда ее там увидела… — покачала головой девушка, по-прежнему глядя на качающуюся в бокале жидкость. — Спасибо баб Любе… Если б не она…

— Ну, главное, что все хорошо закончилось. Сейчас-то все в порядке? — спросила Нина.

— Ну как в порядке? — вздохнула девушка. — Нет, последствий после утопления не осталось, тут нормально все. Виктор Сергеевич ее тщательно обследовал, прежде чем выписать. Тут другое… — она задумчиво обхватила бокал двумя ладонями, и, глядя в него, продолжила: — Понимаешь, Нин, я ее порой не узнаю. Про Настю, подружку, то раньше рот не закрывался — Настя то, Настя это… А теперь Настю увезли — и как будто и не скучает по ней. Со двора не выпускаю — раньше бы ныла, ходила по пятам — гулять пойдем, а теперь как будто так и надо — сама со двора не выходит. Играет одна, сама с собой… Разговаривает сама с собой, а как со мной поговорить — слова вытянуть не могу. Молчит, не улыбается. Волосы отрезать не дает, косички просит, хотя всегда терпеть их не могла.

— Может, взрослеет? Шесть лет — тоже переходный возраст. Сильно у них характер в это время меняется, самостоятельными становятся, нервными… — вздохнула Нина. — У меня Мишка вон в третий класс пойдет, уже полегче с ним, а как вспомню перед школой и первый класс, в дрожь бросает. С Дарьей мне попроще было. Она более покладистая.

— Не знаю, Нин… Не похоже… Может, и правда подружка новая? Видела пару раз вдалеке ее с какой-то девочкой. Но знаешь что? Девочку-то я видела, но… В гости она не заходит, знакомиться не желает, близко тоже не подходит… Странный ребенок какой-то…

— Может, боится, что ты родителям скажешь, что она бывает у вас? К вам же, вроде, заходить не разрешают?

— Да, Игнатовский участок в деревне табу, причем страшное, — усмехнулась Юля. — Знаешь, я иногда начинаю жалеть, что купила именно его. Насколько проще бы было, купи я любое другое место… И Лерка бы себя изгоем не чувствовала… Мне все чаще кажется, что она эту самую подружку выдумала. Просто чтобы не быть одной, — словно бросившись в омут, вдруг резко сказала Юля.

— С чего ты взяла? — сдвинула брови к переносице Нина. — Уж не наговаривай на ребенка! Лера у тебя очень разумная, яркая и веселая, как птичка. Очень светлый и радостный человечек! Зачем ей кого-то выдумывать?

— Была яркая и веселая! — резко сказала Юля, залпом допивая вино из бокала. — А стала мрачная и неулыбчивая, молчаливая и ищущая одиночества. Она постоянно либо во дворе играет — заметь, одна! — либо у себя в комнате сидит. И с самой собой ей, видимо, очень весело и интересно — смеется, разговаривает, песенки поет… — девушка поставила пустой бокал на стол. — Пойдем спать, Нин… Завтра все уберу. Не хочу сегодня ничего делать.

Отпуск закончился. Лерка пошла в садик, Юля на работу. Как Нина и говорила, обстановка на работе была… сумрачной. Все были напряжены, каждая хваталась за все подряд, лишь бы выполнять работу, лишь бы Алексей Владимирович не заметил, что им нечего делать.

Сам директор ходил мрачнее тучи. Заказов не было. Их просто не было. С чем связана была такая яма, не понятно. Рекламировать-то товары и услуги люди меньше не стали. И других фирм их уровня, способных составить им конкуренцию, тоже пока не наблюдалось… Но заказов не было.

Женю отправили в добровольно-принудительный отпуск. Катя без подруги совсем сникла, притихла. Нина усиленно мониторила все сайты на предмет поиска заказов. Юля оказалась не у дел — начатые заказы, в том числе и Женькины, доделывала Катя, вылизывая каждый заказ до идеала, лишь бы быть занятой.

Алексей Владимирович, заходя в кабинет поинтересоваться, не нашла ли чего Нина, с неудовольствием косился на девушку, занятую разбором папок и наведением порядка в архиве, но пока молчал — обеспечить ее другой работой он не мог.

С трудом досидев бесконечно длинный день, вымотавший и так расшатанные нервы, Юля отправилась домой.

В садике тоже было не радостно. На третий день после того, как они с Леркой вышли из отпуска, Юлю поджидала нервничающая воспитательница. Едва девушка вошла в группу, Ирина Сергеевна, прикрыв дверь в игровую комнату, где были дети, попросила девушку пообщаться.

Растерянная Юля послушно пошла за воспитательницей в пустующий на данный момент кабинет логопеда. Усадив Юлю, Ирина Сергеевна принялась нервно ходить по помещению, явно не зная, как начать разговор. Наконец, видимо решившись, она уселась за стол напротив удивленной девушки.

— Юлия Владимировна… Меня очень беспокоит Лера. После отпуска… она изменилась. Я не узнаю девочку. У Вас что-то случилось? Может быть, какие-то проблемы или серьезные изменения в семье? Может, простите ради Бога, у Вас появился мужчина, который девочке не нравится? Вы простите меня… но я даже не знаю, что и предположить… Что могло вызвать такие изменения в характере ребенка? — нервно складывая руки в замок и разнимая их, воспитательница явно с трудом подбирала слова, стараясь и не обидеть родительницу, и в то же время попытаться понять, что происходит в ближайшем окружении ребенка.

— Никаких изменений у нас не произошло. Во время отпуска Лера… эм… серьезно заболела, и две недели пролежала в больнице, но ее выписали полторы недели назад, и она полностью здорова. А в чем дело? Что произошло? Лере плохо? — с тревогой спросила Юля, одновременно с тем понимая, что, если бы девочке действительно стало плохо, с ней бы сейчас не вели беседы.

— Нет, нет! Вы не волнуйтесь, пожалуйста, чувствует себя Лера хорошо. Я о другом хотела поговорить. Понимаете, девочка очень изменилась. Она стала замкнутой, не играет с другими детьми, на занятиях неактивна… — Ирина Сергеевна зачем-то достала носовой платочек, и теперь нервно теребила его в руках. — Меня беспокоит, что Лера не хочет общаться с другими ребятами, она не хочет с ними играть. Сначала я думала, что ее просто не принимают в игры, но, понаблюдав за детьми, поняла, что дистанцируется именно Лера. Ребята зовут ее играть, она сама не идет, — воспитательница нервно промокнула лоб платочком. — Юлия Владимировна, Лера игнорирует и воспитателей. С утра она забивается в уголочек, удобно устраивается там, и сидит весь день. Сегодня, например, девочка отказалась от обеда и полдника. Вернее, просто не пошла к столу. А когда я ее взяла на руки и посадила за стол, она столкнула Витю со стула, заявив, что без Аришки она кушать не будет. Скажите, Вы не замечали дома ничего подобного?

— Аришки? Ее подругу зовут Настя… — растерянно произнесла Юля, потирая лоб. — Хотя… Подождите. Да, она несколько раз упоминала о какой-то Аришке… Видимо, это та девочка, которая… Эм… — Юля прикусила себе язык, не желая вдаваться в подробности об иррациональном страхе соседей перед их участком. — Вы знаете, да. Замечала. С тех пор, как к бабушке уехала ее подруга, Лера весьма редко выходит со двора. Она предпочитает играть на своей территории и у себя в комнате, — «А еще разговаривает и смеется сама с собой, не желая больше делиться со мной ничем» — очень хотелось добавить девушке, но она благоразумно промолчала, не желая лишних вопросов.

— Ну… Если Вы знакомы с этой девочкой, Аришкой, и считаете, что она не влияет на Леру плохо… Тогда, возможно, на нее так подействовало расставание с подругой. Хотя… Почему она освобождала место для Аришки, а не для Насти? — задумчиво нахмурилась воспитательница. — Я точно имена не перепутала? Настя уехала?

— Да, Вы не перепутали. Я тоже не понимаю. С чего освобождать место девочке, которая и в дом-то не заходит… Как она может в садике оказаться? — задумалась Юля. — Ерунда какая-то получается…

— Знаете что… Давайте попробуем еще понаблюдать за Лерой? Я попытаюсь вытащить ее из угла и максимально занять коллективными играми с ребятами. Посмотрим, что получится. Детская психика очень гибкая, возможно, она скоро забудет о своей подруге, — воспитательница задумчиво водила пальцем по переносице. — А Вы постарайтесь не оставлять ее одну дома. Пусть помогает Вам с домашними делами — накрывает на стол, например, или поливает цветы, протирает пыль… не важно, лишь бы она постоянно была рядом с Вами. И гулять тоже старайтесь вместе, и обязательно с другими детьми. Давайте попробуем? Посмотрим, что получится. Возможно, таким образом девочка просто пытается привлечь к себе Ваше внимание, решив, что, предоставляя ей свободу, Вы отдаляетесь от нее…

— Хорошо… — задумчиво произнесла Юля, вставая. У нее перед глазами возникла Лерка, качающаяся на своих качелях, одновременно весело о чем-то болтая и заливаясь смехом, периодически замолкавшая, словно в ожидании ответа собеседника, и порой спорящая с ним. Рядом с качелями не было ни души…

По приезде домой, успев отловить дочь, норовившую сбежать во двор и буквально заставив ее помогать ей, Юля искоса наблюдала за насупленной девочкой, неохотно раскладывавшей приборы на столе. Попытавшись отвлечь девочку, мать принялась рассказывать ей смешные истории из своего детства. Лерка отмалчивалась.

Поужинав, Юля снова не позволила дочери сбежать во двор. Взяв за руку помрачневшую девочку, она отправилась с ней на детскую площадку. Лерка обреченно плелась за матерью, опустив голову и разглядывая свои туфельки. Но на площадке она вроде бы оживилась и с удовольствием включилась в игру. Юля облегченно вздохнула.

На пятачке, как всегда, было людно — там сидели и мамочки, выгуливавшие детей, и туда же потихоньку начали стекаться пожилые жители, дабы поразмяться и обменяться новостями. Как всегда, разговоры постепенно свернули на излюбленную всей деревней тему. Жители почему-то считали своим долгом поведать девушке истории о том месте, где она жила.

Юля слушала в пол-уха, периодически со смехом продолжая начатые истории на свой лад. Наблюдавший за ней дядька Павел, вздохнув, устроился поудобнее на лавочке.

— А вот ты скажи мне, девк, Бог сильнее нечисти? — задал он провокационный вопрос.

— Я вообще-то атеистка… — улыбнувшись, ответила Юля.

— Пусть так. Но как думаешь — черти там всякие святой воды да креста боятся? — хитро прищурился дядька Павел.

— Я не знаю… Но, наверное, да, — задумчиво ответила девушка, пытаясь понять, в чем подвох.

— А Аринка, ежели она ожила — нечисть? — слегка улыбаясь и склонив голову набок в ожидании ответа, поинтересовался дядька Павел.

— Ну… Я не сильна в подобных материях, дядь Паш, — с улыбкой ответила Юля. — Но, если верить всяким фильмам, то да, нечисть. И ее вроде положено изгонять молитвой и святой водой, и крестами, кажется… — наморщив лоб, пыталась вспомнить Юля. — Ну да, им крест суют, и они боятся и уходят.

— Ага… Ну а в храм или там в монастырь они зайти могут? — допытывался мужчина.

— Ну, если следовать логике, то нет, — улыбнулась Юля. — Погодите… Я, кажется, поняла, к чему эти вопросы, — широко улыбнулась Юля. — Игнатовы же и дом освятили, и икон везде понавешали, и крестов, — дядя Паша с улыбкой кивал, подтверждая слова девушки, — и молились они старательно, и в церковь ходили. Значит, всех чертей оттуда повывели, и проклятие давно сняли, а они уже психологически зависели от него, и все, что бы с ними не случилось, списывали на проклятие, — дядька Павел, по мере того, как девушка говорила, все шире открывал рот от изумления, и, наконец, подавившись воздухом, закашлялся.

— Даа, девк… — прокашлявшись, протянул мужчина. — Умеешь ты выворачивать… Не то я хотел сказать… А то, что не черти то, а колдовки, и не померли они вовсе, а так и продолжают жить, и плату берут жизнями за жизни загубленные.

— Ой, дядь Паш! Ну тогда Игнатовы сильно переплатили. Загублена-то только одна жизнь была, а сколько их уже померло? Опять у Вас не сходится, — рассмеялась Юля.

— А ты не смейся, девк, не смейся. Лучше послушай, что Аринка Ульяшке-то сказала… — остановил развеселившуюся девушку дядька, серьезно глядя на нее. — Ульянка-то младшей самой дочерью была. Меньше ей только Глеб был. Года три ей было, когда Аринка-то утопла…

Аринку Ульяшка помнила очень смутно. Да и то сказать — помнила! По рассказам родителей да братьев с сестрами больше представляла ее себе, чем пыталась достать воспоминания. Полуголодная, практически нищенская жизнь ее тоже не особо пугала и совсем не раздражала — не помнила Ульяшка другой жизни. И родителей счастливыми и здоровыми не помнила, и Глеб на ее глазах рос… Вот Глеб хорошо в памяти отложился. И смерть Маринки тоже. Большенькая она уж тогда была, десятую зиму уж видала.

Тогда она крепко сердцем к Боженьке да к церкви прикипела. Отца боялась — только и слышала от него с малолетства:

— Молись, Ульянка, шибче молись. Проси у Господа прощения за глупость нашу да за грех великий. Великое множество душ загубленных за нами. Нет нам прощения, и кара грузом тяжким на нас легла. Но то мы. А ты дитя пока, авось услышит Бог молитвы чистые, искренние, детские, да пожалеет хотя б тебя…

И Ульянка молилась. Искренне, по-детски испрашивая у Господа милости всей семье. Исправно посещала храм, выстаивала службы, много разговаривала с отцом Михаилом. Тот учил дитя старательно — а как иначе, ежели душа младая к Господу всеми силами тянется? Добро то… Благость великая.

Потому и выросла Ульянка тихой да задумчивой. Вечно погружена в молитвы была — сперва за родителей молилась, потом за братьев да младенчика и тех детей, что Глебушка загубил… А как сорок дней со смерти Егора, старшего брата, минуло, поняла она, что не может больше в миру оставаться — тянется ее душа к Богу, в монастырь душа просится. Подумала еще маленько, с отцом Михаилом переговорила — тот поддержал ее всецело, и монастырь хороший посоветовал.

Вернулась после беседы с ним домой Ульянка окрыленная, искренне веря, что судьба ее — Господу служить, прощение для брата с сестрами вымаливая, да слово Его неся в души людские. Не откладывая, в тот же день и с братом переговорила, но понимания и радости не встретила.

— Ульянка, ты что, совсем сдурела? Какой монастырь? Загубить себя хочешь? И думать не смей! Вот подрастешь еще маленько, станем женихов тебе искать, замуж выдадим, детки пойдут, — пытался отговорить младшую сестренку Петр.

— Не хочу я замуж, Петенька! Ты вон сестренкам лучше женихов подыскивай, а меня отпусти. Не вижу я своей жизни без служения Господу, — смиренно просила разъяренного брата Ульяшка.

— А ну как запру я тебя в каморке Глебовой, покуда вся дурь из твоей головы не вылетит, — с угрозой в голосе проговорил брат.

— На то воля твоя, братик. Все исполню, как скажешь. Что каморка Глебушки, что келья монашеская — все едино. Вот только храм далече будет в каморке-то… — склонив голову, произнесла Ульяшка. — Свези меня в монастырь, братик, Христом Богом тебя молю. Душа просит служения Господу. Больше пользы я там принесу, нежели в каморке запертая.

— Да что ты заладила — монастырь да монастырь! Ты жизни не видела! А ну как полюбишь кого? Нет, Ульяшка, и не проси — не дам я тебе жизнь свою угробить, — пытался достучаться до сестры Петр. — Лучшая служба Господу — семью создать да деток рожать, да мужа любить. Потому выбрось эту блажь из головы, да начинай мужа себе присматривать, — сердито выговаривал ей брат.

— Не могу я в миру, не мило мне ничто. Братик, отпусти, век Господа за тебя молить стану!

Петька убеждал ее, убеждал, даж к отцу Михаилу отправился, чтоб вразумил девку-то, но, поняв, что оттуда помощи ждать не приходится, плюнул да свез ее, куда просила.

В монастыре Ульяшка расцвела. На своем месте она там оказалась. Послушницей стала — постриг пока принять нельзя было, мала еще, а вот в послушницы — в самый раз. Обряды исполняла истово, старательно, в молитвы всю душу вкладывала.

Прошло так-то с полгода. Приняла на себя Ульяшка обет молчания. И душа ее радовалась тому, пела прямо. И матушка-настоятельница не раз ее отмечала, перстом указывая — вот, глядите, как веровать надобно: искренне, истово!

Покой обрела Ульяшка. И верила искренне, что простил ее Боженька, отвел страшное проклятие. И оттого еще больше молилась она за брата да за сестренок — чтоб и им такое же счастье выпало. Молилась до слез, рекой текущих из сияющих глаз, благостью наполненных.

На Рождество, в самый что ни на есть великий праздник, Ульяшка в храм не бежала — летела, чтоб вознести хвалу Господу, чтоб излить всю радость, коей она была переполнена. Половину службы на коленях отстояла, того не заметив, умываясь слезами радости.

Как вдруг, в самый яркий, самый радостный миг службы, кто-то встал рядом с Ульяшкой. Сперва-то она не заметила — настолько далека она была от тела этого бренного, воспарив вместе с песнопениями к самому куполу…

Но что-то было неправильно, не так… И это что-то тянуло Ульяшку, от службы отвлекало. Раз скосила она глаза на туфельки детские, два скосила — и лишь тогда мысль в голову проникла — а что дитя здесь делает, в монастыре? Подняла глаза Ульянка — а рядом с нею, в строгом черном платьице, аккуратным белым воротничком украшенном, Аринка стоит, с самой дорогой большущей свечкой белого воска в руках. Серьезная стоит, личико спокойное, на алтарь глядит, где надо, крестом себя осеняет, молитву вслед за батюшкой слово в слово шепчет…

Увидала Аринка, что Ульяшка ее заприметила, и сидит, смотрит на нее, рот разинув, усмехнулась.

— Молись, Ульяшка. Молись усерднее. За тем же ты сюда приехала? — насмешливым голосом, склонив головку на бок и с интересом ее разглядывая, словно зверя диковинного, проговорила Аринка. — А что ж ты не спрашиваешь, Ульянка, сколько душ отмолить тебе надобно? — уже строго вопросила ее Арина. — Знаешь ты о том, аль нет? Ах да, обет молчания… А я и позабыла. Но то тоже неплохо, — вновь усмехнулась Аринка. — Мешать мне не станешь, перебивая. А расскажу я тебе, сколь молиться тебе надобно. Да искренне, Ульяшка, от всей души. Авось и отмолишь, да беды не станет?

Аринка чуть склонилась над стоявшей на коленях послушницей, крепко схватив ту за подбородок ледяной ручкой, небрежно отбросив свою свечу в сторону. Подняв ее голову, так, чтоб Ульянка смотрела прямо в ее полыхающие пламенем глаза, колдовка говорить начала, а перед глазами Ульянки картинки страшные побежали, как пред глазами Захара когда-то.

— Слушай меня, Ульянка, слушай, гляди да запоминай крепко, сколь молиться тебе надобно. Слово тебе даю мое крепкое: коль отмолишь всех, да не придет на землю Русскую беда черная, беда страшная, коль не станут гибнуть многие тысячи, и сотни тысяч, и тысячи тысяч людей, коль отведет Господь твой горе великое, да пожалеет несчитанные тысячи тысяч жизней — в тот же миг сниму я проклятие, ибо не за мою жизнь оно наложено. Плата то за жизни многих, коих спасти мы могли.

— Думаешь, одна огневка дана богами была для спасения душ невинных? Нет, Ульяшка, много нас народилось. Ибо остановить то одной не под силу. Несколько сот огневок боги послали в помощь глупым людям, колдовкам беречь нас заповедали, про беду грядущую сказавши. Десять лет рождалися огневки. Рождалися, да гибли от глупости людской. Погляди, сколько нас загублено, — Аринка повела рукой, и храм начал наполняться девочками всех возрастов — от едва на ногах стоявших да ручками за старших цеплявшихся, до девочек, в пору девичества входящих. Все были разными — и светленькие, и рыжие, и русые, и темные, курчавые и с волосами прямыми, белокожие и смугленькие — но все они были невероятно красивы, и в глазах каждой плясало пламя. Набилось их столько, что весь храм собой заполнили, обступив плотным кругом Ульянку.

— Видишь, сколько нас рождено было? И каждая, каждая должна была сотни тысяч душ спасти, уберечь. А теперь… Теперь гляди, что ждет вас! — и побежали перед глазами Ульянки бесчисленные старики и дети, стоявшие на краю огромной могилы, и накрывает их пламя, жадно глотающее тела… И люди, бессчетное количество людей, запертых в больших овинах, что мечутся в пламени, стараясь выбраться, младенцев вверх из последних сил подбрасывая, в надежде спасти кровинушку… И лица детей, изможденные, исхудалые, исступленные, детей, кои безропотно, ровными бесконечными рядами идут к разверстой пасти зверя, в коей горит жаркое пламя. И вступают в огонь, и вспыхивают в нем пуком соломы… Один за другим… Один за другим…

И плыли перед глазами Ульянки бесконечные лица — женщин, мужчин, детей, стариков… И звучал в ушах голос Аринки: — Вот как отмолишь их всех, сниму проклятие. А покамест смотри им в глаза, Ульяшка, смотри и помни… Помни…

Едва закончилось Рождественское богослужение, упала Ульянка, простоявшая статуей, без чувств, и седьмицу в себя не приходила. А как пришла в разум-то, словно безумная, в храм кинулась. Упала ниц пред Господом и молитвы ему возносила неустанно. Вот только не Господа отныне она видела пред собою — лица людей, напрасно загубленных, что живыми глазами в глаза ее отныне вечно глядели…

Лерка с каждым днем все больше и больше беспокоила Юлю. Держать все время возле себя девочку она не могла физически, и та, пользуясь каждой секундой, когда мать отвлекалась, удирала во двор. Наблюдая за дочерью, игравшей в дальнем конце участка, Юля понимала, что с ней что-то происходит.

Лера вытаскивала на улицу настольные игры, и, играя в них, вела себя так, будто она играет с кем-то — разговаривала, протягивала фишки, смеялась, спорила, передавала кубик… Конфеты начала таскать во двор, хотя прежде этого никогда не делала. Особенно жутко Юле было наблюдать, как дочь играет с кем-то в догонялки или прятки. Она бегала по двору точно так, словно ловит кого, или начинала кружиться словно в паре с кем-то, вытянув напряженные ручки вперед, держа кого-то за руки, а сама отклонившись назад… Почему она не падала в таком положении, Юля не понимала.

На выходных, заставив дочь помогать ей готовить, она доверила той порезать огурец. В какой-то момент нож у девочки соскользнул, и она очень сильно порезала себе палец. Стоявшая к ней спиной Юля, не слыша характерного стука ножа о дощечку, обернулась. Лерка стояла возле стола, с интересом разглядывая свой палец и кровь, собиравшуюся на нем в крупные капли и часто-часто капающую на частично нарезанный огурец и доску. Девочка наклоняла голову с одной стороны в другую, будто пытаясь найти лучший ракурс для наблюдения. Ни боли, ни страха, присущих детям при виде собственных ран, девочка явно не испытывала. С минуту онемевшая Юля стояла истуканом, наблюдая за дочерью, после чего кинулась к аптечке.

Вечером девушка попыталась вызвать дочь на разговор. Лерка лежала в своей кроватке и общаться с матерью явно не желала. Разговор не клеился. Наконец, измученная Юля, словно кинувшись в омут, задала дочери вопрос напрямую:

— Лер, а с кем ты все время играешь во дворе? — и, ожидая ответа, затаила дыхание.

— С Аришкой. Мам, она хорошая. С ней интересно, — ни на секунду не задумавшись, ответила Лерка.

— С Аришкой, да? Как здорово! А ты меня с ней познакомишь? — спросила Юля, обрадовавшись, что дочь наконец-то пошла на контакт.

— Нет. Она не хочет, — спокойно и как-то буднично ответила девочка, словно речь шла о чем-то совершенно неважном. — Мам, я спать хочу, а ты мне мешаешь, — заявила дочь, поворачиваясь к матери спиной.

Вздохнув, Юля поправила девочке одеяло и, погасив свет, вышла из комнаты.

Юля никак не могла понять, почему проснулась. Была глубокая ночь, тишина, даже собаки не лаяли. Темнота накрыла землю, и луна спряталась в набежавших тучах. Девушка лежала, не в силах заснуть, и смотрела на красные всполохи на потолке.

Красные? Юля вскочила и метнулась к окну. Старый дуб, который она полюбила с первого взгляда и который так старалась сохранить во время стройки, горел. Он стоял, весь объятый пламенем, и отлетавшие от него искры опускались на стены и крышу домика. От жара, исходящего от дуба, уже занималась огнем стена. По ней тоже побежали пока еще робкие язычки пламени.

Перепуганная девушка заметалась по комнате. Сдернув со стула вчерашнюю одежду и выронив телефон, она бросилась в Леркину комнату. Девочка спала. Не заботясь о том, что может разбудить и напугать сонного ребенка, Юля схватила дочь вместе с одеялом, и, выпустив из рук зацепившиеся за ручку двери джинсы, бегом бросилась вниз по лестнице.

Подбежав к машине, девушка поняла, что ключи остались дома. Посадив на капот трущую сонные глазенки дочь, она бросилась обратно в дом. Схватив с крючка ключи, Юля, вернувшись к машине и не отвечая на вопросы ничего не понимающей дочери, засунула ее в машину и, выбив ворота, выехала на дорогу. Отогнав форд на безопасное расстояние, девушка начала искать телефон, чтобы вызвать пожарную охрану.

Игнорировать дергающую ее за руку Лерку Юля больше не могла.

— Мам! Мам! Ты чего? — едва не плакала девочка, цепляясь за мать и не понимая, что происходит.

— Лер… Все хорошо, все уже хорошо, — целуя и обнимая дочь дрожащими руками, бормотала Юля. — Ты посиди немножко в машине, я сейчас, ладно? Я только за телефоном и документами сбегаю, и вернусь, хорошо? Я быстро, дочь. Ты только не бойся и никуда не выходи, ладно, солнышко? — приглаживая руками растрепанные волосы девочки и держа ее лицо ладонями, торопливо говорила Юля. — Я быстро! — и выскочила из машины.

Добежав до дома, девушка, взявшись за ручку двери, замерла. Простояв статуей пару минут, она медленно обернулась и, словно сомнамбула, пошла к углу дома. Завернув за угол, она увидела абсолютно целый и зеленый дуб. Даже намека на то, что он пылал пару минут назад, не было. Под дубом сидела черноволосая девочка лет шести в светлом старомодном сарафане. Видимо, услышав подошедшую Юлю, она подняла голову. На поразительно красивом личике девочки, обрамленном забавно выбивавшимися из косичек кудряшками, расцвела улыбка.

Юля, не понимая, что вообще происходит, крепко зажмурила глаза и замотала головой. Открыла — девочки под дубом нет. Снова зажмурилась. Открыв глаза, опять уставилась на дуб. Медленно подошла, коснулась рукой шершавой коры… Живой, не обожжённой. Посмотрела себе под ноги — трава не примята, роса ровным слоем покрывает всю траву возле дерева. Ошарашенная девушка развернулась и, едва переставляя ноги, поплелась к машине.

Возле форда, кутаясь в шаль, в ночной рубашке стояла баб Шура и явно ждала ее. Увидев плетущуюся по дороге девушку, она не выдержала и пошла ей навстречу.

— Девк, чего случилось-то? Ты зачем ворота-то снесла? — глядя на Юлю круглыми глазами, затараторила баб Шура. — А я сплю, а тут грохот такой! Подскочила, думала, случилось чего, гляжу — твоя машина-то под забором стоит. Пошла глянуть. Прихожу — а в машине Лерочка сидит испуганная… А чего случилось-то?

— Еще б я знала, баб Шур… — растерянно проговорила Юля. — Сперва пожар почудился… Приснилось, что-ли? — потерла девушка руками лицо. — Не знаю я… Пожар, девчонка под дубом… Вообще ничего не понимаю…

— Девчонка? Черненькая? — ахнула баб Шура. — Это что ж, к тебе сама Аринка пришла что ль? Ох, батюшки… — запричитала соседка, прижав ладонь к щеке и качая головой.

— Да какая Аринка, баб Шур? Ну что Вы ерунду-то говорите? Померла девчонка больше века назад, а вы все не угомонитесь никак! — в сердцах вскричала Юля. — Трупы, между прочим, только в кино бегают, зомби называются! Тьфу, господи, с вами во что только верить не начнешь! — окончательно разозлилась девушка. — Достали уже ваши сказочки! Так достали, что всякая чертовщина мерещиться начинает! — Юля в сердцах распахнула водительскую дверь машины. — Идите уже спать, баб Шур! И мы пойдем. Спокойной ночи.

— Погоди, девк! — баб Шура вцепилась в водительскую дверку, не давая ее закрыть. — Не ходи туда, не надоть. Пошли ко мне. У меня поспите с Лерочкой. А днем и пойдешь, когда солнце будет. Неча лихо-то дразнить!

— Баб Шур! Я то «лихо» ваше уж год, как Вы говорите, дразню! И ничего, пока все живы и здоровы! — сердито пробурчала Юля.

— Ага, ага… — закивала головой баб Шура. — И в колодец никто не падал… — ядовито продолжила она. — Ты, девк, гордость-то свою мне не показывай, мне уж не интересно, старая я. Пошли, чайку горячего налью, коль спать-то не желаешь. Гляди, светает уже. Лерочку положим, пускай дите спит, а ты чайку попьешь, а? Пошли, пошли, неча тут стоять-то. Пускай там Аринка чуть похозяйничает, глядишь, и успокоится маленько… Пошли, пошли…

Юля, вздохнув, выбралась из машины, взяла на руки Лерку и пошла к баб Шуре. Уложив девочку на диван, она вышла во двор вымыть ноги — неудобно грязными ногами по дому шлепать, соседке работы добавлять. Против воли взгляд метнулся к ее дому. На садовых качелях возле дома, лицом к ней, на коленях стояла черноволосая девочка и смотрела на нее. Встретившись глазами с Юлей, девочка улыбнулась и… исчезла. Только качели продолжали слегка раскачиваться в утреннем сумраке, словно от ветра. Тряхнув головой, точно отгоняя назойливого комара, Юля выплеснула воду и вернулась в дом.

Баб Шура уж налила чаю и достала пирогов, да конфет в вазочку насыпала.

— Варенье-то мое попробуешь, ась? Хорошее варенье в этом году получилось, густое, как прям желе, аж стоит в ложке. Будешь?

— Нет, баб Шур, спасибо, — обхватывая двумя руками кружку, задумчиво произнесла Юля. — Можно, я просто чай попью?

— Пей, девк, пей! Вот пирожки бери, — затараторила соседка. — Замерзла, поди? Сейчас! — метнулась она в комнату и принесла халат. — На-кось вот, одень. Большой он тебе, ну да ничего, теплее будет.

Юля одела предложенный халат, запахнулась. Снова уселась, уставилась в чашку. Напряжение начинало отпускать. Постепенно проходила дрожь, дыхание выравнивалось. Соседка погладила девушку по голове.

— Сколько седых волос-то у тебя, девк… Не рано ль? — покачала она головой.

— Потом покрашусь. Неважно это, баб Шур… — вздохнув, улыбнулась Юля. — Прорвемся. Главное, что все живы.

— Так-то оно так… Ох, девка… И занесло же тебя… — горестно оперевшись подбородком в ладонь, проговорила женщина.

— Нормально меня занесло. Все будет прекрасно, вот увидите! — широко улыбнулась Юля. Правда, улыбка получилась совсем не веселой. — Вы лучше расскажите, что с тем братом, с Петром, стало? Отвез он сестру в монастырь, а сам?

— Ну а сам что? Жить они с Нюркой стали. Настька-то спилась совсем, — обходя стол и усаживаясь на свое место, со вздохом начала баб Шура. — А после ее балкой пришибло насмерть. Прямо острым краем ей в спину вошла, насилу вынули потом.

Петька-то в отца, видать, пошел — ладный парень был, рукастый. Только как ни бился он, как ни старался — все хиной пролетало. За что ни возьмется — вечно что-то случится. Лошадь умудрился у барина выпросить заместо платы — та ногу сломала, в яму попав, даже до дому не довел. Пришлось прирезать. Пошел на базар мясо с нее продать — вроде и наторговал хорошо, да подстерегли его босяки, отколошматили, да всего обобрали. Еле живым домой дополз, все лето отлеживался. А много Нюрка одна-то сделает?

Так они ту зиму еле-еле и пережили. Еще соседи кто что даст — жалели их, видели, что стараются обои, бьются изо всех сил, а толку нет. Нюрка-то все покорно принимала — жила и жила себе. Трудно — да, но сама ж виновата, кивать не на кого. Да с Аринкой нет-нет, да беседы вела, рассказывала ей все. Вроде бы как и с ума сошла, а нет — нормально у ней с головой-то все было. Скрывалась, конечно, от людей, что с Аринкой-то знается, да разве то скроешь?

А Петка — тот ярился. Жениться — и то не мог. К тому времени слава-то про Игнатовых уж далече пошла, так ни одна девка за него замуж идти не соглашалась. Вдовы — и те не шли. Злился Петька, а что сделаешь? Да и Нюрке женихов тож не было. Не забыли ей детскую дружбу с Аринкой, да и то, что сейчас с колдовкой общалась, да и проклятье то еще… Так и жили вдвоем, покамест Петька не разбился.

Тогда уж Нюрке лет двадцать пять было. Война началась, так стали по деревням молодых мужиков в солдаты забирать. Вот Петька пошел да сам напросился — мол, поеду германца бить. Ну, Нюрка поплакала, да стала собирать его. Только попросила крышу починить — потекла крыша-то. Уедет Петька на войну — кто ей ее делать-то станет?

Полез Петька на крышу. Уж доделал почти, по мелочи осталось: где неровно, где чуть топорщится, где понадежней прибить надо. Вот оседлал он крышу, доделывает, молоточком постукивает. Вдруг глядь — а перед ним Аринка так же на крыше сидит, молоточком сосредоточенно так постукивает, поправляет.

— Ну что, Петенька, помочь тебе? — спрашивает, и головку набок, да ждет.

— Чего тебе опять снадобилось, колдовка проклятая? Пошла с моей крыши! — зло отвечает ей Петька. — Все никак не успокоишься? Всех уж загубила, весь род под корень повывела. Может, хватит уже?

— Так вы-то не думали, когда сказать надо было? Что ж никто Нюрку-то не искал, да как врать стала, правду сказать не заставили? Неважно то было? Померла колдовка да померла, забот меньше станет? Так, Петенька? — Аринка с любопытством разглядывала мужчину. — Чего молчишь? Али не так ты думал-то? Так, Петенька, так все и было. А того ты не подумал, что не просто так в деревне-то вашей огневка объявилась. И того, что за мной жизни многих и многих стоят, тоже не думал, верно?

— Так обратно все одно уж ничего не воротишь! Так ради чего весь род-то губить? Нешто ты мало поигралася? — прямо, без страха глядя в карие глаза, требовательно спросил Петька.

— Поигралася? — подняла брови Аринка. — Не игралась я еще, Петенька. А с тобой стану. Но наперед запомни: жизнь за жизнь. Смелый ты, отчаянный, и солдатом хорошим станешь, дорого жизнь свою продашь. Но долги отдавать надо, Петенька. Вот и начнешь сейчас. А я поиграюсь, — с улыбкой, глядя ему прямо в глаза, Аринка ему молотком, что в руке держала, по пальцам сильно стукнула. И тут же по колену. Закричал Петька, за колено да за руку хватается, но за крышу цепко держится. Улыбнулась Аринка:

— Нет, скучная то игра, не интересная, — и ударила его по второму колену, да ручкой в бок толкнула, — Ну что ж ты так слабо держишься-то, Петенька? — глядя вниз на распростертое на земле тело, Аринка покачала головой и растаяла.

В понедельник Юля, завезя в садик Лерку, попыталась отпроситься с работы, чтобы сходить к психологу. Она все-таки решила обратиться к специалисту — поведение дочери ей совершенно не нравилось. Но Алексей Владимирович, буквально зубами выгрызший несколько заказов, отпускать работника никуда не собирался, пока не будет выполнена работа. Никакие доводы, что ребенка требуется срочно показать врачу, на него не действовали.

— Юлия Владимировна, я Вам тысячу раз говорил — решайте проблемы с ребенком самостоятельно! Я Вас рожать не просил, и в мои обязанности руководителя пункт о заботе о Вашей дочери не внесен никаким боком! Есть работа, и работа срочная, и ее необходимо выполнить, — сердито глядя на стоящую перед ним Юлю, отчитывал ее он. — В связи с тяжелейшей ситуацией в компании многие сотрудники находятся в отпусках, и Вам это прекрасно известно! У меня каждые руки на счету. Потому идите и работайте.

— Вы понимаете, что я не гулять отпрашиваюсь? Пусть не на целый день, на три-четыре часа Вы меня можете отпустить? Хотите, оформите весь день за свой счет, мне все равно. Ребенка необходимо показать врачу, и кроме меня, это сделать некому, — чуть не со слезами просила Юля.

— Пусть отец сходит с ней в больницу, бабушки, дедушки — не важно. Вы будете работать.

— Нет ни отца, ни бабушек, ни дедушек, и Вы об этом хорошо знаете, — упрямо стояла на своем Юля. — И Вы не можете мне, как матери-одиночке, отказать в отпуске за свой счет на сутки для посещения врача.

— Ах, Вы, Юлия Владимировна, мне еще рассказывать будете, что я могу делать, а что нет? — прищурившись, с угрозой в голосе тихо проговорил директор. — Так вот я Вам напомню, что я могу уволить работника, не соответствующего занимаемой должности. Также я могу категорически запретить приводить в офис детей сотрудников, чего я раньше, кстати, никогда не делал.

— Алексей Владимирович… Мне правда нужно отвести дочь в больницу. Пожалуйста… — слезы блеснули в глазах Юли. — Я отработаю потом. Хотите, вечером после работы останусь и все сделаю.

— А почему отец не может заняться ребенком? — настырно спросил директор.

— Потому что его нет. Физически, — устало ответила девушка.

— Да что Вы? По моему, в последний раз непорочное зачатие произошло более двух тысяч лет тому назад, и с тех пор не повторялось. Вы новая Мадонна? — издевательски спросил начальник. — Советую разыскать Вашего бывшего сожителя и сообщить ему радостную весть об отцовстве.

— Вы… Вы… — Юля, не договорив, пулей вылетела из кабинета.

Во время обеденного перерыва девушка углубилась в интернет в изучении отзывов о платных психологах и времени их приема. Найдя подходящего специалиста, она записалась к нему на прием. Договорившись с Ниной, что та присмотрит за Леркой, пока она будет общаться с ним, Юля отправилась на встречу.

В кабинете Юля увидела средних лет ухоженную женщину с доброжелательной улыбкой. Предложив девушке присесть, она, представившись, сверилась с записью в журнале.

— При записи Вы, Юлия Владимировна, указали, что требуется консультация для девочки шести лет, — полувопросительно произнесла Инесса Григорьевна.

— Да… Но я подумала, что для начала стоит поговорить без дочери, — нервничая, пояснила Юля.

— Хорошая позиция. На самом деле, не все можно сказать при ребенке. Поэтому, думаю, Вы поступили правильно, — с милой улыбкой произнесла психолог. — Что у вас случилось?

Юля вкратце рассказала о том, что ее беспокоило в поведении Лерки, опустив подробности про утопление, порезанный палец и ее странное чувство равновесия, все-таки не будучи уверенной, что все это — не результат ее взвинченных до предела нервов. Психолог задавала уточняющие вопросы, после чего широко улыбнулась.

— Ну, Вы знаете, ничего страшного я не вижу. Дети часто заводят себе воображаемых друзей. Здесь нет повода для того, чтобы вмешиваться. Со временем это пройдет. Попробуйте расспросить девочку о том, какая ее подруга, как она выглядит, что любит делать… Хотя… Знаете, было бы неплохо, если бы Вы привели в следующий раз девочку. Мы бы быстрее поняли, чего ей не хватает — возможно, общения с Вами, или ее кто-то обижает, а может, у нее потребность лидерства вдруг проснулась вот в таком варианте. В любом случае, без ребенка понять ее проблему сложно.

— Хорошо. Когда я могу прийти с дочерью? — спросила Юля.

— Завтра в час дня Вас устроит?

— Нет, лучше на вечер договориться, чтобы мне не пришлось отпрашиваться с работы, это сложно.

— Хорошо. Тогда в пятницу в шесть вечера. Устраивает?

Юля задумчиво кивнула.

А в четверг Лерка исчезла. Около двенадцати часов дня Юле позвонила рыдающая воспитательница и попросила ее приехать в детский сад. На вопрос «зачем?» та разрыдалась еще сильнее. Из ее сбивчивых объяснений Юля с трудом разобрала, что Лера куда-то делась.

Схватив сумочку и уже на бегу крикнув Нине, что она в садик — с Леркой что-то случилось, Юля бросилась к машине. Пролетев по городским улицам, нарушив пару десятков правил дорожного движения и несколько раз едва избежав аварий, с трудом успевая вывернуть руль и удержать машину на дороге, девушка в рекордные сроки примчалась к детскому саду. Влетев в группу, она увидела там рыдавшую воспитательницу, белую как мел заведующую и нескольких представителей полиции, что-то писавших и задававших вопросы работникам детского сада.

— Где моя дочь? — обращаясь ни к кому конкретно и ко всем сразу, закричала Юля, перекрывая стоявший в помещении гомон и плач.

— Понимаете… — к ней подошла заведующая, нервно теребя в руках носовой платок.

— Не понимаю! — закричала Юля сквозь подступавшие слезы. — Где мой ребенок?

— Девочка исчезла… — пролепетала заведующая.

— Что значит исчезла? Как мог исчезнуть ребенок, находящийся под присмотром взрослых, с закрытой охраняемой территории? — едва сдерживая подступавшую истерику, закричала Юля.

Спустя минут пятнадцать выяснилось, что девочка всю прогулку просидела в беседке. К беседке никто не подходил, по территории детского сада никто не проходил, воспитательница все время находилась недалеко от беседки. Никакого шума, криков или плача никто не слышал. Когда пришло время возвращаться с прогулки, воспитательница заглянула в беседку, чтобы позвать девочку, но ее там не оказалось. Среди других детей ее так же не было. Отведя остальных детей в группу и убедившись, что там Леры тоже нет, воспитательница, оставив детей на попечение нянечки, сообщила о происшествии заведующей. Спустя пятнадцать минут девочку искала половина сотрудников детского сада и приехавшая полиция. Безуспешно. Ребенок словно испарился.

У Юли полицейские по пятому разу выспрашивали малейшие подробности о том, во что была девочка одета, о маршруте ее движения, куда она могла пойти, с кем общалась, с кем дружила, скачали с ее телефона кучу последних Леркиных фото… Юля рассказала обо всех знакомых, даже тех, адреса которых и знать не знала, вспомнила все места, где они с дочерью бывали в последнее время. Просматривавший наружные камеры полицейский сообщил, что девочка действительно в беседку вошла в начале прогулки, и воспитательница крутилась недалеко от беседки, несколько раз заглядывая туда — видимо, звала девочку к другим детям. Но потом камеры дали сбой, и записи не велось до настоящего времени.

Лерку объявили в розыск. Плачущая Юля вместе с сотрудниками поехала домой. Ее машину пригнали полицейские, потому что сама в таком состоянии сесть за руль она не могла. Полиция тщательно осмотрела весь дом и участок, Юля с сотрудниками оббежали всю деревню, каждый двор, расспросили соседей — девочки нигде не было, и ее никто не видел.

Юля, снова рванув в город, обошла все морги и больницы, опросила каждого контролера и водителя автобусов — все было бесполезно. Девочка как в воду канула.

Ребенка не нашли и на следующий день. Юля сходила с ума. Куда она только ни звонила и кого только не спрашивала — Лерку никто не видел. С каждым прошедшим часом сотрудники полиции все больше мрачнели и злились — время шло, а ребенка найти не удавалось. С Юлей почти перестали общаться в полиции — дежурный заученными фразами отвечал, что делается все возможное, ждите.

Юля сидела у себя дома, и, обняв Леркиного любимого медведя, запустив пальцы в растрепанные волосы, тихо поскуливая, монотонно раскачивалась из стороны в сторону.

Несмотря на страх перед проклятым местом, рискнувшая зайти к ней староста застала девушку практически в невменяемом состоянии. Вызвав ей скорую, она сварила суп, и, с трудом всунув в нее пару ложек бульона, уложила девушку спать. Ушла она, только убедившись, что Юля заснула.

Проспавшая около часа тяжелым медикаментозным сном, девушка проснулась от кошмара. Не в силах находиться дома, где каждый миллиметр напоминал о дочери, она накинула на плечи кофту и вышла во двор. Бесцельно побродив по участку, девушка села на садовые качели и невидящим взглядом уставилась в никуда.

Спустя время она поняла, что на качелях, кроме нее, есть кто-то еще. Медленно повернув голову, она увидела сидящую рядом с ней черноволосую девочку, ту же, что сидела тогда под дубом. Девочка сидела рядом с ней и болтала в воздухе ножками, совсем так, как это делала Лерка.

— Страшно тебе? — повернув к ней спокойное, не по-детски серьезное личико, тихонько спросила она у Юли.

Девушка в прострации кивнула.

Девочка вздохнула и тоже уставилась в никуда. Так они и сидели рядышком, слегка покачиваясь. Никто не двигался — у Юли не было ни физических, ни душевных сил даже на то, чтобы шелохнуться, а девочка… Она просто сидела рядом и молча смотрела в только ей одной известную глубину.

Неожиданно, накрыв ледяной ладошкой Юлину руку, она заговорила. Рассказывала она спокойно, без эмоций в голосе, ровно и обстоятельно, а перед глазами Юли пробегали картинки, словно в кино.

— Когда Петенька с крыши-то упал, да так неудачно — спину сломал, Нюрки дома не было. Крики-то его соседи слышали, да кто ж к Игнатовым по доброй воле пойдет?

Соседи видели, как свалился Петька с крыши. Так бы, может, и не углядели, только еще на крыше сидя начал он кричать не своим голосом, а потом и свалился с нее. Кинулись было к нему на помощь, да войти побоялись. Отловили сорванцов и послали их Нюрку разыскивать. Те нашли и привели ее.

Прибежала Нюрка, кинулась к брату. Сперва-то подумала — помер, ровно неживой он лежал, на земле раскинувшись. К груди-то припала — сердце стучит. Живой, значит. Ну, она его на одеяло перекатила, да волоком в дом оттащила. Покуда тащила, очухался Петька, стонать начал.

Дотащила его Нюрка до дома, на кровать с горем пополам затянула. А Петька стонет, на боль жалуется, что горит спина, жжется, болит сильно. А ногами-то и двинуть не может. И как в туалет ему надо — тоже не контролирует. Хуже младенца стал. Неделю криком кричал от болей в спине, Нюрка и не отходила от него вовсе. Опосля, как понял, что и сесть сам не может, без помощи-то, да и с туалетом беда, вовсе выть принялся. Сестру убить его умолял, Аринку проклинал проклятьями страшными. А толку-то что?

Хоть и следила за ним Нюрка, и мыла его то и дело, а все ж не могла она возле него все время сидеть. И огородом заниматься надо, и копейку попробовать заработать, и постирать тоже… А стирки теперь ой как много стало. Потому вскорости пошли у Петьки раны по телу, а после он и вовсе гнить начал заживо. Хорошо хоть, боли не чувствовал.

Через день, как Петька с крыши свалился, за ним жандармы пришли — солдатом-то он записался, а не пришел. Дезертир, значит. Ну, Нюрка им его и показала. Сперва-то они не поверили, думали, притворяется Петька. Стали ходить чуть не каждый день, да в разное время — проверяли, значит. А как ни придут — лежит. Да Нюрка стирает вечно пеленки его. Ну, поверили, списали.

А один жандарм, покуда ходил, на Нюрку глаз положил. А вернее, на дом ее. Дом-то большой, крепкий — Захар его на совесть строил, на века ставил. Да на то, что защиты у Нюрки никакой нету — брат больной только, а больше и никого — даже соседи, и те не знаются. Смекнул он, что кроме безропотной жены еще и служанку бесплатную получит. Вот и стал Виктор Егорыч к Нюрке захаживать. А вскоре и замуж позвал.

Пришел уж по осени, с утра — Нюрка только-только печку растопила да белье замочила, воды наготовила брата с утра помыть, а тут и женишок припожаловал.

— Здравия тебе, Анна Захаровна, — серьезно сказал, с брезгливостью глядя на лоханки с бельем замоченным.

— И Вам утречко доброе, — улыбнулась Нюрка. — Пошто пожаловали, Виктор Егорыч? Али помощь какая надобна?

— Пожаловал я, Анна Захаровна, и верно, не просто так. Руки твоей просить пришел. Коли согласная ты, то в ближайшее воскресенье обвенчает нас местный поп, о том с ним уже говорено.

У Нюрки из рук ведро выпало. Не ожидала она, что ее замуж-то позовут. И старая уж — двадцать пять лет уж минуло, у иных к тому времени по шесть-семь деток имелось, и проклятие, да и… Кто он, а кто она? И что делать-то? Отказать? А счастья хотелось… Мужа хотелось, деток… Может, сжалилась наконец Аринка? Простила ее, непутевую? Мужа вон дает, да какого!

Конечно, Нюрка согласилась. Только сразу оговорила, что брата она не бросит, с ними он жить станет. Виктор Егорыч поморщился, но свое высочайшее соизволение на то дал. Однако условие жене будущей поставил — чтоб запаху от брата он не чуял. Нюрка то клятвенно пообещала.

Стали они жить вместе. Плохо жили — Нюрка к мужу иначе, чем по имени-отчеству, и не обращалась, заместо служанки бесплатной у него была. Жил он как барин — на всем готовом. Дрова Нюрка колола, траву Нюрка косила, в огороде Нюрка и в доме Нюрка. А он придет, курицу ей, али мяса кусок кинет, да велит пожарить ему. Сам наестся, а жене что осталось, ежели оставалось чего. Петьке и вовсе ничего не доставалось — однажды Нюрка пикнула, что брату тоже есть что-то надо, так он нагайку достал да отходил ее от души, заявив молодой жене, что он брата ее кормить не собирается, помрет — туда и дорога.

Стала Нюрка тайком от мужа еду прятать да себе да Петьке готовить. Где кусочек мяса отрежет, где крупы горсточку отсыпет, а как тот из дома уйдет, и сварит чего. Так и жили. А вскоре Нюрка понесла. Муж, как узнал, и вовсе жену лупить стал смертным боем. Петька, глядя на то, пытался ругаться, а что он сделать-то мог, калека немощный? И ему доставалось. Виктор Егорыч Петьку бить старался по плечам, голове да лицу — чтоб чувствовал, да запоминал, что хозяину слово поперек сказать нельзя. Да Нюрке у него на глазах еще добавлял — чтоб оба место свое знали.

Как пришло Нюрке время рожать, спряталась она в бане. Повитуха-то к ней не пошла, побоялась. Двое суток мучилась страшно, но родила дочь. С трудом, с болью адской, с муками страшными. Все это время Петька без воды да еды лежал, мокрый да грязный. Тока Нюрка с дочерью в дом вошла, как муж с нагайкою к ней кинулся — воняет от братца твоего, убирай его из дому. Отлупил Нюрку как следует, та только дочь новорожденную прятала, но все одно и ей досталось. Жалеть жену и дочь, а уж тем паче брата жены, калеку беспомощного, Виктор Егорыч не собирался.

Прожили они так-то еще года два. За то время Петька приноровился с бересты всякое делать — хоть чуть сестре помочь. Да стул они с Нюркой удумали — Нюрка ножки-то чуть подпилила, да колесики махонькие Петька к ним приладил. Палки прибил по бокам, чтоб вбок не упасть, да веревку — привязывал себя, чтоб вперед-то не завалиться совсем. Петька похудел сильно, совсем легкий стал, так Нюрка с ним теперь справлялась — на стул его сволокет, сесть поможет, да на улицу вывезет — и брату радость, и ей облегчение великое — хоть постель вымоет да высушит, да постелет как следует.

К тому времени Нюрка еще одну дочь родила. Разрывалась между детьми, братом и мужем. Не единожды, сжимаясь в комок под его тяжелыми ударами, женщина жалела, что замуж за него пошла. И всякий раз покорно молчала — лишь бы дочерей да брата не тронул, бить не начал, хотя и им доставалось тоже. Детям — за то, что плакали, а Петьке — чтоб и пикнуть не смел.

А весной раннею, тока снег сходить начал, царь-батюшка от престола отрекся. Скока шума было! Виктор Егорыч и вовсе возлютовал. Ходил мрачный, как сыч, со службы приезжал пьяный, едва из коляски вываливался, но даже тогда Нюрку нагайкой стегануть умудрялся — на большее-то сил не хватало. А ежели почти стрезву возвращался — тут беда была.

Олька, старшенькая, бегом к Петьке бежала да за него пряталась, словно мышь, боясь отцу на глаза показаться. Нюрка малую совала куда-никуда, но лишь бы подальше — чтоб не пикнула. Петька на своем стуле старался повернуться так, чтоб Ольку прикрыть, ежели что. И все затихали, будто мыши, со стенами слиться старались. Но не помогало. Нюрке, конечно, больше всех доставалось. Ну, да она и специально его на себя отвлекала, когда видела, что глаза у мужа сужаются да кровью наливаются, когда на брата глядел. Вот тогда возьмет, да сронет горшок, или ухватом об пол грохнет. Муж забывал про детей и брата, и на Нюрку начинали сыпаться удары. Спустив пар, Виктор Егорыч отдыхать изволил.

А в самом начале мая расформировали жандармерию. И Виктора Егорыча со службы уволили. Вот тогда для Нюрки начался настоящий кошмар. Витька пить стал не просыхая. На службу боле не ходил, на работу не устраивался — по первости с себя одежу продавал, потом из дома все мало-мальски ценное таскать да продавать принялся. Дошло до того, что чугунки стал продавать, лишь бы перевара купить, который он самогоном звал.

Нюрка только за голову хваталась — что делать, как жить? Есть-то он требовал, да детей кормить надо, да брата… Совсем у нее уж сил не было. Родила сына, да слабенького совсем, как и выжил-то, не понятно. Металась Нюрка из последних сил, чтоб хоть какая еда детям была. И выхода не видела. И все чаще и чаще на веревку поглядывать стала — повеситься, и дело с концом, потому как терпеть сил боле уже не было. Только дети да брат останавливали — не станет ее, совсем их Витька со свету сживет.

Прошло так еще с пару лет. Еще один сын у ней народился. Чудом и выжила тогда. Всех детей в муках страшных рожала, со всеми кровью исходила, а с Сереженькой особенно. Неделю в бане провалялась. Хорошо хоть, Олька подросла, уж пять годков ей тогда было — она хоть Петьке воды да хлеба кусок подать могла, да малым того же сунуть. И к матери забегала, тож попить давала, да младенца подала от ног, да к сиське положила.

И вот пошла как-то Нюрка в погреб, взять репу последнюю. Туда-то спустилась, а он возьми, да обвались. Ремонтировать-то его никто не ремонтировал уж сколько лет, вот подпорки-то и прогнили да обрушились. Так Нюрку там и похоронило. Виктор Егорыч-то дома пьяный спал. Петька увидал, что погреб ухнул вниз, понял, что провалился, да давай кричать, звать его. Сам-то сделать ничего не может. Олька прибежала на его крики, узнала, к отцу кинулась со слезами, хоть и боялась его до смерти.

Вышел Виктор Егорыч во двор, потягивается, зевает.

— Чего разорался, убогий? Где сестра твоя шляется? Пошто стол не готов доселе? — мрачно глядя на Петьку и пытаясь нащупать на бедре нагайку, лениво проговорил Виктор.

— Завалило Нюрку в погребе! Погреб рухнул! Там она! Откапывать надо, не то задохнется совсем, — закричал Петька, плача. — Вон там лопата! Откапывай ее скорее!

Испуганная Ольга подбежала к Петру и спряталась за ним.

— Оленька, беги по соседям скорее, — достав ее из-за кресла и взяв за плечики, торопливо заговорил Петька, — скажи, мамку засыпало в погребе, помощь нужна, не то помрет. Беги, дочка, беги быстрее! Зови всех сюда! — и, подтолкнув девочку к выходу, мрачно уставился на Виктора. — Ну чего застыл, барин хренов! Бери лопату да копай! Помрет Нюрка, кто тебя кормить-то станет?

Виктор Егорыч задумчиво поскреб грязной пятерней по животу. Так-то… помрет Нюрка — да и пес с ней, все подворье ему достанется. Детей вон на паперть свесть, да и калеку тоже, дом продать… И заживет он человеком! Зевнул Виктор Егорыч, пузо с другой стороны поскреб, снова зевнул, да махнул рукой:

— Да и пес с ней… — развернулся да пошел в дом досыпать.

— Скотина! Сволочь! Тварь поганая! — в бешенстве сквозь слезы кричал Петька, кидаясь в сторону дома всем, что мог достать и поднять, физически ощущая, как убегают последние минутки Нюркиной жизни. Поднял Петька голову к небу и закричал зверем, выплескивая в этом крике все — и страх, и боль, и ужас, и свою беспомощность…

— Аринка!!! Чтоб тебе черти зад вилами чесали!!! Ведьма проклятая! — рыдал Петька. — Мало тебе издеваться над нами? Мало? Ответь, чертовка малая!

Выплеснув порыв отчаяния, Петька начал звать на помощь:

— Помогите! Люди, помогите!!! Ее смерть на вас ляжет! Помогите же! — захлебываясь и вытирая текущие из глаз слезы рукавами, изо всех сил орал Петька. — Люди вы или нет? Помогите!

К плетню начали потихоньку стекаться соседи. Кто на Петькин крик прибежал, кого Олька позвала… Войти никто не решался. Стояли за воротами да, перешептываясь, слушали крики Петькины. Наконец, один мужик не выдержал.

— А! Что будет… Но не помочь — и без проклятия совесть сожрет. Нешто и впрямь не люди? — и шагнул к Игнатовым. И, словно переступив черту, бегом бросился на крик. А за ним, скидывая шапки на землю и засучивая рукава, и прочие мужики потянулись.

Петр, увидев входящих во двор мужиков, показывая руками на завалившийся погреб, закричал:

— Там она! Там! Внизу! Засыпало! Спасите! Богом прошу! — и, утирая текущие по лицу и теряющиеся в короткой, седой всклокоченной бороде слезы, вдруг увидел стоящую перед ним Аринку.

— Звал меня, Петенька? — склонив черноволосую головку набок, насмешливо спросила колдовка. — Но помни: хоть звуком, хоть взглядом покажешь, что видишь меня — уйдут они, спугаются, — улыбнулась Аринка.

Всхлипнув, Петька проглотил слова, рвущиеся из самого сердца, засопел лишь, глазами с ненавистью сверкая.

— Плохо ты проклятие помнишь, Петенька, ой плохо… — покачала головой Аринка. — Но раз так, не могу я в твоей просьбе отказать. Откопают они Нюрку. Но ты ведь помнишь: жизнь за жизнь. Помнишь ведь, Петенька? — улыбнулась колдовка и растаяла в воздухе. Лишь голос затухающий насмешливо прозвучал: — А в проклятье Нюркином было: три раза в могиле лежать станешь, два раза земля тебя отвергнет, на третий лишь примет…

Растащили мужики завал, откопали Нюрку, вытянули. Без чувств она лежала, с раной большущей на голове — то балкой ее шибануло. Но дышала. С трудом, но дышала. Отчистили мужики ее от земли, как могли, поглядели на то, что от погреба-то осталось, да у Петьки и спрашивают:

— С ямой-то что делать? Кто погреб-то восстанавливать станет?

— Некому его восстанавливать, — с горечью ответил Петька, поднимая глаза на мужиков. — Я калека беспомощный, Нюрка сама не сделает, а дети малы сильно… Некому делать.

— Так тогда засыпать бы надо? Не то свалится кто из детей, беда будет, — зачесали в затылках мужики.

— Ежели можете, засыпьте, Богом прошу, — горестно проговорил Петька. — Не в силах я засыпать ее, сами видите…

Вздохнув, поплевали мужики на ладони, да принялись яму засыпать да бревна, что от погреба остались, к дровам оттаскивать. Уж справились почти, как за плетнем, где бабы да дети толпились, поглядеть сбежавшиеся, шум поднялся да крики послышались.

— Понесла! Поберегись! Лошадь понесла! — доносился хор голосов от плетня, визги да крики бабьи, а вскоре и грохот послышался. Лошадь-то проскакала с громыхающей телегой, а к крикам вдруг причитания добавились.

Побежали мужики глянуть, что там за вой бабы подняли. А вскоре и вернулись, на руках тельце Ольгино неся. С разбитой головы девочки капала на землю кровь.

Встали перед очумевшим Петькой, головы опустив, и стоят. Они молчат, ждут, и Петька слова вымолвить не может — душат его рыдания да злоба лютая на колдовку проклятую, а в ушах голос ненавистный слышится: «Будь по-твоему, Петенька. Но помни: жизнь за жизнь». Взвыл Петька не своим голосом, за голову схватился, рвать волосы на себе принялся.

Из дома Виктор Егорыч выполз, пузо почесывая, да усы приглаживая, зевнул.

— Достали Нюрку что ль? — оглядев стоящих мужиков, лениво поинтересовался он. — А орешь чаво? — повернулся он к Петьке.

— Ты… Ты… Дочь твоя… вот! — едва смог выговорить мужик, державший на руках тельце ребенка, протягивая его бывшему жандарму.

Скользнув безразличным взглядом по мертвой дочери, Виктор Егорыч поскреб щеку и вновь широко зевнул.

— Померла, что ль? — безразлично поинтересовался он. — Ну зарой ее, что ли… — поворачиваясь спиной к мужикам, чтоб уйти обратно в дом, лениво проговорил Виктор.

Ошалевшие мужики переглянулись, и, не сговариваясь, разом шагнули к нему. Лупили бывшего жандарма от всей широкой души. Когда очухались от злобы, глаза застившей, поняли, что мертвое тело уж пинают. Отошли в сторонку, посоветовались. Опосля взяли лопаты да пошли две могилы копать — одну на кладбище, маленькую, а вторую в лесочке — нормальную.

Из странного транса Юлю вывел звонок, доносящийся из открытого окна дома и стук по калитке. Повернув голову, девушка посмотрела на качели рядом с собой. Странной девочки рядом с ней не было.

Внезапно сообразив, что в ворота колотятся не просто так, Юля подскочила и бросилась к забору. Там, за руку с одним из соседей, стояла жующая яблоко грязная, растрепанная, но живая и здоровая Лерка.

Едва увидев дочь, Юля потеряла сознание.

Иван Васильевич был страстным грибником. С конца июля в лес ходил, считай, каждый день, без корзинки грибов никогда не возвращался. Впрочем, и больше корзинки никогда не приносил — незачем. Жадность — она до добра не доводит. Леший-то жадных ой как не любит.

А с Лешим Иван Васильевич дружил. В лес ходил по правилам, как бабка научила: как в лес войдет, в пояс поклонится, Хозяина поприветствует, горбушку в гостинец ему оставит. На пенек присядет, расскажет, куда идет, зачем, да что ему надобно, помощи попросит. А уж тогда и идет. Леший ему и грибы показывает, какие ему надо. Но если пришел за белыми, опят или там лисичек разных нипочем не трогал. Грибы зазря не губил, ни поганки, ни мухоморы. Ежели их человек не ест — так звери скушают. Потому и не блудил Иван Васильевич ни разу, да всегда с полною корзиной возвращался. Наберет, сколь ему грибов надо, да домой потихоньку идет, с Лешим беседует, природой любуется. Выходя из лесу, тоже поклониться не забывал, поблагодарить Хозяина.

И в тот день тоже за грибами отправился. С утреца-то не пошел — пятница, дачники уж понаехали, топчутся без толку, только мешают. Не любил он, когда лес звенит от криков да шума, да люди бестолковые по нему с алчным блеском в глазах туда-сюда шлындают. Потому и отправился в лес только после обеда, уж к вечеру.

Ну, на краю, как положено, Иван Васильевич поздоровался, горбушку добрую на пенек мшистый, красивый, уложил, да рядом еще и кашки сладенькой оставил — специально в тыкве запекал, чтоб Хозяина-то порадовать. Присел на пенек ближайший, да рассказал Лешему, что собрался он нынче за Дальний Луг сходить, в ельничек молодой, за просеку — места посмотреть, приглядеться. Да и не столь за грибами сегодня, а больше побродить, мысли в порядок привести, ну, ежели грибы попадаться станут — отказываться не будет. Рассказал так все, не торопясь, обстоятельно, помощи попросил у Хозяина, кряхтя, поднялся с пенечка да и пошел в направлении Дальнего Луга.

Идет Иван Васильевич по лесу, птичек слушает, на столбы солнечные, что сквозь листву пробиваются, любуется, да с Лешим разговаривает, новости ему рассказывает — что в деревне случилося, что в городе произошло.

И вот смотрит он, а Леший словно ведет его куда-то, да не туда совсем, куда он шел — Луг-то Дальний у него сбоку остается, а Хозяин его вовсе вглубь, в дебри заводит, грибами заманивает, свернуть не дает — сразу коряги да болотца ему под ноги кидает, чтоб обходить стал, да обходя шел туда, куда Ему надобно. Хмыкнул Иван Васильевич, да Хозяину и доверился, пошел, куда указывали. Грибы вовсе не трогал — кто знает, куда его Леший-то ведет, как далеко? А с полной корзинкой по лесу особо не побегаешь, быстро она руки-то оттянет.

Вскоре Иван Васильевич и вовсе потерялся. Завел его Леший в такие дебри, что и солнца не видно, и мох растет по всем сторонам, и дороги не слышно, ориентира нет никакого. Страшно Ивану Васильевичу стало, но Хозяину леса верит, идет, куда тот указывает. Как выбираться станет — даже думать боится.

Прошел так еще маленько. Вдруг глядь — из-за дерева голубым мелькнуло. Шаг в ту сторону сделал, смотрит — грибы дорожкой туда ведут. Усмехнулся Иван Васильевич — правильно, знать, идет, раз Леший так уж настойчиво дорогу-то показывает. Обошел орешник разлапистый, глядит — а на пригорочке, мхом укутанном, посреди елочек молоденьких девчонка в джинсиках и ветровочке голубенькой спит. Подошел поближе, присмотрелся — а то потеряшка с деревни ихней.

Всплеснул Иван Васильевич руками, корзинку бросил, перед девчушкой на коленки встал, и будит ее тихонечко. Девчонка глазки раскрыла, сперва-то сморщилась заплакать, а как его-то разглядела, обрадовалась, на шею кинулась.

— Дедушка, я заблудилась… Отведи меня к маме! — а у самой губка нижняя дрожит, глазки заблестели — вот-вот заплачет. — Моя деревня Нелюдово называется, мы там живем.

— Знаю я. Мамка тебя обыскалась, плачет. А ты пошто в лес-то пошла, никому не сказавши, да еще и одна, ась? Разве то можно? — помогая подняться девочке и отряхивая ее от иголок, добродушно ворчал дед, радостный, что нашлась пропажа.

— Я не одна пошла… Мы с Аришкой пошли вместе. Грибы искать… — опустив голову, пробормотала Лерка. — Я маме хотела грибов найти… А потом она одна убежала, а я потерялась… А может, она тоже потерялась, а, деда? — подняв голову, с надеждой посмотрела на него девочка. — Ты Аришку тоже найдешь? Вдруг она тоже потерялась и плачет?

Ведя девочку за руку, и боясь выпустить ее ручонку — а ну как опять потеряется? — Иван Васильевич нахмурил брови.

— Аришка, говоришь? — кряхтя подбирая брошенную корзинку, переспросил дед. — А где твоя Аришка живет, знаешь? — задумчиво спросил старик.

— Ага, знаю. Она рядом с нами живет, через два дома, — кивнув, ответила девочка.

— Через два дома от Игнатовского? У Левонихи, чтоль? Никак Аринка то… — пробормотал дед себе под нос. — С бабушкой живет? — напряженно поинтересовался дед. — И прячется хорошо, да?

— Ага, — кивнула Лерка. — Деда, я есть хочу… Мы скоро домой придем?

— Скоро, скоро… — ворчливо пробурчал Иван Васильевич. — Леший-батюшка, выведешь нас с этим горюшком к дому-то? Я в долгу не останусь, медком завтрева побалую, — громко, кланяясь на все четыре стороны, проговорил дед. — Поклонись Хозяину леса-то! Чай, не развалишься, — по-прежнему не выпуская руки девчушки, сказал он ей. — Спасибо скажи, что сберег тебя, глупую, да меня к тебе привел, — поучал старик.

Девочка торопливо и неловко поклонилась, копируя деда, пробормотав: «Спасибо, Леший-батюшка». И тут же, подняв голову, с любопытством спросила:

— А почему ты его хозяином зовешь? И как это — сберег?

— Хозяином леса зову, потому как Леший в лесу хозяин. Он за лесом следит, за растениями, за животными, все его слушают тут и ему подчиняются. Он и подарками одарит, и накажет, в лесу все в его воле. А сберег — сохранил, живой тебя оставил. Потому как тут и болота есть, потонуть могла, и лоси, и волки, и кабаны тоже водятся — тебя задрать могли и съесть, а он того не допустил. Вон на полянку хорошую да сухую тебя привел, и охранял, чтобы никто не обидел, — дед, идя по только ему понятным знакам, уверенно вел девочку по лесу, обстоятельно отвечая на ее вопросы.

К краю леса они подошли уже на закате, солнце уж большей частью за горизонтом скрылось. Иван Васильевич в подсказках Лешего больше не нуждался — уж в своем-то лесу он каждый кустик наизусть знал. На пенечке, на котором дед оставлял подношение для Лешего, лежала небольшая часть горбушки и яблоко. Дед не успел остановить девочку — не ожидал он, что ребенок, увидев горбушку хлеба, побежит к нему и начнет жевать. А Лерка и правда очень сильно проголодалась. Потому, увидав лежащую на зеленом мху румяную горбушку, пусть и не целую, не важно, девчонка выдернула свою ладошку из шершавой руки деда и, схватив хлеб, засунула его в рот. Дед только головой покачал, да принялся извиняться перед Лешим за дитя малое, неразумное.

Поклонился, глядь — а там белый стоит, да красивый какой! Не выдержал дед, наклонился срезать его, а рядом еще один, чуть поменьше, и еще, и еще… А на шаг от него и красная шляпка подосиновика стыдливо из травки выглядывает. Так, не отходя от того пенечка, Иван Васильевич полную корзину отборных грибов нарезал. А к тому времени и Лерка горбушку дожевала и к яблоку приглядывалась, с какого боку его укусить.

Поклонился Иван Васильевич Хозяину низко, поблагодарил его за щедрость да милость. Лерка, на него глядючи, повторила все и вопросительно на деда уставилась.

— Деда, а мы домой пойдем? — нетерпеливо дернув его за куртку, спросила девочка.

— Пойдем. Уж почти пришли, — пробормотал дед, снова крепко ухватив девочку за руку. По деревне идти было мимо его дома, потому дед заглянул к себе, оставить корзинку с грибами. Пока корзинку ставил, Лерка с земли пару яблок ухватила, и в одно сразу впилась зубами, глядя на деда виноватыми глазами. Потрепав заскорузлой ладонью девочку по голове, дед, вздохнув о дополнительной задержке, пошел к дому. Усадив ее на крылечке, зашел в дом, отрезал ей бутерброд с толстым куском колбасы, и, набив ей карманы печеньем, спешно повел ее домой. Углядев, кого Иван Васильевич ведет за руку, за ними следом побежала добрая половина деревни — поглазеть.

Барабаниться в калитку пришлось долго — уж сумерки на землю опустились, пока от леса дошли да в калитку стучались. Наконец, на дорожке, ведущей к калитке, показалась медленно идущая Юля. Шла девушка неровно, пошатываясь. Взглянув на нее, Иван Васильевич только головой покачал — бледная, губы синюшные, под глазами круги черные, темные волосы словно прядями покрасили — столько в них седины стало.

Подняв глаза и увидав дочь, девушка побледнела еще больше, из носа побежала струйка крови и часто закапала с подбородка. Прошептав окровавленными губами: «Лерка…» — Юля потеряла сознание.

Приехавшие на скорой медики привели девушку в сознание и, забрав их с Леркой, повезли в больницу. Примчавшаяся полиция поехала следом. В больнице врачи, бегло осмотрев Лерку, сказали, что ребенок, в отличие от матери, в полном порядке. До матери полицию не допустили, сообщив, что девушка в критическом состоянии, и волноваться ей сейчас нельзя. Пришлось им довольствоваться рассказом ребенка. Юле сделали кардиограмму, и, поставив капельницу и обколов ее, предложили остаться в больнице.

— У Вас с сердцем проблемы, да и вообще обследоваться необходимо и пролечиться тоже. Давление очень высокое поднялось, слишком высокое для Вашего возраста. Девушка, 220 на 190 не шутки! Это хорошо, что у Вас кровь носом пошла, в следующий раз так может не повезти, получите инсульт. А если овощем останетесь? Вам лечиться надо! — сердито выговаривал Юле доктор.

— Вы дочь со мной положите? — слабым голосом поинтересовалась Юля.

— Естественно, нет! Что за вопросы? — раздраженно ответил врач.

— Одну я ее дома не оставлю, а больше не с кем, — ответила девушка. — Я домой поеду. Вы скажите, какие лекарства пропить надо, я пропью. Но дома.

— Вы в своем уме? Вам лечиться нужно! — горячился доктор. — Я не выпущу Вас из больницы! Вас привезут обратно через неделю овощем! Оно мне надо? Нет, Вы остаетесь в больнице!

— А ребенок? — зло спросила Юля.

— Пока обратимся в службу соцзащиты, ее на время пристроят в спецучреждение. Пролечитесь, и заберете девочку домой. Вас никто за это ругать не будет, и ребенка не заберут насовсем, — быстро проговорил доктор. — Я сейчас позвоню в соцзащиту, и ее заберут.

— В детдом? — ужаснулась Юля. — Не отдам! Я дочь никому не отдам! — сердито закричала девушка, пытаясь подняться с кушетки. — Где она? Где Лерка? Лера! Лера! — крича сквозь слезы, девушка боролась с доктором, пытавшимся удержать ее на кушетке и не дать сорвать с себя капельницы. — Да пустите меня! Где моя дочь? Лера!

— Здесь она, здесь! Да успокойся ты! Да что же ты делаешь? Лежи, кому говорят! — удерживая девушку, ругался доктор. — Совсем больная? Ты что делаешь? Галя! Да приведите вы ребенка уже!

— Пустите меня! — плакала Юля. — Где моя дочь?

— Сумасшедшая! Такими темпами твоя дочь через месяц в детдоме окажется полной сиротой! — злился доктор.

— Мама! — Лерка подошла к кушетке, глядя огромными, наливавшимися слезами глазами на мать.

— Лерочка… — Юля, оттолкнув доктора, привлекла дочь к себе, зарывшись лицом в грязную курточку и разрыдавшись. — Не отходи от меня, дочь, слышишь? Не отходи! Дай руку! — вцепившись в руку дочери, Юля обессиленно откинулась на кушетку.

— Вы понимаете, что Вам необходимо пройти обследование? — настаивал доктор, прилаживая манжет Юле на руку. — Последствия могут быть очень серьезными!

— Я пройду… — устало ответила Юля. — Я все, что скажете, сделаю, только Лерку не трогайте!

— Да никто ее не трогает! Пройдешь обследование? — прищурился доктор.

— Да… — устало закивала Юля. — Только я сама… Скажите, какое обследование нужно, я все сделаю. Но в больницу не лягу.

— Хорошо… Напишите расписку, что отказываетесь от госпитализации. Но в понедельник пойдете к кардиологу и невропатологу. Вам выпишут больничный лист, — вздохнув, проговорил доктор. — Анамнез я напишу, какие лекарства принимать на выходных дома — тоже. Там Вам назначат обследование, и по его результатам лечение. Дома режим абсолютного покоя. А ты, — обратился он к Лерке, — побереги свою маму! Никаких фокусов! Никаких побегов больше! Поняла?

Лерка, глядя на него испуганными глазами, закивала.

На следующий день, проснувшись, Юля, не вылезая из-под одеяла, затеяла с Леркой возню в кровати. Поиграв, она, подставив под голову руку, добродушно спросила у дочери:

— Лер, а почему ты ушла из садика? — и затаила дыхание в ожидании ответа.

— Мы с Аришкой за грибами пошли. Она сказала, что в лесу много грибов, и ты обрадуешься, когда я их принесу, — пожав плечами, ответила дочь. — Мам, только она тоже потерялась. Мы грибы искали, и потерялись… А потом меня деда нашел.

— А куда же вы их складывали? — поинтересовалась мать. — Не в руках же нести собирались?

— У Аришки корзинка была… — ответила Лерка.

— Она за тобой в садик с корзинкой пришла? — удивилась Юля.

— Нет… Она ее за забором оставила.

— А как же ты из садика вышла? — спросила мать. — Ты же в беседке была.

— Ага. А потом пришла Аришка, и мы ушли.

— И вас никто не видел?

— Нет. Мы вышли из беседки и за кустами спрятались, а потом через забор перелезли, — весело рассказывала Лерка. — Нас никто не заметил! Мам, а потом мы на автобус сели, и возле леса вышли. И нас тоже никто не видел, представляешь? Совсем никто! — захлебываясь от восторга, рассказывала Лерка. — Это Аришка фокус такой знает!

— Веселый фокус… — растерянно ответила мать. — А какая она, Аришка? Ты нас познакомишь?

— Она хорошая, мам! С ней знаешь, как интересно играть! Она много фокусов знает, — неожиданно разоткровенничалась Лерка. — И я тоже косички хочу, как у Аришки. Мам, ты мне заплетешь косички?

— Заплету… — задумчиво ответила Юля. — Лер, ты только больше не уходи никуда с Аришкой, не предупредив меня, ладно? — девочка кивнула.

— Дочь… Неужели тебе в лесу совсем-совсем не было страшно? — вздохнув, спросила Юля.

— Неа… — замотала головой Лерка. — Аришка сказала, что это сказочный лес, и там живут сказки.

— И ночью страшно не было? — удивилась мать.

— Ночью? — еще больше удивилась Лерка. — Меня же деда вечером нашел… Мам, ты чего?

— А… Мне показалось, дочь… Тебя так долго не было… — через силу ответила Юля.

В понедельник Юля, взяв Лерку с собой, отправилась на работу. Отводить ее в детский сад она больше не собиралась. В ближайшие дни надо было решить, что делать с дочерью, с кем ее оставлять. Сама Юля склонялась к мысли поговорить со старостой и доплачивать ей, чтобы Лерка была у нее, пока она работает.

На работе, едва она вошла, Нина сказала, что ее ждет начальник в кабинете. Оставив Лерку под присмотром Нины, Юля пошла к Алексею Владимировичу. Тот, подняв глаза на девушку, терпеливо выслушал ее объяснения, после чего предложил написать заявление на увольнение.

— Но… Алексей Владимирович… — побледнела Юля.

— Юлия, либо Вы пишите заявление по собственному желанию, либо я Вас уволю за прогулы. Вам это нужно? Давайте расстанемся по-хорошему, — проговорил начальник. — Вы сможете найти себе работу, на которой не нужно будет Ваше постоянное присутствие.

— Но я не прогуливала работу никогда… — девушка растерянно посмотрела на руководителя.

— А что было в четверг? Вы ушли с работы, даже не посчитав нужным поставить меня в известность! А в пятницу Вы вообще на работу не явились. Насколько я помню, я не давал Вам отпуска за свой счет! — повысив голос, разъяренный начальник впился глазами в девушку.

— Но… у меня пропал ребенок! — закричала в ответ Юля.

— А у меня собачка сбежала! — резко ответил начальник. — Я что, на работу не должен был выйти? Поиском пропавших занимается полиция! У Вас несколько иная должность! И от работы Вас никто не освобождал!

— Вы что… Вы вообще человек? — Юля расширенными глазами смотрела на начальника.

— Вот и найдите себе человечного работодателя! — сверкнув глазами, Алексей Владимирович кинул ей бланк заявления на увольнение. — Пишите, Юлия Владимировна! Фирма в Ваших услугах более не нуждается!

Вернувшись домой, Юля без сил легла на диван. Лерка бесцельно болталась по дому, не зная, чем заняться.

— Мам… Мааам… — затрясла она задремавшую Юлю за руку. — Можно, я во двор пойду? Мне скучно… Ну мааам…

— Нет, Лера, — Юля села, растирая руками глаза. — Одна не пойдешь. Вместе пойдем попозже погуляем. Садись лучше позанимайся.

Лерка, надувшись, плюхнулась на диванчик перед столом и, упрямо сложив на груди ручки, исподлобья смотрела на мать, раскладывавшую перед ней прописи.

— Давай, Лер, вот эту страничку нам надо прописать, — раскрывая тетрадку перед дочерью и подавая ей ручку, сказала Юля. — Лер, хватит дуться. Надо заниматься.

— Не хочу. Я хочу с Аришкой играть! — упрямо прошептала Лера.

— Если хочешь, можешь позвать сюда Аришку, я и ей дам прописи. Вместе будете заниматься. А кто лучше напишет, той дам шоколадку! — попыталась уговорить дочь Юля.

— Не будет она твои дурацкие прописи писать! — оттолкнув от себя тетрадку, пробурчала девочка.

— Лера! Я тебя сейчас накажу! Бери сейчас же ручку! Пока не пропишем эту страничку, никуда не пойдешь, поняла? — строго сказала Юля дочери, вновь раскладывая прописи перед девочкой и протягивая ей ручку. — Ну? Лера! — прикрикнула мать, разнимая руки дочери с груди и укладывая их на стол. — Лера, пиши! — и вновь протянула девочке ручку.

Та, неожиданно схватив ручку левой рукой, с размаху стержнем вниз с силой ударила ею по второй руке, пробивая ладонь ручкой насквозь, и подняв правую руку с торчащей из нее шариковой ручкой, продемонстрировала ее матери:

— А я не могу, видишь? — спокойно сказала девочка, равнодушно глядя на кровь, стекающую по руке.

Ошалевшая Юля с минуту смотрела на руку дочери, после чего кинулась к аптечке. Побоявшись вынимать из ладошки ручку, она наскоро обмотала ее бинтами и, схватив Лерку в охапку, бросилась к машине.

В травмпункте, пока девочке обрабатывали рану, Юлю пытал врач:

— Вы уверены, что девочка сама нанесла себе травму?

— Да! Она просто схватила ручку и всадила ее себе в руку! — девушку трясло. — Я не понимаю, что происходит! Почему она это сделала?

— Успокойтесь сами прежде всего! А может, это Вы, рассердившись на капризы девочки, наказали ее? — спокойно спрашивал врач.

— Да Вы в своем уме? Я буду собственную дочь калечить? Вы с ума сошли? — возмутилась Юля.

— Ну, может, это произошло спонтанно? Вы не хотели, но девочка случайно подставила ладошку? — уговаривал врач ее признаться.

— Да Вы у нее спросите! — возмущению Юли не было предела.

— Вы могли запугать девочку, — со вселенским спокойствием выдал врач.

— Вы без меня ее спросите! Если я запугала, без меня она правду скажет! — предложила Юля.

Врач, посмотрев на Юлю, вышел в процедурный кабинет, где Лерка что-то рассказывала медсестре, обрабатывавшей ей руку. Встав, Юля отправилась за ним и замерла в дверях.

— Ну, что тут у нас? — весело спросил доктор, присаживаясь возле девочки на корточки.

— Вот! — показала ему Лерка забинтованную руку с нарисованной на ней смеющейся рожицей. — Только Васю мочить нельзя, а то он исчезнет, — сообщила врачу улыбающаяся девочка.

— Это Вася? — удивился доктор, показывая на рожицу.

— Ага! Это я его так назвала! — гордо сообщила Лерка.

— Ну… Здорово! Лер, а почему мама так сделала? — спросил он девочку.

— Как? — удивилась Лерка.

— Ну… Ручкой тебя ударила. Тебе больно было? — поглаживая рожицу и не отрывая глаз от лица девочки, поинтересовался он.

— Нет, не больно, — замотала головой Лерка. — Это не мама, это я сделала. Я писать палочки не хотела, а Аришка сказала, что если ударить ручкой по руке, мама больше не будет с прописями приставать. Я и ударила, — весело рассказывала девочка. — Мама правда забыла про прописи, и теперь у меня есть Вася!

Юля прикрыла рукой рот, чтобы не издать ни звука.

— А как ты это сделала? — удивлённо спросил доктор.

— А вот так! — мгновенно схватив со столика лежавший на нем пинцет, девочка, уложив руку на столик, замахнулась пинцетом. Доктор среагировал очень быстро, успев перехватить опускавшуюся руку девочки и отбирая у нее пинцет.

— Я понял, спасибо. Ты посиди пока еще немного здесь, ладно? — он переглянулся с медсестрой, улыбнувшись девочке, погладил ее по голове и направился в свой кабинет. Юля, отступив, пропустила доктора и пошла за ним следом, снова опустившись на свой стул.

Доктор, усевшись за стол, обхватил голову руками. Спустя время он поднял взгляд на бледную Юлю.

— Я не хочу Вас расстраивать, но… девочку стоит показать психотерапевту, — тихо произнес он. — Сегодня это была рука. Что будет завтра?

Юля побледнела еще больше.

— Вы думаете, что она это повторит? — спросила Юля.

— Думаю, да… Мне показалось, что ей… понравилось… — с запинкой произнес врач. — Я дам Вам направление. И пожалуйста, не тяните!

Юля, нервничая, сидела перед кабинетом психотерапевта, сжимая ладошку дочери. Лерка явно скучала. Книжку она смотреть не хотела, слушать тоже. Мать дала ей на растерзание свой телефон, но и он очень быстро надоел девочке.

— Маам… Поехали домой… — в сотый раз заканючила Лерка. — Мне скучно…

— Хочешь, я тебе телефон дам? Мультики посмотришь или поиграешь, — предложила Юля.

— Не хочу… Я на велике кататься хочу. Поехали домой… — положив голову на колени матери, девочка снизу вверх уставилась на нее, скорчив жалобную рожицу.

— Скоро поедем, дочь. Вот с доктором поговорим, и поедем, хорошо? — уговаривала ее Юля.

Наконец, дверь в кабинет открылась, и оттуда вышли женщина с мальчиком. Юля проводила их взглядом. Дверь приоткрылась повторно, из-за нее высунулась голова молодой девушки.

— Ланевская, — позвала она, оглядывая коридор и останавливая взгляд на Юле. — Вы? Проходите.

Юля, взяв Лерку за руку, прошла в небольшой уютный кабинетик. Девушка, позвавшая их, оставила Леру там, а Юле предложила пройти в следующий кабинет, уверив ее, что присмотрит за девочкой.

В соседнем кабинете девушка увидела серьезного седовласого мужчину, который, сидя за столом, что-то писал. Когда Юля вошла, он поднял голову и, поздоровавшись, представился. Юля, заикаясь от волнения, с трудом выговорила свое имя.

— Итак, что Вас привело сюда? — с улыбкой поинтересовался Алексей Максимович, указывая Юле рукой на стул.

— Вы знаете, в последнее время моя дочь, Лера, странно себя ведет, — напряженно проговорила девушка.

— И что с ней происходит? Попробуйте рассказать, что именно Вас волнует.

— Понимаете… — Юля вспомнила о направлении с описанием, которое ей дал врач в травмпункте, и принялась искать его в сумочке. Доктор терпеливо ждал. Наконец, направление было найдено. — Вот… — протянула девушка бумагу врачу.

— Что это? — с любопытством спросил доктор, кинув беглый взгляд на предложенную бумагу. — Ааа, направление… Это не интересно.

У девушки отпала челюсть.

— Знаете, меня мало волнуют подобные бумажки, — он подвинул направление поближе к Юле. — Гораздо интереснее Ваши личные впечатления. Ваши, отца девочки, бабушек, дедушек — то есть людей, которые хорошо знают ребенка, и которые как никто другой могут заметить изменения в его поведении. А то, что другим кажется странным или ненормальным — это уже их личные проблемы. Но раз Вы пришли, значит, Вас действительно что-то беспокоит в поведении девочки.

— Беспокоит… — кивнула Юля. — Только мы к психологу должны были пойти… Не получилось.

— Почему? — с интересом спросил доктор.

— Лерка пропала. Она ушла в лес… и пропала… Вот только как она умудрилась уйти из детского сада, до сих пор понять не могу. Говорит, что ехали с Аришкой на автобусе, и их никто не видел. Как можно не заметить двух девочек с корзинкой! — возмущалась Юля. — И Лера уверена, что она ушла днем, а вечером ее нашли. У нее сутки пропали из памяти! Сутки! Она не помнит, чтобы ночевала в лесу… А если не там, то где? Где она была?

— А девочек вместе нашли? И подружка тоже утверждает, что они были в лесу только до вечера? — с интересом спросил врач.

— Не знаю… Леру одну нашли. Она говорит, что Аришка тоже потерялась. Но знаете, что странно? Я так понимаю, что эта Аришка живет в нашей деревне, недалеко от нас. Но шума не было. Никто не искал пропавшего ребенка, — задумчиво сказала Юля. — То есть вообще… И я, в принципе, знакома с деревенскими детьми — мы вместе гуляем на площадке. Но вот Аришки я вспомнить не могу.

— Хорошо. А саму эту Аришку Вы видели? — откидываясь на спинку кресла и задумчиво вертя в руках ручку, поинтересовался доктор.

— Не знаю… Не уверена, — пожала плечами Юля. — Я вроде видела две темных головки, мелькавших между кустами, и Лера говорит, что у Аришки черные волосы.

— Но Вы не уверены? — нахмурившись, спросил врач. — Вам показалось, что Вы видели, или все же видели?

— Не знаю! Мне кажется, видела. Но издалека. Я не разговаривала с ней, мы не знакомы, и вот чтобы их вместе, вот как Вас, видеть, я не видела. Только издалека, и между кустами.

— Хорошо… Думаю, мы спросим у девочки про ее подружку. Что-то еще беспокоит? Почему у Вас оказалось направление к психотерапевту, да еще и от врача? — опираясь на стол локтями, поинтересовался он. — Обычно врачи не часто раздают подобные направления.

Юля рассказала ему и про ручку, и про поведение Леры в травмпункте.

— Интересно… Очень интересно… — задумчиво произнес Алексей Максимович. — А раньше с ней что-то подобное происходило?

Юля замотала головой, вытерев скатившуюся слезинку.

Видимо, врач подал какой-то сигнал, потому что медсестра привела Лерку и вышла.

Лерка, несмело войдя в кабинет, подбежала и прижалась к матери. Юля обняла девочку и ласково потерлась носом о ее волосы, усадив дочь к себе на колени. Алексей Максимович попросил пересадить девочку на стул и начал задавать ей вопросы. Мать слушала вопросы и хмурилась — они ей совсем не нравились — доктор явно провоцировал девочку, выводя ее из равновесия. Лерке вопросы тоже не нравились, и она все более скупо отвечала на них, все чаще и чаще отделываясь просто мотанием головы и все ближе придвигаясь к матери.

— Лера, признайся, ты ведь просто выдумала эту Аришку, чтобы не ходить в садик, да? Тебе же не нравится в садик ходить? — доктор уставился на опустившую голову девочку.

Неожиданно Лерка подняла голову и взглянула прямо в глаза Алексею Максимовичу.

— Ты меня по себе судишь, светило психиатрии? — в голосе девочки явственно прозвучала насмешка. — Ты же заранее знаешь, что происходит в голове у детей. Они же просты и понятны, не так ли?

— Что? Что ты говоришь? — в глазах ошарашенного доктора явственно читались растерянность и непонимание.

— А дочку свою помнишь ли, светило? Сколько ей лет было? Двенадцать? Учиться она не хотела, потому и с пятнадцатого этажа прыгнула, не ошибаюсь?

Алексей Максимович, побагровев, нащупал узел галстука дрожащими руками и резко рванул его, не в силах отвести взгляд от глаз, в которых металось пламя. Юля же просто онемела, глядя на дочь и не узнавая ее. Сейчас Лерка невероятно напоминала ей ту девочку на качелях… Разговором, тоном, построением фраз, этой насмешкой, звучащей в голосе…

— Откуда… — с трудом прохрипел он.

— Откуда знаю? — склонив головку набок, переспросила девочка. — Я и не только то знаю. А расскажи-ка мне, гений медицины, как ты дочку свою ремнем лечил, когда она из школы в слезах прибегала? Как ты ее таблетками пичкал, когда она сквозь рыдания умоляла тебя перевести ее в другую школу? Как ты ее, упиравшуюся, на глазах всех учеников за руку в школу тянул? Не позабыл ли?

— Вон… — на выдохе прохрипел доктор, с силой рванув воротник рубашки, душивший его.

— А помнишь ли ты, врачеватель душ детских, что ты дочери своей сказал в спину, когда она на подоконнике перед окном открытым стояла, а? «Ты полное ничтожество и конченная лгунья, и не пытайся меня испугать. Садись и учи уроки. Ты не способна на столь серьезный поступок, как шаг из окна!». Так все было, а, лекарь? Помнишь ли?

— Пошла вон отсюда! — окончательно выйдя из себя, хрипло закричал доктор. — Убирайтесь! — в дверь встревоженно заглянула медсестра. — Выведи их отсюда! Немедленно! — заорал Алексей Максимович на медсестру.

Испуганная и ничего не понимающая Юля, схватив дочь за руку, потянула ее к двери. Лерка послушно пошла за ней. В дверях девочка выдернула ладошку из рук матери и, вернувшись к столу, посмотрела прямо в глаза доктору.

— Все необычное пугает, правда? Так проще навязать свою волю и выбить дурь из ребенка, чем вникнуть в его проблемы, верно? Связать его, например, привязав к стулу, или унизить при всех — тоже хороший метод воздействия. Ведь для достижения твоей цели все меры хороши, не так ли? — девочка развернулась и вышла из кабинета. Вслед ей полетела подставка для ручек, ударившаяся об дверь.

— Никого ко мне не пускать! — прохрипел Алексей Максимович, с третьей попытки попав дрожащим пальцем в кнопку селектора.

Откинувшись в кресле, он глубоко дышал, пытаясь успокоиться. С трудом открыв непослушными руками ящик стола, достал купленный вчера пузырек с сильнодействующим препаратом от давления. Взял таблетку, рассыпав его содержимое по столу, с трудом засунул ее в рот, и, проливая на себя воду, не в силах удерживать стакан ровно, запил ее водой. Закрыл глаза, пытаясь отогнать от себя пульсирующую красноту…

Внезапно, сорвавшись с места, он бросился вон из кабинета. Расталкивая мешавших ему людей, он словно лось ломился к выходу из поликлиники. Наконец, выбравшись на улицу, на ходу стягивая с себя белый халат, толкая встречных прохожих, не успевавших увернуться от него, он настойчиво шел к машине. Швырнув халат на землю, он сел в машину и вдавил педаль газа в пол.

Примчавшись домой, Алексей ввалился в квартиру и, не разуваясь, прошел в комнату. Достав из секретера альбом с фотографиями дочери, он принялся вытаскивать из него фото и в бессильной ярости рвать их, бросая смятые клочки бумаги на пол. Разорвав все фото и повыдергивав листы из альбома, он швырнул изувеченную обложку в стену и обессиленно опустился в кресло, закрыв глаза руками.

— Плохо тебе, да? — раздался знакомый до боли детский голос.

Алексей, дернувшись, открыл глаза. Перед ним стояла его дочь. Стояла и смотрела ему прямо в глаза. Молча. До тех пор, пока он не начал судорожно хватать ртом воздух, раз за разом дергая разорванный ворот многострадальной рубахи. Тогда девочка улыбнулась, глядя на него, и, повернувшись к нему спиной, растаяла.

Глядя расширенными глазами на то место, где только что была его дочь, Алексей Максимович встал, прошел в бывшую комнату дочери и, открыв окно, сделал шаг в пустоту.

Юля, вылетев из кабинета психотерапевта, потянула за собой дочь в конец коридора, и, встав перед ней на колени и вцепившись в плечики девочки, встряхнула ее.

— Лера, что это сейчас было? — бескровными губами прошептала мать.

— Когда? — Лерка смотрела на нее непонимающим взглядом.

— Что ты наговорила врачу про его дочь? — в ужасе шептала Юля.

— Какую дочь? — сморщила лобик Лера, явно собираясь заплакать. — Мам, ты чего?

— Что ты говорила в кабинете? — с трудом выговорила побелевшая девушка, ощутимо встряхнув дочь. — Лера, что ты говорила?

— Что спрашивал, то и говорила… Как меня зовут, сколько мне лет, про Аришку, что мы играем, что меня в лесу дедушка нашел… — наморщив лобик, пыталась вспомнить Лерка. — Маам, он мне не понравился… Давай больше к нему не пойдем, ладно? Зачем мы к нему пошли?

Отпустив плечи дочери, Юля села на ноги. В ее голове билась одна мысль: «Я сошла с ума?» Закрыв руками лицо, девушка, делая глубокие вдохи, пыталась успокоиться.

— Мам… Мааам! — звала плачущим голосом Лерка, дергая мать за руку. — Маам! Ну ты чего? Мам! Перестань! Мне страшно, мам! Пошли домой, а? Ну мамулечка… — уже плача, лепетала Лерка. — Я домой хочу!

— Сейчас поедем, Лер… Сейчас…

Юля, поднявшись, с трудом доковыляла до банкетки, стоявшей у стены. Откинув голову, девушка закрыла глаза в попытке унять головокружение. Лерка уселась рядом, положив голову матери на колени.

— Лерчик, принеси мне воды, пожалуйста, — слабым голосом попросила Юля.

Лерка, сбегав к кулеру, принесла матери стаканчик с водой. С трудом достав из сумки прописанные доктором лекарства, Юля выпила таблетки. Почувствовав себя лучше, девушка, крепко взяв дочь за руку, пошла к машине.

Ночью Юля проснулась от топота детских ног и приглушенного смеха. Еще не отойдя от сна, подумала, что ей это приснилось. Комнату заливал голубоватый свет полной луны, струившийся из открытого окна. Легкий ветерок шевелил занавески. Девушка легла поудобнее и вновь закрыла глаза.

По лестнице пробежал ребенок, и почти сразу раздался громкий шепот:

— Я тебя нашла! Теперь ты вОда! Считай! — и снова под аккомпанемент громкого шепота, начавшего отсчет, легкий топот бегущих ног.

Юля села в постели и протерла глаза. Ей вдруг стало отчаянно страшно. Даже если предположить, что это Лерка не спит, то с кем она играет? Переборов животный ужас, завладевший всем ее существом, Юля встала, и на цыпочках подошла к двери. Замерла, взявшись за ручку и прислушавшись.

Снова быстрые шаги, которые метались по второму этажу, словно двигавшийся совершал хаотичные передвижения, временами замирая на месте. Наконец, донеслось радостное:

— Вот ты где! Вылезай! Твоя очередь искать! — шевеление, шаги и снова торопливый бег под аккомпанемент счета.

Юля тихо-тихо приоткрыла дверь. Прямо перед ней стояла Лерка лицом к стене и считала шепотом. Больше Юля никого не увидела. Девочка, медленно досчитав до десяти и скороговоркой произнеся сакральную фразу: «Все! Раз, два, три, четыре, пять, я иду тебя искать!», развернулась и увидела мать, смотрящую на нее с ужасом в глазах. Улыбка сползла с лица ребенка.

— Мам? А… ты зачем встала? — первой отошла от неожиданной встречи дочь, прижимаясь спиной к стене.

— Ты с кем играла? — стараясь не напугать ребенка, поинтересовалась Юля у девочки, изо всех сил сдерживая панику в голосе.

— А… я это… — забегала глазами Лерка по холлу второго этажа, — я… с мишкой играла! — обнаружив валявшегося в углу игрушечного медведя, быстро проговорила Лерка.

— Мишка научился разговаривать? — все еще тревожно оглядывая холл и протягивая руку к выключателю, поинтересовалась мать.

— Ну маам!!! — закрывая руками глаза от вспыхнувшего света, пропищала девочка. — Зачем ты свет включила?

Юля, сама морщась и щуря глаза от яркого света, внимательно осмотрела холл, заглянув в две оставшиеся комнаты. Никого там не обнаружив, она направилась к лестнице.

— Лера! Я жду ответа. Мишка научился разговаривать? — повторила Юля свой вопрос, спускаясь вниз.

— Нет… Он прятался, а я его искала… — мрачно проговорила девочка, теревшая глаза кулачками.

— Значит, он научился бегать? — отозвалась Юля с первого этажа, проверяя входную дверь. Дверь была заперта, и озадаченная девушка, выключив свет, вернулась на второй этаж.

— Лера! Я с кем разговариваю? Мишка бегать научился, да, дочь? — поднявшаяся девушка присела перед ребенком на корточки. — С каких пор игрушечные медведи так топают? — нахмурившаяся мать смотрела на девочку.

— Это я топала… Когда мишку искала… — ответила Лера, упрямо глядя на мать исподлобья.

— А как же он тогда прятался? — прищурившись, поинтересовалась она у дочери.

— А вот так! — обойдя ее и взяв игрушку, Лерка бросила медведя через голову назад. — Все! Видишь, спрятался! А я искала. Только тогда темно было, и его совсем не видно, — с упреком проговорила девочка. — А ты все испортила! — надула губки Лерка. — Я спать пойду.

— Со мной, — непререкаемым тоном сказала мать.

— Ну почему? — вскинулась девочка, глядя на мать снизу вверх. — Я хочу в своей комнате спать!

— Я вижу, как хорошо ты спишь в своей комнате. Просто прекрасно спишь. Седьмой сон досматриваешь. Марш в мою комнату! — сердито прикрикнула Юля на насупившуюся дочь.

Уже совсем рассвело, а Юля все ворочалась возле сладко сопящей дочери, не в силах уснуть. В голове крутилось одно и то же: с кем все-таки играла Лерка? Уж точно не с медведем… Девушка явственно слышала два голоса, хоть и шепотом, и было полное ощущение, что дочь была не одна… А с кем? С кем? Поняв, что уже не уснет, Юля встала и отправилась готовить завтрак.

Устав бродить по дорожкам парка за катавшейся на велосипеде дочерью, Юля присела на скамейке возле памятника павшим воинам, и погрузилась в свои мысли. У нее не шла из головы ночная игра Лерки. Да и вообще странные игры дочери вызывали сильное беспокойство.

Задумавшись, она не заметила, что на скамейку рядом с ней опустился Иван Васильевич, и вздрогнула от окликнувшего ее голоса:

— Чего задумалась-то так? Здравствуй, чтоль? — ворчливо проговорил старик, державший в руках букет красных гвоздик.

— Ой, простите… Задумалась… Здравствуйте, — торопливо проговорила Юля, поворачиваясь к деду. — Мы с Леркой погулять вышли. Вон она, на велосипеде катается, а я присматриваю.

— Хорошо присматриваешь, молодец… — проворчал старик. — А я вот деду цветочки принес, да свечку зажечь надоть… Аккурат в сегодняшний день он на мине-то подорвался в сорок третьем, — вздохнул Иван Васильевич, — даж хоронить, почитай, нечего стало. Гляжу, а тут ты сидишь… Погодь, девк, схожу, деда помяну…

Юля смотрела, как Иван Васильевич подошел к памятнику, поклонился низко, аккуратно поставил в одну из вазочек, что всегда там стояли с живыми цветами, водой наполненные, свои гвоздички, зажег свечу… Постоял перед мемориалом, низко опустив крупную, седую голову, погладил табличку с именами, и, смахнув скупую слезу, вернулся на скамейку.

— Да, девк… Вот так-то… — вздохнув, проговорил старик, погруженный в свои мысли.

— Дед Вань… А расскажите про деда? Каким он был? — вдруг, неожиданно для самой себя, попросила Юля.

— Дед-то? Ооо… Дед мой уважаемым человеком был… Кузнец он был знатный. Ну, а коль кузнец, значит, сильный был очень. Бабка сказывала, большой он был, высокий, плечистый. Сила у него была могутная, медвежья. Подковы руками гнул. Красивый! Волос темно русый, густой, курчавый, такой, что ни один гребешок не брал. А глаза серые были. Но добрый был, очень. Тихий такой. Стихи он писал, да… Дома письма его бабке лежат, берегла она их очень, любила его. Да его все любили, хорошим он человеком был. Всегда всем помогал. Веселый, шутковал то и дело. Да так складно у него все всегда получалось! А стихи хорошие были. Читал я. Да и бабка, и отец рассказывали. В каждом письме у него стихи бабке… Не знаю уж, почему? Может, легче ему так было? Не знаю… — Иван Васильевич покачал головой. — Бабка говорит, он и говорил-то то и дело стихами. Вечно у него шутки да прибаутки были, а как рассказывать чего начнет, ежели увлеченно так, то обязательно стихами говорить станет. Не мог он иначе. Стеснялся сильно того, потому молчал часто, говорил мало.

Забрали-то его на войну в сорок первом, в самом начале июля. Стал он сапером. Два года отвоевал, все надеялся, что войне конец скоро, а она никак не кончалась. В каждом письме мечтал, как домой воротится, обратно в кузню свою пойдет, вновь за молот любимый возьмется. Скучал он по железу своему… Сильно скучал… Любил он энто дело. Все про искры писал, что из-под молота его вылетать станут, а бабка будет рядом стоять с ковшом ледяной воды да рушником, и вот как устанет он, вспотеет сильно, так она ему тот ковш на голову да шею и выльет, умыться даст да рушник его любимый, васильками вышитый, ему утереться поднесет… Так и лежит его рушник отдельно, его дожидается до сих пор.

А как немца-то от Москвы повернули, так в каждом письме все писал, что войне конец скоро, вот еще неделя, две — и домой воротится, жену, сына обнимет. Боялся он очень, что отца тоже на фронт заберут. Не хотел он того для сына-то… А того, что жена да сын в оккупации почти год пробыли, он то ли не знал, то ли не верил, что их заденет… Не знаю. Но в письмах-то об оккупации ни слова не было. А в сорок третьем, вот аккурат в сегодняшний день, они с товарищем поле разминировали, чтоб танки пройти смогли. А мины большие, противотанковые, сильные. И вот достал его товарищ мину одну. А мина-то новая, непривычная. Он и позвал деда. Что уж они не так сделали, теперь и не разберешь, да только рванула та мина у них в руках прямо. Так оба и погибли в одночасье. То уж командир бабке расписал. Да… — задумался Иван Васильевич, упираясь в лавку обеими руками и сильно вперед наклонившись. Помолчал, будто с мыслями собираясь, а потом и продолжил:

— А отец тож повоевал у меня… Тоже досталося пороху нюхнуть. Правда, недолго — его уж в ноябре сорок четвертого забрали только, как восемнадцать ему исполнилось. Ну, пока учебка, пока доехал — войне-то уж и конец скоро. А после победы его еще служить оставили. Так он еще два года на границе служил. Вот, девк… — задумчиво проговорил Иван Васильевич.

Юля поднялась с лавки и пошла к памятнику. На небольшой гранитной плите, расположенной на уровне ее глаз, были выбиты сорок семь имен героев, не вернувшихся с той войны. Неслышно подошедший сзади Иван Васильевич из-за ее плеча ткнул заскорузлым пальцем в строчку с именем.

— Вот мой дед, Тимофеев Иван Федорович. Меня Иваном-то в его честь назвали. А вот, погляди, отец и сын, Лаптевы Матвей и Иван. Матвея вместе с дедом забрали на фронт, тока погиб он тут же… Еще в июле сорок первого его и убили. И не повоевал почти… Похоронка на него аккурат перед оккупацией пришла. А Ванька не смирился, не… Не мог он простить, что отца его убили. И как наши отходить стали, вместе с ними на фронт и сбежал. Четырнадцать годков тогда ему было… — Иван Васильевич горестно вздохнул. — Всю войну прошел мальчишка. Погиб в самое обидное время — восьмого мая, в Берлине. Тока плакать о нем было уж некому — мать его немцы застрелили, когда за дочерей да мать заступаться стала, а бабку с сестрами вон там, в овраге, в братской могиле и схоронили…

Юля провела пальцем по выбитым в граните строчкам.

— Как странно… Почему-то никогда не видела за этими строчками людей… Живых людей. Ну, имена и имена. Да, были люди, воевали. Погибли… Но вот так… Понимая, что за строчкой на камне стоит не одна судьба… И какой был человек… О чем он думал, о чем мечтал… Этому нас не учили, — Юля обернулась к старику. — Спасибо, дед Вань. Жаль, что этому не учат в школах… А надо, — вздохнула Юля, возвращаясь к скамейке и попутно выискивая глазами Лерку.

— Ну а ты чего задумалась крепко, ась? — присаживаясь рядом, спросил Иван Васильевич. — Ты расскажи, девк. И тебе, глядишь, полегче станет, да и я мож чего умного подсказать смогу? В себе-то тяжко все держать, а расскажешь — глядишь, и легче становится.

— Я то? Да не знаю… — пожала плечами Юля. — Дед Вань, мне в последнее время все больше кажется, что я с ума схожу. Страшно мне…

— Чегой-то ты с ума-то сходишь? — посмотрел на нее дед внимательно. — С чего взяла-то?

— Да чудится мне в последнее время всякое… Уже и не знаю, что привиделось, а что и в самом деле было… Боюсь Лерку когда-нибудь сильно напугать, — Юля вновь задумалась, потом все же продолжила. — Вот вчера, к примеру. Пошли с Леркой в больницу. А она там такого врачу наговорила… Она говорит, а мне чудится, что то и не она вовсе. А как вышли, спрашиваю — что ты наговорила? А она смотрит на меня большими глазами и твердит, что ничего не было… — Юля обняла себя за плечи руками. — Или ночью вот… Ну слышала я, что она не одна была! Понимаете, слышала! Кто-то еще был! А она говорит, что с медведем игрушечным играла… Я все двери проверила, все комнаты — никого нет. Или вот не так давно… Проснулась, а дуб старый пылает. И дом уже занимается, горит. Я Лерку схватила, выскочила, ее в машину, а потом смотрю — и дуб, и дом целехоньки. Не было никакого пожара. И с лесом тоже — Лерка говорит, что она в лесу несколько часов провела, но я же знаю, что больше суток! — Юля повернулась к деду и взглянула ему в глаза: — Дядь Вань, совсем я с ума сошла, да? Страшно мне… Очень страшно…

— Да не сошла ты с ума… Аринка то балует… — вздохнув, сказал Иван Васильевич. — И девку в лес она завела, а Леший убаюкал ее, проспала она все время, потому и не помнит. Сохранить так ее ему было, видать, проще, вот и убаюкал. А остальное все — то Аринка. Да и девка твоя сама говорит — с Аринкой она ходит.

— С Аришкой… — тихо поправила девушка.

— А разница в чем? Аринка, Аришка… Она энто, огневочка наша…

— Погодите… Какая? Та, что утонула больше ста лет назад? — нахмурилась Юля. — Дядь Вань! Ну Вы-то?

— А где ж ты в деревне еще Аринку видала? С тех самых пор ни одной Аринки в деревне нету. Никто так дите не назовет, да никто и не женится никогда на девке с именем-то таким. Так что одна тут Аринушка. Больше нету, — развел дед руками.

— Ага… А та есть. Дядь Вань, вот признайтесь: вы все сговорились? — обиженно откинулась Юля на скамейку. — Неужели так хочется, чтобы мы уехали?

— Раньше уезжать надо было. Теперь уж она не отстанет, — вздохнул дед. — Ты пойми — Аринка — она ни живая, ни мертвая. Не человек она, огневка. Сущность, богами дарованная людям, загубившим и ее, и себя.

— Да утонула же она! А Вы о ней, как о живой говорите! Ну не может умерший человек обратно вернуться! Умерла она давно. Забудьте вы уже о своей огневке! Просто массовый психоз какой-то… — возмутилась девушка.

— Психоз, говоришь, массовый? — прищурился Иван Васильевич. — А вот и отец мой, и бабка моя ее своими глазами, вот как тебя, видали. И говорили с ней, как с тобой. Перед войной самой то было.

Аринку то в деревне боялись. Прежде она с Игнатовского участка не выходила, но все знали — как покажется кому — беде быть. Потому туда уж и не ходили вовсе от греха подальше. Боялись — а ну как пойдешь мимо, а она и покажется? А в деревне она и вовсе не появлялась.

А в сорок первом, как деревья распускаться стали, начала по дворам ходить.

К первому к Игнату пришла. Он за два года до того обженился, так у него сын родился, да вторым дитем жена на сносях была. Вышел Игнат утром на порог, да чуть не упал — стоит у него перед порогом девчушка, ручки на груди сложила, ножкой притопывает нетерпеливо, головку набок наклонила да на дверь глядит — ждет, значит. Ну, Игнат сразу понял, что за гостья к нему пожаловала, испугался. Стоит белее мела, шевельнуться боится, слова вымолвить не может — язык со страху отнялся.

А Аринка увидала его, усмехнулась.

— Спугался меня, Игнатушка? Нешто грех какой за тобой водится, что так боишься? — насмешливо глядя на него, спросила Аринка.

— Зачем пришла ко мне, Арина? Не трогал я тебя, и семья моя не трогала. Чем не угодил я тебе? Али обидел как нечаянно? — едва ворочая языком, проговорил Игнат.

— Нет, обиды от тебя не было, за то не бойся. Предупредить о беде к тебе пришла. Собирай жену свою, сына и уезжай с ними на север. Подальше уезжай.

— Надолго ли ехать нам, Аринушка? — спросил чуть осмелевший Игнат.

— Надолго. Ты насовсем уедешь, жена и дети вернуться смогут годы спустя, ежели того пожелают.

— А как же тут все? Дом, хозяйство… — в растерянности проговорил Игнат.

— Думай, Игнат. Крепко думай, что делать станешь. Тебе решать. Я тебе слово свое сказала. Неволить не могу и не стану. Только знай — сроку у тебя месяц. После один уедешь.

Сказала и растаяла. Почесал Игнат в затылке, да пошел курам корма задать. По двору-то ходит, а из головы у него Аринка все нейдет. И чего приходила? Зачем уехать просит? Да и как надолго уедешь? А хозяйство? А дом? А двор? Подумал Игнат, с женой посоветовался — та тоже ехать никуда не схотела. Да и куда ехать-то? На какой север? Кто их там ждать-то станет? Да еще и на сколько-то лет, а коль Аринка сказала — то точно. Да и на что? Нет, не дело это — с насиженного места срываться и в никуда ехать, да еще с дитем малым да женой на сносях. Вовсе то негоже.

А ввечеру Игнат узнал, что Аринка по всем дворам ходила, и со всеми один разговор вела. Вот чертовка маленькая! И чего она всю деревню выгнать собралась? Пошумели мужики, посоветовались, да и порешили не рыпаться. Кто ее, ту Аринку, знает, зачем ей надобно, чтобы все уехали?

Десять дней все тихо было, а потом снова Игнат, выйдя во двор по нужде, Аринку увидел. Чуть нужду-то со страху в штаны не справил. Он стоит, на нее смотрит, и она стоит, огонек из руки в руку перебрасывает, головку с боку на бок наклоняет, за ним наблюдает. Поиграли так в гляделки-то — мужик здоровый да девчушка махонькая, покуда ей не надоело.

— Пустить чтоль тебя в домик-то нужный? — скучающим голосом поинтересовалась у него. Игнат, вмиг покраснев от пяток до макушки, только и смог, что кивнуть. — Ну ступай. А то жену твою жалко — с дитем-то внутри тяжко ей стирать станет, — ухмыльнулась нахалка.

Игнат зайцем в нужник метнулся. Едва добежал. Сел и думает — выходить аль нет? Может, надоест колдовке его ждать, да уйдет?

— Не уйду, Игнат, не думай, — раздался насмешливый голосок прямо в голове. У мужика со страху процесс резко ускорился.

Справился Игнат, пот со лба рубахой утер, вышел. А Аринка сидит на перилах крыльца, ножкой покачивает, да из огненных шариков пирамидку строит.

— Полегчало тебе? — не отрываясь от своей игрушки, искоса взглянула на него девочка.

— Полегчало, Аринушка. Спасибо, — с трудом выдавил из себя красный как рак Игнат.

— Помнишь ли, Игнатушка, зачем я к тебе давеча наведывалась? — беря рассыпавшиеся огненные шарики, оставшиеся висеть в воздухе, и по одному кидая их в бочку с водой, стоявшую на углу дома, лениво поинтересовалась Аринка.

— Помню, Аринушка, — судорожно сглотнув, ответил мужик.

— И что решил? — подкидывая и ловя ручкой последний огненный шарик, поинтересовалась девочка.

— Не поеду я никуда, Аринушка. Тут земля моя родная, по ней мой дед ходил, прадед потом своим поливал… Куды мне-то срываться? — испытующе глядя на девочку, проговорил Игнат.

— Ну, ты-то точно поедешь, куда ты денешься, — усмехнулась колдовка, забрасывая шарик в огород. — А жена твоя что думает? Не страшно ей?

«От тебя страшно, чертовка маленькая! И чего пристала?» — подумал Игнат, а вслух ответил:

— Да чего бояться-то, Аринушка? Ты ж молчишь что страшного-то?

— Ну, коль меня боится, то хорошо, значит, страх есть. Авось и голова заработает? — усмехнулась Аринка. — А ты, Игнатушка, подумай крепко — здесь останешься али поедешь подальше? — колдовка спрыгнула с крылечка и пошла к выходу. Отойдя шагов на пять — Игнат уж вздохнул с облегчением украдкой — обернулась.

— Гляжу я, Игнатушка, в нужном домике думается тебе больно хорошо… Мысли разные в голову приходят, — Игнат вновь побледнел. — А коль так, то посиди в ем пару деньков, авось чего умного надумаешь? — глядя на него темными, словно ночь, глазами, со смехом в голосе проговорила Аринка. — Да, и не позабудь гляди: двадцать ден тебе осталось, чтоб семью увезти отсюдова, — уже абсолютно серьезно добавила девочка. — Ну что стоишь? Беги уже, думай! — насмешливо сказала она.

Игнат почувствовал резкий и очень сильный зов нужного домика. На ходу расстегивая штаны и перепрыгивая через грядки, помчался напрямки к нужнику, скромно стоявшему в уголке. Вслед ему несся заливистый детский смех.

На третий день, как из нужника выйти смог больше, чем на десять минут, Игнат к мужикам помчался про Аринку спрашивать — приходила ли? Приходила. Спрашивала, не надумали ль уехать. Всем напомнила, что двадцать дней им осталось, да исчезла. Да каждому памятку веселую дала — вроде как Игнату, тока кому что — кто чесался, кто икал… Двое тока ехать надумали, собрались, да уж и уехали. Аринка сама провожать их пришла.

Спустя неделю Аринка вновь по домам пошла. Пришла и к Игнату. В горнице появилась, когда они обедать тока сели. Игнат чуть не подавился, Аринку увидев, закашлялся. Маринка его по спине постукала, пока тот не раздышался, да Аринке присесть предложила. Мрачно постукивая носком туфельки по полу, Аринка чуть улыбнулась ей и перевела серьезный взгляд на Игната.

— Что надумал, Игнатушка? — спросила серьезно. — Десять ден осталось, покуда уехать можно.

— Никуда я не поеду, Арина. И семью трогать не дам. Маринке вон рожать уж скоро, куда я ее потяну? И как с Митькой путешествовать? Он же маленький совсем! — заговорил Игнат.

— А имя дочке-то придумал? — склонив головку набок, серьезно спросила Аришка. — Дочь у тебя родится. Увидеть ты ее не увидишь, так хоть имя дай, да не частое, чтобы опосля записать ее смогли. Да помни — десять дней тебе на раздумья осталось, — сказала так да исчезла.

А через две недели война началась. Радио в деревне не было, и в колхоз спешно прискакал посыльный на лошади, нашел председателя и сообщил ему о войне. И распоряжение товарища Сталина о мобилизации передал.

Мужиков позабирали всех. Сперва-то брали до тридцати пяти лет. Но мальчишек пока не трогали — ежели не было двадцать три года, дома оставались. А мужиков молодых всех позабирали. Уже в воскресенье ввечеру председатель колхоза повестки раздал всем и деньги, чтоб завтра в военкомат явились.

Мужики ушли… Деревня разом притихла, будто вымерла. Никто не понимал, что делать, как жить. Притихли даже дети. Матери цеплялись за взрослых сыновей, умоляя их остаться дома, а те мотались в город, послушать радио. Они и новости приносили. Каждый день к вечеру вся деревня собиралась на пятачке, а парни, пришедшие из города, рассказывали, что передавали по радио. Сводки были печальными, и лица людей мрачнели день ото дня. Чем ближе подходила линия фронта, тем чаще оставшиеся мужики в возрасте собирались и уходили на фронт.

А месяц спустя позабирали и парней остававшихся, и мужиков лет до пятидесяти пяти, из тех, что добровольцами еще не ушли. Семнадцатилетние подростки, которых гоняли от военкомата, злились и строили планы, как добраться до фронта. Были и девчонки, молодые, которые тоже воевать собрались, но их гонял сам военком, лично крича на них охрипшим голосом, уж вовсе слов не выбирая. Каждый день, недосчитавшись подросших сыновей, а порой и дочерей, выли и стонали бабы, закрывая лица платками, стянутыми с головы.

У Нюрки сына, Сереженьку, тоже на фронт забрали. В живых-то у нее только Танька, вторая дочь, да Сережа и остались. Олька еще когда померла, а лет через пять и сына одного схоронила. Петька все еще живой был. Плохой совсем, еле сидел уж, лежал по большей части — сил совсем у него не было, но живой.

Танюшка еще до войны в город перебралась, замуж там вышла, уж двоих деток родила, да третьего ждала. А как забрали мужа на фронт, к матери обратно перебралась, в колхоз устроилась. Сергей пока только присматривал себе жену, но тоже из городских — с деревни-то за него замуж никто не пойдет, Аринки боятся.

Советская армия отступала. В июле начались бомбежки. Бои шли недалеко. Часто раненые добредали до деревеньки, и жители, как могли, подлечивали их и по возможности отправляли в тыл. Молодые ребята сбегали из дома и уходили на фронт, благо тот уже совсем рядом был.

Аринку видели часто. Девочка с потерянным видом бродила по деревне, порой подходила к малышам и затевала с ними игру, даже не пытаясь скрываться. Порой, приходя в ярость, начинала пылать огнем, со злостью кидая огненные шарики куда попало. И от того, что огонь от шариков не разгорался, злилась еще пуще, и, вытирая горящими ладошками слезы, текущие из глаз, снова принималась швыряться пламенем. В такое время все старались на глаза ей и вовсе не попадать, ждали, покуда не перебесится.

Потом немцы пришли. Перед тем пару дней бомбили страшно. Бои шли недалеко, и деревеньке тоже доставалось. Бомбы упали на колхозные постройки. Весь колхоз разбомбили, сено, едва собранное, что сгорело, что разметало по полям. В три дома бомбы попали. Конечно, все, кто там был — все погибли. Стекла у многих повылетали от взрывов, пришлось окна ставнями закрывать — где нынче стекла-то добудешь? Бабы ревели белугами, в дома заходить боялись. В те дни все подростки, начиная с шестнадцати лет, а порой и меньше, поговорив с Аринкой и взяв тех раненых, что идти могли, ушли из деревни.

После бой сместился, а потом и вовсе затих. Деревня замерла в ожидании. А на следующий день в нее въехали немцы на машинах и мотоциклах. Прозвучала команда, и из крытых грузовиков посыпались солдаты. Они выпрыгивали и выпрыгивали, и казалось, им не будет конца. Взяв автоматы наизготовку, немцы быстро разбежались по деревне.

Воющих баб, причитающих стариков, плачущих от ужаса детей принялись сгонять прикладами в парк. А потом поднялся шум — нашли раненых солдат. Настрой фрицев резко изменился. Они и так не были дружелюбны, а тут словно вовсе озверели. Зазвучали выстрелы и женские крики. Озверевшие фашисты, вытаскивая женщин за волосы из домов, насиловали и избивали их, детей, которые кидались на защиту матерей, расстреливали на месте, младенцев попросту брали за ноги и били головами о стены.

Пришли и к Нюрке. Выбив ударами прикладов дверь, быстро обошли весь дом, Нюрку с Танькой и детьми автоматами погнали на улицу. То ли от испуга, то ли от того, что ей попали прикладом в выдающийся живот, Татьяну согнуло на пороге в жестокой схватке. Немец, не ожидавший этого, наткнулся на женщину, державшуюся одной рукой за косяк, второй за живот. Разъярившись, он пинком выпихнул ее на улицу, и, схватив за косу, поволок к центру двора. Испуганные дети попытались побежать к матери, но у Нюрки хватило ума удержать их. Взяв младшую на руки и вцепившись мертвой хваткой в руку старшего, она замерла там, где сказали, и, боясь издать хотя бы звук, обливаясь слезами, смотрела на расправу над дочерью. Еще двое фрицев волоком вытащили на двор Петьку и бросили недалеко от Нюрки.

Татьяну выволокли в центр двора и принялись пинать ногами. Очень быстро женщина потеряла сознание. Ее облили водой, попытались поставить на ноги. Не получилось. Снова принялись пинать. Земля под Татьяной становилась красной.

Дети кричали, Петр, страшно матерясь и обливаясь слезами, цепляясь руками за землю, пополз к Тане. Один из немцев неосторожно подошел близко к Петру. Тот, увидев сапог в зоне досягаемости, схватил его и резко дернул на себя. Немец, закричав, упал. Нюрка, притянув к себе старшего внука и прижав голову младшей к плечу, вжалась в стену дома, прикрывая собой детей.

Обернувшиеся на вскрик немца солдаты бросились к ругающемуся сослуживцу. Оставив стонущую Татьяну на время в покое, они принялись за Петра. Отпинав его как следует ногами, пока не начал харкать кровью, подтащили к стонущей на земле женщине, и, облив бензином из привезенной на мотоцикле канистры, подожгли. После чего, подгоняя ударами в спину, Нюрку вместе с детьми погнали к парку. Внук еле успевал семенить маленькими ножками, в ужасе вцепившись в бабкину руку.

Согнав в кучу всех уцелевших, их начали сортировать. Стариков и маленьких детей лет до семи-восьми сгоняли в одну кучу, туда же швыряли выдернутых из рук матерей младенцев. Мальчиков постарше отогнали отдельно, взрослых женщин отделили от девушек, детей старше семи лет, но не вошедших в пору юности — отдельно. Мальчикам и женщинам дали лопаты и, загнав в овраг, заставили копать. Тех, кто рыл землю недостаточно быстро, расстреливали на месте, крича остальным на ломанном русском:

— Быстхго! Быстхго! Работайт!

Застрелив шестерых, немцы добились активности. Яма быстро углублялась.

Пока копали яму, подогнали машину, и, сортируя девушек, тех, что покрасивее и поздоровее, загоняли в машину, остальным вручали лопату и тоже гнали в овраг. Также поступили с детьми — тех, что выглядели крепкими и здоровыми, засовывали в другую машину, худеньких и слабеньких, отогнав в сторону, окружили.

Когда яма была готова, копавших ее отогнали в сторону, а стариков и маленьких детей, подгоняя прикладами, выстроили вдоль. Напротив встали солдаты с автоматами. Неожиданно перед стоявшими спиной к яме появилась пылающая Аринка. Размазывая горящими кулачками слезы по лицу, она уставилась на немцев.

— Пошто на землю мою пришли, ироды? Пострелять захотелось? Ну так стреляйте! — и, поведя рукой, перед ошарашенными солдатами, закричала сквозь слезы: — Стреляйте!

Неожиданно немцы развернулись и открыли огонь по стоявшим чуть в стороне своим. К стрелявшим бросились от машин, прекратив погрузку отобранных людей. Те, не долго думая, бросились врассыпную. По бегущим людям стали стрелять. Большинство падали, но кое-кому удалось убежать, особенно детворе. Опомнившиеся уцелевшие солдаты залегли и открыли прицельный ответный огонь. Подоспевшие от машин немцы начали расстреливать пытавшихся разбежаться стариков и детей, сгоняя их обратно к оврагу. Зазвучала адская какофония — шум выстрелов, команды на немецком языке, крики боли раненых, плач детей, вопли ужаса взрослых…

Аринка, пользуясь образовавшейся сумятицей, схватила двоих ревущих малышей из тех, у оврага, за руки, и исчезла вместе с ними. Появившись через пару минут прямо посреди огненного шквала, успела схватить еще двоих, рывком притянула их к себе и снова исчезла.

Разделавшись со своими спятившими сослуживцами, фрицы вновь принялись отлавливать и сгонять деревенских, всех, кого только могли. Ошалев от произошедшего, они с опаской постоянно осматривались по сторонам и очень торопились.

Плачущие матери, стоявшие в сторонке с лопатами в руках, прятали за свои спины оставшихся сыновей, те женщины, чьи дети уже лежали в овраге, причитая, падали на колени, а кто и вовсе на землю, заливаясь бессильными слезами. Многие из тех, которых удерживали в стороне от приготовленных к расстрелу, бросались на защиту своих чад, к оврагу. Крики постепенно стихали. Бледные, с горячечным блеском в глазах, мгновенно повзрослевшие мальчишки мертвой хваткой удерживали оставшихся в живых матерей. Наседавших на немцев женщин безжалостно били прикладами в лицо, в голову, пинали ногами, и они падали либо без чувств, либо воя от нестерпимой боли — то ли физической, то ли душевной, не разобрать. Тех, кто все-таки умудрялся прорваться, расстреливали в спину.

Нюрка долго стояла посреди огненного шквала, крепко вцепившись в ручонку уже мертвого внука, не давая тому упасть в овраг, а другой рукой держа убитую годовалую внучку, изо всех сил прижимая окровавленного ребенка к себе. Крича не от физической, а душевной боли, она дергалась от попадавших в нее пуль, но продолжала стоять…

Она видела, как падали убитые односельчане. Видела рвущихся к оврагу кричащих женщин, видела сверкавшие лютой ненавистью и жаждой мести глаза мальчишек, державших матерей. Видела побелевшие от ужаса лица детей, жавшихся друг к другу и неспособных даже заплакать. Видела перекошенные лица немцев, снова и снова жавших на спусковые крючки автоматов. Видела, как их командир машет рукой, раздавая приказы, а пара солдат грузит трупы своих соотечественников в открытую полуторку. Видела, как с грузовика солдат передает канистры немцам, и те исчезают в ближайших дворах. Видела, как мгновенно занимаются пламенем дома, стоящие поблизости от парка, и огненный смерч охватывает все больше и больше строений…

Перед Нюркой появилась Аринка. Уже не замечая текущих из глаз слез, она подошла к вздрагивавшей от попадавших в нее пуль женщине и толкнула ее пылающей ладошкой в грудь. Последнее, что видела Нюрка — опрокидывающееся ярко-голубое небо с медленно плывущими по нему белыми пушистыми облаками, такое спокойное и самое обыкновенное, такое же, каким оно было вчера, и месяц назад, и год назад… Такое же, как тогда, когда войны еще не было, такое же, как и в детстве.

Перед солдатом, подававшим канистры, вдруг появилась девочка. Она была… странной. Очень красивая, с правильными чертами смуглого личика. Слишком спокойна, только, может, бледна. В карих глазах отражалось пламя разгоравшихся изб.

— Что смотришь? Что же ты, ирод, люди работают, а ты стоишь? А разливать это… — она лениво ткнула ножкой ближайшую к ней канистру, — кто будет? Ну что смотришь? Разливай!

Солдат, торопливо схватив канистру, принялся поливать бензином машину и, на сколько мог достать, землю вокруг нее и ближайшую полуторку. Смотря на подбегавших к нему что-то кричащих немцев, остатки канистры вылил на себя. Радуясь прохладным брызгам, переливавшимся в солнечных лучах, он вдруг вновь оказался в детстве, купаясь под струями воды, которыми его, смеясь, поливал отец. Смеясь в ответ, достал из кармана красивую металлическую зажигалку. Он успел чиркнуть колесиком и залюбоваться язычком пламени, прежде чем офицер расстрелял в него полную обойму пистолета.

Перед немцем, поливавшим дом из огнемета, а попутно и трупы, лежащие во дворе, и плетень, и деревья, внезапно встала девочка.

— Что ж ты, милый, так плохо стараешься? — склонив головку набок, с улыбкой поинтересовалась она у немца. — Смотри, сколько не политого вокруг? Ай-яй-яй, — покачала она головой, — непорядок. Исправляйся!

Немец вдруг увидел фигуры в дыму, вырезанные из дерева. Поняв, что их он почему-то пропустил, каратель повернул жерло огнемета и обрушил огонь на своих товарищей. Тщательно обработав этих, он двинулся дальше…

Офицер, пытавшийся охватить взглядом сразу все, не понимал, что происходит. Простая зачистка небольшой деревни вылилась в какой-то кошмар. И ведь партизанами даже не пахло! Его рота, двести человек отборных солдат, с которыми он прошел уже половину Советского Союза, вдруг сошли с ума. Из-за их массового помешательства он потерял замечательных крепких рабов — молодых девушек, с которыми можно было прекрасно позабавиться, а после отправить их в великую Германию, чтобы они неустанно трудились на благо процветания его прекрасной Родины, и крепких, румяных детей, в которых просто бурлила здоровая крестьянская кровь — сколько жизней могли спасти эти маленькие доноры! А теперь два грузовика взорваны, и партизаны тут вовсе ни при чем — это сделали его же обезумевшие солдаты, которых уже осталась едва ли треть. И вместо рабов он привезет полные машины трупов!

Он ждал, пока эти ленивые русские закопают ненужный Вермахту биологический материал, который точно не сможет принесли пользу великой Германии. Младенцы и маленькие дети, конечно, могут вырасти, но вряд ли они перенесут переезд, да и слишком много возни требуется. Есть сильные молодые русские женщины, которые смогут родить еще не один десяток младенцев. Так что от этих, как и от бесполезных стариков, необходимо избавиться.

Неожиданно прямо перед ним встала маленькая, худенькая кареглазая девочка. Таких — черноволосых, курчавых — требовалось истребить в первую очередь, чтобы гнилое семитское семя больше не могло произрастать на землях, находящихся под рукой великой страны. А эта стоит спокойно, смело смотрит прямо ему в глаза, еще и нагло что-то говорит насмешливым тоном!

На скулах офицера заходили желваки. Выхватив пистолет, он, направив его на девочку, нажал на курок. Раздался сухой щелчок. Черт! Он же все патроны выпустил в этого идиота с бензином! Махнув рукой пробегавшему мимо солдату, он забрал у него автомат и направил его на девочку. Та только шире улыбнулась и повела рукой. И… на офицера вдруг начала надвигаться бесконечная армия людей. Они шли, гордо подняв головы, несломленные, со смертельными ранами, с дырами в головах, сплошь облитые кровью… Они шли, восставшие из своих могил, медленно и неуклонно надвигаясь на него. Офицер закричал, подзывая оставшихся солдат, а потом, подняв автомат, нажал на спусковой крючок. Он стрелял и стрелял, стремясь убить эту толпу, упрямо шагавшую прямо на него. Последнее, что увидел немецкий офицер в своей жизни — это направленное на него дуло пистолета его заместителя.

После гибели своего командира немцы спешно собрали трупы убитых товарищей, и, погрузившись на уцелевшую технику, с последними лучами солнца рванули из этой странной деревни, в которой погибли три четверти личного состава роты.

Аринка шла по пылавшей деревне. Горели дома, горели убитые люди, горели плетни, горели кусты и деревья. Сама земля пылала под ногами. Огонь лизал ноги девочки, обнимал и ласкал своими языками.

Аринка шла… Из глаз ее непрекращающейся рекой текли слезы, тут же высыхавшие от жара пламени, трущегося о ноги ребенка словно ручной котенок. Сквозь пламя проступали обгоревшие трупы на выжженной земле, обнажившиеся печные трубы, обгорелые остовы еще утром живых деревьев.

Она шла, и в ее глазах навечно застывали картины страшных свидетельств гибели людей — разбитые головы младенцев, вспоротые животы, истерзанные женщины с широко раздвинутыми ногами… И кровь… Кровь, казалось, была всюду. А затухающие лучи багрового солнца, скатывающегося за горизонт, лишь усиливали ощущение, что вся деревня словно облита кровью.

Ровный голос Ивана Васильевича прервал резкий кошачий мяв. Ловя взгляд девушки, прямо перед ней стоял огромный котище какого-то неопределенного серого цвета — то ли черный и почти сплошь седой, то ли белый с черными волосками, пробивавшимися практически по всему телу. Кот, нетерпеливо перебирая лапами, весь напряженный, словно пружина, готовый вот-вот сорваться с места, смотрел на девушку и требовательно даже не мяукал — кричал. Поняв, что Юля его увидела, кот взвился в прыжке, и, не прекращая звать девушку, рванул к выходу из парка.

Юля, мгновенно узнав знакомца, подхватилась с лавки и, тревожно оглядываясь в поисках дочери, которую она буквально только что видела спокойно катавшейся по парковой дорожке, бросилась следом за котом. Скользнув взглядом в направлении его движения, Юля похолодела и рванула изо всех сил.

По дороге, разогнавшись до максимально возможной скорости, с горки летела на велосипеде Лерка. Повернув голову на все усиливающийся звук гремящей из колонок музыки, девушка увидела, как на большой скорости из-за поворота вылетает машина, явно не собиравшаяся притормаживать.

Машина летела навстречу девочке, и Юля отлично знала, что водителю совершенно не видно, что происходит на спуске — обзор на поворот надежно закрывали разросшиеся кусты сирени и черной рябины, давно вросшие в забор стоящего недалеко от них дома, тоже серьезно мешавшего обзору. Сама Юля всегда проезжала этот поворот на максимально низкой скорости, старательно прижимаясь к дальней от дома обочине, чтобы успеть заметить встречное движение и вовремя среагировать, и точно знала, что также поступают и все деревенские.

Понимая, что никто — ни Лерка, ни летящая на сумасшедшей скорости машина, полная молодежи, не успеют затормозить и избежать столкновения — девушка закричала. Кот, прыжками несущийся навстречу Лерке, взвился серой молнией, сбивая летящую на велосипеде девочку. Выпустив от испуга руль, девочка подлетела от удара, и, пролетев по инерции пару метров, врезалась в кусты. Машина, свистя тормозными колодками и оставляя черный след на асфальте, с трудом вписавшись в поворот, проехала по колесам упавшего велосипеда и, снова набрав скорость, рванула к выезду из деревни.

Вытащив из кустов ревущую исцарапанную Лерку, Юля убедилась, что дочь ничего не сломала, и, кроме ссадин и царапин, более серьезных травм не получила. Обняв малышку, Юля опустилась на землю, обессиленно опершись спиной на забор. Голова кружилась, руку выкручивало болью. С трудом удерживая ускользающее сознание, девушка из последних сил прижимала к себе испуганного ребенка, уже не обращая внимания на сбегавшихся соседей, полных праведного гнева. Шум в ушах сливался с голосами возмущавшихся жителей и Леркиным плачем, и превращался в гвалт, в котором Юля тонула, не в силах выбраться из полуобморочного состояния.

Кто-то притащил нашатырь. Резкий запах помог прояснить сознание, а таблетка валидола, сунутая под язык — немного уменьшить боль в руке и начать легче и глубже дышать. Спустя время им с дочерью помогли подняться. Лерка, держась за руку матери, с тревогой поглядывала на нее снизу вверх, все еще всхлипывая.

— Теть Юль, а с великом чего теперь делать? — спросил вездесущий Тимошка. — Там колеса всё… в хлам.

— В хлам? — протянула Юля. — Тогда на мусорку его…

Услышав, как, радостно гомоня, мальчишки бросились к поломанному велосипеду, Юля улыбнулась — на мусорку Леркин велик, конечно, попадет, но позже и в сильно разобранном состоянии. Но сейчас она этому даже порадовалась, сама удивившись, что еще способна чему-то радоваться.

Посчитав, что соседи достаточно высказали дочери за поведение, ругать ее она не стала, просто обработала ребенку ссадины и заклеила пластырем самые большие царапины. Накормив и уложив спать наплакавшуюся дочь, Юля выпила лекарства и тоже прилегла. Но заснуть не получалось. В голове вертелись слова Ивана Васильевича: «Она ни живая и ни мертвая. Не человек она, огневка. Сущность, богами дарованная глупым людям, загубившим и ее, и себя. С тех пор ни одной Аринки в деревне не было». И что ей теперь с этим делать?

Внезапно среди ночи Юле на грудь прыгнул невесть откуда взявшийся тот самый кот. Девушка в испуге подскочила на кровати. Котяра, спрыгнув с нее на пол, истошно мяукая, начал грызть и скребсти когтями дверь, пытаясь открыть ее. Еще ничего не соображая спросонья, Юля, повинуясь инстинкту, бросилась к дочери, каким-то шестым чувством ощущая беду. И не ошиблась. Стоило открыть дверь, как кот серой молнией метнулся к Леркиной комнате, и, будь он на пару кило тяжелее, вынес бы ее дверь с наскока. А так, глухо стукнувшись о деревянную преграду, буквально взвыл на одной ноте.

Вбежав в комнату дочери, Юля остолбенела от ужаса, кровь заледенела, дыхание перехватило. Ее девочка в развевавшейся от легкого ночного ветерка сорочке стояла на подоконнике раскрытого настежь окна, широко раскинув руки. Ветер чуть шевелил ее рассыпавшиеся по плечам волосы, а лунный свет обливал маленькую фигурку с ног до головы, путаясь в подоле ее длинной ночной рубашки.

Юля знала, что под их с Леркой окнами проложена каменная дорожка с высокими каменными зубчатыми бордюрами. Если дочь упадет на них… об этом она боялась даже думать. Руки и ноги мгновенно заледенели и отказались слушаться. Замерев, девушка боялась даже вздохнуть.

Кот, рванувшись в комнату, прыжками понесся к окну, и, вцепившись в подол Леркиной рубашки когтями и зубами, буквально повис на нем. От неожиданности девочка пошатнулась и начала заваливаться назад. Поняв, что дочь падает, Юля мгновенно пересекла комнату и успела подхватить ребенка, упав вместе с ней на пол.

Неожиданно кот, уронивший девочку, встав перед ними, начал подниматься на задние лапы, махая перед собой передними, словно пытаясь кого-то поцарапать, дико при этом шипя и крича, мявкая иногда, будто от боли. На его лапах в лунном свете блеснули показавшиеся огромными изогнутые острые когти. Кот изгибался, словно от ударов, периодически с криком отскакивая в сторону, но тут же снова кидался в драку. Со стороны это выглядело неимоверно жутко. Юля, притянув к себе дочь, отползла к стене, вжавшись в нее спиной и с ужасом взирая на кота, явно пытавшегося кого-то не подпустить к ним. Кого-то невидимого…

Прижимая к себе испуганную дочь, на секунду девушка увидела в залившем комнату лунном свете девочку с двумя косичками, яростно боровшуюся с котом. До нее донесся задыхающийся от резких движений и прилагаемых усилий раздраженный детский голосок:

— Не место здесь тебе, защитник! И кровь родная не отменит проклятия. Сказано: вовеки не вступят на землю проклятую силы защитные, жизнь берегущие! Уходи, покуда хуже не стало! Не волен ты здесь находиться! Свидетелями тому и Ветер, и Луна, и сама Земля-матушка! Нет твоей воли и силы здесь!

Юля моргнула — и все исчезло, только кот продолжал, извиваясь всем телом, кого-то царапать огромными когтями. В какой-то миг, жалобно мявкнув, кот словно от сильного пинка вылетел в распахнутое окно. Все сразу стихло.

Широко распахнутыми глазами Юля тревожно оглядывала комнату, делая тяжелые, судорожные вздохи. Голова кружилась, сознание вновь ускользало. От пережитого ужаса на нее словно бетонная плита навалилась. В глазах потемнело, спина и левая рука налились сильной тянущей болью, желудок зажгло огнем. Редкое тяжелое дыхание вырывалось из груди с хрипами, Лерка вдруг стала неимоверно тяжелой, в глазах все плыло… Словно издалека Юля еще услышала Леркин крик: «Мама! Мамочка, что с тобой?», — и провалилась в пустоту.

Непрекращающийся шум в ушах напоминал шум прибоя. «Я на море?» — удивилась девушка, и сквозь наплывающий шум и грохот вдруг различила надрывный плач ребенка, зовущего мать. Этот плач беспокоил ее, и девушка попыталась открыть тяжелые, словно чугунные веки. Жутко заболела голова. Девушка застонала. Плач стал громче, и Юля различила уже четко:

— Мама, мамочка!!! Что с тобой? Мама! Мне страшно! Мамочка, открой глаза! Не спи, мам! — рыдала Лерка.

— Лера… — хрипло, с трудом прошептала Юля, вспоминая, что она у дочери в комнате, и что та чуть не выпрыгнула в окно… Спину и руку прострелило болью.

— Мамочка! Что с тобой? Мама! Открой глаза, мне страшно! Мам, не спи! Ну проснись же! — девочка, захлебываясь слезами, в ужасе трясла мать за плечо, пытаясь дозваться ее. — Мамочка…

Боль растекалась по спине, на груди словно бетонная плита лежала, мешая дышать. Юля с трудом осознала, что она лежит на боку. Попыталась приподняться. Не сразу, но ей удалось опереться на руку. Лерка, постоянно дергающая ее за плечо и другую руку, сильно мешала. Не удержавшись, Юля снова упала.

— Лер… Лера… — слабым голосом позвала мать. Девочка не сразу отреагировала на голос матери — собственный плач мешал услышать ее. — Лера…

— Мама! Ты напугала меня! Вставай! — размазывая слезы по щекам, Лерка наконец прекратила трясти мать. — Вставай, мам! Вставай!

— Да, сейчас… Еще немножко полежу, ладно? — задыхаясь, прошептала Юля. — Там моя сумка внизу… Принеси…

Девочка бегом бросилась за сумкой. Когда дочь убежала, Юля снова попыталась сесть. Наконец, ей это удалось. Опершись на стену, она откинула голову и закрыла глаза, пытаясь делать глубокие вздохи и морщась от боли. Прибежавшая Лерка поставила сумку на колени матери, а сама приткнулась сбоку, прижимаясь к ней и обняла ее ручонками.

— Ты напугала меня, мам… — сквозь всхлипы пробормотала девочка, тыкаясь мокрой мордашкой в плечо матери.

— Я не хотела, дочь… Принеси мне воды, пожалуйста, — тяжело сглотнув, попросила Юля.

Девочка бросилась за водой. Юля с трудом засунула руку в сумку и достала лекарства, прописанные доктором. Подумав, что обследование все-таки надо бы пройти, она выщелкнула из блистера таблетку на ладонь. Баночку открыть не смогла — сил не хватило. Сунув баночку прибежавшей дочери, она попросила открыть ее и дать ей таблетку.

Какое-то время они так и сидели на полу: Юля — откинувшись на стену, Лерка — прижавшись к матери и обнимая ее, все еще всхлипывая и регулярно поднимая голову, чтобы проверить — открыты у той глаза или нет. Постепенно Юлю начало отпускать, она задышала нормально, головокружение проходило, боль отступала.

— Лерка… Зачем ты на окно залезла? — обнимая дочь, спросила Юля. — А если бы упала?

— На какое окно? Мам… Ты чего? — подняла голову девочка. — Я не залезала. Я возле окна стояла.

— Лер… Я же видела… — нахмурившись, проговорила Юля. И вдруг у нее мелькнула мысль… — Ты с Ариной играла?

— Да. Мам, мы ничего плохого не делали. Мы в ангелов играли, — быстро проговорила Лера.

— Это она сказала открыть окно? — пряча тревогу в голосе, спросила мать.

— Ага… Это чтобы научить меня летать, как ангелы, мам, — подняв мордашку вверх, девочка нахмурила бровки. — Но я возле окна стояла…

— Понятно… Пойдем ко мне спать, ладно? Я боюсь без тебя спать, — вздохнув, начала подниматься Юля. Лерка, взяв мать за руку, послушно пошла в ее комнату.

Утром, договорившись со старостой, что та присмотрит за Леркой, Юля отвезла дочь к бабе Любе, строго наказав слушаться беспрекословно и вести себя хорошо, а сама поехала в церковь.

Достояв службу и дождавшись, когда разойдутся люди, Юля потерянно оглядывалась, не зная, что ей делать. К ней подошла одна из бабулек.

— Ты зачем в храм в штанах-то пришла? — ворчливо сказала она. — И платок одеть надоть. Негоже в храме с непокрытой головой-то быть. Чего потеряла-то?

— Простите… Я не знала. В следующий раз одену юбку и платок возьму, — потерянно произнесла Юля, про себя думая, что в брюках выглядит гораздо приличнее, чем в юбке. Странные эти бабки… Если сами в платках, так на всех натянуть надо? — А можно поговорить со священником?

— С отцом Ильей, что ли? А чего нельзя, можно. Ща, кликну его. А платок ты все ж надень, — проворчала бабка, принеся ей откуда-то цветастый платок. Юля, не желая спорить, повязала его на голову.

— Воот… Еще бы юбку тебе, и на человека станешь похожа… — оглядев девушку и поворачиваясь к выходу, пробормотала бабка. — Что за молодежь нынче пошла? Натянут на себя штаны и ходют, как не знаю кто… Нет бы юбочку одеть… — дальше Юля уже не могла разобрать, что та бормочет — бабка отошла достаточно далеко от нее.

Девушка принялась разглядывать убранство церкви, иконы… С одной стороны, ей было довольно спокойно, и запах горячего воска, смешанный с ароматом ладана, успокаивал и словно лечил душу. С другой — она чувствовала определенную скованность от того, что не знала ни как себя здесь вести, ни правил, ни молитв… А вдруг этот священник ее сейчас молиться заставит или вовсе выгонит, потому что она не в юбке?

Занервничав, девушка вновь почувствовала, как тяжело, с трудом заработало сердце, и ей стало сложно дышать. Теперь запах ладана и дыма раздражал, ей не хватало воздуха, и девушка рванула ворот рубашки, делая тяжелые вдохи и пытаясь не обращать внимания на растекавшуюся боль в руке и спине, ставшую уже привычной. По каменному полу запрыгала оторванная пуговица. Понимая, что если сейчас не вдохнет свежего воздуха, то снова потеряет сознание, Юля направилась к выходу, на ходу пытаясь достать из сумки таблетки.

Выходя, она столкнулась в дверях с полным невысоким мужчиной в черном одеянии. Толкнув его, она выскочила на воздух и, прижавшись спиной к стене, попыталась глубоко и ровно дышать.

— Добрый день. Что Вы хотели? — услышала девушка зычный голос. Открыв глаза, Юля взглянула на священника.

— Здравствуйте… Здесь можно где-нибудь присесть? Я не очень хорошо себя чувствую, — проговорила девушка, стягивая с головы мешавший платок.

— Вон там лавочка, пойдемте, — махнул рукой священнослужитель. — Вы что-то хотели узнать? Похороны? — с сочувствием в голосе прогудел он.

— Нет, слава Богу… — быстро проговорила Юля. — Я хотела спросить… Вот если призрак пристает к человеку, от него можно избавиться? Или сделать так, чтобы она больше не подходила к нам?

— Призрак? Вы уверены? — удивленно поднял брови мужчина. — У вас летает мебель и падают цветы?

— Нет, ничего такого… У нас девочка, которая утонула более ста лет назад. Она пытается играть с моей дочерью, и Лерка все время попадает из-за нее в разные неприятности. Я понимаю, что это звучит как бред, но я хочу, чтобы она от нас отстала, эта Аринка. Вы можете что-то сделать? — сдвинув брови, попыталась объяснить девушка.

— И Вы считаете, что к вам приходит призрак утонувшей девочки? А раньше он приходил? — нахмурился священник. — И как Вы его видите? Или не видите, просто думаете, что это девочка?

— Видела я ее. Несколько раз видела. Вот как Вас. И вчера видела тоже, когда она с котом дралась… — проговорила Юля, глядя на священника и понимая, что у него появилось сильное желание вызвать ей неотложку. — Послушайте. Я не сумасшедшая. И это не бред. Эту девочку, Аринку, ее вся деревня видит уже больше ста лет!

— Конечно, конечно, что Вы. Я Вам верю. А святой водой Вы на нее брызгали? Как она на святую воду реагирует? — спросил девушку священник. — И… Давайте освятим дом, участок. Повесим иконы. У Вас иконы в доме есть?

— Нет… Я не верующая, — покачав головой, ответила девушка.

— Но Вы же крещеная? — спросил мужчина.

— Нет. И дочь нет, — проговорила Юля, опустив плечи.

— Так что же Вы хотите! Конечно, к Вам всякая нечисть липнуть станет! — торопливо заговорил священнослужитель. — Мы крестим по воскресеньям. Вам необходимо походить в храм, проникнуться…

— Спасибо, — вставая, ответила Юля. — Я подумаю. Простите, что побеспокоила, — сунув в руки священнику бабкин платок, девушка быстро пошла к своей машине.

Накупив вкусностей, Юля поехала обратно. Баба Люба долго отнекивалась от гостинцев, а потом усадила Юлю обедать и пить чай. Лерка уже навернула борща и столярничала с дедом во дворе.

— А ты кудай-то моталась-то, а? На работу, чтоль, устраивалась? — подперев щеку рукой, с любопытством спросила баб Люба.

— Нет… Работу пока не искала. Денег нам надолго хватит — я зарплату почти и не тратила, да и с продажи квартиры еще остались. За жилье платить не надо, только за электричество, а это совсем немного. Живем мы скромно, тратить особо некуда, — так же подперев рукой щеку и вращая кружку, разглядывая ее содержимое, вздохнула Юля. — Так что сейчас надо со здоровьем разобраться, да с Аринкой тоже… В церковь я ездила, баб Люб…

— Ну наконец-то! И чего сказали там? — напрягшись, как струна, с интересом уставилась староста на девушку. — Снимут они проклятье-то? Аринку бы упокоить надо… И девка ведь тоже мается…

— Да ничего они не сделают… — покачав кружку, Юля сделала глоток чая. — Да мне этот священник чуть скорую не вызвал — подумал, что я ненормальная. У него такой взгляд был… как будто я сейчас наброшусь на него. А так… Аринка его и вовсе не заинтересовала. Знаете, вот словно я с капризом каким пришла. Иконы повесим, освятим… в церковь походите, проникнитесь… А на самом деле у него в глазах суммы щелкали. Я тебе все что хочешь отчитаю, ты только заплати, — усмехнулась Юля. — Я так и знала — нечего там делать.

— Ой, девк… Совсем обнаглели… А мож, ты чего не так поняла? — нахмурившись, протянула баб Люба.

— Да так я все поняла, баб Люб, — проворчала Юля. — Там и понимать нечего было.

— Ох, беда… А чего ж теперь делать-то? — сокрушенно покачала головой староста. — Может, тебе к бабке какой сходить? Аринка — она так просто не отстанет…

— К какой? Еще б я знала, куда идти… Ладно, в инете еще посмотрю, куда люди обращаются, — невесело улыбнулась Юля. — Прорвемся, баб Люб. Все хорошо будет!

— Ну дай Бог… — покачала головой Любовь Ивановна. — Лишь бы отстала от вас Аринка… Лишь бы не трогала…

— Ладно, прорвемся. Баб Люб, мне дед Иван вчера рассказывал про войну, про расстрел… Только вот дорассказать не успел. Расскажете, что дальше было? Откуда Витька-то алкаш взялся, если всех убили? И детей, и внуков всех?

— А то разные истории-то совсем. Убили-то убили, да тока не всех. Вон мемориал на кургане стоит, видала? Вот там их и расстреливали, там и остальных схоронили на следующий день, чтоб в одну могилу-то… Курган-то после уж насыпали, а прежде там обраг был. Глубокий… Много тогда людей погибло. Деревня-то не то, что сейчас, тогда-то она большой была, много народа жило. Тока мужиков на фронт, считай, больше сотни ушло. И в тот день намного больше половины положили. Стариков-то всех, младенцев всех, а малых — вот тех, что Аринка спасти успела, четверых, да убегли человек пять, пока немцы промеж себя сварились — вот те живы-то и остались, а так тоже всех… Девок много положили, баб опять же. И получилось, что сирот много осталось — матерей убили, а дети живы, али наоборот — сама-то жива, а деток не осталось. Вот сирот промеж собой и поделили — каждой досталось, да не по одному. Разбрелись бабы с детьми по домам уцелевшим — возле леса дома остались, да с той стороны тоже, к реке — не пожгли их немцы, не успели, видать… Так вот всем и хватило домов, еще и осталися.

Нюрка-то, пока их расстреливали, долго стояла. Стреляли в нее, да не до смерти. Малая у нее на руках была, вот прямо на руках и застрелили. Так и держала ее мертвую, покуда могла. С ней вместе в могилу и упала. Последняя упала изо всех.

Разбрелись бабы с детьми по домам. Детей-то по уму делили — родных не разлучали, так вместе и брали всех. Всем тяжко было, у всех души болели. А особенно плохо было тем, у кого всех деток положили. У Марьи, что воон в том доме жила, аж четверых упокоили. И дом сожгли. И свекра со свекровью, и мать с отцом — всех закопали. Осталась она одна-одинешенька, как перст. Детей брать отказалась — не могла, вовсе не живая была. Пошла в дом, на какой ей бабы указали, даж света не зажгла — упала на кровать чужую ничком и лежала бревнышком. Так бы она себя и вовсе порешила, если б не Аринка.

Появилась посередь избы, постояла, посмотрела на Маньку лежащую, ножкой потопала…

— Долго так лежать станешь? — с интересом спросила у ней Аринка, по обычаю своему головку набок склонив и ножкой постукивая.

Ничего Марья не ответила, и не отозвалась вовсе. Как лежала, так и лежала. Покачала головой Аринка, ручки на груди сложила.

— Вставай. Неча валяться, — сердито притопнула Аринка ногой. — Подымайся, ну?! Нашла время себя жалеть! Вставай, кому сказано?!

Марья с трудом сползла с кровати, встала перед Аринкой, низко голову опустив и глядя на девочку безразличным, пустым взглядом..

— Пошли со мной.

Повела ее Аринка за пруд, к колхозу разбомбленному. Подвела к одной воронке, в коей как попало бревна лежали.

— Полезай туда, — коротко сказала девочка.

Марья, не смея ослушаться, неловко сползла в воронку. Огляделась… И вдруг слышит шепот:

— Теть Маш… Вы? Мы тута… — и детский всхлип. — Уже все? Давно тихо…

Марья наклонилась на голос, заглянула под бревна… А там дети сидят.

— Господи… — всхлипнула Марья, прижав концы платка ко рту. — Как же вы тут, а?..

— Мама? — раздался вдруг родной до боли голосок сына. — Мамочка! — зарыдал в голос мальчишка, выбираясь из-под бревен и кидаясь к матери. Следом за ним оттуда же выбрались мальчик и девочка постарше, и помогли вылезти еще троим малышам. Они стояли потерянные, прижимаясь друг к дружке. Володя Акунин держал на руках соседскую девочку, вцепившуюся в него мертвой хваткой, а Катюшка Боброва держала за руки еще двоих малышей.

— Как?.. — глядя на них поверх головки прижавшегося к ней сына, с трудом выговорила Марья.

— Мы сами убежали… — ответила ей Катюшка. — Володя нырнул в кусты, а я за ним. А когда немцы бегать стали, мы поползли, а потом сюда спрятались. А тут Аринка с ними сидит, — девочка кивнула головой на малышей, — рты им ладошкой закрывает, чтобы не кричали, — рассказывала девочка. — Потом нам их отдала, а сама исчезла… Только тихо сидеть велела, как мыши, и чтоб ни звука, пока она за нами не придет.

— Ага, — подтвердил слова девочки Володя. — А они пищат, им страшно, еще и есть захотели… Насилу справились с ними… — пожаловался мальчик. — Теть Маш, а мамка моя дома? А сестры и братья? Они живы?

— А мои? — подхватила девочка.

Марья села на землю, прижимая к себе практически воскресшего сына, и, уткнувшись в платок, стянутый с головы, горько зарыдала, не зная, как сказать ребятам, что и матерей у них больше нет, и дома немцы спалили…

У одного из спасенных малышей оказалась жива мать, у второй девочки уцелел старший брат. А Володю с его соседкой и Катюшку Марья к себе взяла. Вырастила всех, словно своих, но фамилию детям не меняла. Никто в деревне не менял — не хотели, чтобы род прервался, да еще потому, чтобы знали дети, кто они и откуда.

А утром пошли мальчишки за водой на колодец, да к оврагу свернули — тянуло их туда неимоверно, все казалось, что вдруг все — сон страшный? И вовсе ничего и не было? Такие мысли бродили в голове у каждого — не могли они смириться, что в один день всех потеряли.

Подошли мальчишки к оврагу — глядь, а там след по земле свежий, будто полз кто. Пошли они туда. В самый бурелом забрались — а там Нюрка лежит. Израненная вся, в земле, в крови, в грязюке, чуть живая. Ну, мальчишки с трудом вытащили ее да в деревню и понесли. Укрыли в сарае у пустого дома, побежали за бабами. Те примчались, перепрятали ее получше, отмыли от грязи, пули ей вынули, как смогли, да перевязали. Никто и не верил, что выживет она, а она выкарабкалась. Зубами за жизнь цеплялась, но выбралась.

Оклемалась чуть, и рассказала тогда, что очнулась она в могиле. Дышать нечем, земля давит. Стала она пытаться шевелиться — получилось. Неглубоко закопали их немцы, землей кое-как присыпали, лишь бы тела прикрыть. Вот она и смогла выбраться. Да и Аринка помогла, дорогу ей сквозь землю пробила. Выбралась, а встать не может — и сил нет, и болит все. Полежала, поплакала. А после поползла. Заползла в кусты куда-то, куда, и не знает — как в тумане все, ползла только из упрямства. А как в кусты-то залезла, так вовсе чувств лишилась. Очнулась уже только в сарае.

А как очухалась, так плакала все время, с Аринкой разговаривала да прощения у нее просила, объяснить все ей пыталась, что не хотела она, чтобы та тонула, испугалась сильно, потому и сбежала. А как отец с Левонихой у ней спрашивать стали, еще больше испугалась, потому и не сказала, что вместе они были.

Год спустя и немцев погнали. Хотя в деревеньку они уже не особо совались — хороший урок в тот день получили. Прислали старосту, да с него и спрашивали.

Нюркин дом уцелел. Как смогла на ноги встать, так в свой дом вернулась. Возле порога качели изладила для Аринки. Да есть без нее отныне не садилась — как за стол садится, так на порог выйдет, да Аринку зовет, кушать приглашает. Сперва-то думали, совсем Нюрка с ума сошла, ан нет. В разуме она была, тока вот Аринка уж вовсе от нее прятаться перестала.

Сергей, сын Нюркин, в одном из боев ранен был. Отправили его в госпиталь. И вот увидал он там медсестричку одну. Девчонка и девчонка — глазки ясные, серые, личико неприметное, остренькое, волос светлый, короткий, кудри вьются, да задорно из-под платка выбиваются пружинками. Только вот добра девчонка была, никто от нее слова грубого не слышал. Как в бреду кто — не отойдет, будет возле сидеть, тряпку холодную на лоб класть, да менять ее исправно. Жалела она всех. Жалости да доброты у нее на десятерых бы хватило. А ежели помрет кто — обязательно адрес разузнает да родным отпишет. Хорошая девочка, светлая, хоть и молоденькая еще — семнадцать ей едва минуло.

Вот и возле Сергея просидела не одну ночь. А как стал парень из бреда выныривать — глаза ее серые видал да ямочки на щеках. Как полегчало — уж не сидела возле него Дашенька, а все одно — пройдет мимо — улыбнется, слово доброе скажет, как дела, спросит. А вскоре глаза ее серые наважденьем для парня сделались. Дня прожить без них не мог. Да и она к нему привязалась — парень-то красивый, высокий, в боях бывал, пулям не кланялся. Да и не ленивый — чуть полегче ему стало, стал помогать сестричкам, чем мог. Сперва бинты лежа скручивал да корпию щипал, а как сидеть смог хоть немного — и ремонтировать стал, чего попросят.

А как вставать начал — наберет букет листьев опавших, разноцветных, да Дашеньке несет. Али венок сплетет из листьев да веток рябины с ягодами алыми, а то бусы ей из той же рябины изладит… Смеялась Дашка над ним, смеялась, да сама и не заметила, как сердечком-то к парню и приросла.

А время шло, Сергей поправлялся. Узнала Дарья однажды, что выпишут его вскоре. Ночь проплакала, а утром любимому и сказала, за шею обнимая…

Парень задумался, стянул ее руки с шеи своей, ладошки ее нежные зажал в руках больших, теплых.

— Дашенька… Не знаю, что нас ждет далее, живы ли останемся? Не могу я обещать тебе счастья великого, не могу обещать, что вернусь обязательно, но то, что вернуться постараюсь — это я обещаю. Выходи за меня замуж, милая. Жди меня, а я все сделаю, чтоб живым только к тебе вернуться.

Дарья, глядя в его глаза своими светлыми, чистыми глазищами, только кивнула, да к груди милого прижалась.

Пошли они в местный ЗАГС, и в виде исключения, так как Сергея отправляли на фронт, молодых расписали. Главврач выделил молодым дальний флигелёк и предоставил Дарье отпуск на пять дней.

Спустя пять дней Сергей уехал. А еще через пару месяцев Даша поняла, что беременна. Но ее письмо с радостным известием мужу вернулось нераспечатанным, к нему было приколото другое, написанное незнакомой рукой, в котором сообщалось, что ее муж, выполняя задание, попал в засаду, и, чтобы не оказаться в плену врага, подорвал себя гранатой.

Даша поплакала, но, стараясь сберечь дитя, уехала домой, на Север. К счастью, до ее города немцы не дошли. В положенный срок родила мальчика, назвав его Сергеем, в честь отца.

Мальчишка отцом очень интересовался — кто он, откуда. Дарья, что знала, все сыну рассказала. Сергей вырос, женился, родился у них с женой сын — Виктор. Но Сергея тянуло на родину отца. Тянуло неимоверно. Будто звал его кто. Да так звал, что сил терпеть боле не было. И однажды он не выдержал — поехал по адресу, который мать дала. Приехал — а бабка его, Анна Захаровна, жива. Уж как радовалась внуку — словами не передать. Обрадовалась то обрадовалась, да велела ему уезжать немедленно и никогда сюда не возвращаться.

Не послушался Сергей. Бабку с рассказами о проклятии на смех поднял, да и перевелся работать в ближайший к Нелюдово городок. Семью перевез. А жить к бабке приехали. И хоть умоляла Нюрка уехать его отсюда, домой вернуться, к матери, не послушал ее Сергей. А год спустя Тамара, его жена, под машину попала и умерла. Сергей не выдержал ее смерти, да через пару месяцев в сарае и повесился. Остался мальчонка шести лет от роду сиротой.

Хотели было Витьку в детский дом забрать, да Нюрке вновь Аринка явилась.

— Что, Нюрка, мало на тебе жизней загубленных, еще одну жизнь малую повесить на себя хочешь? — сказала так да исчезла.

Уж чего стоило Нюрке паренька себе оставить — то одному Богу ведомо. Но отбила мальчонку, оставили его ей. Наплакалась она с ним. Сладу с Виктором не было. Воровал с малолетства, бабка сколько раз его из милиции забирала. Та пенсию получит, а он у нее стащит, да гуляет в свое удовольствие. Нюрка впроголодь сидела. Да и нередко бита бывала правнуком.

Когда умерла Нюрка, Витьке уж шестнадцать лет исполнилось. Пил он к тому времени уже страшно. Но на работу устроился. Спустя годы выдали ему квартиру, туда он и перебрался. В Нелюдово и вовсе ездить перестал — думал все от Аринки отвязаться. Даже участок свой за бесценок продал. Но Аринка все равно его достала. И спустя почти год, как участок продал, повесился Витька.

Вернувшись домой, Юля усадила Лерку читать, а сама принялась обустраивать уютное местечко для пушистого защитника. Она достала из пакета купленный в поездке мягкий кошачий домик, принесла маленький детский плед, подстелила его туда, поставила конструкцию в тихий уголок под лестницей. Девочка, перестав читать, с любопытством наблюдала за действиями матери. Та продолжала суетиться. Взяв мисочку, налила в нее молока, а в красивое блюдце от любимого сервиза положила мягкого кошачьего корма, в третью посудинку налила воды. Все поставила на подложку возле домика и отправилась искать кота. Удивленная Лерка, следуя по пятам за матерью, не выдержав от распиравшего ее любопытства, дернула Юлю за футболку:

— Мам, а что ты делаешь?

— Котика ищу, — ответила девушка, вылезая из-под кровати и, усевшись на пол, оглядела свою комнату. — Наверное, надо во дворе еще поискать.

— У нас что, котик есть? — вытаращила от удивления глаза девочка. — А где он? Я не видела тут никакого котика.

— Да, есть. Как не видела? А вчера? — Юля уставилась на дочь. — Ночью? Ты что, не видела?

— Неа! — замотала головой Лерка. — А какой котик, мам?

— Хороший котик, умный и добрый, — рассеянно ответила Юля, потерев виски пальцами. — Ну как не видела, Лер? Он же прямо перед нами был! Ночью, когда ты с окна упала?

— С какого окна? — еще больше округлила глаза девочка. — Я с окна не падала, я возле него стояла. Ты же вчера спрашивала… Мам, ты чего?

— Лер, а ты почему не читаешь? — перевела тему Юля.

— Я посмотреть хотела, что ты делаешь. Мне тоже интересно! — обиженно надула губки Лерка.

— Иди садись читать. Я скоро спущусь, — сказала Юля. — Будешь хорошо себя вести, завтра утром поедем в зоопарк. Хочешь?

— Конечно! Ура! — запрыгала Лерка.

Весь оставшийся день Юля нет-нет, да отправлялась на поиски кота. Она обошла весь двор, не переставая кис-кискать, излазила в доме все места, куда только могла заглянуть, и звала животинку. Котяра не отзывался. Внимательно осмотрев землю под Леркиным окном, Юля не нашла следов падения. Списав на то, что земля твердая, а трава, даже если и была примята, давно уже выпрямилась, Юля порадовалась — значит, котейка не сильно пострадал. Следов крови тоже нигде не было. Видимо, где-то бродит.

Вечером, налив молока в кучу мисочек, девушка часть расставила по дому, часть вынесла во двор. Лерка ходила хвостиком за матерью и с любопытством следила за каждым ее движением.

— Мам, а зачем котику столько молока? Он же столько не выпьет!

— Ну он найдет одну мисочку и выпьет. И увидит другую. И будет знать, что мы его ждем и ему рады. Молочко ему понравится, и он еще придет, — попыталась оправдаться Юля, сама понимая, что объяснение так себе. Скептический взгляд дочери это подтвердил. Вздохнув, девушка растрепала ей волосы.

— Ну что, заяц? В ванну и спать?

— Неееет… Не хочу спать, — закапризничала Лерка.

— А в зоопарк хочешь? — «Шантаж, конечно, уголовно наказуемое преступление», — подумала Юля, «но в данном конкретном случае он весьма оправдан».

— Хочу, — насупилась девочка, четко понимая, что мать обводит ее вокруг пальца.

— Тогда в ванну и в кровать. Мою, — уточнила Юля.

— Нет! Я в своей комнате спать буду! — заупрямилась девочка.

— А я без тебя боюсь. Ты что же, меня вот так бросишь одну, когда мне страшно? — сделала большие, жалобные глаза мать.

Лерка, признав поражение по всем фронтам, нехотя поплелась в ванну.

На следующий день, прихватив с собой морковки и порезанной на кусочки капусты, девчонки запрыгнули в машину и отправились в областной городской зоопарк.

Ехать предстояло по скоростной автотрассе, довольно свободной в это время — час пик уже прошел, пробки закончились, и Юля, громко включив музыку, смело давила на газ, разогнав свой форд до очень хорошей скорости.

Неожиданно одна из машин, ехавших в соседнем ряду, вильнула в ее сторону. Пытаясь избежать столкновения, Юля крутанула руль, вдарила по тормозам и, зацепив колесом бетонный блок разделительного ограждения, подлетев, перевернулась, упав на соседнюю полосу. С Леркиной стороны в нее на большой скорости, не успев среагировать, врезалась другая машина.

Очнулась Юля в больнице. Находясь под аппаратами, контролирующими жизнедеятельность, опутанная проводами и капельницами, девушка не могла понять, где она находится. Голова дико болела и совершенно не соображала. Закрыв глаза, попыталась вспомнить, что произошло.

Спустя время, кадр за кадром, события начали всплывать в памяти. Вот они с дочерью едут в зоопарк. Гремит музыка, они с Леркой подпевают. Вот вильнула машина. И… авария! Они с Леркой перевернулись. И, словно в замедленной съемке, она, вися в своем кресле, пристегнутая ремнем безопасности, видит, как к ним приближается белый джип. Удар! Лера… Лерка!!!

Юля закричала. Спустя минуту к ней в палату влетели врач с медсестрами. Увидев, что девушка пытается сорвать с себя датчики и капельницы, они кинулись к ней, останавливая.

— Моя дочь… — пытаясь слабыми руками оттолкнуть врачей, плакала Юля. — Что с моей девочкой?

— Лежите спокойно! Что Вы делаете? Лежите! — врачи пытались успокоить вырывавшуюся девушку, наконец, прижав руку, смогли влить внутривенно успокоительное. Девушка, продолжая что-то шептать, уснула.

Проснулась она от голосов, что-то обсуждавших рядом. Чуть приоткрыв глаза, девушка с трудом различила три фигуры в голубых медицинских костюмах.

— Где моя дочь? — прошептала Юля пересохшими губами. Боль в голове накатывала волнами и заволакивала сознание туманом. Свет, довольно приглушенный, резал глаза. — Где моя дочь? — собравшись с силами, громче спросила Юля.

— Девочка, которая была с Вами в машине, в реанимации. Это Ваша дочь? — спросил подошедший к Юле доктор, напряженно вглядываясь в мониторы. — Вы обращались ранее к врачам по поводу проблем с сердцем? Головными болями? Потери сознания были?

— Что с Лерой? Мне надо к дочери, — попыталась приподняться Юля.

— Девочка в крайне тяжелом состоянии. Мы делаем все, что в наших силах, — мрачно произнес врач, удерживая Юлю за плечо. — Вы попали в автомобильную аварию. Помните?

— Да… — Юля тяжело сглотнула. — В соседнем ряду машина вильнула в нашу сторону… Мы перевернулись.

— Дать Вам воды? Пару глотков можно.

Девушка кивнула. Врач позволил ей сделать пару глотков из поилки. Юле полегчало. Ответив на вопросы доктора, она совсем обессилила. Попыталась еще расспросить о Лерке, но он ввел в вену какое-то лекарство, и девушка снова провалилась в темноту.

Просыпалась она тяжело, словно прорывалась сквозь густой туман. Временами слышала голоса, порой ощущала прикосновения. Но вырваться из обступившей ее липкой, тяжелой мглы никак не могла.

Когда девушка наконец открыла глаза, была глубокая ночь. Голова болела и кружилась, но все же Юля чувствовала себя гораздо лучше, чем в прошлый раз. Сняв с себя датчики, девушка с трудом села. К горлу подступила тошнота, в области груди и спины разливалась тянущая, пульсирующая боль. Порадовавшись краем сознания, что ноги не сломаны, она спустила их на пол. Голова кружилась неимоверно. Перетянутая бинтами грудь не позволяла нормально дышать. Загипсованная рука нещадно ныла и дергала тупой болью. Старательно игнорируя недомогание и все сильнее разливавшуюся по телу слабость, девушка поискала глазами, что можно на себя накинуть. Ничего не найдя, она, закусив губу и превозмогая боль, слабой рукой потянула на себя простынь. Та была заправлена хорошо, и у Юли не хватало сил вытащить ее из-под матраца.

По щекам покатились слезы от слабости и бессилия. В груди зажгло, стало трудно дышать. За дверью послышались торопливые шаги, и та резко распахнулась, ударившись о стену. В комнату влетели врач и медсестра, мгновенно кинувшиеся к ней.

— Да ты что творишь, ненормальная? На тот свет захотела? — закричал на нее врач, силой укладывая девушку обратно. — Тебя в кому ввести, что ли, чтобы ты лежала спокойно?

— Моя дочь… — прошептала Юля пересохшими губами.

— Ты ей ничем не поможешь, а сама угробишься! Девочка в коме, она тебя даже не услышит! — ругался врач. — Лежи, и не мешай нам вытягивать вас обоих!

— Мне надо к дочери… — уже не в силах противиться вновь устанавливающим датчики медикам, с трудом проговорила Юля.

— Тебе надо попытаться выжить! — зло отозвался доктор. — Лежи и не рыпайся! Иначе я ни за что не ручаюсь! — взглянув на показания вновь заработавших мониторов, он выругался. — Еще один вояж, и ты труп, поняла? Сутки динамики псу под хвост! Снотворного ей вколите, и пусть спит. Я не волшебник, черт побери! — доктор ругался, не выбирая выражений. Юля вновь провалилась во тьму.

Она не знала, сколько времени проспала. То просыпаясь, то вновь погружаясь во тьму, Юля помнила, что ей давали попить, помнила перевязку, помнила, что у нее настойчиво что-то спрашивали. Ей становилось то хуже, то немного лучше. Она временами чувствовала слабые уколы, пару раз ее тормошили врачи, громко что-то говоря и требуя открыть глаза. Но окончательно вырваться из этого вязкого, полубессознательного состояния она никак не могла.

Настойчивое, но очень тихое мурлыканье выдернуло девушку из забытья. Она не сразу поняла, что кто-то мягкой лапой пытается открыть ей глаза, гладит по голове. Спустя пару минут Юля почувствовала, что туман, не позволяющий ей четко соображать, пропал. Слабость оставалась, но, сцепив зубы, девушка села. Сняла с себя датчики, кое-как пальцами загипсованной руки выдернула капельницу. Переждав головокружение, встала. Она была в больничной рубашке — видимо, куда-то возили на аппараты, да так и оставили.

Кот серой тенью скользнул на пол и поспешил к двери, трогая ее лапой. Заурчав, обернулся на девушку, глядя на нее вопросительным взглядом — мол, дойдешь?

Юля, медленно переставляя босые ноги, старательно удерживая равновесие и не обращая внимания на боль, пошла за котом. Скользнув в коридор, кот медленно, но уверенно пошел мимо дверей, постоянно оглядываясь на девушку. Та, держась за стену и сжав зубы, упрямо шла за ним.

Наконец, повернув к одной из дверей, кот остановился и заскреб по ней лапой. Юля подошла и толкнула ее.

На большой кровати, в маске, опутанная проводами и капельницами, лежала Лерка. Голова девочки была перебинтована, из груди, стянутой бинтами, и из живота, заклеенного в нескольких местах послеоперационным пластырем, торчали дренажные трубки. Рука и обе ноги на вытяжке. Лицо было опухшим, сине-багрового цвета, с черными полосами обработанных зеленкой, местами зашитых ран.

Всхлипнув от ужаса и жалости, Юля перевела взгляд на тревожно запищавший монитор. На нем привычная кривая линия начала давать перебои, все реже и реже отмечая каждый удар сердца. Вновь взглянув на дочь, девушка в ужасе увидела сидящую на ее кровати ту самую девочку.

— Арина? — схватившись за горло, прохрипела Юля.

— Узнала, наконец, — усмехнувшись, отозвалась девочка. — Спросить меня хочешь? — полувопросительно, полуутвердительно произнесла девочка, склонив курчавую головку набок и глядя на Юлю темными умными глазами. — Так спрашивай. Отвечу. И лжу возводить не стану.

— Лера? — метнувшись взглядом к тревожно пищащему монитору, Юля с мольбой взглянула на сидящую на кровати девочку. Та, вздохнув, отрицательно покачала головой.

— Почему? — по мертвенно бледным, с яркими синяками щекам Юли слезы проложили мокрые дорожки. — Почему мы?

— Гордость. Жадность. Нежелание слышать и слушать. Неверие, — медленно, тихо и скорбно проговорила Аринка. Юля попыталась что-то сказать, но девочка подняла руку в останавливающем жесте. — У нас мало времени. Если хочешь услышать, слушай и не перебивай.

— То, о чем тебе говорили люди — чистая правда. Испокон веков в деревнях селились колдовки, богами одаренные. Но не просто так им дар был дан. Каждая должна была жизнь беречь, людям помогать. Им же поручались на воспитание и сохранение малые огневки — девочки, особо богами отмеченные, от огня рожденные, от него же и силу свою черпавшие. А сил эти девочки имели много. Очень. Колдовки и сотой части их силы не ведали.

Но мудрые боги посылали огневок на землю лишь перед бедой великою, смертью большому числу людей грозящею. Посылали с любовью огромной и справедливостью в сердце — могли огневки и карать, и миловать. Но, даже несмотря на то, что огневка могла и гневаться, и завет для нее был лишь один — жизнь за жизнь, она и любви была полна к людям. Иначе никак — как защищать станет, ежели любви знать не будет?

Но всегда, во все времена, большая часть огневок, дарованных богами, гибла.

И вот более ста лет тому начали рождаться огневки в большом количестве. Знающие люди шептались, склонив голову: «Беда грядет большая, великая». Только знающих тех было мало. Очень мало.

В тот раз огневок боги даровали больше сотни. Все погибли, и до пяти лет не дожив — дар у огневки рано просыпается, порой с колыбели. Часть из них матери сами придушили еще во младенчестве, узрев пламя адское, с рук девочек срывающееся, часть соседи добрые изничтожили. Не дошли они до колдовок.

Дали боги еще сто огневок людям, да колдовкам, не дожидаясь, покуда девочки в разум входить начнут, до трех лет забрать их заповедали. Но и эти девочки погибли — церковные служители на них охоту открыли, беса выгонять из младенцев принялись. Колдовок только двое и дождались.

И в третий раз боги дали людям более сотни огневок, дар им запечатав, покуда обряд проведен над ними не будет. Защитить хоть так девочек пытались, спасти. А колдовкам, едва девочка рождалась, о том известно становилось. Младенцами, едва года достигшими, их забрать было заповедано. И колдовки следили за огневками младыми, берегли их старательно, сохраняли. Лишь трех сберечь не удалось, остальных колдовки где выкрали, где выкупили, где так отдать им девочек убедили.

Одного не учли боги, печать на дар накладывая — того, что жить огневкам, хоть и оберегаемым, лелеемым, среди людей придется. И падали девочки, грубой рукой толкнутые, неловко в руках удержанные, за своеволие жестоко выпоротые… И роняли кровь девичью на Землю-матушку. Хоть каплю, но той капли довольно было. И считался обряд свершившимся, и дар, старательно сдерживаемый, на волю вырывался.

И вновь стали гибнуть огневки одна за другой, глупыми людьми погубленные. Осерчали боги, огневались. Трижды они людей спасти пытались, трижды беду великую от них отвести пробовали, трижды в дар им дочерей с частицей себя отдавали. Не приняли люди дар богов. И заповедали боги колдовкам, дитя огненное потерявшим, накладывать страшное проклятие на тех, кто в смерти огневки виновен станет. Да не на смерть проклятие — легко то больно — а на жизнь долгую, страданий полную, страшную, горькую. И саму землю их волею проклинать велено — чтобы вечно люди помнили и огневок загубленных, и беду великую, миллионы жизней унесшую. И будут жить те памятки до тех пор, покудова цена, богами заповеданная, выплачена не будет — жизнь за жизнь цена той памяти. И все, на землях памятных селиться вздумавшие, память людскую лишь укреплять станут, да волю богов людям жизнями своими показывать. А огневки, к месту тому навечно привязанные, следить за тем неустанно будут.

Аринка вздохнула тяжко, из глаз слезки выкатились. Подняла глаза на Юлю, снова вздохнула.

— Сама ты виновата в случившемся. Не раз и не два просили тебя уехать с земли проклятой. Но гордость твоя, и жадность, и нежелание других услышать причиной бед твоих стали, — взглянула Аринка на девушку глазами, слез полными, и растаяла.

По ушам Юли резанул резкий, тревожный писк монитора. В груди перехватило, голову пронзила острая боль. За дверью раздались торопливые шаги бегущих к палате реаниматоров. Последнее, что видела Юля — яркую зеленоватую точку на мониторе, рисующую абсолютно ровную прямую.

По весне возле заборчика, выкрашенного яркими красками в виде карандашей, остановился новый автомобиль стального цвета. Из передней дверцы выбралась женщина примерно сорока лет, потянулась, и, держась за дверку минивэна, огляделась вокруг.

— Блин, ну, Юлька как всегда в своем репертуаре. Детство в заднице играет. Дим, ну ты только глянь на эту порнографию! — махнула она рукой в сторону заборчика. — Теперь еще траты. Забор нормальный ставить надо. Еще неизвестно, что она там на участке натворила! Вот как была всю жизнь непутевая, так и померла непутевой. Еще и дите угробила!

— А мне нравится, — улыбнулся вылезший с водительского места полноватый, в годах, мужчина. — Может, не стоит его менять? Смотри — яркий, красивый. К тому же новый. Зачем тебе другой?

— Да разве это забор? Эта загородка от кур не спасет! Ох, беда… Чует мое сердце, возиться нам тут долго, пока до ума доведем. Смотри, сколько деревьев на участке! — Наталья закрыла дверцу машины и направилась к калитке. — А эта скамейка тут еще зачем? Дим, сегодня же чтобы убрал! Еще мне посиделок под забором не хватало! О Боже! А это что, дуб? Ужас какой! Тень на пол участка! Дима, сюда еще рабочих надо, пусть спиливают все! Она тут что, лес развести хотела?

— Мам! — донеслось от машины. — Нам выйти-то уже можно?

— Да выходите уже. Только не лезьте пока никуда, ради Бога! Вон, по дороге побегайте.

— Мам, а там качели! — пропищала девочка лет пяти. — Пойдем на качели!

— Сначала калитку открыть надо… А я ключ найти не могу! — раздраженно копаясь в сумочке, ворчала Наталья.

— Да и замка нет. Может, она открыта? Ты не пробовала? — обойдя жену, Дмитрий слегка толкнул калитку. Та свободно открылась. — Ну вот, а ты ключ, ключ… — проворчал мужчина, проходя вперед по тропинке. — Танюш, вон твои качели! Беги играй! — слегка подтолкнув младшую дочку по направлению к качелям, улыбнулся мужчина.

Толкая обоих родителей, мимо них промчались наперегонки девочка лет двенадцати и мальчик лет девяти, на бегу споря, кто первым добежит до плетеных кресел. Танюшка, спрыгнув с качелей, помчалась за братом с сестрой. Через минуту трое детей, толкаясь и споря, делили между собой кресла.

Наталья, осмотрев тем временем калитку, пожала плечами, направляясь к дому и продолжая ворчать:

— И правда замка нет… Нет, Дим, ты глянь только! Звонок она поставила, а плохонький шпингалет повесить… — женщина покачала головой. — Хотя на такой забор-то…

— Здравствуйте! — донеслось от калитки.

— Здравствуйте, — повернувшись, ответила Наталья пожилой женщине, переминавшейся с ноги на ногу возле забора, но не пытавшейся войти в калитку. — Что хотели?

— Да узнать вот, чего вы тут делаете. Нашто в чужой огород полезли? — уперев руки в бока, сердито прокричала баб Шура.

— Ты так и будешь от калитки орать? — поинтересовалась не менее громко Наталья. — Не всех соседей подняла пока?

— Так подойди, и поговорим. Али спугалась? — не сдавала позиций бабка. — Ну дак конечно, ворам бояться надобно! А ну я вот милицию-то вызову сейчас!

— Не надо милицию, — подошел к бабке Дмитрий. — Мы хозяева.

— Чего ты мне-то врешь? — уперла руки в бока женщина. — Нешто я Юлечку бы не узнала? Да и схоронили мы девчоночек наших еще по осени… — баб Шура смахнула слезинку, сбежавшую из угла глаза.

— Вот! А участок нам по наследству перешел, — ответил Дмитрий.

— Аа! В наследство, значит, вступать приехали… — протянула баб Шура. — Ну-ну… Вступайте, вступайте. А могилка где у девочек, спросить не хошь? — прищурилась вредная бабка, и, махнув рукой, пошла к себе. — Наследнички…

— Ааа… — протянул руку вслед бабке Дмитрий, постоял пару секунд, после чего махнул рукой и пошел к жене.

— Чего она хотела-то? — спросила Наталья у подошедшего мужа.

— Думала, чужие зашли… А ты говоришь — забор! Тут соседи не хуже собак — никого не пропустят, — проворчал Дмитрий.

— Да ну ее… Пошли дом посмотрим. Маленький он какой-то… Как будто побольше выстроить не могла, — проворчала Наталья, открывая входную дверь. — Фуу… — пройдя в гостиную, она пнула ногой кошачий домик и потыкала носком туфли заплесневевшие и давно высохшие миски с чем-то. — Ну что за гадость? Убирай теперь тут…

— Наташ, смотри, здесь комната — ее мы можем себе забрать, а детей на второй этаж поселим, — крикнул из глубины дома Дмитрий. Наталья пошла на голос.

— Ой, а это что? Печка? Тут что, еще и газа нет? Ее что, топить придется? — возмутилась Наталья. — Дим, а сколько будет стоить провести газ?

— Много, Наташ, очень много. Под него еще и пристройку делать придется. Котельную, — задумчиво произнес Дмитрий.

— А готовить на чем?

— Думаю, на газе в баллонах. Надо будет посмотреть.

— Дим, вот скажи — ну что ей стоило газ сюда провести? Теперь самим делать придется… — ворчала Наталья. — Ладно, пошли второй этаж посмотрим.

Второй этаж Наталью также не впечатлил — всего три комнаты, причем третью придется еще и отделывать. Теплицы Наталья тоже не нашла, а вместо огорода рос бурьян и какие-то кусты с деревьями. Возмущению женщины не было предела.

— Вот скажи, зачем ей дом был нужен, если ничего сделать толком не смогла? — возмущалась Наталья. — Кроме косилки и техники никакой нет. В таком случае покупала бы уж лучше квартиру… Ванна маленькая, бани нет, гаража нет, теплицы нет… Да и дом крохотный. Даже гостей не пригласишь — ехать далеко, а спать положить негде, — расхаживая по участку и записывая себе предстоящие дела и покупки, ворчала женщина. Дойдя до садовых качелей, она брезгливо приподняла мокрое мягкое сиденье на них, осмотрела сами качели… — Блин! Даже это угробила! Неужто сложно их было разобрать и в сарай сложить? Теперь ржаветь начали…

— Наташ, так она вроде помирать не собиралась… Внезапно же, — попытался заступиться за Юлю муж. Ему-то как раз все нравилось.

— Могла бы и подумать… Привыкла, что за нее родители вечно думали! — огрызнулась Наталья.

Наконец, осмотрев все и наметив фронт работ на ближайшее время, наследники собрались уезжать. Забрав у старшей дочери, устроившейся на качелях, книгу, Наталья позвала детей, тщательно заперла входную дверь дома, причитая, просто прикрыла двери сараев, а калитку примотала к забору какой-то веревкой, прожужжав мужу все уши про необходимость нормального забора и хороших замков.

Наконец, все уселись в машину. Когда минивэн начал разворачиваться, Танюшка, стоявшая на заднем сиденье на коленях и смотревшая в сторону дома, вдруг напряглась, старательно выглядывая что-то через окно.

— Ой, а что это за девочка? — указывая пальцем в сторону дома, спросила она.

— Где? — высунулась в окно Наталья.

— Да вон же! Вон, на наших качелях! — закричал ребенок.

Старшая, не оборачиваясь и не отрывая глаз от планшета, равнодушно ответила:

— Это Аринка. Она живет здесь неподалеку.

— Вот видишь! Видишь! Говорила тебе! Срочно забор нужно ставить! — ткнула мужа в бок Наталья, высунув голову в окно и рассматривая свой участок.

Наконец, увидела и она. На качелях, в тени молодых берез недалеко от дома, слегка покачиваясь, сидела смуглая темноволосая девочка лет шести в летнем сарафане и задумчиво смотрела вслед отъезжающим.