Боярин Кузьма Протасов смолоду был хватким и толковым. Хорошо мальчишке давался счет да письменность, а живой ум заставлял интересоваться делами отца. Постепенно наблюдательный и любознательный Кузьма и подсказки отцу стал подкидывать, что прибыль приносить начали. Старший боярин нарадоваться на сына не мог.

Все бы хорошо, живи да радуйся, да только вот Бог единственным сыном Ивана одарил. Жена-то в тягости регулярно была — Иван от супружеских обязанностей не отлынивал, да вот выносить дитя не получалось. Раньше срока детки рождались, либо сразу мертвые, либо помирали вскорости после рождения. Как только ни берег, как ни баловал жену Иван — один сын так и рос. Хоть и радовал Кузьма батюшку своим разумением да успехами, но все ведь под Богом ходим… Страшно. Потому и старался Иван изо всех сил — авось Господь смилостивится, да еще хоть одного сына ему подарит?

Не дожив до шестнадцатой весны сына, померла у Ивана Протасова жена. А спустя пять лет и сам Иван за женой убрался. Остался молодой боярин один. И принялся приумножать отцом накопленное. Как пришло время, женился.

Все бы ничего, да только вот не нравилось Кузьме, что царь все больше и больше денег требовать начинает — война со Швецией закончилась, так Борису университет захотелось. Напустил в страну всяких иноземцев, купчин нерусских, лекарей каких-то, что по-русски и понимали-то с трудом, а уж сказать что — совсем беда. А уж что воинские люди, кои землю Русскую защищать обязаны — и те иноземцы, то Кузьме и вовсе не понятно было.

Ну а как короновался Борис, так и вовсе стал разных немчин на Русь святую тащить, должности им разные давать, да земли с крестьянами жаловать. Не нравилось то Кузьме, да и многим боярам не нравилось. А кому понравится, что Русь святую, матушку, всякие иноземцы поганые в своих целях используют, тянут, кто что может, да в неметчины свои отправляют, а царь будто слепой — своих бояр, родных, русских от себя гонит, а чужих псов поганых на груди греет.

Так и попал Кузьма Протасов у царя в опалу лютую, и потому сослан был в Сибирь подальше от глаз царских. Земли его царь, осерчав, в казну забрал, а ему выделил в Сибири несколько деревень да добрый кусок тайги. По землям-то Кузьма даже и в выигрыше остался, да только вместо пятнадцати деревень и добрых шести сотен крестьян ему пять всего лишь дали, да крестьян и сотни не наберется.

Унывать Кузьма не привык, потому засучил рукава и принялся за работу. Средств у него было предостаточно, вот и устроился он недурно. Перевез жену с детьми, отстроил себе хороший дом, и принялся в Алуханске скупать у добытчиков меха. Поставил несколько лесопилок, да стал караванами возить мех да доски. Торговля ему не претила, в купеческие дела он влезать не стеснялся, а потому доход имел не маленький. А вскоре выкупил он еще и Ивантеевку и Бережки, что с другого бока от его земель находились, да обратными рейсами начал рабочих туда привозить. А с ними и семьи их ехали. На месте начали и меха выделывать, и шить из них кое-что — выгоднее так-то получалось, да и людям тоже зарабатывать надо.

А тут и голод разразился, цены на продовольствие в сто раз подскочили, и Кузьма порадовался, что вовремя его царь в Сибирь отправил, ой вовремя. Он-то с крестьян три шкуры не драл, и у него люди не голодали. А тут еще и река, и тайга под боком, а в ней и ягоды, и зверье разное, и грибы, и орехи… Дети собирательством занимались активно, старики солили грибы по старинным рецептам, мужики зверя били и рыбу ловили, а он у крестьян выкупал добытое, да и отправлял караванами по Руси великой. Спрос на то большой был, и золото в карманы Кузьмы рекой текло.

Одно томило душу боярина — храм больно далеко был. Ему бы Господа возблагодарить за удачу свою — ан нет… Хоть и выстроил он часовенку небольшую, да икон ему привезли караванами, да и батюшку к себе толкового выписал — а все не то. Душа в церковь просилась. А до ближайшей церквушки, почитай, более пятидесяти верст было. Да и то сказать — церквушка… Название одно. Маленький, неказистый деревянный домишко с плоским потолком. Дымно, душно… Летом-то он еще ездил туда пару раз, а зимой куда? Да и люди, видя барина, каждый раз его просили храм хоть небольшой поставить да батюшку сюда выписать. И жена ныла, словно зуб больной — мол, увез от людей, и в гости сходить не к кому, и даже в храм пойти не может, душу облегчить, свечку любимому мужу за здравие поставить…

Почесал Кузьма в затылке, подумал, да дал своим помощникам задание — найти ему самого что ни на есть наилучшего строителя, да сюда привезти. А сам со священником своим домашним переговорил, да велел тому митрополиту прошение подать — разрешить поставить в соседнем селе, Ивантеевке, в коей на данный момент уж более ста душ насчитывалось, церквушку скромную, да батюшку толкового туда прислать — дабы было кому младенцев крестить да умерших отпевать, да людей наставлять на путь истинный — не дело это, когда столько людей без слова Божьего живут.

Ивантеевка тогда уж разрослась, самой большой среди Протасовских деревень стала. Село настоящее выросло. А прикупил ее Кузьма совсем махонькой — шесть дворов да двадцать шесть душ с младенцами и стариками. А сейчас-то! Более тридцати дворов насчитывала. Да молодое село было — стариков мало там жило, больше было тех, что на работы приехали, да и жить здесь осталися. Деток, правда, немного пока было, да в основном малые еще, но да ничего, молодость не порок, со временем проходит. Деток бабы нарожают, вон молодых сколько. И те подрастут, и сами новых народят со временем. А то, что основными жителями крепкие взрослые люди были — так то совсем хорошо, очень даже приятно для Кузьмы было. А как иначе? Почитай, половина всех душ — рабочие руки, а это очень хорошо, это очень даже приятственно. И оглаживал Кузьма бороду довольно, глядя на отчеты управляющего да на стабильно и быстро растущие деревни.

Но любимой все одно Ивантеевка оставалась. И кто знает, чего его так тянуло туда? То ли красивое село было — раскинулось оно на пригорке вольготно, уж и на второй переползало потихоньку, по весне утопая в цвету низкорослых северных яблонь, то ли радовали душу новые золотистые срубы крепких, теплых домов, выстроенных в ряд и радовавших глаз красивыми резными ставнями, то ли тянуло туда из-за одной красивой молодой вдовушки, что пела, словно соловей по весне, да очами темными, колдовскими, опушенными густыми черными ресницами, с ума сводила… Кто знает? Только вот любил Кузьма Ивантеевку. Всей душой любил.

Все было хорошо у боярина, вот только сыновей у него не было. Дочери — те были, аж восемь девок Господь послал Кузьме, а вот сынов не было. И сильно то печалило Кузьму — род-то прервется, похоже. Потому и молился он в часовенке усердно, потому и за полсотни верст в церковь ездил — молебен заказать за здравие супруги, да с просьбой к Господу о даровании ему наследника. Вот и сейчас жена уж на сносях ходила, да только кого Господь пошлет на сей раз? И дал Кузьма обет в храме — коль сын у него к лету родится, отстроит он огромный, самый красивый храм, какой только возможно, чтобы маковки его на полсотни верст окрест видно было, а колокольный звон над тайгой разливался. И так отстроит, чтоб века стоял тот храм во славу Божию, покуда род его жив будет.

В мае по реке пришел первый караван, с которым привезли и строителя. Кузьма пока дал ему задание по постройке у себя на подворье — мастерство посмотреть, да помощников толковых подобрать. А со следующим караваном еще двое прибыли. Боярин призадумался — что с ними тремя-то делать? А опосля, поговорив с батюшкой, да с темноглазой Марусей печалью поделившись — не жену же загружать такими проблемами? — оставил всех троих, да всех трех на одном задании. Ох, и грызня началась промеж ними! Один так изладить желает, второй этак, а третий по иному совсем. И ведь каждый свою правоту доказывает с пеной у рта! Шуму, гаму, ору — батюшки! Кузьма за голову схватился. И дела не делают, орут только, и понять он не может, кто из них хорош, а кто нет. Кому строительство храма доверить? Хотел уж было всех троих взашей гнать, да хорошо, к Марусе прежде опять наведался — о строителях рассказать, конечно, а то зачем же еще? — а та его и остановила.

— Погоди, — говорит, — маленько. Поорут, притрутся, пообвыкнутся, работать вместе научатся, еще и лучше будет, — и вдруг засмеялась колокольчиком. — А ты предложи им в драке истину поискать, мол, кто сильнее — тот и прав. Пускай дурь друг из друга повыбивают пару раз, глядишь, и договариваться научатся! — сверкая озорными глазами и выводя узоры пальчиком по его груди, насмешливо проговорила вдовушка.

— В драке? Истина? — удивился Кузьма, ловя шаловливую ручку насмешницы. — Сомневаюсь… А вот дурь выбить — эт дело хорошее, дело нужное. Да и подсобить можно — плетями, к примеру, — тоже посмеиваясь, ласково провел Кузьма по смуглой щеке Маруси. — Смейся, смейся, насмешница! Вот я тебе сейчас, чтоб не насмешничала! — добродушно ворча, шлепнул боярин дразнящую его вдовушку по тому месту, на котором сидят.

Спустя неделю на дворе Протасова закипело строительство. Мастера, сверкая свежими фингалами — до драки у них таки дошло, ну, Кузьма разнимать их не позволил — пускай пыль из мозгов повыбьют — наконец пришли к общему соглашению, и новый терем строился на загляденье — красивый, прочный, продуманный до последней завитушки — мастера друг друга сгрызть готовы были за малейшие недоделки, а уж на оплошавших помощников так и вовсе втроем набрасывались. Дружны стали, хоть и часа у них не проходило, чтоб не сцепились вновь друг с другом. Поглядев, как они работают, боярин, поразмыслив, решил так их вместе и оставить — шумно, правда, зато результат на загляденье выходит.

А вскоре девушка-прислужница от жены прибежала — у той схватки начались. Кузьме и вовсе не до строителей сделалось — в часовенку бросился, на колени перед иконой Господа нашего Иисуса Христа рухнул да земные поклоны класть принялся, от всей души умоляя Его подарить ему сына.

Жена Кузьмы Ивановича в родах в тот раз почти сутки промучилась, и все то время боярин, лелея в сердце надежду, клал земные поклоны. И лишь когда раздалось робкое «Барин…» за спиной, обернулся к сенной девушке, его позвавшей, и тогда только осознал, что на дворе уж солнце вовсю светит.

— Барин, вас барыня Екатерина к себе кличет, — теребя концы завязанного под подбородком платка, проговорила девушка. — Порадовать вас желают.

— Родила? — с надеждой во взгляде, все еще стоя на коленях, поинтересовался Кузьма.

— Ага… Родила… — кивнула девчонка.

— Кого? — с замиранием сердца произнес боярин.

— Не велела барыня говорить. Ступайте сами, — дерзко ответила девчонка и, развернувшись, побежала обратно.

Перекрестившись в последний раз и шепча молитву, Кузьма кряхтя поднялся с колен и на плохо слушающихся, затекших от долгого стояния на коленях ногах засеменил к терему.

Вошедшего встретила повитуха с младенцем на руках.

— Кто? — едва переступив порог, спросил боярин.

Повитуха молча сунула сверток ему в руки и скрылась за дверью в комнатах супруги. Кузьма посмотрел на красное личико в обрамлении пеленок из беленого полотна, вздохнул и качнул дите на руках. Оглядевшись, он положил сверток на лавку и принялся неумело и торопливо распеленывать ребенка. Недовольный подобным обращением младенец сморщился, закряхтел и вдруг заплакал. Растерявшийся Кузьма на секунду оторопел, но, оглянувшись на дверь, за которой скрылась повитуха, вновь склонился над ребенком, путаясь в пеленках. Распеленав дите, он уставился на плачущего младенца, недовольно дергавшего ручками и ножками. По щекам боярина, теряясь во всклокоченной бороде, текли слезы. Аккуратно подняв голенького младенца и держа его перед собой, неверяще глядя на него сияющими глазами, Кузьма прошептал:

— Сын… — и, вставая и поднимая его на вытянутых руках перед собой, закричал во весь голос: — Сыыын!!!

Спустя пять лет на холме чуть в стороне от Ивантеевки вырос красивый, величественный храм с золотыми куполами, гордо возвышавшимися над тайгой. Колокольню выстроили высокую, обрамленную резными деревянными перилами, со звонницы которой открывался потрясающий вид на много верст окрест. Выстроен он был на надежнейшем фундаменте из необработанного речного камня, из лучшего дерева, и должен был прослужить не один век.

Первой иконой, внесенной в храм, стала та, перед которой Кузьма молился неустанно о даровании ему сына, наследника. Вскоре пошли сперва тихие шепотки, а после и вовсе заговорили в полный голос — ежели кто искренне и сильно желал рождения сына, должен он был к той иконе пойти и молиться усердно. И потек ручеек людской к иконе благодатной.

А спустя более века вспыхнула церковь ночью. Люди кинулись спасать, что могли. И ту икону благодатную из огня вытащить сумели. Чуть обгорелую, закопчёную, но вырвали из лап жадного пламени.

Потомки Кузьмы, что вовсе широко развернулись на берегах Лены, памятуя наказ прапрадеда и данный предком обет, в результате которого они все на свет появились, отстроили новую церковь, краше прежней, уже каменную.

И стоял храм, души людские радуя, почти два века, покуда не взорвали его после революции. С тех пор уж век почти прошел. И снова потомки Кузьмы Протасова, памятуя об обете, жизнь им давшем, прикладывают все силы для восстановления храма, лежащего в руинах.

Сидя в приемной епископа Павла, иерей Илия гадал, зачем его вызвали. Подозревал, конечно, что получит очередной выговор за слишком свободные взгляды, как и в предыдущие вызовы на ковер к начальству. Но также в душе молодого священника теплилась и надежда, что его все-таки переведут из небольшой сельской церквушки, в которой он служил сейчас, в храм побольше. Все-таки он приложил немало сил для ее восстановления и ремонта, и полуразрушенный сельский храм, вверенный в его ведение, сейчас радовал глаз яркими луковками куполов. Даже колоколенку возвести удалось, и каждое утро по округе разливался мелодичный звон, созывающий прихожан на заутреню.

Илия был в растерянности и, что греха таить, нервничал. Не мог он понять причин, по которым его вызвали к владыке. Службы он отправлял исправно, с документацией, благодаря его помощнику, диакону Сергию, проблем также не было… И даже вездесущим бабкам, лучше всех знающим, как быть должно, удалось объяснить, что настоятель храма он, и он не хуже их знает каноны. Стыдить и увещевать пришлось не единожды, но своего Илия добился. И хотя сверкали они глазами сердито, глядя на девушек в джинсах, увешанных пирсингом, неумело тыкающих купленные в церковной лавке свечи куда угодно, только не туда, куда надо, но сказать им хоть слово не смели — батюшка сильно осерчает, и проповедь часа на два с последующей за ней епитимьей за гордыню им обеспечена. А уж как Илия умел давить на совесть…

— Епископ Павел готов вас принять, — вывел из задумчивости священника секретарь. — Проходите.

Со смятением в душе, вздохнув, Илия зашел в кабинет. Поприветствовав владыку как положено и испросив благословения, священник уселся на предложенный стул и приготовился слушать.

— Был я недавно в храме, вверенном в твое ведение. Хорошо храм отреставрировали, молодцы. Красивый, уютный — душа радуется, — начал архиерей. — Немало ты потрудился, и сам многое сделал своими руками. Фрески восстановлены изумительно. Впрочем, известно мне, что по образованию ты архитектор, и строительством не однажды занимался. Так ли это?

— Верно, владыко, все так. Благодарю за похвалу моим скромным талантам, — учтиво склонив голову, ответил Илия, тщательно пытаясь скрыть тревогу, против воли поднимавшуюся в душе — уж больно вступление было… мягким. — Вот часовенку достроили наконец, неделю назад и колокола небольшие места свои заняли, по утрам души людские звону колокольному радуются, — Илия говорил, а сам мысленно просчитывал варианты, зачем он понадобился владыке.

«Мягко стелет, очень мягко… Только вот что за этим кроется? Выговор? Нет, не похоже. И архитектурную академию вспомнил, и работу на строительстве… К худу то? Или к добру?» — молодой священник терялся в догадках, при этом зная, что начальство его, мягко говоря, недолюбливает за свободу взглядов. К примеру, Илия искренне считал, что важно, что человек зашел в храм, а вот что на нем при этом надето — это ерунда. И, встретив в храме не осуждение, а понимание, человек вновь вернется туда, где ему уютно и спокойно, где отдыхает душа. А там постепенно и к вере, и к канонам придет. А что поделать, если мирская мода так сильно ушла вперед от принятого в церквях? В храм не заходить? Да вот еще! Нет уж. Хоть с перьями на голове и в римской тоге пусть приходят — он слова не скажет. Сами в другой раз, на остальных прихожан глядючи и специально в храм идя, оденутся соответственно…

— Хорошо это, молодец, справился с заданием, — кивнул головой Павел. — Да только не хвалить я тебя позвал, — Илия при этих словах смиренно опустил голову в ожидании продолжения.

«Вот оно! Сейчас или наказание, или…» — сердце Илии забилось чаще, спине стало горячо, к щекам прилила кровь. «Накажут… Не единожды владыко предупреждал, и не единожды пенял, что нельзя, нельзя смотреть на мир так, как Илия. Есть устои, есть порядок, и его соблюдать должно, и людям следует в голову вкладывать то же».

— На прошедшем епархиальном совете было принято решение о восстановлении, а фактически, строительстве руинированного храма. Но сложность в том, что храм тот уникальный. Пожалуй, единственный на берегах Лены, выстроенный из полнотелого кирпича, оригинальной формы и довольно древний. Архиепископ Константин распорядился подобрать ответственного, грамотного иерея, твердого в вере и не понаслышке знакомого со строительством, к тому же молодого и активного, способного добиваться поставленных целей, — епископ задумчиво покрутил ручку в руках, положил ее на стол и взял довольно объемную папку. — Ты великолепно зарекомендовал себя при восстановлении храма в Лунтьево, и было решено доверить это крайне сложное и ответственное дело тебе. Имея знания и опыт архитектора, опыт восстановления храма, ты, как никто другой, сможешь максимально близко к оригиналу восстановить эту истинную жемчужину веры православной. Согласен ли ты отправиться к новому месту служения? — Павел непроницаемым взглядом в упор уставился на сидевшего перед ним священника в ожидании ответа.

Илия задумчиво разглядывал узоры на столешнице, испытывая одновременно и облегчение, и настороженность. Лена… Если ему не изменяет память, это Север. Бескрайняя тайга. И сумасшедшие расстояния между поселениями… Все-таки ссылка. И в то же время он прекрасно понимал, что от подобных предложений не отказываются. Нет, он мог бы отказаться, но…

— Владыко, несомненно, я подчинюсь решению архиепископа. Но… я должен передать дела храма в Лунтьево новому священнику. Вы понимаете, что это все время. Конечно, я приложу максимум усилий, чтобы… — его задумчивую, медленную речь архиерей прервал движением руки.

— Я не сомневался в тебе, Илия, — улыбнувшись, проговорил он, и, сверившись с документами в папке, лежавшей перед ним, кивнул. — Потому уже подобран священник, который займет твое место настоятеля в Лунтьево. Не волнуйся, это хороший, грамотный служитель веры, прекрасно зарекомендовавший себя. Твой храм будет в надежных руках. Думаю, недели тебе достаточно, чтобы передать дела новому настоятелю? — Павел снова требовательно впился темными глазами в Илию. Тот молча кивнул. — Вот и отлично. За это время ты и собраться успеешь. А затем архиепископ Константин ждет тебя для напутственной беседы и благословения, — улыбнулся Павел.

Священник кивнул, поднимаясь.

— Благодарю вас, владыко. Через неделю я буду готов отправиться к архиепископу, а затем и на новое место службы. Сейчас я могу идти?

Епископ кивнул. Испросив благословения, Илия вышел из кабинета. Ему было над чем подумать.

Спустя неделю он сидел перед архиепископом Константином. Приняв очередную похвалу за восстановленный храм, от следующих его слов Илия напрягся в ожидании выговора.

— Был я с месяц назад в Лунтьево. Внимательно фрески рассматривал, лепнину, за тобой наблюдал, за прихожанами… — наблюдая за реакцией Илии, и, несомненно, заметив и слегка побледневшее лицо, и выступившую на лбу испарину, медленно проговорил архиепископ. — Лепнину, говорят, сам восстанавливал?

— Верно, — проговорил Илия, стараясь не выдавать голосом волнение. — Помогали и волонтеры, и прихожане, конечно. Но лепнину доверить никому не мог — уж больно узор на ней красив и оригинален. Ошибутся чуть, сдвинут рисунок — и видно то будет. Потому лучше сам… — Илия говорил и говорил о лепнине, о фресках, о росписи храма, о художнике, которого Господь послал — истинный мастер своего дела, и если бы не он… О волонтерах, умных, талантливейших молодых ребятах, проникшихся верой в процессе работ, о девчонках, которые до глубокой ночи выкладывали фрески из крохотных кусочков цветной керамики, по десять раз пересчитывая их, и придирчиво разглядывая получавшуюся картину со стороны — не дай Бог хоть на миллиметр отойти от оригинала…

Архиепископ слушал и с улыбкой кивал. Наконец, остановив священника движением руки, задал ему вопрос:

— Это хорошо… А видел ли храм, который восстанавливать из руин станешь? — поинтересовался епископ.

— Нет, отче, не видел. Да и откуда бы? Даже место назначения мне пока неведомо, — разведя руками, ответил Илия.

— А назначение тебе в деревню Ивантеевка, что в Алуханском районе. Места там, скажу я тебе, красивые. Тайга, недалеко совсем Лена протекает. А вот как храм выглядел, покуда в двадцать первом году прошлого века его не взорвали, — архиепископ подвинул к священнику маленькую, явно старую, обтрепанную и замятую, местами грязную картину неизвестного художника. — Ты смотри, смотри. Вот эту красоту тебе заново отстроить придется.

А посмотреть действительно было на что. Среди зеленых холмов, молодой яркой травкой покрытых, на фоне возвышающихся вековых деревьев стояло белоснежное златоглавое чудо. Храм был величественный, красивый, выстроенный в форме корабля. И этот корабль, сплошь украшенный воздушной лепниной, словно кружевами, с расписными фальш-окнами и мачтой-колокольней, сверкая золоченными куполами, словно плыл по зеленому морю, уверенно вплывая прямо в сердце священника.

Много красивейших храмов видел Илия: и больших, и важных, и монументальных… Но такого, словно сотканного из самого света, ему видеть не приходилось. Несмотря на размеры, храм выглядел легким, воздушным, словно сплетенным из шелковых нитей искусной мастерицей.

— Изначально храм был построен в 1611 году сосланным в ссылку Кузьмой Протасовым. После пожара в 1737 году был отстроен заново, но уже не из дерева, а из кирпича и камня. Думаю, про гонения на религию после революции ты знаешь, — Илия кивнул. — В ходе восстания крестьян в Сибири в 1920–1921 годах, которое было жестоко подавлено, и после него все до единого храмы были разорены, большая часть, которую можно было использовать как помещения под другие цели, перестроена и стала служить библиотеками, горисполкомами, сельсоветами и складами, часть же была стерта с лица земли. В частности, был взорван и храм в Ивантеевке, хотя там восстания не было — и восставать после не так давно прошедшего мора было особо некому, да и люди были сыты и довольны, потому как дела у потомков Протасова шли хорошо, и крестьян они не прижимали. В результате те были довольно зажиточны, и произошедшую революцию считали делом временным, их особо не касающимся, потому как и далеко очень, да и ссылать их… а куда? Они и так уже на севере, и ссылают к ним — и то хорошо: и кровь свежая вольется, и новые знания люди несут с собой, и новые умения, да и село, практически вымершее во время мора, вновь возрождается. Да и не трогали их до сих пор — то ли забыли про них, то ли вообще не знали, то ли в тайгу лезть не хотелось… Известно ведь, что тайга — закон, прокурор — медведь, и приятного аппетита, косолапик. И только после восстания крестьян беда пришла и в их края. Известно, что после взрыва крестьяне пытались построить часовенку, но та вскорости полностью сгорела. Сегодня Ивантеевка — глухая деревушка, автобус туда редко, но ходит, другого транспортного сообщения нет. Сама деревушка медленно вымирает. Но до ближайшего действующего храма оттуда десятки километров. Алуханская епархия считает, что с возрождением этого уникального храма удастся не только вернуть кусочек истории, но и возродить Алуханский район, прежде всего за счет паломников, а Ивантеевку и близлежащие населенные пункты — за счет прибывших на строительство волонтеров и рабочих. Потому помощь тебе будет оказываться всяческая, и быстро. Епархия также выделила хорошую сумму на восстановление храма, администрация города будет помогать, ну и с началом строительства подтянутся волонтеры и паломники. Но основным меценатом является последний прямой потомок Протасова, собирающийся переселиться сюда насовсем, так сказать, вернуться на историческую родину. Так что забот хватит. Впрочем, вот документы — тут все, что удалось найти, — архиепископ протянул ему очень пухлую папку. — А здесь необходимые документы на твое имя о назначении тебя настоятелем Ивантеевского храма и деньги на первое время, — Константин подал ему папочку значительно потоньше. — Вижу, спросить что-то хочешь?

— Простите, но… откуда это? — поднял растерянный взгляд от старинных чертежей в ксерокопиях Илия. — Это же сокровище…

— Ааа… — усмехнулся Константин. — Потомки Протасова сразу после революции уехали за границу. Их дом также подвергли разграблению и перестройке, и долгое время в нем обитали различные организации. После перестройки дом был заброшен. Несколько лет назад его праправнуки выкупили усадьбу, и, проводя реставрационные работы, наткнулись на тайник, в котором находились чертежи с подробным описанием этапов строительства, а также вот этот рисунок и многие другие документы. Поняв, что именно нашли, они обратились к митрополиту и передали эти документы Церкви.

— Благодарю за доверие… — потрясенно ответил Илия. Сейчас он не знал, наказание то или награда — с одной стороны, ссылка в глухую тайгу, на руины, а с другой — храм огромнейший, и он в нем станет настоятелем, и ясно, что и церковь, и администрация ближайшего города и районного центра сделают все возможное, чтобы этот храм гремел на всю Россию… Это же какие перспективы открываются! — Я приложу все силы, чтобы вернуть это чудо людям. Это истинно благое дело. Когда я должен отправляться на место?

— Билеты у тебя на сегодняшний вечер. Надеюсь, тебя предупредили о предстоящей поездке? Но если необходимо время, дату можно и передвинуть на более поздний срок, хотя и нежелательно.

— Да, Владыко. Требный чемодан со мной, облачение так же, а мирской одежды много и не нужно.

Получив благословение и наказы, Илия, переодевшись в мирское и забрав свои вещи, в глубокой задумчивости отправился на вокзал.

Он вышел с поезда и огляделся. Малюсенькая станция находилась в жутком запустении. Разбитые донельзя старые бетонные плиты, на которых арматура была лишь местами слегка прикрыта бетоном, пара остовов бывших лавочек да полуразрушенное здание железнодорожного вокзала, крыша которого, покрытая древним, поросшим лишайниками и весело зеленеющим мхом шифером того и гляди рухнет вовнутрь — вот и весь вокзал. Сорные травы, окружающие это великолепие, кажется, никогда не встречались не то что с косой, но даже с простой палкой. Росли себе свободно там, где им нравилось, приминаемые ногами редких прохожих, которым, похоже, было абсолютно все равно, что и когда рухнет. Дойдя до вокзала, он посмотрел на старый ржавый замок на рассохшихся, потрескавшихся дверях, вздохнул и пошел вокруг вокзала на площадь. Как ему объяснили, с площади до деревеньки, где ему предстояло служить, ходил автобус. Оттуда же можно было добраться и до администрации района.

Так называемая площадь вольготно раскинулась за старыми, в два обхвата, скрипящими от каждого ветра вязами, растущими за вокзалом. Была она в чуть меньшем запустении, и даже на разбитом асфальте кое-где мелькали заботливо засыпанные гравием и залитые битумом очевидно особо опасные дыры. Площадь была окружена деревянными домишками, двухэтажными, неказистыми, покосившимися, вросшими в землю по самые окна и покрашенными давно облезшей, но местами еще державшейся на стенах крупными чешуйками краской, отчего дома казались больными старичками, присевшими на завалинки погреть в первых горячих весенних лучах старые косточки.

Поинтересовавшись у прохожих, с любопытством оборачивавшихся на священника с дорожной сумкой и чемоданчиком, как добраться до администрации, он отправился по указанному адресу.

Центр Алуханска выглядел значительно лучше станции — пятиэтажные панельные дома соседствовали со старинными двухэтажными каменными с арочными большими окнами. Летом здесь наверняка было очень красиво — очарование старинных зданий подчеркивалось вековыми деревьями, раскинувшими свои широкие, разросшиеся кроны над центральной площадью. Асфальт здесь, в отличие от станции, был относительно новым, лишь в нескольких местах сверкая более темными заплатками. Возле небольшого скверика, выложенного вытертой бесчисленными ногами тротуарной плиткой, под сенью вековых деревьев стоял памятник Ленину. Широкая дорожка с белыми бордюрами вела к старинному двухэтажному зданию, белевшему сквозь деревья. Рассудив, что это и есть местная администрация, Илия направился к нему.

В администрации его встретили тепло. Мэр города, Сергей Николаевич, долго тряс его руку, рассыпаясь в заверениях, как он счастлив, что церковь наконец-то обратила свое внимание на истинную жемчужину северных земель и решилась на восстановление такого уникального храма. Илия кивал и улыбался. Было видно, что мэр от религии дальше, чем Земля от Кассиопеи, но, как истинный политик, пел рулады так, что соловьи завистливо вздыхали в сторонке.

Наобещав священнику с три короба всевозможную поддержку и внимание в святом деле восстановления христианской реликвии, Сергей Николаевич наконец перешел к делу.

— Мы очень вас ждали! Скажите, а машина у вас есть? А где вы жить собираетесь? Вы часто приезжать сюда будете? — рассыпался в животрепещущих вопросах мэр.

Услышав, что жить и служить Илия собирается на месте, а именно в Ивантеевке, а также тщательно надзирать за разбором завалов и восстановлением храма, равно как и за закупкой и качеством необходимых строительных материалов, мужчина заметно погрустнел.

— Да, меня предупреждали, что необходимо предоставить вам жилье в Ивантеевке и средство передвижения. Но я думал, что вы не захотите жить настолько далеко от цивилизации… — мэр уставился на гостя. — Вы же это не всерьез! Туда даже автобус не ходит. Вы просто не представляете, какая это глушь! — Сергей Николаевич задумчиво потер лоб рукой. — Да… Там сейчас то ли восемь, то ли десять бабок живут, и все. Автобус только до Бережков ходит… Да и к чему вам сидеть на тех руинах? Мы вам тут квартирку предоставим, станете жить с удобствами, а в Ивантеевку можете хоть и вовсе не ездить — все сделаем в лучшем виде! Вот разберут там те завалы, тогда съездите, поглядите…

— Я прислан наблюдать не только за строительством нового храма, но также и за разбором руин. В епархии сказали, что вы предоставите помещение для жилья, и, по возможности, транспорт для передвижения. Конечно, если это возможно, — склонил голову Илия.

— Из целых домов в Ивантеевке остался только один пригодный для жилья. Но в нем нет ни электричества, ни газа. Ну зачем вам такие проблемы, — развел руками мэр. — Может, все-таки здесь, в Алуханске?

— Ничего страшного, люди и без электричества с Божьей помощью жили, — улыбнулся Илия. — Справлюсь. Мне не много надо. Была бы крыша над головой, а остальное в руках Господа…

— Крыша есть. И стены крепкие тоже. Точно не хотите остаться? — предпринял мэр последнюю попытку. — Насколько знаю, сотовой связи и интернета там тоже нет.

— Так в каком доме мне можно остановиться, говорите? — прищурился Илия, глядя на мэра.

Тот нехотя нажал на кнопку селекторной связи и распорядился выдать священнику ключи от тридцать восьмого дома в Ивантеевке и Ниву, и объяснить тому дорогу до места.

Выйдя из здания администрации и садясь в припаркованную неподалеку Ниву, Илия поднял голову и увидел, что из окна второго этажа за ним задумчиво наблюдает мэр. Илия улыбнулся и, закрыв дверь, повернул ключ зажигания.

Мужчина посчитал, что в Алуханске плохие дороги, но за его пределами они постепенно и вовсе исчезали. Если до Бережков еще была хоть какая-то дорога, когда-то покрытая асфальтом, то за ними пропадала и она. Оставшиеся до Ивантеевки тридцать километров Илия добирался по едва наезженной колее. И было у него сильное подозрение, что колея та не от автомобильных колес, а скорее протоптанная людьми и едва наезженная чем-то вроде телеги — слишком узкие следы от колес остались местами в высохшей грязи. Но Нива вела себя хорошо, даже такую, с позволения сказать, дорогу держала уверенно, и Илия даже позволял себе полюбоваться окружающими его пейзажами.

Наконец, на очередном пригорке показались приземистые строения. Следуя по гораздо более выраженной грунтовой дороге, священник въехал в деревню. Первым его впечатлением было, что деревенька вымерла еще много лет назад. На въезде его встретили полуразрушенные, прогнившие дома с обрушившимися крышами. Степень разрушения была разной, но глядя даже на боле-менее уцелевшие домишки, было понятно, что там никто не живет.

Деревенька сплошь зарастала сорными травами и уже вполне взрослыми деревьями, росшими зачастую прямо из домов. Вскоре дорога свернула, образовав перекресток. Выбрав наименее заросший путь, Илия двинулся по нему. Тут было вроде попросторней — кустарники и деревья не мешали обзору, и вскоре он увидел несколько явно обитаемых домов. Из пары труб даже шел дым. Проехав до конца улицы, священник заметил сидящих на лавочке стариков. Невдалеке свободно бродила облезшая и, на первый взгляд, еле дышащая лошаденка, похоже, ровесница старичков, с нескрываемым любопытством наблюдавших за машиной.

Остановившись, священник вышел и вежливо поздоровался. Старушка, подслеповато щуря слезящиеся глаза, оглядела его с ног до головы придирчивым взглядом, пошамкала беззубым ртом и, вздохнув, сочувственно проговорила:

— Заблудился, милок? Здеся церквей-то уж, почитай, лет сто, как не стало. Вот как поломали опосля революции ироды церкву-то, так, почитай, и всё. Тебе дальше ехать надоть, там в области храмы-то вроде есть, а здеся ни… Ниче нету, — покачала она головой, подтягивая концы платка, завязанного под подбородком. — Обратно езжай. Тута дальше-то дороги нет. А с Бережков можно в объезд и до области добраться.

— Не знаю, заблудился я или нет. В Ивантеевку мне надо, — улыбнулся Илия.

— Так тута Ивантеевка-то… Ты в гости, чтоль, к кому приехал? — вдруг озарило старушку. — Так ежели в гости, тады да… Отдохнешь, воздухом подышишь, а то вона, бледный-то какой, аж посинел весь. А здеся воздух, да молочко парное, да лес. Глядишь, и оздоровеешь, поправишься. Надолго ль в гости-то?

— Маньк, по делу спрашивай. Чего пристала к человеку? — выплюнув изжеванную травинку и пихнув острым локтем сидящую рядом бабку, проворчал худой как жердь дедок с торчавшими в разные стороны из-под видавшей виды кепки седыми волосами. — Тебя как звать-то? — перевел он взгляд на священника.

— Илия мое имя в православии, — произнес священник. — А как мне к вам обращаться?

— Она вон Манька, так бабой Манькой и зови, а меня тута все Петровичем кличут, — пожал плечами старик. — Так я привык ужо… И ты так кликай.

— А ты к кому приехал-то? — перебила Петровича баба Маня. — К Верке, чтоль? Вроде только у ей племянники-то по церквам ходют…

— Не в гости я сюда приехал, баб Мань, и не на отдых. Будем храм здесь восстанавливать с Божьей помощью, слово Божие людям нести. Многие, наверно, и некрещенными живут, и умирают без отпущения грехов, хоронят людей не по-Божески, без отпевания. Нельзя так, — ответил Илия. — Детей-то здесь кто крестит? О Боге им кто рассказывает?

— Окстись, каких детей-то? — махнул на него рукой Петрович. — Откудова тут детям-то взяться? Тута вон Верка самая молодая, дак ей уж за шестьдесят давно. Всего и осталось семь дворов живых, да еще не известно, что через год станет. Вона, этой зимой троих схоронили…

— А какой храм ты восстанавливать-то собрался? — подалась вперед баба Маня. — Уж не тот ли, что ироды взорвали? Который воон там, возле Настасьиного дома стоял? Его, чтоль?

— Думаю, да. Если в Ивантеевке нет другого храма, то его, — кивнул головой Илия. — Петрович, а сколько душ-то живых в Ивантеевке сейчас осталось?

— Да ты посчитай, — доставая клочок газеты и не спеша, но сноровисто скручивая цигарку, проговорил Петрович. — Вот мы с Манькой, Верка с Иваном, Степановна, Володька, Иван Петрович с Татьяной, Нюрка с Генкой да Тонька с собакой Руськой. Маньк, все вроде?

— Все, — кивнула головой старушка, и, пошамкав губами, добавила, — Тонька-то зимой Витьку схоронила, а Колька еще по осени помер, а за ним и Тоська его убралася, к весне уж… Неуж не помнишь? — сдвинув брови, толкнула она рукой Петровича. — Совсем старый стал, память уж отказывает… — словно извиняясь, заворчала она.

— Чего-й то это я не помню? У тебя про живых спрашивали, а ты мертвых поминаешь, — закуривая и не выпуская цигарки из уголка рта, забормотал дед. — Старый я стал… Сама молодая больно!

— Да уж помоложе тебя буду, — уперла руку в бок баба Маня. — Говорю ж, совсем плохой стал! Забыл, что я на три года тебя моложе?

— Не моложе, а дурнее, — повысил голос дед. — Тебе до мово разума еще три года расти!

Илия, глядя на перебранку стариков, задумчиво улыбался. Не то, совсем не то ожидал он увидеть в Ивантеевке. И как только епархия на строительство здесь храма согласие дала? Для кого его тут восстанавливать? Для десяти стариков, которые и десяти лет не проживут? Деревушка-то вымирает… А по церковным записям в начале века в Ивантеевке проживало аж четыреста шестьдесят восемь душ, в Бережках двести сорок девять… Немаленькие поселки были, да и окрестные деревеньки тоже… Конечно, сильно прошедший мор подкосил, много умерло тогда, дети почти все, да и взрослых едва ли четверть осталась. Но ведь должны были еще нарожать!

— Нашли, что восстанавливать! Они б лучше магазин в тех Бережках поставили, а то на церкву замахнулись! Тама на двадцать верст окрест две деревеньки — сами Бережки да Кузькино, да и все, больше-то ничего и нетути. Наша-то Ивантеевка и вовсе уж не в счет! — спор стариков продолжался. Казалось, они и вовсе забыли о священнике, стоявшем рядом. — В Бережках еще живут люди, а в Кузькино и десять дворов наберется ли? Живут, как и у нас, старики одни бездетные да брошенные. А в магазин аж в Алуханск ездить надоть всем. Потому магазин нужнее вашей церквы! — взглянув на Илию, она при последних словах ткнула в него согнутым, изуродованным артритом пальцем, словно это Илия сейчас решал, что ставить в деревне — магазин или церковь.

— Храм тоже нужен. Нельзя все время о мирском думать, о душе тоже позаботиться надо, — примирительно произнес Илия.

Пока старики спорили, к ним начали подтягиваться и другие жители. Подходили, спрашивали, что здесь батюшка делает, кто-то подошел за благословением, одной бабульке пришлось пообещать, что обязательно отслужит молебен за упокой ее мужа, умершего три месяца назад, и утешить несчастную… Пока Илия занимался собиравшимися стариками, получившие благословение и утешающие слова собирались в кучку и обсуждали его появление. Наконец, у них созрел насущный вопрос, и баб Маня, на правах больше всех знакомой с батюшкой, подойдя, дернула его за рясу, обращая на себя его внимание:

— А гдей-то ты жить собираешься, ась? В церкви-то жить не сможешь… Там не то что крыши, стен нету…

— В храме и не живут, баб Мань, храм — это дом Господень, а мы в нем все гости. Жить я в доме буду, что недалеко от храма стоит. В администрации сказали, что он вполне пригоден для жилья.

— Энто в каком доме-то? Уж не Настасьином ли? — охнула Степановна, прижав платок к губам.

Илия улыбнулся, развел руками.

— Да я и не знаю, Настасьин это дом или нет. Мне не сказали. Объяснили, который, да ключ дали. Он слегка на отшибе стоит, крайний дом в деревне, ближе всех к храму. Ну, мне оно и удобней. Ну да посмотрю. Может, возле храма сторожка цела, так я в нее переберусь, мне много не нужно.

Старики тревожно переглянулись.

— В Настасьином, значит… Да… — прокряхтел Петрович. — Слушай, а мож, ну его, дом-то энтот, ась? Ступай вон хоть к нам жить, али вон к Степановне тож можно… А Настасьин-то дом ты ей мож оставишь, а?

Священник нахмурился:

— То есть — ей? Мне сказали, что дом пустой стоит, хозяев нет. Выходит, есть хозяйка? Я выгонять никого не собираюсь, если дом занят, поеду сейчас обратно, скажу, что ошиблись.

— Да годи ты… Ехать он куды-то собрался на ночь глядючи… Что дом-то пустой стоит, то тебе правду сказали, да только пустой он, да не пустой. Другие-то дома поразваливались, а этот стоит себе, будто кто ходит за ним. А то Настасья за ним приглядывает, больше-то некому… — степенно проговорил высокий, в теле, мужчина.

— Подождите… Баб Мань, Петрович, можете сказать толком, живет в том доме кто? Есть у него хозяева? — тревожно пробегая глазами по враз помрачневшим лицам, спросил Илия.

Старики снова сумрачно переглянулись, мелко, крадучись крестясь, Петрович, покашливая, вновь скрутил цигарку и начал нервно набивать ее самосадом. Прикурив, он покряхтел, вновь прокашлялся, и, взглянув на ждущего ответа священника, нехотя ответил:

— Живых-то хозяев у того дома немае… Померла Настасья-то… Давно померла. А дом-то стоит, да… Стоит, — и вдруг сердито воскликнул: — Сказывай давай, куды тебя определять-то? Ко мне, к Степановне вон, али таки к Настасье сунешься?

— В дом, который выделила мне администрация. На отшибе который, недалеко от церкви.

Илия стоял перед чуть живым плетнем своего нового дома. Дом как дом. Из хорошего, надежного камня. Старенький, конечно, но ничего, сойдет. Была бы крыша над головой да печь, еду приготовить. Он тихонько толкнул калитку, и та, сорвавшись с разваливающегося на глазах забора, рухнула наземь, рассыпавшись от удара на несколько частей. Илия пожал плечами и перешагнул через нее. Дорожка к дому… а впрочем, не было дорожки. Была трава, которая путалась в ногах, мешая идти. И была поросль каких-то не то деревьев, не то кустарников — Илия не очень-то в них разбирался — веточки под ногами и веточки… А что за веточки — после разбираться будем.

Рассохшиеся старые деревянные резные ставни, едва державшиеся на ржавых петлях, были заботливо закрыты. Казалось, что держатся они на весу только благодаря своим половинкам — опираясь друг на друга. Илия сделал себе в голове пометку, что их необходимо будет заменить при первой же возможности. Как, впрочем, и резное крылечко, на удивление неплохо сохранившееся, но все равно довольно сильно прогнившее.

Не рискнув идти в дом в облачении, Илия прямо на улице переоделся в мирское, аккуратно сложив рясу и убрав ее в машину.

По скрипучему крылечку, пару раз провалившись на прогнивших досках, он поднялся к двери, но замка на ней не увидал. Дужки, сплошь покрытые ржавчиной — те были, а вот замка не было. Снова пожав плечами, Илия толкнул дверь. Та, не выдержав подобного обращения, рухнула вовнутрь, подняв тучу пыли. Закашлявшись и утирая текущие из глаз слезы, Илия вернулся к машине, достал из своих вещей майку и, намочив ее, завязал на лице. Вернувшись к дому и подождав, пока пыль хоть немного осядет, он вошел. По скрипучим половицам сеней, то и дело проваливаясь на превратившихся в труху досках, он прошел к двери в дом, которая неожиданно легко открылась, снова подняв пыль в воздух. Войдя в дом, он огляделся.

Не считая жуткого слоя пыли и запустения, домик оказался очень уютным. Небольшая прихожая, с одной стороны ограниченная русской печью и приступками, что вели на не слишком большую лежанку, дальше — кухня-столовая-гостиная, из которой дверь вела, видимо, в жилые помещения. В гостиной — он решил называть ее так — в правом углу под потолком две почерневшие иконы за стеклом, настолько покрытые пылью, что узнать их было невозможно, перед ними давно погасшая лампадка. Под иконами две широкие деревянные лавки с удобными спинками, одна подлиннее, другая покороче, между ними большой, довольно широкий стол, на вид крепкий, добротно сколоченный, сверху покрытый некогда белой скатеркой с вышитыми васильками по канве. Перед столом четыре таких же крепких, удобных деревянных стула с резными спинками. Посередине стены над длинной лавкой большое, широкое окно, закрытое ставнями, сквозь щели в которых пробивались последние лучи заходящего солнца, занавешенное остатками некогда ярких, обшитых кружевами занавесок, а слева от стола большой, пузатый старинный комод со стеклянными верхними дверцами, сквозь грязное стекло которых проглядывали силуэты аккуратных стопок фарфоровых тарелок, блюдец и чашек.

Возле печи с широкой поверхностью для приготовления пищи стоит выскобленный рабочий стол, над которым когда-то рядком были вывешены деревянные ложки, лопаточки и другая кухонная утварь для приготовления еды, сейчас в беспорядке валяющаяся на столе, а на специальной полочке чуть выше висевшей когда-то утвари стоят чугунки разных размеров донышками вверх. На самой печи рядком висят четыре чугунных сковороды, а под ними на крепкой, устойчивой деревянной табуретке рассохшееся деревянное ведро с лежащим в нем деревянным же резным ковшиком с широкой трещиной в чаше.

Если бы не толстенный слой пыли, лежащий абсолютно на всем в доме, Илия мог бы поклясться, что заботливая хозяйка только что вышла на минутку из дома и сейчас вернется с кринкой парного молока. Оставляя в пыли следы, он шагнул к двери в жилые помещения и аккуратно приоткрыл ее. Перед ним предстала уютная комнатка с тремя большими окнами, также закрытыми с улицы рассохшимися ставнями. Она была проходной, за ней виднелась еще одна, отделенная от основной цветастыми занавесками. Основная комната была просторная, светлая, и какая-то спокойная. На стене над этажеркой с несколькими книгами висел большой фотопортрет за стеклом, по бокам от него две фотографии поменьше. Разглядеть, кто изображен на них, было невозможно — толстый слой пыли надежно скрывал изображения. За занавеской, рассыпавшейся в пыль и упавшей на пол грязной кучкой от первого прикосновения, обнаружилась совсем маленькая комнатка с одним окном, в которой вмещались железная, тронутая ржавчиной, кровать, шкаф, сплошь изъеденный ржавчиной жестяной умывальник и засохшее растение в большой кадке, от которого остался только пыльный ствол, под окном.

За печью был устроен закуток, в котором также стояла широкая, но уже деревянная кровать, еще один невысокий шкаф, сундук и стул. Окон здесь не было, а роль двери исполняла занавеска, также ставшая кучкой грязных ошметков на полу. Очевидно, закуток предназначался для семейной пары. Видимо, раньше дети обитали в большой комнате, вероятно, взрослая девушка жила в маленькой, а родители спали за печью. Большая кухня, служившая, по всей видимости, и гостиной, была также и местом сбора всей семьи — не зря она занимала самую большую часть дома, да и стол такого размера с лавками и достаточно большим количеством стульев, которые также обнаружились еще и в большой комнате, видимо, выставленные туда за ненадобностью. Но то, что они были, указывало на изначально большое количество человек в семье.

Илия с интересом рассматривал свое новое жилище. У него сложилось стойкое ощущение, что он попал в прошлое или в музей — настолько нетронутым все казалось. Ему было искренне жаль когда-то цветных домотканых половичков, лежащих на полу — было ясно, что испытание временем они все-таки не пережили — от его шагов некогда яркие полоски расползались под ногами.

Полумрак медленно, но верно сменялся темнотой, и, поняв, что скоро он совсем ничего не увидит, Илия вышел из дома и в задумчивости подошел к машине. Было абсолютно ясно, что ночевать здесь он не сможет — по крайней мере, сегодня точно. Но и напрашиваться к старикам не хотелось. Возвращение же в Алуханск означало бы победу мэра, а вот этого он точно не хотел. Илия понимал, что этот дом — попытка Сергея Николаевича заставить его согласиться на проживание далеко от Ивантеевки, дабы не мог он со всем усердием наблюдать за строительством. Потому сдаваться он не собирался.

Поужинав остатками купленных в поезде бутербродов и запив их остававшейся в пластиковой бутылке водой, Илия устроился на ночлег в машине.

С первыми лучами солнца Илия проснулся. От неудобной позы тело затекло, от сна в одежде совсем не отдохнуло. К тому же он продрог — в конце апреля ночи еще холодные, тем более на севере. Выбравшись из машины, Илия быстро сделал несколько упражнений, разгоняя кровь по затекшим членам. Сотворив молитву и полюбовавшись, как первые солнечные лучи начинают касаться верхушек деревьев, он не спеша побрел к развалинам храма, которые видел вечером, сбивая утреннюю росу с пробивавшейся молодой травки.

Представшее перед ним зрелище было одновременно печальным и величественным. От когда-то великолепного храма мало что осталось — груда кирпичей, давно укрытая почвой, да пара больших арочных проемов, сплошь обвитых плющом, робко начинавшим выпускать молоденькие листочки. Между арок уже выросли деревья, показывая бренность человеческого существования перед природой. Завороженный, Илия не мог оторвать взгляда от останков некогда величественного строения, глядя, как постепенно укорачиваются тени, как розоватый, нежный утренний свет сменяется ярким дневным, заливая теплыми лучами все вокруг, и как первоцветы, тянущиеся к солнцу, поворачиваются, раскрывают свои нежные лепестки, купаясь в солнечных лучах.

От созерцания его оторвала баба Маня, притопавшая с корзинкой.

— Эй, как там тебя, прости Господи… — Илия, вздрогнув от неожиданности, обернулся. — Насилу отыскала… Ты гдей-то спал нынче, ась? — запыхавшаяся старушка опустила свою корзинку на землю и, подтянув концы платка под подбородком, поправила выбившиеся из-под него седые волосы. — Мы с дедом чуть не полночи тебя ждали, думали, ночевать хоть придешь. У Настасьи-то спать ты точно не мог… Где спал-то хоть? — с любопытством снова повторила бабка.

— Доброе утро, — улыбнулся Илия. — Милостью Божией в машине переночевал. Проснулся и решил на останки храма посмотреть, с чего начинать, примерялся. А что же вы с утра пораньше с корзинкой? В лес за чем-нибудь собрались? — спросил священник, подходя к ней.

— Да что там делать нынче, в тайге-то? Говорю ж, тебя искала. Вот, поесть тебе принесла. Голодный небось? А лучше пошли к нам, обогреешься да поешь по-человечески, — баба Маня с укором взглянула на Илию. — И чего вчерась не пришел? Это ж надо удумать — в машине спал! — она осуждающе покачала головой. — Пойдешь чтоль? Петрович тама тебя заждался. Неужто старика не уважишь?

Мужчина улыбнулся.

— Нельзя не уважить. Благодарю за приглашение, — Илия учтиво склонил голову и взял корзину.

Войдя в дом, он прежде всего поискал взглядом икону, и, найдя, широко перекрестился, отвесив поясной поклон, и только после ответив на приветствие обрадованного Петровича.

— Ты садись, садись, — суетился старик. — Бабка кашу с утра сварила, вот яички свеженькие! Да ты бери, бери, не стесняйся! — угощал Петрович священника.

— Спаси вас Бог! Сами-то почему не кушаете? — посмотрел с доброй улыбкой на суетящихся стариков Илия. — Присаживайтесь уже, пищи более, чем достаточно, — помогая бабе Мане поставить на стол чугунок с топленым молоком и миску с домашней сметаной, проговорил Илия.

Баба Маня уселась последней, с краю, и то и дело вскакивала, вспомнив, что у нее еще в погребе есть, что она на стол не выставила. На пятый раз Илия поймал ее за руку и усадил обратно на табуретку, убеждая, что больше ничего не нужно. Старушка расслабилась, взяла ложку, и тут же снова подскочила — забыла чайник поставить на печку.

Постепенно старики успокоились, и беседа за столом потекла более непринужденно. Поговорив о тайге, рыбной ловле и прошлогоднем урожае, Петрович вернулся к животрепещущей теме:

— Ты б шел к нам-то жить, ась? Вона и комната пустая стоит, и кровать тебе вон Манька уж приготовила… — сверкая исподлобья выцветшими от старости глазами, проговорил старик. — Мы тока рады будем. Живи, сколь надоть. Бабка тебе и постирает, и поесть сготовит… Не ходи к Настасье-то, ась? Ну на что тебе тот дом сдался?

— Постирать и пищу приготовить я и сам могу, спасибо большое. Да мне, молодому, это и полегче, чем вам, будет. Зачем вас утруждать? — улыбнулся священник. — Вы мне лучше вот что скажите, — отодвигая опустевшую тарелку и глядя на стариков, произнес Илия. — Почему вы так настойчиво отговариваете меня от того дома? Уборки в нем, конечно, много, ну ничего, это поправимо. С Божьей помощью справлюсь. А сам дом вроде вполне пригоден для жилья. Подремонтировать немного, и в нем вполне можно жить.

— Ты пойми нас правильно… — замялись старики, пряча виноватые глаза. Баба Маня мелко перекрестилась. — Мы сами-то не видали, опосля уж обои родились-то… — ерзая на стуле, забормотал Петрович.

— Ты ж священник, мы понимаем, — подхватила и баба Маня. — Понятно уж, что в призраков-то ты не поверишь… Нельзя тебе… Да тока старые люди говорили, что нельзя в тот дом ходить, и селиться в ем нельзя…

— Настасья-то, она ж того… Душа-то неприкаянная… Нет ей покоя, вот и бродит, добро свое стерегет, — с опаской искоса глядя на Илию, проговорил дед.

Слушая бормотавших и прячущих от него глаза стариков, Илия только что головой не качал. Вот что отсутствие слова Божия делает! Мракобесие развели… Призраки у них тут, души неприкаянные бродят, добро свое стерегут… Работать тут и работать, разъяснять и убеждать. И с суевериями бороться следует, искореняя их. Потому пойти к старикам даже на ночь — лишь укрепить их в сомнениях в Господа нашего… Нет, надо искоренять ересь, надо.

— Суеверия большой грех, — сдвинув брови, проговорил Илия. — И что за душа неприкаянная? Почему? Похоронить забыли? Или медведь задрал вашу Настасью? — сперва строго, а под конец с легкой насмешкой проговорил священник. — И что, клад у нее, что ли, зарыт там был, что она и после смерти по деревне бродит? Сами-то вы ее видели?

— А ты не насмешничай, коль не знаешь ничего! — неожиданно строго высказал ему Петрович. — Настасья-то в колодец вниз головой бросилася, когда дочка ее, Любава, пропала. Девчонку-то так и не сыскали, вот Настасья и самоубилася. Потому и душа у ней неприкаянная. А то, что дом свой стережет, так то хозяйство ее. Скока сил она с малолетства в него вложила, да и Любаву дома лишить она не даст — сильно она дочку любила. Потому и старостиху наказала, когда та у ей вещи-то забрать хотела, да в доме сына свово поселить… Не стерпела того Настасья, прогнала старостиху, да вещи вернуть заставила. С той поры к ней никто и не совался. А за домом-то она следит, да. Ты вона погляди — и пяти лет не проходит, как хозяева помрут, а дома уж и рассыпаться начинают. А Настасьин дом-то стоит! А потому, что энто она за им глядит, для доченьки берегет, — нахмурившись, скороговоркой, торопясь, выдал дед, после чего замолк, нервно скручивая цигарку и набивая ее самосадом.

— Ты на деда-то не серчай, — накрыла его руку своей теплой ладошкой баб Маня. — Тока вот правду он сказал. Не ходи ты к Настасье. Живи вона у нас, места много, а нам тока в радость то будет, — заискивающе и виновато глядя в глаза священника, баба Маня ждала ответа. — Оставайся, уважь стариков…

— Конечно, тут и думать нечего! Скучно одному-то… Да и удобств тама никаких нету. А у нас и банька, и печка вона… Да и то, что не один — все поговорить станет с кем, — уговаривал его дед. — Мы ж все понимаем, не по чину тебе Настасью-то пугаться, дак ты и не станешь. У нас-то жить удобнее. Приходи, а? А ввечеру и на рыбалку с тобой сходим, удочки у меня есть, да и лодка тож имеется. Ввечеру клев-то знашь какой?

— Спасибо, — улыбнулся Илия. — Я подумаю. Стеснять вас совсем не хочется. А на рыбалку, да с лодки, мы еще обязательно сходим, — глядя на Петровича, кивнул Илия. — А сейчас мне надо строителей дождаться, а потом в город съездить, — взглянув на вскинувшуюся старушку, Илия вновь кивнул. — И вас отвезу обязательно, только завтра, хорошо? Сегодня не с руки мне немного, а завтра собирайтесь, специально с вами поеду, куда скажете.

Поблагодарив за завтрак и тепло распрощавшись со стариками, Илия отправился к руинам, откуда уже доносился шум двигателей.

Сориентировавшись, как стоял храм, священник переговорил с прорабом, где можно использовать машины, где не стоит, а лучше всего рыть лопатами, и отправился в Алуханск, к мэру.

Сергей Николаевич вновь встретил его с радостной улыбкой, которая сползла с лица, когда Илия сообщил, что в город перебираться по-прежнему не намерен. А приехал за тем, что надо бы часовенку небольшую поставить, пока храм строиться будет, а то где же службы-то проводить? Потому и рабочие ему надобны, и материалы тоже на постройку. Да и дом, ему выделенный, отремонтировать тоже надо, а это забота администрации. Получив обещание, что с понедельника будут и рабочие, и материалы, уже уходя, Илия очень порекомендовал мэру заняться дорогой до Ивантеевки, и хотя бы щебнем ее отсыпать — иначе застрянет его техника там надолго после первого же дождя. Мэр скривился, но подумать обещал.

Решив вопросы в администрации, и связавшись с епархией, он закупил все необходимое для уборки, постельные принадлежности, и отправился обратно. За сегодня он намеревался боле-менее привести дом в порядок — ночевать и сегодня в машине ему совершенно не хотелось.

Добравшись до дома, Илия переоделся, повязал на лицо мокрую тряпку и принялся за уборку. Первым делом снял со стены иконы и лампадку. Осторожно отчистив их от вековой пыли и грязи, Илия обнаружил, что иконы Казанской Божьей матери и Николая Угодника, написанные на дереве неизвестным мастером и покрытые толстым слоем смолы, прекрасно сохранились, и даже деревянные образа, в коих они покоились, совсем не пострадали. Порадовавшись, Илия пока отнес это сокровище в машину, чтобы снова не запылились во время уборки, и принялся выносить из дома все, что мог.

Вслед за образами он снял со стены портреты. Аккуратно отчистив их, священник отложил в сторону фотокарточку молодого улыбающегося мужчины, полюбовался на фото белокурой кудрявой девочки лет пяти в кружевном платьице с куклой в руках, и замер, начав приводить в порядок самый большой из портретов. Все фотографии были выцветшие, пожелтевшие, не слишком хорошо сохранившиеся. Но с этой, едва отчищенной, на него смотрели яркие, словно живые глаза молодой и очень красивой женщины со светло-русой косой, спускавшейся через плечо на высокую грудь и терявшейся в накинутом на плечи шарфе. Эти глаза впивались в Илию, будто пытались проникнуть в его разум. Казалось, они неотрывно следят за каждым его движением, каждым вздохом, пытаясь понять, с чем он пришел — с добром либо с худом? Утопая в этих глазах, Илия неожиданно для себя прошептал:

— Не порушу твоего ничего, Настасья. Сохраню все, что сохранить только можно. Не сердись на меня, не своей волей я твой дом занял… — и показалось Илии, что чуть потеплел взгляд удивительных глаз, словно улыбка в них появилась. С трудом оторвавшись от колдовских глаз, мужчина быстро и тщательно дочистил стекло, и, вымыв кусок стены, повесил все портреты на место. Выносить их на улицу он не решился.

Вскоре перед домом образовались две очень приличных горки — одна с тем, что можно сохранить, восстановить или жалко выбросить (как резной ковшик, например, чашу которого пересекала широкая трещина, или потрескавшееся коромысло с вырезанными и выкрашенными яркими красками петухами), и вторая — с тем, что восстановлению уже совсем никак не подлежало.

И все время, пока пытался навести порядок, Илия ощущал на себе взгляд колдовских глаз хозяйки — тяжелый, внимательный, испытующий.

Выметая вековую пыль на кухне, размышляя об утреннем разговоре со стариками и о хозяйке дома, якобы ставшей призраком, Илия аж подпрыгнул от раздавшегося вдруг из соседней комнаты шума, словно там кто-то ронял сложенные в стопки вещи. Перекрестившись и шепча молитву побелевшими губами, священник несмело вошел в гостиную.

По комнате металась летучая мышь, то и дело натыкаясь на неустойчиво сложенные вещи и рассыпая их по полу. Не в силах стоять на неожиданно ослабевших ногах, Илия сполз по стеночке на пол, сорвал с лица тряпку и вытер ею вспотевшее лицо. Посидев пару минут и прочтя молитву, он поднялся, сходил за тряпкой побольше, и, поймав зверька, вынес его в вечерние сумерки.

Тимофей сам всю жизнь мечтал обрести статус свободного человека, и сыновьям своим с младенчества привил эту мечту. Но самому выкупиться мало. Надо и семью выкупить у барина, и землю прикупить, и дом поставить. Потому работал он как проклятый, и детей к тому приучал. У всех цель одна была — денег скопить, чтобы свободными стать, у барина более о каждом шаге не спрашивать.

Вот и копил Тимофей каждую копеечку, за любую работу хватался. Зимой в тайгу ходил, зверя бил, пушнину заготавливал. Да барину не сдавал — жена обрабатывала да складывала до поры на хранение. По весне, едва поля вспахав, уезжал он с торговым караваном, прихватив меха, и возвращался уж к осени, когда урожай снимать пора приходила. А летом корма сыновья заготавливали. Четырех коров держали — жена с дочерями за ними ходили, доили, а молоко да масло, и сыр с творогом на рынок да в барский дом носили, продавали.

Накопил Тимофей денег, пошел к барину. Протасов, уважая того за упорство и честность, да за службу верную, выделил ему за неплохую цену хороший кусок земли неподалеку от деревни, возле церкви, да управляющему лесопилками велел не скупиться, и продавать Ивантеевскому на строительство собственного дома лучшую древесину со скидкой, дабы тот поскорее подняться смог. Только Тимофея очень просил по прежнему с караванами ходить да за торговлей надзирать, уже за плату щедрую — лучше он Тимофею заплатит, чем разворует все жулье проклятое. Тимофей согласился, слово свое крепкое в том дал. Только один год выпросил у барина здесь остаться, не ходить с караваном — дом построить надобно, а то дело важное, самому надзирать следует. Протасов согласился, да год отсрочки Ивантеевскому дал.

Так Тимофей стал свободным человеком, землю свою первую обрел да фамилию, которую отныне детям мог передавать. И возник новый род — Ивантеевских. Тимофей тем сильно горд был, но послабления ни себе, ни семье не давал — по-прежнему все работали, средства копили. Сыновья-то растут, им тоже землю прикупить надо, да дома поставить, и дочерям приданое нужно — не за крестьян же их выдавать!

Занялся Тимофей домом. Ставить решил так, чтобы века простоял, и ни дети, ни внуки проблем не знали, а жили да радовались. Потому, поставив хороший, крепкий фундамент из речных валунов, что и человеку не обхватить, само здание тоже решил из камня делать. Дороже то выйдет, зато такому дому ни пожары, ни морозы не страшны. Решить-то решил, да где столько камня взять?

Пошел Ивантеевский снова к Протасову, кланяться:

— Иван Петрович, дозволь твоими кораблями камень привезть, что закуплю. За то бесплатно за товаром твоим пригляжу, да за закупками, что сюда надобны.

— Да что ж, кирпич мой плох тебе, что ли? На что камень-то тащить? Да и много ли притащишь?

— Кирпич твой хорош, Иван Петрович, да тока я дом каменный хочу. Из природного камня, не глину обожжённую. Не в укор тебе то. Да тока камень покрепче кирпича станет. А я дом на века выстроить хочу. А что много… да и не много его надоть. Дом-то у меня не чета твоему будет, обычный, потому и много камня не надобно. Я уж и фундамент под камень изладил — большой, надежный. Долго дом на ем стоять станет, — склоня голову и крутя в руках шапку, объяснял Тимофей. — Дозволь, Иван Петрович! Век того не забуду!

— Ну привези, — подумав, ответствовал Протасов. — Тока за закупками для меня лично приглядывать станешь, и деньги все у тебя будут. За все траты лично отчитываться будешь. А список нужного я тебе перед отплытием предоставлю.

Прибыв на место и выполнив все наказы Протасова, Тимофей занялся поиском камня для себя. И вот, когда совсем уж купить собрался, сторговавшись с купцом, рабочий, что камень ему показывал, едва отошел его хозяин, успел шепнуть Тимофею:

— Не бери тот камень, окромя как на щебень, он никуда не годится. Ты печь сложишь, воды плеснешь на него, он и полопается. Я тебе многое сказать могу, да не бесплатно. Не местный ты, вижу. Коль увезешь меня отсюдова, помогу тебе. Поверь, пригожуся! — дергая его за рукав и заискивающе заглядывая ему в глаза, торопливо бормотал мужичок.

— Добро, — задумчиво оглаживая бороду и разглядывая оборванного мужичка с затравленным взглядом, сквозь прорехи в одеже у которого проглядывали то синяки, то струпья, то свежие раны, кои кровили при неосторожных движениях, пачкая одежу, произнес Тимофей. — Завтрева, как волчий час настанет, жди — придут за тобой. Тока скажи, где еще, окромя как тута, камень купить можно для строительства?

— Как заберешь, скажу. Можно, — торопливо прошептал мужичок, наклонясь за валуном, чтоб передвинуть его.

Тимофей камень покупать пока отказался, сказал купцу, что подумает два-три дня, посчитает, сколько надобно, а за то время деньгу подкопит. Сказал да пошел. Услыхав вскрик, обернулся — купец безжалостно охаживал мужичка нагайкой, стараясь попадать в те места, в коих в одеже прорехи были. Покачал Тимофей головой, но вмешиваться не стал.

А на следующую ночь, на рассвете, как только шустрые мужички проскользнули на корабль, прозвучал сигнал к отплытию, и весь караван тронулся в обратный путь. Когда портовый город исчез из виду, Тимофей спустился в трюм. Украденный мужик лежал в уголочке, обнимая себя руками, и с тревогой смотрел на Ивантеевского.

— Ну, увез я тебя, — присаживаясь на бочку и с любопытством глядя на изорванного мужичка, произнес Тимофей. — Сказывай, почто я на каторгу за тебя подписался?

— Не серчай, барин! — подползя к нему на коленях, упал ему в ноги мужик. — За спасение благодарствую. Что хошь для тебя сделаю, верой и правдой служить стану, не найдешь человека вернее! Тока увези меня от этого ирода подальше! Сил моих терпеть его больше нету! — залился слезами мужичок, вытирая облезлой бороденкой сапоги Тимофея.

Ивантеевский поморщился.

— Встань немедля. На коленях тока пред Богом стоять надобно, а я не Господь, — строго сказал он мужичку, морщась от исходящего от него запаха и брезгливости. — Как звать тебя?

— Прошкой звать, — вытирая нос рукавом грязной рубахи и поднимая давно не мытую, с проплешинами выдернутых клоков волос и струпьями голову. — А коль не по нраву, то зови как хошь, все едино, тока увези подальше!

— Ну увезти тебя мне и самому выгодно — не хочу на каторгу. А вот какая польза с того мне станет? — усмехнулся Тимофей.

— Ты камень искал? А на что камень тебе надобен? Я в нем сильно смыслю. Да и в строительстве тож хорошо разбираюсь. Печь любую сложить могу, дом поставить, — заискивающе глядя на него, торопливо, захлебываясь словами и глотая их окончания, тараторил Прошка. — Отец мой добрым строителем был, каменщиком, и его отец тож, и отец его отца… И меня тому ремеслу сызмальства обучали.

— А почто камень купить помешал? Хозяину насолить хотел? — пряча в бороде усмешку, строго вопросил Тимофей.

— Нет, — затряс головой Прошка. — Плохой то был камень, тока на щебенку и годился. Неуж не видал ты на нем сколов да трещин? Да и слюды в нем много, а то плохо — сложишь из такого камня печь, плеснешь на нее водичкой, он весь и полопается да рассыпется. Плохой то камень! — мужичок задумался. — А ты человек хороший, я то сразу углядел. Потому и помочь захотел. Да и сбечь от этого ирода уж скока раз пытался… А, что там! — махнул рукой Прошка и, снова шмыгнув носом, провел под ним рукавом. — Ежели вновь отловит, теперя уж точно до смерти забьет, — горестно опустил он голову.

— А чем провинился ты так? Чего он колотит тебя почем зря? — с любопытством спросил Тимофей.

— Да сам по себе он зверь лютый, да и я виноват перед ним… — опустил голову мужичок. — Сильно виноват… Да тока сполна он за то отплатил мне, да… Сполна….

Прохор родился в семье потомственных каменщиков. Только недолго у него детство было. Когда мальчишке лет восемь исполнилось, мать у него застудилась да померла. За ней и бабка убралась следом, а там и дед недолго на этом свете задержался. Осталось их пятеро — он, отец да трое сестер. Старшая-то все мать заменить пыталась, за младшими смотрела, за отцом, хозяйство вела исправно. Отец хоть порой и задумывался о том, чтоб снова жениться, да слезы дочери любимой останавливали. Да и справлялась девка по дому — все были сыты да одеты-обуты, чистые да умытые, да дома завсегда чистота да порядок были.

Вот как-то отец о строительстве договорился. А строить далеко было надобно. И он, взяв сына да оставив дочерям денег да наказы, на строительство отбыл. Думал-то, что тока на лето уходит, по осени вернется, а получилось так, что три года до дома добраться не мог. А как добрался, за голову схватился — дочери его на кладбище рядком лежат, а в доме чужие люди живут.

Взял он сына, и отправился обратно, туда, где дом строил. Оттуда тоже погнали, но в городе удалось на другую стройку наняться. Так и стали они скитаться от стройки к стройке. Отец за сына трясся, но и учить не забывал. Учил мальчонку жестко, если не сказать жестоко — на затрещины да розги не скупился. Но знаниями делился щедро, настойчиво их в голову мальчика вкладывая. А так как строителем он был от Бога, да и секретов знал немало, делиться было чем. В результате к шестнадцати годам Прошка стал добрым строителем, любой фундамент мог поставить, любую печь сложить. Да и дар у него тоже был — камень он просто чувствовал. Вот как люди тесто чувствуют, так он камень видел. А помотавшись по стройкам, не тока с камнем ладить научился. Плотники тоже с удовольствием своему ремеслу любознательного да толкового мальчишку охотно обучали, да секретами мастерства делились. Так и дерево освоил.

А спустя еще лет пять отец подхватил хворь какую-то, да за пару месяцев сгорел, стаял на глазах. Стал Прохор сам по стройкам метаться. Мастером он был уже известным, потому с работой проблем не было, да и платили хорошо. Давно мог уже бы и домик себе прикупить, и жениться, и осесть. Да то ли пример отца останавливал, то ли еще любушку себе по сердцу не встретил, но так и оставался Прохор перекати-поле.

И вот однажды нанял его один купец дом ему сложить из камня. Ну как из камня? Нижний-то этаж каменный, а верхний ему деревянный был надобен. А нижний-то не просто каменный сложить, а так, чтоб с арками был, да окнами особыми, стрельчатыми, да с башенками по углам. Ну, для Прохора то задачей не было. Цену обговорил, да камень закупать отправился.

А купец тот зверем был. Покуда Прохор смотрел да примерялся, да высчитывал, сколько чего ему надобно, много от дворовых его услышал да разузнал. Нет, специально он не спрашивал — незачем то ему было, но не глухой ведь! И узнал Прохор, что купец тот правило среди дворни завел — кажный вечер кого ни то к столбу привязывает да порет, покуда не сомлеют. А за большие провинности так и вовсе издеваться станет, покуда до смерти не замучает. Мёрли у него дворовые люди, словно мухи. То в клетку посадит да голодом али жаждой морит — интересно ему, скока человек прожить сможет без еды или воды. То в землю живьем закопает да глядит — сможет выбраться или нет, да с какой глубины. То ножами острыми всего изрежет, будто рыбу — помрет али выживет? И так наловчился, что знал, как бить надобно, чтобы человек не сразу помер или вовсе жив остался.

Узнал Прохор, и что жена у того купца была, и забил он ее до смерти безжалостно. А за то забил, что дочку наказала, дала ей самой боль почувствовать. А дочку свою купец сильно любил. Души в дитятке не чаял. Да и то сказать — хороша девчушка была, словно ангел. Волосики белые, точно снег, крупными волнами лежащий на плечах. Сама точеная, тоненькая, стройная. Глаза, что озера синие — на пол лица. Посмотришь на нее — и глаз отвесть сил нет — до того хороша. Да только душа у нее черной была. Характером да привычками в отца пошла. А тому и вовсе радость. Звал ее каждый вечер, как мучать кого начинал, и ей давал поиздеваться. Да показывал, где жилы идут опасные, от которых человек помереть может. А та и рада. Хлеще отца над людьми измывалась. А ведь кроха еще шестилетняя!

Закупил Прохор камня, какого надобно было, да за дело принялся. И каждый вечер видел и отца, и дочку, и наказания. И закипал. Но сделать ничего не мог. Купец над доченькой, словно ястреб, вился, дышать возле нее забывал. А уж как берег!

Однажды, на лесах стоя, башенку доделывая, почувствовал вдруг Прохор острую боль в паху. Вскрикнул от боли и неожиданности, чуть с лесов не свалился, да вовремя развернуться сумел и в стену спиной упереться. Но, покуда разворачивался, ловя равновесие, почуял, словно толкнул что-то, а следом крик детский, испуганный, звуком удара оборвавшийся. Держась за пах, мужчина отлип от стены, на дрожащих ногах шагнул к краю лесов и взглянул вниз.

На камнях, приготовленных для подъема, раскинув руки в стороны, сломанной куклой лежала белокурая девочка в голубеньком платьице с оборками, глядя нереально синими остановившимися глазами в небо. А из-под белых кудрей, постепенно пропитывая их и окрашивая в алый цвет, вытекала кровь. Образ ангела портил только крепко зажатый в кулачке окровавленный острый тонкий стилет, выполненный специально под руку девочки и отточенный до бритвенной остроты.

Сглотнув подступивший к горлу комок и пытаясь удержать равновесие на внезапно ставших зыбкими лесах, Прохор отступил к стене и опустил взгляд вниз. По штанине от паха спускалось красное пятно, выливаясь на доски густыми черными каплями. Он еще успел услышать что-то кричащие голоса внизу, после чего в глазах потемнело, и мужчина тяжело свалился на неструганные доски.

Услыхав испуганный вскрик доченьки, купец, пересчитывавший товар в пришедшей телеге, завертел головой в поисках дитятка, зверея с каждой секундой все больше. Не найдя взглядом девочку, он, зарычав, в ярости оттолкнул приказчика, пролетевшего добрых пару метров, прежде чем приземлиться на утоптанную пыльную почву двора, и двинулся в направлении, откуда раздался вскрик ребенка.

Зайдя за угол, купец увидел лежащее на камнях детское тельце. Не веря своим глазам, он на негнущихся ногах медленно подошел к телу дочери, и, не сводя взгляда с ее замершего навеки личика, рухнул на колени, протягивая к ней дрожащие крупной дрожью руки и не решаясь коснуться ее. Медленно, очень медленно, к купцу приходило осознание случившегося.

— Ева… — прошептал он трясущимися губами. — Ева, доченька… Вставай… Вставай… — шептал он, а из глаз его катились крупные слезы. — Ева…

Наконец, найдя в себе силы, он коснулся еще теплого личика девочки, убирая упавшую на лицо прядь волос и, вдруг схватив ее, начал трясти, бормоча сквозь рыдания:

— Ева, очнись! Девочка моя, скажи хоть слово! Ева! Еееваааа! — закричал купец, обнимая ребенка и закапываясь рукой в ее окровавленные волосы, изо всех сил прижимая к себе безвольное тельце и громко рыдая.

Постепенно, чуть в отдалении от купца, стоявшего на коленях и рыдавшего в голос, уткнувшись лицом в ставшие темными и слипшимися волосы дочери, стала собираться дворня. Дворовые люди активно перешептывались, крестились, глядя на представшую их глазам картину, но ни на одном лице не было жалости и сочувствия, а уж тем более горя от произошедшего. Напротив, на лицах некоторых появлялись улыбки, и каждый из собравшихся вздохнул с облегчением, и уже не раз про себя возблагодарил Господа, что прибрал злыдню подраставшую, ибо уже сейчас это исчадие было хлеще батюшки, а ведь оно еще вырастет…

Очнулся Прохор в комнатушке, куда его принесли дворовые, потихоньку сняв с лесов. Повезло ему — видимо, малявка в жилу ткнуть хотела, да промахнулась чутка. Они с отцом тот удар уж недели три отрабатывали, сколько народу извели — не по одному человеку каждый вечер портили!

Дней пять Прохор спокойно отлеживался — люди за ним, как за родным ходили, благодарные за избавление от маленькой пакости, а кое-кто и намекал, что и взрослого ирода тоже бы неплохо… успокоить. Но, видя переживания мужика — все-ж таки ребенок, жалко — в ответ пожимали плечами, а порой и в открытую говорили: «Не попадал ты в ручки того ребенка, особливо, когда ей пошалить хотелось, либо зла была…». И, глядя на мрачные лица людей, ощущая свою рану, Прохор рад был, что не попадал…

А потом купец протрезвел… Виновного в гибели дочери он нашел быстро. И Прошка пожалел, что на свет родился. Бил он его долго, сильно, но не до смерти. Давал чуть отлежаться в запертом сарае, и снова бил. Попервой-то Прохор себя винил — ведь и впрямь толкнул ребенка, хоть и без умысла, но спустя время начал думать, как ему сбежать. И сбежал. Но купец изловил его, и стало еще хуже. Что он только не вытворял с мужиком! Но, видимо, мастер был ему нужен, тем более, что город строился, разрастался, и камень был весьма востребован, и потому Прошка был все еще жив.

Когда он сбежал во второй раз, купец, изловив, жег его каленым железом, обещая в следующий раз залить ему в глотку расплавленный свинец. А после засыпал раны крупной солью, твердя, что Прошка ходить если и сможет, то исключительно под себя. Сломав мужика морально и физически до состояния тряпочки, купец на время оставил его в покое, пока раны чуть не поджили. А после снова издеваться принялся. И с тех пор, все восемь лет, дня не проходило, чтобы ирод его не увечил.

Устал Прохор от такой жизни. Уже и обещанный попами ад за самоубийство пугать перестал, да тока следили за ним хорошо. Были, были и верные псы у купца, готовые исполнить любой его приказ по первому слову. Они-то и сторожили каменщика. И даже повеситься у Прошки возможности не было. А вот позавчера свезло ему — купец его на рынок потащил, камень таскать. Да и отвлекся со своими псами верными на минутку, коей Прошке хватило, чтоб первого встречного о помощи молить.

— Богом молю, увези подальше от ирода проклятого! Верой и правдой служить тебе стану! — умываясь слезами, беспрерывно текущими по впалым щекам, закончил свой рассказ мужичонка. — Чем хошь поклянусь тебе, что не солгал я ни в едином слове!

— Верю я тебе, верю, — задумчиво оглаживая бороду, медленно произнес Тимофей. — Ну вот что… Гляди. Дом я решил изладить каменный, да и все подворье строить надобно. Следовательно, камень мне надобен для постройки дома да печей. Сказывал ты, каменщиком неплохим был? — впился в дрожащего беднягу Тимофей острым взглядом. Тот закивал, да так, что тому показалось, будто голова Прошкина сейчас от подобного усердия оторвется и под ноги ему покатится. — А не забыл ли науку-то?

— А ты испытай! — поднял на него взгляд мужичонка.

— Добро. Ну раз так, вот тебе мое слово: поможешь мне дом да подворье поставить — награжу щедро, и иди куда хошь. Хошь, в деревне нашей осядешь, хошь, к барину на службу пойдешь — твоя воля. А мы с тобой тогда в расчете станем. Согласен ли?

— Согласен, согласен! — закивал Прошка.

— Ну а коль согласен, сказывай, какой камень и где купить можно, — степенно проговорил Тимофей.

Дом Прошка ставил Тимофею крепкий, на века. Каждую досточку, каждое бревнышко пропитывал смолой, да не по разу, подгонял до последней щелочки, и снова пропитывал, чтобы не страшна была ему любая непогода. Всю душу в дом тот вложил. Тимофей Прошку не обижал, кормил как следует, одел, обул, деньгами жаловал. И Прохор, почуяв себя человеком, вдруг ожил. На все был готов для Тимофея, и работал на совесть. Отродясь он так не старался. Ни единой щели не было ни в самом доме, ни в отделке, ни в окошках. Красоту навел, как только мог. Ставенки и наличники резными изладил, просмолил от души, яркими красками раскрасил. Крылечко высокое тоже резным сделал, широким, надежным. Сени просторные устроил, а дверь в горницу, крепкую, дубовую, навесил особым, секретным способом — клялся, что и двести, и триста лет пройдет — не скрипнет дверь, не скосится, и смазывать ее надобности не будет.

На подворье тож извернулся. Баню выстроил на загляденье, погреб выкопал глубокий, ход в него удобный изладил, широкий, ступени каменные, полочки вырыл высокие, глубокие, камнем все укрепил, выровнял, сток для талой воды камнем выложил, смолой залил, окошки специальные для воздуха пробил, чтобы всегда там воздух свежий был, чтоб сырости не было.

Тимофей сильно доволен остался. Щедро наградил Прохора, к барину отвел, обсказал тому, что мастер знатный. Протасов порадовался тому, дом Прошке выделил, жалованье положил, работы задал да учеников дал, как своими глазами увидел, что тот умеет. Стал Прошка жить, да радоваться. Только одна беда была — никуда ехать с Ивантеевки не желал, какие только деньги барин ему за строительство ни обещал. В ногах у барина валялся, слезы горючие лил, на все был согласен — но здесь, на месте. Ехать куда-нито никак не соглашался.

Проснувшись, Илия взглянул на дело рук своих. Мдаа… Пол в ужасных разводах, стены грязные, в углах паутина, сквозь мутные окна в ужасных разводах едва проникает солнечный свет… Про потолок и говорить страшно. Уборка в темноте — дело грустное и бесполезное. Мыть здесь еще и мыть. И это он еще с мебелью и посудой не разбирался…

Совершив утреннюю молитву, Илия позавтракал и собрался продолжить уборку, как раздался робкий стук в окошко. Уверенный, что это кто-то из сердобольных старушек принес ему завтрак, мужчина отправился к двери.

Недалеко от порога стояла незнакомая женщина лет сорока. Удивленный Илия поздоровался. Женщина, растерянно оглядываясь на царящий во дворе беспорядок и не менее растерянно взглянув на появившегося на пороге в джинсах и футболке молодого мужчину, заикаясь, пробормотала:

— Простите… Я, кажется, ошиблась… — и повернулась, чтобы уйти.

— Подождите! — Илия сбежал по порожкам, уже привычно перепрыгивая гнилые доски. — Вы кого-то искали? Что случилось?

— Простите… Я батюшку искала. Вроде ехала, как сказали… Наверное, свернула не туда… Простите, — женщина снова развернулась, чтобы уйти.

— Вы не ошиблись, — вслед ей произнес Илия. — Я священник.

— Вы? — удивленно произнесла женщина, смерив его взглядом с головы до голых пяток. — Но…

— Священнослужители не всегда ходят в облачении, — улыбнулся Илия. — У вас что-то случилось? И откуда вы?

— Я с Бережков… У нас слух прошел, что в Ивантеевку батюшка приехал. И объявление я вчера вечером увидела, что здесь храм строится. А у меня отец вчера умер. Вот хотела договориться об отпевании и… я не знаю, что там еще полагается… Служба, наверное… А где вы отпевать будете? Здесь? — женщина повела рукой, как бы показывая беспорядок.

— Царствие небесное рабу Божию. Соболезную горю вашему. Но сильно горевать не стоит — отец ваш сейчас начинает свой путь к престолу Господа нашего. Его земной путь завершен, и начинается жизнь в Царствие Небесном, — попытался утешить женщину Илия. — Отпевание обычно проводится в храме, или хотя бы в часовне. Но нам еще предстоит выстроить их. Я только позавчера прибыл сюда, и пока привожу в порядок дом, который мне выделили. К сожалению, провести отпевание как положено сейчас не получится, но проводить в последний путь усопшего необходимо. Во сколько завтра погребение состоится?

Договорившись о проведении похорон, Илия отправился к рабочим, которые расчищали руины, и к тем, которые приступили к строительству временной часовенки недалеко от храма.

Условившись с ними, что по окончании работ там они уделят немного времени и ему, Илия вернулся и продолжил уборку. Периодически его отвлекали — заботливые сельчане пытались помочь. Кто-то забрал посуду и тщательно перемыл ее, кто-то приносил ему покушать, кто тащил тряпки для уборки, мужчины вывезли весь мусор и скосили траву на участке. Каждый стремился помочь батюшке. Конечно, не обходилось и без разговоров.

Неделя потребовалась Илии, чтобы привести дом в порядок. Наконец, все было отмыто, уложено, везде наведен порядок. Рабочие, нанятые для разбора руин, помогли ему перекрыть крышу, заменить рассохшиеся окна, перестелить полы в сенях и заново отстроить прогнившее крылечко. На входе в сени повесили новую дверь. Все время наведения порядка Илия старался максимально сохранить то, что было. Лавки были укреплены и тщательно покрыты лаком, на столе пришлось заменить пару досок и заново покрасить, полочки под иконы священник самолично выстругал из дерева, шкафы отремонтировал.

Разговоры стариков про давным-давно умершую Настасью он посчитал досужими вымыслами, за давностью лет превратившимися в местную легенду. Но стыдить людей за суеверия не забывал, приправляя поучения притчами и порой строго грозя пальцем.

Но про красивую девушку с живыми глазами, портрет которой висел у него на стене, Илии и самому было интересно узнать, к тому же каждый из жителей ему уже рассказал, как она закончила жизненный путь. Но сельчане были уверены, что она до сих пор бережет и сохраняет свое добро. И потому никто из них не соглашался зайти в «Настасьин» дом — боялись мести умершей почти сто лет назад женщины. И сколько священник ни пытался разубедить их, ничего не получалось — ему кивали головами, соглашались с его доводами, замолкали, когда он начинал хмуриться, но продолжали верить в эти легенды, категорически отказываясь ступить даже на крыльцо. И торжественное освящение дома не помогло — никто из стариков ни разу не зашел «к Настасье».

И хотя каждому из сельчан Илия объяснял, что дом сохранился потому, что построен был на века, старательно, да и рабочие подтверждали — да, с такой пропиткой смолами дерево действительно простоит и двести, и триста лет, но легенда вновь шепотками ходила по деревне. Да и рабочие, начинавшие работу с молитвы, продолжали ее рассказами и предположениями о Настасье. Куда бы священник ни пошел, всюду он или слышал это имя, или видел виноватые глаза, которые люди опускали, едва его завидя, при этом стараясь незаметно толкнуть собеседника, чтобы замолчал. И в результате бродившая уже и среди рабочих местная легенда постепенно обрастала все новыми и новыми подробностями, а вскоре нашлись и те, кто видел Настасью своими глазами.

Илия часто смотрел на тот портрет. Для него оставалось загадкой, как смог фотограф примитивным фотоаппаратом сто лет назад поймать вот этот взгляд? Он знал, что многие фотографии в прошлом подрисовывали, но либо ретушь была настолько талантливой, либо ее и вовсе не было, но следов вмешательства в фотографию на лице девушки он так и не нашел. Кружевной стоячий воротничок на строгом платье — да, был подрисован, хотя и умело, а вот глаза…

Глаза оставались тайной. Они были яркими, живыми, лучистыми. Каким образом снимок, выцветший и пожелтевший по краям, местами даже осыпавшийся превратившейся в труху старинной фотобумагой, непосредственно изображение сохранял ярким, особенно глаза — оставалось непонятным. И не раз Илия ловил себя на мысли, что спиной ощущает взгляд внимательно следящих за ним глаз. Обернувшись, он никогда никого не замечал, но ощущение оставалось.

Часовенку поставили за две недели. Привезя заказанные иконы и утварь, Илия старательно наводил в ней порядок, развешивая и расставляя по местам привезенное. Сельчане и рабочие, находящиеся в отдыхающей смене, ему активно помогали. Это радовало священника — было видно, что души людские истосковались по слову Божию, по храму… Нередко и с Бережков приезжали жители, чтобы помочь. Илию уже знали и там.

Часовенку штукатурили и приводили в порядок всем миром. Но даже там в шепотках и тихих разговорах людей незримо витала Настасья. И, чтобы отвлечь прихожан от бесконечного обсуждения животрепещущей темы, он решил перевести разговоры на взорванный после революции храм.

— Баб Мань, — обратился он к возящейся, как обычно, возле него старушке, — а после того, как храм взорвали, неужели люди не пытались хоть часовенку поставить? Ведь на сотни километров вокруг нет ни одного храма.

— Пытаться-то пытались, да что толку-то? — задумчиво пошамкав губами, произнесла старушка. — Попа-то старого, который в церкви-то настоятелем был, как церкву разломали, вот его тады возле нее прямо и застрелили, на виду у всех. Так пятно кровавое на стене и осталося. А мальчонку его, коего он пригрел, сироту, вроде как в приют забрали. А остальных попов, что в ней служили, тоже расстреляли. Но то дело давнее, я мала была, когда мать об этом тайком рассказывала, не помню почти ничего. Только то, что она шепотом сказывала. А так-то ни… Тогда-то с этим строго было. Всё твердили, что Бога нету. А как-жеть это его нету, ежели он есть? — развела руками баба Маня с растерянным взглядом. Покачав головой и возвращаясь к натиранию утвари, она продолжила. — Об чем ты спрашивал-то? Ааа, про новую часовню… Ну так вот, слухай.

С месяц люди, крестясь и утирая слезы, косились на руины церкви. Оставшиеся мужики собрали сход и стали решать, что делать дальше. О какой свободе пели эти, в черных кожаных куртках? А ведь с ними еще и бабы были! Остриженные, как мужики, с цигарками в зубах, в штанах… тьфу, срамота! Да и поведение их… Да разве то бабы? Кому такая жена надобна?

Новые хозяева оказались гораздо хуже старого барина. Протасов их не грабил, последнее не отбирал, людей не угонял никуда, в церковь ходил честь по чести. А ежели случалось, что на работы куда отправить человека надобно, завсегда спрашивал — согласен ли, да платил исправно. И людей своих ценили, берегли. А уж чтобы церкву рушить… Да сам бы лично живьем того негодяя по кусочкам разорвал! Любили Протасовы ту церковь, следили за ней.

Богатая церква была, красивая. Большие арочные окна в два яруса обрамляли нарядные наличники, стены и своды выложены фигурными кирпичами, образующими мельчайшие детали узоров. Фальш-окна расписаны, а по всему храму едва заметной паутинкой пущена ажурная лепнина, придающая ему невесомость. Внутри все блестело золотом, горели толстые свечи, и ажно три печи отапливали храм, дабы прихожанам было тепло и уютно.

Золотые маковки за много верст были видны с реки, а вскоре и сам храм выплывал навстречу. Издали он и вовсе чудесным видением казался. Со всех сел и деревень окрест люди по сколько верст хаживали на службы воскресные, а уж на праздники храм завсегда полон был. Да и к иконе чудотворной, у коей Кузьма, первый Протасов, сына вымолил, поток страждущих не ослабевал.

И детей обязательно в приходскую школу водили, а то как же? Сам Протасов приказал со всех деревень окрест детей опосля службы собирать да учить счету да письму. И даже пристройку для того специальную к храму сделали, давно уж, с лавками да столами, рядами стоящими. Да и сам барин частенько проверял, как исполняется. И ежели не знали дети счета или прочесть ему не могли, что укажет — беда попам была. Хоть и уважал Протасов батюшку-настоятеля, но за детей, науку не постигших, трепал безжалостно. Потому и люди все грамоту разумели, читать да считать могли. А теперя как? Кто и где детей наукам учить станет? Батюшку-настоятеля ироды застрелили, а остальные попы сами к стене встали…

Вот мужики подумали, в затылках почесали, да порешили недалече от старой церкви новую махонькую срубить. Тада еще кой-кто пару икон припрятать вроде успел, да еще утварь кое-какую…

Поставить-то ее поставили потихоньку, и даже иконы туда народ притащил, да только служить в ней некому было. Батюшку и остальных священников из земли не подымешь, а новых где взять? Снова собралися, посудили, порядили, ну и порешили хоть так в ней молиться — авось Боженька простит их, грешных, да не огневается за самовольство такое.

Стали ходить молиться в часовенку. Да все не то — службы-то отправлять некому, за порядком кто приглядит? Да и молиться тоже — что дома, что в часовенке той — на голых стенах пяток икон висит, а боле и нету ничего. Вот вскоре и пересуды посреди народу пошли. Церква-то не освященной стояла, святить-то ее кому? Ни святой воды нету, ни елея, ни мира… Свечек-то налепить можно было, но тож не те свечки-то, не церковные. Вот и стал слушок ползти — а кому в той часовне народ молиться-то станет? Никак Нечистому? А чего? Место не святое, попа тоже нет, свечи самодельные, ладана — и того нету. Осталось только серу поджечь.

Вот люди-то шептались, шептались, а в одну ночь полыхнула та часовенка, ровно свечка, да и сгорела дотла.

Баба Манька пошамкала губами и поправила съезжающий с головы платок.

— Засиделися мы с тобой нынче, милок… Ты б людей-то отпустил. Устали уж все, хватя на сегодня, — вывела Илию из задумчивости она.

Священник, вынырнув из своих мыслей, оглядел часовенку, в которой уже зажгли свечи и керосиновые лампы. Кивнув собеседнице, он встал, собрал всех и начал читать благодарственную молитву по окончании работ.

Помолившись с людьми, он поблагодарил всех за помощь, напомнив о завтрашней утренней службе. Пока люди разбредались, Илия тщательно загасил все свечи, задул керосиновые лампы, и, прикрыв дверь в погрузившуюся в вечерний сумрак часовню, вышел на свежий воздух.

На лавочке его ждала баба Маня.

— Пойдем, отужинаешь с нами. Чаво тебе там одному сидеть-то? Так хоть с Петровичем поговоришь. Совсем ты к нам ходить перестал, — попеняла она ему.

— Некогда, баб Мань, по гостям ходить, — улыбнулся Илия. — Сама видишь, дел сколько. А завтра воскресенье, завтра детей с Бережков привезут крестить. В первый раз в часовне нашей таинство крещения совершать будем.

— А чего смурной-то такой, ась? Чего тебе покоя-то не дает? — уставилась на него баба Маня. — Вроде и здесь ты, а вроде и нету тебя… Где мыслями витаешь?

— Да вот все думаю… Вот рабочие приехали на строительство, и с окресных населенных пунктов приезжают… Про Настасью, что якобы после смерти своей призраком стала, сразу подхватили, и рассказывают друг другу на всех углах, а кто-то и сам ее уже увидеть успел, — Илия широко улыбнулся, увидев виноватое выражение лица старушки. — Да, да, стыдно то, и не по-христиански. Но я сейчас не о том. О призраке-то все рассказывают, а вот как она до смерти жила — никому не интересно. Вы вот говорили, дочка у нее пропала. А почему пропала? Что с ней случилось? Да и сама Настасья… Какой она была? И почему в доме одна осталась?

— Вона ты о чем… — задумчиво протянула старушка, подтягивая концы платка. — Я то ее никогда не видала, но люди баили — красивая она была шибко… Вот Любава, дочка ее — та нет, девчонка как девчонка, обычная, в отца, видать, пошла, а Настасья в свое время не одно сердце разбила.

— Красивая… — вздохнул Илия. — Глаза у нее необычные… — и, заметив, что старушка аж развернулась, уставившись на него с открытым ртом и медленно осеняя себя крестным знамением, усмехнулся. — Баб Мань, не надо на меня так смотреть. Нет никакого призрака. Портреты на стене висят, фотографии. Потому и знаю, как усопшая хозяйка выглядела. И мужа тоже видел, и дочку ее. Муж-то в привидения у вас вроде не записан? — насмешливо поддразнил он бабку, все еще неверяще глядящую на него.

— А сама-то не являлася? — осторожно спросила баб Маня, тут же спрятав глаза.

— Нет, потому что это невозможно. И никогда и никому она не являлась, в том я тоже уверен. А легенду люди придумали. И дом стоит, потому что построен качественно, и строители всем это не раз говорили, — сдвинув брови, строго высказал ей Илия. — В Господа веровать надо, и уповать на милость Его, а не сказки людям рассказывать.

— Пойдем ужинать, — стремясь перевести тему, потянула его за рукав старушка. — А тама и Петрович, глядишь, мож и расскажет, какой она была, — заискивающе заглядывая священнику в глаза и увлекая его в сторону своего дома, бормотала она.

Как построил Прохор Тимофею дом, он семью перевез. Подворье готово еще не было, ну ничего, потерпели маленько. С младшей самой, Настенькой, сложновато было — только родилась малышка, без баньки с ней тяжко, но справились. Сам Тимофей с женой в закутке за печкой устроились, старшей дочери закуток отгородили — большая уж девка была, о тринадцати годах, уже и свататься к ней начинали, негоже ей в одной комнате с пацанами — то быть. Старшие сыны четырнадцати и двенадцати годов печку себе облюбовали, а малышню всех четверых в большой комнате устроили. Настеньке зыбку возле их закутка повесили. Всем место нашлось. Хороший дом получился, просторный.

Прошло лет десять, и пришла беда, откуда не ждали. Как начали караваны по реке ходить, да с кораблями и рабочие приплывали, и просто люд в храм помолиться шел, особливо иконе благодатной поклониться, напал на поселок страшный мор. Сперва-то и не поняли — первыми старики в лихорадке свалились, да недолго лежали, день-два, да отходили. Вслед за ними малые дети слегли, потом те, кто постарше, а там и взрослых косить начало. Почитай, за пару недель двора не осталось, где смерть не отметилась.

Первое время умерших еще хоронили, как положено, но как стали люди вымирать целыми семьями, когда уж боле, чем пол поселка на кладбище снесли, стали покойников прямо в домах их сжигать, в надежде заразу остановить. Но ничего не помогало — людей с каждым днем умирало все больше и больше, а пережить болезнь единицам удавалось.

Попервой зараза обходила дом Настасьиного отца стороной. Уж половину поселка схоронили, тех, кто не заболел, единицы оставались, кто-то и выздоравливать начинал потихоньку, а Настасьину семью мор всё не брал. Может, оттого, что дом ихний на отшибе стоял, на хуторе? А может, оттого, что Тимофей детям строго-настрого в поселке появляться запретил, да и сам туда не хаживал. А то и оттого, что как люди из церквы уходили, он туда бросался да на коленях у иконы чудотворной здоровье да жизнь детям своим вымаливал. Или потому, что сама церква рядышком была, колокольным звоном да ладаном хворь отгоняла. Кто знает? Но не трогала смерть семейство на хуторе.

Мор уж вроде на убыль пошел, меньше четверти выживших в поселке осталось, когда свалился с той же хворью брат Настасьи. Узнал он, что невеста его померла, так сжечь ее вместе с домом не дал, могилу выкопал да схоронил самолично. А через день и сам слег.

За ним и остальные дети полегли, а за ними и мать. Только отца с самым старшим братом да Настасью хворь не брала. Схоронили сперва младших детей, опосля и старших по одному на кладбище сносить стали. А вот когда жена его слегла с той же хворью, отца как подменили. Не отходил от постели жены ни днем, ни ночью. Поил кагором, выпрошенным у батюшки-настоятеля, холодной родниковой водой обтирал, ладаном курил над нею — все без толку, угасала жена, как свечка. На осьмой день, как слегла она, уж вовсе без сил, на коленях снес ее отец на кладбище. Еле хватило сил вырыть с сыном могилу едва-едва на метр — лишь бы захоронить. Ползком ползал, на коленях копал, вгоняя лопату в землю на пару сантиметров — на большее сил не хватало, но копал. Не мог он жену любимую, с которой уж четверть века прожил, поверх земли оставить. В опустевший, осиротевший дом чуть не ползком приползли с сыном, да слегли в жару да бреду.

Металась меж ними Настенька: то попить дать, то укрыть, то раскрыть… Да и сама не заметила, как свалилась.

Спустя время люди, что в церкву шли, батюшку-настоятеля проведать — тож заболел, бедняга, последним из священников — запах учуяли, что от хуторского дома шел. Сами-то чуть живые еще, едва ноги передвигают опосля болезни. Встали на перепутье, и думают — куда сперва-то идти? Но, рассудив, что ежели с хутора так воняет с каждым дуновением ветерка, помогать там уже некому, а потому сперва стоит батюшку навестить — авось выживет хоть один из священников? Так и сделали.

А как обратно направились, тогда уж и к хутору завернули. А там возле дома вонь — хоть святых выноси. Ну понятно, что померли все, и давно. Хотели уж дом подпалить да не мучиться — сил-то даже на одну могилу хватит ли? А их сколько надо? Да и тела таскать тоже… Да еще и разлагающиеся… В общем, никому не хотелось.

Пошли мужики за соломой да за дровами — дом обложить да поджечь, а бабы все языками чешут, судят да рядят.

— А ежели в доме кошка какая живая осталася? — вдруг выдала Марфа. — Мы ж существо живое в огонь бросим… На душу сей грех не ляжет ли?

— Верно ты говоришь, Марфинька… — задумчиво протянула Ульяна. — Нам нынче тока нового греха на душу не хватат. И так мор тока-тока отступать стал, а мы сызнова грешить? А ну как болезнь вновь вернется? Тогда точно уж все полягут.

— Надоть дом сперва проверить, а опосля уж и поджечь, — придумала Арина. — Тада уж точно знать станем, что живого там никого нету.

— Верно! — обрадовались Марфа с Ульянкой. — Да и глянуть бы неплохо, мож, и ценного тоже чего найдется… Чаво зазря деньгу-то в огне жечь? Хозяин-от не бедный, чай, был…

В общем, дождалися они мужиков и обсказали им свои соображения. Те в затылках почесали, подумали, да с бабами и согласились. Ну, кошка не кошка, а живой кто и впрямь остаться мог, тока сил нету из дома выйти. Хотя верилось в то с трудом. Но для очистки совести и успокоения собственной души проверить надобно. Да и монетки лишними не станут. Хозяин-то и верно не из бедных был, деньгу копил, чтоб сынам тож подворья поставить.

Ну, коль порешили, повздыхали, носы и рты рубахами обмотали, да пошли. Зашли, а в доме хозяин да сын его уж сколько ден мертвые лежат… Смотреть-то тошно. Стали их одеялами прикрывать, чтоб не видеть их, значит, да и вонь мож чуть поменьше станет. А одеяла-то, недолго думая, брали с кучи, что на соседней кровати лежала. Одно взяли, второе, третье… Глядь, а под кучей тряпок Настена лежит, руками себя обхватила да дрожит. Живая, значит…

Ну что делать? Достали ее из дома, обмыли, попить дали. Брата с отцом тож из дома вынесли. Этих пришлось на кладбище тащить да закапывать. Дом жечь не стали — хорош больно, мож, и достанется кому, ежели девку себе заберут? Да и Настенька помирать вроде не собиралась. Водички попила да уснула. Те, кто помереть должны были, в бреду метались, опосля в беспамятстве были. А эта, хоть огнем и горела, хоть и бредила да дрожала, да все ж уснула, не в беспамятство впала. Знать, выживет.

Стали бабы сызнова гадать, кому Настасья упадет. Девку-то выхаживать никому не хотелось. А ее не тока выходи, ее ж еще и растить придется — мала покамест, чтоб сама-то справилась. Вот Марфа возьми да и ляпни:

— А почто это ее ктой-то задарма рОстить да кормить должон? Мы ее вырастим, выкормим, а она королевной в дом свой возвернется, как муженька сыщет? Да за что ж ее кормить-то? А ведь еще и обувать да одевать надобно… Вот уж счастье-то подвалило!

— И то верно… — вздохнула Ульянка. — А с другой стороны — не бросишь же ее тута… Дитя ведь еще. Грех-то какой — в беде в годину лихую оставить без помощи… Тем более, что деток-то почти и не осталось. И мои сынишки тоже… — на глазах женщины заблестели слезы, которые она промокнула концами платка, завязанного под подбородком. — Да и у вас…

— Ну и бери ее себе, коль греха боишься, — огрызнулась Марфа. — А мене такой привесочек и даром не надь.

— А я бы взяла, — хитро улыбнулась Арина, — и рОстила бы, и кормила, и одевала. Тока платой за то мне дом пускай отойдет. Вот мор сойдет, пойду к барину, да паду ему в ноги — пущай он мне за сироту дом отдаст. А то нашто девке дом? Замуж выйдет, все одно к мужу пойдет. А я и приданое даже за нею дам, коль так станется.

— Вот ты умная какая! — подбоченилась Марфа. — Да за дом и я девку возьму! Чегой-то тебе тока?

Бабы всерьез сцепились — кому девку забирать на воспитание, а ежели точнее — кому дом с подворьем достанется. А тут еще и кубышка гдей-то есть… Денег-то они так и не нашли покамест. А то, что они были — это наверняка. Вот еще бы знать, где Тимофей их прятал… Ну, а если дом кому и отойдет, то отыскать их — дело времени. Да еще и то, что земля-то да дом на ней барину не принадлежали — тоже дело великое. Так что кусочек очень лакомый получался.

Поорались бабы, поругались, и пришли к тому, что пускай девка сама выберет, к кому ей идти. А пока что они втроем за ей ходить станут, по очереди. И не так тяжко, и дом в порядок приведут, и (как каждая надеялась) девку приручат. А покуда суть да дело, каждая по корове себе на подворье сведет — тоже плата за то, что девку выхаживать станут. А за то, у кого жить станет, той дом с подворьем и достанется. Коровы-то нынче молока уж не дадут — скока дён не доены, ну да не большая беда. Покрыть их, а как отелятся — сызнова молоко будет. Одну корову пока на выгуле так и оставили, чтоб ссоры боле, значит, не затевать.

Придя к согласию, они натаскали воды, вытянули из дому все тряпки, что посжигали, что замочили, девку, помыв хорошенько, пока в сенник снесли да на сено уложили. Хорошо хоть, в сарае полно тряпок старых было, что почти и не провонялись.

Каждый день бабы с утра приходили, все отстирывали да отмывали, дом снутри весь выдраили да травами пахучими натерли, веники из них везде поразвешали, чтоб, значит, запах-то убрать. Вещи все перестирали да на ветру выдыхаться оставили. Сильно бабам в помощь смола пришлась, коей Прошка все стены, пол да потолок щедро залил — не дала она запаху в дерево глубоко въесться.

Ну, а Настена-то не померла. Потиху, потиху на поправку пошла. А как вошла девка в разум, стали ее каждая к себе звать-уговаривать. И попугали тоже хорошо — мол, мала девка, не справится, с голоду да с холоду помрет. Зима вскоре наступит — чего одна в пустом холодном доме делать станет?

Но Настена умной девкой оказалась, не гляди, что одиннадцатый годок ей тока пошел. Идти к кому-нито в примачки отказалась, сказала, сама жить станет. И стала. Попервой-то всякое бывало. И голодная, и холодная сидела, и с хозяйством не все ладно было, не всегда справлялася. Точнее, и вовсе не справлялась. По дому-то хозяйничать, корову доить, готовить да стирать, да горницу в чистоте содержать мать ее научила. Да тока того мало оказалось. И как ни умна была Настена, а все же дитя еще, многое ей не подвластно да не под силу, да и по разуму рано. А многого ей и не сказывали — а на что девке в мужицкие дела вникать? То не ее забота.

Стала Настенька хозяйствовать пытаться. Основное-то понимает — надо травы накосить, сено сушить, дров наготовить, огород выполоть, да и на поля неплохо бы сходить, там тож полоть надо да окучивать… Но сил мало опосля болезни, то и дело на землю опускается — голова кругом идет. Посидит, отдохнет, переждет слабость да дальше делать. Какие уж тут поля? На подворье бы управиться…

Начала грядки полоть, а покоя нет — корову да лошадь чем кормить зимой станет? Сено надо. Взяла Настасья косу, возле дома на лужайке попробовала косить — не получается совсем. Коса большая, тяжелая, девчушка ее держать-то держит — видала, и не раз видала, как отец с братьями косили. Размахнулась, да с размаху острием в землю и загнала. Упала, в сарафане да косе запуталась, стала вставать — ногу порезала, сарафан порвала, вновь упала. Лежит, слезы из глаз катятся, а пожалеть и некому.

Села, злые слезы вытерла, из травы да косы выпуталась, ноги к подбородку подтянула, руками обняла, задумалась. Хорошо хоть, корова одна только осталась, и та с лошадью сейчас на вольном выпасе, иначе уж давно бы померли. Косить надо… А как? А ежели траву не косить, а серпом ее? Серп — это для женщин, как коса, только маленькая, закруглённая и зубчатая. Ну и что, что им жнут? А ежели им и траву так же? Это дело знакомое, этому Настеньку учили.

Обрадованная собственной сообразительностью, девочка поднялась, косу из земли выдернула, на место отнесла, взяла серп, большой, материнский — у нее маленький был, детский. Сбегала в дом, переодела сарафан, ногу перевязала тряпицей, взяла кринку (воды по пути с колодца набрать) да полкраюхи хлеба, соли в узелок, сложила в маленькую корзинку все, платок на голову повязала да на покос пошла.

Пришла, глянула — снова глаза слезами наливаться начали. Люди уж по второму разу скосили, скоро отаву косить станут, а у них на покосе трава стоит высокая, перезревшая, жесткая. Уже и желтеть кое-где начинает. Такая трава только на подстилку и сгодится. Скотина ее есть разве что с сильной голодухи станет, и то вряд ли. Да и сушить ее — одна морока. Палки да стебли выбирать то и дело надо, на угол покоса сносить и там досушивать, а после сжигать.

Ну что поделать, коль траву она упустила, болея? Вздохнула Настенька, да принялась траву серпом жать. Весь день жала, да много ли серпом накосишь? Уж ввечеру, как солнце к лесу скатывалось, ехали мимо мужики с дальнего покоса. Увидали девчонку, серпом траву жнущую, остановились. Спросили, чего она чудит-то? Ответ услыхав, рассмеялися. Просмеявшись, послезали с телег, да в восемь кос весь покос ей и скосили. Обрадованная Настенька собрала свои пожитки да домой поплелась.

С утра, только солнышко поднялось, Настена на покосе уж была, с сеном возилась. То дело было привычное, а потому работа спорилась, хоть и отдыхала девочка часто. За три дня сено просушила как следует, стала домой таскать, в сенник. Еще два дня вязанками таскала, да день в сенник укладывала. Как раз к дождю успела.

Ну, раз дождь, значит, домом заняться следует. Настенька в горнице убралась, поесть себе сготовила, белье перестирала, баню ввечеру натопила, намылась. Привычные, рутинные дела успокаивали, возвращали в обычную колею.

Крутилась девчонка с утра до ночи. Что-то, что умела делать, получалось, а к чему не знала, как и подступиться. Но зубы сжимала и делала, как разумение подсказывало. По выходным забегали тетки Арина и Марфа, к себе звали — думали, хлебнула упрямица лиха, так теперь благодарна будет. Тетка Ульяна приходила, приносила девочке молока, когда и творогу с сыром, а то и хлеба краюху. Тоже к себе пойти уговаривала, но тихонько, жалеючи. Но Настена, упрямо сжав зубы, на все уговоры трясла головой. Один ответ был — никуда я с отцовского дома не пойду. Тетки только усмехались — ну-ну, зима настанет — сама прибежишь.

Настала страда. Пришло время рожь да пшеницу жать. Как Настена ни убивалась, как ни торопилась, как ни старалась — убрать оба поля ей было не под силу. Сжала, сколько смогла, в амбар перетаскала, принялась картоплю со свеклой собирать. Люди уж, убрав поля, грибами запасалися да огороды убирали, а Настенька все с картоплей возилась. Как зарядили дожди осенние, ледяные, плюнула девочка и на картошку со свеклой. И пол поля убрать не осилила.

Под дождями моросящими лук из земли пособирала кое-как, лишь бы хоть что собрать, в сарай на тачке перевозила, сушиться раскинула. И только после того за огород взялась, на коем мало что повыросло — ходить-то кому было? Собрав, что смогла и кое-как поубирав старую ботву, которую уж снегом присыпать начинало, девчонка взялась за обмолот. Покуда она зерно обмолотить пыталась, у ней картошка да лук подмерзли. Осталась Настена на зиму почти без запасов — то, что с таким трудом добыто было, только на корм курям и сгодилось, а кроме коровы, лошади да нескольких курей у нее скотины уж боле и не осталось.

А вскоре поняла девочка, что с сеном у нее беда. Не смогла она корма рассчитать. Попыталась было кормить лошадь и корову свеклой — обпоносились. Тыкву дать попробовала — ели. Но мало того было. Ветки бегала резать с деревьев да приносить им — грызли, конечно, с голодухи, но разве тем накормишь? Пала у нее корова. А ее ж еще и закопать надо. Ну что делать? Побежала она к соседу. Прибегла, слезы утирает.

— Дядька Федот, у меня корова померла. Ее закопать бы, а я разве справлюсь? Помоги, Христом Богом прошу!

— А чего ж она у тебя померла-то? — собираясь, поинтересовался дядька Федот у девочки. — Не растелилась, что-ля? Чего раньше-то не позвала?

— С голоду померла, — опустив голову, покаялась девочка. — Корма я не рассчитала. Сена не хватило.

— Да что ж ты ее не прирезала-то? Хоть с мясом бы была! — расстроенно проговорил сосед. — Вот непутевая! Как есть непутевая! А теперя ее тока закапывать… Эх! — махнул он рукой. — Все хиной спустишь, и сама сгинешь! Как безрукая, ей Богу! — ворчал Федот, вытягивая корову волоком из сарая.

— Не спущу! — зло ответила девочка. — Ты, дядька Федот, корову мне прикопай, да и ладно. Я б тебя и не потревожила, коли б мне силы достало самой справиться. А так звиняй за беспокойство. Заплачу я тебе за труды твои, не боися.

— Ты вот что, девка. Ты кончай дурью маяться, да ступай к кому-никому в семью. Не дело ты затеяла, не смогет ребенок один выжить, — отерев пот со лба, строго посмотрел на нее Федот. — Тебя бабы с каких пор кличут? А ты чаво уперлася, словно бычок молодой? Гляди, корову уже сгубила, лошадь сгубишь, а тама и сама сгинешь.

— Дядька Федот, я тебя помочь позвала, а не учить меня. Чай, не в пустыне живу, найдутся добрые люди, не дадут сгинуть. А то, что где-то не знаю да не умею — моя вина. Но то дело наживное, и я научусь. А в примачки ни к кому не пойду, — уперев руки в бока, сердито и прямо взглянула на него Настасья. — А ты, ежели помочь не хочешь, дак ступай, сама справлюсь.

— По дворам помощи просить пойдешь? — язвительно усмехнулся Федот. — А опосля за милостынькой?

— Ну, в постелю к Марфиньке, как ты, не полезу, — огрызнулась Настасья словами, от баб у колодца слышанными — сами на язык скакнули, она и подумать-то не успела. — Сказано тебе: коли хошь помочь, так помоги, а нет — ступай, без тебя справлюсь!

— Погляжу я, как ты справишься, — сплюнул Федот ей под ноги, развернулся да ушел.

Настасья, поглядев ему во след, закрыла лицо руками и расплакалась.

Проревевшись, Настенька привязала корову за ноги, запрягла лошадь, крепко привязала веревки к хомуту и так оттащила ее в лес насколько смогла, да там и бросила — волки сами разберутся. Лошадь пустила свободно походить, достала из-за пояса топорик да принялась сухостой не сильно толстый срубать. Нарубив дров, обернулась на лошадь. Углядев, что та с огромным удовольствием поедает еловые ветки, она, обрадовавшись, что нашелся корм, нарубила лапника, перевязала сухостой, уложив его на еловые ветви наподобие волокуши, и, довольная, забравшись на лошадь, вернулась домой.

Уяснив, что просить помощи нельзя, ежели взялась сама жить, Настасья больше ни к кому не обращалась. Со всем сама справлялась, как могла, на своих ошибках и училась. До весны дотянула, а там и время пахоты пришло. Подумала Настасья хорошенько, прикинула — три поля пахать да сажать надобно. А кто это делать станет? Да и надобно ли ей оно? Прикинув так и эдак, Настасья пошла к дядьке Павлу, который с отцом ее не раз вместе и в тайгу ходил, и по делам барина с караванами ездил. Пришла, поздоровалась, как положено, о здоровье справилась, о погоде поговорили, отца вспомнили. Тогда и к делу Настенька перешла.

— Дядька Павел, по делу я пришла. У меня три поля отцовские остались. Сама-то я их не подыму, а под пары пускать — их косить надоть, а то я тоже не осилю. А палом землю выжигать опасно. Ну как тайга займется? — Настенька собралась с духом, и продолжила: — Потому и пришла я к тебе. У тебя тока одно поле. Возьми пока моих три, сей, сажай, твое и под пары пустить можно, чтобы землица отдохнула. А мне за то дров привезешь на зиму. Что думаешь?

— Поля, Настена, обрабатывать надоть, иначе грош цена запущенной землице. Верно ты понимаешь. Потому, в память об твоем отце, который не раз мне помощь оказывал, возьму я твои три поля, и стану их обрабатывать, — мужчина хитро взглянул на Настасью. — А значить, окажу тебе услугу — сохраню землицу пахотной. За то не я тебе, а ты мне приплатить должна.

Настасья пригорюнилась. Вроде и верно повернул дядька Павел, да тока нутром девочка обман чуяла. Да и как-то не так получается — она и поля отдала, и еще должна осталась. Неверно то. А вот как верно?.. У кого бы спросить?

— Не ладно так, дядька Павел. Ты поля засадишь, лишку продашь, деньгу получишь. Я бы то тож сделала, да мала покамест, потому и даю тебе на время попользоваться, — взвешивая каждое слово, медленно проговорила Настя. — А мне дрова надоть. Потому в обмен на поля ты мне дрова дашь. По чести так быть должно, — и с опаской подняла неуверенный взгляд на мужчину.

Павел улыбнулся и погладил девочку по голове.

— А что так неуверенно свое отстаиваешь, а, Настенька? За свое драться надо. Правильно ты все понимаешь, девочка, а коль сомневаться в том станешь, тебя любой вкруг пальца обведет. Поглядеть мне хотелось, сможешь выжить али пропадешь, — вокруг добрых глаз Павла разбежались морщинки. — Теперь вижу — выживешь. Тока помни, Настасья, всю жизнь помни — за свое бороться до последнего надоть, зубами вцепляться, когтями. Никогда никого не слушай. По твоему быть всегда должно. Тогда и удача к тебе повернется. Так меня отец твой учил, то и сынам своим в головы вкладывал. И прав он. Тысячу раз прав. И ты то крепко, девочка, помни. А дрова я тебе по осени привезу. По подводе за поле. Ладно ли будет? — заглядывая Насте в глаза, спросил Павел.

— Ладно… — задумчиво кивнула девочка.

Здравствуйте, дорогие читатели! Если вы читаете это сообщение, значит, пять глав прочли, и книга Вам хоть чуточку, но интересна. Я автор начинающий, это мое второе произведение, и, дабы не затонуть в бездонных глубинах Литнета, очень прошу Вас, дорогие читатели, о поддержке в виде лайков, комментариев и, конечно же, подписывайтесь и отслеживайте дальнейшие выкладки книги. Огромное Вам спасибо! С уважением, Кай Вэрди.

Подходя к часовенке в праздничном настроении — обряд крещения всегда радостен и праздничен, к тому же детей Илия искренне любил, и здесь ему очень не хватало детских голосов и чистых, лучистых глазенок — священник увидел стоящую на коленях возле входа явно беременную женщину с протянутой рукой. Чуть в стороне, неодобрительно поглядывая на нее, уже собирались прихожане из соседних деревень, пришедшие на заутреню, а вскоре должны были подъехать и с детьми, которых ему предстояло крестить. И новым, незнакомым людям, которые могли стать его прихожанами, и уж тем более детям, видеть подобное непотребство вовсе не стоило.

Нахмурившись, Илия ускорил шаг. Поздоровавшись с прихожанами и благословляя их, он вдруг услышал громкий голос Степановны:

— Зоська! Ах ты ж зараза бессовестная! Ты пошто обратно явилася, а? Не тебе ли сказано было, чтоб ноги твоей тута не было? Да еще и к церкви прилезла! Не совестно тебе? А ну ступай отсель, покуда мужиков не кликнула!

На минуту Илия растерянно замер, глядя на то, как Степановна, уперев руки в бока и нависнув над сидящей женщиной, орала на нее во всю луженую глотку. Но, поняв, что добром дело не кончится, да и не ясно, за кем будет победа, поспешил к сцепившимся. И только подойдя ближе, он почувствовал тяжелый запах застарелого перегара, исходящий от Зоськи, перемешанный с ароматом некачественного самогона и давно не мытого тела.

— Чаво орешь, ненормальная! — огрызнулась Зоська, уронив крупно дрожащую руку на колени. — Не видишь — милостыньку… ик… прошу. Ребятенку есть надоть, пеленки надоть, и… ик… всё надоть. Милостыньку завсегда у церквы… ик… просят, потому как Бог велел делиться… Ик… О! А вот и поп пожаловал! Щас он тебе… ик… расскажет… ик… — и, не обращая более внимания на Степановну, она попыталась сфокусировать взгляд на спешащем к ним священнике.

— Водички бы… — состроив жалостливое выражение лица, Зоська взглянула на подошедшего Илию блуждающим замутнённым взглядом и, облизнув обветренные губы с коростой по углам рта, снова громко икнула. Взгляд у нее поплыл, и Зоська кулем завалилась набок.

— Батюшка… — громко, от неожиданности и еще не растеряв боевого запала, воскликнула Степановна, но все же виновато опустив глаза. — Ты не волнуйси, я счас Иван Петровича кликну, так он с ей быстро разберется… — кивнула она на валявшуюся в молодой травке женщину. — Зоське еще когда велено было на глаза не казаться, заразе такой! Опять приперлася! Давненько ее не видать было… Ванька сказывал, на просеке, за оврагом, что к пасеке ведет, она со своими кобелями устроилася. Но в деревню до сих пор не шастала — боялась. А нынче вот она, заявилась! Ууу, пакость! — погрозила в ее сторону кулаком Степановна.

— Анна Степановна… — строго начал Илия, но договорить ему не дали.

— Чаво вы разоралися-то, ась? — подоспела и баба Маня с Петровичем. — Ох, Петрович, гляди, опять Зоська появилася…

— А ну тихо все! Разгалделись! Не совестно вам? — повысил голос Илия. — Петрович, ну-ка, помоги мне поднять ее. Давай пока вон на лавочку положим. А может, ты с мужиками ко мне домой ее отведешь? Положите ее на диванчик пока, а я приду, потом разберусь, — взглянул Илия с надеждой на Петровича.

— Чаво? — наклонившийся было к женщине Петрович выпрямился. — Куды свесть? Ты в своем уме ли? Вот эту пакость… — он коснулся кончиком ботинка Зоськиной спины, — к тебе в дом? Да еще и на диванчик? Поганой метлой ее в болото! — возмущенно всплеснул руками Петрович. — Ты ступай, службу начинай, я счас Иван Петровича кликну, дак мы ее денем. Больше не придет, не сумлевайси… — постепенно сбавляя тон, проворчал Петрович.

— Петрович, она дитя ждет! — воскликнул Илия, снова наклоняясь к захрапевшей женщине.

— Хех, удивил! Энто ее постоянное состояние… Рожает да закапывает, котят ровно… — пробурчал Петрович. — Кому сказано — ступай! Гляди, людей уж скока собралося. Решим все без тебя, — прикрикнул на священника Петрович.

— То есть — закапывает?… — растерянно пробормотал Илия, выпуская руку женщины и глядя на старика, скручивающего цигарку.

— То и есть. Рожает да хоронит. Яму выроет где-нигде, дитенка туды бросит, да зароет, ровно котенка, — сплюнув, проговорил Петрович, прикуривая.

— Живого? — в ужасе отшатнулся Илия.

— Нашто живого? Мертвого. У ей, ежели живой и родится, дак помирает тут же. У этой пакости дети не выживают, — старик, откашлявшись в кулак, закончил, ровно припечатал: — И слава Богу.

От радостного, праздничного настроения у священника не осталось и следа. В глубокой задумчивости и растрепанных чувствах начинал он службу. Из головы не шла та женщина, Зоська. Он просто не понимал, как так можно — рожать и закапывать своих деток где попало. Хотя бы до кладбища донесла! И деревенские тоже хороши… Могли бы и полицию вызвать, в органы опеки пожаловаться… Но противный голосок в голове шептал: «И что бы это изменило?» И Илия понимал: ничего. Но он попробует. Попробует заставить ее отказаться от алкоголя, прийти в лоно церкви, уверовать в Господа нашего… Может, Бог даст, этого ребеночка спасти удастся. Надо будет за ней последить и вовремя в больницу отправить…

Не мог сегодня Илия отправлять службу спокойно и искренне. Сбивался несколько раз, ошибался… И прихожане чувствовали это. Слышал Илия шепотки за спиной, шикания друг на друга, нервное шарканье ног… И понимал головой, что в том есть и его вина великая, что уйдут люди сегодня не успокоенные, без благости в сердце, но поделать ничего не мог. И лишь к самому окончанию службы привычные слова молитвы принесли успокоение в его душу. И только тогда почувствовал он, как затихли люди, как полилась молитва из сердец…

Только к обряду крещения пришел он в себя окончательно, когда начали привозить деток с других деревень. И ясный свет, струящийся из любопытных детских глазенок, ожидавших чего-то необычного, праздничного, пролился елеем на его душу, и заулыбался в ответ на щербатые детские улыбки молодой священник, наполняясь благостью.

Прибрав в часовенке после ухода прихожан и подготовив все для вечернего богослужения, Илия вышел на улицу. На лавочке, устроенной недалеко от часовенки, сидел Петрович, возле его ног стояла металлическая банка с окурками, а старик, опершись локтями на колени и глядя себе под ноги, покуривал неизменную цигарку. Услышав шаги, он поднял голову, и, увидев Илию, смущенно кашлянул и выбросил в банку окурок.

— А я тебя вот поджидаю туточки… Долгонько ты… — закашлявшись, дед, тяжело опершись на собственные колени, поднялся. — Пошли обедать, а то Манька уж заждалася небось нас…

— Петрович, присядь, пожалуйста. Разговор у меня к тебе будет, — вздохнув, священник опустился на лавку и подставил лицо солнышку. Почувствовав, что старик уселся рядом, Илия взглянул на Петровича, сидевшего опустив голову и словно съежившись. Вздохнув, священник вновь, прикрыв глаза, поднял лицо к небу.

— Скажи мне, Петрович, ты писание читал когда-нибудь? — обманчиво лениво поинтересовался у старика Илия. — Читал? — сел он ровно, с доброй улыбкой глядя на еще больше съежившегося старика. — Не читал… А зря. Знаешь, кто ликом черен да дым изо рта пускает?

— Ты это к чему? — удивленно взглянул на него Петрович.

— А к тому, что бросил бы ты свои цигарки. Смотри, как кашляешь. Жить надоело? Зачем зелье диавольское глотаешь? Зачем дымоглотствуешь?

— Привык я… Руки сами тянутся… — проворчал старик. — Ты со мной о том поговорить сбирался? Напрасно то. Старый уж я…

— Ты хоть кури поменьше. А то смолишь одну за другой, а у тебя, похоже, самосад, — усмехнулся Илия.

— Сам табачок выращиваю, то верно. Добрый табачок… — усмехнулся старик.

Илия в ответ только головой покачал.

— Петрович, а расскажи мне про эту Зоську. Откуда она? — вновь подставляя лицо ласковому солнышку, Илия откинулся на спинку скамейки и блаженно прикрыл глаза.

— А чего о ней сказывать-то? Слова доброго она не стоит, а ругаться неохота, — вновь скручивая цигарку, пробормотал Петрович. — А с откудова… Да хто ее знает… — прикурив, Петрович медленно выпустил дым. — В Ивантеевке-то она лет семь назад объявилась. Пришла с каким-то мужиком, грязная, оборванная, бомжиха, одним словом. И он бомж. Пьяные обои. Ну, пришли и пришли. Заняли пустующий дом неподалеку от Иван Петровича. Соседями, значит, стали с им… Даа… Ну, заняли и заняли, живите. Дом-от был неплохой, тама Лидка жила, да померла намедни, а дом вот остался. Тока жить как люди они не схотели, — Петрович снова начал скручивать цигарку, но, взглянув на неодобрительно глядящего на него Илию, вздохнул и убрал ее в карман. Снова вздохнул, и продолжил:

— Пили обои. Не так, конечно, как сейчас Зоська пьет, но все одно сильно. А тогда она еще и хозяйство какое-никакое вести пыталась. Вот тока черта у них плохая была. Как напьются, так дерутся. А дрались в основном за бутылку. Да ревновал он ее сильно. А вскоре стали они по дворам лазать. Попервой-то по брошенным домам лазали, да, видать, особо поживиться нечем было. Так они стали по живым домам шнырять. Говорят, и к Настасье заглядывали, да тока встретила она их на пороге, даж в дом не пустила. Но с тех пор Зоська Настасьин дом за три версты обходить стала. Ну, да не о том речь, — заметив неодобрительный взгляд священника, заторопился Петрович.

— В общем, терпели ее с год, наверное, а как застал Иван Петрович ее у себя в доме, словил, связал, да на выбор предложил: иль он ее в милицию везет, иль в лечебницу, от алкоголизьма лечиться. Ну, Зоська лечебницу выбрала. Свез он ее туды и оставил. А года три назад она сызнова объявилася. Трезвая, беременная да с малым ребятенком, девчоночкой. Тока поселилась в домике, где прежде лесник обитал. Он жилым-то особо и не был, его из плит когдай-то поставили, уж и не упомню, когда, лесничество в ем было. Вот тама она и поселилась. На что жила, Бог ведает. Но в деревне появлялась, по пустым домам шастала. А вскоре стали к ней мужики захаживать, порой и на машинах приезжали. Стала она пьяненькой появляться, а приезжавшие на машинах мужики быстро сменились на компании алкашей. И в одну ночь те алкаши — то ли на выпивку им не хватало, то ли что — влезли в крайний дом, там, где пожар был, видал, небось? — Илия кивнул. Петрович вздохнул и продолжил:

— Ну так вот… Влезли они туды, а там тогда Антонина с мужем да дочерью-инвалидом жила. Девка-то у ей не ходила, це-ле-вальный, тьфу ты, Господи, паралич у ней был…

— Церебральный, — тихонько поправил Петровича Илия.

— Точно, он. В общем, корежило девку и днем и ночью. Спала она плохо. А говорить тож не могла, мычала тока. И вот полезли они к ней ночью, а девка, видать, не то проснулась, не то не спала — услыхала их, в общем, да мычать изо всех сил стала, мать звать. Та и побежала к ней. Пока добежала, эти ироды девчонку уж прирезали — чтоб не шумела, значить. Антонина крик подняла, соседи проснулись, к ним кинулись. А эти и Антонину порешили и мужа ейного тоже, дом подпалили да бежать. Зоськи-то с ими не было, энто верно, что одни мужики тама были, а эта … пьяная в доме валялась. Дак мужики-то убежали, как дом-от подпалили. С утреца-то милицию вызвали, Иван Петрович самолично в Бережки бегал, вызывал участкового. Ну, приехали, а Зоська дрыхнет так, что разбудить нельзя. Ну, толкали ее, толкали, опосля так в машину и засунули да увезли. Тока дитев при ней уж не было, ни. Зато могилку Иван Петрович в овраге нашел запрятанную. А дней через пять Зоська снова объявилась. Ну, с ей беседу провели, и предупредили — ежели в деревне еще хоть раз объявится, дак милицию али как ее нынче, полицию? — как у немцев в войну, прости Господи, приведем да на могилку покажем, и тада ей из тюрьмы уж точно не выбраться. И Зоська уж года два носа сюда не казала до сегодня. А чего ее нынче-то приперло, Бог весть… — вздохнул Петрович. — Непонятно то… Но, видать, про церкву узнала да людей увидала, и решила деньгами разжиться… Зараза! — зло сплюнул Петрович. — А ты — домой, на диванчик… Тьфу!

Вернувшись домой после вечерней службы, Илия, откинув полотенце с оставленной утром на столе еды, замер. Он совершенно точно помнил, что с утра у него оставалась кучка оладушек, пара сырников и сметана в плошке. Сейчас накрытыми стояли пустые тарелки. Но он домой с утра не заходил. Местные? Ну нет. Во-первых, они к Настасье точно не пойдут, проверено, а во-вторых, им зачем? Сами же и приносят… Нет, исключено. Приезжие? Так в первую очередь иконы бы забрали — страшно подумать, сколько они сейчас у знающих людей стоят, а так… Зашли, чтобы оладушками угоститься? Ерунда… А куда еда делась?

Илия в растерянности оглядывался вокруг. Все как обычно, все на своих местах, никаких следов. Брать-то у него и нечего, кроме икон да лампадки, ценного ничего нет. Но могли бы и поискать, если бы с целью ограбить зашли. Но нет. Полный порядок, лампадка горит перед иконами…

Странно… Очень странно…

Илия задумчиво собрал пустую посуду в тазик и залил водой. Достал из подполья кринку с молоком, из шкафа хлеб, поужинал, и вышел на крылечко. Постояв на крыльце, наслаждаясь ветром, напитанным влагой в преддверии скорого дождя, взял ведра и отправился за водой.

После заутрени, проверив, как идут работы на руинах — уже докопались до фундамента, который, судя по всему, от взрыва не пострадал, Илия, сделав себе пометку, что надо съездить в город и вызвать архитектурный отдел для оценки состояния фундамента, пошел разыскивать Зоську. По объяснениям сельчан он примерно понимал, где она поселилась, но сам в той стороне никогда не был.

К счастью, на пасеку вела довольно натоптанная, и даже местами наезженная на телеге тропинка, и Илия бодро шагал по ней, разглядывая окружающий пейзаж. Он искренне наслаждался дорогой и влажным после прошедшего дождя воздухом, напоенным ароматами молодой, распускающейся зелени и лопающихся смолистых почек.

Овраг Илия заметил случайно — его было сложно разглядеть из-за зарослей прошлогодней сорной травы, разросшихся кустарников и перепутанных зарослей малины, возвышавшихся над дорожкой. Илия стал внимательнее приглядываться к этой стороне дороги, и вскоре заметил тоненькую тропинку, ведущую вглубь зарослей.

Пойдя по ней и отмечая валяющиеся в довольно утоптанной траве пустые бутылки, он увидел и неказистое строение, сложенное из бетонных плит, из которых сквозь давно осыпавшуюся штукатурку торчали прутья арматуры. Невероятно грязные окна с давно почерневшими рамами слепо смотрели на него. Облезлая дверь чудом держалась на старых петлях.

Столкнув ногой с щербатого бетонного порога вездесущую тару, он шагнул в воняющий дикой смесью запахов сумрак и оказался в мрачной грязной кухне. На полу возле стены валялись кучки одежды вперемешку с бутылками и крышками, в углу стояли большие молочные бидоны с засохшими на них потеками какого-то вещества, на печку, на часть, предназначенную для приготовления пищи, был водружен самогонный аппарат. Перед столом, заваленным бутылками, грязными кастрюлями, сковородками, металлическими мисками, какими-то огрызками и еще Бог знает чем, валялся храпевший мужик бомжеватого вида, очевидно, свалившийся с табуретки, которая валялась рядом с ним. Сбоку зиял ничем не прикрытый проход в комнату.

В комнате, на землистого цвета матраце с пятнами непонятного происхождения и торчащими из него клоками ваты валялась Зоська, храпевшая во все горло. Перегар стоял такой, что хоть топор вешай. Дышать в этой клоаке было совершенно невозможно. Перешагивая через кучи валяющихся на полу тряпок, бутылок и разного барахла вроде бывших игрушек, кукольных голов, проводов и еще неясно чего, Илия пробрался к окну. Попытавшись открыть его и едва не выдернув раму из проема, после нескольких минут борьбы с фрамугой он оставил бесполезные попытки. Судя по всему, впустить сюда свежий воздух можно было, только полностью вытолкнув раму наружу.

Оставив бесплодную борьбу с окном, он вернулся к женщине и попытался растормошить ее. Безуспешно. Что-то невнятно пробормотав и выматерившись напоследок, отправляя его по всем известному адресу, Зоська снова захрапела. Поняв бесполезность своих попыток, он вышел на улицу. От свежего воздуха у священника закружилась голова. Опершись спиной на дверь, он переждал приступ головокружения, открыл пошире дверь, подперев ее валявшимся неподалеку обломком кирпича, и отправился обратно.

Выйдя на тропинку, он решил прогуляться до пасеки. Вотчина Ивана Петровича встретила его аккуратными ульями, расставленными по полю, покрытому фиолетовыми и розовыми первоцветами, над которыми летали трудолюбивые пчелы. За полем виднелся небольшой аккуратный домик, из трубы которого шел дым. Подойдя ближе, Илия на повороте дороги обнаружил старый заброшенный колодец, а за ним, метрах в двухстах, виднелся новый, сверкавший на солнце желтыми смолистыми боками. Удивившись, зачем нужно было копать второй колодец, когда уже есть выкопанный, священник отправился к домику, возле которого под добротным навесом были аккуратно сложены наколотые дрова.

Завидев его, из-за столика встали двое стариков и призывно замахали ему руками. Узнав Иван Петровича и Петровича, Илия усмехнулся и ускорил шаг. Иван Петрович выбрался из-за стола и поспешил в домик. Пока Илия дошел до аккуратной лужайки, на которой стоял стол, окруженный лавками, Иван Петрович уже возвращался, неся чистую посуду. На столе, накрытом яркой цветастой клеенкой, стоял большой самовар, заварочный чайник, кружки с блюдцами, хлеб, нарезанный добрыми кусками, мед в мисочках, и плетеная ваза с пирогами.

Усадив священника за стол, оба наперебой принялись его угощать, явно сгорая от любопытства, что ему тут понадобилось. Поговорив о погоде, пасеке, последних деревенских новостях и планах на ближайшее время, Петрович, вообще не отличавшийся тактом, все-таки спросил, как Илия оказался здесь. Священник честно ответил и, предвидя возмущения старика, уже набравшего воздуха в грудь, дабы разразиться возмущенной тирадой, тут же задал вопрос:

— А почему два колодца? Один старый, это понятно… Но не проще ли было почистить старый и поставить над ним новый сруб, чем копать новый? — с интересом спросил он, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

— Проще, конечно, — ответил Иван Петрович. — Тока вот ты станешь пить воду из колодца, в коем утопленница пять дней пролежала? Вот то-то и оно…

— Откуда здесь, так далеко от деревни, утопленница взялась? — удивился Илия. — Да и как утонуть в колодце? Если только специально… Но это же невозможно!

— Ну почему невозможно? Конечно, специально. Настасья в него и бросилась, чтоб никто не увидел да не спас, — ответил ему Иван Петрович.

— Погоди, я ж тебе не дорассказал тогда про Настасью-то… Ты ж не знаешь, — заторопился Петрович. — Вот слухай, что дальше-то было…

Стала Настасья приглядываться, что и когда соседи делают. Что они делать начинают, то и девочка делает. Они огород копать да поля пахать — и она копает. Они картоплю сажать — и она садит. Плохо, криво да косо, ну уж как выходит. Пришло время и тын окашивать. Соседи косят, у всех уж красота наведена, а Настенька все к косе примеряется. Серп боле не берет — прошлогодних насмешек хватило. А с косой как справиться, ежели она сама косы той меньше? Ходила она вкруг косы, ходила, вздыхала. Ну, вздыхай не вздыхай, а делать надоть, никто за нее не сделает. Ухватилась Настенька за косу, нос ей кверху задрала да давай махать ею! Помахала вдоль тына, обернулась — Господи! Верхушки у травы кое-как сшиблены, вся трава погроблена, что не погроблено, то затоптано… Не пойдет косьба такая!

Плюнула Настасья, косу бросила, пошла в дом. Огляделась, подумала… Взяла свою куклу, что мать ей когда-то шила, в узелок увязала да пошла в деревню.

Пришла к Павлу. Тот как раз тын свой ремонтировал. Подошла, поздоровкалась, как положено, поговорили маленько о том, о сем, о делах, о посадках…

— Дядька Павел, ты прости меня, закрутилась я совсем, с рождением дочери тебя и не поздравила. Вот, пришла ошибку исправить. Пускай растет девка здоровой да крепкой, бед да болезней не знает. А вот и подарочек ей небольшой, — и куклу протягивает.

— Спасибо, Настена, — взял куклу Павел, в усы усмехаясь — ясно же, что девке не младенец надобен, просто как подлезть, не знает, задобрить пытается. Видать, помощь сильно потребна, не то б не пришла — гордая больно, вся в отца. — Передам я твой подарок, и слова добрые передам, а то, хошь, и сама ступай, на дитятко погляди, да дар свой отдай. Тока мала покамест еще Олена, чтоб в куклы-то играть.

— Мала не стара, подрастет еще, — улыбнулась Настена. — Ты не серчай, дядько Павел, не пойду сама, время дорого. Уж солнце скоро в зенит войдет, а дела еще и не делались, — развела руками девочка.

— А чтож так? — пряча от девочки смеющиеся глаза, спросил мужчина, закашлявшись. — Спишь, небось, долго? Аль на речку купаться бегала? Поиграться-то каждому дитю охота.

— Дак то дитю, дядько Павел, — аж задохнулась от подобного предположения Настасья, встававшая с первыми лучами солнца и крутившаяся, словно волчок за своим хвостом — надежды-то ни на кого боле нет, сама не сделает — никто не сделает. — Некогда мне дитячьими забавами заниматься, да и выросла уж я, — свела бровки к переносице девочка.

— Ну, коль так, то мож помощь какая надобна? — едва не рассмеялся в голос Павел, глядя на насупившуюся девочку.

— Наука надобна. Научи меня с косой управляться, траву косить, — взглянула на него исподлобья девочка. — Не выходит у меня, как ни стараюсь.

— Ну, наука — то дело доброе. Коль не помочь, а научить просишь — завсегда время найдется. Пойдем, поглядим, чего не выходит.

Пришли. Глянул Павел на косьбу Настасьину, руками всплеснул.

— Энто ктож так траву-то попортил? — взглянул он на Настасью.

— Я попортила. Косить пыталась, да не выходит, — мрачно ответила девочка.

— Ну, показывай, как косишь?

Принесла Настасья косу, а Павел ее остановил.

— Стой, девк… Ты пошто отцовскую косу взяла? Не по росту она тебе, не смогешь ею косить. Ступай братову, маленькую отыщи. Завсегда сынам попервой маленькую косу делают, и отец твой братьям подобную справлял.

— Видала я ее… Тока маленькая она, долго я ею косить стану. Энта-то больше берет, — возразила ему девочка.

— Коса маленькая, да и ты не велика. А эта тебе не по росту. Гляди, она под мужицкий замах да рост налажена, потому бери братову, под тебя отладим, дак поглядишь разницу.

Послушалась Настасья, за косой поменьше сходила, принесла. Павел, прежде чем учить девочку, сперва лучок у косы под нее подладил. Девочка послушно бралась, как велел, замахивалась, как указывал. Как подладил косу ей под руку, отбивать стал учить. Показал, как надоть, дал самой попробовать, ошибки указал. Опосля правило нашли да брусок точильный, тож показал, что с ними делать, когда и как пользоваться, объяснил, все рассказал.

— Запомнила ли? — строго глядя на девочку, спросил Павел.

— Запомнила, дядька Павел, спасибо, — улыбнулась Настя. — А дальше как?

— А теперя встань вот так, косу ухвати, чтоб удобно было, и коси. Чего сгорбилась? Коса спину прямую любит. Плечи-то расправь, рукам свободу дай. Воот. Нос не дери так сильно, ровно косовище держи. Пятку прижимай к земле. Сильнее прижимай, не бойся. Не так, Настя, гляди, как надоть. Ты тулово-то поворачивай, а опосля уж шаг делай. Вот гляди. Поняла ли?

Через пару часов у девочки стало понемногу получаться. Пусть не идеально, но обкосить тын она смогла. Обрадованная Настасья зазвала Павла в дом, напоила чаем. Боле покоса она не боялась.

Год прошел, второй — и стало у девки хозяйство ладиться. И косить научилась, и с дровами уговорилась, чтоб ей привозили да кололи, и за лошадью ходить, и за поросятами, и деньга какая-никакая появилась — стала Настасья кружева плести, да рушники со скатертями цветными нитями расшивать. Мать у ней знатной кружевницей была, и мастерство свое дочерям с малолетства передавать пыталась. Вспомнила Настенька, чему мать-то ее учила. Сперва-то криво-косо получалось, а опосля ничего, набила руку, красиво выходить стало. Вот и плела, шила по зиме, да весной на ярмарке и продавала, а на вырученные деньги закупала, что ей надо по хозяйству, али нанимала кого. Мужики-то Настасью жалели и сильно уважали за самостоятельность да независимость, да за характер, потому часто за так помогали, кто чем может. Так и жила девка, да расцветала потихоньку.

Выросла Настена, сильной, уверенной в себе стала. Хозяйкой справною была. Жила она не богато, но и голодранкой босоногой тоже не сделалась. Раннею весною, покамест еще снег только сходить начинал, частенько в город ездила, рукоделие свое свозила. А то и молоко, и масло продавала — много ей одной было. Корову она себе год на четвертый прикупила на отцовы деньги — знала Настасья, где батюшка кубышку запрятал, да зазря не тратила, берегла, лишь в крайнем случае беря оттуда, а опосля потихоньку докладывая. Вот и на корову влезть пришлось, ну да то дело нужное, дело важное.

Так и выросла, расцвела девка. Красавицей выросла. Глазищи темные, строгие, глядит прямо, уверенно. Губы алые, не улыбчивые, но четкие, твердые. И следа капризности да мягкости на них нет. Брови русые вразлет, чуть — и сдвинулись у переносицы упрямо. Нос прямой, аккуратный, словно скульптором вылеплен. Коса соломенная, светлая, словно поле пшеничное на свету искрами переливается. Спина прямая, строгая, руки с пальчиками тонкими, ловкими, шустрыми — кружева себя знать дали.

Стали к ней сватов с других деревень засылать — многие такую невестку себе заполучить желали, часто к ней сваты заезжали. Да тока Настасья взглянет на жениха, да чего сделать ему велит, да задания хитрые, трудные дает — мол, давай поглядим, на что ты сгодиться могешь. А коль с задачей управится быстро да ловко, возьмет да еще чего удумает, покуда не оплошает женишок. Тады и откажет — нашто мне неумеха надобен? Али с ходу вина пьяного предложит — коль возьмется женишок за рюмку — сызнова отказ — не стану всю жизню с горьким пьяницей мучиться!

Соседки частенько ей пеняли:

— Гляди, Настасья, так в девках всю жизню и просидишь! Женихов — то опосля мора куда как мало осталося! А к тебе уж отовсюду свататься приезжали. Где мужа брать станешь? Тута твоего возраста парней нету — всех мор повыкосил!

— Не останусь в девках, и на моем веку единственный встретится, что узду накинуть смогет. А на что мне слабый да убогий? Мне стена надежная за спиной надобна, чтоб поддержать мог, чтоб хозяином был. А такой, что в доме хозяином стать не сможет, мне и даром не надобен. Себе забирайте! — смеялась Настена.

— Да разве сыщется такой, чтоб на тебя узду накинул? — качали бабы головами. — Мягче надо быть, Настасья, ласковей, податливей, а ты уж больно много на себя берешь!

— А была бы я слабой да податливой, да не брала на себя столько, давно померла бы, — обрывала баб Настасья. — А вам, я гляжу, и заняться нечем, тока бы языки почесать? Ну чешите, чешите, мойте мне косточки, чище будут. А мне недосуг нынче — работа стоит, — и, махнув толстенной косой перед носом, шла по своим делам.

Бабы, получившие отлуп, злились, шипели, а что с ней поделаешь? Управы на девку нету, сама себе хозяйка, даж и пожалиться на нее некому. Да и не боится Настасья никого. Так взглядом одним ожечь может, что не рад станешь, что и подошел. Многие и слова поперек ей сказать не смели. Тока коситься и оставалось.

А у девки и впрямь страха будто и вовсе не было. В город моталась на своем коне верхом — так-то быстрее, нежели в телеге, а кружева много места и не занимают. Да часто ездить туды стала — то кружева отвезть, то масла свежего барину снадобилось, то заказ забрать…

Из городу и мужа себе привезла. Приехали единожды вместе, да к батюшке в церкву и отправились. Тот их вскорости и обвенчал. Вообще ждать полагалось, но оба так на него взглянули, да Настасья язычок свой не удержала:

— Нешто свадеб нынче много играют, ась, отец Сергий, что ты нас в воскресный день обвенчать не смогешь? Аль праздник великий какой станет?

— Нет, Настасья, и свадеб нынче нет, и праздника великого тоже. Тока подумать вам надобно, взвесить все, решение ваше временем проверить…

— Проверено уж все давно, батюшка, — вступил и женишок. — Боле года проверяли. Ну, коль не желаешь венчать, что ж, знать, не венчаными жить станем. И греха на нас не будет — честь по чести в церкву явилися, честь по чести обвенчать нас просили.

— Пошто торопитесь? Вот осень настанет, дак и обвенчаетесь во Славу Божию, — склонил голову священник.

— Ну, нет, так нет, — спокойно сказала Настасья. — Пойдем, Фрол, завтрева в город съездим, тама и обвенчаемся. Пять имперских, конечно, жаль, но зато не в грехе жить станем.

— Пять имперских? — загорелись глаза у батюшки. — Пошто так много?

— Дак за срочность, батюшка, — усмехнулся Фрол.

— Дак ежели за срочность, я и за четыре имперских обвенчаю, — ответил священник. — К тому ж, приход-то, Настасья, твой тута.

— А Фрола — тама, — с улыбкой ответствовала Настя.

— Ну, коль в начале лета вам венчаться хочется, да в своем решении вы обои твердо уверены, дак в воскресный день и обвенчаю вас, — огладил бороду священник.

Обвенчались молодые скромно, свадьбу закатывать не стали. Обвенчалися, да жить стали. Народ только головами качал — уж и женишка Настасья себе выбрала! Парень-то мало того, что городской, дак еще и неказистый, худой больно, чуть ветром не качает, да прозрачный весь. Но старательный был, рукастый. И дом поправил, и дров запас — зимы на три хватит. И на покосе справился, и сена запас. А главное, на Настасью укорот нашелся — слушалась она его, и в мужицкие дела носа боле не совала.

А вскоре выяснилось, что сапожник он хороший. Сапоги шил. Столик даж с собой с города притащил. Неказистый такой столик, низенький, негодящий совсем, ножом весь изрезанный — ан нет, самый что ни на есть дорогой он для него был, берег он его сильно, дорожил.

Стали они вдвух жить. Зиму прожили, лето, а следующей зимой, Настена уж на сносях была, собрался он в тайгу, зверя бить. Ушел — и как в воду канул. То ли замерз, то ли шатун его задрал, то ли волки — кто знает? Но домой так и не вернулся.

Настасья родила в срок девку. Любила она ее без памяти, пылинки с малышки сдувала. Жила для нее, пискнуть любимому дитятку не давала. А назвала дочку Любавой. Окрестила в срок, как положено, да стала с дочкой жить.

Любаве уж пять годков исполнилось, когда однажды в начале осени влетели с утра в деревню уполномоченные представители большевицкого руководства и милиция. Собрали всех жителей, да рассказали, что 20 июля 1920 года Совет Народных Комиссаров РСФСР принял постановление «Об изъятии хлебных излишков в Сибири», по которому крестьяне обязаны были сдать все излишки хлеба прошлых лет и одновременно нового урожая. Кроме того, всё трудовое население с 18 до 50 лет должно было исполнять различные повинности: рубить и вывозить лес, поставлять подводы и т. д. Разумеется, бесплатно. За уклонение предусматривались строгие меры наказания вплоть до ареста и отправки на принудительные работы. Много они чего сказывали, а остальные уж свою «продразверстку» проводить принялись — по дворам шарить стали, лошадей в подводы запрягать, на те подводы зерно грузить, картоплю — у тех, кто выкопать успел, да и так шарить везде принялись и забирать, что понравилось. Народ, узрев творящееся на их дворах безобразие, слушать разглагольствования уполномоченных комиссаров дале не стал. Все бросились добро свое защищать да спасать.

Поднялся по деревне шум великий: крики, ржание лошадей, мычание коров, которых с выпаса сгоняли к краю деревни, бабьи причитания, выстрелы…

Настасья, быстро сообразив, что с подворья у ней взять особо нечего — пару поросят если только — картоплю она пока не копала, зерно и сама покупала, да пока не успела. Деньги? Деньги хорошо спрятаны, не отыщут. Ценного у нее — одна корова да конь. Но Ветра еще отловить попробуй — чужим он не дастся, значит, надобно спасать корову. И, велев Любаве бежать домой и ждать ее в своей комнате, сама бросилась к корове. Но ее и прочих баб, с криками и причитаниями пытавшихся отбить своих кормилиц, безжалостно били палками и нагайками, отгоняя от скотины, которую несколько человек гнали в сторону Бережков. Оставшиеся всеми силами удерживали обезумевших баб, беспрестанно стегая их хлыстами и пиная упавших ногами. Угомонить толпу орущих и сыплющих проклятиями обозленных женщин, готовых вцепиться в глотки грабящих их комиссаров, удалось, только пристрелив пятерых, словно бешеных собак.

Звуки выстрелов напугали женщин, а вид убитых товарок, валяющихся в пыли, заставил замереть от ужаса на месте. На краю деревни вмиг наступила тишина, прерываемая лишь тихими сдавленными всхлипами.

Велев женщинам расходиться по домам и не мешать взиманию налогов, ежели им жизнь дорога, уполномоченные, сделав несколько предупредительных выстрелов в воздух, вновь направили револьверы на женщин. Те, не желая расставаться с жизнями, бросились врассыпную, чтобы вскоре вновь собраться у храма, в ужасе крестясь и глядя на расстрел всех священнослужителей, в парадных облачениях выстроившихся у входа в храм. Настоятель храма, старый батюшка Иоанн, уже лежал мертвый возле стены, а по белоснежной стене расплывалось кровавое пятно, смазанной полосой идущее к земле.

Настасья, от ударов потеряв сознание, одновременно с раздавшимися выстрелами, упала на пыльную землю, под ноги женщинам. Приняв ее за мертвую, поднять ее и не пытались. Очнувшись и поняв, что корову ей не отбить — угнали уже коров, бросилась домой. На подворье хозяйничали чужие люди в черных тужурках, выгребая остатки запасов. Не обратившей на них никакого внимания Настасье преградил дорогу один из мужиков, схватив ее за руку, развернув и прижав к себе спиной, нагло облапав другой рукой за грудь.

— Куда торопишься, красавица? Не ко мне ли? — дыхнул он на женщину перегаром.

— Пусти! — прошипела Настасья.

— Добром пойдешь, али тащить придется? — сильнее вывернул ей руку мужик.

— Добром. Пусти, кому сказала! — дернула зажатой рукой Настасья и, почуяв ослабевшую хватку, резко вывернулась из лап насильника. Увидев довольную ухмылку на лице мужика, ласково провела по небритой щеке рукой, чуть притерлась к нему, и, размахнувшись, со всей силы зарядила ему коленом между ног. Плюнув на поверженного врага, тихонько воющего, согнувшись в три погибели, и прошептав: — Так тебе, тварь! — бросилась в дом.

Влетев в горницу встрепанной птицей, она скользнула безразличным взглядом по раскрытым сундукам и вывалившимся из шкафа вещам, и бросилась в комнатку дочери. Любавы там не было.

— Любава… — с замиранием сердца позвала мать, надеясь, что девочка, испугавшись, спряталась, и сейчас откуда-нибудь вылезет на ее голос. Но в доме царила тишина. — Любавушка, доченька… — снова позвала Настасья, схватившись рукой за пытавшееся выломать ребра сердце. — Любава!

Девочка не отзывалась. Проверив все укромные места, куда только мог влезть худенький ребенок, Настасья выскочила обратно во двор, и, ухватив все еще пытавшегося отдышаться мужика за грязные лохмы, задрав его голову, она закричала ему в лицо:

— Где моя дочь, ты, мразь недоношенная? Где моя девочка?

— Какая еще девочка? — с трудом проговорил мужик, держась за причинное место обоими руками. — Не было тута детей никаких…

— Я тебе, тварь, все причиндалы поотрываю и в глотку засуну, ежели ты до Любавы хоть пальцем коснулся! — шипела Настасья, все сильнее тянущая мужика за космы. — А ну сказывай, куда мою дочку дели? Добром сказывай!

Подвывавший от боли и ужаса мужик, глядевший снизу на озверевшую молодую девку со звериным оскалом на лице и сверкавшими яростью глазами раненой волчицы, вдруг дернулся в сторону, попытавшись вырваться из хватки чокнутой бабы. Снова получив с размаху ногой по прикрываемому руками месту, тоненько завыл и рухнул на колени, удерживаемый от падения лишь Настасьиной рукой, крепко вцепившейся ему в волосы.

— Ну! — дернула рукой Настасья, и мужик взвыл:

— Не знаю! Не было тута никого!

Завидев бегущих к ним от амбара еще троих мужиков, Настена огляделась, и, заметив торчавший неподалеку в пне топор, которым она отесывала колья, метнувшись, схватила его, одним ловким движением выдернув из колоды и не отрывая злобного взгляда от замерших в растерянности мужиков.

— Не подходи! Порешу! — прошипела она, глядя на них потемневшими от ярости, почти черными глазами, в которых металось адское пламя.

Со стороны храма донеслись один за другим три выстрела, и Настасья вспугнутой птицей, выронив топор, бросилась к храму, уже на бегу толкнув попытавшегося заступить ей дорогу мужика так, что тот отлетел, сбив с ног своего товарища.

— Отец Илия! Отец Илия! Батюшка! — раздался со стороны тропинки запыхавшийся крик бегущего к ним рабочего.

Увидев, что его заметили, рабочий замахал руками и ускорился. Илия встал из-за стола и, извинившись перед стариками, пошел навстречу бегущему. Старики, обмирая от любопытства, поспешили за ним следом.

Добежав до священника, встрепанный рабочий выдохнул:

— Там… труп… Велели вас позвать… срочно!

— То есть — труп? Какой труп? Где? — ошалел Илия, в панике соображая, кто кого и где мог прикончить.

— В церкви… В подвале… Мертвый… — опершись ладонями о колени, пытался отдышаться от бега паренек.

— Господи помилуй! — перекрестился Илия. — Точно мертвый? Может, еще живой? — затормошил Илия парня. — Погоди… Уфф… Нет в часовне подвала!

— Точно мертвый… Не в часовне… В церкви. Мы раскопали до конца… И спуститься решили. Там дыра… Влезли, а там труп… — с перерывами на вдохи пытался объяснить рабочий.

Илия отпустил плечи рабочего и отошел от него на несколько шагов, точно так же, как и он, опершись руками о колени, и потряс головой.

— Сейчас будет еще один труп. Здесь, — хихикнул Петрович.

— Ты чего такое болтаешь, дурак старый! — замахнулся на него Иван Петрович. — Святой же человек!

— А чего? Человек же. Я бы врезал этому дураку разочек, — принялся разминать свой кулак старик. — Это же додуматься надо — так людёв пужать! Аж сердце охолонуло!

Илия выпрямился и снова подошел к рабочему.

— Во, гляди! Щас как даст! — затормошил Ивана Петровича за рукав старик.

— Молчи, дурень старый! Как был всю жизнь дураком, так дураком и остался! — заворчал пасечник.

— Ты можешь объяснить толком? Какой труп? Что произошло? — положил руку на плечо рабочему священник.

— Могу… — кивнул парень. — Мы раскопали же до фундамента, все сняли, дальше копать стали. А там перекрытие, вроде как подвал. А в середине дыра огромная, там, похоже, целая плита обвалилась. Мы камни-то вынули, а за ними дверь. Почти не сгнила, сухая — хорошо привалило, видать, после взрыва. Ну, мы дверь-то открыли, посветили туда, а там в углу лежит что-то. Глянули — а это труп. Ребенок вроде… Волосы длинные белые вокруг головы… Ну, старшой всех выгнал, дверь закрыл и камнями обратно привалить велел. А меня вас искать отправил, — торопливо рассказывал рабочий. — А труп там мертвый, отец Илия, совсем мертвый. И давно… — скороговоркой выпалил парень, глядя на Илию огромными испуганными глазами. — А теперь что, там теперь церкви больше не будет? Если труп?

— Говоришь, после взрыва привалило? Значит, тело там перед взрывом оказалось? — задумался Илия.

— Ну да… — ответил рабочий. — Там в пыли вот такенной все! И труп весь пылью засыпан. Даже дышать нельзя почти. Ну… или не пылью, я не знаю.

— Скелет лежит? — пытался добиться от парня хоть какой-то определенности Илия.

— Неа… — замотал головой парень. — Точно не скелет. Труп там.

— Ладно, пошли, посмотрим на твой труп, — вздохнул священник.

— Это не мой труп! — возразил парень, глядя на мужчину круглыми глазами, в которых метался страх. — Мой труп еще жив!

— Это ты жив, — усмехнулся Илия. — Пошли.

По пути завернув к себе и нахмурившись при виде корзинки с едой, стоявшей на стуле и частично выгруженной на стол, и тут же позабыв о ней, Илия схватил свой телефон, включил, проверил уровень зарядки и сунул его в карман джинсов, по пути прихватив и ключи от машины. Выходя из комнаты, снова наткнулся взглядом на корзинку и махнул рукой — некогда, вечером разберется.

Возле руин было непривычно людно. Перед обнажившимся фундаментом собрались все рабочие, потихоньку подтягивались запоздавшие жители деревни. Люди толпились, толкались, вытягивали шеи, словно стараясь заглянуть вглубь зиявшей в ровном каменном полу котлована дыры. От собравшейся толпы исходило тихое тревожное гудение — люди обсуждали страшную находку.

— Ох, милок! — первой его заметила вертевшаяся и все всегда замечавшая бабка Маня. — А у нас тут страсти-то какие!

— Сейчас разберемся со всеми страстями, — ответил ей Илия. — Баб Мань, только на тебя могу положиться. Собери, пожалуйста, всех на вон той полянке, и там ждите, хорошо? Не нужно на краю котлована толпиться, не дай Бог кто соскользнет.

Баба Маня кивнула и дернула за рукав стоявшую рядом с открытым ртом Степановну:

— Слыхала чтоль, что батюшка-то сказал? Туды ступай! — и попыталась переключиться на Татьяну, жену пасечника, когда к ней подошел муж.

Илия, увидев, что оба Петровича обступили бабку, поспешил к ней обратно на выручку.

— Петрович, и вы, Иван Петрович… О, и Татьяна здесь! Помогите баб Мане, пожалуйста. Нужно всех вон туда отправить. Сейчас. Быстро. Справитесь?

— Я помогу, — вернувшаяся Степановна не могла остаться в стороне от такого важного дела. — Не беспокойси, батюшка, сейчас всех повыгоним!

Илия улыбнулся. Эта всех выгонит, наверняка! И не только выгонит, но и за Можай загонит! А над котлованом уже плыл зычный голос Степановны, раздававший распоряжения.

Пока Степановна с компанией разгоняла собравшихся, Илия отыскал прораба. Тот с тремя рабочими внимательно рассматривали стыки между стенами фундамента и плитой, что-то яростно обсуждая и споря. Вскоре священник смог разобрать и слова в их споре.

— А я тебе говорю, что не будет печь так топиться! — кричал прораб. — Там тяги не будет!

— Откуда тогда зола тут взялась? Гляди! Зола же! Сажа! Копоть! Под полом? Откуда? — надрывался один из рабочих.

— А я почем знаю? Вованыч, ну ты дуру-то не гони! Ну как дым тебе по полу пойдет? Кой кретин тебе трубу дымовую под полом делать станет? Нахрена? — орал багровый уже прораб.

— А это что, по-твоему? Что? — тыкал пальцем повыше пола рабочий. — Второй пол? Ну гляди, гляди! Говорю тебе, дымоход это!

— Все верно. Печи располагались в подвальном помещении, снаружи фундамента, в пристройках, а в самом подвале был и подземный ход, и хранилище. А дымоход действительно пролегал под каменным полом, работавшим на обогрев храма. Пройдя через весь храм, дым по вертикальной трубе в стене поднимался вверх с противоположной от печи стороны. Тяга была великолепная. Печи располагались по трем сторонам подвального помещения. Таким образом весь храм и отапливался, а дымовые потоки шли навстречу друг другу, — вмешался в их спор Илия.

— Отец Илия! — подпрыгнул прораб, тут же забывая о предмете спора. — Благословите! Хорошо, что вы в обычном, мы труп нашли! — выпалил он на одном дыхании и вопросительно уставился на священника. — Смотреть пойдете?

— Пойдем посмотрим, Александр Николаевич, да я в город поеду, нужно в полицию и в епархию сообщить, чтобы комиссию прислали, — задумчиво говорил Илия, направляясь к большому пролому в полу.

— А полицию-то зачем? — удивился прораб. — Труп-то древний совсем.

— Так положено, — вздохнул священник.

Спустившись по сколоченной наспех лестнице в подвальное помещение, Илия включил фонарик на телефоне и огляделся. Подвал был хороший, надежный, каменный, глубокий и даже сейчас сухой. Правее от пролома возвышалась каменная стена, прямо перед ним валялись обломки рухнувшего потолочного перекрытия, дальше луч не доставал, а позади — куча грунта вперемешку с камнями и торчавшими из нее обломками бревен. У правой стены, чуть дальше от пролома вглубь, были навалены довольно крупные камни.

— Вот здесь дверь, — проговорил спустившийся вслед за ним прораб и посветил на кучку камней, действительно подпиравших собою деревянную, даже на вид очень крепкую дверь с вмятинами от ударов. — Она наружу открывается.

— А камнями зачем снова завалили? — спросил Илия, подходя и проводя рукой по древнему дереву.

— А чтоб не влез никто чересчур любопытный, — проворчал прораб, и показал рабочим на камни. — Проход разберите.

Рабочие быстро разобрали сложенные камни, и, ловко приподняв дверь монтировкой, открыли ее.

— Петли поржавели, ослабли, дверь опустилась. Пока не приподнимешь, фиг откроется, — пояснил действия рабочих прораб. — Мы их, конечно, смазали, да и подтянут ребята попозже, легко открываться станет. А пока так.

Илия посветил в открывшуюся нишу. В средних размеров комнатушке стоял деревянный стол, рядом с ним табурет, еще один валялся сбоку от двери. На столе были аккуратно сложены книги, лежала толстая открытая тетрадь в кожаной обложке. Что-то Илии не понравилось в той тетради. Наклонившись ближе и направив свет фонарика на покрытую толстым слоем пыли тетрадь, священник заметил, что из нее вырваны листы, а края и обложка словно изжеваны. Смахнув пыль на пол, он снова вгляделся в странные повреждения. Так и есть, следы зубов. Кто-то пытался жевать обложку тетради и ее страницы. Проведя по отметинам пальцем, он стер с них остатки пыли и сделал снимок на телефон.

На полу тоже обнаружились книги, явно уроненные или сброшенные со стеллажа, стоявшего сбоку от стола. На полу же валялась и дощечка, обгоревшая с двух сторон. Особенно сильно обгорел угол. Нахмурившись, Илия аккуратно сдул с нее пыль. Там, куда пришелся основной поток дыхания, на дощечке начало проступать изображение.

— Неужели… — у Илии перехватило дыхание от понимания, какую ценность он может сейчас держать в руках.

Аккуратно положив дощечку на стол, священник стянул с себя футболку, не рискуя дотрагиваться до изображения руками, и аккуратно, едва касаясь тканью дощечки, принялся смахивать с нее пыль. Вскоре на ней проступили слабые очертания нимба и того, что когда-то было на ней нарисовано.

Дрожащими руками держал он благодатную икону, которой было уже более пяти веков, прошедшую испытания долгим путешествием, пожаром, осознанным уничтожением и взрывом. Боясь, что еще одного испытания она может не пережить, Илия бережно, едва касаясь, предварительно сфотографировав ее, завернул сокровище в свою футболку и аккуратно уложил на стол, убедившись, что упасть оттуда она не сможет.

Уже не обращая внимания на рассыпанную в дальнем углу утварь, он направился туда, где его ждали прораб и рабочие, не смея отвлекать от его исследований. Подойдя, священник направил луч фонарика на темную кучку на полу.

Под толстым слоем пыли лежало тело ребенка. В свете фонаря из-под слоя налета тускло блеснули серые, седые волосы. Куски истлевшего платья кусками сползли с тела, обнажив потемневшую от времени кожу. Ребенок явно был девочкой, лет пяти-шести, не больше — слишком маленьким было тельце. Она лежала на боку, свернувшись в позу эмбриона, подтянув остренькие колени к груди. Руки были сдвинуты, словно она что-то обнимала. Длинные, спутанные в клубок нечёсаные волосы откинуты назад, острый носик упирается во что-то, что девочка крепко прижимает к себе. Глаза у ребенка закрыты, потемневшая кожа обтягивает скулы. Убрать грязь и пыль, одеть в платьице — и никто не скажет, что девочка пролежала в подвале взорванного храма почти сто лет.

Илия вздохнул и наклонился еще ближе к тельцу ребенка. Назвать его мумией не поворачивался язык — слишком хорошо сохранилось тело. Священнику очень хотелось рассмотреть, что сжимает девочка в руках. Но пыль, скопившаяся за целый век, надежно хранила тайны. Дотрагиваться до тела Илия не рискнул — слишком хрупким оно могло оказаться, и рассыпаться прахом даже от легчайшего к нему прикосновения.

Сделав несколько снимков тела, Илия вдруг заметил отражение от вспышки, блеск чего-то возле девочки. Наклонившись, и стараясь не задеть ребенка даже вскользь, он начал водить фонариком в том месте, где блеснуло. Вскоре он снова уловил тусклый отблеск. Пошарив на полу в опасной близости от тела, боясь даже дышать, он нащупал что-то пальцами. Ухватив это, священник посветил на свою находку.

На его ладони лежал довольно крупный серебряный крестик тонкой работы. Видно было, что крестик делался под заказ искусным ювелиром. Все грани его, словно кружевом, были оплетены тончайшей серебряной нитью, крест обвивала лоза, капли крови Иисуса Христа, стекавшие на его лицо, выполнены из крошечных рубинов. То, что сейчас лежало на его ладони, было настоящим произведением искусства. Серебро, конечно, потемнело — то ли от ношения, то ли от долгого лежания возле тела, но крест был абсолютно цел. Священник подумал, что обломилась дужка, но и она оказалась цела. Видимо, веревочка, на которой девочка носила крестик, попросту истлела, и он упал с тонкой шейки на пол возле нее.

Не рискнув оставлять находку возле тела, Илия убрал его в чехол телефона и продолжил фотографировать девочку.

Выбравшись на свет Божий, Илия отнес благодатную икону в часовню, и аккуратно уложил на небольшой столик, не разворачивая, чтобы она не пострадала от солнечного света. Выйдя из часовни, он отправился к людям, толпившимся на поляне в его ожидании. К рабочим и деревенским прибавились и прихожане из соседних деревень. Степановна с компанией свою задачу выполняли четко — возле котлована не было ни одного человека. Рассказав о найденном ребенке и строго запретив даже приближаться к котловану, так как тело может рассыпаться в прах даже от малейшего дуновения воздуха, Илия сообщил, что вечерняя служба отменяется в связи с тем, что ему необходимо немедленно ехать в город, чтобы сообщить о находке, извинился и отправился к себе, успев подумать, насколько комично он сейчас выглядит: священник в перепачканных джинсах, ужасно грязной ветровке, наброшенной на голое тело, в кроссовках, с невероятно грязными руками и вековой паутиной на всклокоченной бороде и торчащей лохмами шевелюре. Разводы грязи были и на лице, как он вскоре выяснил, взглянув на себя в зеркало.

Приведя себя в порядок и переодевшись в облачение, Илия, краем сознания отметив, что корзинка стоит уже на полу пустая, а на столе что-то заботливо накрыто полотенцем, выскочил за порог и отправился в город, прихватив с собой и прораба.

Вернулся священник домой уже по темноте. Привычно засветил керосиновую лампу и поставил ее на стол. Переодевшись, поежился от весеннего холодного ветерка, дувшего в открытое окно. Нахмурившись, он закрыл окно и подошел к столу.

Сняв полотенце, Илия усмехнулся: вот бабульки! А ведь как правдоподобно вид делают, что боятся зайти к нему! А тут и зашли, и стол накрыли, и… поели? В глубокой миске перед ним была давно застывшая манная каша. Илия любил такую. Полить ее кисельком, и за уши не оттянешь! И баба Маня уже успела приметить, что он любит, и приносила ему именно такую кашку: густую, из погребка, холодненькую и застывшую. И кисель варить ради него стала — ни она, ни Петрович кисель не ели, а он спросил однажды. Вот и варила.

И все бы хорошо, вот только каши в миске было меньше половины, а киселя в бутылке с широким горлом, в которую заботливая старушка всегда его наливала, и вовсе на дне осталось. Борщ, налитый в банку, был цел, картофельное пюре чуть отъедено, а вот от куриной ножки остался только след на пюре.

— Какая интересная у меня завелась кошка… — пробормотал Илия, глядя на нетронутое блюдечко с молоком, стоявшее возле печи. — Ничего не понимаю…

Уже засыпая, Илия вдруг встрепенулся: когда заходил днем за телефоном, корзина стояла на стуле, а на столе… да, что-то стояло, но немного, и не накрытое! После подвала заходил привести себя в порядок — корзина уже была на полу, а на столе все выставлено, словно его уже ждали. Но в доме никого не было! Это абсолютно точно. И он ясно помнил, что погода на улице была пасмурная, и, опасаясь дождя, да и прохладно было, окно было весь день закрыто! А сейчас в доме тепло, значит, окно открыто было совсем недолго, и тепло не успело выветриться. Но все, все деревенские были возле котлована! Ну кто? Кто?

Утром на руины прибыла комиссия из епархии вместе с полицией и органами судмедэкспертизы. Котлован оцепили красно-белой лентой, наверху установили генератор, запитали от него осветительные лампы и какие-то только им понятные приборы. Подвал был освещен, как днем. Прибывший архиепископ, увидев своими глазами тело девочки, лично контролировал, чтобы его не повредили. Отправив своего помощника за специальным саркофагом, он тщательно следил за первичным процессом очищения тела от скопившейся вековой пыли. Когда тело немного очистили, стало понятно, что в руках у девочки кукла, причем не самодельная, какие были у крестьян, а явно дорогая, с фарфоровой головой, руками и ногами, и с натуральными волосами.

Илия сделал несколько снимков. Кукла его встревожила — священнику казалось, что он уже ее где-то видел. Но вот где — вспомнить он не мог. В конце концов, успокоив себя тем, что, вероятно, когда-то видел подобную куклу на какой-нибудь картинке в интернете, он отогнал от себя эти мысли. Но все равно его взгляд то и дело возвращался к игрушке в руках у девочки.

Полиция уехала быстро — ребенок явно попал сюда перед взрывом, судмедэксперт, осмотрев тело, сказал, что девочка, вероятнее всего, умерла от обезвоживания. На это указывали и обкусанные чуть не до кости кончики пальцев. К тому же на двери с внутренней стороны эксперты нашли следы слабых царапин. На то, что ребенок был еще жив, оказавшись запертым в хранилище, указывали и следы зубов на изжеванной обложке тетради. По мере работы экспертов становилось понятно, что произошло с девочкой.

Очевидно, перед взрывом ребенок забрался в хранилище. Когда храм взорвали, дверь надежно привалило обломками, да еще и сверху засыпало. Так как в подвале все-таки существовала вентиляция, воздуха было достаточно, чтобы девочка не задохнулась. В остальном она оказалась надежно погребена под завалами. Кричать было бесполезно — ее вряд ли бы услышали, впрочем, сам факт нахождения тела в подвале и указывал на то, что девочку никто не слышал. У архиепископа остался только один вопрос — а была ли она православной?

Когда судмедэксперты уехали, Илия отозвал архиепископа в сторону и положил ему на ладонь православный крестик, найденный им около тела девочки. Сомнения в принадлежности ребенка к конфессии отпали.

Оставив членов комиссии наверху котлована, по приглашению Илии архиепископ проследовал за ним в часовню. Увидев благодатную икону и услышав пояснения священника о месте ее нахождения, он прослезился. Это истинное сокровище веры православной считалось утерянным около ста лет. В епархии были убеждены, что икона была уничтожена вместе с храмом. Внезапное ее появление было сродни чуду.

Вечером вернулся посланный за специализированным саркофагом помощник. Со всеми возможными предосторожностями тело поместили в саркофаг и загрузили на специализированную платформу в машине. В саркофаг же был помещен и крестик, принадлежавший когда-то девочке, и уложена благодатная икона. Кортеж епархиальной комиссии отправился обратно.

Утром, пожарив себе на завтрак картошки, Илия отправился переодеваться в комнату. По привычке, войдя в гостиную, он посмотрел на портрет Настасьи, висящий напротив входа, улыбнулся ей, пожелав доброго утра, и пошел к шкафу. Уже протянув руку за облачением, он так и застыл с протянутой рукой, боясь потерять проскользнувшую в голове мысль, а через секунду, схватив керосиновую лампу, зажег ее и, посильнее открутив фитиль, бросился к портретам.

Придвинув лампу поближе к портрету Любавы, дочери Настасьи, он всмотрелся в нарядную куклу, которую девочка держала в руках. Кукла на портрете получилась очень четко, и Илия несколько минут вглядывался в фарфоровое личико, уложенные локоны куклы, в ее нарядное длинное платье… А потом, сняв портрет Любавы со стены, бросился к телефону.

Открыв фотографию ребенка, найденного в подвале, он снова и снова сверял изображение на телефоне с портретом, находя все больше сходства между ними. А кукла, без сомнения, была та же самая. Но главное, в вырезе платья-сарафана на груди, чуть ниже шейки девочки, очень четко был виден крупный крестик с чуть размытыми фигурными краями, висевший на темной веревочке.

В подвале сто лет пролежала пропавшая дочка Настасьи, Любава. Осознав это, священник в глубочайшем волнении, сделав несколько снимков с портрета, отправился в часовню. Едва отслужив заутреню, Илия чуть не бегом, переодевшись в мирское, бросился к машине и поехал в Бережки, где была сотовая связь.

Вернувшись из Бережков, он поспешил к «своим» старикам. Петрович, сидя на пенечке неподалеку от развернувшейся со стиркой баб Мани, обдирал с прошлогодней картошки белые ростки, а старушка, поставив на несколько кирпичей большой чан с бельем, предназначенным для кипячения, старательно раздувала под ним огонь.

Поставив сумку с привезенными продуктами возле Петровича, он отодвинул в сторону старушку, и, набрав лучинок помельче, развел под чаном огонь. Наколов чурбачков для поддержания огня, пока баб Маня разбирала продукты, он начал интересующий его разговор.

— Баб Мань, Петрович, а у вас есть какие-нибудь предположения, что за ребенок найден в храмовом хранилище? — усевшись на пенек и крутя в руках телефон, поинтересовался Илия.

— Да Бог его знает… — задумчиво, не отрываясь от своего занятия, пробормотал Петрович. — Мож, тот паренек, коего священники пригрели у себя?

— Какой паренек, старый ты хрыч! — привычно отозвалась вернувшаяся жена, вновь принимаясь за стирку. — Девчоночку там нашли! А что за девчонка, хто ее там поймет теперя? Да и не осталось уж никого, кто и узнать бы попыталси…

— Чаво хрыч-то сразу? Ты почем знаешь, кого там отыскали — паренька либо девку? Ты, чай, под хвост ей заглядывала? — разобиделся старик. — Сказано — тело ребенка нашли! А кого — сказано не было!

— Да как жеть не было-то! — в раздражении бросая в таз отжатое белье, всплеснула руками старушка. — Рабочие ж точно сказали, что девчонка то, потому как в платье была, а паренек-то в штанах бы был! И волосья у ней длинные, белые!

— А чего мне твои рабочие, коли он, — старик ткнул желтым от табака пальцем в сторону тихонько посмеивающегося Илии, — сказывал, что ребенка отыскали, а кого — не сказывал!

— Тихо, тихо! — смеясь, примирительно поднял руки ладонями вверх Илия. — Не спорьте! Петрович, девочка там была. Баб Маня правильно говорит — в платье она, и волосы длинные и совсем седые.

— Ууу, старый! — замахнулась на него полотенцем, которое отжимала, старушка. — Говорят же ему, дак нет, он свое гнет! Отродясь не признает, что не прав!

— Дак я небось знающих людёв слушаю, а не по мужикам молодым бегаю! — перешел в нападение Петрович, переставляя ведро, в которое складывал очищенную от ростков картошку, между собой и женой.

— Ах ты ж!.. Это по каким это я мужикам бегаю? — не выпуская из руки мокрого полотенца, угрожающе уперла руки в бока баб Маня.

— А хто ж тебя знает, по каким? Я-то не бегаю! — огрызнулся старик, понимающий, что перегнул палку.

— Да я щас тебе!.. — перехватывая поудобнее полотенце, двинулась на него баб Маня.

— Стоп! Тихо! Успокойтесь оба! — встал между ними смеющийся Илия, и, приобняв обиженную старушку за плечи, усадил ту на свое место. — Баб Мань, ну ты чего? Дразнит же тебя Петрович, любя дразнит. Были бы у тебя косички, он бы за косичку дернул, — посмеиваясь, присел он перед теревшей глаза старушкой.

— Скажешь тоже… за косичку… Дитя, чтоль? — проворчала баб Маня, но уже скорее со смешком, чем обиженно.

— Ну так известно же: что старый, что малый… — подмигнув ей, ответил священник. — Вы мне лучше вот что скажите, — резко посерьезнев, вернулся Илия к тому вопросу, с которым и пришел к старикам, — неужели нет никаких мыслей, что это за девочка? — поворачивая голову к пыхтящему Петровичу, сворачивавшему свою цигарку, спросил Илия.

— Дак лет-то уж прошло… — затягиваясь, задумчиво ответил Петрович. — Даж ежели кто и пропал без вести, дак кто ж теперя упомнит-то?.. Погоди-ка… Пропал… Так дочка ж Настасьи пропала! Тока она уж опосля взрыва пропала… — Петрович задумался.

— Точно! Энто ж Настасья же дочку опосля взрыва искать стала, а залезть-то она туды и до взрыва могла! — охнула и прижала концы платка к губам баб Маня. — И церква-то недалече от их дома… Да и Любава любила в церкву-то ходить, да и с пареньком батюшкиным частенько вместе играла… Точно! Любава то, а больше-то и некому! — покачала головой старушка, прижав ладонь к щеке. — Энто ж надо вот этак… Когда нашлася-то…

— Баб Мань, Петрович, расскажите мне, когда Любава потерялась? — глядя на стариков снизу вверх, попросил Илия.

Пытавшимся войти в церковь насмехавшимся и откровенно пьяным мужикам с револьверами преградил дорогу настоятель, отец Иоанн. Закрыв врата церкви, он демонстративно опустил в уключины засов.

— В подобном состоянии и с оружием в храм Божий не ходят, — с осуждением произнес старик.

— Где твой Бог, старик? — рассмеялся один из пришедших, вынимая револьвер из кобуры. — Пшел вон! А то сейчас всажу тебе в глотку свинца, так небось таким разговорчивым быть перестанешь!

— Вы собираетесь меня убить? — спросил чуть побледневший священник.

— И тебя, и вот этих тоже! — повел револьвером чуть в сторону представитель новой власти.

Отец Иоанн повернул голову. Из-за угла храма выходили все пятеро священников в полном парадном облачении, а с ними диаконы и юный воспитанник Сергий, сирота семи лет от роду. Подойдя к настоятелю, все склонили головы и испросили благословения. Благословив братьев дрожащей рукой, отец Иоанн посторонился, давая место и им рядом с собой. Все служители храма выстроились в ряд. Последним стоял маленький Сережа и огромными испуганными глазами смотрел на страшных дядек.

Вспомнив, как всего полчаса назад в храм прибежала испуганная и заплаканная Любава и, прижимая к себе свою красивую куклу и захлебываясь слезами, рассказала отцу Иоанну, что там убивают женщин, которые хотели забрать своих коров, и мамку ее тоже, кажется, убили — девочка видела, как ее ударил один из этих, и тетка Настасья упала — мальчик порадовался, что сейчас его подружка в безопасности. В храмовом хранилище ее не найдут, а когда все закончится, Любава выйдет оттуда невредимой. Ей не смогут причинить зла, и напугать ее больше не смогут. Только бы девочка послушала отца Иоанна и не вышла оттуда раньше времени. Но Любава умна и послушна, она не выйдет.

Сережа поднял глаза и взглянул на державшего его за руку брата Николая тревожными глазами. Тот, почувствовал взгляд мальчика, посмотрел на него и натянуто улыбнулся.

— Не бойся, Сергий. Все будет хорошо, — спокойно произнес он, снова устремляя взгляд на кривлявшихся и упивавшихся своей властью уполномоченных.

— Мальчишку, пожалуй, давай сюда, — задумчиво взглянув на ребенка, произнес старший. — В приют сдадим, Советская власть воспитает. Забери пацана, — приказал он стоящему рядом с ним милиционеру.

Тот подскочил к мальчишке, оттолкнув в сторону попытавшегося прикрыть ребенка собой диакона Николая, ударив того рукоятью револьвера в основание шеи и, подхватив вырывающегося Сережу подмышку, понес его в сторону собирающегося обоза из телег.

— Вы здесь меня хотите расстрелять? — раздался спокойный голос отца Иоанна. — Пред вратами храма?

— А что ж, церемониться с тобой, что ли? — ответил ему старший уполномоченный, провожая взглядом соратника, подхватившего мальчишку.

— Позволь хотя бы вознести молитву Господу, — склонив голову, произнес старый священник.

— Валяй, только поскорее.

Отец Иоанн принялся молиться вслух, а братья подхватили. Над начавшей собираться вокруг церкви толпою зазвучали слова молитвы.

— Господи, прости мои согрешения вольные и невольные, и приими дух мой с миром! — закончил старец и, благословив крестообразно обеими руками своих убийц, добавил: — Господь вас да простит.

— Некому меня прощать! — скривился старший и, вскинув револьвер, трижды нажал на курок.

Настоятеля храма отбросило к стене возле врат. Ударившись об нее головой и оставляя алый на белой стене кровавый след, он медленно сполз по ней наземь и застыл недвижимый. Со стороны телег раздался крик мальчишки: «Отец Иоанн!» Обернувшись, уполномоченный увидел, что парнишку едва успели словить за шиворот, и сейчас он висел в руке одного из милиционеров, хрипя от удушья и молотя в воздухе руками и ногами изо всех силенок. Лицо мальчика явственно наливалось кровью.

— Свяжите его, покуда не удрал! — выкрикнул старший и вновь обернулся к священнослужителям, шептавшим молитву побелевшими губами. Ни один из них не сделал даже шага в сторону.

Щека у старшего дернулась, лицо перекосила судорога ненависти. Не отрывая взгляда от служителей Господа, стеной стоявших перед вратами храма и спокойно взиравших на него, он коротко бросил:

— Расстрелять!

Одновременно с изумлённым и полным ужаса вздохом остолбеневшей толпы раздались выстрелы, и священнослужители один за другим попадали на пожухлую траву, скошенные свинцовыми пулями. До самого последнего выстрела закрывали они своими телами вход в храм от лютых иродов. Закрывали, покуда не полегли все, как один.

Настасья, услыхав во дворе своего дома первые выстрелы, бросилась со всех ног к храму. Пока бежала, оттуда опять раздались выстрелы, снова и снова. Когда она, наконец, достигла собравшихся сельчан, трупы священников уже оттаскивали от ворот, чтобы не мешались под ногами. В состоянии шока она наблюдала за мародерами — представители новой власти с алчным блеском в глазах таскали серебряную и золотую утварь, ломали иконы, обдирая с них драгоценные металлы, топтали ногами образа…

— Что ж это делается-то, Господи! Что же творится-то? — закусывая до крови кулаки, причитали бабы, и даже по мужским щекам бежали слезы отчаяния, ужаса и непонимания происходящего.

Настасья не проронила ни звука. Только острой ледяной иглой кололо и жгло душу. Она не чувствовала ног, только смотрела, боясь отвести взгляд, как с колокольни сбрасывают длинные канаты, и, привязав их к лошадям, понукают тех, заставляя тянуть.

И лишь плачущий звон раскалывающихся от удара о землю упавших колоколов привел людей в чувство. Они словно очнулись ото сна, зашевелились, зашептали, запричитали, и всей своей темной массой двинулись на милицию. Те, понимая, насколько опасной может быть пусть и безоружная, но практически обезумевшая толпа, прекратили мародерствовать и принялись палить из револьверов сначала поверх голов, а после по людям.

И лишь только когда на землю упало не менее десятка человек, и люди, шедшие за ними, начали спотыкаться о трупы своих односельчан, толпа рассыпалась на несколько групп. И пока одни вступили в рукопашную с бойцами советской революционной власти, другие хватали церковные святыни и бежали без оглядки, боясь, что их остановят, поймают, отымут. Таким образом, хоть и малую толику, но все же удалось спасти, хоть и страшной ценой.

Настасья шарила тревожными глазами по толпе, выискивая среди людей Любаву. Но детей среди сельчан практически не было — те, увидев, как схватили и увязывали в телеге храмового воспитанника, вспугнутыми воробьями прыснули во все стороны, забиваясь только в им известные щели и боясь высунуть оттуда даже носа. Повторить судьбу маленького Сережи желания не было ни у кого.

Не найдя дочь, женщина начала тормошить стоящих вокруг нее людей, спрашивая, не видали ли те Любавы? Но сельчане смотрели на нее пустыми глазами, в шоковом состоянии не понимая, что она от них хочет. Осознав, что от сельчан она сейчас ничего не добьется, Настасья бросилась обратно к дому, отчаянно надеясь, что испуганная девочка могла спрятаться где-нибудь на подворье.

Излазив все разорённое подворье едва ли не на коленях, заглядывая в каждую щель и беспрестанно зовя дочь, Настасья наконец осознала, что девочки нигде нет. Замерев в растерянности посреди двора, она судорожно пыталась сообразить, куда могла побежать девочка, считая это место безопасным. В голову все время лез храм, но, учитывая скопление людей возле него, в том числе и уполномоченных представителей новой власти и милиции, вряд ли Любава сочла бы его безопасным.

Неожиданно в голове промелькнула мысль, что девочку могли попросту забрать. Охнув от накрывшей ее догадки, Настасья бросилась обратно. Подбежав к обозу и наплевав на окрики и угрозы, она проверяла каждую телегу в поисках дочери, и, наткнувшись в одной из них на Сережу, попыталась его развязать, но ее нагайками и палками отогнали от что-то кричавшего ей мальчишки. Настасья снова и снова яростно пыталась пробиться сквозь мужиков, безжалостно лупивших ее куда попало, покуда один сильный удар палкой в висок не заставил ее рухнуть на колени. В глазах мгновенно все поплыло, а затем наступила мгла.

Покончив с грабежом и осквернив храм как только можно, одни служивые принялись разгонять оставшихся людей, другие сгребать раскиданные повсюду книги, рукописи и иконы в одну кучу. А третьи носили странные зеленые ящики внутрь церкви. Полыхнул огонь — это загорелись облитые керосином и подпалённые книги. Редкие выстрелы, женские причитания и крепкая матерная брань звучали то тут, то там. Молодой парень, один из революционеров, тянул бухту провода от ворот храма.

Размотав его почти до конца, он прикрутил неизвестную деревенским жителям приспособу, похожую на рычаг помпы, и, проорав несколько раз:

— Готовьсь! Берегись! — внимательно посмотрел на командира. Тот махнул рукой. Парень нажал рычаг, вдавив его полностью в темно-серую коробку. Что-то щелкнуло. Не громко, но почему-то этот сухой щелчок услышали все.

А спустя несколько секунд под ужасный звук, ударивший по ушам и выбивший все до единого окна в церкви, брызнувшие осколками, искрами вспыхивавшими в лучах закатного солнца, храм словно приподнялся, вспух, окутался облаком серой пыли и, вздохнув, с грохотом осыпался вниз горой камней, балок, кирпичей и кусками штукатурки. На месте секунды назад еще стоявшего белоснежного, златоглавого чуда осталась гора обломков и огромное облако медленно оседающей пыли, сносимой едва заметным ветерком в сторону тайги. И в наступившей вдруг абсолютной тишине, когда люди, не верящие своим глазам, замерли, боясь даже вздохнуть, вдруг раздался полный ужаса вопль мальчишки, по щекам которого из расширенных от всего происходящего глаз катились крупные слезы: «Любаваааа!»

Настасья приходила в себя долго и мучительно. На нее наплывал гул голосов, то приближаясь, то удаляясь. Постепенно она начала понимать, что ее тормошат и хлопают по щекам, пытаясь привести в чувство, затем начала разбирать слова:

— Живая, аль нет? — то и дело спрашивал встревоженный женский голос. Узнать его обладательницу никак не удавалось.

— А я почем знаю? — ворчливо ответил другой женский голос. — Вроде теплая, да в груди стучит… — и снова похлопывания по щекам. — Девк, открой глаза-то, коль живая!

— Видать, сильно по голове-то вдарили… Нюрк, живая, аль нет? — снова звучал первый голос.

— Пить… — попыталась произнести Настасья, но из едва разомкнувшихся пересохших губ вырвался лишь слабый стон.

— Живая! — облегченно выдохнул первый голос.

Настасья попыталась приоткрыть глаза. Свет резанул болью, запульсировав в голове, все поплыло, земля вдруг стала зыбкой и качающейся. Женщину замутило. С трудом сглотнув, она, не раскрывая сомкнутых век, снова прошептала:

— Пить…

На этот раз ее поняли.

— Польк, за водой беги. Жива Настасья! — скомандовала Нюрка.

Настя попыталась сесть. Сил хватило едва оторвать от земли голову, и та мгновенно вспыхнула болью. Застонав, женщина снова откинулась на землю.

— Щас, милая, щас… Потерпи маленько… — заботливо забормотала Нюрка.

Спустя время послышался топот ног, и Настасью приподняли. Губ коснулся край посуды, и вода пролилась на грудь. Настасья сделала глоток, затем еще один, и еще. Ее замутило. Голова кружилась. Снова приоткрыв глаза, она взглянула на темнеющее качающееся небо и, рывком повернувшись набок, согнулась в рвотных спазмах. Как ни странно, но ей стало легче. Сев с помощью хлопочущих и приговаривающих теток, Настасья огляделась.

Там, где была церковь, высилась груда обломков. Вокруг бродили мрачные люди, перетаскивая тела в сторону и укладывая их в рядок на землю. Отовсюду доносился плач и причитания. Над многими плакали родственники.

— Что это? — глядя расширившимися от ужаса глазами на происходящее и забывая про боль, прошептала Настасья.

— Церкву ироды взорвали, — голосом, в котором зазвенели слезы, проговорила Поля. — Скока людей положили… Вона, мужики упокойников собирают да стаскивают, да священников из камней достают. Присыпало их, когда церква-то рухнула. А другие могилы копать пошли. Могил нынче много понадобится…

— А Любава? Моя Любава… Она приходила? — глядя встревоженными глазами на Полю, спросила Настасья.

— Не… Нашто тут детям-то быть? Они, небось, по домам уж разбежались. Теперя долго носа не высунут — перепугалися… — покачала головой Поля.

Настасья попыталась встать.

— Куды ты? Сиди уж! — прикрикнула на нее женщина. — Куды собралась-то?

— Домой надо… Любава одна там совсем перепугается… — ответила Настасья, пытаясь встать на ноги. — А ну и обожжется еще, лампу запаливать коль станет. Да и голодная она, поди…

Полина помогла ей подняться на ноги. Голова снова закружилась, женщину повело в сторону, и она всем весом буквально повисла на Полине, не дававшей ей упасть.

— Вот и куды собралась? Говорю же, посиди маленько, — ворчливо отчитывала ее Поля. — А то и поспи. Как станем уходить, помогу до дома дойти, а там уж отлежишься. Ниче там без тебя не случится.

— Любава… — начала было Настасья.

— Да спит небось уж давно Любава твоя! Нешто дите совсем малое, неразумное? Уж скоро шесть лет девке! Так и станешь с нею нянькаться? — уже не ворчала, а по-настоящему ругалась Полина. — Ну куды это годится? Что, и лампу запалить не сможет? Посидит без тебя маленько, не обломится!

— Нет, пойду я… Тревожно мне, неспокойно. Беду сердце чует… Найди мне палку, да пойду… — покачала головой Настасья.

— Чаво каркаешь? Беду она чует… Мало беды тебе? Еще хотца? — уперла руки в бока Полина. — Где я тебе палку щас сыщу? Сиди, али полежи покамест, а я скоро ворочусь да провожу тебя, — Поля, еще раз строго взглянув на сидящую Настасью, повернулась и ушла.

Настасья, посмотрев вслед уходящей женщине, вздохнула. Тревога не давала покоя, разъедала душу. Сидеть спокойно и ждать, а тем более уснуть она не могла. Настасья, перевернувшись, встала на колени, постояла так, затем потихоньку поднялась на ноги. Переждав, пока голова перестанет кружиться, она, словно пьяная, побрела домой.

Дом был темен и тих. Ни единого отблеска огня не было в окнах. Сердце снова забилось чаще, к горлу подступила тошнота. С трудом преодолев ступеньки крыльца, Настасья зашла в дом.

— Любава, доченька… — позвала она тихонько, боясь перепугать ребенка громким голосом. Ответом ей была тишина.

Запалив лампу, она прошла в комнату дочери. Все, как и было днем: вещи разбросаны, кровать застелена и несмята. С тревожным сердцем Настасья метнулась в свою комнату. Пусто. Заглянула на печь, проверила все шкафы, все лавки, закоулки, даже в сундук посветила — нет Любавы. По щекам Настасьи покатились слезы. Куда бежать, где еще искать Любаву, она не знала.

Сев на ступеньки и вытерев со щек мокрые дорожки, она начала думать. Куда могла побежать дочь? Женщина перебирала в уме все возможные варианты, где могла укрыться девочка, отбрасывая их один за другим. И вдруг ее озарило — с другими ребятами могла прятаться! Надо спросить у них. Уж дети-то всегда знают пару десятков укромных местечек, где можно схорониться.

Едва поднялось солнце, Настасья побежала по соседям. Но тем было не до нее. Люди смотрели на нее пустыми заплаканными глазами и качали головами. Она останавливала каждого ребенка и выпытывала про Любаву. Но девочку никто не видел.

Настасья искала Любаву седьмицу. Все глаза выплакала, всю речку излазила, в тайгу уходила аж на два дня — все бесполезно. В то, что Любава могла уйти в тайгу, Настасья не верила. Слишком хорошо знала дочку, да и дитя, выросшее неподалеку от тайги, прекрасно знает, чем грозит лес. И медведей девочка боялась, даже на ближайшие опушки за ягодами с матерью ходить отказывалась. Ну боялась Любава леса, не могла она туда пойти! Настасья пыталась выспрашивать появлявшихся комиссаров — бесполезно. Девочка как в воду канула.

Спустя седьмицу Настасья вдруг перестала спать ночами. Бабы заметили, что неладное что-то с нею деется. Бродит, шепчет, днем засыпает. Искать дочку перестала, только к вечеру воды стала в дом натаскивать. Все ведра, все бочки водой залила. И как вечер, Настасья к колодцу за водой идет. И носит, и носит воду, покуда совсем не стемнеет. А как стемнеет, сядет в горнице в темноте, все чашки, все плошки водой зальёт и сидит.

Ну, бабы глядели на то день, глядели два, седьмицу глядели. Стирать Настасья не стирает, готовить не готовит, скотины нету, огород поливать не надо… Да и не ходит Настасья туда боле. Нашто ей стока воды?

Не выдержали бабы, собрались у колодца, ждут. Вскоре и Настасья с коромыслом объявилась. Молча к колодцу подошла, лишь головой кивнула, баб поприветствовав. Молча воду набирать стала.

— Настёна, ты, никак, стирку затеяла? — Арина, самая бойкая из баб, первой и беседу начала. — Чаво ж среди недели-то?

— А? — словно проснулась Настасья и подняла взгляд на Арину, стоявшую подле нее, уперев руку в бок. — Нет, не стирку… Любава и не пачкается совсем, стирать неча… — рассеянно ответила она. Постояла с колодезным ведром в руках, посмотрела на него, на свои ведра, и вновь стала воду зачерпывать, забыв вылить прежде набранную в свое ведро.

— Да на чтож тогда тебе стока воды надобно? Кажный день по скока раз на колодец ходишь? Да все ввечеру… — не скрывая любопытства в голосе, присоединилась к Арине и Нюрка.

— Дочка пить просит… — выливая воду в свое ведро, так же рассеянно проговорила Настасья.

— Да какая ж дочка-то! Настёна, в своем ли ты уме? Пропала ж дочка-то твоя! — охнули бабы.

— Нет… Возвращается Любава. Кажную ночку приходит, а к утру сызнова уходит. Пить она хочет, пить просит… Да тока никак я угодить ей не могу. Не берет Любава воду, как ни прошу, как ни умоляю. Во что только не наливала — не берет. С откудова тока воды не предлагала — глядит на нее, и пить просит… — по ввалившимся щекам Настасьи потекли слезы. — Уж я и в ковшике ее любимом, резном, ей давала, и в кружечку ее лила, и в свою тож, и в ту, что завсегда просила… Смотрит, да пить просит… — Настасья, выронив ведро из рук, стояла и почти шептала слова. Потом, вдруг встряхнувшись, будто вспомнила что, схватила коромысло и поспешила к дому.

Охнув, бабы в онемении смотрели ей вслед, а после, сдвинув головы, зашептались.

Стала Настасья таять день ото дня. Увидит где какую посудину необычную — выпросит. На коленях стоять будет, умолять, слезами заливаться, но выпросит. Отнесет домой, водой наполнит, сядет в горнице и дочку ждет. Вся деревня шепталася о ней, да тока во мнениях сойтись не могли. Чуть даже не подралися, а бабы так сцепились у колодца, что водой разливать пришлось, благо, в колодце воды хватает.

Одни-то твердили, что умом Настасья тронулась, дочку потерявши. А может, оттого, что по голове ее сильно стукнули. И теперь ее надобно в специальную клинику везть. Есть, сказывали, такие при монастырях, для умом скорбных. Вот тока где та клиника? А кто свозить станет?

Другие спорили, что неспроста то. С Любавой чтой-то случилось, померла, вот и ходит к матери, и ходить станет, покуда с собой не заберет. А на Настасью глянешь — и сразу ясно, что скоро уж она к дочке-то уйдет. Вот тело бы девкино найти да закопать, как положено, да отпеть бы ее — глядишь, и упокоилась бы ее душа, перестала бы мать тиранить…

Мужикам тоже спокоя не было. И Любаву страшились, и Настасью жалко — уважали ее мужики сильно. За смелость, за характер, за умения да за самостоятельность уважали. Какой бабе в одиночку выжить под силу? А эта дитем выжила, выкарабкалась, помощи не просила, не ныла, сама пробивалась. Гордая. Сильная. Смелая.

Решили мужики последить за Настасьей. Стали ночами караулить. И кажную ночь одну и ту же картину наблюдали: сидит она в горнице за столом, а на столе какой тока посуды нету! И вся водой полная. Сидит и ждет чегой-то. А опосля встрепенется, вскинется, выскочит на середину горницы, на колени падет, и руки все к кому-то тянет. Потом закивает, подскочит, и давай все кружки, все миски со стола подавать кому-то. Протягивает в руках, а сама словно уговаривает. Потом эту поставит торопливо, следующую возьмет… И так с каждой. А кому предлагает? Нет перед нею никого… А как миски со стола все переберет, падет на колени и сызнова давай руки к кому-то тянуть. Да плачет…

Мужики глядели, крестились, а опосля не выдерживали — убегали. Страшно… А вскоре нашлись и те, что Любаву видеть стали. Сказывали, стоит посреди горницы, да с матери глаз не сводит. И говорит ей словно что-то. Настасья ей воду тянет, а та не смотрит туда, на мать все глядит. А раз повернулась Любава к окошку да как взглянет на Илюшку, что носом стекло расплющивал. Тот и упал, заоравши. Да так упал, что кость переломил, да сильно — кость аж наружу вылезла. Перепугалися мужики, и перестали к Настасье под окошки ходить. Сами не стали, и бабам своим запретили.

До поздней осени Настасья так промаялась, вовсе на тень походить стала. Есть не ест почти, ночами не спит, делами не занимается. Тока воду таскает. Как уж бабы ее только поесть не уговаривали! Еду к колодцу носили — хоть покормить ее, несчастную. Но Настасья и кусочка в рот не брала. Наберет воды, да домой скорее — вдруг Любавушка без нее появится? А под конец у ней уж сил и за водой ходить не стало — наберет едва-едва треть ведра и идет еле-еле. Ветром ее качает, тростинку словно…

А как земля-то морозом стала схватываться, исчезла Настасья. День ее не было, второй, третий… Уж бабы ее по деревне, по полям искать стали, мужики все окна излазили — нет Настасьи, ни днем, ни ночью. На четвертый день к ней домой зайти решились. А там пылью уж покрывается все, вода в мисках где вовсе высохла, где меньше ее стало… Видно, что не было хозяйки дома.

А на пятый день пошли мужики с пасеки за водой — домик пасечный отмыть да на зиму его приготовить — а в колодце Настасья вниз головой… Насилу достали ее с оттудова. Видать, не выдержала она, да вниз головой в колодец и бросилась. Да специально подальше ушла, чтоб не углядел кто да не вытащил ненароком…

От крика, полного ужаса, подскочили и старики, и Илия. Вскочили, заозирались.

— Кажись, от церквы орали… — проговорил Петрович, вытягивая шею, будто силясь разглядеть, что в той стороне происходит.

— Верно… Кажись, с оттудова… — подтвердила и баба Маня, поджимая губы и начиная стрелять глазами по сторонам.

— Да что ж такое то! — в сердцах пробормотал Илия, срываясь с места.

Примчавшись к руинам одним из первых, он увидел рабочего, которого поставили охранять раскоп, чтобы туда никто излишне любопытный не влез и не сломал себе шею. Парень был бледный как мел и дрожал крупной дрожью, периодически крестясь и что-то шепча, не отрывая взгляд от раскопа… По его щекам катились слезы, взмокшие волосы липли ко лбу.

— Что случилось? — задыхаясь от быстрого бега, спросил его Илия. — Ты орал?

— Он привидение увидел. Мертвячку маленькую, — ответил за него второй «охранник», тоже порядком испуганный.

— Какую еще мертвячку?.. Где? — пытаясь перевести дыхание, священник, стоявший согнувшись и уперев руки в колени, поднял голову. — Какое еще… привидение?.. Вы совсем с ума посходили со своими призраками! — начал ругаться Илия.

— Тттам… — заикаясь и перебивая каждую букву зубной дробью, с трудом проговорил парень, указывая трясущейся рукой в сторону раскопа. — Ннадд яммой в…взлетела… — он судорожно сглотнул. — Я з…закричал, а она… она повернулась и туда полетела… — махнул он рукой в сторону деревни. — Мертвячка… Могилу… открыли… Вот она и… Теперь передушит нас всех…

— Тьфу! — сплюнул в сердцах Илия. — Не бывает призраков! Это суеверия, пойми ты! Не было там никого! Привиделось тебе! Выпил, наверное, неслабо, вот и чудится ерунда всякая!

— Нет… — затряс парень головой. — Не пью я… Совсем…

— Значит, воображение богатое! Наслушался сказок, и людей пугаешь! — повысил голос на него Илия. — Ну нельзя же так!

— Нет… — снова затряс головой парень. — Де… девочка… мах…махонькая… В белом… И волосы… белые… А вокруг головы… во… — парень обвел руками на расстоянии от своей головы, — и светится… — вспомнив, он снова застучал зубами, да так, что Илии захотелось подвязать ему челюсть платком.

— Пустите… Да пустите же! — расталкивая собиравшихся вокруг шепчущихся рабочих и охающих и крестящихся стариков, к ним пробирался прораб. — Что случилось? Кто орал? Ты орал? — наконец протолкавшийся прораб уставился на парня. — Чего орал-то?

— Николаич, дык ему это… мертвячка явилась. Там! — показал рукой в сторону раскопа второй «охранник».

— Ты чего несешь-то? Как она явится, ежели ее увезли? — проговорил пожилой рабочий, Вованыч, пробравшийся сквозь толпу вслед за прорабом. — Думать же надо!

— Дык вот! Сам думать учись! Могилу-то ее вскрыли, покой нарушили, тело увезли… Вот и станет теперя бродить неприкаянная, тело свое искать! — не сдавался «охранник». — Еще и мстить начнет! Ох, не к добру то… Поубивает она нас всех теперя! — и принялся размашисто осенять себя крестным знамением.

— Кина, чтоль, насмотрелся? — прикрикнул на него прораб. — Или от безделья крыша поехала? Так я вам найду работу! — затряс он кулаком.

Пока прораб переругивался с рабочими, Илия все явственнее и все чаще улавливал начавшее звучать «Любава». «Так, баба Маня с Петровичем дошкандыбали и народ просвещают» — догадался Илия. «Через час по деревне новая легенда пойдет, о восставшей для мести Любаве. Надо что-то делать».

Илия внимательно стал всматриваться в сторону котлована. Его заливали яркие солнечные лучи, полосами пробивавшиеся сквозь стоявшие вокруг раскопа редкие деревья. Иногда, отражаясь от оставшихся после ночного дождя луж, вспыхивали искорки. Очень скоро в глазах у священника зарябило, поплыли яркие пятна.

— Ты стоял или сидел? — бесцеремонно вклиниваясь в спор работяг, обратился Илия к пареньку.

— С…сидел… — все еще заикаясь, ответил растерянно паренек.

— Давно сидел? — продолжил допрос Илия. Тот кивнул. — Скучно?

Парень уставился удивленными глазами на Илию, не понимая, к чему подобные вопросы.

— Скучно, наверное, сидеть-то? В одну точку смотрел? Задумался? — засыпал его вопросами священник.

Паренек снова кивнул, не сводя с него удивленных глаз.

— Ну все понятно, — усмехнулся Илия. — Ну и стоило всю деревню на уши поднимать из-за обычного сна?

— Чего? — раздалось сразу несколько голосов.

Илия обвел глазами толпу, и, увидев пасечника, махнул ему приглашающе рукой.

— Иван Петрович, иди сюда.

Тот, не понимая, подошел.

— Присядь, — согнав с места паренька, он усадил на камушек, накрытый мягкой курткой, пасечника. — Удобно тебе? Ты откинься, расслабься, и смотри воон туда. Все время смотри, хорошо?

Пасечник, поначалу сидевший напряженно, постепенно расслабился и откинулся спиной на ствол дерева. Вскоре он начал потирать глаза рукой.

— Что, Иван Петрович, глаза закрываются? — заметивший это движение, спросил священник.

— Да плывет все в глазах-то… Стока времени на солнце-то глядеть… Оно ж нынче яркое! Да и парит сильно, аж воздух дрожит, — проворчал старик.

— А ты сколько так просидел, а? — обратился Илия к пареньку.

— Не знаю… Долго… — пробормотал тот.

— Вот! И задремал незаметно. Вот и приснилась тебе девочка! — уверенно выдал священник.

— Отец Илия… Это что ж получается-то… Это он со сна так заорал? — возмущенно спросил Вованыч.

— Спросонья многое привидеться может, — улыбнулся Илия. — А в свете последних событий то, что ему девочка во сне привиделась, и вовсе неудивительно. А ты, милый мой, — обратился он к пареньку, — в церковь ходи почаще, да в Господа нашего, Иисуса Христа, веруй, тогда и казаться всякой ерунды меньше будет! Пойдем, Александр Николаевич, поглядим, что там возле провала.

Священник с прорабом и вечно ходившим за ним по пятам Вованычем отправились к провалу. Лента, которой обнесли раскоп, была на месте, и вроде все было в порядке.

— Отец Илия, когда работать-то уж начнем? Чего выжидаем? — спросил прораб, подстраиваясь под шаг священника.

— Пока не придет решение из епархии, нельзя. Завтра поеду в город, узнаю, — Илия, дойдя до провала, принялся его обходить.

— Батюшка! А ну гляньте… — раздался вдруг встревоженный голос Вованыча. — Что это? Вроде пальчики детские? — уже с нотками паники только что не прошептал рабочий, стремительно бледнея. — Правду сказал Сашок — была тут мертвячка…

— Чего ты мелешь! — обернулся прораб. — Сам же сказал — увезли ее!

— Где? — подошел к рабочему Илия. — Какие еще пальчики?

— Да вот же, вот! — трясущимся пальцем показал Вованыч на подсыхавшую на солнце грязь возле самого провала. — Видать, когда вылезала, рукой оперлась…

— Да кто вылезал-то? — уже в раздражении спросил священник. — Кто оттуда вылезать-то мог? Нет там никого!

— Нет, говоришь? — вскинул на него взгляд рабочий. — А чья это лапка тогда, а?

— Слышь, батюшка… А тут вот еще… — растерянным голосом позвал его прораб. — Гляди… След…

Илия, разглядывавший отпечатки в грязи у самого провала, подскочил и поспешил к прорабу. В подсыхавшей грязи, оставшейся от размытой после дождя земли, явственно отпечатался след босой детской ноги. Спутать со следом взрослого человека его было невозможно — слишком маленьким был отпечаток.

— Вылезла… — шепотом, полным ужаса, пробормотал Вованыч. — Теперь всех сожрет…

— Ты уж определись — сожрет или передушит? — раздраженно ответил священник. — С чего взял-то такую ерунду? И кто вылез?

— Мертвячка… Понятно же! — мрачно ответил прораб. — Слушай, ты священник, ты по этой нечисти… Давай, угомони ее! Пускай обратно в могилу ложится!

— Вы что, серьезно? — брови Илии поползли вверх. — Вы ужастиков пересмотрели?

— А кто еще мог оттудова вылезти? — сложив руки на груди, мрачно кивнул на провал Вованыч. — Ее и Сашок видел… Нет, ты, батюшка, по церковным делам, бесов всяких там угоманиваешь, вот теперь давай, угоманивай. Кто ее знает, что там за мертвячка была? Может, ее специально в церкви замуровали? Может, она вурдалак какой кровопийный?

— Таак… — протянул Илия. — И вы туда же… Ну я еще могу понять — старики! Они выросли на тех легендах, но вы-то? Взрослые, серьезные люди! Вы себя слышите?

— Нет, Илия… Ты мне вот это объясни тогда! — ткнул пальцем в отпечаток следа прораб. — Я бы сказал, что сюда дите лазало любопытное, а Сашок приспал и не заметил. Тока покажи мне хотя одно дитё в деревне! Я тут тока одного ребенка видел — ту мертвячку, что в подвале нашли! И что я должен, по-твоему, думать, а?

— Да ну бред же… К тому же, увезли же тело! Вы же сами и грузить саркофаг помогали! — возмутился Илия.

— А если она их всех там того… уже сожрала и за нами вернулась, а? — Вованыч стал уже вовсе отливать синевой.

— Идём, — кивнул на провал Илия и, подхватив Вованыча под локоть, потянул его за собой. — Поглядим.

— Туда, чтоль? — испуганно указал дрожащей рукой на провал Вованыч, и, делая шаг назад и высвобождая свою руку из руки священника, замотал головой: — Неее, батюшка… Я туды не полезу… Сам лезь, коль охота…

Илия перевел взгляд на прораба, но и тот, активно сбледнув с лица, замотал головой.

— Ты, если хошь, ступай… Тока я туда не полезу! — поддержал он рабочего.

Вздохнув, Илия с укором посмотрел на обоих строителей, которых явственно била дрожь, и, покачав головой и пожав плечами, начал спускаться в провал. И только спустившись, он понял, что у него нет при себе никакого источника света. Идти дальше вглубь было бессмысленно — он все равно ничего не увидит. Мысленно обругав себя за недальновидность, он вздохнул и повернул обратно. Прораб с рабочим подошли ближе и жадно прислушивались к происходящему внизу.

— Ну? — с тревогой и любопытством спросил прораб появившегося священника. — Чего там?

— Да ничего, — ответил Илия, выбираясь наверх. — Хватит уже ерундой заниматься! Завтра я, конечно, отслужу молебен за упокой души Любавы после заутрени, а потом поеду в город, свяжусь с епархией — пусть дают разрешение на продолжение работ, пока вы тут еще чего-нибудь не придумали.

— Не, ну а след откуда? — растерянно произнес прораб.

— А я откуда знаю? — Илия попытался отряхнуть с одежды грязь, но только еще больше размазал ее. Выпрямившись, он, нахмурясь, взглянул на собеседника и, выговаривая ему, в раздражении зашагал к толпившимся в стороне людям. — Александр Николаевич, ну ты же христианин, человек веры православной! Ну подумай сам: какие призраки? Какие ожившие покойники? Ты мне еще про зомбей киношных порасскажи, порадуй народ байками! А там, глядишь, и с сердцем кому плохо станет с перепугу — люди-то здесь не молодые давно, впечатлительные все. А вы про призраков… — дошагавший в раздражении до продолжавших шептаться вокруг рабочего, видевшего призрак девочки, людей и строго посмотрев на него, отец Илия припечатал: — Не стыдно?

Сашок, покраснев как рак, опустил голову. Строго окинув толпу взглядом, священник продолжил:

— Наложить бы на вас всех епитимью, чтоб мысли дурные в голову не лезли! Молиться надо чаще, да о Боге думать, тогда и мысли дурные в голову лезть не станут! — развернулся и размашисто пошагал в сторону своего дома, игнорируя тревожные взгляды все еще не разошедшихся рабочих и стариков.

Шагая домой, Илия медленно закипал. Нет, ну вот надо же так! Да сыт он уже по горло этими местными привидениями! И ведь рабочие не местные, а вера в призраков, словно лихорадка, распространяется со скоростью ветра. Лучше бы они так в Господа веровали, как в призраков верят! И ведь не развернуть их! И как только в их головах может вот так уживаться вера в Господа — а ведь верят, верят же! — и вера в привидения? Хотя одно и другое — вообще взаимоисключающие понятия!

Быстро и размеренно шагая, он словно выпускал пар. Подходя к дому, вспомнил, что у него там и картошечка жареная его ждет, и молочко козье, вкусное, прохладное, в подполе в кринке стоит, и хлеба белого полкраюхи вчера баб Маня ему принесла… Ароматного, вкусного, с корочкой, из русской печи, чуть пахнущего дымком… Илия вспомнил, что утром он и не ел ничего, а сейчас уж дело к вечеру, скоро вечерню служить надо. Отдохнуть перед службой уже точно не получится, так хоть поест спокойно.

Зайдя в дом, Илия, сделав еще пару шагов по инерции, остановился и протер глаза. Картина не поменялась. Он попытался вспомнить, когда он успел замочить свою одежду, и не смог. Он этого не делал! Да тем более вот так…

Мужчина снова протер глаза, надеясь, что ему привиделось. Но нет. И ведро со спускающейся из него на пол мокрой штаниной, и мыло в мыльнице, ранее лежавшее на умывальнике, сейчас были на полу. Взгляд метнулся к притолоке — стиральный порошок по-прежнему стоял на нижней полке, как и всегда. На стуле стоял тазик, в котором была замочена небольшая сковорода, еще утром полная жареной картошки. На столе, неловко завернутая в полотенце, лежала то ли надломанная, то ли надкусанная половинка краюхи хлеба.

Илия со стоном взъерошил волосы и присел на корточки. В голове не укладывалось, кто мог это сделать. Точно никто из стариков. Никто из них не станет замачивать одежду в ведре, тем более темно-синие джинсы вместе со светло-серым свитером… Куртка уцелела — Илия по привычке повесил ее на вешалку при входе. Он схватился за голову. Кто мог это сделать? Кто?

И вдруг, словно отголосок, у него в голове зазвучал голос Ивана, который тогда, в самый первый день, ему про дом этот говорил: «Что дом-то пустой стоит, то тебе правду сказали, да только пустой он, да не пустой. Другие-то дома поразваливались, а этот стоит себе, будто кто ходит за ним. А то Настасья за ним приглядывает, больше-то некому». Настасья? Илия поднял голову и задумался. Вообще, это невозможно. Вот вообще никак невозможно! Но с другой стороны… это все объясняло. Но ведь невозможно такое! Тогда кто? Кто?

Он поднялся и открыл дверь в горницу. Даже не удивился, а только усмехнулся — на полу лежала открытая старинная книга, взятая с этажерки. Подняв ее с пола, священник бросил взгляд на обложку: Лев Толстой «Сборник рассказов для детей». Он опять усмехнулся.

Подошел к портрету, взглянул на женщину. Показалось ему, что Настасья, чуть усмехаясь, с вызовом посмотрела в ответ? Или и правда посмотрела? Сколько раз он смотрел на фотографию, но так и не смог привыкнуть к этим выразительным, живым глазам.

— Не любишь ты беспорядок в своем доме, да, Настасья? — неожиданно даже для себя самого вдруг произнес Илия. — Прости уж меня, некогда постирать было. Исправлюсь. Спасибо за напоминание. А книжку, — он продемонстрировал портрету поднятую с пола книгу, — ты, никак, дочке своей читала?

Показалось Илии, или и вправду чуть дрогнули в улыбке уголки губ на портрете? Проскочили смешливые искорки в глазах? В самом деле то было, или он сходит с ума? Мужчина снова взъерошил волосы… Перекрестился.

— Живая ты, или мне чудится? — пробормотал он и, положив книжку на место, перевел взгляд на маленький фотоснимок, висящий справа от Настасьиного портрета.

— Что же с тобой случилось, Любавушка? Как ты попала в это хранилище?

Любава жалась к матери, глядя на размахивавшего руками и говорившего много непонятных слов дядьку, стоящего на телеге. Мать подняла ее сегодня рано — наверное, едва отведя корову на выпас, она сразу же принялась будить девочку. Потому не выспавшаяся Любава то и дело терла кулачком глаза, другой рукой лениво держа за руку любимую куклу Марусю. И зачем мамка ее сюда потащила?

Вдруг со стороны выпаса раздались крики и начинавшийся плач, а со стороны деревни — причитания и возмущенные голоса. Люди зашевелились, забеспокоились. Любава тоже оторвала голову от материной юбки, привстала на носочки и вытянула шею. Но ей, конечно же, ничего разглядеть не удалось. Зато вскоре прибежал Митька и крикнул:

— Тама из подворьев все тянут! Бабка велела бежать и сказать всем! Они зерно на подводы грузят, лошадей в телеги запрягают да со дворов ведут! Бегите скорее! — и бросился обратно.

И почти сразу раздался бабий крик:

— Коров наших кудый-то угоняют!

Люди зашевелились, принялись толкаться, стремясь поскорее выбраться из толпы и бежать спасать свое добро. Любава почувствовала, что мать, нащупав ее в своих юбках, еще крепче прижала к себе и замерла на месте. Дождавшись, когда основная толпа людей схлынет, она, выпутав Любаву, присела перед девочкой. Лицо ее было тревожным, и, хотя она старалась того не показать, Любава видела, что мать далеко не спокойна. Меж ее сведенных бровей пролегли глубокие морщинки.

— Любава, доченька, послушай меня. Беги домой, сядь на печку и сиди там. Что бы ни было, сиди там! Даже если в дом придут чужие, все равно тихо сиди на печке, поняла? Сиди, покуда я не приду! — мать встряхнула девочку за плечи. — Поняла ли?

— Мам, а ты куда? — внезапно испугавшись, девочка, выронив Марусю, двумя руками вцепилась в рубашку матери. — Я с тобой!

— Нет, Любава! Со мной нельзя. Беги домой, слышишь? Беги, дочка, я совсем скоро приду, — Настасья отцепила руки девочки, вложила в них поднятую с земли куклу и бегло обняла ее. — Ты беги, и я скоро приду. Зорьку заберу сейчас, и приду, хорошо? — она ласково провела рукой по волосам дочери, прибирая их под косынку. — Беги, Любавушка! И жди меня дома!

Она оторвала цеплявшуюся за нее дочь от себя, развернула ее по направлению к дому и подтолкнула.

— Беги, Любава, беги! — тревожно прикрикнула мать.

И Любава побежала. Взбежав вверх по улице, она обернулась и, вскрикнув, в ужасе закусила кулачок. Мать побежала к коровам. Проскользнув сквозь баб, ругавшихся с чужими мужиками, которые отгоняли их от коров, мать пробралась к Зорьке, и, схватив ту за веревку на шее, попыталась вывести ее из стада. Другие коровы толкали ее, прижимали боками к Зорьке, и, казалось, вот-вот раздавят. Но она упрямо, пиная других коров локтями и шлепая их по мордам, тянула Зорьку к краю стада, и та, мыча и нервничая, тем не менее послушно шла за хозяйкой.

Настасья почти добралась до края, когда ее заметил чужой мужик, из тех, что охраняли и гнали коров. Схватив мать за руку, он выволок ее наружу, заставив выпустить Зорьку. Он кричал на мамку, и она зло что-то ему отвечала, и даже, размахнувшись, ударила. В ответ мужик принялся бить ее нагайкой. Он хлестал ее и хлестал, до тех пор, пока она не упала.

Из глаз Любавы покатились слезы, и она уже почти сорвалась на бег, чтобы помочь матери, но в ушах зазвучали ее слова: «Беги, Любавушка! И жди меня дома! Беги!» И Любава побежала. Домой.

Пробегая мимо подворья дядьки Прохора, она увидела, как он замахнулся топором на чужого мужика, а тот, схватив стоявшие возле стога сена вилы, воткнул их ему прямо в грудь… Дядька Прохор, выронив топор, уставился на вилы, торчавшие из его груди, схватился за них и, шатаясь, попытался выдернуть. Изо рта у него пошла кровь. Он закашлялся, попытался вдохнуть, но кровь шла все сильнее и сильнее, он посинел и упал, так и держась за вилы, торчавшие из груди.

Всхлипнув от ужаса и крепче прижав к себе свою куклу, девочка, обогнув по дуге подворье дядьки Прохора, побежала дальше. Она бежала и видела, как со дворов выгоняют телеги, нагруженные зерном и картошкой, видела малышей, ревущих в пыли, видела старуху с пробитой головой, валяющуюся чуть в стороне от дороги… Смерть витала везде. И страшные люди, которые метались по дворам, стаскивая на подводы все, что могли найти. Они резали свиней, и еще брыкавшихся, истекавших кровью из перерезанного горла, грузили на телеги. Безжалостно отмахивались от стариков и детей, висших на их руках и не дававших грабить. На ее глазах Николка, годом старше ее, разбежавшись, повис на руке одного из этих и впился ему зубами в руку. Обозленный мужик, схватив мальчонку за шкирку, оторвал его от своей руки и в сердцах швырнул, словно котенка, в сторону. Николка, пролетев пару метров, врезался головой в стену амбара и затих.

Любава, зажимая ладошкой рот, чтобы не закричать, задыхаясь от слез и безумного страха, прижимаясь спиной к заборам и глядя на творившийся ужас во дворах, где потихоньку пробиралась, бежала в сторону дома — спрятаться, закрыться… Добежав до дома дядьки Егора, последнего в деревне, она услышала топот копыт за спиной. Оглянувшись, девочка увидела одного из тех, чужих, скакавшего на лошади прямо за ней.

Пискнув в испуге, она метнулась во двор дядьки Егора. Проскочив лужайку перед домом и дровянник, она помчалась за дом. На бегу обогнув причитавшую бабку Устинью, прижимавшую к себе двоих малых детей Егора, Любава завернула за угол и с разбега налетела на тех, чужих. Они стояли полукругом перед овином, дверь в который закрывал собой страшный, с налитыми кровью глазами и торчавшей дыбом бородой дядька Егор с колуном в руке.

— Ну, подходи! Подходи! — рычал он в ярости, переводя бешеные глаза с одного лица на другое. — Порррешу!

Отлетевшая от столкновения на пару шагов Любава, плюхнувшись на попу и выронив Марусю, принялась отползать от них подальше. Тот, в кого она врезалась, повернулся. Одним шагом добравшись до ребенка, наклонился и, больно схватив ее за плечо, приподнял над землей, словно куклу.

— Твоя мерзавка? — выставил он руку с висящей в ней Любавой вперед, ближе к Егору.

Тот, зарычав, бросился на мужика. В этот миг Любава, извернувшись и вцепившись ручонками в руку этого супостата, изо всех сил впилась в нее зубами. Вскрикнув от неожиданности, красногвардеец выпустил ребенка. Раздался выстрел, и Егор, хрипя, рухнул на землю рядом с Любавой. Подвывая от ужаса, девочка задом отползла от Егора, и, схватив за юбку куклу, попавшую ей под руку, повернулась и бросилась в первую же увиденную ею открытую дверь.

Влетев в помещение, Любава осознала, что это было ошибкой. Выхода не было. В панике повернувшись и перехватывая поудобнее куклу, чтобы не болталась, в светлом прямоугольнике двери она увидела черный человеческий силуэт. Всхлипнув, девочка попятилась, озираясь в поисках выхода. На глаза попался маленький квадратик света — выход для кур. Любава, не раздумывая, буквально рыбкой нырнула в него и, обдирая плечи, протиснулась в куриный лаз. Кувыркнувшись с узенькой доски с планками, служившей лесенкой для домашней птицы, больно ударилась локтем о стену курятника. Услыхав отборный мат, доносившийся из сарая, Любава, схватив куклу, рванула через выгул к своему дому.

Выломав в своем заборе пару штакетин — Сережка научил, когда им лень обходить дворы было — Любава побежала к дому. Выскочив из-за нужного домика и обогнув баню, девочка резко затормозила, от неожиданности плюхнувшись на пятую точку — во дворе хозяйничали чужие. Проскочить мимо них незамеченной не получится. Любава, встав на колени и не выпуская из руки уже порядком извазюканную Марусю, попятилась назад, старательно давя рвущиеся из груди всхлипы. Заползя задом обратно за баню, она вскочила на ноги и рванулась обратно через проделанную ею дыру в заборе. Выскочив на задворки и нырнув за стог сена, девочка села на землю.

Вытирая грязными кулачками текущие из глаз слезы, Любава, тихо всхлипывая, вслушивалась в крики, причитания и плач, разносившиеся по всей деревне. Куда бежать, девочка не знала. В лес? Но там медведи, которые загрызли отца. Если его загрызли, так ее и вовсе проглотят! В поля — там не спрячешься, издалека видно… В церковь? Любава задумалась, тяжело, со всхлипами вздыхая. А ведь в церковь чужие не пойдут… Их Боженька накажет, ежели они там появятся. И они сразу в соляные столбы превратятся, как Содом и Гоморра, про которые отец Иоанн рассказывал! Решив, что церковь — самое безопасное место в деревне, Любава со всех ног кинулась туда задворками.

Вбежав в храм, девочка наткнулась на отца Иоанна в парадном облачении, державшего за плечо Сережу и что-то серьезно говорившего ему. Мальчик, опустив голову, то и дело мотал ею в жесте отрицания, проводя рукой под носом.

— Отец Иоанн! — всхлипнув и выронив на пол свою куклу, девочка, расставив ручонки, раненой птицей бросилась к священнику и, прижавшись к нему, разревелась в голос.

— Что? Что случилось, дитя? — ласково гладя ее по растрепавшимся светлым волосам и вытаскивая запутавшиеся в них веточки и соломинки, тихонько спрашивал отец Иоанн. — Скажи мне, Любавушка, что стряслось? Что там, деточка?

— Мама… — рыдала девочка, — маму убили…

— Настасью? — охнул священник и широко перекрестился. — Царствие небесное рабе Божией… Кто? Как? Любава? Кто убил?

— Чу… Чужие… Страшные… Мама за Зорькой… А ее плеткой… Упала… — плакала навзрыд девочка, выплакивая все, что ей пришлось пережить за это бесконечное утро. — Всех… убили… дядьку Прохора… вилами ткнули… Дядька Егор… упал… Николеньку головой… — девочка сквозь слезы пыталась рассказать священнику, что она видела. Тот слушал внимательно, широко крестясь и не вытирая слез, текущих по морщинистым щекам. А девочка сквозь всхлипы, сквозь плач, повторяясь, отрывисто говорила и говорила, неспособная ни перестать плакать, ни прогнать картины, стоящие перед ее глазами.

Сережа, переживая за подругу, мял в руках поднятую с пола Любавину куклу, переступал с ноги на ногу, переводя встревоженный взгляд со вздрагивающей в рыданиях Любавы на отца Иоанна и обратно. Заметив нетерпение мальчика, Иоанн, словно укрывавший рукавами облачения плачущую девочку, отвел от нее руки и кивнул Сереже.

Тот, тронув подругу за плечо, тихонько позвал:

— Любава… Вот, гляди, Маруся твоя… Тока у ней рука разбилась… — мальчик попытался сунуть ей в руки куклу, но девочка в отчаянии цеплялась за священника, ища у того утешения.

— Сергий, вынь из образов икону благодатную и возьми большую свечу, — забирая из рук поникшего мальчика искалеченную куклу, ласково и спокойно проговорил священник.

Убедившись, что мальчик послушно отправился туда, куда ему сказали, он, оторвав от себя руки девочки, опустился перед нею на колени — присесть на корточки уже не позволял возраст.

— Любава, деточка, послушай меня, — ласково убирая с заплаканного лица девочки прилипшие волосы, проговорил он. — Час испытаний тяжких наступил, и должны мы вынести их с честью. Потому сейчас пойдете с Сергием туда, куда я укажу, и станете сидеть тихо, словно мыши. У Сергия будет икона благодатная. Это самое ценное, что есть в храме, его душа, его сердце. Покуда жива икона, будет и храм жить. Слышишь ли меня, дитя? — девочка, всхлипнув, кивнула.

— Сергий, — поднял взгляд священник на подошедшего с иконой и свечой мальчика, — ты сейчас возьмешь Любаву и спустишься с ней в хранилище. Запомни, мой мальчик: не выходите, пока все не утихнет. Когда все успокоится, ты оставишь благодатную икону в хранилище, в тайнике, закроешь его — как закрыть тайник и хранилище, ты знаешь. Выйдете, и ты спрячешь Любаву, а сам пойдешь в село, посмотришь, что да как. Ежели уйдут супостаты, останетесь. Ежели нет, али плохо все будет — возьми церковную кассу, ты знаешь, где лежат деньги, только спрячь их хорошо, возьми Любаву и уходите отсюда. Ступайте в Оптину Пустынь, что в Калужской губернии. Далеко то, но добирайтесь. Там сыщете старца Амвросия, ежели жив еще. А коли нет, просите убежища в Пустыни, расскажите, что здесь — вам не откажут. Береги Любаву, Сергий, — и, перекрестив и благословив обоих детей, он вложил руку девочки в ладонь Сергия. — Ступайте. И помните, что я вам сказал.

— Аа… — вскинулся мальчик, пытаясь что-то спросить. Священник остановил его движением руки, и, нахмурившись, уже строго повторил: — Ступайте! Пусть Господь хранит вас!

Сергий зажег свечу от горящей лампадки, и, выведя Любаву через маленькую, неприметную дверцу позади храма, провел ее в хранилище. Усадив все еще всхлипывавшую девочку на табурет перед столом, он установил свечу в специальный широкий подсвечник, положил благодатную икону на стол и сунул куклу Любаве в руки.

— Любава, ты сиди здесь, а я к братьям сбегаю, — торопливо зашептал ей мальчик. — Ты не бойся, — увидев испуганные глаза девочки, успокаивающе тараторил он, — я быстро обернусь! Я только до братьев и обратно, хорошо? Ты только сиди здесь и не выходи никуда, что бы ни было, ладно? А я быстро обернусь, хорошо? — и, не дожидаясь ответа, погладив девочку по растрепанным, спутавшимся волосам, Сережа, плотно прикрыв дверь, бросился бежать.

Приехав в Алуханск и связавшись с архиепископом, Илия узнал, что по итогам доклада о находках в храмовом хранилище епархией было принято решение о представлении найденной девочки к числу новомучеников и причислению погибшего страшной смертью младенца Любови, спасавшей от святотатцев благодатную икону, и хранения ее мощей во вновь отстроенном храме в Ивантеевке. Об этом был отправлен запрос митрополиту и Священному Синоду с предоставлением всех собранных материалов. Теперь в епархии ожидали решения Священного Синода по данному вопросу, положительного и довольно скоро — рассматривать там особо было нечего, дитя малолетнее, младенец, нагрешить не успела, а погибла страшной, мученической смертью из-за взрыва церкви, да еще и спасая такую ценность, как благодатная икона, которой люди поклонялись не одно столетие.

Кроме того, он получил разрешение на продолжение проведения восстановительных работ, но с категорическим запретом трогать хранилище. Его архиепископ потребовал закрыть и опечатать, дабы исключить даже возможность проникновения туда кого-либо без ведома Илии.

Решив, что, раз уж приехал, то следует зайти к мэру и вытрясти из него кое-что нужное для проведения дальнейших работ, да и для деревни, иерей отправился к Сергею Николаевичу.

Попросив секретаря сообщить мэру о его прибытии, Илия направился к диванчику в приемной, приготовившись к длительному ожиданию — последнее время мэр не слишком жаловал оказавшегося очень неудобным священника. Потому был крайне удивлен, когда секретарь, переговорив с мэром, пригласила его в кабинет.

Войдя, Илия удивился еще больше, но виду не показал — кроме мэра, в кабинете присутствовала и средних лет женщина. Она была стильно и дорого, но одновременно с тем просто одета, явно весьма ухожена, и наверняка выглядела моложе своего реального возраста лет эдак на пятнадцать. «Интересно… Дама явно не из бедных», — подумал Илия, приветствуя присутствующих.

В ответ на его приветствие женщина поднялась и, подойдя к священнику, с легким акцентом испросила благословения. Благословив ее и слушая, как мэр с подобострастным придыханием представляет его, подумал: «Еще и иностранка. Все интереснее и интереснее».

— Батюшка, а это Анна Константиновна Протасова, та самая, что ходатайствовала о восстановлении взорванного храма в Ивантеевке, — наконец представил даму мэр.

— Весьма рад знакомству, — учтиво склоня голову, проговорил Илия.

— Да, восстановление этого храма является нашей первостепенной задачей, — слегка кивнув, проговорила Анна Константиновна.

— Вы прибыли, дабы наблюдать за его восстановлением? — мягко поинтересовался у нее Илия.

— Не столько и не только. Мы с племянником собираемся восстановить все Протасовские владения. Заселить деревни людьми, предоставить им работу, а следовательно, и средства к существованию. Планов много, — мило улыбнулась Анна. — К счастью, часть из них начинает сбываться.

— С Божьего благословения, — вежливо улыбнулся Илия.

— Но вы же прибыли к мэру не просто так, верно? Вероятно, вы захотите обсудить какие-то вопросы. Думаю, я подожду вас в приемной, — улыбнулась женщина. — Нам есть, о чем поговорить. Я хотела просить Сергея Николаевича сопроводить меня в Ивантеевку и познакомить с вами, но вы приехали сами. Такая удача!

— Пути Господни неисповедимы, — улыбнулся и Илия — ему была симпатична эта живая, улыбчивая и очень приятная женщина. Этакий вечный двигатель, выпаливающий скороговоркой сто слов в минуту. Но в сочетании с ее обаянием это придавало ей какой-то неповторимый, неподражаемый шарм. И священник нутром чувствовал — нет в ней подвоха, нет второго дна. — Пожалуйста, останьтесь. У нас нет секретов. К тому же вам, Анна Константиновна, думаю, также будет интересна наша беседа с Сергеем Николаевичем.

— Хорошо, — с улыбкой кивнула женщина и скромно притулилась в уголке дивана, стоявшего около окна, любуясь открывавшимся видом.

— Сергей Николаевич, у меня несколько просьб к вам сегодня. Прежде всего, я пришел просить пустить автобус до Ивантеевки, хотя бы пару раз в день, — начал Илия, но мэр остановил его движением руки.

— О чем вы говорите, батюшка? Ну какой автобус? Для кого? — сморщился мэр. — Там же никто не живет!

— Как же? Очень даже живут. В Ивантеевке семь жилых дворов, не считая того, в котором живу я. Кроме того, там есть рабочие. Сегодня я разговаривал с Владыкой, и он со мной согласен, что скоро поедут волонтеры для восстановления храма. А потому необходим хоть какой-то транспорт до деревни. Я же не прошу вас пускать автобусы каждые пять — десять минут. Всего лишь пару раз в день, — мягко улыбаясь, вежливо говорил священник, но мэр не обманывался — он уже успел почувствовать на своей шее его мягкую, но когтистую лапку.

— Послушайте, батюшка, вы не понимаете, о чем просите! Это сто пятнадцать километров от Алуханска, если не ошибаюсь… — начал Сергей Николаевич начальственным тоном.

— Сто семнадцать с половиной, если точнее, — улыбнулся Илия, наблюдая за тем, как мэр, достав из кармана носовой платок, вытер им шею.

— Тем более! — в раздражении проговорил Сергей Николаевич, но продолжить не успел.

— И все эти километры старики добираются самостоятельно до Алуханска. Почту им не доставляют, пенсии также, до магазинов и обратно люди добираются своими силами. И зачастую пешком от Бережков, до которых, между прочим, более тридцати километров. Вы давно ходили пешочком по тридцать километров, а, Сергей Николаевич? А с сумками, полными продуктов и необходимых товаров? — мило улыбаясь, продолжил Илия.

— Вы не понимаете, что просите! — снова начал было мэр, и снова был перебит.

— Напротив. Это вы не понимаете, о чем я говорю. Поедем сейчас с вами, прокатимся до Ивантеевки, и вы своими глазами посмотрите, в каких условиях там живут люди. А обратно я вас подожду в Бережках, до которых вы дойдете пешком, — продолжая спокойно смотреть на покрасневшего от злости мэра, ни на секунду не забывавшего о тихонько сидевшей в кабинете Анне Константиновне.

— Вы представляете, сколько будет стоить городу даже один рейс такого автобуса? И это летом. К тому же, там нет дорог, нет автобусной остановки. Автобус попросту не доедет до вашей деревеньки! Особенно после дождя! А зимой? Вы мне предлагаете туда еще и трактор гонять, чтобы эту дорогу чистить? Для кого? — не выдержал все-таки мэр.

— Воот! И потому мы плавно подходим ко второму и третьему вопросам, — широко улыбнулся священник, кладя на стол мэру сразу несколько написанных от руки заявлений. — По дороге будет ездить не только автобус. Нужна еще и автолавка с продуктами, и не только. Всякие там тазики, посуда элементарная тоже нужны. И стиральные порошки, мыло, и все остальное. Даже туалетная бумага. А еще почтовая машина, которая будет доставлять людям пенсии и почту. Также необходимо установить в Ивантеевке вышку сотовой связи, чтобы люди могли вызвать скорую помощь или пожарных при необходимости. Один дом уже сгорел. А сколько человек умерло без возможности позвать на помощь?

— Вот жило бы там хотя бы человек сто, мы бы с вами побеседовали на эту тему. А для десяти стариков выкидывать такие деньги на ветер? Да меня налогоплательщики на части разорвут! — повысил голос мэр.

— А я считаю, что отец Илия прав, — подала голос с дивана Анна Константиновна. — Нужны и телефон, и автобус, и автолавка, и почта. К тому же, мы планируем поставить там лесопилку и устроить ферму. Возможно, кирпичный заводик — мой прадед говорил, что в том районе превосходная глина.

— Да когда то еще будет, Анна Константиновна! Помилуйте! — всплеснул руками Сергей Николаевич. — Вот когда построите и заводик, и ферму, и лесопилку, тогда мы с вами и побеседуем! — довольно сердито ответил мэр. — У вас есть еще просьбы?

Илия еще обговорил с мэром несколько вопросов, направленных на восстановление храма. И вот тут уже, как только мэр ни выкручивался, но под внимательным взглядом стальных глаз женщины, вкладывающей кругленькие суммы в восстановление храма, сильно противиться он не мог. И Илия получил все, ну или почти все просимое для начала строительства, включая технику и вагончики для проживания рабочих, до сих пор ютившихся в наскоро сколоченных из досок времянках и спящих на трехэтажных нарах. Готовили рабочие на костре, кушали на улице под легким навесом от дождя — во времянках не было места, чтобы воткнуть туда даже крохотный столик.

Выйдя из администрации, Илия растерялся — побеседовать с Анной Константиновной очень хотелось, но где? Вести ее на лавочку в парке? Простите, моветон, да и ему не пятнадцать лет. Пригласить в кафе? Еще бы знать, где оно здесь, да и идти в кафе в облачении… Мда…

Его сомнения разрешила сама Протасова. Ненавязчиво взяв его под руку, она мило поинтересовалась:

— Батюшка, а вы не пригласите ли меня в Ивантеевку? Очень хотелось бы побывать в любимом селе нашего предка, и посмотреть на то, что осталось от храма.

— С удовольствием. Рад буду, если вы не только приедете в деревеньку, но и останетесь на скромную вечернюю службу. А вечером, после службы, если позволите, отвезу вас обратно, — улыбнулся Илия, поворачивая к машине.

— А вы не похожи на привычных священнослужителей. Будь вы не в рясе, никогда бы не подумала, что вы служитель в храме, — провокационно улыбнулась Анна Константиновна.

— Не стоит упоминать имя Господа всуе, — искренне, от души рассмеялся Илия. — А вообще я человек, такой же, как и вы, и ничто человеческое мне не чуждо. Я тоже хожу в кино, читаю мирские книги, не в пост кушаю обычную пищу. То, что верую в Господа нашего и стараюсь в меру моих скромных сил донести эту веру людям и помочь им прийти к Богу, не делает меня каким-то особенным. Я просто человек, — и, дабы перевести разговор на другую тему, тут же поинтересовался: — Анна Константиновна, а вот вас почему так озаботил храм в Ивантеевке? Не подумайте чего дурного, мне просто интересно. Вы же, насколько я понял, живете за границей и вполне успешны. Что вам до вымирающей деревеньки и давно забытых руин? — открывая перед ней дверцу Нивы, Илия улыбнулся.

— Просто Анна, пожалуйста. Константиновна я для того товарища в администрации. А что касается храма, да и не только его, а вообще всех владений Протасовых… Знаете, все мы, Протасовы, появились на свет благодаря обету нашего далекого предка, Кузьмы Протасова. И всем нам с младенчества вкладывали в голову, что с гибелью данного храма погибнет и наш род, ибо мы живем, пока живет храм.

— Я читал о Кузьме Протасове и истории возникновения этого храма, — кивнул Илия. — Но ведь Кузьма выполнил свой обет и действительно поставил самый большой и самый красивый храм на берегах Лены.

— Это первая и основная часть обета. Также он поклялся, что его потомки, пока живет его род, будут следить за тем, чтобы храм, давший им жизнь, также жил. Увы, мы не выполнили наказ нашего предка. И хотите верьте, хотите нет, но обет, когда-то данный Кузьмой, имеет великую силу, и наша жизнь действительно связана с этим храмом. Не так давно многочисленный род Протасовых сегодня практически вымер. Из всех Протасовых остались лишь я и мой племянник. Я не могу иметь детей, да даже если бы и могла, род не передается по женской линии, а племянник… Ему двадцать пять лет, пока не женат, и большой вопрос, успеет ли он жениться и оставить после себя сына. Он болен, и серьезно. Правда, когда я обнаружила бумаги и передала их в епархию, настояв на восстановлении храма, у Димы наступила ремиссия, — Анна посмотрела на Илию. — Звучит фантастически, да?

— Вовсе нет. Но Кузьма был весьма самонадеян, давая подобный обет. Невозможно знать, какими будут твои потомки через сто, через двести лет, — задумчиво ответил священник.

— Кузьма отчаялся. И такой обет дал от отчаяния, понимая, что он последний в роду. А по поводу потомков… Он рассудил совершенно правильно — если потомки перестанут ценить память предков, потеряют свои корни, и наплюют на то, что дало им жизнь — они не достойны продолжения в веках. И я считаю, что он прав. Мы, вернее, наши деды и прадеды, уехавшие из страны непосредственно перед революцией, не знали, что храм уничтожен. Не поинтересовались его судьбой, предполагая, что если его и разорили, то он все равно цел — ну у кого поднимется рука на такую красоту? К сожалению, поднялась… — Анна задумалась, перебирая в пальцах ремень сумочки.

— Вы родились и выросли за границей? Вы прекрасно говорите по-русски. Если бы не легкий акцент, я бы сказал, что это ваш родной язык, — Илия, взглянув на собеседницу, снова вернулся к дороге.

— А он и есть родной. Второй родной. Я родилась в Швейцарии, там же и жила. Но дома разговаривали только и исключительно на русском языке, книги были на русском, уроки, которые проводили репетиторы, также велись на русском. Вот и получилось… художественное нечто. А впрочем, все дети Протасовых воспитывались именно так. Где бы мы ни были, но с детьми и между собой всегда разговаривали только на русском языке, и ответов на другом не понимали. Не скажешь по-русски, тебя попросту никто не поймет, — улыбнулась Анна. — Дед считал, что таким образом он сохранит в нас русскую душу и стремление вернуться на родину.

— Получилось? — Илия с интересом перевел взгляд на Анну.

— Возможно, — пожала она плечами. — Протасовы всегда стремились вернуться в Россию. Только мы с сестрами и братом не очень — наша жизнь уже была в Швейцарии, и, как это ни прискорбно, родиной мы считали именно ее.

— Так что же в итоге заставило? — поинтересовался Илия.

— Поиск ответов и понимание, что род погибает. То же самое отчаяние, которое подтолкнуло Кузьму на подобный обет.

Происходящее в стране Протасовым не нравилось совершенно. Покушения на царя (хоть царь и доброго слова не стоил, но все же!), нападение Германии, в Америке что-то мутилось… Тихо было в Швейцарии и относительно тихо во Франции. Рисковать своими финансами Протасовым очень не хотелось, потому они начали активно переправлять за границу деньги и производства.

Хотя на заводах и фабриках Протасовых рабочие не сильно бузили — были, конечно, и там восстания, но чего восстали, рабочие и сами толком объяснить не могли. Вставали по принципу «все пошли, и я пошел». Поэтому и расходились довольно быстро после выхода к ним хозяина, переводившего разговор в конструктивное рабочее русло. Поговорили, покричали, дополнительный фронт работ (а следовательно, и дополнительную заработную плату) обсудили, ответственных назначили и разошлись.

Но с каждым годом становилось все сложнее удерживать в руках производства, и кое-какие из них начали закрываться, кое-что продавалось, на другие места ставились управляющие. А сами Протасовы все больше и больше разворачивались за границей. Открывались заводы и фабрики в Америке, в Германии, во Франции и даже в Испании. Но жить они предпочитали в Швейцарии, на местах производствами руководили доверенные люди. В 1916 году Протасовы, почуяв, что в России сильно запахло жареным, поставили на все места управляющих, а сами с женами и детьми полностью перебрались в Швейцарию.

А уже в семнадцатом году, после революции, Протасовы ощутили резкий отток средств из России, а примерно с двадцатого года средства оттуда вообще прекратили поступать. На семейном совете было решено, что один из Протасовых отправится на родину, дабы своими глазами увидеть, что там происходит — слухи доходили жуткие, во всех газетах трубили про власть каких-то советов, про пролетариат, марксизм и некоего Ленина, ставшего вождем мирового пролетариата. Слухи были противоречивы, доверенные люди, возвращавшиеся из России, рассказывали про творившиеся в стране ужасы, про голод, восстания, лагеря и безжалостные расстрелы. Одно то, что царя расстреляли вместе с детьми и приближенными слугами, вызвало огромный резонанс по всему миру.

Один из Протасовых уехал в Россию и… пропал. Исчез. И только спустя годы удалось узнать, что он был арестован, сослан на Соловки, в СЛОН, и там расстрелян спустя несколько лет. Второй раз Протасовы, уже не единожды вспоминая наказ предков, попытались добраться до своей усадьбы возле Ивантеевки уже в 1937 году. Уехавшие два брата в Швейцарию не вернулись — были арестованы и оба отправлены в ГУЛАГ. Что с ними произошло далее, не известно. Более попыток возвращения на родину Протасовы не делали многие годы.

Но примерно годов с тридцатых весь род Протасовых словно начал преследовать злой рок. Рождались в роду в основном девочки, рождение мальчиков теперь воспринималось как чудо. Мало кто из Протасовых умер в своей постели от старости. Были и покушения, и автомобильные аварии, и авиакатастрофы, и неизлечимые болезни… В итоге к середине девяностых остался лишь один Протасов, который, собственно, и начал активно наводить справки о происходящем в России, и, памятуя о клятве, когда-то данной предком, впервые задумался — а цел ли тот храм, и что вообще случилось с некогда Протасовскими владениями.

Наведя справки, он узнал о судьбе храма, своих имений и вообще состояние бывших владений. Поразмыслив и тщательно вспомнив то, что ему втолковывали в свое время отец и дед, он утвердился во мнении, что жизнь рода действительно тесно связана с жизнью храма.

Поделившись умозаключениями с сестрой, с которой пришлось не единожды поспорить на эту тему, и лишь подняв записи и завещания, а также и наставления старших Протасовых, он решил, что нужно действовать. А именно, кому-то из них ехать в Россию и вплотную заниматься вопросом восстановления храма и всех владений.

Но в первом десятилетии двухтысячных Анна была слишком молода и совершенно неопытна, почти ребенок, потому ее брат, Борис, отправился сюда сам. Ему удалось сделать довольно многое: он сумел выкупить имения Протасовых в городе и найти место, где находилась основная их усадьба неподалеку от Ивантеевки. В Алуханске здание было боле-менее в сохранности, хотя и в ужасном состоянии. А вот усадьба за Ивантеевкой была полностью разрушена, от неё даже следа не осталось, равно как и от лесопилок и кирпичного заводика.

Попытавшись поднять вопрос о восстановлении храма в Ивантеевке, Борис наткнулся на жесткое противодействие как со стороны епархии, так и со стороны городской управы. И он решил начать с малого — с восстановления городского дома Протасовых. Реставрировать его смысла не имело — многочисленные организации, побывавшие в нем, довели его до жутчайшего состояния настолько, что построить новое здание выходило в десятки раз дешевле, чем пытаться восстановить старое.

Но и тут Борис неожиданно наткнулся на сопротивление властей — памятник культуры, старинное здание — давать разрешение на его снос ему никто не собирался. Тогда он пошел на хитрость — разбирая здание по частям, он постепенно заменял их на новые. Таким образом, на старом фундаменте, к счастью, построенном на совесть и до сих пор необычайно крепком, выросло новое здание, практически полностью копировавшее старое. На это ушел не один год. Борис разрывался между Россией и Швейцарией, постепенно все больше дел перекладывая на плечи сестры и управляющих.

А потом у Бориса диагностировали рак крови. Сгорел он буквально за три месяца, оставив на попечение сестры своего сына — с женой Борис развелся, когда мальчику было четыре года, и занимался его воспитанием сам с помощью Анны. Умирая, Борис неустанно твердил о необходимости восстановить храм в Ивантеевке. Он буквально стал одержим этим храмом, и за несколько дней до смерти взял с сестры клятву, что она сделает все возможное и невозможное для того, чтобы храм воссиял на прежнем месте.

Похоронив Бориса, Анна отправилась в Алуханск. К тому времени работы по глобальной «реставрации» их имения остановились, и лишь с приездом Анны были вновь возобновлены. И при разборе одной из стен дома был обнаружен тайник, в котором хранились некие документы. Не разбираясь с тем, что за бумаги были найдены, и получив очередной отказ в восстановлении храма в Ивантеевке, Анна, оставив управляющего надзирать за работами в имении, вернулась в Швейцарию. Там ее ожидали не лучшие новости — Дима плохо себя чувствовал, заболел и никак не мог поправиться. Пока Анна была в России, ей о болезни племянника не сообщали — не хотели тревожить.

Понаблюдав за Дмитрием, Анна потребовала его всестороннего обследования, по результатам которого молодому человеку была диагностирована лейкемия. В борьбе за жизнь племянника женщина совершенно забыла о найденных бумагах. И лишь после очередной операции по пересадке костного мозга, находясь в полном отчаянии в ожидании результатов, бесцельно перекладывая документы в кабинете своего отца, она неожиданно вспомнила о рукописях, обнаруженных в тайнике.

Начав рассматривать их и пытаться вникнуть в их содержание, медленно, очень медленно она начинала понимать, что именно оказалось в ее руках.

Утром она летела в Россию.

Год борьбы с церковными и мирскими властями, неприкрытый шантаж и обещания развития этого Богом забытого уголка мира в конце концов возымели свое действие, и движение постепенно началось. Изначально удалось заинтересовать епархию, затем сдвинуть с места митрополию, подключить так удачно сменившегося в Алуханске мэра, наобещав ему заоблачное процветание и красочные перспективы, и, наконец, получить разрешение и благословение на восстановление храма в Ивантеевке.

Все это время, почти два года, болезнь Димы словно замерла: она не исчезла, выздоровление не наступало, никаких подвижек в лучшую сторону не было. Но и ухудшения состояния также не наступало. Но когда Анна вернулась в Швейцарию с радостным известием, что храм начнут восстанавливать, в состоянии Димы также наметился некоторый прогресс.

И Анна, зная уже не понаслышке, как могут затягивать строительство в России, вернулась в Алуханск с твердым пониманием: она сделает все возможное и невозможное, но храм в Ивантеевке вновь воссияет, и вновь над тайгой польется перезвон колоколов, созывающих людей на молитву.

На въезде в деревню Анна замолкла и не отрываясь смотрела на разваливающиеся дома и вездесущие заросли.

— Печальное зрелище… — грустно произнесла она через пару минут. — Можно, я пройдусь пешком? Одна. Вы только скажите, куда мне надо идти, и я сама приду.

— Прямо по дороге. Там дальше, за поворотом, метров через шестьсот будет развилка — левее дорога ведет к храму и часовне, правее — к моему дому. Я подожду вас там. Машину поставлю и подойду, — кивнул Илия, останавливаясь.

Не дожидаясь, пока священник выйдет из машины, Анна открыла дверцу и выбралась наружу. Дождавшись, когда Нива скроется из виду, она медленно пошла по наезженной уже дороге, с какой-то тоской вглядываясь в дома разной степени разрушения, порой заходя во дворы. В ее глазах блестели слезы — до сегодняшнего дня она думала, что Ивантеевка для нее просто название населенного пункта, но сейчас вдруг поняла, что ей физически больно видеть вот такой любимую деревню всех поколений Протасовых.

Как ни странно, но все Протасовы любили Ивантеевку, и сейчас она пыталась понять — почему именно разруха здесь так задела ее? Ни разграбленный, и, по сути, уничтоженный дом в Алуханске, ни сам Алуханск, ни Бережки, которые они проезжали, не вызывали в ее душе такого отклика. Потому ли, что Ивантеевка чаще всего звучала в рассказах отца и деда, или потому, что голос деда срывался и чуть дрожал, когда он произносил это название, или потому, что здесь стоял тот храм, или это был голос крови — она не знала. Она всего лишь понимала, что вот так — быть не должно, видеть ту самую Ивантеевку вот такой — это слишком больно. И Дима ТАКОЙ ее не увидит.

Анна тряхнула головой и вытерла непрошенные слезы. Она уже знала, что сделает. И плевать, сколько это будет стоить. Ивантеевка будет жить.

Встретив Анну у развилки, Илия вместе с ней отправился к прорабу. Подойдя к полянке, на которой расположились рабочие, он застал картину неизвестного художника «Не ждали». Между сараюшками-времянками, прямо на весенней травке, по классике жанра подстелив газетку, расположились обе бригады строителей. На газетках был живописно разложен не менее классический натюрморт — бутылки с водкой (хотя вряд ли там была водка — Степановна гонит отличнейший самогон, для личных, так сказать, нужд, при случае обменивая его в Бережках в автолавке на продукты) и пластиковые стаканчики занимали почетное центральное место, там же наличествовала нарезанная крупными кусками колбаса, соседствовавшая с не менее крупными ломтями черного хлеба и сала, лежавшего розоватыми горками на подвядших уже лопухах, картошкой в мундире и яйцами. Завершающим штрихом натюрморта являлись разноцветные конфеты, небрежно раскинутые щедрой рукой по всему пространству импровизированных столов. Кое-кто из работяг, в том числе и «совсем непьющий» Сашок, уже сладко похрапывали в сторонке.

Обозрев представший перед ним пир, Илия, строго взглянув на добродушно улыбавшуюся Анну, отыскал взглядом разливавшего самогон прораба и направился к нему. Понаблюдав пару минут, как работяги, наконец сообразив, кто стоит за спиной у прораба, замолкая, начинают смущенно прятать бутылки за спину, священник вежливо поздоровался.

Прораб, явно не ожидавший такого кордебалета, выронив из рук несомый ко рту стаканчик, попытался, задрав голову, взглянуть на священника, но, не учтя, что вестибулярный аппарат покинул его бренное тело как минимум до завтрашнего утра, завалился прямо под ноги стоявшего над ним Илии.

— По какому поводу праздник? — поинтересовался Илия, глядя себе под ноги на опрокинувшегося прораба.

Сообразив, что разговаривать из положения лежа кверху пузом совсем неудобно, прораб попытался перевернуться. Встать на четвереньки ему удалось, а вот с вертикальным положением возникли проблемы. Решив, что сидя вести беседу всё же лучше, чем лежа, он приземлил свою пятую точку на собственные пятки и, покачиваясь, сфокусировал взгляд на Илии.

— Дак это… батюшка!.. Дак поминки же… Помянуть Любавушку же надо. А то бродит она, ик… бедненькая, народ пужает, а помянуть ее и некому… — прораб, покачиваясь, развел руками. — Ты вон отпел ее утром-то… А мы вот… ик… гляди… и конфеточек ей приготовили… И тама ей тож положили. Пускай Любавушка конфетки кушает, тогда и нас не тронет. Во! Гляди… — пошарив у себя за спиной по газетке и схватив вложенную ему в руку одним из рабочих конфету, прораб продемонстрировал ее священнику. — Пускай девонька конфетки вместо нас кушает… Ребятёнки-то, они… ик… знашь, конфетки любят… — столь зажигательная и длительная речь стала лебединой песней для Александра Николаевича — качнувшись особенно сильно, он не удержал равновесия и ткнулся носом в траву прямо возле ног Илии, буквально через минуту захрапев.

— Поминать усопших молитвой следует, а не вином пьяным! — строго произнес священник. — Есть еще те, кто на своих ногах стоять способен? — вздохнув, мрачно поинтересовался он.

— О чем говорил этот человек? — спросила неслышно подошедшая к нему Анна. — Почему кто-то умерший должен их тронуть?

— Потом, — отмахнулся от нее Илия. — Ну что, все в состоянии нестояния? — снова поинтересовался он у рабочих.

— Чего сразу все-то? — пробурчал один из них, поднимаясь на ноги. — Батюшка, ну ты чего? Мы ж меру знаем…

— Я вижу. Вот этих архаровцев надо чем-нибудь прикрыть, пока не обгорели на солнце, а поляну убрать. Не хорошо, не красиво… Понял ли? — священник воззрился на мужика. Тот кивнул. — Ну и отлично. Самогон у Степановны брали?

Рабочий снова кивнул, смущенно опустив голову.

— Хорошо. Значит, не потравитесь, — облегченно кивнул Илия и, увидев на лице рабочего крайнее изумление, раздраженно выдохнул: — Что? Мне ваши трупы здесь без надобности. Больница далеко, все в машину не влезут, скорую не вызвать. Слава Богу, хватило ума у Степановны горячительное взять. Хоть живы останетесь!

— Батюшка… Отец Илия… — рабочий бухнул себя кулаком по груди, виновато покачав головой. — Ты это… не серчай, а? Любавушку бы упокоить, а?

— Товарищами своими займись! Завтра поговорим, — уже едва сдерживаясь, Илия, взглянув на рабочего, развернулся и пошагал к часовне, что-то раздраженно бормоча себе под нос. Анна, идущая рядом, прислушалась.

— Нет, ну вот что за люди? Насмотрятся ерунды всякой… И вот как из них эту дурь выбить? Девочку отпели, тело забрали, старики — и те уже притихли, хоть о Любаве молчат, а эти… Мужики, тоже мне… Призрака они увидели! Да если бы хоть увидели! Одному почудилось, и все, тут уже зомби стадами гуляют! Ну как же так можно! — и заметив, что Анна внимательно прислушивается к его бормотанию, тряхнул головой и замолчал.

Проходя мимо часовни, Илия заметил, что дверь чуть приоткрыта. Вздохнув и покачав головой, он прикрыл дверь поплотнее и направился дальше, в сторону деревни.

— А про какую Любавушку они все твердят? — едва поспевая за широкими шагами священника, спросила Анна, и, почувствовав, что начинает задыхаться, дернула его за руку, притормаживая: — Да идите вы помедленней! Я не могу так быстро бегать!

Устыдившись, Илия извинился и остановился. Глядя, как Анна хватает воздух, он нахмурился и с тревогой вернулся к ней.

— Астма? Ингалятор есть?

— Есть, — расстегнув сумочку, Анна достала ингалятор и сделала вдох. — Еще не астма, но приступы бывают.

Подождав, пока женщина начнет дышать нормально, Илия направился дальше, придерживая ее под руку.

Дойдя до дома Степановны, он постучал в окошко. Почти сразу из глубины дома донеслось:

— Иду, ребятушки, иду! Сейчас, милые! — послышались торопливые шаги, и на пороге появилась запыхавшаяся Степановна с бутылями самогона в руках. — Иду, мои хорошие… Ой…

Узрев нахмурившегося Илию, бабулька, охнув, шустро спрятала бутылки за спину.

— Батюшка… — растерянно пробормотала она и, тут же сориентировавшись, зачастила: — Да что же вы на пороге-то стоите? Господи… Проходите в дом, проходите! — и предприняла тактическое отступление спиной вперед, едва не споткнувшись о порог.

— Аккуратнее! — Илия рванулся вперед, успев придержать старушку, чтобы не упала. Отпустив ее, он покачал головой: — Анна Степановна! Ну разве так можно? Да поставьте вы уже эти бутылки! Еще упадете, не ровен час, что я с вами делать стану?

Степановна, опустив голову, поставила бутылки на пол возле порога и выпрямилась.

— А ты чего пришел-то? Аль случилось чего? — виновато глядя на священника и поправляя платок, спросила она, косясь на стоявшую чуть за Илией Анну.

— Анна Степановна, а вы зачем же строителям самогон дали, а? Вот не стыдно вам? — сведя брови к переносице, Илия строго смотрел на Степановну.

— Да разве ж я много дала? Чуть совсем… — вздохнув и утерев кончиком платка сухие глаза, понурившаяся старушка искоса следила за реакцией священника, и, поняв, что уловка не сработала, развела руками. — Да я ж и дала-то немного… Батюшка… Тока нервы полечить маленько и дала… А много-то у меня и нету… Откудова много-то?

— А с чего это они нервы-то лечить задумали? Что с нервами их случилось вдруг, что они там все бревнышками лежат? — насмешливо поинтересовался у нее Илия.

— Как бревнышками? — испугалась старушка. — Живые хоть? Али Любава их того? — побелевшими губами прошептала она, прикрыв ладонью чуть приоткрывшийся рот, а другой принялась быстро-быстро осенять себя крестным знамением..

— Да причем тут Любава-то? — рассердился Илия. — Три дня назад у вас Настасья с языка не сходила, теперь Любава везде мерещится? Да что ж такое-то! — всплеснул он руками.

— Да я и не знаю… — испуганно проговорила Степановна, пятясь от Илии и хватаясь за сердце. — Ребятки прибежали, испуганные, руки трясутся, сами трясутся… Любаву, говорят, видели, как она из могилы-то вылезла. Ну, они закричали, да кто-то перекрестить ее догадался, дак она обратно в могилу свою и нырнула. Прибегли, трясутся все, белые, что та известка… Дай, говорят, Степановна, выпить, все поджилки дрожат. Придушит, говорят, она нас, не иначе… Дай хоть помянем, мож, угомонится? — глядя снизу вверх на священника, рассказывала старушка. — Ну а опосля по всем дворам пробежались, всё конфеты да пироги для Любавушки просили, чтоб, значит, задобрить ее. Мы ей, говорят, в могилку-то ее покидаем, да скажем, чтоб нас не трогала… — Степановна как-то настороженно оглянулась и, заговорщицки потянувшись к уху священника, прошептала: — А у Нюрки-то они куклу старую, что на серванте у ней годов тридцать сидела, аж на часы сменяли, во! Представляешь? Хорошие часы, большие, и цифры на них в темноте светятся… Уж так просили оне у ней куколку-то… Так выпрашивали слезно… — Степановна прижала руку к щеке и покачала головой. Пожевав губами, вновь потянулась к уху Илии. — А куколка-то та — тож память ейная, она ей от сестры покойной-то осталася, как та померла-то… Ну да то давно было. Ну и вот… Брегадер энтот аж на колени пред Нюркой-то бухнулся: «Бери, — грит, — чё хошь, а куклу дай!», да часы-то свои снял, и в руки ей айда пихать. Ну, Нюрка над ним и сжалилася, да куколку-то и отдала, — Степановна перевела дыхание, облизнув сухие губы и, бросив быстрый взгляд на незнакомку, что стояла во дворе, за спиной Илии, со страхом спросила:

— Батюшка, неужто и взаправду видали они девку-то? Али головой тронулись все разом? Может, у них это… Болезнь какая приключилася, заразная? — снова постепенно переходя на шепот и держась за рукав Илии, тревожно спросила Степановна.

— Да, видимо, — усмехнулся Илия. — Воспаление хитрости называется. С резким обострением.

Степановна, снова покосившись на Анну, развела руками.

— А больше-то я ничего и не знаю… Батюшка, не серчай хоть…

— Ясно все с вами. Мужики нашли повод выпить, нашли что выпить, нашли, чем закусить, и снова подняли всю деревню на уши! — махнул рукой Илия. — Анна Степановна, не давайте им больше горячительного! Ну куда это годится?

— Что ты, Илия! Что ты! Да чтоб я дала? Да больше ни в жисть они и капельки не получат! — торопливо закивала Степановна, глядя на священника честными глазами. — Да и нету у меня больше-то! Они ж все, что было, забрали! Все до капельки! А больше-то и нету… — развела она руками.

— Ага… И меньше тоже… — взгляд Илии невольно метнулся к бутылям, стоявшим возле порога, и губы сами растянулись в улыбке, в глазах заискрился смех. — Ладно, Анна Степановна, — едва сдерживаясь, чтоб не рассмеяться в голос, проговорил он. — Пойдем мы…

Илия, развернувшись и подхватив кусавшую губы, чтобы не рассмеяться, Анну под руку, направился к выходу. Степановна, тут же подскочив к калитке и изо всех сил вытягивая шею, глядела им вослед. Любопытство просто раздирало старушку — кого это приводил с собой их батюшка?

— Ох и краля! Ох и краля! — пробормотала Степановна себе под нос. И чего она не спросила-то у него, кто это с ним? Не решилась… Уж больно батюшка-то сурьезный у них, с таким не забалуешь… Неужто матушку нашел? Да такую… Ох, не приведи Господи!

Проводив нежданных гостей взглядом, и чуть не приплясывая от распиравших ее новостей, Степановна бросилась в противоположную сторону.

— Татьяна! Татьяна! — вполголоса позвала она, открывая калитку и нетерпеливо оглядываясь во дворе. — Татьяна! Да где же тебя черти-то носят?

— Про какую Любаву они все говорят? — снова предприняла попытку Анна. — Из какой могилы кто вылез?

— Ой… — раздраженно махнул рукой Илия. — Долго рассказывать. В общем, в храмовом хранилище обнаружили тело ребенка, девочки. По всему выходит, что это дочка местной жительницы, Любава, пропавшая аж сто лет назад. Видимо, перед взрывом девчушка залезла в хранилище — может, пряталась, а может, и икону ее послали туда отнести благодатную, никто не знает. И взрывом ее там и похоронило. Так девочку и нашли строители, когда до пролома докопались. Там все целое совсем, строили-то на совесть, даже взрывом только верхние перекрытия и повредило, да плиту одну выбило. Может, люк там был, не знаю. Но пролом только в одном месте и есть, — вздохнул Илия. — Вот теперь строители и рассказывают всем, что эта Любава им мерещится. Да, забудьте. Так это все, байки и повод выпить.

— А что с телом случилось? — с интересом спросила Анна. — И икона… Благодатная, говорите? Дед рассказывал об одной иконе, Кузьмы еще. Вроде обгорелая она была… Говорил, чудотворная икона была, душой храма ее называл.

— Душа храма, говорите? — задумчиво улыбнулся Илия. — Может, затем и девчушку в хранилище отправили, чтобы икону ту спрятать? И не сама она пряталась, а икону прятала? — священник вздохнул. — Ну, теперь уж мы того не узнаем.

— Подождите! — Анна заступила дорогу Илии. — Вы хотите сказать, что нашли икону? Ту самую? Душу храма?

— Видимо, да. Она немного обгоревшая, угол один сильно обгорел, и по бокам немного, — задумчиво сказал Илия. — Знаете, я вас сейчас к баб Мане с Петровичем отведу, отдохнете у них. А я пока до Зоськи добегу, проверю, не родила ли, и еще надо к вечерней службе подготовиться.

Илия быстро сходил к Зоське, отнес ей молока и хлеба, а поговорить с ней нормально так и не удалось — и не с кем, по сути, было, да и не желала она с ним разговаривать, только денег просила и выпить. Но молока попила немного. Илия уже и тому был рад.

Вернувшись, он принялся готовиться к вечерней службе. Посмотрев, что свечей осталось мало, мужчина полез под прилавок — он хорошо помнил, что дня три назад принес целую коробку свечей и убрал ее сюда. Ни продать их, ни использовать еще не могли — в старой оставалось еще около десятка, а новую баб Тоня ни за что не тронет, покуда старая не кончится — это он знал точно. Решив дождаться бабульку, помогавшую ему в лавке, и спросить у нее — мало ли, куда переложила — Илия принялся натирать утварь. Да так увлекся, что совсем забыл про свечи.

Антонина подошла сама.

— Батюшка, я все подготовила. Только вот свечей маловато, вы их купить не позабыли, когда в епархию ездили?

— Купить я их точно не позабыл, и, мне кажется, что приносил их сюда, под прилавок, — мгновенно вспоминая о своем вопросе, нахмурившись, проговорил Илия. — Я подумал, что это вы их куда-то переложили…

— Нет… — растерянно ответила старушка. — Я их точно не трогала, и никаких коробок не перекладывала. Не видала я свечек! — в глазах старушки заблестели слезы.

— Ну, ну! Было бы из-за чего расстраиваться! — торопливо проговорил Илия, обнимая старушку. — Может, я только подумал их взять, а они так и лежат или дома, или в машине. Сегодня обойдемся Божьей милостью, а завтра утром найдутся. И не вздумайте расстраиваться из-за такой ерунды, слышите? Баб Тонь! — Илия чуть отодвинул ее от себя и заглянул ей в лицо. — Слышите?

— Старая я уж совсем стала, — всхлипнув и вытирая глаза кончиком платка, проговорила баб Тоня. — Негодящая совсем… Вот уж и про свечи забыла… Приносил аль нет… — старушка тяжело вздохнула. — Другая вам помощница надобна. Вон, Степановна али Верка… А то и Татьяна… Они всяко помоложе, и голова у них получше моей понимает…

— Не выдумывайте. Не нужен мне никто другой. Вы прекрасно справляетесь, и никто лучше вас здесь не разберется, — нахмурился Илия. — Так что вытирайте слезы, и за дело. Сейчас уже люди пойдут. А дома сидеть я вам не дам. С Руськой вам хватит времени поговорить, когда выгуливать ее будете, да вечерами. А то опять закроетесь, и будете дома плакать. Нет уж! Мне помощница в лавке нужна, так вот и помогайте!

Все еще расстроенная отсутствием свечей на привычном месте, старушка, вздыхая, заняла свой пост.

Анна пришла на службу вместе со стариками. Как положено, подала записки, заказала молебен о здравии для Димы, оставила щедрое пожертвование, поставила свечи… Началась служба. Сначала она заслушалась — Илия служил с чувством, искренне, всю душу вкладывая в молитву, и это чувствовалось. Не зря сюда приезжали со всех окрестных деревень — батюшка того стоил.

Но вскоре она начала прокручивать в голове то, что успели рассказать ей старики. Особенно ее интересовал взорванный храм. И ведь хранилище цело! А закончится служба, и Илия отвезет ее обратно в Алуханск, и она так и не побывает на руинах храма…

И чем больше она об этом старалась не думать, тем сильнее тянуло ее к руинам. Пойти одной? Старики все в молитве, Илия служит, строители… Анна усмехнулась — видела она, в каком они состоянии. Если до утра очухаются, уже хорошо будет. Что делать? Ну что же делать?

К храму тянуло… На душе стало тревожно и неспокойно, в груди сдавило. Анна почувствовала, насколько тесно, дымно и душно в небольшой часовенке, какие низкие здесь потолки… Поняв, что начинает задыхаться, Анна потихоньку, стараясь не шуметь и не прервать богослужение, на цыпочках выбралась на улицу.

Но и там покоя ей не было. Ее словно канатом тянуло к руинам. И Анна, оглянувшись на часовенку, поспешила к храму.

Дойдя до руин, она оробела. Сейчас они больше всего походили на обычный котлован, вырытый для строительства здания. К площадке, расчищенной от камней, фрагментов бывших стен и земли, вели аккуратно уложенные деревянные мостки. Постояв, Анна решила повернуть назад и прийти сюда попозже вместе со священником. Но, сделав несколько шагов, почувствовала, что просто не может уйти отсюда. Ее словно звало что-то, тянуло с неимоверной силой, которой она совершенно не могла противиться. Ей было необходимо туда! Куда туда — она и сама не знала, но сопротивляться этой непонятной тяге просто не могла.

Анна сделала робкий шаг, еще один, и, тряхнув головой, отгоняя все сомнения, уверенно зашагала по мосткам. Добравшись до пролома, она, достав из сумочки телефон, включила на нем фонарик и посветила внутрь. Перед ней вглубь уходили довольно надежные деревянные ступени, сколоченные рабочими. Отбросив последнюю робкую неуверенность, Анна спустилась вниз, в который раз за сегодня порадовавшись, что у нее на ногах удобные, почти без каблука, «лодочки».

Спустившись, она обвела фонариком вокруг себя. Подойдя к стене, коснулась рукой огромного необработанного речного камня, и улыбнулась. Ей вдруг сделалось хорошо и спокойно, словно она вернулась домой после долгого отсутствия. Анна, улыбаясь, прислонилась плечом к старому-старому камню, впитывая разливавшийся вокруг покой, прикрыла глаза… Ей даже показалось, что она слышит молитву, которую нараспев, словно песенку, читает нежный-нежный, чистый детский голосок, тихий, едва слышимый, словно журчит торопливый весенний ручеек. Заслушавшись, Анна сделала шаг навстречу голосу, стремясь услышать и слова…

Фонарик погас. Враз Анну обступила непроглядная темнота. Она мгновенно потерялась в пространстве. Снова и снова женщина пыталась включить фонарик, но телефон не реагировал. Анна сделала несколько глубоких вдохов в попытке успокоиться. Постояв пару минут, она поняла, что продолжает слышать детский голосок, словно зовущий ее. Удивившись, женщина замерла, вслушиваясь в звучавшую нараспев молитву. Ей показалось, что она узнает слова…

Выставив руки перед собой, Анна в полной темноте сделала шаг на зовущий ее голос. Еще один… И вдруг поняла, что начинает различать очертания… дверного проема? Двери? Анна шагнула снова. Очертания стали четче, контур дверного проема стал различим… Сделав еще несколько небольших шагов к приоткрытой двери, из-за которой лился слабый рассеянный свет, она увидела комнатку за дверью. Пыльную, неухоженную. Прямо напротив двери стоял стеллаж, заполненный старинными фолиантами и рукописями, чуть дальше от него виднелся край старого деревянного стола, над которым висела терявшаяся в темноте деревянная резная полка.

Поняв, что видит перед собой храмовое хранилище, Анна чуть шире приоткрыла дверь, из-за которой лился желтый, мягкий мерцающий свет, отчетливо видимый в полной темноте, и звучал тот самый голосок, уже вполне внятно, настолько, что женщина разбирала и слова звучавшей молитвы с откуда-то очень знакомыми интонациями.

Замирая от страха и любопытства, и даже дыша через раз, Анна заглянула в хранилище.

На полу, спиной к ней, сидела девочка в старом, местами сильно рваном темном платьице. Очень светлые, взлохмаченные волосы, освещаемые скудным светом тоненькой церковной свечки, словно светились, образуя вокруг головы ребенка тоненький сияющий нимб. Вокруг нее на полу валялись разноцветные фантики от конфет и сгоревшие огарки свечей. Девочка, слегка покачиваясь, баюкала в руках что-то, похожее на куклу, и напевала молитву.

— Любава… — в ужасе прошептала Анна и попятилась.

Под ногу ей подвернулся мелкий камешек, и от толчка покатился по каменному полу. Для Анны этот тихий звук прозвучал громом.

Девочка замолчала и обернулась. На Анну с бледного худого личика смотрели светящиеся отраженным в них огнем черные провалы глаз, обведенные темными кругами.

Сдавленно вскрикнув, женщина упала на пол, хватая ртом воздух. Спазм сдавил грудь, на глазах выступили слезы от подступавшего удушья. Грудь вспыхнула огнем. Анна вдыхала и вдыхала, но воздуха не было, и сделать выдох не получалось — выдыхать было нечего. Из последних сил она попыталась открыть сумочку, чтобы достать ингалятор, но слабые, трясущиеся от ужаса пальцы не могли справиться с молнией. Анна безуспешно шарила дрожащими руками по сумочке, не в силах открыть ее.

К ней поплыл огонек, за которым угадывался силуэт девочки. Вот их стало два… три… Анна судорожно хватала ртом воздух, но его не было. Она рванула душившую ее блузу, разрывая тонкую ткань. Не осознавая, что делает, Анна скребла грудь, словно стремясь сорвать и кожу, мешавшую дышать. Сквозь помутившее уже сознание она услышала, что девочка, наклонясь к ней, что-то лепечет. Уже не различая слова, она почувствовала, как ее руки коснулись маленькие ледяные пальчики… Громом прозвучал звук открывшейся молнии… Мертвенно холодные ладошки обхватили ее ладонь, вкладывая в нее что-то. В последнем рывке угасающего сознания Анна поднесла ингалятор к губам и… Тьма навалилась, унося сознание. Рука безвольно упала на грудь, выпустив спасительный баллончик.

Тихий, но гулкий, словно из бочки, голос ребенка, ледяное касание к глазам, шее… Анна не понимала, чудится ей это, или на самом деле происходит, и мертвая девочка, о которой судачит вся деревня, сейчас сидит рядом с ней и… пытается помочь?

Мучительная боль в груди вновь навалилась бетонной плитой — вдох, выдох… Глаза открыть сил нет, но она отчетливо чувствует, как ей в зубы тычется насадка баллончика. Знакомый клик ингалятора, еще и еще. Тяжелое, рваное дыхание… Грудь немилосердно жгло, но она дышала. Попыталась открыть глаза — все мутное, плывет, в глазах темно. Анна почувствовала, как в руку, лежавшую на груди, вложили холодный, круглый, и такой родной предмет. Анна с трудом подняла ее к глазам. Сфокусировала взгляд. Ингалятор. Она поднесла его к губам, вдохнула раз… другой… Дыхание выравнивалось, сознание возвращалось. Приступ отступил.

Женщина села. Огляделась. Она сидела на полу в подвале. Одна. Возле нее тихо оплывала воском почти догоревшая тоненькая церковная свечка. Ребенка нет. Никого нет. И тишина…

Анна с трудом поднялась на слабые, дрожащие ноги. Снова огляделась. Увидев силуэт лестницы, пошла к ней. С трудом поднявшись наверх, она, то и дело спотыкаясь, побрела к часовне.

Молитва, доносившаяся из-за двери, не радовала и не приносила успокоения. Напротив, она живо напомнила Анне ту самую, которую произносила Любава. Снова почувствовав, что начинает задыхаться, Анна в панике изо всех сил толкнула дверь. Та, распахнувшись от сильного толчка, отлетела и с глухим стуком ударилась о стену.

Люди, поворачиваясь на неожиданный звук, и увидев Анну, стоявшую на пороге, замолкали и пораженно смотрели на бледную до синевы, испуганную разлохмаченную женщину в разорванной на груди блузе, в которой сейчас было сложно узнать ту Анну, что несколько часов назад приехала в деревню.

Почувствовав неладное, нарушая ход богослужения и еще произнося по инерции слова молитвы, повернулся и Илия. И тоже замер, не в силах произнести ни слова.

— Любава… Там… в подвале… — спустя минуту в гробовой тишине произнесла хриплым, непослушным голосом Анна и, закрыв глаза, осела на пол.

Илия, метнувшись за перегородку, на ходу стянул с себя ризы и, схватив два больших фонаря, выскочил обратно.

— Степановна, Татьяна, Вера — займитесь Анной. Петрович, Владимир — пойдемте со мной, — на ходу распоряжался Илия, чуть не бегом направляясь к церковному подвалу.

Почти добежав до провала, Илия включил фонари и, дождавшись стариков, первым полез в подвал. Владимир спустился следом, Петрович остался наверху.

Облазив весь подвал чуть не на коленях, они нашли только обгоревшую спичку, которую могли обронить и строители, фантики от конфет, огарки тоненьких свечей и разбитый телефон Анны. Никакой Любавы там не было и в помине. Зато обнаружили давно обвалившийся подземный ход, заваленный почти под самый потолок камнями и почвой. Многочисленные корни растений, сплошь пронизавшие завал, говорили о том, что ему много-много лет.

Илия готов был рыть носом землю. Все говорило о том, что Анна видела призрак девочки. Он мог не верить старикам, строителям… Но Анне? Ей он не мог не верить. Но призрак, который ест конфеты?! Присев на ступеньку лестницы, он обхватил голову руками и застонал.

— Интересные тут призраки водятся, однако… Едят конфеты, воруют свечи… Господи! Дай мне силы не уверовать в ересь сию, ибо и до лечебницы душевной со всем происходящим недалеко! — Илия, представив, как найденная девочка ожила и вернулась обратно в хранилище, потряс головой и рухнул на колени в молитвенном порыве:

— Помоги, Господи! Укрепи веру мою! Дай мне силы наставить паству на путь истинный и избавить места сии от Лукавого! — Илия широко перекрестился и положил земные поклоны, и вдруг замер. Простояв так несколько секунд, глядя в никуда, он медленно пробормотал:

— Вот кто головы людям морочит… Точно! Это все деяния его, нечестивого! Не желает он восстановления храма православного и возвращения людей к вере истинной, потому и людей пугает, место святое поганит! — снова широко перекрестившись, священник воззвал к Господу:

— Прости, Господи, что усомнился в силе твоей! Дай силы мне пройти сие испытание, дабы вновь воссиял храм древний во славу Твою! Помоги не впасть в ересь диавольскую, не допусти помутнения разума и избави люди твоя от страха неизведанного, дабы не отвернулись они от веры истинной и не впали во искушение неверием!

Спасибо вам, дорогие читатели, за то, что вы со мной.

Спасибо за вашу поддержку, подписку, лайки и отзывы. Это очень помогает как в продвижении книги, так и лично мне. Вернее — очень капризному музу, потому что, когда видишь, что твои труды не напрасны — это радует, а с хорошим настроением и пишется легче и охотнее. Когда понимаешь, что книга не в никуда, не «в стол» — очень капризный муз расправляет свои крылышки и довольно потирает лапки, гоня к компьютеру: пиши! Невероятно приятно видеть ваши отзывы и комментарии. Это вдохновляет! Спасибо!

Обхвативший голову Илия, понурившаяся Анна, переодетая уже в рубашку Петровича, задумчивый Петрович и притихшая баб Маня сидели у стариков в горнице за столом. Никому не лез кусок в горло. Анна уже раз пять во всех подробностях рассказала про свою встречу с призраком в подвале. Телефон рассмотрели со всех сторон. Женщина твердила, что утром сняла его с зарядки и почти им не пользовалась. Два-три совершенных звонка не могли полностью разрядить батарею. Фонарик, светивший от силы минут пять-десять — тем более. Но факт оставался фактом — телефон не включался.

Как только Илия ни расспрашивал ее, по всему выходило, что видела она призрак Любавы. И грязное истлевшее платье, и белые лохматые волосы, и кукла в руках девочки, и даже возраст ребенка… Анна не видела тела, найденного в подвале, старики тоже, но, тем не менее, она очень точно описывала погибшую девочку.

— Козни то диавольские, — мрачно произнес Илия. — Не иначе, Лукавый людей от Господа отворачивает, восстановлению храма православного противится!

— Нет, не быть тому! Храм будет восстановлен! — подняла на него измученные глаза Анна. — Костьми лягу, но храм стоять будет!

— Дак ежели она вот так кажный день являться станет, рабочие-то все разбегутся, — глубокомысленно заявил Петрович.

— Или привыкнут и внимание обращать перестанут, — зло сверкнув глазами, ответила Анна. — Это смотря сколько заплатить.

— Какие интересные тут призраки водятся, — медленно подняв голову и переводя строгий взгляд с одного на другого, озвучил свои размышления священник. — И конфеты едят, и свечи воруют… Вот эти свечи из часовни взяты, между прочим.

— Ну а что ж? Дитя ведь она… Завсегда на могилках гостинцы оставляют… — баб Маня не могла остаться в стороне.

— Вот бы вы так в Господа верили! — горько улыбнулся священник. — Ересь только разносите и укрепляете!

— Ладно, главное, что не со злом она… — задумчиво проговорил Петрович. — Вон Анне помогла… Да и Настасья, хоть и самоубилась, а все одно — злой-то не стала. Свой дом защищала, да, а боле ведь никого не трогала.

Илия, махнув рукой, поднялся.

— Петрович, баб Мань, приютите на сегодняшнюю ночь Анну. Пусть у вас переночует. Доброй ночи всем вам. Да сбережет вас Господь, да наставит на путь истинный! — благословив остававшихся, Илия развернулся и вышел.

Старики ошалело посмотрели ему вослед. Петрович, покашляв, принялся привычно скручивать цигарку.

— Да… — задумчиво протянул он, прикуривая. — Дела, однако…

— Кстати… Вы говорили, что Настасья, мать Любавы, кого-то из дома прогоняла. А как? — подняла голову Анна.

— Ну как… Явилася да выгнала, — Петрович вздохнул, бросив короткий взгляд на свою супругу и, кряхтя и придерживая рукой ноющую натруженную поясницу, поднялся с лавки. Выйдя на порог, заглянул за дверь, и только после этого, еще раз взглянув на баб Маню, следившую за ним встревоженным взглядом, махнув рукой, сказал:

— Ладно, слухай.

Как померла Настасья, решил ее дом староста занять. Ну, посудили они с женой, поговорили — четверо сынов растет, а тута дом стоит пустой, да дом-от хороший, крепкий, просторный, надежный. Подворье доброе. Огород ухоженный. Чего добру-то пропадать? А старшому сыну уж скоро и жениться пора придет. Как там с новой властью все теперя будет, кто знает? А так у сына уж свой угол станет. Чай, не выгонят со своего-то дома?

Справедливости ради сказать надо, что все опустевшие дома опосля разверстки-то ихней — а таковых аж одиннадцать штук оказалось — раздали взрослым парням, что жениться собирались, молодым, значит, чтоб было им, куда жену-то привесть. Ну и девкам четверым, что в пору вошли, четыре дома тоже отошли — парней-то маловато было, не повыросли еще те, что после мора-то народились. И эти-то пришлыми, почитай, почти все были. А вот девки — те уже свои, опосля мора народившиеся. По совести, дома те сиротам бы оставить, коим они и принадлежать должны, али, в край, тем семьям, что сирот пригрели. Прежде-то так бы и сделали, а нынче слишком уж все зыбко да непонятно. А ну как власть-то новая поотбирает вовсе? Потому и раздали тем, кто сразу зайдет да жить станет.

А сыну старосты вот дома-то и не досталось. Раз — то, что возрастом еще не вышел, молод больно, а два — то, что жены себе еще не искал, с кем жить-то сразу станет? Обидно то Ивану Тимофеевичу сделалось — кому-то дома досталися, да готовые, да с запасами, с утварью да тряпками, а ему шиш? Ну как такое стерпеть можно? И ведь ажно четыре сына подрастают!

Вот как нашли Настасью, да схоронили, обговорил он это дело с женою, да и отправил Марусю к вечеру к Настасье, чтобы, значит, прибралась да Настькины вещи разбирать начала. Ну, Маруся пришла, начала посуду в шкафу перебирать, на стол выставлять, в стопочки складывать.

Стемнело быстро. Запалила она свечку, да дальше перебирает, по стопочкам раскладывает. И чудится вдруг ей, что за спиной у нее кто-то есть. Повернулась старостиха, а в двух шагах от нее Настасья стоит, Любаву за ручку держит, а у Любавы в руке кружка ее любимая, красненьким горохом покрашенная, водой полная, да так, что вода через край льется. На полу уж лужа натекла. Стоит Настасья, на Марусю смотрит, головой качает. Потом показала пальцем на стол, перевела его на шкаф, погрозила ей строго и исчезла.

Как увидала Маруся Настасью с дочкой, так в соляной столб превратилась. Стоит, глядит на них, дышать как, забыла. Тока глазами за пальцем Настасьиным водит. Настасья с дочкой уж растаяли давно, лишь лужи воды на полу опосля их остались, а она все стоит, шевельнуться не смеет.

Наконец, подогнулись у нее колени, и рухнула Маруся снопом на лавку. Как упала на нее, так и просидела, не сводя глаз с луж на полу, покуда муж за ней не пришел.

Зашел Иван Тимофеевич в горницу, видит — сидит жена на лавке возле стола, а на столе посуда стопками стоит неразобранная. Достала ее из шкафа, на стол выставила, а боле ее работы и не заметно было. Видать, весь вечер на лавке просидела, ленивица!

— Чего расселась? — оглядев несделанное, Иван Тимофеевич впал в дурное настроение. Захотелось взять глупую бабу да трясти ее, покуда душу не вытрясет. Ну это надо — цельный вечер просидеть сложа ручки! Ух!

— Сколько времени, а ты ничего и не сделала! Нашто только я тебя присылал? И дома дела не поделаны, и тута впустую просидела!

— Ванечка… Дак Настасья с Любавою приходили… — по впалым щекам Маруси рекой потекли слезы, словно кран кто открыл. — Пришли, встали вот туточки, и стоят, глядят, глаз не сводят… А опосля Настасья вот так пальцем погрозила, да велела ее все на место вернуть, да растаяла, — губы у Маруси дрожали — то ли от испуга, то ли от слез.

— Вот дура баба! Вот дура! Ну как они приходить сюда могли, коль одна пропала давно уж, а вторую сегодня в землю закопали мертвую! — староста разозлился уже не на шутку — могла бы и поумнее что придумать, чтобы лень свою оправдать! Небось уснула да проспала весь вечер, а теперь сказки сочиняет!

— Нет, Ванечка! Говорю же, приходили обе. У малой чашка, водой полная, текёт с нее аж через край. Текёт и текёт. А с Настасьи с самой вода лилася. Вона, до сих пор две лужи на полу стоят, скока налили, — Маруся указала дрожащей рукой на лужи, разлитые на полу.

— Вот дура! Как есть дура! — и вовсе разозлился староста. Обругав жену по-всячески, схватил в сердцах коромысло да погнал дурную бабу домой.

Дома он еще жене добавил — мыслимое ли дело: упустят они сейчас дом, а года через два-три ему землю покупать придется да сыну новый дом ставить, да обставлять его, утварь да посуду закупать, тряпки всевозможные… И так четыре раза — сынов-то четверо! А он-то не король! Тьфу, как его… царь! Ну уж нет! Коль есть возможность нынче сэкономить, так он того не упустит. Ну померла Настасья, и что? И не в доме померла, да и вообще… У каждого кто-никто помирал, и в доме лежали, и что? Дом теперя бросать?

Но для успокоения жены на следующий день взял Иван Тимофеевич святой воды, крест и пошел в дом к Настасье. Окропил святой водой все углы, крест на стол выставил на всякий случай, оглядел все и ушел.

К вечеру пригнал опять жену с дочерью дом готовить. Пока светло было, те вдвух ковырялись, посуду разбирали. Часть отставили, сложили — себе, значит, оставили, а часть поскидывали в помойные ведра — выбросить. С посудой разобрались, решили шкаф Настасьин перебрать. К тому времени уж вовсе стемнело.

Они свечку запалили, да вещи, из шкафа вытащенные, перебирать принялись. Тут и староста подошел. Ульянке, дочери его, очень уж кофточки Настасьины приглянулись, да шарф шелковый, что муж ей дарил. Ульянка примеряла кофточку за кофточкой, да перед зеркалом крутилась, как могла, со всех сторон себя оглядывая. Ясно, что толку с девки уж не будет — вовсе она в тряпках закопалась, чуть не каждую на себя натягивать принялась. А Маруся глядит на дочь, да улыбается. Нет, чтоб отругать непутевую, дак она ей и сама платья да кофты подкидывает, чтобы та померила, значит.

Надоело старосте смотреть, как бабы в тряпках ковыряются.

— Поздно уже. Берите, чего надобно, да домой пошли, — мрачно глядя на перекладывающих тряпки жену и дочь, изрек Иван Тимофеевич, вставая и кидая им простынь. — В узел свяжите, да пойдем. Завтрева день будет.

Бабы и рады стараться. Накидали вещей, узел завязали, да уходить собрались. Они к выходу с комнаты — глядь, а там Настасья стоит. Брови нахмурила, стоит, ногой притоптывает. А под нею лужа растекается. Смотрела она на них, смотрела, давай пальцем грозить. Грозит, да на вещи и на шкаф показывает — на место все велит положить, значит. Староста перепугался, креститься принялся да молитву побелевшими губами шептать. А Настасья усмехнулась да исчезла. Только вода на полу осталась.

Подхватился староста со своими бабами, да и деру домой. Прибежали, святой водой умылись, лампадку посильнее запалили, староста даже ладан из своих запасов достал и зажег. Ну, вроде успокоились да спать легли. Спят, и вдруг слышат посередь ночи: шаги в горнице, будто ходит кто по дому. Вставать-то побоялись, лежат, крестятся, молитвы шепчут. Шаги по дому продолжались всю ночь. Затихло все, как светать начало. Встали, глядят — а по всему дому вода разлита, половики все мокрые. Поняли они, что Настасья к ним приходила. Испугались, а что делать, не знают. Раньше-то попа бы позвали, дом освятили, а сейчас что? Ну, стали думать, что делать. И дом Настасьин забрать хочется, и боязно теперь-то. Но при свете дня здраво рассудив, что покойница им ничего сделать не может, решили-таки дом себе оставить.

Но идти туда сызнова побоялись. День, второй не идут, на третий староста уж гневаться начал: дождутся бабы, что дом кто другой приберет. На третий день собрались втроем с утра, и пошли вновь к Настасье. В энтот раз все тихо прошло. Порешали, что оставить надобно, что убрать, портреты со стен поснимали, шкафы почистили. Как темнеть стало, в сумерках еще, домой пошли.

А ночью вновь пришла Настасья. Всю ночь по дому шастала, со стола оставленную миску с замоченным горохом скинула, ведро с водой опрокинула, ложки да поварешки со стены посрывала да на пол сбросила. Только к утру затихла.

С утра Маруся встала, да причитая за уборку принялась. Покуда убиралась, все дети уж поднялись давно, только Ульянка все не встает. Уж и к Настасье пришло время идти, а ленивая девка все спит. И так раздраженная негаданной уборкой Маруся пошла к ней в комнату. Зашла, глядь — а девка лежит в жару, встать не может, тока полопавшимися губами чуть шепчет, пить просит. Маруся дочь образила, да к мужу кинулась. Отыскала его у кузнеца.

— Ваня, Ванечка, Ульяшка заболела, да сильно. Пойдем скорее, надоть Настасьино добро все ей вернуть, не то загубит она девку! Как есть загубит! — ухватив мужа за рукав, со слезами в голосе заголосила Маруся.

— Тьфу, дура! — выдернув рукав, озлился Иван Тимофеевич. — Чаво прибежала-то? Вместо того, чтоб дела делать, ты по деревне носишься! Подумаешь, девка приболела! А то раньше того не было! Мёда дай, али малины — вам, бабам, виднее, чего там полагается. А Ульяшке скажи, ежели сызнова молоко со льда пить станет, лично розгами задницу надеру!

Кузнец, переводя взгляд со старосты на его жену, напряженно прислушивался к разговору.

— Ванечка, не надобен нам тот дом! Христом Богом молю, оставь ее в покое! Не даст нам Настька жизни, всех загубит! — падая на колени и хватаясь за ноги мужа, обливалась слезами Маруся.

Оглянувшись на замершего во внимании кузнеца, он схватил дурную бабу за шкирку и, подгоняя ее тумаками, зашагал домой. Швырнув ее на пол, староста навис над рыдавшей женой.

— Ты что голосишь на всю деревню, дурная? Али совсем с разумом рассталася? Хошь, чтоб у нас тот дом забрали? А сын твой жену молодую куды привесть должон? О том ты не думала? — едва сдерживаясь, чтобы не поучить жену разуму хорошим дрючком, орал Иван Тимофеевич. — Еще год-два, ну три, и сватов засылать станем!

Маруся, не вставая с колен, цеплялась за мужа и умоляла его оставить Настькин дом ей.

— Ну его, не даст она нам жизни, всех загубит! — голосила Маруся, обнимая ноги мужа.

Попервой староста-то брыкался, требовал о детях подумать — четверо сынов как-никак, да не маленьких уже. Но упоминание о детях вызвало у женщины лишь новый слезоразлив и мольбы забыть о доме Настасьи. Муж влепил глупой бабе оплеуху и ушел, хлопнув дверью. Но к Настасье ходить перестал.

Однако она не перестала ходить к ним. Каждую ночь по дому слышались шаги, а половики утром непременно оказывались мокрыми. Дочь старосты хирела день ото дня. На пятый день с начала болезни вовсе уж впала в беспамятство. Отчаявшаяся Маруся втихую от мужа ночью встала и, не зажигая свечи, принялась караулить Настасью.

Как скрылась луна, появилась Настасья. Медленно подошла и встала перед Марусей. Та рухнула на колени и принялась умолять Настену оставить ее дочь в покое. Настя усмехнулась и пошла в комнату, где лежала больная. Прошлась по комнате, остановилась возле шкафа. Постояла возле него, глядя на старостиху, и растаяла. Та долго думала, что ей хотела сказать Настасья. Запалила свечу, подошла к шкафу, открыла его… На пол блестящей волной упал Настасьин шарф.

С утра Маруся собрала все Настасьины вещи, отнесла в ее дом и там оставила. А к вечеру Ульянке чуть полегчало, девка в бреду метаться перестала. Но на поправку все ж не шла. День прошел, другой…

Настасья приходила ночами, стояла в дверях тенью и смотрела на Марусю, до утра молча стояла и смотрела. Маруся вся извелась — что-то требует от нее покойница, а что — Бог ее знает… Но и спать она не могла. Так всю ночь с Настасьей в гляделки и игралися…

На третью ночь Маруся не выдержала. Уже не боясь разбудить мужа, сев на кровати, закричала:

— Ну что ты хочешь от меня еще? Все твое я тебе вернула! Не нужно нам ничего от тебя! Уйди, оставь нас в покое! Али скажи, что тебе надобно? Не понимаю я! — и, уткнувшись в ладони, разрыдалась.

Усмехнулась Настасья. Посмотрела на дрожавшего крупной дрожью старосту, испуганно бормотавшего молитву за молитвой и быстро и часто осенявшего себя крестным знамением, перевела взгляд на сундук, стоявший неподалеку от кровати…

Вдруг крышка сундука распахнулась, и из него начали вылетать вещи и, сделав почетный круг над кроватью с застывшими от ужаса супругами, от самого потолка падать им на головы. Вещь за вещью, вещь за вещью, до тех пор, пока сундук полностью не опустел. Сам сундук, также покружившись над уже подвывавшими от происходящего кошмара хозяевами, рухнул возле кровати, рассыпавшись в щепу.

Посмотрев на трясущихся супругов, выглядывавших из кучи тряпок, Настасья снова усмехнулась и растаяла.

Утром, едва солнце начало подниматься, Маруся пошла в дом Настасьи, разобрала все вещи, аккуратно разложила по местам, все вымыла, выскоблила, фотографии на место повесила. Нашла в шкафу новую нарядную скатерть, застелила стол. Налила масла в лампадку, запалив ее перед образами. Принесла воды, поставила ведро на табурет, опустила в него резной деревянный ковшик. Аккуратно и тщательно закрыла все ставни, задернув окна изнутри занавесками.

Прошла к выходу, обернулась и попросила у Настасьи прощения. На секунду ей показалось, что на лавке возле стола появились обнявшиеся Настасья с Любавой. Но женщина моргнула — и все исчезло.

По деревне поползли слухи: то кто-то видел Настасью на пороге дома, то ночами в темных окнах мелькал огонек свечи, то Любава качалась на качелях возле крыльца… Еще и снег не успел плотно укрыть землю, а Настасьин дом и разрушенную церковь стали обходить десятой дорогой.

Ночью Илия проснулся от непривычного звука. Он лежал и прислушивался, пытаясь понять, что именно его разбудило. Все было тихо. Снова проваливаясь в сон, он услышал быстрый топот босых детских ног на кухне и звук упавшего на пол ковша с водой. Проснувшись окончательно, мужчина вышел на кухню. На первый взгляд все было в порядке, только возле ведра с водой на полу валялся починенный им резной ковшик — память о бывшей хозяйке, да разливалась лужица возле ведра.

Священнику вдруг показалось, что в спину ему кто-то внимательно смотрит тяжелым, настойчивым взглядом. Резко обернувшись, он встретился глазами с Настасьей, глядевшей на него с портрета. То ли лунный луч упал особым образом, то ли свет звезд так отразился на портрете, но взгляд у Настасьи был живой, цепкий, требовательный. Рука сама поднялась, чтобы сотворить крестное знамение. Мужчина, не отрывая взгляда от глаз Настасьи, зашептал молитву.

Сколько он так молился, и когда опустился на колени, Илия не помнил. Колдовской взгляд удивительных глаз отпустил его только с рассветом. Единственно, что он помнил — непонятные шорохи за спиной. Иногда ему казалось, будто он слышит чье-то частое сопение, какую-то возню, и даже несмелые, робкие шаги. Но оглянуться, разорвав зрительный контакт с Настасьей, он не посмел. Лишь громче произносил строки из Псалтыря, и Лукавый затихал на время, словно пугался святых слов.

С рассветом все и вовсе затихло, и у Илии хватило сил отвести взгляд от портрета. С трудом поднявшись на затекшие ноги, совершенно не желавшие держать хозяина, он, пошатываясь, прошел на кухню. Все было так же: ковшик по-прежнему лежал на полу, под ним растеклась лужа. Все остальное было в полном порядке. Снова опустившись на колени перед иконами, Илия прочел благодарственную молитву.

Ехать в Алуханск после бессонной ночи было невероятно сложно. Глаза закрывались. Анна, косившаяся на него первые минут пятнадцать, не выдержала.

— Вы сегодня ночью спали? — хмурясь, напрямик спросила она. — У вас потрясающе невыспавшийся вид, словно вы всю ночь чертей гоняли.

— Как догадалась? — усмехнувшись, полушутливо-полусерьезно спросил Илия.

— А чего тут догадываться? — пожала плечами женщина. — Еще на заутрене вы притормаживали, не сразу понимали, о чем вас спрашивают, были глубоко в себе. Да и синяки ваши под глазами достаточно красноречивы.

— Ну а черти причем? — уже широко улыбнулся Илия.

— На геронтофила вы не похожи, молодых дам в Ивантеевке попросту нет. Про содомию даже упоминать не хочется. Интернета нет, телефоны не работают. Книг я тут как-то тоже не обнаружила. Так чем еще может заниматься ночью священник? — тоном, далеким от серьезного, ответила Анна.

Илия расхохотался.

— Знаете, у вас потрясающие аналитические способности! — смеясь, ответил он.

— Да тут и минимальные не нужны, достаточно просто взглянуть на вас. А если серьезно — тормозите и пустите меня за руль, а сами отправляйтесь на заднее сиденье — спать, — уже серьезно проговорила Анна. — Как минимум полтора часа на сон у вас будет. Ладно сейчас — за разговорами, может, и не уснете, но как вы обратно поедете? Так что давайте, пересаживайтесь и баюшки, — с улыбкой закончила Анна. — Тем более что, если бы не я, вы бы сейчас спали до вечерней службы, — и, хитро прищурив глаза, она, словно покопавшись в своей памяти, добавила: — Так что, батюшка, тормозите свою извозную карету и извольте отдыхать.

Разбудила его Анна уже возле своего дома. От приглашения пообедать и поспать еще пару часов по-человечески Илия отказался — еще очень много дел было в деревне, да и продуктами запастись не мешало, раз уж он оказался в Алуханске. А это все время.

— Спасибо вам большое! Вы мне и так почти два часа сна подарили, — благодарно улыбнулся Илия. — Неудобно получилось. Плохой из меня джентльмен вышел.

— Ну, учитывая все обстоятельства, я вас, так и быть, прощаю, — засмеялась Анна. — А если честно, я очень рада, что вы отвезли меня на родину моих предков. Знаете, за один день я получила потрясающий заряд бодрости!

— Надеюсь, вы не обиделись, и еще не однажды приедете в Ивантеевку. Обещаю исправиться и быть более рачительным хозяином, — Илия чувствовал себя неловко перед женщиной. Пригласил в гости, называется. И отвез, и привез, угу… А главное, обещанную экскурсию устроил. Замечательная экскурсия получилась!

— О! Вы от меня не скоро избавитесь! Сегодня же займусь выкупом всех пустующих участков. Не удивляйтесь — в скором времени появятся новые рабочие, которые займутся расчисткой деревни. Начнется строительство лесопилки, а когда пойдет первая древесина — займусь строительством новых комфортабельных домов на участках. В эти дома будут заселяться рабочие с семьями, заключающие контракт на работу. Отработав пятнадцать лет на производстве, получат дом и земельный участок в собственность бесплатно. Вот такое жилье в массы, — развела руками Анна. — Будем возрождать Ивантеевку. Я теперь буду частым гостем. А затем и вовсе поселюсь по соседству. Так что терпеть вам меня долгие годы!

— И Любаву бояться не станете? — поддразнил ее Илия.

— Нет, — совершенно серьезно ответила Анна. — Я бы умерла там без ее помощи.

Вернувшись в деревню и по пути закинув «своим» старикам продукты, а, главное, необходимые им медикаменты, Илия оставил машину возле дома, взял гостинцы, купленные для Зоськи, и отправился к ней.

Сегодня, для разнообразия, Зоська была хоть и пьяная, но боле-менее во вменяемом состоянии.

— Чего надо? — увидев священника у себя на пороге, недружелюбно уставилась на него Зоська. Она сидела за столом со стаканом в руке, содержимое которого внушало опасения. Оплывшее лицо, блуждающий мутный взгляд и сильно дрожащие руки явственно говорили о том, что женщина только недавно проснулась, и еще не успела как следует опохмелиться.

— И вам доброго дня. Ну что же, заодно и познакомимся, наконец, — усмехнулся Илия. — Я отец Илия, местный батюшка.

— Чего приперся? — опрокидывая в себя стакан и вытирая губы тыльной стороной руки, заодно и занюхивая ею, поинтересовалась та. — Поп, говоришь? — уставилась на него Зоська вмиг захмелевшим взглядом, покачиваясь.

Илия молча взял стакан и, отыскав ведро с водой и ковш, по-хозяйски вымыл грязную посудину, вернул на стол, туда же, сдвинув грязную посуду в сторону, водрузил принесенный с собой пакет, из недр которого извлек бутылку молока, рогалик и сетку с четырьмя апельсинами. Вынимая гостинцы, Илия, заметив изумленное лицо Зоськи, усмехнулся. Та, вылупив вмиг протрезвевшие глазищи, ошалелой лошадью таращилась на продукты. Открыв бутыль с молоком, налил его в вымытый стакан и поставил перед женщиной.

— Пей. Это молоко. Дай ребенку хоть немного нормального питания, — спокойно проговорил батюшка, глядя на уже с трудом сдерживающуюся голодную женщину. — Когда тебе рожать?

Проигнорировав молоко, Зоська, выхватив из кучи продуктов кусок колбасы, жадно вцепилась в него зубами. Затем схватила апельсин, и прямо с кожурой, словно яблоко, принялась поедать и его, не забывая и про колбасу. Вдруг она замерла, перестав жевать, моргать и, кажется, даже дышать. Звучно икнула с набитым ртом и, едва успев отвернуться в сторону, фонтаном изрыгнула под ноги Илии все содержимое желудка.

Проблевавшись, Зоська, громко икая и утирая рукавом рот, странным взглядом уставилась на Илию.

— Молочка принес, поп? — захихикала она. — А водочки? Водочки принес? Ик… — ткнулась она давно немытой головой в его руку в попытке удержать равновесие.

— Не нужна тебе водка. Подумай, что ты делаешь? — попытался начать разговор Илия.

Но разговора не получилось. У Зоськи в голове, видимо, что-то перемкнуло. Повисев на его руке и похихикав, она, шатаясь, выбралась из-за стола.

— А ты ничего… ик… Хорошенький попёнок… — пробормотала она. — Ты ж чего припёрся-то? Ик… Знаю, знаю… — пьяно хихикнула Зоська и, обойдя стол, прихватив по пути свою бутылку с мутным пойлом и отхлебнув прямо из горла, двинулась в его сторону.

Икая и переступая с ноги на ногу то ли в попытке изобразить танец, то ли искренне стараясь не упасть, она принялась раздеваться.

Сначала Илия не понял, что происходит. В него, ну или почти в его направлении, с промахом в пару метров, полетела с трудом стянутая (Зоське пришлось использовать даже ноги, чтобы стянуть рукав, ибо бутылка мешала, но выпустить ее из руки та то ли не желала, то ли попросту не догадалась) грязнючая кофта, а Зоська, то и дело прикладываясь к горлышку, принялась пытаться снять с себя футболку, упав во время этой экстремальной попытки аккурат в зловонную лужу с ошмётками колбасы и кусков апельсина.

Довольно шустро повернувшись и подползя на трех конечностях к священнику, она стряхнула с ладони прилипший кус непонятно чего и потянула его за штанину. Илия резким рывком выдернул ногу из захвата и отступил на шаг. Зоська чуть было снова не завалилась, но, удержав равновесие, уселась на пятую точку. Обиженно засопев, она присосалась к горлышку бутылки. Вскинула плавающий, бессмысленный взгляд на священника и икнула. После чего, сидя на полу с раскинутыми в стороны ногами, она, покачиваясь, потянула подол грязной юбки вверх, оголяя не менее грязные колени… ляжки… И, старательно пытаясь как можно обворожительнее улыбнуться, уставилась на батюшку взглядом бывалой блудницы.

Илия, икнув и поперхнувшись, попятился назад. Стараясь ни обо что не споткнуться и не убиться, буквально вывалился из темного жилища, едва не переломав себе ноги на хлипких ступенях. До дороги, идущей вдоль оврага, священник едва не бежал, но, поймав себя на этом, остановился, успокоился. Обернувшись на уже не видимый дом алкашки, Илия, поджав губы и осуждающе покачав головой, тяжко вздохнул, и уже неспеша пошагал в деревню. В голове билась одна мысль: «Вот и поговорили… Что же с ней делать?»

Вернувшись домой и сотворив вечернюю молитву, Илия сел за стол, посмотрел на прикрытый полотенцем ужин в корзине, приготовленный заботливыми старушками. Отер ладонью лицо, отгоняя грустные мысли. Есть не хотелось совсем. Вымотался он сегодня, и не столько физически, сколько морально. Давно в его жизни не бывало таких стрессовых ситуаций. Убрав еду в шкаф, подальше от чересчур умной кошки, что повадилась к нему захаживать еженощно, мужчина отправился в постель. Но, несмотря на страшную усталость, Илия долго не мог заснуть. Воспоминания о прошедшей ночи не позволяли мозгу отключиться. А спать хотелось, очень. Долго он ворочался, крутился, прислушиваясь к каждому шороху. В доме царила тишина. Усталость взяла свое, и он забылся тревожным, чутким сном.

И чудилось ему сквозь сон, что на кухне кто-то ходит, тихонько стучат миски и льется что-то в посуду. Очнувшись от забытья, Илия явственно услышал шаги босых ног на кухне. Первой реакцией было встать и посмотреть, кто там бродит. Но перед глазами встал вчерашний взгляд Настасьи: тяжелый, предупреждающий, требовательный. И Илия… испугался. Ему стало вдруг очень страшно, страшно до тошноты. Тело пробил озноб, и оно мгновенно покрылось холодным потом. С трудом подняв вмиг ослабевшую дрожащую руку, он, шепча побелевшими губами молитву, осенил себя крестным знамением.

Шаги то возникали, то исчезали. Твердя текст псалтыря, Илия тем не менее четко отмечал и узнавал звуки, доносившиеся до него. Вот ложка царапнула о тарелку. Вот кружка тихонько стукнулась о стол. Вот полилась вода…

Наконец, все затихло. Илия продолжал читать молитву, пока совсем не рассвело. Сна не было ни в одном глазу.

Встать он решился только тогда, когда в окно заглянули солнечные лучи. Его до сих пор потряхивало. Выходя из комнаты, он взглянул на Настасью. Чуть улыбается довольно, или то кажется ему? Илия потряс головой.

— Снова происки Лукавого! — пробормотал он. — Неет, так просто я не сдамся. С добрым утром, Настасья! — поздоровался Илия громко, и продолжил себе под нос: — Если оно доброе…

Пройдя на кухню, он задумчиво уставился на стол. На нем стояли тарелка из-под манной каши, половина бутылки киселя, половина пирога с капустой, который явно кусали, и крошки от остававшейся на утро горбушки хлеба. Сметана, кстати, тоже кончилась. Неожиданно.

У Илии вырвался нервный смешок.

— Похоже, со мной немножко поделились, оставив на завтрак пирог и кисель… Ну что ж, спасибо! Но я не голоден почему-то, — прокомментировал увиденное Илия.

Поставив чайник на газ, он, вздохнув, убрал со стола и перемыл посуду. Пирог вынес во двор, птичкам. Достав банку кофе, вскрыл ее и, поморщившись, сыпанул себе в кружку добрую порцию. Никогда раньше Илия не питал особой любви к этому горькому напитку. Ароматный, крепкий чай с терпкими нотками он любил гораздо больше. Но сейчас, после бессонных ночей, учитывая, что днем поспать у него не получалось, приходилось спасаться крепким кофе.

Буквально вливая в себя горькую черную жидкость, Илия, грея ладони о горячую чашку, думал, как бы ему так выстроить свой день, чтобы удалось поспать днем хоть немного… Но ничего не получалось. Не пойти к Зоське нельзя — вдруг у нее роды начнутся? Тогда придется везти ее в роддом — может, удастся спасти младенца? Кстати, оттуда ее можно и лечиться отправить. Не пойти к старикам тоже нельзя — им помощь нужна. Петрович в последние пару дней что-то совсем захирел, пять шагов пройдет и стоит, отдыхает. Совсем одышка старика замучила… И в больницу ведь ехать не хочет! Упрямый, что твой вол! И цыгарки свои курит бесконечно… А баб Маня сама огород разве вскопает? А еще ведь и посадить его надо. И чурбачков ей помельче наколоть бы — завтра суббота, наверняка стирку затеет. Да и ему тоже надо и постираться, и убраться, и поесть приготовить. А еще обязательно нужно посмотреть, что за материалы привезли для укрепления фундамента и проконтролировать качество работ, чтобы рабочие не халтурили, хотя и так не станут — боятся, но проконтролировать надо.

А еще надо… Надо, надо, надо! Столько дел, а он один! Вот где бы сейчас диакон Сергий пригодился! Так нет его, сидит сейчас наверняка в Лунтьево, бумажки свои считает. Эх…

Илия вздохнул, допил последний глоток ужасного на вкус, но живительного напитка, поморщился от оставшейся во рту горечи и, переодевшись, отправился на заутреню. Уже отойдя от дома на несколько шагов, он вспомнил о двух бутылках кагора, купленных для причастия и так и стоявших на буфете. Но возвращаться ему совершенно не хотелось, и, решив, что с тем же успехом он отнесет их в часовню и вечером, махнув рукой, продолжил свой путь.

Домой он попал только ближе к ночи. После вечерней службы зашел к старикам — Петрович на вечерню не пришел, остался дома лежать. Илия снова попытался уговорить его съездить в больницу, но был обруган и отправлен топить баньку — старик был уверен, что простудился на ночной рыбалке, промочив ноги. Одного его в баньку Илия не пустил, пришлось парить старика, хоть и не по душе ему было подобное «лечение». Хотя Петровичу после баньки вроде полегчало. В итоге домой он добрался, когда уже совсем стемнело.

Разулся по привычке возле печки, не зажигая лампы, шагнул в кухню — лампа возле печки стояла — да замер. В нос ударил запах спиртного, а посреди кухни в лунном свете на светлом дощатом полу темнело непонятное пятно. Вмиг душа скользнула в пятки, дыхание сбилось, рука сама сотворила крестное знамение, а губы зашептали молитву. Прочтя молитву до конца и перекрестившись на иконы, Илия аккуратно обошел пятно и зажег лампу.

Посреди кухни была лужа кагора, в которой блестели мелкие осколки стекла. Орудие преступления — молоток — валялся тут же, неподалеку. Прикрыв глаза и присев на корточки, Илия устало выдохнул.

— Кагор-то тебе чем не угодил? — глядя в стену в то место, где за ней висел портрет Настасьи, устало и расстроенно вопросил Илия. — Ну вот чем мне теперь прихожан причащать?

Вздохнув, мужчина сходил в сени за половой тряпкой и принялся за уборку. Собрав стекло и вытерев лужу, он собрался вымыть пол, и обнаружил, что воды нет. Кончилась. Попытался вспомнить, наливал ли он утром чайник или просто поставил его на газ, и не смог. Заглянув в упомянутый чайник, он обнаружил в нем немного воды. Вылив ее на пол, замыл пятно и засыпал его чистящим порошком, чтобы за ночь отъело. Сам разделся и лег в кровать. Заснул Илия сразу, едва голова коснулась подушки.

Проснувшись с первыми лучами солнца, Илия сбегал за водой на колодец и убрал с пола следы от разлитого кагора. Тщательно вымыв пол и убедившись, что все до единого осколки стекла убраны, Илия занялся домом. Достав принесенные вечером деревянные распятия и святую воду, он, освятив дом, развесил их как положено, и отправился в часовню.

Вечером, принеся от стариков картошку с мясом, блины и сметану, достал из подпола соленые грибы, полил их подсолнечным маслом и сверху посыпал лучком, рядышком положил отрезанный ломоть домашнего хлеба. Составил все в кучку на столе, утвердив между тарелками освященное распятие, с молитвой сбрызнул святой водой приготовленную пищу, накрыл ее полотенцем и лег в кровать.

Ночи он ждал с замиранием сердца, старательно прислушиваясь и истово молясь. Наконец, чуть скрипнула лавка, по полу прошлепали босые ноги. Илии даже показалось, что он слышит шорох снимаемого с приготовленной еды полотенца. Он ожидал крика, вопля, шипения… да чего угодно! Но только не едва слышимого стука дерева о дерево, а затем легкого звона тарелок. В голове билась лишь одна мысль: «Что же это за демон, который не боится ни святого распятия, ни святой воды!»

Затихло все задолго до рассвета. Поднявшись, Илия на негнущихся ногах прошел в кухню и зажег керосиновую лампу. Обозрев представшую перед ним картину, он без сил опустился на лавку.

— Оно еще и делится… — в абсолютном ужасе прошептал он.

Распятие, небрежно отложенное в сторону, лежало на краю стола. Картошка была съедена наполовину, блины тоже. В миске еще оставалась сметана. Грибы были нетронуты, зато рядом с тарелками лежало две конфеты. Илия их узнал — за точно такие же конфеты он распекал вечером рабочих.

— Господи, укрепи веру мою, — простонал Илия, опускаясь на колени перед образами и осеняя себя крестным знамением. — Дай мне силы выдержать это испытание…

Следующая неделя прошла для молодого священника словно в кошмаре. Он метался, точно белка в колесе.

Петрович разболелся серьезно. Старик жаловался на боли в спине и руке, и каждый день требовал истопить ему баньку. Илия, глядя на лежащего в постели бледного старика, которого душил нехороший кашель, парить его в баньке отказывался наотрез, каждый день уговаривая того съездить в больницу. Петрович ругался, жаловался на боли, но ехать в больницу упрямо не хотел. Хорошо хоть, лежать согласился. Баба Маня сбилась с ног, варя деду различные кашки — на боли в желудке он тоже жаловался.

Илия мотался в город, привез Петровичу согревающие мази и лекарство от кашля, и каждый день натирал ему болевшую руку и спину. Но лучше старику не становилось.

В итоге огород лег на плечи Илии. За эту неделю он вскопал его и засадил картошкой — беспрестанно плачущая баба Маня только контролировала процесс. Грядки старушка потихоньку копала и засаживала сама, в перерывах между кормлением и отпаиванием деда корвалолом. За эту неделю Илия практически перебрался жить к старикам, к себе ходил только ночевать.

Строители каждый раз спорили с Илией, объясняя тому уже ненормативной лексикой, что так, как просит он — не строят, это нелогично, неправильно и влечет огромный перерасход материалов, и норовили сделать по-своему. Но батюшка был неумолим. Несмотря на все свое терпение, Илия тоже ругался с ними, правда, нормативно, заставляя переделывать их халтуру как следует, по сотому разу объясняя и показывая, как быть должно.

Правда, когда рабочие узрели батюшку с расплывшимся фингалом под глазом и кровоподтеком у виска, у них у всех пару дней чесались кулаки найти негодяя, который это сделал, и по старинной примете прикопать его под углом здания, чтобы крепче было и дольше стояло. Илии с трудом удалось убедить их, что тела Любавы для храма более, чем достаточно. Но на качестве работ его фингал сказался положительно — не желая расстраивать батюшку, и так ставшего похожим на тень, рабочие наконец-то начали беспрекословно следовать его указаниям, послушно выполняя то, что он говорил.

Единственное, от чего Илия не мог отучить рабочих — это ежедневное оставление горсти конфет перед спуском в подвал и возле уже запертой и опечатанной двери в храмовое хранилище. И с тем же маниакальным упорством, с каким рабочие оставляли конфеты, те регулярно исчезали. Утром ни возле временного спуска, ни возле двери конфет не оказывалось никогда. Но был и несомненный плюс от их непоколебимой веры в «привидение»: строители, все до единого, всегда присутствовали на вечерней службе в часовне, внезапно искренне и всей душой уверовав в Господа.

Храм начинал строиться.

Зоська тоже беспокоила его все больше. Он по-прежнему навещал ее каждый день, несмотря на ворчание стариков таская ей понемногу еды и молока. Но, даже учитывая, что сейчас она начала боле-менее питаться, выглядела Зоська гораздо хуже, чем когда Илия увидел ее в первый раз. У нее начались сильные отеки, под глазами набрякли почти черные мешки, кожа пошла пятнами и приобрела желтоватый оттенок. Когда Илия попытался засунуть ее в машину и отвезти в больницу, она, осознав, где находится, и поняв, что они куда-то едут, со всей дури (а дури, как оказалось, у нее было много) огрела его большим гаечным ключом, взятым из тех, что лежали в салоне на полу, по голове и, пока он был без сознания, выбралась из машины и сбежала. Счастье, что ехали они на тот момент по полю, и машина никуда не врезалась и не перевернулась.

Вот после того события Илия и явился на стройку со знатным фингалом под глазом, а затем и в часовенку свою, где своим видом переполошил всех прихожан. Старики замучили расспросами, но зная, какой будет их реакция на правду, говорить про Зоську не стал. Да и врать негоже. Потому Илия лишь отмахивался, отвечая, что дела житейские и всякое бывает по неосторожности.

В таком ритме и проходила в последние дни дневная жизнь священника, а по ночам…

Пять ночей провел Илия, лежа в холодном поту, осеняя себя крестным знамением, шепча молитвы и прислушиваясь к происходящему на кухне. А там кто-то ходил босыми ногами по дощатому полу, тихонько стучал мисками, пил воду. И каждый раз утром на столе появлялись конфеты, и оставалась примерно половина приготовленного с вечера завтрака. На шестой день Илия поймал себя на том, что вечером, после службы, спешит на колодец за водой. Вспомнив рассказы стариков о том, как Настасья натаскивала ввечеру в дом воды, он развернулся на половине дороги к колодцу и вернулся домой. Прочитал молитвы для защиты от нечистой силы. Но почти пустая бадья не давала ему покоя. Что бы он ни делал — обязательно натыкался на нее взглядом. В конце концов, не выдержав, Илия взял ведро и снова пошел за водой.

Этой ночью он опять не спал. Лежал, боясь пошевелиться, и прислушивался к тому, что происходило в доме. Вот раздался скрип лавки под окном. Вот стук миски… А вот босые ноги прошлепали по полу. Илия, собрав всю храбрость в кулак, вскочил и в несколько шагов очутился на кухне. Встав в дверном проеме, он остолбенел.

Перед ним возле бадьи с водой, залитая лунным светом, струящимся из открытого окна, стояла девочка лет пяти-шести, босая, в старом, рваном, практически истлевшем платьице. Она держала в руках резной ковшик, из которого, видимо, пила, пока ее не потревожил Илия. Лунный свет буквально струился вокруг нее, проникая сквозь тоненькое, истрепанное платье и создавая из взлохмаченных волос сияющий ореол вокруг головы. Девочка будто вся светилась в этом столпе лунного света. Она медленно подняла на него огромные темные испуганные глаза, губ ее коснулась робкая улыбка… Это была ожившая Любава. Не хватало только фарфоровой куклы. Вместо куклы девочка держала в руках резной ковшик, полный воды, которая проливалась из него на пол тоненькой струйкой.

Голова у священника закружилась. Он буквально тонул в этих огромных испуганных озерах. Дыхание перехватило, в глазах все поплыло. Девочка медленно расплывалась, исчезала…

Илия погрузился в темноту.

Придя в себя, он понял, что лежит ничком на полу в луже воды, натекшей из ковшика. В окно по-прежнему светит луна, освещая кухню нереальным, серебристым светом. С трудом опершись на руки, мужчина поднялся на ноги, огляделся. Он был один. Девочка исчезла.

Дойдя до стола, зажег лампу. Кроме наполовину съеденного завтрака, лежавших на столе конфет и лужи, в которой он перед этим лежал, все было в порядке, ничего не изменилось. Все так же горела лампадка перед образами, прохладный ночной ветерок шевелил занавески, в окно заглядывала любопытная луна. Взгляд уткнулся в бадью с водой. В ней все так же плавал резной ковшик. Шагнув к бадье, Илия взял его в руки. Первым порывом было выбросить его в печь и сжечь. Остановила искусная вязь, вырезанная по ободу. Он провел по ней пальцем, обводя рисунок, вырезанный неизвестным мастером. Аккуратно опустил обратно. И вдруг, задыхаясь от бессильной ярости, скинул бадью на пол.

В тот же миг в окно забарабанили. Илия вздрогнул всем телом. Сердце замерло, перехватив дыхание.

Анна Константиновна, вернувшись из Ивантеевки и быстро приведя себя в порядок, отправилась к мэру. Высказав ему свое желание приобрести пустующие участки в вымирающей деревеньке, она поудобнее уселась на диванчике у него в кабинете и приготовилась ждать.

— Анна Константиновна, я понял вашу просьбу. На следующей неделе будет совещание, и я обязательно попрошу земельный комитет выяснить, что там с участками, — заискивающе улыбаясь, и при этом глядя на нее колючим взглядом, выдавил из себя мэр.

— Сегодня. И немедленно, — лениво разглядывая свои ногти, спокойно проговорила Анна.

— А впрочем… оно вам надо? Какие-то гнилые дома у черта на куличках. Давайте мы выделим вам землю неподалеку от Алуханска? Там и сносить, и чистить ничего не придется. Еще и деньги сэкономите! — блеснув глазами в предвкушении прибыли, и немалой, елейно улыбнулся мэр.

— Значит, надо, — на секунду отвлекшись от своего занятия, взглянула она на мэра.

— Боже мой, да зачем? Это же глушь беспросветная! — всплеснул руками мэр.

— Пока глушь, — выделив слово «пока», и проигнорировав вопрос, Анна вновь вернулась к изучению ногтей.

— Анна Константиновна… — подтягивая стул к диванчику, на котором сидела женщина, и терпеливо улыбаясь, начал было мэр.

— У вас три минуты, чтобы сделать все необходимые запросы. И час… ммм… — Анна нахмурилась, просчитывая время. — Ладно, два, чтобы все договора на куплю-продажу участков на мое имя лежали вот на этом столе, — кивнула она головой на край стола мэра. — В противном случае я категорически прекращаю спонсировать все, слышите? ВСЕ заявленные вами развлекательные мероприятия, строительство детского сада, школы и ресторана. Достраивать их вам придется на те средства, которые вы перевели с указанных счетов на ваш личный банковский счет. Конечно, исключительно в том случае, если договора окажутся здесь через три часа. Если нет, то объяснять, каким волшебным образом деньги с благотворительных счетов оказались на вашем личном банковском счете, вы будете прокурору под видеокамерами ведущих российских телекомпаний, — Анна подняла голову и прямо взглянула на сильно побледневшего Сергея Николаевича, так и застывшего со стулом в руках на полдороге к диванчику. — За доказательства не беспокойтесь — их есть у меня, и много. Я всегда очень четко контролирую абсолютно все финансовые потоки, исходящие с тех благотворительных счетов, куда я жертвую средства. И да, мой личный бухгалтер, нежно холимый и лелеемый мною — финансовый гений, чувствующий любые аферы уже тогда, когда вы их только начинаете разрабатывать. Итак, время пошло, — Анна демонстративно взглянула на часы на ухоженной ручке, и вновь с легкой улыбкой выжидательно уставилась на превратившегося в статую мэра, подняв домиком правую бровь.

Осознав, что Протасова не шутит, и вместо стабильного и довольно полноводного денежного потока он действительно может получить стальные браслеты, Сергей Николаевич бросился к телефону. Когда взмыленный, багрового цвета мэр положил трубку, Анна грациозно поднялась с диванчика и, с милой улыбкой сообщив, что вернется через два часа, вышла из кабинета.

Вернулась Анна ровно через два часа. Специально стояла за дверью, выжидая последние минуты.

В кабинете мэра было… нервно и людно. Все бегали и суетились, параллельно крича друг на друга. Принтер, стоявший на столе для посетителей рядом с пунцовой взмыленной женщиной, которая то и дело раздраженно сдувала падавшую ей на глаза прядь волос, безостановочно выдавал какие-то распечатки. Распечатки периодически забирал нервного вида паренек с малиновыми пятнами на щеках, сортировал их и скреплял степлером, передавая стопки сидевшей рядом с ним женщине, которая сверяла какие-то данные на листочках с толстой старой тетрадью, лежавшей перед ней, расписывалась в каждом экземпляре и передавала их дальше. Следующая, самая ухоженная грузная дама в тесно обтянувшем ее костюме пролистывала каждую страничку, тоже что-то проверяя, и в определенных местах важно шлепала печать, не забывая каждый раз дохнуть на нее прежде, чем опустить на бумагу. Пропечатав два экземпляра, она неспешно передавала их молоденькой девушке, почти девочке с огромными испуганными глазами и нервно дрожавшими руками, которая суетливо, но тем не менее быстро сверяла листочки с каким-то списком, ставила в нем галочку и раскладывала их по разным папкам, то и дело роняя и судорожно снова хватая, чтобы положить в нужную, иногда молча откладывая в аккуратную стопочку листочки без галочки.

Там и тут ежесекундно раздавались крики: «Куда схватил?», «Ой, не то, ошибка!», «Этот номер уже был!», «Ты чё делаешь, безрукая?!!», «Это переделать!» и тому подобные, и все чаще и чаще звучала нецензурная брань и обзывательства, листочки различной степени готовности порхали над столом в направлении допустившего ошибку, а пот катился крупными каплями уже со всех. Пол кабинета вокруг стола и под ним был устлан испорченной бумагой.

Анна, опершись спиной на стену и сложив на груди руки, с улыбкой наблюдала за этим бардаком во время пожара активной деятельностью, виновницей которой была она сама, и терпеливо ждала, пока ее заметят. Все чаще и чаще ее задумчивый взгляд останавливался на девочке, которую использовали еще и как «принеси-подай». Но девчонка, помимо выполнения своей работы, умудрялась еще и собрать лишние бумаги со стола, и подложить бумагу в принтер, о чем, кстати, стабильно забывала печатающая на нем дама, и побегать по заданиям, молча снося звучавшие окрики и оскорбления в свой адрес.

Она же и заметила Анну первой. Грузная дама, очевидно, выдышав всю влагу из организма на печать, отправила ее за «кофем», и девочка, подскочив со своего места, бросилась к двери, едва не сбив с ног наблюдавшую за ними Протасову. Ойкнув, она, уже обойдя Анну по дуге, вдруг резко остановилась. Настолько резко, что даже проскользила в своих «лодочках» по ламинату, пытаясь как можно быстрее притормозить, смешно взмахнув при этом руками в попытке удержать равновесие.

Постояв несколько секунд, очевидно, соображая, а что, собственно, не так, она медленно повернулась к Анне, и, глядя на нее огромными, совершенно неподражаемыми глазами, в которых сквозь слезы сквозил уже не испуг, а самый настоящий ужас, пролепетала:

— Здрасти, ааа… Вы кто? Вы что-то хотели?

— Сейчас мне очень интересно, что может из тебя получиться при должном обучении, — усмехнулась Анна. — Платить буду в пять раз больше, чем ты получаешь сейчас. Но учиться будешь быстро и старательно. Требую я много. Завтра в семь утра подойдешь вот по этому адресу, — Анна протянула девушке визитку. Та машинально взяла ее. Женщина снова усмехнулась — к ужасу в глазах девчонки добавились растерянность и шок, а также явное непонимание происходящего.

— Аа… Вы кто? — держа в руках визитку, на которую она забыла взглянуть, повторила вопрос девушка, но уже совершенно потерянным голосом.

— Анна Константиновна Протасова, — представилась Анна. Договаривала она уже в полной, звенящей тишине, нарушаемой лишь продолжавшим равномерно выплевывать напечатанные страницы принтером. Протасова обвела глазами в буквальном смысле слова застывшие фигуры с устремленными на нее взглядами, полными ужаса, и плотоядно улыбнулась, отыскав белого, словно свежевыпавший снег, мэра, демонстративно постучав наманикюренным пальчиком по циферблату часов последней модели.

В окно продолжали барабанить. Настойчиво, тревожно.

— Господи, дай мне сил! Все в воле твоей, — священник, проговаривая молитву, надеялся, что стук прекратится. Не тут-то было. Все же решив удостовериться, что это ему не мерещится, и это не очередные происки Нечистого, он, перекрестившись и глубоко вздохнув, на негнущихся ногах подошел и приоткрыл закрытый на ночь ставень. С опаской выглянул. Виновник неумолчного стука, точнее, виновница, была тут же опознана. Встревоженная и всполошенная бабка Маня рыдала и звала на помощь:

— Милок, скорее! Ох, Господиии… Деду-то совсем плохо, — всхлипывая и то и дело утирая глаза краем наброшенного на плечи платка, причитала старушка.

Илия моргнул раз, другой, прогоняя морок и мелькавших перед глазами белых мушек. С трудом преодолевая головокружение, снова выглянул. Мушки пропали, а старушка осталась на прежнем месте, и, заметив Илию, запричитала еще активнее. Священник полностью распахнул створки. Внизу беспокойно топталась плачущая баб Маня в ночной рубашке. Седые неприбранные волосы в беспорядке падали ей на плечи.

— Сейчас! Минутку, — махнул он ей рукой и кинулся одеваться.

— Скорее, милок, скорее! — донеслось с улицы ему вослед.

Прошлепав по разлитой воде босыми ногами, он заскочил в комнату, едва не снеся плечом дверной косяк, подпрыгивая на одной ноге, мгновенно влез в джинсы, и, хватая на ходу телефон и ключи от машины, выскочил из дома. Натягивая футболку уже на ходу, он плюхнулся на водительское сиденье и завел мотор. Баба Маня уселась рядом.

— Скорее, Илюша, скорее! Плохо деду, совсем плохо!

— Баб Мань, подожди чуточку, я ворота сейчас открою, — снова выскочил он из машины.

И только уже выехав со двора, он поинтересовался, что с дедом.

— Ох, милок… Совсем плохо деду моему… Помирает, похож, старый… — утирая руками текущие из глаз слезы, плакала старушка. — Как я без него жить-то стану… — совсем разрыдалась она.

— Не время плакать, баб Мань! Не помрет. Что ты его раньше времени хоронишь?! Будет наш Петрович еще бегать, как огурчик! — подъезжая чуть не вплотную к калитке стариков, проговорил Илия. — Беги в дом, подушку принеси, и положи на заднее сиденье, поняла?

Баб Маня закивала, взглянув на ободряюще улыбнувшегося ей священника, тут же выскочившего из машины, выбралась на улицу и торопливо посеменила следом.

Прихватив с кровати деда подушку и схватив из ящика серванта какой-то пакет, она, увидев, что Илия, подхватив Петровича, направился на выход, чуть не бегом поспешила к машине.

Открыла дверцу машины, сама оббежала ее, и, сев назад, положила себе на колени подушку и поудобнее умостила голову Петровича на ней. Илия, усевшись было за руль, обернулся и, пробормотав что-то неразборчивое, выскочил из автомобиля.

Вскоре вернувшись с ворохом подушек и одеял, он принялся распихивать их в пустоты между сиденьями и Петровичем, стараясь хоть как-то зафиксировать его тело.

— Ты, баб Мань, держи его покрепче. Дороги плохие, трясти будет сильно, — посмотрев на нее, серьезно сказал Илия. Старушка в ответ лишь кивнула, звучно шмыгнув носом.

И, наплевав на все неровности дороги, Илия с максимально возможной скоростью рванул в Алуханск. Машину трясло немилосердно, дед на заднем сиденье кряхтел и стонал, периодически сдавленно кашляя, но Илия жал на газ, напряженно вглядываясь в грунтовку, чтобы только не перевернуться.

— Держись, Петрович! — бормотал он. — Не дело ты задумал, помирать. Мы с тобой еще повоюем! Кто ж за бабкой-то приглядывать станет, а? Нет уж, ты давай держись, старый! Нам еще церковь выстроить надо! Чего они там без твоего пригляда-то понатворят?

До больницы Илия домчался в рекордные сроки. Оставив деда в машине, он бегом бросился в приемный покой. Старика уложили на каталку и увезли мгновенно засуетившиеся медики. Илия остался оформлять документы, которые ему в самый последний момент успела сунуть плачущая баб Маня, которой он велел оставаться в машине.

Дождавшись врача и получив от того список необходимых медикаментов, священник бегом бросился в аптеку, купил то, что требовалось, и, предупредив, что связаться с ним невозможно, но он сам приедет завтра днем, вернулся в машину.

Заплаканная баб Маня сидела и ждала его.

— Дед-то живой что ль? — вытирая воспалившиеся от бесконечных слез глаза уже абсолютно мокрым платком, с надеждой спросила она, едва Илия уселся на водительское сиденье.

— Живой! Баб Мань, ну ты чего? Разве так можно? — расстроенно глядя на зарыдавшую уже вовсе в голос старушку. — Ну-ка, переставай плакать, а то в соседней палате сейчас окажешься. Поедем домой. Все с Петровичем будет в порядке. В больнице врачи есть, его подлечат немножко, и вернется наш Петрович еще лучше, чем был. Вообще козликом прыгать станет. А ты ревешь тут почем зря!

— Да как жеть… Что ж я без него делать-то стану? — утирая беспрестанно текущие слезы, плакала старушка.

— Ну, пару недель поскучаешь, зато потом любить сильнее будешь! Ты, баб Мань, дверь-то заднюю чего не закрыла? — улыбнулся Илия, погладив по плечу старушку, которая перебралась на переднее сиденье, а заднюю дверь как следует не захлопнула.

— Ох, как жеть это я? — дернулась старушка, но была остановлена твердой рукой Илии. Обойдя машину по кругу, он проверил все двери и, вернувшись на свое место, завел мотор.

— Чего с Петровичем-то? Чего хоть врачи-то сказали? — с беспокойством заглядывая в глаза Илии, спросила она.

— Сказали, все хорошо будет. Сердце у него прихватило немного, ничего, бывает. Полежит, отдохнет, подлечат его, и домой вернется, — успокаивал Илия, совершенно не собираясь посвящать ее в то, что едва успел довезти Петровича, и сейчас тот находился в реанимации в критическом состоянии — два инфаркта подряд совсем не шутка, хорошо хоть, инсульта не случилось.

— Небось обманываешь меня? — с подозрением спросила баб Маня.

— Баб Мань, ну как я могу? Ну что ты! Я ведь священник, мне лгать нельзя, — глянув на нее, улыбнулся мужчина. — Давай-ка ты пока приляг, хорошо? Давай я тебе спинку у сиденья откину немножко. Отдохнешь, поспишь, успокоишься, мы доедем потихоньку, и станешь ты деда своего с больницы ждать.

— А чтой-то это у тебя с головой-то? — протянув руку и касаясь его виска, нахмурилась старушка. — Ты ж поседел весь! Виски-то совсем белые стали… Ой, врешь ты мне, Илюша! Ну-ка сказывай, что с дедом моим? Ты ж просто так переживать не станешь! А спугался сильно, видать! Гляди-ка, аж поседел весь!

Илия снова попытался успокоить старушку, но та все не унималась. Пришлось заехать в аптеку, купить корвалол. В деревню ехали медленно, не спеша. Уставшая от нервной ночки баб Маня задремала.

Вернувшись, он проводил до дома свою спутницу, еще раз пообещал, что с Петровичем все будет хорошо, и, усадив ее в кресло, принялся перетаскивать ворох подушек обратно.

— Ты, баб Мань, корвалольчику выпей еще, да ложись отдыхай. А мне в часовню надо.

На том и распрощались.

Еще на подходе к часовне Илия заметил, что на лавочке у входа сидела Антонина. Увидев священника, она поднялась и довольно прытко для своих почтенных лет поковыляла ему навстречу.

— Как Петрович-то, батюшка? — с тревогой спросила она. — Жить-то будет?

— Обязательно будет! А вы чего тут сидите? — удивился Илия.

— Дак Манька еще когда к вам побежала, Руська лаять принялась, а я и проснулась. В окно-то глядеть стала, гляжу, а ваша машина-то рванула. Я и вышла поглядеть, чаво стряслося. Гляжу, а вы Петровича несете. Ну, думаю, небось в город, в больницу повезли деда-то, видать, вовсе ему плохо сделалось. Дак я и подумала: с городу-то вы скоренько не возвернетесь, ехать-то далече сильно. Знать, службы-то утренней небось не будет. Дак я всех и отправила, чтоб зазря не ждали. А опосля вас стала ждать — узнать, как там Петрович, жив ли? — тараторила Антонина, словно из пулемета чесала, внимательно поглядывая на батюшку. В конце концов не выдержала, и, взяв его за руки повыше локтей, чуть повернула в одну сторону, затем в другую, задумчиво прокомментировав:

— Седина у вас появилась… Вчерась еще не было, вчерась волосы-то темные были, а нынче всю голову будто снегом посыпало… А виски и вовсе белые совсем, — и, растерянно пожевав губами, с тревогой спросила: — Аль случилось чего? Неужто помер? — и, сама испугавшись своих слов, тут же перекрестилась.

— Да жив он, жив. Переволновался просто за него. А что, сильно поседел, что ли?

— Да, батюшка, порядком. Словно жизнь тебя тряхнула, да так знатно. Кабы не знала тебя, то и подумать не смогла бы, что так вот за одну ночь ты… — старушка сочувственно вздохнула.

— Вы домой идите, а вечерняя служба будет, — улыбнулся ей Илия.

Убедившись, что в часовне все нормально, он проверил, как идут дела у строителей. Там тоже пришлось отбиваться от окруживших его хмурых мужиков.

— Нет, ты, батюшка, говори давай, кто тебе нервы-то портит? — горячился Александр Николаевич. — То ты с фингалом появляешься, теперь вон и вовсе седой. Говори, кто, мы этого гада уму-разуму поучим!

Мужики согласно загудели, засучивая рукава.

— Ты не думай, мы с ним по-свойски разберемся, — прогудел Вованыч. — Боле тебя тревожить не станет. А то вздумал тоже — батюшке нашему нервы трепать!

Насилу Илия от них вырвался, снова списав все на переживания по поводу Петровича, мысленно поблагодарив баб Маню за такую шикарную подсказку. Ну не рассказывать же им, что к нему Любава явилась?

Проведав Зоську, мужчина понял, что у него еще есть пара часов, чтобы успеть вздремнуть перед службой. Спать хотелось невероятно. Предвкушая предстоящий отдых, Илия поспешил домой.

Войдя в дом, он замер столбом. На полу явственно виднелись подсохшие грязные следы босых детских ног. Разлитой воды видно не было, зато на трубе возле печи висела мокрая тряпка, с которой изредка срывались капли, образовав на полу мокрое пятно. Пустая бадья стояла на своем законном месте, ковшик лежал в ней. Окно было раскрыто, а лавка под ним блестела от влаги после прошедшего недавно дождя. На столе стояла кринка с молоком, вернее, его остатками, и тарелка из-под вчерашней картошки с мясом, а рядом лежали две конфеты.

Илия тяжело опустился на стоящую возле стола деревянную табуретку. Дрожащие ноги не держали. Мозг старательно искал рациональное объяснение происходящему. Залез в окно ребенок? Но в деревне нет ни одного ребенка! Просто нет! В голову приходило только одно объяснение — Любава. Но как?

Оставив загадки на потом, уже буквально валясь с ног от усталости, он добрел до своей кровати и свалился на нее снопом, тут же отключившись, чтобы через два часа подняться на вечернюю службу.

На следующий день, после очередной бессонной ночи, отслужив молебен за здравие, он, не тратя время на переодевания, снова помчался в больницу. Узнав, что Петрович в стабильном состоянии, но в реанимации, и к нему пока еще нельзя, Илия, докупив медикаментов и напомнив врачу, что завтра приедет сам, отправился в местное отделение ЗАГСа. Там выяснилось, что последним ребенком, родившимся в Ивантеевке, была та самая девочка-инвалид. Больше детей в Ивантеевке не рождалось.

Обратившись в паспортный стол, он получил тот же ответ — Ивантеевка не видела детей много лет. Там же он обнаружил, что население деревеньки по бумагам несколько больше — про умерших в последние пару лет стариков здесь не знали, и они до сих пор числились, как живущие. Пообещав привезти необходимые документы, Илия в глубокой задумчивости отправился домой.

Подъезжая к дому Петровича, он увидел стоящий возле калитки внедорожник, а чуть в стороне, на удобной лужайке расположилась большая машина, и вокруг нее толпятся рабочие и кое-кто из стариков. Присмотревшись, Илия удивился: автолавка приехала? К ним? Вот так чудо!

Припарковавшись за внедорожником, Илия выбрался из машины. Из дома тут же выскочила баб Маня, а следом за ней вышла Анна Протасова. Улыбнувшись, Илия пошел им навстречу.

— Ох, милок! Как дед-то? Видал ты его? А к нам Анечка приехала, и лавку вон привезла! Видал ты? — затараторила она, цепляясь за его руку и заглядывая ему в лицо снизу вверх, буквально тащила его в дом. — И гостинцев стока привезла! И всем гостинцы-то! А я ей говорю — дед-то наш в больнице, а она уж ехать хотела, тебя тока ждала… Как дед-то?

— Нормально, привет передавал, все хорошо, баб Мань! И автолавка — это здорово! И Анну я рад видеть, — подходя к порогу и с улыбкой глядя на гостью, ответил Илия.

— И я рада видеть побитого жизнью джентльмена, — улыбнулась Анна, и, подойдя ближе, протянула ему руку для пожатия. — Я смотрю, неделя была продуктивной у всех. Новостей море. Кто первым будет делиться?

При слове «делиться» перед глазами Илии встали конфеты, лежащие на столе, и он чуть побледнел. Это не укрылось от внимательного взгляда Анны. Брови ее чуть сдвинулись, взгляд стал вопросительным. Илия чуть качнул головой, глазами показав на старушку, рассказывавшую Анне, как она испугалась за деда, и, если бы не Илюшенька… Веки Анны чуть дрогнули в знак согласия.

— Ну что же вы встали-то? Пойдем, пойдем чай пить! Да ты и голодный небось! Пойдем, щец щавелевых сварила, тебя ждала, — тянула Илию за руку баб Маня. — Пошли! Анечка, ну хоть ты ему скажи! — воззвала она к Анне за помощью. — Совсем ведь не ест ничего. Ты гляди, похудел-то как! И утром не позавтракав ведь умчалси, и сейчас до вечера ничего есть не станет, да и вечером поест ли? — старушка осуждающе покачала головой. — А щи-то какие хорошие, с молодого щавелька, с крапивкой да яичком свеженьким!

— Батюшка, надо щец отпробовать. Щи и правда замечательные получились. Я таких вкусных никогда и не пробовала, — не подвела ее Анна.

— Потом, вечером, после службы и поужинаю, — начал Илия, но Анна нетерпеливо прервала его:

— Чем быстрее пообедаете, тем быстрее перейдем к делам. На голодный желудок и голова плохо работает, — строго взглянула на него Протасова. Ее колючий взгляд ясно показывал: споров и неповиновения она не потерпит.

— Сдаюсь, — поднял руки Илия и пошел в дом. Довольная баб Маня, ласково погладив Анну по руке, посеменила следом.

Плотно пообедав — старушка дорвалась, и при поддержке Анны заставила его поесть как следует — Илия с Анной отправились к нему, пообещав баб Мане обязательно зайти перед отъездом.

Сев в Ниву и подождав, когда Илия займет водительское сиденье, она, взглянув на него, коротко сказала:

— Рассказывай.

— Ну что рассказывать? Храм строится с Божьей помощью, строители больше не чудили, Петрович вот подкачал, правда… — взглянув на нее, начал Илия.

— Угу… — задумчиво кивнула Анна. — Неудачная попытка. Пробуем еще раз. Синяк откуда? Вернее, синяк понятно — по виску чем-то тяжелым вскользь ударили, глаз заплыл из-за этого удара. Кто? И вот только пожалуйста, Илия, не надо унижать меня враньем! Я уже не говорю, что священнику лгать попросту не пристало, — поморщилась Анна.

Припарковав машину, он повернулся к ней.

— Пойдем в дом, там и поговорим.

Анна кивнула и выбралась из машины.

Зайдя в дом, она с любопытством огляделась. Прошла в комнату, и, заметив портреты, подошла к ним.

— Это Настасья? — не отрывая взгляда от портрета, с интересом спросила она.

— Уверен, что да, — улыбнулся Илия, также глядя на портрет. Ему показалось, что взгляды двух женщин встретились, словно в молчаливом поединке.

— Какая она красивая… — задумчиво проговорила Анна. — Очень интересная женщина была. Сильная, волевая. Сегодня ей бы цены не было. Она бы многого добилась.

Илии показалось, что уголки губ у Настасьи дрогнули, и взгляд изменился — она словно приняла Анну. И та вдруг расслабилась, плечи чуть опустились, губ коснулась улыбка.

— Какая потрясающая фотография. Она словно живая на ней. А ведь сколько лет прошло… Как удалось сохранить фото? — повернулась к нему Анна.

— Никто не сохранял специально, — развел руками Илия. — Все фотографии вот точно так же висели на стене, в этих же рамках. Видимо, солнечные лучи не попадали на них из-за закрытых ставен и занавесок, влага тоже не попадала, никто не трогал… Не знаю, если честно.

— Потрясающе, — медленно проговорила Анна, и, скользнув взглядом по фотографии молодого мужчины, перевела его на фотографию девочки.

— А это Любава, верно? — внимательно вглядываясь в фото, сохранившееся гораздо хуже, спросила она.

Илия, стоявший, прислонясь плечом к косяку и наблюдавший за Анной, за ее реакцией, ничего не ответил. Протасова внимательно, до последней черточки, вглядывалась в лицо девочки, потом повернулась и с задумчивым взглядом пошла на кухню.

Подойдя к столу, она коснулась конфет, лежащих на нем. Усмехнулась.

— Приходила? — повернулась она к Илии.

Тот молча кивнул.

Анна открыла сумочку, висящую у нее на плече, и достала оттуда две конфеты, протянув их на ладони Илии.

— Я сразу не увидела, только дома их обнаружила, — задумчиво сказала она.

— Строители каждый вечер оставляют ей подношения, — устало ответил Илия, присаживаясь напротив Анны. — Я не знаю, как это прекратить.

— Вы поседели…

— Я человек. Всего лишь человек, — немного резко ответил мужчина.

— Простите, я не хотела вас обидеть, — повинилась Анна. — Но… мне почему-то кажется, что ее не стоит бояться.

— На нее не действует святая вода, она не боится креста православного, молитвы… — раздраженно проведя рукой по волосам, Илия рассказал о своем эксперименте. — И эти конфеты… Я вообще ничего не понимаю!

— Почему? — с интересом спросила Анна. — Кажется, вы говорили, что епархия и митрополия ожидают решения Священного Синода о признании девочки святой? Так почему сейчас вы отрицаете очевидное? Ведь тогда все встает на свои места — она и не должна бояться ни святой воды, ни креста. Тогда, в подвале церкви, она пела молитву… Не будут бесы произносить святые слова, разве нет?

— Наверное… Мы слишком многого не знаем. Все в руках Господа, — задумчиво ответил Илия.

— Так кто вас ударил? — резко переменила тему Анна.

— Зоська. Алкоголичка местная. Гаечным ключом. Я собирался отвезти ее в клинику, лечить от алкоголизма. Дитя жалко, — поморщившись, ответил Илия.

— Какое дитя? — нахмурилась Анна.

— Она беременна. Судя по животу, на последних сроках. Старики говорят, что она регулярно беременна. Рожает либо мертвых детей, либо они вскоре умирают. Я так понимаю, что она не регистрирует их нигде. Я был сегодня в ЗАГСе и паспортном столе. Последним ребенком, рожденным в Ивантеевке, была девочка с ДЦП, убитая вместе с родителями при попытке ограбления. Всё, — Илия развел руками.

— Сильно пьет? — прищурилась Анна.

— До потери сознания. Трезвой она не бывает, вменяемой тоже.

— Вы думаете, такого ребенка можно спасти? Мне кажется, что если и родится живой, там будет столько патологий… — покачала головой Анна.

— Я должен попытаться, — поднял на нее взгляд Илия.

Анна в ответ лишь пожала плечами.

— А с Петровичем что? — сдвинув брови, спросила она.

— А вот с Петровичем плохо, — вздохнул Илия. — Два инфаркта один за другим. Едва успел довезти вчера. Лежит в реанимации в критическом состоянии. Удалось стабилизировать, но прогнозов пока никаких.

— Жаль старика. Может, какие лекарства нужны? Помощь? — нахмурилась Анна.

— Я все купил по списку, что доктор дал, — устало провел рукой по лицу священник.

— В какой больнице лежит? Фамилия, палата, кто лечащий врач? — непререкаемым тоном спросила Анна.

— Да уже все нормально, не беспокойтесь, — попытался улыбнуться Илия. — Вы и так много делаете. Вон, автолавку пригнали, гостинцев всем старикам выдали. Спасибо вам большое!

— Илия, я вас ценю и уважаю, но мои люди мне не безразличны. И уж немного поддержать десять несчастных стариков — это такая малость. Это даже не тысячная часть того, что я жертвую регулярно на всякую ерунду. Поэтому, пожалуйста, не надо, — прямо взглянула на него Анна. — Я выкупила Ивантеевку. Всю. Это моя деревня, и люди здесь нищенствовать не будут.

— А как же старики? Их дома? — нахмурился Илия.

— Их я тоже выкупила. Но естественно, трогать я их не стану. Я знаю, что ни у кого из них детей нет. Родственникам они не нужны. Заботиться о них просто некому. Я обеспечу их необходимым, — Анна склонила голову. — А уж такая малость, как навестить старика в больнице, который меня принял как родную… Это даже не обсуждается. Всё, больше мы к этому не возвращаемся, договорились?

— Какие еще новости у вас? Вы сказали, что неделя прошла плодотворно, — сменил тему Илия.

— Я выкупила еще много земли, кроме Ивантеевки, — начала рассказывать Анна. — Недалеко от деревни скоро начнется строительство нашей усадьбы, чуть дальше, там, где залежи глины, будет построен завод, если глина позволит — будем выпускать посуду, если нет — остановимся на кирпиче и черепице. Между Бережками и Ивантеевкой будут заложены лесопилка, бумажный завод и типография. Бизнес-проекты готовятся, через две-три недели прибудут специалисты, они займутся глиной, чтобы понимать, что строить, на что мы будем ориентироваться. Также я получила все возможные разрешения на торговлю, и, как только будет расчищен подходящий участок, начнем строить магазин, но это на откуп архитектора. Он также прибудет где-то через месяц, когда расчистят деревню от старых домов и ненужной растительности. В общем, скоро здесь станет очень людно и шумно, — улыбнулась Анна. — Ну и, естественно, начнет ходить автобус.

— Неужели Сергей Николаевич расщедрился? — удивился Илия.

— Ну да, дождешься от него, — усмехнулась Анна. — Я зарегистрировала также транспортную компанию, и могу заниматься как грузоперевозками, так и перевозками людей. Автобусы уже заказала, для начала три автобуса с хорошей проходимостью. Менее комфортны, зато не застрянут по бездорожью. Также заказала карты для бесплатного проезда для жителей Ивантеевки. Всем остальным придется дорогу оплачивать. Ну а у Сергея Николаевича резко снизятся денежные поступления на его начинания. Вот как-то так, — улыбнулась Анна. — Пока магазин не откроется, будем перебиваться автолавкой раз в неделю. Ну и, естественно, все старики будут получать небольшие ежемесячные выплаты от меня лично и минимальный набор необходимых продуктов каждую неделю, как сегодня.

— Вы просто волшебница, — улыбнулся Илия.

— Я просто хочу быть достойна своих предков. А они всегда заботились о своих людях. И я не лгала — Ивантеевка будет жить, — Анна взглянула на него, и мужчина понял: будет. Она в лепешку расшибется, но Ивантеевку возродит.

Ночи Илия ждал с ужасом. В голове крутились слова Протасовой, и против воли он находил им все большее подтверждение. Ну в самом деле: по святой земле спокойно бродит, Анну спасла, вреда никому не причиняет, разве что строителей напугала, да и то, скорее всего, невольно. По крайней мере, после того раза, когда ее видели всей бригадой, Любава больше не появлялась перед ними. Или это конфеты помогли? Все-таки откупились? Но разве от Нечистого можно откупиться конфетами? Или это воспринимается, как жертвоприношение? А если она и правда святая, как считает Анна? Тогда почему забирает подношения?

Лежа в постели, он настороженно прислушивался. Вот скрипнула лавка, вот раздался легкий топоток босых ножек по полу, вот плеснула вода в бадье… Он лежал и слушал, как девочка хозяйничает. В комнаты она не заходила, ограничивая свои передвижения кухней.

На третью ночь после разговора с Анной Илия понял, что перестал бояться. Страх ушел. Любава не делала ничего плохого, не пугала его — бродила себе по кухне да хозяйничала там, каждый раз делясь с ним конфетами и завтраком. Илия осмелел настолько, что, тихонько встав с постели, на цыпочках выбрался из комнаты посмотреть, что же там происходит.

Девочка стояла возле стола. Слабый свет из открытого окна создавал по контуру ее маленькой фигурки белый ореол, и казалось, что ребенок сам светится. Видимо, услышав шаги, девочка медленно повернулась. В руках она держала надкусанный блин, которыми батюшку исправно подкармливала баба Маня. Любава молча исподлобья смотрела на священника огромными лучистыми глазами.

— Любава?! — полувопросительно-полуутвердительно произнес Илия хриплым голосом.

— Я есть хочу… — тихонько прошелестела девочка в ответ. Мужчина развернулся и так же тихо ушел в комнату.

После той ночи Илия начал оставлять на столе еду и молоко. Он лежал и прислушивался. Когда Любава приходила и начинала тихонько греметь посудой, мужчина с улыбкой засыпал. Иногда он выходил к дверному проему на кухню и ловил робкую улыбку девочки.

Так прошли две недели. Протасова, как выяснилось, слов на ветер не бросала. Километрах в двух от Ивантеевки в два ряда выстроились удобные вагончики для рабочих, легкие разборные ангары для техники. Появились и разнообразные машины, и даже две «вышки» для высотных работ. Днем рабочие спиливали выросшие на бесхозных участках деревья, распиливали их на пеньки и тут же раскалывали, развозя готовые дрова жителям. На вопросы удивленных до крайности и обрадованных стариков отвечали, что это распоряжение Анны Константиновны.

А когда к деревне подъехал и остановился первый автобус, посмотреть на это чудо сбежались абсолютно все оставшиеся жители.

Зарядили дожди, сильно похолодало. Любава перестала приходить. Она исчезла так же внезапно, как и появилась. Илия не находил себе места — Любава не появлялась уже третью ночь. И подношения в виде конфет, оставляемые строителями, мокли и таяли под дождем.

Мужчина снова перестал спать — ждал появления девочки. Еда, оставленная для нее на столе, стояла нетронутой. По утрам, взглянув на стол и его убранство, остававшееся неизменным, священник тяжко вздыхал, испытывая непонятную тревогу и внезапно навалившуюся на него апатию. Весь день он чувствовал себя абсолютно разбитым и обессиленным.

У строителей тоже все валилось из рук — то и дело слышались самые различные предположения, чем же они снова прогневали Любавушку, что она не желает брать угощение? И в их глазах, с надеждой глядящих на священника, все сильнее разгорался страх.

Илия понимал, что они ждут от него утешения, слов ободрения или хотя бы какой-то реакции на происходящее, даже обвинений в ереси и крамоле, обещания наложить епитимью… Да хоть чего-то! Хоть какой-то реакции! Понимал, и… не мог. Не мог обвинять в ереси людей, когда сам, собственными глазами видел явление девочки. Ругать их за беспокойство в связи с ее исчезновением тоже не мог — сам не находил себе места. Найти для них слова поддержки и утешения он тоже не мог — его бы кто поддержал. Да и что было им говорить? Он не мог разобраться в себе, что уж тогда требовать от других? И потому он молча выслушивал людей, бормоча в ответ что-то невразумительное, не реагировал на шепотки, которые с каждым часом становились все громче и громче, и даже службы ему давались невероятно тяжело — уже несколько дней он не слышал людей, не чувствовал их, и оттого не мог отправлять службу с чистым сердцем, как ранее: истово, искренне…

На четвертый день после заутрени на лавочке возле часовни его поджидала баб Маня.

— Милок, чего случилось-то? На тебе уж какой день лица нет… — сходу начала она, поднимаясь с лавки ему навстречу, едва он показался в дверях часовни.

— Да нет, баб Мань, все хорошо, — растерянно ответил ей священник.

— Да уж куда лучше-то… — проворчала она, глядя на него исподлобья. — Нешто я не вижу? Совсем ты приходить перестал, не ешь ничего, даж вон вчерась корзинку, что Степановна тебе притащила, так на пороге и оставил, даж не взглянул на нее, — попеняла ему старушка.

— Какую корзинку? — нахмурился Илия растерянно. — Я и не видел…

— Конечно не увидал! Прямо перед дверью на пороге она ее поставила. Сготовила там тебе чегой-то… — проворчала баб Маня. — Об чем думаешь-то? Что тебя тревожит-то так?

— Все хорошо, баб Мань, честное слово! — приобнимая старушку и ведя ее обратно к лавке, проговорил Илия, думая, как ему сбежать от назойливой старушки. — Чего ты взбаламутилась?

— Хорошо ему… Илюша, ты уж меня совсем-то за глупую не держи, — нахмурилась она. — Я старая, но не дурная еще. Ты вон к Зоське даж бегать перестал. Вот когда ты у нее был в последний раз? То кажный божий день носился, а то бродит как тень вокруг церквы под дождем, словно ищет чего. И днем, и ввечеру бродит… Ночами-то тож туды ходишь, чтоль? Чего тебя туды будто магнитом-то тащит? И к Петровичу ездить перестал совсем… А ну как его уж выписали?

— Да я вроде вот совсем недавно был… Вчера? — растерянно проговорил Илия, пытаясь собраться с мыслями. — Хотя нет… Вчера и правда не ездил к Петровичу… И к Зоське тоже не ходил… Позавчера? — попытался вспомнить Илия.

— Ага, ага… — закивала головой старушка. — А я тебе об чем толкую? Ты ж последний раз уж четвертого дня аж ездил. Аккурат в субботу, а в воскресенье автолавка была, Анечка гостинцев опять присылала. А нынче уж среда небось, — строго глядя на него, проговорила баб Маня. — Чаво случилось-то, ась?

— Что, серьезно? — Илия взъерошил волосы в растерянности. — Ничего себе… А я и не заметил… Баб Мань, спасибо тебе! Я сейчас съезжу к Петровичу! Прости, пожалуйста. Не знаю, как это я так… Я сейчас только к Зоське сбегаю, а то вдруг родила? — подскочил Илия. — А за Петровича ты не волнуйся, там Анна каждый день его навещает, у него все есть.

— Да знаю я… — проворчала она. — Я не за Петровича, я за тебя переживаю. Чего ты ищешь-то все эти дни?

— Любава пропала… — неожиданно для себя с тревогой вдруг выдал Илия. — Даже конфеты, что строители оставляют ей, так и лежат, где оставили… — и, подняв глаза на старушку, увидел, как та, в ужасе глядя на него, медленно осеняет себя крестным знамением.

— Милок, ты чегой-то? — в испуге прошептала она. — Какая Любава-то? Окстись! Ты чего это бормочешь-то? С ума, чтоль, сошел? — на глаза баб Мани навернулись слезы. — Чегой-то с тобой? А вот я Анечке-то скажу! — закончила она с угрозой в голосе.

Тряхнув головой и словно стирая с лица ладонью паутину, Илия пробормотал:

— Да нет, все нормально. Это я так, за строителями повторил… Не ладится у них что-то… Не нужно ничего говорить Анне, все нормально, — и, быстро обняв старушку, поспешил в сторону оврага, на ходу договорив:

— Все нормально. Я к Зоське сейчас, а потом к Петровичу. К вечеру вернусь!

— Куда ты, блаженный? Хоть облачение-то сыми! — вслед ему прокричала баб Маня, и покачав головой, перекрестила его вослед. — Вот шальной… Помчалси… Куды помчалси, бес его знает… И чего у него в голове-то творится? И Любаву чавой-то помянул… К чему то? Чего тревожит? Чего случилось? Ох, не к добру это все… — недовольно и тревожно бормоча себе под нос, баб Маня потихоньку побрела к своему дому.

Зоська, как всегда пьяная, валялась под лавкой у окна. Огромный живот ничуть не мешал ей продолжать возлияния. Оглядев не знавший тряпки пол и валявшиеся кругом пустые бутылки, Илия поморщился от жуткой смеси ароматов перегара и застарелой мочи, висевших в воздухе. Вздохнув, он попытался разбудить женщину. Не вышло. Что-то невнятно пробормотав, та всхрапнула, дернула ногой и продолжила спать. Илия попытался снова. Результат был тем же. Сдавшись, священник повернулся к выходу.

Внезапно откуда-то из угла раздался надрывный, задыхающийся детский кашель. Мужчина замер. Вот чего-чего, а этого он точно не ожидал. Решив, что у него уже начались галлюцинации, священник потряс головой и сделал шаг к двери. Кашель повторился.

Илия медленно развернулся и пошел на звук. Кашель раздавался из кучи тряпья, лежавшего на полу в углу. Раскидав грязные тряпки, мужчина отпрянул. На куче тряпья лежала… Любава. Сейчас она не сияла лунным светом и не улыбалась застенчиво. Влажные от пота волосы ребенка прилипли ко лбу и щекам, на которых играл лихорадочный румянец. Глазенки слезились и закрывались из-за высокой температуры.

— Так вот ты какая, слишком умная кошка, — пробормотал священник, у которого при взгляде на девочку, свернувшуюся в клубочек, щелчком встали на место все странности, происходившие в деревне — и конфеты, и следы, и исчезавшая еда, и внезапно ожившая девочка-призрак, так пугавшая строителей.

Илия подхватил девочку на руки и поспешил домой. Накидав на заднее сиденье машины одеяло и подушки, он положил туда ребенка и помчался в Алуханск, в больницу.

Влетев в приемное отделение с завернутой в одеяло Любавой, он попросил оказать ей медицинскую помощь.

Медсестра, покосившись на сверток в руках у священника, брезгливо сморщила носик, учуяв исходящее от ребенка амбре. Вздохнув и недовольно закатив глаза, она все же взяла телефон и вызвала дежурного врача. Что-то пробормотав про отбросы, она, демонстративно закрывая надушенной ладошкой нос, неприязненно взглянула на ненормального священника, укачивавшего свой вонючий сверток, с нежностью и неподдельной тревогой глядящего на замотанного ребенка.

— Выйдите в зал ожидания! Дышать уже невозможно! — раздраженно бросила она.

Илия, подняв голову от своей ноши, кивнул.

— Да, вы правы… Слишком сильно надушено. Любаве вредно дышать всякой парфюмерной дрянью, — и, не глядя на вмиг ставшую пунцовой медсестру, хватавшую ртом воздух в попытках найтись с ответом, вышел за дверь, прикрыв ее за собой.

Спустя немного времени в зал ожидания вышел мужчина в белом халате. Был он чуть старше Илии, с очень добрыми карими глазами и небольшой ухоженной бородкой. Услышав натужный кашель, донесшийся из свертка, он велел священнику пройти в приемную.

Бегло осмотрев бережно уложенную на кушетку девочку, он сильно взволновался. Кинув недобрый взгляд на стоявшего неподалеку и с тревогой следившего за его действиями Илию, он резким и взволнованным голосом срочно вызвал младший медперсонал. От его «Бегом!» и резко опущенной на рычаги телефонной трубки Илия вздрогнул.

Врач метнулся обратно к девочке, на ходу отдавая распоряжения. Медсестры забегали. В руках у доктора оказался шприц, он сделал Любаве в плечо укол… В приемный покой вбежали молоденькая медсестра и молодой человек в медицинском костюме, видимо, интерн. Быстро написав лист назначений, доктор отдал его девушке, велев бегом все подготовить, а парню приказал взять девочку и, обернувшись к Илии, бросил:

— Подождите меня здесь, — и бросился следом за интерном.

Священник без напоминания вышел в зал ожидания.

Ждал Илия долго.

Уставший и какой-то вымотанный доктор вернулся к нему часа через два. Тяжело опустившись на скамейку, он сгорбился, спрятав лицо в ладонях. Посидел так пару минут, и вдруг, резко выпрямившись, взглянул на Илию. Карие глаза его сейчас были совсем не добрыми, и весьма далекими от тепла, лучившегося из них при их первой встрече.

— Где вы взяли девочку? — резко и как-то зло спросил он.

— Как она? Когда я смогу ее забрать? — спросил Илия в ответ.

— Вы не ответили на мой вопрос, — нахмурился врач.

— В Ивантеевке. Есть такая деревушка в тайге. Сейчас там начали восстанавливать храм с Божьей помощью, и я прислан надзирать за строительством. Недалеко от деревни обосновалась семья бомжей. Девочка оттуда, — вздохнув, пояснил Илия. — Как она? Когда мне можно будет ее забрать?

— Забрать? — прищурился доктор. — А с какой, простите, целью? И кто вам сказал, что я отдам вам ребенка, попавшего ко мне в подобном состоянии?

— То есть? — не понял Илия. — Я обратился за медицинской помощью. Конечно, возвращать девочку матери я не намерен, но и бросать ее здесь я тоже не собираюсь.

— Где документы на девочку? — вздохнул врач. — Как ее зовут? Сколько ей лет? Чем болела? Есть аллергия на что-нибудь? Мне бы еще анамнез ее посмотреть…

Илия развел руками.

— Я не знаю, как ее зовут, ее фамилию. Документов у меня тоже нет. Как-то не пришло в голову искать их там. Увидел Любавушку, испугался. Схватил и бегом сюда. Ей прежде всего нужна медицинская помощь. Не приведи Господи, случатся осложнения, — ответил ему Илия.

— Вы не знаете, как зовут Любавушку? — прищурился на него доктор.

— Простите… Я неверно выразился. Я принял ее за Любаву… Они очень, просто невероятно похожи, потому и назвал ее так. А ее настоящего имени и фамилии, а также сколько ей лет, я не знаю, — попытался объяснить Илия. — Скажите, что с девочкой?

— Плохо все с девочкой. Запущенное двухсторонее воспаление легких. Сейчас она в реанимации, под аппаратами, — вздохнул доктор, откидываясь спиной на стену и устало прикрывая глаза. — Мы сделаем все, чтобы спасти ребенка, но она в критическом состоянии. Если бы еще хотя бы организм был сильным и здоровым… Но девочка явно ослаблена. Насколько могу судить, у нее недостаточная масса тела, то есть она недоедала, не получала полноценного питания, а также следы обморожений на руках и ногах, множественные побои… — рассказывал доктор каменным голосом.

— Алексей Александрович, ты здесь? — раздавшийся из открывшейся двери голос Илии был знаком. — О! Батюшка, здравствуйте! И вы здесь? — шагнувший в зал ожидания лечащий врач Петровича тепло улыбнулся при виде Илии и протянул ему руку в приветствии. Илия вымученно улыбнулся в ответ и пожал протянутую руку, поздоровавшись. — Какими судьбами? Что-то случилось? Да, кстати, могу вас обрадовать: вашему Дмитрию Петровичу уже гораздо лучше. Думаю, через недельку сможем поговорить и о выписке, — улыбаясь, сообщил он. — Лекарство, которое привезла Анна Константиновна, просто чудо!

— Алексей Геннадьевич, ты знаешь его? — удивился врач, которого вызвали к Любаве.

— Да, конечно. Это отец Илия из Ивантеевки, есть такая деревня где-то под Алуханском. Глушь несусветная, там даже сотовой связи нет, и транспорт не ходит совсем никакой, — ответил он коллеге, и вновь повернулся к Илии. — Вы плохо себя чувствуете?

— Нет, со мной все в порядке, спасибо. Я привез девочку, которой нужна помощь. Вот, Алексей Александрович забрал ее в отделение, — объяснил Илия.

— Ну, если за нее взялся Алексей Александрович, значит, все будет в порядке, не переживайте. Вы к Дмитрию Петровичу зайдете? Совершенно удивительный человек, — улыбнулся доктор. — Знаете, он очаровал всех медсестер, а уж как его нянечки любят…

— Я рад. Значит, Петрович действительно идет на поправку, — искренне улыбнулся Илия.

— Ладно, не буду вам мешать. Алексей Александрович, я тебе на стол положу карту, посмотри, пожалуйста, лист назначений. Мальчику четырнадцать лет, боюсь, как бы я с дозировкой не переборщил, — и, тепло попрощавшись со священником, исчез за дверью.

— Отец Илия… — вздохнул доктор. — Я вынужден вызвать полицию. Состояние девочки таково, что я не могу закрывать на это глаза. Вы меня извините, но вам придется задержаться до приезда полицейских.

— Конечно, если это необходимо, — отозвался Илия.

Полиция прибыла через час. Поговорив с лечащим врачом, они принялись опрашивать священника. Полицейский, ведущий протокол, по двадцать раз спрашивал одно и то же, пытаясь поймать на несостыковках Илию. Не выходило. Наконец, все записав, он отпустил священника.

С трудом уже соображая, он отправился искать лечащего врача Любавы. Отыскал. Подробно выспросил, что девочке может понадобиться на первое время, что необходимо купить. В реанимацию его не пустили. Пообещав приехать на следующий день, уставший и расстроенный священник отправился домой.

На вечернюю службу со всеми объяснениями и протоколами он опоздал безбожно. Прихожане уже давно разошлись, дверь в часовню была плотно прикрыта. Вздохнув, Илия зашел домой, и, переодевшись в мирское, снова побежал к Зоське.

Буквально ворвавшись в домик, он обнаружил пьянчужку уже под столом. Бесцеремонно вытянув ее оттуда за ногу, он снова попытался ее разбудить. Она с трудом приоткрывала воспалившиеся, отечные глаза, в которых не было и капли разума, и закрывала их вновь.

Обозлившись, Илия схватил ведро с водой не первой свежести, в котором что-то плавало, и выплеснул его на Зоську. Подействовало. Через минуту, барахтаясь в луже и беззвучно открывая и закрывая рот, та с трудом села, бессмысленным взглядом озираясь по сторонам. Наконец, ее метавшийся взор остановился на Илии. С трудом сфокусировавшись на священнике, замер.

Илия, который уже с трудом сдерживал ярость, наклонился к ней и, крепко ухватив за плечи, начал ее трясти.

— Зоя, где документы на девочку? Где? Скажи, куда ты дела документы на ребенка? — тряся ее безвольную тушку, Илия пытался добиться от нее ответа.

— Ребенка? Ааа… Ребятенка… Ик… Дай водочки… — подняла она на него красные, ничего не соображающие глаза.

— Да, на ребенка. На девочку. Где документы? — заглядывая ей в лицо и пытаясь поймать ускользающий взгляд, снова и снова спрашивал Илия.

— Водочки… дай, — с трудом пробормотала Зоська, удерживаемая в условно-вертикальном положении лишь рукой Илии.

— Скажи, как зовут девочку? Как ее хотя бы зовут? — пытался добиться от Зоськи хоть чего-то священник.

— Кого? — покачиваясь, с трудом выдала Зоська. — Водочки… — простонала она.

Илия взял со стола бутылку с непонятным пойлом и помахал ею перед носом Зоськи.

— Я дам тебе водки, вот она. Только скажи, как зовут девочку и где документы на нее? — нагнувшись над вновь рухнувшей в лужу Зоськой, терпеливо повторил священник. — Как ее зовут?

— Кого? Не знаю я… ик… какой еще девочки? И документов тоже нет… — наконец, опершись на руку, чуть приподнялась пьянчужка и вытянула трясущуюся крупной дрожью руку в сторону бутылки. — Дай…

— Документы где? — из последних сил сдерживаясь, снова встряхнул ее Илия. — Где документы лежат?

— Нет у меня документов… Дай… — потянулась Зоська к бутылке, и ухватив наконец ее за горлышко, дернула к себе и присосалась, жадно глотая содержимое.

Выпив залпом почти четверть, она расплылась в блаженной улыбке и, обняв бутылку, стала заваливаться назад. Илия, поймав ее за шиворот, встряхнул и снова попытался добиться от нее хоть чего-то:

— Как зовут девочку? Зоська, как девочку зовут? — уже крича, спрашивал он у нее, периодически встряхивая.

— Какую… ик… девочку? — наконец выдала Зоська.

— Твою! Твою девочку! Как ее зовут? — допытывался у нее Илия.

— Не знаю… — пробормотала Зоська, отключаясь, — девочку…

Оставив снова завалившуюся на спину и тут же захрапевшую алкашку в покое, Илия обвел взглядом кухню. Места, куда здесь можно было бы положить документы, не было. Ни серванта, ни шкафа, ни захудалой полочки…

Он шагнул в комнату. Абсолютно та же песня. Он проверил подоконники — пусто. Точнее, не пусто. Бутылки, грязные консервные банки, мухи, и живые и дохлые, тараканы в том же состоянии, даже пара вилок… А документов нет. Священник стоял посреди комнаты и внимательно оглядывался, пытаясь просчитать место, куда можно убрать документы. Поднял матрац, раскидал несколько куч непонятного тряпья, вытряхнул баул, валявшийся у стенки… Документов не было.

Поняв, что документов здесь попросту нет, вообще нет, Илия, вздохнув, отправился домой.

На следующий день, торопливо отслужив заутреню, Илия снова помчался в больницу. К Любаве его не пустили, но доктор сообщил, что девочке чуть лучше. Зайдя к Петровичу, он застал у того санитарку.

Женщина лет шестидесяти, довольно ярко накрашенная, под предлогом мытья полов в палате активно строила Петровичу глазки и хихикала над его шуточками. Опершись плечом на дверной косяк, и с улыбкой наблюдая за весьма пожилым Дон Жуаном, Илия почувствовал, что его начинает отпускать напряжение последних дней. Глядя на деда, гордо выпячивавшего грудь и отпускавшего сальные эпитеты в сторону весьма благосклонно взиравшей на него санитарки в настолько накрахмаленном халате, что тот скрипел при каждом ее движении, священник понял, насколько он соскучился по старику. Вот по такому, бесшабашному, легкомысленному, задиристому, добродушному, взбалмошному, всегда активному и полному всяких бредовых идей… Как, оказывается, ему не хватало Петровича с его ворчанием, его бесконечных историй, его нескончаемого оптимизма, да даже его откровенной дурости не хватало!

Илии вдруг вспомнилась баб Маня. А они ведь с Петровичем больше полувека прожили вместе. Если он, знавший его пару месяцев, так по нему соскучился, то каково сейчас бедной старушке без этого балагура с его прибаутками? И если уж ему не хватает вечной перепалки стариков, как же она ждет возвращения мужа из больницы…

Илия боялся шелохнуться, впитывая в себя лучи положительных эмоций. Но, несмотря на увлекательно-развлекательный монолог Петровича, санитарка оказалась глазастой — заметила прилипшего к дверному косяку улыбавшегося мужчину. Дважды хлопнув наклееными ресницами на вмиг округлившихся глазах, она залилась румянцем.

— Здрасьте, — резко брякнула она чуть осипшим голосом и, вмиг схватив тряпку, мирно лежавшую на подоконнике, принялась усердно вытирать пыль, косясь на вошедшего мужчину.

— Илюша! А я уж думал, ты совсем забыл старика-то! — обрадовался ему Петрович. — Садись, садись вот! Давненько тебя не было! Как там бабка-то моя? Не скучает? — санитарка, фыркнув и хлопнув дверью громче, чем требовалось, вышла из палаты.

— Прости, Петрович, никак не получалось до тебя добраться. Виноват, — повинился Илия. — В деревне все в порядке. Лодка твоя цела, я ее в сарай затащил, подсохнет, просмолю на днях. В этом-то году рыбалка без тебя пройдет. Баб Маня скучает конечно. Ждет. Вот, пирожки тебе передала, твои любимые, с черникой. Говорит, вернется дед, каждый день печь их станет. А вот тут мед, Иван Петрович передал, а Владимир рыбки накоптил, только я не взял ее. Сам приедешь домой, и сходишь к нему, ждет он тебя. Антонина вот тебе носки из Руськиной шерсти навязала, чтоб ноги у тебя не мерзли, примеришь, скажешь, впору ли, а то переживает она, что маленькие будут, — с улыбкой рассказывал Илия прослезившемуся деду. — Ну, Петрович! Ты-то тут как? Как себя чувствуешь? Анна заходила?

— А как жеть, заходила, заходила! — закивал довольный Петрович. — Анечка вон кажный божий день хоть на минуточку, да забежит. Гляди, сколько всего мне натаскала! Говорю — не таскай, не съем я стока! А она мне — кушайте, Петрович, кушайте! Вам поправляться надоть! Во как, видал? И вона, телефон мне какой купила, видал? — показал он Илии смартфон. — Ты гляди, гляди! Тута вона и радиво есть, и даж кино мне показывает, какое захочу! И позвонить ей, ежели чего, можно — вот, гляди, видишь, кнопочка-то тута, с трубочкой, вот жмешь, а тут Анечка. Во, видал? — дед радовался гаджету, словно ребенок.

— Ну вот тебе и игрушка, пока лежишь, — улыбнулся Илия. — Зато не скучно будет.

— Эх, жаль, бабке позвонить нельзя, — пригорюнился Петрович. — У ней-то такого телефона нету…

— Ничего, вот установят вышку, и баб Мане такой же купим, — успокоил его Илия.

— Ага, точно, точно! Энто вот я ей на день рождения куплю. Мне Анечка вон аж десять тысяч дала, сказала, то мне прибавка к пенсии. Тока ты бабке-то не сказывай про прибавку. Я ее спрячу, а опосля телефон ей куплю, и халат новый, красиивый! Будет у меня бабка нарядная ходить, в новом платке да платье новом! — размечтался Петрович.

— Так ты же ей халат покупать собрался! — рассмеялся Илия. — Откуда же еще платок и платье новые возьмутся?

— Дак ты ж меня в магазину свезешь, тама и куплю ей все. И халат, и платье, и платок, во! И телефон обязательно куплю! — гордо выдал Петрович. — Ты тока про прибавку-то ей не сказывай! Пускай сюрприз будет!

— Хорошо, не буду говорить, — улыбаясь, пообещал Илия. — И в магазин обязательно отвезу. Все купим. А когда у нее день рождения-то?

— Дык в сентябре, когда нормальные дети в школу идут, первого. Во как! И захочешь, не забудешь, — развел руками дед. — Так что она у мене вечная ученица, во!

— Да, надо же так попасть! — рассмеялся Илия. — И правда, не забудешь. А у тебя когда?

— У меня-то? А у меня нормально все, у меня второго, — гордо ответил Петрович.

— Тоже сентября? — удивился Илия.

— А тож! Я ж, знаешь, — наклонившись поближе к мужчине, зашептал дед, — на Маньке-то тока вот поэтому-то и женилси! Ради смеху, значить. А она возьми, да справной такой девкой окажись! — уже в полный голос принялся рассказывать Петрович. — Она, Илюша, по молодости-то знашь, чего вытворяла! Ой, — хлопнул себя ладонью по щеке дед и закачал головой. — Пришлось влюбиться, — вздохнул он.

— Ну я и гляжу — любишь ты бабку сильно! Из-под крыла выпустить нельзя — вмиг себя тут гаремом окружил! — поддразнил его священник.

— Ой, да ладно! Чего она не знает, то ей и не повредит. А ты вот послухай, — Петрович поманил его к себе пальцем, и жарко зашептал на ухо, периодически переходя на голос, но тут же, опомнившись, опять начиная шептать. — Здеся медсестрички-то девочки совсем, внучки, а такие хулиганки смешливые! Дразнят меня, старого, а мне аж неудобно… То они мне раздеваться велят ниже пояса, да на кровать укладываться, мол, щас мы тебе, Петрович, приятно делать будем, а сами со шприцом стоят, то еще чего удумают, озорницы мелкие, — довольный как слон, рассказывал дед.

— Ммм… Вот хулиганки! — сделав серьезное выражение лица, покачал головой Илия. — Придется сделать им внушение, чтобы не издевались над тобой. А то одно расстройство!

— Да ты чего! Ты чего! Не вздумай! Не трожь мне девчушек, пускай дразнют! Пускай! — заволновался старик. — Ты чего энто удумал-то, ась? Ниче я тебе боле рассказывать не стану, — обиделся Петрович. — Я ему, как мужику, а он — внушение!

— Да пошутил я, пошутил! — рассмеялся Илия. — Я так рад, что ты выздоравливаешь! Слушаю тебя, и вижу — совсем уже мой Петрович поправился!

— Точно пошутил? — с подозрением посмотрел на него Петрович.

— Да точно, точно, — кивнул Илия. — Развлекайся, пока есть возможность! Ты тут как в санатории, все тридцать три удовольствия. Наберешься эмоций, будет что в деревне рассказать, — снова не удержался от поддразнивания мужчина.

— Ой, ладно тебе. Я ж тебе еще не рассказал. Слухай! Ты только того… Ты бабке-то моей гляди не говори ничего, я ж ее одну всю жизню люблю! Вот как женилси, полюбил, и так до сей поры ей ни разу не изменил, во! А потому как люблю ее. Всю жизню люблю. А это все так… Сам понимаешь! — тревожно взглянул на него Петрович, которого явно распирало похвастаться.

— Не скажу, не переживай, — улыбаясь, снова заверил его священник.

— Слухай тогда, — перешел на заговорщицкий шепот Петрович. — Есть здеся одна санитарочка, молоденькая совсем, лет пятьдесят ей. Дак вот как уж она мене глазки-то строит! Ходит вот тута гоголем, а сама на меня глазками все и так, и эдак! — дед, размахивая руками, втягивая щеки и вылупив глаза, демонстрировал Илии, как ходит и смотрит на него санитарочка, не упустив и размер ее прелестей. Но тут, по мнению Илии, он слегка преувеличил — раз так в двадцать-тридцать.

— Ай-яй-яй, — покачал головой Илия. — Конечно, удержаться никак…

— Ну вот я и говорю… А она-то все улыбается, хихикает, а сама все Дмитрий Петрович да Дмитрий Петрович! Даже пирог мне притащила, представляешь?

— И как пирог? Понравился? — спросил Илия.

— Да ну… Бабка моя лучшей в тыщу раз делает! Тесто, чтоль, у ней плохое… Не знаю я. У бабки лучше, в общем.

— Ой, Петрович! Смотрю, ты по баб Мане своей соскучился сильно. Хочешь, спрошу у Алексея Геннадьевича, может, он тебя пораньше выпишет? — с сочувствием глядя на деда, спросил у него Илия.

— А можешь чтоль? Спроси! Я лучше дома полежу! — обрадовался Петрович. — В баньку-то знашь, как хочется! А то тута и не помоешься как следоват. Уж скоро чесаться, словно пес шелудивый, стану.

— Ну, банька тебе точно в ближайшие полгода не светит, а про выписку спрошу. Тогда пойду я, с доктором переговорю, да еще дела у меня тут кое-какие, а к тебе попозже еще загляну, хорошо?

Петровича выписали на следующий день. А в субботу Любаву перевели в палату интенсивной терапии, и Илию пустили к ней.

Девочка спала. Он остановился возле ее кровати, невольно сравнивая ее с той, погибшей Любавой. Сейчас, при ярком дневном освещении, в спокойном состоянии, общего у девочек был, пожалуй, только возраст и светлые волосы. Зоськиной девочке на вид тоже, как и Любаве, было пять, от силы шесть лет, но она была поменьше погибшей Любавы, волосы светлые, но у той Любавы они были прямыми, а у нее курчавыми настолько, что даже сейчас, немытые, нечесанные, они свивались в плотные локоны, кольцами прилипая к лицу. У той Любавы было остренькое личико сердечком и курносый нос, тогда как у Зоськиной девочки личико было правильной формы с тонкими, аристократичными чертами, прямой, аккуратный носик, и — Илия помнил — очаровательные ямочки на щеках. Он не мог понять, каким образом Зоська смогла воспроизвести на свет это чудо. Видимо, девочка, к счастью, была похожа на отца.

Впервые внимательно рассмотрев ребенка, наделавшего столько шума в деревне, Илия присел возле нее и тихонько убрал упавшие на лицо волосы. Подумав, что надо привезти ей расческу и ленточки, он взял тонкие горячие пальчики девочки в свою руку и принялся следить за капельницей, игла которой, казавшаяся слишком большой для такой крохи, торчала из худенькой руки.

Священник знал, что она еще плохо понимает, где находится, но все равно хотел дождаться ее пробуждения: получалось, что он единственный боле-менее знакомый для нее человек, и очень переживал, что, придя в себя среди чужих, незнакомых людей, в непонятном месте, девочка сильно испугается. Потому и хотел оказаться рядом, чтобы показать, что бояться не надо, и что она не одна.

Тяжело закашлявшись, девочка проснулась. Пытаясь отдышаться, она тяжело поворачивала головку то в одну сторону, то в другую. Подскочив, Илия чуть приподнял ее, чтобы ей стало легче дышать. Взгляд у ребенка был мутный, больной. Откашлявшись, девочка медленно облизнула сухие губы. Священник, ласково приговаривая, налил воды в кружку и дал ей попить. Сделав несколько глотков, девочка тяжело откинулась на подушки, повернув головку в его сторону. В покрасневших глазах мелькнуло узнавание.

— Хлебушка… — прошептала она и закрыла глаза.

Илия огляделся. Хлеба, естественно, не было. Как доктор и сказал, он купил девочке только самое необходимое, и воды. Ничего съедобного он для нее не брал. Расстроившись из-за своей недальновидности, он выскочил из палаты и побежал искать врача, чтобы спросить, можно ли Любаве кушать.

Вернувшись в палату с пятью баночками детского питания, он расстроился еще больше — девочка снова спала. Будить ее, даже для того, чтобы накормить, было жалко. И мужчина, вздохнув, снова занял свой пост, тихонько поглаживая маленькие пальчики.

Прошла неделя, за ней вторая. Любава уверенно шла на поправку. Илия каждый день после заутрени уезжал в город, чтобы провести с девочкой несколько часов.

Она с интересом следила за играми других детей, но сама никогда в них не участвовала. Девочка была молчаливой, тихой и незаметной, но училась очень быстро. Она легко запоминала стихи, считалочки и скороговорки, и по просьбе Илии повторяла их, хотя и с трудом произнося слова. Но постепенно, ежедневно повторяя за ним стихи и считалочки, она начинала все лучше и лучше говорить.

Илия, намереваясь оформить опеку над девочкой, обратился с просьбой о разрешении на усыновление ребенка в епархию, неожиданно встретив непонимание и сопротивление со стороны епископа. Уточнив, является ли девочка ему родной по крови и есть ли у нее другие родственники, он отказался дать благословение на установление опеки над ребенком, посоветовав иерею подобрать для девочки подходящую семью, которая согласится ее принять, а до тех пор оставить ее в детском доме. Несмотря на все доводы священника, епископ был неумолим — благословения не будет.

Никогда не сталкивавшийся с проблемами установления опекунства даже понаслышке, Илия решил посоветоваться с лечащим врачом Любавы, каким образом ему лучше всего начинать действовать.

В кабинете у Алексея Александровича находился также и полицейский. Илия, увидев, что доктор занят, хотел зайти попозже, но тот его остановил.

— Батюшка, проходите! Вы еще здесь? Я думал, вы давно ушли, — встал навстречу ему доктор, подавая руку в приветствии. — Познакомьтесь: это капитан полиции Гречко Игнат Михайлович. Он занимается делом Любавы.

— Здравствуйте, батюшка, — также поднялся ему навстречу Гречко. — А мы вот с доктором думаем, что нам делать с девочкой.

— То есть — что делать? — нахмурился Илия. — Я собираюсь взять над ней опеку, или удочерить — значения не имеет. Но я ее точно не оставлю, — присаживаясь на предложенный стул, насторожился Илия.

— Подождите. Чтобы удочерить ребенка, ему прежде всего нужны имя и фамилия, хотя бы какие-то документы, а у девочки их нет. Вот и у доктора встала та же проблема — на нее следует оформить медкарту, все документы на содержание девочки в больнице, а как записать ее, он не знает — на ребенка нет вообще никаких данных, — объяснял полицейский. — По той же причине и я до сих пор еще не подал рапорт на размещение девочки в детском доме — наши с доктором данные не должны разниться. Вот сидим и думаем, как нам назвать девочку.

— А что тут думать? Любава. Мне кажется, все уже привыкли к этому имени, да и она сама тоже представляется Любавой, — не задумавшись ни на секунду, ответил священник.

— Хорошо, а дальше? — прищурился Гречко.

— Ну у меня в компьютере она записана как Батюшкина, чтобы не запутаться, — задумчиво проговорил Алексей Александрович, и, сообразив, кинул виноватый взгляд на священника. Тот улыбался, и доктор тихонько выдохнул.

Дверь распахнулась, и на пороге возник Алексей Геннадьевич с ворохом историй болезни в руках.

— Всем доброго дня! А что это у нас тут, понимаешь, за несанкционированное собрание? — подавая каждому руку, весело спросил он.

— Да вот, Любавушке нашей имя придумываем. Вон, Алексей Александрович чудесную фамилию предложил: Батюшкина. Осталось отчество придумать, — освобождая на диванчике место для пришедшего, между делом пояснил капитан.

— Ильинична, конечно, — улыбнулся Алексей Геннадьевич. — Если бы не отец Илия, не было бы у нас уже Любавушки. Так что не отвертится!

— Да я и не собирался, — ответил Илия.

— Ну вот и получается у нас Любава Ильинична Батюшкина, — резюмировал Алексей Александрович. — Так и запишем.

— Подождите. Может, все-таки Любовь? Любава — это ласково, и непривычно будет. Зачем жизнь ребенку портить? Ей и так досталось. Давайте уж Любовь Ильинична Батюшкина, — задумчиво проговорил Гречко.

— Да, и звучит красиво — Любовь Ильинична, — словно пробуя имя на вкус, медленно произнес Алексей Геннадьевич.

— Ну и отлично. Батюшка, а вы по какому вопросу-то зашли? — вдруг опомнился Алексей Александрович.

— Я посоветоваться хотел. Хочу Любаву удочерить, а с чего начать, не знаю, — развел руками Илия. — Вот и зашел спросить — вдруг вы в курсе, с чего начинать надо?

— А вы женаты? — вдруг подал голос Гречко.

— Нет, — покачал головой Илия.

— Плохо… — задумчиво потер подбородок капитан. — Не отдадут вам девочку, даже и пытаться смысла нет.

— Неужели в детском доме ей будет лучше, чем со мной? — удивился Илия. — Почему не отдать девочку мне под опеку?

— Отдать маленькую девочку одинокому мужчине? — вопросом на вопрос ответил ему Гречко.

— И что в этом такого страшного? Воспитывают же одинокие матери детей, и отцы остаются одни с детьми, — непонимающе проговорил Илия.

— Так то родные отцы, а вам вряд ли отдадут. Скажут, что удочерить только полная семья может, — покачал головой капитан.

— Так что же ее, обратно матери отдавать? Чтобы дальше ребенка гробила? — резко и зло высказался кардиолог. — Ребенка не жалко? Я ее детально не осматривал, но мне хватило и того, что видел. У меня самого две дочери. Я бы убил ту гадину! Не задумываясь! — и, покосившись на Илию, вспомнив, кто он, вздохнул и виновато пробормотал: — Ну, может, и не убил бы… Но ноги бы точно повыдергивал!

— А я бы ноги оставил… А вот руки бы выдернул, — мрачно поддержал его коллега. — Эх, жаль, отец Илия показать эту дрянь не соглашается…

— Не стоит отвечать злом на зло. Вы не накажете ее сильнее, чем Господь. Да она, по сути, уже наказана, — опустив голову, горько проговорил Илия. — Меня больше Любавушка волнует. Она уже выздоровела почти, больше ее держать в больнице смысла нет. Да и некомфортно ей тут. Не привыкла она к людям…

— Я даже если сегодня запрос отправлю… или не отправлю… Здесь-то детского дома все равно нет. Это из области представители должны будут за ней приехать. Пока запрос дойдет, пока решат, кому ехать, пока соберутся, пока доедут… Это месяц пройдет, не меньше, — задумчиво проговорил Гречко.

— Ну, держать еще месяц девочку в больнице… — задумчиво проворчал Алексей Геннадьевич, — это, знаете ли…

— Я ее не верну туда, где была. Этой так называемой мамаше, про которую девочка и не вспомнила ни разу, между прочим! Чтобы она опять у меня в реанимацию вернулась? — возмутился Алексей Александрович. — Или еще лучше — прямиком в морг?

— Боюсь, что морга не будет. Она ее просто закопает, не в первый раз, — задумчиво проговорил Илия. — Мне бы опеку над ней оформить…

— А если мы девочку батюшке отдадим до приезда опеки? Под нашу ответственность? — подняв голову, предложил Гречко. — За это время он попробует хотя бы временное опекунство оформить.

— А это вариант… — задумчиво проговорил Алексей Геннадьевич. — Только нужно будет соответствующие бумаги еще у главврача подписать. Алексей Александрович, как заведующий педиатрическим отделением, займешься?

— Подпишу. Единственно, завтра его не будет, послезавтра подпишу с утра, а днем сможете забрать Любаву, — улыбнулся доктор.

По дороге в деревню Илия просчитывал в голове различные варианты, каким образом добиться опеки над девочкой. Конечно, идти против епархии не стоило, но отдать Любаву в детский дом… Ну нет! Перебрав в голове кучу различных вариантов, Илия решил воспользоваться помощью и поддержкой мэра Алуханска — он рассчитывал, что по команде Сергея Николаевича ему отдадут девочку под опеку.

Но и здесь он наткнулся на непонимание и сопротивление. Сначала Сергей Николаевич никак не мог понять, откуда в Ивантеевке взялся ребенок. Потом долго убеждал его, что детей-бомжей, тем более неучтенных, во вверенном ему районе в принципе быть не может. Наконец, глядя на непробиваемого священника, разозлился.

— Я вообще не понимаю, что происходит в этой вашей Ивантеевке! Была деревня как деревня, сидели там старики тихо, никому ничего не нужно было! А сейчас? То у вас трупы, то вам автобусы подавай, то вам лавка понадобилась, теперь еще выясняется, что там бомжи обосновались и детей неучтенных плодят! Вас зачем прислали? Церковь восстанавливать? Вот и восстанавливайте! Что вы лезете везде? — став бордового цвета от ярости, кричал на Илию Сергей Николаевич.

— С бомжами мы разберемся, не волнуйтесь. Все, что я прошу — помогите оформить опеку над ребенком, — спокойно проговорил в десятый уже раз священник.

— Как? Ну как, по-вашему, я должен ее оформить? Откуда она взялась? Вы предлагаете мне признать, что у меня по деревням Маугли разные скачут? — ярился мэр.

— Так я же вам и предлагаю выход. Давайте оформим меня отцом девочки, — пытался убедить его Илия. — Просто получится штраф за позднее сообщение о рождении ребенка. Я его выплачу.

— А мать? Вы же не женщина, чтобы родить этого ребенка! — всплеснув руками, высказал ему Сергей Николаевич.

— А матерью настоящую мать, Зоську, запишем. А потом я лишу ее родительских прав, — убеждал его Илия. — И потом, это проще, чем усыновление. И не будет никаких беспризорных детей.

— Вы меня что, на преступление толкаете? — зашипел мэр. — В тюрьму посадить захотели? Ну нет уж, на подобное я не пойду! Есть служба опеки, вот пусть они и занимаются! А я еще им и вопрос задам, каким образом они беспризорного ребенка проморгали! — снова повысил голос мэр. — И вообще! Мне надоело! Я вплотную займусь вашей Ивантеевкой! Развели там, понимаешь! И знаете что, уважаемый? — мэр Алуханска, опершись двумя руками на стол и нависнув над ним, злобно уставился на Илию. — Готовьтесь к отъезду! Я добьюсь вашей отставки! А сейчас вон отсюда!

Илия вышел от мэра весьма озадаченным. Он искренне не понимал, почему отправить ребенка в детский дом можно, а отдать его на усыновление — нет? Почему ребенку в детском доме должно быть лучше, чем в семье, пусть даже и без матери?

Выйдя из администрации, Илия отправился по магазинам. Покупая все необходимое для девочки на первое время, он заглянул и в отдел игрушек. Взяв пазлы и несколько развивающих игр, он зацепился взглядом за красивую фарфоровую куклу в длинном платье. Первым порывом было взять ее, но, внезапно представив Любаву с этой куклой в руках, он содрогнулся — слишком явным получилось сходство с той, погибшей, Любавой. Быстро пройдя мимо куклы, он направился на кассу.

Закончив с покупками, Илия поехал в больницу. Там его уже ждали довольные Гречко и Алексей Александрович с бумагами.

— Добрый день, батюшка! — капитан просто лучился от удовольствия. — А мы вот вас ждем. Все готово. Запрос от больницы через почту отправлен в наше отделение. Через дней десять он туда доберется. Там его ненадолго, на недельку-две, потеряют — отнесут по ошибке не в тот кабинет, и там он полежит, ожидая своей очереди на рассмотрение. Потом еще неделю порешают, кому заняться этим делом. Дело важное, ребенок все-таки. Постараюсь взять себе, ибо уже был ознакомлен, и на место выезжал, да и ребенок где, знаю. Еще неделю совещаний, а после, если за это время не сможете добиться хоть чего-то, почтой же отправлю запрос в областную службу опеки. Ошибусь адресом, бывает. Пока разберутся, что к чему, пока отправят по месту назначения… В общем, думаю, месяца три мы выиграем. Вот как-то так, — довольный Гречко потирал руки, явно напрашиваясь на похвалу.

— Спасибо большое, — улыбнулся Илия. — Вы просто волшебник!

— Ну а мы со своей стороны уведомляем отдел полиции по делам несовершеннолетних, что к нам попала беспризорная девочка. Так как держать ребенка в больнице не имеем возможности по причине дефицита койко-мест, девочка временно передается под опеку иерею Илии в деревню Ивантеевка. Характеристика прилагается, — улыбаясь, протянул бумаги Илии Алексей Александрович. — Тут не хватает только вашей подписи, и можете забирать Любаву. Разумеется, все бумаги будут отправлены в отдел по несовершеннолетним самым надежнейшим способом — почтой России. Лично отнесу завтра на почту. Естественно, если не случится срочного вызова к ребенку, которому стало хуже, — судя по хитрой улыбке заведующего отделением, в ближайшую неделю буквально всем детям, находящимся на лечении, внезапно сильно поплохеет, и несчастному завотделением грозят ранние побудки по срочнейшим вызовам.

Тепло распрощавшись с докторами и капитаном, Илия забрал Любаву и отправился домой.

Остаток недели мужчина наслаждался домашним покоем и размеренной жизнью. Девочка легко приспособилась к его графику, охотно помогала с домашними делами, даже старалась что-нибудь сделать самостоятельно до его прихода — лишь бы он быстрее освободился и они сели играть вместе или читать. Сказка на ночь стала для нее необходимостью. Умывшись и переодевшись в пижамку, Любава хватала книжку, садилась на кровать и ждала, пока он вернется из душа. Ложиться спать без очередной сказки она не собиралась.

Илия пока не позволял ей выходить из дома, да она и сама никуда не рвалась — у мужчины было стойкое ощущение, что девочка отогревается домашним теплом и отсыпается в спокойной обстановке за все годы бродяжничества.

Единственное, от чего у него не получалось отучить Любаву — это спички. Они лежали у нее во всех карманах, даже в пижаме, и при попытке забрать их он натыкался на серьезный тревожный взгляд серых глаз, внимательно следящих за тем, куда он их денет. Едва он убирал их, Любава вставала, брала спички и клала их обратно в карман.

— Любава, зачем они тебе? — устало спрашивал Илия каждый раз, и каждый раз получал исчерпывающий ответ:

— Надо.

В итоге он решил оставить все так, как есть, надеясь, что со временем она и сама о них забудет. Тем более, девочка спичками не баловалась, огня без нужды не зажигала, да и вообще, казалось, вспоминала о них только тогда, когда он пытался их забрать.

Следующая неделя началась для Илии… тяжко. В понедельник, едва они уселись с Любавой собирать пазлы, раздался звук подъехавших машин, а следом настойчивый стук в дверь. От этого звука девчушка вздрогнула, с тревогой посмотрев на Илию.

— Не бойся, — улыбнулся он ей и, слегка нажав на носик, подмигнул. — Посиди пока, а я посмотрю, кто там к нам в гости пожаловал.

На пороге стояли три женщины, три представителя полиции, мужчина и позади них, опершись спиной на черный джип последней модели, сложив руки на груди и с вызовом глядя на священника, стоял Сергей Николаевич, мэр Алуханска. Сообразив, что мэр все-таки решил выполнить свою угрозу и в кои-то веки исполнить свои обязанности оперативно и как следует, Илия готов был откусить себе язык за столь несвоевременную и необдуманную просьбу. Но… что сделано, то сделано. Нужно как-то выходить из создавшейся ситуации, желательно бы еще и без потерь…

— День добрый! — улыбнулся Илия, выжидательно глядя на собравшихся перед его порогом.

Собравшиеся представились. Оказалось, что полный лысоватый мужчина — судебный пристав, три женщины — представители органов опеки, а с ними полицейские из области, призванные проконтролировать передачу ребенка в детский дом. Вот тут Илия уже едва не чертыхнулся — выйти из сложившейся ситуации без потерь становилось все сложнее.

— Нам стало известно, что здесь находится некая беспризорная девочка, нуждающаяся в опеке, — вопросительно глядя на него, полувопросительным-полуутвердительным тоном изрек пристав.

— Я просил, чтобы мне предоставили возможность удочерить девочку, — возразил ему Илия.

— Мы приехали, чтобы забрать ребенка. Вот постановление суда, — протянул ему бумагу пристав. — А вот представители органов опеки, которые доставят ребенка в детский дом.

— Вы серьезно полагаете, что в детском доме девочке будет лучше, чем со мной? — серьезно глядя на него, спросил Илия.

— Естественно. Вы не можете предоставить ребенку полноценную семью, возможность обучения и развития, а также удовлетворительные условия для проживания. Вы проживаете во временном жилище. У вас даже электричества нет! — возмущенно проговорила представительница опеки. — И потом… оставить девочку с молодым неженатым мужчиной… Вы меня, конечно, извините, но это вообще за рамки!

— Провести сюда электричество не проблема, в деревне оно есть. Почему не подведено сюда — этот вопрос следует задать Сергею Николаевичу. Возможность обучения и развития тоже имеется — я вполне в состоянии возить ребенка в Алуханск на занятия, как это делают жители Бережков. Условия для проживания более, чем удовлетворительные. А то, что я мужчина… Простите, но я священнослужитель. Вам это ни о чем не говорит? — спокойно возразил ей Илия.

— Вы собираетесь оспаривать решение суда? — возмущенно, на повышенных тонах практически выкрикнул пристав. — Мы имеем право задержать вас за сопротивление полиции при исполнении, драку и хулиганство!

— Упаси Господи! — поднял руки ладонями вперед Илия. — И в мыслях не было! Просто позвольте объяснить Любаве происходящее. Она может испугаться.

— Проводите нас к девочке, — потребовала одна из представительниц отдела опеки.

Илия повернулся и пошел в дом, остальные последовали за ним.

Войдя в кухню, Илия позвал Любаву. Девочки не было. На полу лежали несобранные пазлы, сложенный плед, на котором она сидела, а девочки не было.

— Где ребенок? — спросил пристав.

— Не знаю… — растерянно ответил Илия. — Когда вы пришли, мы собирали пазлы… Не понимаю, куда она могла деться…

— Где она может быть? — спросила одна из женщин.

— Ума не приложу… — ответил Илия.

Приехавшие, высказав священнику все, что о нем думали, отправились искать ребенка.

Процессия двинулась по деревне, заходя в дома и выпытывая у стариков про Любаву. Старики, к которым они приходили, смотрели на них как на помешанных, не понимая, чего они хотят, кого ищут.

Генка, опершись на забор, подробно и обстоятельно объяснял уже порядком озверевшей комиссии, когда и при каких обстоятельствах пропала Любава, а нынче вот глядите — нашлась!

— Вот нашли бы девчонку раньше — глядишь, и Настасья бы не самоубилася, — неторопливо рассуждал он. — Ходила бы к дочке на могилку, а там, глядишь, и еще бы дитя родила…

Из окна выглянула Нюрка, и, разглядев толпу незнакомого народа, атаковавшего мужа, прибежала ему на помощь. Поняв, о чем идет речь, вернее, о ком, затараторила:

— Да чего вы девчонке спокоя-то не даете? Ребятки вона и куколку ей отдали, и конфет не жалеют. Упокоилась она уж давно. Могилку-то ее вскрыли, побеспокоили несчастную, дак она, небось, нашла себе теперя местечко поспокойнее, да упокоилась. Вона, ребята сказывали, ее ужо недели три не видно, — вытирая руки фартуком, начала Нюрка.

— Кого не видно? Призрака, что ли? — уточнила уже начинавшая сомневаться в рассудке всех этих стариков старшая группы.

— Ты, дочк, так Любавушку-то не называй, не надоть! — всерьез обиделась Нюрка. — Какой она тебе призрак-то? Вот осерчает сердешная, да и придет к тебе ночью. Али Настасья услышит да за дочку свою тебе так задаст! — искренне оскорбленная за Любаву Нюрка, продолжая что-то недовольно бормотать себе под нос, повернулась и пошла к своей калитке. И, уже открыв ее, вдруг повернулась к приезжим и сердито выдала:

— Езжайте отсюдова, коль не понимаете ничего! Призраков ступайте у себя ловите, а у нас тута их нету! А покойниц трогать неча! Живут они себе, и пускай себе живут спокойно! Батюшка вон с ими язык-то нашел небось! — и, раздраженно хлопнув калиткой, пошкандыбала к дому.

Поняв, что нового ничего не услышат, комиссия принялась отбиваться от словоохотливых стариков в надежде уйти от них, но не тут-то было. На громкий голос Нюрки вылезла баб Тоня, и, крикнув Володьку, присоединилась к крепко ухватившей пристава за рукав Степановне. Прижав мэра к забору, Антонина неторопливо и обстоятельно принялась рассказывать ему, как нашлась Любава, и как они всей деревней просили захоронить девчушку к матери, дабы обе обрели, наконец, покой, но их не послушались и Любавушку увезли. А дабы товарищ, коему это все подробнейшим образом рассказывали, не мог сбежать, с одной стороны его придерживала кивавшая и вставлявшая через слово свои пять копеек Татьяна, а с другой — Верка с Иваном. Иван Петрович с Петровичем и баб Маней плотно обступили женщин вместе с приставом, также прижав их к забору.

Владимир, перекрыв выход женщинам, тоже объяснял им, что без особых приборов Любаву они теперь не увидят. Вряд ли она им покажется. Она и деревенским-то не всем показывалась, а тут чужие. Но, говорят, души умерших можно на фотографиях и на специальных видео рассмотреть. Да и не там они Любавушку ищут…

Едва вырвавшись от обступивших их стариков, прибывшие потребовали проводить их к Зоське. Илия отвел.

Войдя в жилище алкашки, они остолбенели от представшего перед ними зрелища. Даже Илия, уже привыкший к обстановке и ароматам этого логова, был готов увидеть что угодно, но то, что предстало перед ними, потрясло и его. Настолько, что и он замер столбом, глядя на происходящее.

На полу в луже крови валялась храпевшая в обнимку с неизменной бутылкой Зоська. Рядом с ней, опутанный белесой пуповиной, наполовину в отошедшей плаценте, лежал фиолетового цвета младенец с гипертрофированно большой головой, не подававший признаков жизни.

Рядом с ними, сидя на табуретке за столом, заваленным невероятно грязной посудой, консервными банками и пустыми бутылками, сидел бомжеватого вида пьяный в хлам мужик, спокойно опрокидывавший в себя стакан за стаканом и закусывая выпитое килькой, запах от которой доставал до порога, доставая ее из большой железной банки прямо грязнючими пальцами, с причмокиванием облизывая их. На лежавших на полу Зоську с младенцем он не обращал абсолютно никакого внимания, равно как и на толпу вошедших людей.

Отмерев, комиссия все же направилась к Зоське, хотя и весьма неохотно. Один из полицейских похлопал мужика по плечу:

— Эй, уважаемый…

«Уважаемый», наконец осознав, что в доме еще кто-то есть, попытался развернуться, но, не удержав равновесия, от столь резкого движения вместе с табуреткой полетел на пол. Оказавшись в горизонтальном положении, он растерянно похлопал по луже, в которую упал, и, встав на четвереньки, отполз чуть в сторону, на сухое место. Там блаженно вытянулся, и, подложив под щеку руку, закрыл глаза. Спустя пару минут до ошарашенных людей донесся мощный храп.

Полицейские растерянно застыли, переводя взгляд с Зоськи на младенца, с младенца на мужика и снова по кругу. Они понимали, что что-то надо делать, но тащить вот этих… в чистую машину? Увольте!

Одна из женщин, пискнув и зажав рукой рот, выскочила на порог, где и распрощалась с ранее съеденным. Услышав характерные звуки, следом, уронив папку, выскочила и вторая. Побелевший мэр, шатаясь, вывалился на порог вслед за ними. Илия, проводив мэра взглядом, не спеша вышел за ним. Увидев его, мэр, потерявший дар речи от происходящего, нервно затряс пальцем, наставленным на священника:

— Ты… ты… — побелевшие щеки с красными пятнами ходили ходуном, левый глаз нервно дергался в жестоком тике. — Ты мне заплатишь… Развели тут…

Повернувшись, на плохо слушающихся ногах мэр начал спускаться с порожка. Но, не заметив развязавшийся шнурок, наступил на него и, взмахнув руками, ничком грохнулся с нижней щербатой ступени, последним усилием направив свое падение вбок, на траву, угодив выдающимся животом прямо в недавно извергнутый завтрак дам. Дамы в ужасе бросились поднимать матерившегося и сыпавшего проклятиями в сторону непутевого священника угрозами драгоценного Сергея Николаевича.

Качнув головой и вздохнув, Илия вернулся в Зоськино жилище.

— Ну что же… Вот вам ребенок, вот его или ее родители. Забирайте, — произнес он и, развернувшись, отправился к себе.

Илия понимал, что для девочки, привыкшей прятаться ото всех, а особенно от матери, спрятаться от чужаков в родной деревне труда не составило. Неделю ездили инспекторы в надежде забрать ребенка, неделю ее искал священник — безрезультатно. Любава исчезла. Но даже подать в розыск пропавшего ребенка было невозможно — по документам Любавы вообще не существовало.

В последний свой приезд инспекторы посоветовали священнику обратиться к психиатру, окончательно уверившись, что у того явные галлюцинации. Добиться же от задержанной Зоськи, также, как и от ее сожителя, хотя бы слова о якобы ее дочери так и не удалось. Страдая от страшного похмелья, та вообще не понимала, о чем и о ком ее спрашивают, будучи даже не в состоянии осознать, что она родила ребенка. А уж о существующем она и вовсе не помнила.

Мэр свою угрозу выполнил, и к концу недели в деревню нагрянули представители епархии во главе с епископом. Тот, попытавшись разобраться в ситуации, понял только одно: иерей сошел с ума. Очевидно, на фоне какого-то весьма заразного вируса, ибо с ума сошли и все, находившиеся в этой убогой деревушке — все как один твердили о призраках. Иерей же, отрицая наличие тех самых призраков, твердил о девочке, якобы приходившей к нему.

Илия же, к тому времени и сам начавший сомневаться в здравости собственного рассудка, уже будучи совершенно не уверен в том, что Любава и впрямь оказалась живым ребенком, скрыть свои сомнения не мог.

Епископ, будучи в весьма рассерженном состоянии, в довольно резких выражениях отчитал священника за распространение и укоренение среди местного населения ереси, противной его служению Господу. В конце отповеди он сообщил нерадивому иерею, что тот, в связи со сложившимися весьма неприятными обстоятельствами, отзывается с места службы и направляется в один из отдаленных монастырей на послушание до окончания разбирательства по его делу. И в обязательном порядке священник обязан был пройти освидетельствование у психиатра.

Также епископ сообщил опальному священнику, что в Ивантеевку будут направлены двое других священнослужителей, которые, во избежание повторения сложившейся ситуации, будут проживать в Бережках.

Неожиданно даже для самого себя Илия в ответ сообщил епископу, что желает сложить с себя сан.

Уезжал Илия с тяжелым сердцем. Всю неделю он чувствовал, что сходит с ума. Даже сам себе не мог он ответить на вопрос, привиделась ему живая Любава или нет. Поиски девочки не привели ни к чему. За все десять дней с тех пор, как сбежала, Любава не появилась ни разу. Ее никто не видел. Конфеты, по-прежнему регулярно оставляемые строителями, лежали сиротливыми кучками там же, где те их оставили. Ночами девочка больше не приходила, и еда, которую Илия оставлял на столе, оставалась нетронутой. Девочка исчезла.

Единственное, что утешало мужчину, было то, что вместе с Любавой исчезли и кроссовки, и курточка, и рюкзак, которые он покупал для нее. Хотя, по прошествии нескольких дней он уже не был уверен даже в том, покупал ли, или это игры его больного воображения. Но, если покупал, и если девочка все-таки существует, тогда ей хотя бы тепло.

Старики, видя, как он потерянно бродит по округе, крестились и значительно переглядывались. Периодически он слышал, как они шептались, что история повторяется, и вскоре начал замечать, что за ним тенью бродит кто-нибудь из стариков или строителей, старательно делая вид, что проходили мимо случайно.

Узнав, что он сложил с себя сан, они всей деревней собрались ехать в епархию, чтобы просить епископа вернуть им их батюшку. Илия с трудом уговорил их оставить все как есть, убеждая в том, что это только его решение — не мог он более служить Господу с той истовостью и верой, что и раньше. Встреча с Любавой перевернула его жизнь с ног на голову, и сейчас он и сам не мог понять, куда он идет и во что верит.

Наступил день отъезда. С утра Илия обошел все ставшие дорогими его сердцу места, посмотрел на растущий потихоньку храм, сожалея, что уже не увидит, как он будет расти и воссияет прежней красотою, навестил каждого из стариков, попрощавшись. Утешая плачущую баб Маню, он пообещал забрать их с Петровичем к себе, как только устроится в мирской жизни. Расставаться было тяжело со всеми стариками, хотя он и знал, что Анна не даст им пропасть, но с баб Маней и Петровичем, ставшими ему совсем родными, расставание было особенно тяжким.

Плотно закрыв ставни так полюбившегося ему домика и с тянущей тоской в душе попрощавшись с Настасьей и Любавой, с огромным трудом подавив в себе желание забрать портреты с собой, Илия, подхватив невероятно потяжелевшую и ставшую какой-то неудобной дорожную сумку, плотно притворил двери в дом, и, постояв еще минутку, мысленно прощаясь с дорогим его сердцу местом, в котором столько всего произошло за столь короткий отрезок времени, Илия от всей души пожелал удачи Любаве и, развернувшись, зашагал к Ниве.

Сдав в администрации ключи от машины и попросив передать Протасовой подготовленный для нее пакет, он, не заходя к мэру — незачем — отправился на вокзал. Выйдя из здания администрации, Илия, почувствовав взгляд, сверлящий ему спину, поднял глаза вверх. Возле окна с победным видом стоял Сергей Николаевич, и смотрел ему вслед. Увидев, что Илия его заметил, он с ехидной улыбочкой издевательски послал воздушный поцелуй и медленно покачал открытой ладонью, изображая прощание. Вздохнув и качнув головой, мужчина развернулся и ушел.

Дождавшись поезда, Илия зашел в купе. По счастливой случайности ехать ему предстояло в одиночестве, по крайней мере, до следующей станции, чему он был рад. Видеть сейчас никого не хотелось, разговаривать тем более. Поставив сумку возле своей полки, он присел, спрятав лицо в ладонях. Посидев так какое-то время, пытаясь собрать разбегавшиеся мысли, он вздохнул, достал из бокового кармана сумки полотенце и отправился умываться в надежде, что холодная вода поможет ему прийти в себя.

Взяв на обратном пути чай, он, постояв у окна и с тоской посмотрев на убегающую назад тайгу, поплелся в купе. Открыв дверь, Илия едва не выронил свой стакан. На нижней полке возле раскрытой пустой дорожной сумки с хитрым выражением маленькой мордашки лежала Любава и смотрела на него.

Илия свободной от чая рукой протер глаза. Любава не исчезла. Он подошел и присел рядом. Дотронулся до ноги. Вполне себе настоящая нога, осязаемая. Поставил чай на столик и вышел. Постоял у окна, потер глаза. Встряхнул головой.

— Это наваждение. Я схожу с ума… Господи, помоги! Убери пелену с глаз моих и защити от Лукавого… — перекрестившись, пробормотал он.

Постояв еще немного и убедив себя в том, что девочка снова ему привиделась, и, снова войдя в купе, он никого не увидит, Илия повернулся и открыл дверь.

Любава сидела и беззастенчиво пила чай.

— Я есть хочу, — увидев появившегося на пороге мужчину, подняла она на него свои огромные глаза.

— Ты где была? — присаживаясь рядом, спросил Илия.

— Там… — неопределенно махнула рукой девочка.

Мужчина устало прикрыл глаза. Она была где-то «там»… А он медленно сходил с ума.

— Что ты ела? Ты почему конфеты не забирала? — не выдержал мужчина.

— Дяди плохие… — исподлобья посмотрела на него девочка. — Я с тобой.

Илия вздохнул. И что теперь делать? Всю дорогу держать ее в сумке? А потом? Ему же прямая дорога на нары!

Мужчина схватился за голову и застонал.

— Любава… Что же ты творишь…

— Не плачь, — девчушка посмотрела на него своими невероятными глазами. — Я с тобой.

— Угу… И что мы с тобой теперь делать будем? — взглянув на девочку, спросил Илия.

— Кушать? — с надеждой спросила Любава и, протянув руку, погладила его по голове.

Илия вздохнул и улыбнулся.

— Кушать, — подтвердил он и достал из кармана сумки бутерброды.

Вслед за бутербродами, зацепившись за целлофан, из кармана выпал телефон. Илия взял его в руки, чтобы убрать обратно, и замер.

— Анна! — со вспыхнувшей надеждой пробормотал он и включил телефон.

Анна не отвечала довольно долго. Илия мрачнел с каждым гудком — надежда на помощь с ее стороны начинала стремительно таять, а мозг вновь судорожно метаться в поисках оптимального решения проблемы. Наконец, попытавшись дозвониться до Анны трижды, Илия нажал на кнопку отбоя и, опустив руки с зажатым в них телефоном, глядя на с любопытством следившую за ним Любаву, вздохнул.

В выразительных и слишком взрослых глазах девочки появилась тревога. Перестав жевать бутерброд, она положила его на стол и испытующим взглядом уставилась на Илию.

Зазвонил телефон. Анна перезвонила сама.

— Добрый день, батюшка! Вы в Алуханске? — колокольчиком зазвенел веселый голос Протасовой.

— Добрый! — против воли улыбнувшись в ответ, отозвался Илия. — Нет, я не в Алуханске. И… Анна, мне нужна ваша помощь.

— Где вы? В Бережках? Или по дороге застряли? Скажите, где вы находитесь, я сейчас приеду, — голос Анны посерьезнел.

— Нет, не застрял. Я в поезде. И рядом со мной Любава, — произнес Илия.

Молчание длилось довольно долго — видимо, Анна пыталась переварить информацию, и подбирала слова для ответа.

— Любава? — наконец, осторожно переспросила она.

— Эм… Вы с ней знакомы. Как ее зовут на самом деле, я не знаю. Сама девочка или не хочет говорить, или не знает, а от Зоськи я так и не смог добиться имени ее дочери, — ответил Илия.

— Ты сейчас пытаешься мне сказать, что рядом с тобой ЖИВАЯ девочка? — видимо, в волнении от догадки перейдя на ты, нервно проговорила Анна. И даже по телефону Илия услышал и сбившееся дыхание, и щелчок ингалятора. — Вы где?

— Именно живая. Мы в поезде, — подтвердил Илия.

— Зоськина дочь… Боже… Могли бы и догадаться… — пробурчала Анна. — В каком поезде? Как вы туда попали? И как ты провел туда девочку? — Протасова пыталась разобраться в ситуации. — И, главное, зачем?

— Я возвращаюсь домой. Сложил с себя сан. А Любава… Эта лисичка умудрилась забраться в мою сумку, а в поезде, когда мы были уже довольно далеко от станции, выбралась из нее, — со вздохом пояснил Илия. — Анна, если ее у меня обнаружат… Сами понимаете: киднеппинг и еще десяток статей мне гарантированы. Наш любезный Сергей Николаевич не успокоится.

— Таак… Я сейчас вообще ничего не понимаю. Приеду, разберемся. Засовывай ее туда, где и была, и выходи на первой же станции. Найди гостиницу, сними одиночный номер и жди меня там. Позвонишь и скажешь адрес. Я сейчас кое-кого возьму с собой и выезжаю, — Протасова перешла на инструкции.

— Хорошо, — облегченно ответил Илия и отключился.

На первой же станции Илия вышел из поезда. Осмотревшись и выйдя на городскую площадь, он взял такси до гостиницы. Несмотря на настоятельные просьбы водителя такси поставить сумку в багажник, Илия аккуратно поместил ее в салон и сам сел рядом, бережно придерживая свой драгоценный багаж.

В гостинице он ни на секунду не поставил ее на пол, и, пока оформлял комнату на двое суток, все время держал сумку на плече, то и дело касаясь ее рукой, словно хотел убедиться, что она все еще с ним. Наконец, оказавшись в номере, он запер его на ключ, предварительно вывесив с другой стороны двери табличку «Не беспокоить», и открыл сумку.

Девочка сладко спала, подложив под щеку сложенные ладошки.

Илия аккуратно достал ее из сумки. Любава открыла глаза и, обняв его теплыми ручонками за шею, умостила головку ему на плечо. На секунду крепко обняв, мужчина осторожно уложил ее на кровать и укрыл пледом. Закутавшись в него поплотнее, Любава засопела.

Разбудила их Анна.

Следом за ней в номер вошел представительного вида мужчина, нагруженный коробками и пакетами. Сама Анна тоже несла несколько пакетов.

— Здравствуйте, батюшка, — с порога поздоровалась Анна, едва Илия кинулся к ней забрать из рук тяжелые пакеты. Забившаяся в угол кровати Любава напряженно следила за бурной деятельностью в номере испуганными глазами.

— Где же наша Любавушка? — обнаружив перепуганную девочку на кровати, которая по самые глаза завернувшись в плед, всем тельцем вжалась в стену, явно стараясь слиться с ней воедино и исчезнуть из комнаты, Анна остановилась. Брови ее вскинулись вверх, а глаза предательски увлажнились. Она уже не услышала ответ Илии о том, что он уже не батюшка более. Она уже ничего и никого не видела в этот миг, кроме огромных серых глаз Любавы. В комнате повисла напряженная тишина.

Первым заговорил статный мужчина:

— Ну что же, батюшка, ох, простите, Илия, знакомьте нас со своим сокровищем, — голос его был басовит, но приятный, добрый и какой-то надежный. Такому человеку хотелось доверять.

Улыбнувшись, Анна сделала шаг и остановилась в изножье кровати, чтобы не напугать ребенка, следившего за ней любопытным и напряженным взглядом.

— Не бойся, Любавушка, — присев на край кровати, Илия погладил девочку по голове, поправил прядь волос и тихонько стянул уголок пледа с ее лица. — Это хорошие люди. Ты их не бойся, девочка, они нам помочь приехали.

Анна тихонько, боясь сделать лишнее движение, присела на другой край кровати и, нежно улыбнувшись, смахнула со щеки выкатившуюся слезинку.

— Привет! — тихонько поздоровалась она. — Помнишь меня?

Любава, подумав, кивнула. Но Анна молчала, с ласковой улыбкой глядя на девочку, ожидая ее ответа. Та, поставив брови домиком, непонимающе смотрела на эту странную тетеньку, а потом вдруг, вытянув из пледа ручонку, поднесла ее к своему лицу, сделав характерное для ингалятора движение.

— Это называется ингалятор, — широко улыбнулась Анна и продемонстрировала его девочке. — Там внутри лекарство. Ты мне очень помогла. Спасибо.

Любава робко улыбнулась.

— Меня зовут Анна, — с внезапно усилившимся акцентом и легкой дрожью в голосе произнесла женщина. — Можно просто тетя Аня. А ты Любава, верно?

Девочка вновь кивнула. Она уже не жалась к стене, и к Илии тоже жаться перестала. Плед сполз на ноги, обнажив довольно замызганную, но явно новую и добротную одежду.

— А ты знаешь, — продолжила Анна ласковым голосом, — мне тут зайчик один сказал, если я встречу девочку Любаву, то обязательно должна ей передать угощение. Посмотри, сколько всего вкусного мы тебе привезли, — она указала в сторону стола, где незнакомый мужчина, улыбаясь и поглядывая на девочку, выкладывал из пакетов контейнера с едой, фрукты и молочные коктейли.

— Неправда, — вдруг заговорила девочка. — Зайчики не разговаривают!

— Ха! — тут же парировала Анна. — Еще как разговаривают! Это дикие говорить не умеют, а мы видели настоящего, сказочного! Вот не веришь?

Любава бойко замотала головой, с интересом поглядывая на стол.

— А вот пойдем, я тебе покажу! — девочка тут же испуганно взглянула на Илию. Тот искренне улыбался, слушая их беседу. В ответ на встревоженный взгляд Любавы он кивнул и, слегка подтолкнув ребенка вперед, тихонько шепнул ей на ухо:

— Там столько вкусного! Иди, посмотри!

Анна протянула девочке руку. Любава несмело потянулась вперед.

Вскоре девочка стояла у стола, широко распахнутыми глазами разглядывая никогда ранее невиданное изобилие.

— Зачем вы столько привезли? — смущенно проговорил Илия.

— Я не знала, что ей можно, — пожала плечами Анна, — вот и набрала всякого. Тут и домашняя еда есть, вот, каша тоже есть, — взяв один из контейнеров, она открыла крышку. — Теплая еще.

— Думаю, каша будет в самый раз. Только не слишком много — похоже, Любава давно не кушала, — вздохнул Илия.

Любава, неуверенно взглянув на заваленный контейнерами с едой стол, перевела взгляд на Илию. Он, добродушно усмехнувшись, снова кивнул ей, и девочка забралась на стул.

Лицо Анны тут же сделалось серьезным.

— Знаете что, а давайте-ка все кушать. Война войной, как говорят у вас… — Анна, запнувшись, поправилась, — у нас, на Руси, а обед по расписанию, — и, виновато улыбнувшись, подхватила девочку на руки. Усадив ее на стул, подвинула к ней контейнер с кашей.

— Кушай, Любава, а потом я тебе про зайчика расскажу, и даже больше — мы потом поедем к сказочному зайчику в гости, и ты сама с ним поговоришь.

Позавтракав, или, скорее, уже пообедав, Анна вместе с Любавой распаковала две коробки с игрушками, и, выложив перед ней еще штук пять, заявила, что это все для Любавы, и пока взрослые немного побеседуют, девочка должна все распаковать и посмотреть, какие подарки ей передал волшебный зайчик.

Глазенки у ребенка лучились неверием в происходящее и счастьем.

Оставив ту на кровати разбираться с подарками, взрослые наконец-то уселись чуть в стороне за освобожденный от контейнеров стол.

— Батюшка, я прошу прощения. Я должна была представить Вадима раньше, но… не успела. Познакомиться с девочкой было важнее. Простите, — склонила голову Анна. — Вадим Леандрович Келлер — мой личный поверенный, адвокат, юрист, правовой консультант, в общем, человек, незаменимый по всем юридическим вопросам, касающимся Швейцарии, России, Италии и Франции. Вадим, отец Илия, который непосредственно занимается восстановлением храма в Ивантеевке, весьма талантливый архитектор, строитель, прекрасный руководитель, истинный священнослужитель по призванию, и замечательный человек, — представила их друг другу Протасова.

— Благодарю за столь высокую оценку, — склонил голову Илия. — Но внесу поправку. Я больше не священнослужитель. Неделю назад я сложил с себя сан и передал все дела по восстановлению храма и служению в Ивантеевке другим иереям, прибывшим по направлению епархии.

— То есть? — сдвинула брови Анна. — Вы добровольно отказались от служения или вас вынудили это сделать, и почему?

— Я добровольно сложил с себя сан иерея, — мягко ответил ей Илия. — Это мое решение, и менять его я не стану.

— Хорошо, ладно, — задумчиво кивнула она. — Кто въехал в Настасьин дом без моего ведома? И почему меня не уведомили о смене управляющего строительством? — Протасова нахмурилась и потерла пальцами лоб. — Впрочем, Вадим, необходимо задать эти вопросы по адресу. Можно надавить, и весьма жестко, в том числе с перераспределением денежных потоков и требованием отчетов, — взглянула она на поверенного. Тот кивнул, сделав пометки в ежедневнике.

— В Настасьин дом никто не въезжал. По настоянию епархии назначенные священнослужители проживают в Бережках, и сейчас встал вопрос о переносе часовни в Бережки за нецелесообразностью ее нахождения в Ивантеевке, — проговорил Илия.

— Вадим! — резко произнесла Анна, и Любава, вскинув голову, с опаской посмотрела на женщину.

— Понял, Анна Константиновна, остановим, — флегматично произнес мужчина, не отрываясь от записей в ежедневник.

— И я не поняла, почему столь важная информация доходит до меня случайным образом и настолько поздно? — буквально прошипела женщина, глядя на своего поверенного.

— Я займусь этим вопросом. Но, считайте, двое суток с этим вояжем мы уже потеряли, — не менее флегматично ответил поверенный.

— Мы с вами еще побеседуем на эту тему, — в голосе Протасовой проскользнули стальные нотки. — Сейчас меня волнует другой вопрос. Вернее, несколько. Илия, что вы намерены делать дальше?

— Вернуться домой и решить вопрос с Любавой. Я хочу удочерить девочку, — улыбнулся Илия. — В Ульяновске у меня есть квартира, оставшаяся от родителей. Сейчас за ней присматривает моя знакомая. Диплом у меня есть, опыт работы также. Плюс опыт восстановления храма в Лунтьево и частично в Ивантеевке. Устроюсь на работу, заберу к себе баб Маню и Петровича, и стану жить.

— У меня есть другое предложение. Вопрос по поводу Любавы пока отложим, — Протасова прекратила выводить узоры в своем блокноте и прямо взглянула на Илию. — Вы возвращаетесь в Ивантеевку. Дом с участком я перевожу в вашу собственность. Естественно, мы доведем его до ума, все необходимые усовершенствования, включая электричество, водопровод и канализацию, будут произведены. Стариков хотите, заберете к себе, но я бы их уже не рисковала срывать с места — будет только хуже. Я бы им условия жизни максимально улучшила. В любом случае, вы будете рядом. Мне нужен толковый управляющий, которому я смогу доверять. Вы по-прежнему будете надзирать за строительством храма, а также тесно сотрудничать с архитектором, который будет согласовывать с вами все планы новой застройки Ивантеевки. Что скажете? — Анна, ожидая ответа бывшего священника, равномерно постукивала ручкой по блокноту, внимательно наблюдая за сменой эмоций на его лице.

Илия, обхватив рукой подбородок, задумался. С одной стороны, это прекрасный вариант. Он успел полюбить Ивантеевку, и ему очень интересно заниматься восстановлением храма. С рабочими налажены отношения, опять же — они весьма негативно отнеслись к его отъезду. Да и старики, все без исключения, ему стали дороги… Про Петровича с баб Маней и говорить нечего — сердце кровью обливалось, когда уезжал. Да и дергать их с места тоже… Как-то они еще приживутся в городе? Всю жизнь ведь прожили в деревне. Не сделает ли он хуже? И Анна… Он уже успел узнать эту женщину. Она в лепешку расшибется за своих людей. И стать ЕЕ человеком… Это дорогого стоило.

С другой стороны… Любава. В Ульяновске ей, несомненно, будет лучше. Там и школы, и развивающие центры, которые ей необходимы — Илия уже успел понять, что девочка очень умна, просто ребенком никто не занимался, и столько времени упущено… Ей предстоит долго догонять своих сверстников. Она даже разговаривать толком не умеет. Да и опеку в Ульяновске получить будет проще — все-таки условия жизни и развития ребенка там и в Ивантеевке несопоставимы. А еще не следует забывать и о драгоценном Сергее Николаевиче. Не начнет ли он вставлять из-за него палки в колеса Анне? Не сделает ли он своим присутствием хуже ей?

— Что вас останавливает, Илия? — мягко спросила Анна. — Озвучить вашу зарплату?

— Вот точно не заработная плата, — усмехнулся Илия. — Зная вас… Даже вопроса не возникло. Меня Любава волнует в первую очередь. А еще вы.

— Таак… Интересно. Начнем с Любавы. Вадим? — взглянула она на поверенного.

— Я так понимаю, происхождение девочки находится под большим вопросом. Никаких документов на нее нет, верно? — взглянул он на Илию.

— Совершенно верно, — кивнул тот. — Кроме медкарты из больницы и запроса оттуда же о беспризорном ребенке с вымышленным именем и возрастом навскидку у нас ничего нет. Но я уверен, что она Зоськина дочь, хотя и не понятно, как Зоська смогла воспроизвести на свет это чудо.

— Расскажите, пожалуйста, все, что знаете о девочке и этой Зоське, — попросил поверенный.

Пока Илия рассказывал, Вадим записывал за ним то, что считал важным. Когда мужчина закончил, он задумчиво, совсем как Протасова, постучал ручкой по ежедневнику.

— Девочку вам не отдадут, — вздохнув, резюмировал он. — В России, да, собственно, и нигде, не принято отдавать маленьких девочек неженатым мужчинам на удочерение. Особенно, если они по крови не родственники. А это доказывается элементарно — простейшим тестом ДНК. Поэтому про опеку над девочкой можете забыть, по крайней мере, пока не женитесь.

— Я не отдам ее в детский дом, — мрачно произнес Илия. — Какие еще есть варианты? Если женюсь, опека возможна?

— А мне? Мне вы ее отдадите? — внезапно произнесла Протасова и, улыбнувшись на воззрившихся на нее в немом изумлении обоих мужчин, усмехнулась. — Что? Что вас так изумило? Родить я не смогу, это не секрет. Об усыновлении я думала, но болезнь Димы… — Анна вздохнула. — Любава чудесный ребенок. Сильный, независимый. Она не посрамит род Протасовых. Я буду рада стать ей матерью. К тому же… — Анна улыбнулась, — это дитя мне было даровано самим храмом. Что скажете, Илия? Мне вы девочку доверите?

Подняв голову, Илия взглянул на Любаву. Для нее это был самый наилучший вариант — Протасова все сделает для девочки. В том, что ей ребенка отдадут, не было ни малейшего сомнения — никто и не пикнет ни разу. И видеть он ее сможет, если останется в Ивантеевке… Он медленно кивнул и взглянул на Анну.

— Это будет наилучшим вариантом для Любавы, — уверенно сказал он.

— Вадим? — Протасова перевела взгляд на поверенного.

— Проблем с удочерением не будет, мы легко разберемся с бумажками, — улыбнулся тот.

— Вот и отлично. С Любавой разобрались. Илия, чем вам я не угодила и куда? — с усмешкой спросила она.

— Я боюсь, что стану для вас большой проблемой. С Сергеем Николаевичем у нас отношения, мягко говоря, не сложились, — развел руками мужчина, откидываясь на спинку стула. — Он может начать вставлять вам палки в колеса.

— Вы даже представить себе не можете, насколько сложно это сделать, тем более ему, — усмехнулась Протасова. — Про Невженова вообще забудьте. Он будет делать то, что ему скажут. Если пожелаете, вы с ним вообще никак контактировать не будете, даже не увидите его ни разу. Но на посту мэра он мне нужен и очень выгоден. Что еще вас волнует?

— Епархия. Они могут иметь возражения… — начал Илия.

— Мои возражения важнее. Они сами утвердили вашу кандидатуру, как лучший вариант. Вот и пусть следуют своим же выводам. Худшего на пост управляющего строительством мне не надо. Храм слишком важен. А против вас у них нет ни одного аргумента. Вадим, мое вмешательство по данному вопросу потребуется? — перевела она взгляд на усмехнувшегося мужчину.

— Ни грамма. На кандидатуре Илии они весьма и весьма настаивали. По сути, его направление на место восстановление храма было едва ли не условием вообще его восстановления. Епархия категорически настаивала на своем человеке, и именно отец Илия выдвигался как наиболее приемлемая кандидатура, — усмехнулся Келлер. — Вот и пусть кушают полной ложкой. С кем-то другим еще могли бы возникнуть проблемы, но с вами… — плотоядно улыбнулся поверенный.

— У вас еще есть сомнения? Может, пожелания? — насмешливо глядя на него, спросила Анна.

Покачав головой, Илия развел руками и улыбнулся.

— Я весь ваш. Можете распоряжаться мной по своему усмотрению, — с улыбкой проговорил мужчина.

— Илия! — раздался звонкий детский крик.

Илия, извинившись перед прорабом, сунул ему в руки обсуждаемые чертежи и поспешил навстречу бежавшей к нему девочке. Расставив руки, он поймал нежданное чудо и, подняв ее над головой, закружил. Любава весело хохотала, раскинув в стороны ручонки. Обняв Илию за шею крепко-крепко, малышка наотрез отказалась спускаться на землю. Оставив прильнувшего к нему ребенка на руках, он пошел навстречу Анне. Та шла по тропинке к храму неспешно, искренне улыбаясь и радуясь встрече.

— Добрый день! — улыбаясь, поздоровался он. — Анна, спасибо за ремонт. Ребята сделали все быстро и очень аккуратно. Кстати, их сегодня Степановна дрессирует, — смеясь, сообщил он Анне.

— Пусть дрессирует, им полезно, — улыбнулась женщина, глядя на прильнувшую к нему Любаву. — Соскучилась?

Девочка активно закивала.

— Ну тогда ладно. Илия, а вы не согласитесь ли стать крестным отцом вот этой даме? — с улыбкой спросила она. — Кстати, познакомьтесь: Протасова Любовь Ильинична.

— Что, серьезно? — отодвинув от себя девочку, с удивлением взглянул он на нее. Та снова активно закивала.

— Я сама так захотела! Мама сказала, я могу выбрать. Я выбрала, — важно заявила ему Любава.

— Даже так? Ну вы меня удивили! А про крестного отца — это серьезно? — спросил он у Анны.

— Разумеется. Любава так хочет, — ответила она, прикусывая сорванную травинку. — Поле косить пора… Трава перерастает.

— Сегодня собирались, но с утра пасмурно очень было. Дождь собирается. После дождя и скосим, — проговорил Илия, спуская девочку на землю. — Анна, для меня большая честь…

— Мы поняли, — с улыбкой прервала его Протасова. — Любава, когда и где креститься будешь?

— Здесь, — показала рукой Любава на неспешно растущий храм. — Можно я погуляю? Ты без меня не уедешь?

— Когда ты вернешься? — спокойно спросила у нее Анна. — Помнишь про часы?

— Ага! — кивнула девочка и уставилась на часы на своей руке, шевеля губами. — Через два часа, можно? Сейчас половина двенадцатого, я вернусь в половину второго, можно?

— Можешь погулять до половины третьего. Мы будем у Илии, прибежишь туда, хорошо? — подтягивая ей хвостики, проговорила Протасова. — Только что?

— Если что-то пойдет не так, кнопка sos на часах, сажусь и жду, пока ты придешь, — протараторила девочка. — Фонарик вот, зажигалка есть, — сунув руки в карманы джинс и быстро вынув их оттуда, продемонстрировала на каждой ладошке по зажигалке Любава.

— Умница, — улыбнулась Протасова. — Беги.

Любава, коротко обняв Анну и получив от той поцелуй, умчалась в сторону строящегося храма.

— Не боитесь отпускать ее одну вот так? — с тревогой глядя вслед убежавшей девочке, спросил Илия.

— Илия, я вас умоляю! Она выживала здесь совершенно одна в гораздо худших условиях! — спокойно проговорила Анна. — Сейчас она обвешана маячками, есть тревожная кнопка на часах, синхронизированных намертво с моим телефоном. Я найду ее в течении пяти секунд.

— Здесь не работает интернет, — напомнил ей Илия.

— Тревожной кнопке интернет не нужен. Она завязана на мой телефон, и передатчик работает на расстояние до десяти километров без всякого интернета, GPS и тому подобных прибабахов. С интернетом и другими примочками — по всей планете. Не думаю, что Любава сможет уйти так далеко, тем более что часы начинают подавать тревожный сигнал уже на расстоянии пяти километров, — улыбнулась Анна.

Илия кивнул.

— Пойдем пить чай? Иван Петрович как раз медком свежим угостил, вчера откачивать пробовал. Мед с первоцветов, разнотравье, потрясающе вкусный! — мужчина предложил ей руку, чтобы она могла опереться.

— Ммм… Потрясающе! Пожалуй, сегодня я еще и до пасеки с Любавой прогуляюсь, — хитро улыбнулась Протасова.

— Зоську без проблем лишили родительских прав? Кстати, что с ней? — спросил Илия.

— Сидит. И сидеть ей долго придется, — Анна безразлично пожала плечами. — Суда еще не было, но это простая формальность. А лишать ее родительских прав на Любаву не было необходимости. Зоська ей никто по крови, — безмятежно добавила Протасова, и, взглянув на замершего совершенно ошарашенного Илию, загадочно улыбнулась. — Ладно, не буду вас мучить. История на самом деле абсолютно обычная…

Была в одном из городов нашей необъятной родины одна девушка, Виктория. Еще в школе у нее обнаружился недюжинный голос. С ранних лет Вике пророчили певческую карьеру. Родители неимоверно гордились талантом дочери, и продвигали ее, как только могли. Девочка выступала на всех городских концертах, на площадках. Она настолько свыклась с мыслью, что станет популярной, что к шестнадцати годам справиться с девчонкой уже не было никакой возможности. А надо заметить, что и красотой Викторию Бог также наделил весьма щедро.

Чудеса случаются, и однажды девчонку заметил отдыхавший в том городе фотограф. Сделал несколько снимков, и понял, что девочка — клад. Камера ее любила. Нет, камера ее обожала! Боготворила! Не долго думая, он предложил ей карьеру модели, и, несмотря на возражения родителей, увез Вику в Москву.

Продвигалась девочка по карьерной лестнице быстро. Действительно талантливая и очень красивая, имевшая огромные амбиции и совершенно не имевшая страха, чрезмерно уверенная в себе девчонка шагала по головам. Сообразив, что пробиться среди певцов, уже тогда давно поделивших сцену и активно кусавших талантливых, но неоперившихся юнцов, ей точно не светит, она выбрала для себя модельное направление, и не прогадала. Конечно, труд был адским, но усилия того стоили. Спустя несколько лет ее начали вывозить за границу с показами коллекций.

Разумеется, в шестидесятые года выезд за границу был обставлен так, что девушки, собственно, ничего, кроме подиума и гостиничного номера на четверых, не видели. Купить что-либо было невозможно — в валюте выдавали сущие копейки, а уж выйти погулять — вообще что-то из области фантастики.

Случился и выезд в ФРГ. И на том выезде один из германских фотографов уговорил руководителя группы выделить ему для съемок пару девушек. Одной из них оказалась Виктория.

Фотограф вывез девушек в парк, и там фотографировал. Совершенно отличные условия труда, забота о моделях, хорошая косметика и обходительный красавец-фотограф вскружили Виктории голову. Вика пропала. Вика влюбилась. Безответно и безоглядно.

Надо отметить, что и Виктория понравилась фотографу. Неизвестно, насколько понравилась как женщина, но как модель… Снимки с этой русской были потрясающими! И он, тряся фотографиями перед руководителем группы, снова и снова выпрашивал ее для съемок.

Язык жестов, взглядов и телодвижений универсален, и в переводчике не нуждается. Вика почувствовала взаимность. Сколько уж в той взаимности было ее фантазий — Бог весть, но о встрече они каким-то образом договорились.

Две недели длился большой показ и съемки, и почти две недели Виктория одними ей ведомыми путями выбиралась вечерами из гостиницы на встречу с Вильямом. Может, роман и обошелся бы без глобальных последствий, будь девчонка поумнее и не столь амбициозна.

У Вики очень быстро возникло желание остаться в Германии и продолжить карьеру модели там. Слишком условия работы были шоколадными по сравнению с советским союзом. И Вильям рядом. Который обязательно на ней женится. С тем она и пришла к руководителю группы, прямо и смело заявив ему, что остается в Германии.

Тот схватился за голову, и до выяснения обстоятельств запер дурочку в номере. Выяснив, откуда растут ноги, и что за заявлением Вики ничего, кроме ее фантазий и бешеной влюблённости не стоит, девчонку едва ли не связанной вернули на родину.

Скандал был грандиознейший. Плюс ко всему еще и выяснилось, что Виктория беременна. И от кого? От немца! Может, ей бы еще и простили француза, или итальянца… Но немца?!! Вскоре после Великой отечественной? Ее даже судили.

Говорят, дуракам везет. Виктории опять повезло: она не попала в лагеря, ее не расстреляли, не посадили в тюрьму. А могли, еще как могли. И во время процесса и суда до девчонки, наконец, дошло, что она сотворила. И то ли слезы раскаивающейся девушки, то ли ее клятвы и заверения, что ничего подобного она не хотела, и ее лишь неправильно поняли — но что-то сработало. Викторию навечно исключили из партии и с большим позором отправили в ссылку на Север, в Учертанароганск, без права выезда оттуда.

Там Виктория родила девочку, и с малых лет просто убивала в девчонке любой талант, стремясь сделать из нее самую обычную среднестатистическую бабу. Немало способствовал этому и вид самой Виктории: пытаясь поднять дочь, она работала на тяжелейших работах, крайне малооплачиваемых — клеймо немецкой проститутки так просто было не смыть, а необразованность и беспартийность просто вбивали огромные гвозди в крышку гроба, из которого было не выбраться. Когда дочь выросла, Виктория горячо поддержала стремление Маши уехать из Учертанароганска в более пригодное для проживания место. Девушка вышла замуж и обосновалась с мужем в Алуханском районе.

Замуж Мария вышла довольно удачно: муж ее оказался крепким семьянином, хорошим хозяином и трудягой. Вот только напрочь застуженные придатки дали о себе знать — к тридцати годам женщине поставили диагноз «бесплодие». Погоревали они с мужем, но недолго — в больницу, где она работала санитаркой, с острым приступом аппендицита попала восьмилетняя девочка-сирота из детского дома.

Ухаживая за прооперированной девочкой, Маша поняла, что не хочет расставаться с Зоей. Поговорив с мужем, они заявили в соответствующие органы, что хотят удочерить девочку. Учитывая Машин диагноз, препятствовать им не стали, и Зоя стала их официальной дочерью.

И Маша, и ее муж полюбили девочку, словно родную. И Зоя, памятуя о детском доме, старалась изо всех силенок стать им хорошей дочерью. Она старательно училась, с твердой двоечницы за два года став практически отличницей, помогала Маше по дому, заботилась, как могла, об отце. Самым большим ее страхом было возвращение в детский дом. Дабы избежать оного, девчонка была готова на все.

Как довольно часто бывает, словно в награду за пригретую детскую жизнь, Маша совершенно неожиданно забеременела. Не веря своему счастью и боясь даже мечтать о собственном ребенке, она полностью ушла в свою беременность. Василий, уже и не чаявший, что когда-нибудь станет отцом, носил жену на руках, не позволяя ей сделать лишний шаг и поднять что-либо тяжелее ложки. Про Зою, которой на тот момент уже исполнилось тринадцать лет, казалось, забыли. Теперь средоточием внимания в семье стала Маша и ее ожидаемый ребенок.

Беременность протекала тяжело, и Маша практически не выходила из больницы, старательно выполняя все рекомендации врачей, лишь бы сохранить долгожданное дитя. Домашние заботы почти полностью легли на плечи Зои.

Чем больше проходило времени, и чем спокойнее становилась Маша, наконец уверовав, что с ребенком все будет в порядке, тем угрюмее делалась Зоя. Девчонка, страшно боявшаяся возвращения в детский дом, вбила себе в голову, что с рождением собственного ребенка родители вернут ее туда, откуда взяли. И она начала чудить. Зоя перестала ходить в школу, связалась с плохой компанией, не появлялась дома сутками.

Василий, ранее часто баловавший приемную дочь, теперь едва ли не сутками пропадал на работе, разрываясь между желанием заработать как можно больше — на лечение жены требовались немалые средства — и больницей, стараясь, чтобы Маша была спокойна и счастлива, невольно еще больше укрепляя Зою в ее подозрениях. И только однажды, вернувшись из больницы и застав перед дверью дожидавшуюся его учительницу, он узнал, что Зоя уже три месяца не посещает школу.

В тот вечер он так и не дождался приемную дочь. Рано утром Василий топтался возле окошка дежурного в отделении милиции, взволнованно описывая приметы пропавшей девочки.

Нашли Зою быстро. Сдав хамившего мрачного подростка с рук на руки отцу, тому прочитали лекцию о воспитании детей, а Зою поставили на учет в отделе по несовершеннолетним как трудного подростка. Дома Василий долго пытался достучаться до девочки, объясняя той, что матери в ее положении совершенно нельзя волноваться, что жизнь ребенка под угрозой, и что сейчас самое важное — это сохранить долгожданное дитя. Упрямый подросток ничего не желал понимать, все больше и больше убеждаясь в том, что теперь родителям нужен только тот еще нерождённый младенец. Из всей беседы с отцом вынеся только одну мысль, что если Маша будет нервничать и беспокоиться, то она потеряет ребенка, Зоя принялась действовать.

Для начала в ход пошел алкоголь. Напившаяся в хлам Зоя появилась в больнице, едва не доведя Машу до истерики. Врачи, вмешавшись в их бурную ссору, силой выволокли подростка из палаты, и, вызвав милицию, сдали бушевавшую девчонку им. Василий, выдернутый с работы, забрав из отделения еще не протрезвевшую дочь, впервые серьезно наказал ее, заперев в комнате.

Просидев взаперти два дня, Зоя, притворившись, что она все осознала, пообещала отцу взяться за ум и вернуться в школу. Утром Василий лично отвел ее до школы, и умчался на работу. Вернувшись вечером домой, он обнаружил квартиру практически пустой. Дверь была открыта, а из квартиры вынесено все, что можно было вынести. Зои дома не было. Вызвав милицию, мужчина тяжело сполз по стене, держась за сердце. Приехавший отряд вызвал скорую помощь. Мужчина с сердечным приступом оказался в больнице.

О случившемся Маша узнала спустя три дня, когда всерьез забила тревогу: муж, прежде носившийся к ней как минимум два раза в день, третий день ни разу не появился и домашний телефон упрямо хранил молчание. И лишь позвонив мужу на работу, она узнала, что Василий находится в больнице. Взволнованная Маша, игнорируя появившиеся тянущие боли внизу живота, кинулась разыскивать супруга и дочь, оставшуюся без присмотра. Найдя мужа в реанимации и узнав о причине случившегося приступа, Маша, обхватив руками простреливший невыносимой болью живот, опустилась на пол.

Родившуюся раньше срока девочку удалось спасти. Василий также медленно, но поправлялся. Маша с ребенком вернулась в разоренную квартиру. Узнав, что Зоя находится в милиции, она с ребенком на руках бросилась туда. Вскоре выяснилось, что в краже виновата Зоя и только Зоя. Она лично привела в квартиру каких-то мужиков, предварительно забрав родительские накопления, и позволила им вынести из квартиры что хотят, сама же и открыв им дверь.

Маша, рыдая, забрала заявление о краже, написав расписку, что вызов был ошибочным, и никаких претензий она не имеет. После этого ей выдали Зою, посоветовав всерьез озаботиться воспитанием трудного подростка. До подсудного возраста Зое оставалось два месяца.

Дома Маша попыталась достучаться до приемной дочери, но та сидела нахохлившись, упрямо надвинув капюшон на голову. Маша в отчаянии закричала ей:

— Зоя, ты понимаешь, что Верочка родилась раньше срока? Она очень слабенькая, ей столько всего нужно! Я так надеялась, что ты будешь моей помощницей!

— Да пусть она сдохнет, твоя Верочка! — зло глядя на Машу, мрачно отозвалась Зоя. — А сама не сдохнет, так я ей помогу! Она мне всю жизнь испортила, тварь! Ненавижу! — и, пройдя мимо ошарашенной Маши, уходя, изо всех сил грохнула дверью.

Зоя не вернулась домой ни в тот день, ни на следующий, ни через день… Маша пошла в милицию и подала заявление о пропаже ребенка. Принимавший у нее заявление дежурный, увидев имя и фамилию девочки, с жалостью посмотрел на измученную женщину и хмыкнул, но заявление все же принял. А вечером Маше доставили пьяную и хорошо потрепанную тушку, абсолютно голую ниже пояса. Как сказали милиционеры, они просто забрали ее из очередного притона. Посоветовав Маше отправить девочку в какой-нибудь трудовой исправительный лагерь, они удалились.

Учителя, так и не дождавшись явления Зои в школу, подали запрос в службу опеки. Представители службы, выяснив, что ребенок усыновлен, явились к Маше. Узрев разоренную квартиру с голыми стенами, без следа какой-либо бытовой техники, и больного мужа, с трудом передвигавшегося по квартире, подали заявление в суд на лишение Маши родительских прав.

Как только Маша ни билась за Зою, прав ее все же лишили, отправив Зойку, вытащенную из очередного притона, в детский дом. Впрочем, та оттуда сбежала на следующий же день.

Домой Зоя пришла спустя полгода. Мрачно сообщив Маше, что она беременна, потребовала дать ей денег на аборт. Маша отказалась. Она умоляла Зою оставить дитя, клятвенно обещая ей, что заберет ребенка себе, только пусть та не убивает младенца! Хмыкнув, Зоя развернулась и ушла. В этот раз на четыре года.

За прошедшие года супруги продали квартиру и купили небольшой домик неподалеку от города. Верочка подрастала, постепенно крепла, и радовала своих родителей покладистым характером и невероятной добротой. Вообще девочка получалась чудесной: ласковая, послушная, добрая, тихая и очень усидчивая и старательная.

В один из дней у Маши неожиданно раздался звонок в дверь. Какие-то люди привезли Зойку в абсолютно невменяемом состоянии и, позвонив в дверь, запрыгнули в машину и уехали. Охнув, Маша волоком затащила ее в дом. Проспавшаяся Зойка долго пыталась понять, где она находится, а поняв, выслушала лекцию, кивая головой. Пообещав родителям больше не пить, она завалилась в постель и, сказав, что плохо себя чувствует, отрубилась. Маша и Василий ушли на работу.

Вернулись они к распахнутым дверям своего дома. Ни Зойки, ни денег, ни бытовой техники в доме не было. Василий пришел в бешенство, и, пообещав переломать Зойке ноги, ежели та вновь окажется у них на пороге, поменял все замки и поставил решетки на окна.

Зойка появлялась еще пару раз, но Василий был непреклонен, и та, переночевав у них на пороге, утром, несолоно хлебавши, и, получив тайком сунутый Машей пирог, убиралась восвояси.

Маша, жалея приемную дочь, все-таки уговорила Василия поместить ее в клинику для лечения от алкоголизма. Тот, скрипя зубами, оплатил лечение. После выписки Маша тайком от мужа забрала Зойку из клиники, сняла ей комнатку и устроила на работу в больницу санитаркой.

Горбатого могила исправит. Санитаркой Зоська проработала пару месяцев, и, узнав, где хранятся наркотические препараты, украла их. Пропажа обнаружилась быстро, равно как и виновница. Зоська вынести препараты из больницы не успела. Под давлением неопровержимых доказательств вернула все до последней ампулы. Милицию вызывать не стали, дело замяли, но уволили обеих — и Машу, и Зоську.

После того случая Зоська исчезла. Иногда ее видели среди проституток на вокзалах, но где она обитала, Маша не знала. К ним она больше не приходила, и семья на долгие годы зажила спокойно.

Вера выросла, поступила в институт, вышла замуж, родила дочь. Когда девочке было три месяца, Вера оставила девочку с матерью, а сама с мужем поехала в областной центр, отвозить в больницу плохо себя чувствовавшего Василия. Не доехав до областного центра, в страшной аварии погибли все трое.

Маша осталась одна с маленькой Ульяшкой на руках. После похорон у женщины начались страшные головные боли. Год она терпела, пила таблетки, занимаясь внучкой. И только устроив ту в детский сад, позволила себе пройти обследование. Результатом обследования стала неоперабельная опухоль мозга. Через год женщина умерла.

Зоська, проходя лечение от алкоголизма в клинике, куда ее сдал Иван Петрович, подружилась с санитаркой. Женщина была болтлива от природы, и в одном из разговоров промелькнула фамилия Жигуновых. Зоська насторожилась. Начав выспрашивать санитарку, она узнала, что Вера и Василий погибли, а Маша находится при смерти. Санитарка, догадавшись, что Зоська не просто так выспрашивает про ее односельчан, напрямую спросила, кем они ей приходятся.

— Маша моя мать. Она отказалась от меня, когда мне было тринадцать, — ответила ей Зоська.

— Да ты что? — всплеснула руками женщина. — Тогда тебе надо будет опеку оформить над девчушкой, да на наследство подать! Дом-то у них хороший больно, и гараж, и баня есть.

— Начерта она мне сдалась? Пускай в детский дом сдают! — окрысилась Зоська. — Я там была, вот пусть и она хлебнет всей пастью! А наследство — это дело… Этим стоит заняться.

— Ох, глупая ты! — прижав ладонь к щеке, покачала головой женщина. — Так-то наследство на двоих поделят, а коль заберешь племяшку, так все тебе достанется! А еще и за опеку деньги немалые плотят. Вот выйдешь ты отсюдова, и куда пойдешь? Унитазы драить за копейки? А так заберешь девчонку, и будешь опекунские получать, да ей еще льготы и пенсия немалая будет за потерю кормильцев! Это и работать не надо!

Зоська подумала, в затылке почесала… И отправилась восстанавливать свои документы. Восстановив, пошла в службу опеки и забрала девчонку.

Вступив через полгода в наследство, она продала родительский дом, купила себе какую-то халупу на краю села, там и жить стала. Недолго. Печку топить она толком не умела, и в результате одной ночью старый деревянный дом вспыхнул свечкой. Зоська едва успела схватить девчонку (понравилось ей деньги получать, а без нее и денег не станет) и выскочить в чем была. Дом сгорел дотла.

Бомжевать сильно беременной и с малым дитем оказалось неудобно — из притонов гнали. Зарабатывать проституцией не получалось из-за большого срока беременности. Да и боялась Зоська — узнают в органах опеки, что она бомжует с девчонкой, ту отберут, и лишится она всех выплат на девочку.

Подумав, Зоська решила вернуться в Ивантеевку. Теперь, получая ежемесячно неплохую сумму денег, да и на счету у нее деньги еще оставались от продажи родительского дома, она собиралась спокойно и безбедно жить вдали от всех проверок — в такую глушь органы опеки проверять девчонку не попрутся, а значит, и не отберут.

Селиться в деревянном доме она побоялась — все-таки жить Зоське хотелось. Вспомнив о блочном несуразном строении, в котором когда-то было лесничество, Зоська в нем и осела.

Вскоре ее поджидал неприятный сюрприз — отправившись в день выплаты за деньгами, она их получить не смогла — документы-то все сгорели. Восстанавливать их она и не пыталась. Почему — она и сама объяснить не может. Просто вернулась в деревню и занялась извечной профессией. Нашлись любители и на беременных. Впрочем, этот недостаток вскоре исчез. Ребенок родился живым, но вскоре после родов умер. Не долго думая, Зоська похоронила его в овраге, неподалеку от своего дома.

Занявшись проституцией, клиентов она частенько тащила к себе, поэтому и видели деревенские жители мужиков, приезжавших к ней на машинах. Вместе с ними и пить снова начала. Пьяная, грязная, как проститутка она уже не котировалась, потому очень быстро скатилась до бомжей. Компании у нее собирались нечасто — больно далеко топать, но мужики приходили регулярно, причем разные. С кем-то одним она не жила. Пропившись несколько дней, они уходили. Кто-то спустя время возвращался, кто-то нет. Так и продолжалось до тех пор, пока в деревне не объявился священник и целых две бригады строителей.

Попервой Зоська именно на строителей глаз положила, но, быстро получив от ворот поворот, решила разжиться деньгами, прося милостыню, тем более, что и очередная беременность была уже очень заметна, а значит, и жалеть станут, и подавать. Но и тут нашла коса на камень — вмешались деревенские и прогнали ее.

Зато молодой священник взялся кормить ее. Пока кормил да разговаривать пытался, Зоська радовалась: нашелся дурачок, ну и пусть кормит. Но тут попу взбрело в голову ее снова в лечебницу запихнуть. Этого Зоська уже не стерпела — огрела его по голове тем, что под руку попалось, и сбежала. Поп выжил, но кормить не перестал, и в больничку отвезти ее больше не пытался. Точно дурачок, что сказать? Не от мира сего…

И все бы так и шло, да девка заболела, да дохать принялась, когда поп снова пришел. Он девку-то и забрал. После того все и закрутилось: и кормить ее поп перестал, и про девку всем рассказал, и в деревню и ментов, и опеку притащил, гад. Вот ее и посадили… А за что? Непонятно…

— Вы общались с Зоськой? — удивленно спросил Илия, разливая чай.

— Зачем? Для этого есть адвокаты, — принимая у него чашку, пожала плечами Анна.

— А Любава? Вы ей рассказали? — тревожно спросил он.

— Только то, что ее касалось. Про ее родителей сказала. И имя себе действительно она сама выбрала. Я предложила ей на выбор: оставить ее настоящее имя, которое ей дали родители, либо принять мое. Она выбрала Любаву, — улыбнулась Анна. — И фамилию, как у меня, захотела. А отчество у нее и в самом деле Ильинична. Тут Вы попали. Ее настоящее имя Ульяна Ильинична Фадеева. Ее отец, молодой и очень талантливый ученый, немного не дожил до получения гранта за свое открытие в области медицины. Но по решению научного совета грант был отправлен его дочери, как единственной наследнице. Кстати, все средства, которые перечислялись на счет Зоськи на содержание девочки, целы. И по решению суда будут переведены на счет Любавы. Небольшой капитал у нее будет, — Анна сейчас была похожа на кошку, объевшуюся сметаной. — Ну и я еще буду отчислять на ее счет ежемесячно некоторые суммы. Так что девушка у нас будет завидной невестой. Правда, все деньги я перевела в швейцарские банки, и получить она их сможет только по достижении двадцати пяти лет, когда повзрослеет.

— Как же она смогла выжить? Для меня до сих пор загадка, как ее не прибила Зоська, и каким образом она умудрилась не умереть от голода? — потирая лоб рукой, спросил Илия. — Да и не замерзнуть тоже надо ухитриться. Север же, холодно. А Зоська вряд ли заботилась об ее одежде…

— Выжила она благодаря старикам, хоть те и не подозревали о ее существовании. Только однажды ее видела одна старушка, но приняла за домового, — ответила Анна.

— Кто же? — удивленно спросил Илия. — Мне никто ничего подобного не рассказывал…

— Она умерла прошлой осенью. Дом недалеко от Владимира и Нюрки. Оттуда Любава и взяла теплые вещи. В ее доме она жила до поздней осени, пока могла терпеть холод. Печь топить не решилась — боялась, что заметят дым из трубы, и ее обнаружат. Вообще девчонка выжила благодаря своей смекалке. Очень умная девочка. Хотя есть в кого, — задумчиво проговорила Анна. — Жаль, что потеряно столько лет для развития… Ну ничего, наверстаем. Она очень быстро учится.

— А сама Любава не рассказывала ничего?

— Рассказывала… — вздохнула Анна.

Она не помнила другой жизни. Всегда пряталась и убегала. Зоська часто поколачивала девочку. За то, что плачет, за то, что просит есть, за то, что на глаза попалась… Да и просто плохое настроение у Зоськи случилось, либо на опохмел не хватило — опять девчонке доставалось.

Ей бы убежать в деревню, но… Помнила девочка, очень хорошо помнила, как однажды прибежали жители и принялись кричать и ругаться на Зоську. Она тогда спряталась в зарослях кустов, и все видела и слышала. Зоську били. Таскали ее за волосы, даже палкой ей досталось.

Девочке было жалко Зоську… Но вылезти она побоялась. Потом выбралась, когда ушли деревенские. Зоська сидела на земле и плакала. Девочка попыталась ее пожалеть, подошла, погладила по голове. Но Зоська, схватив ее, сильно избила, называя нахлебницей и дармоедкой. Едва от нее вырвавшись, девчонка убежала и снова спряталась.

Для себя она сделала вывод, что нужно сделать так, чтобы ее не видели. Никто — ни Зоська, ни ее мужики, ни деревенские. От деревенских прятаться было легко — и старые, подслеповатые, да и в деревню ходить особой нужды нет. А вот от Зоськи…

Зоська после того раза в деревне не показывалась. Но девчонку лупить стала каждый раз, как увидит. Та тенью заскочит в дом, когда Зоська напьется, со стола кусок схватит, да бежать. А алкашка, если заметит, поймает да бить начинает, приговаривая:

— Ах ты дрянь! Опять жрать захотела? Толку от тебя никакого! То хоть деньги капали, а теперь чего тебя терпеть? Убить, да и дело с концом! Самой не хватает, еще тебя, дармоедку, кормить!

Вырвавшись от нее, девчонка, поскуливая, убегала в тайгу, зализывать раны. Отлеживалась девочка в пещерке под корнями старой вывороченной ели. Ту пещерку она давно обнаружила, однажды сбежав от Зоськи. Натаскала туда иголок, пару одеял из брошенных домов принесла, и устроила себе норку. Но норка спасала только до осени. Когда зарядили дожди, земля насквозь промокла. И хоть сверху и не капало, но от самой земли одеяла стали мокрыми и холодными. Пришлось искать другое убежище.

Тогда-то девчонка и начала лазать в деревню. Сначала пряталась в сараях, в сене. Выкапывала себе норку, закрывалась сеном и там спала. Частенько ночами пробиралась к коровам и козам в хлев, и сосала у них молоко. Лазала и в курятники, забирая из-под кур еще теплые яйца. Теплую одежду и обувь таскала из домов умерших стариков.

Приближалась зима. Спать в сене становилось очень холодно, и девочка стала забираться на чердаки домов и, прижавшись к горячей трубе, отогреваться там.

Вскоре внимательный и сообразительный ребенок усвоил, что у жителей деревни свой собственный ритм жизни. За пару месяцев она четко выучила, кто когда встает, чем занимается в течение дня, когда топит баню…

Запомнив распорядок дня стариков, девчонка приспособилась таскать у них еду. Чаще это был хлеб и картошка. Иногда ей удавалось стянуть целую краюху. Тогда она отламывала половину, прятала одну для себя, а с другой отправлялась к Зоське.

Несмотря на регулярные побои, к Зоське ее тянуло. Хоть и боялась девчонка мужиков, постоянно появлявшихся в доме, все равно возвращалась туда снова и снова. Днем мужики появлялись редко, приходили в основном вечерами. И девочка, стараясь не попадаться им на глаза — кулаки у тех были потяжелее, чем у Зоськи, а врезать могли и они — к вечеру исчезала из дома.

Вскоре и на чердаки забираться тоже стало проблематично — выпал снег, и следы были слишком заметны. Теперь девочка была вынуждена передвигаться в основном по тропинкам, протоптанным стариками. Тогда она придумала ночевать в банях.

Проследив, кто сегодня топил баню, девчонка забиралась туда. Если оставалась вода — мылась, забиралась на верхнюю полку, и там спокойно засыпала. В банях был единственный, но огромный минус — там не было коров или коз, и девочка откровенно голодала.

Лишившись возможности подкармливаться молоком и яйцами, да и у стариков что-либо стащить уже было невозможно — зимой они не пропадали на улице, и забраться в дом незамеченной не получалось — девочка все чаще появлялась у Зоськи в поисках хоть какой-то еды. Теперь даже побои пугали меньше, чем голод.

Пришла весна. К Зоське начал захаживать новый мужичок. Хромал он сильно. Но, приметив девчушку, настороженно следящую за ним из своего угла, присел перед ней и попытался поговорить. Когда протянул к ней руку, девочка, укусив его, убежала. Но тот дядька утром не ушел, как другие. Пил он с Зоськой долго, дней десять. И каждый раз, заметив девочку, совал ей что-нибудь съедобное. Потом ушел.

Не было его довольно долго. Снова он появился в разгар лета. Принес девочке невиданное лакомство — конфет, принес печенье. Малышки, когда он пришел, дома не было — девочка, баюкая фиолетового цвета руку и вытирая слезы, текущие от боли, пряталась в тайге. Лазить в деревню с больной рукой она не особо рисковала, только когда уже совсем не было сил терпеть голод, ночами пробиралась на огороды, воруя овощи.

Однажды ей повезло — Владимир на ночь поставил коптильню, рыбу закоптить. Учуяв вкусный запах дыма, девчонка влезла в коптильню и стащила приличную рыбину, лежавшую с краю. Рыба оказалась совсем сырой. Догадавшись, что ее можно приготовить и на костре, девочка, боясь выпустить рыбину из рук, ушла поглубже в тайгу и, насобирав сухих веток, разожгла огонь всегда лежавшими в кармане спичками. Наколов на ветку рыбину, она, захлебываясь слюной, засунула ее в костер. С трудом вытерпев несколько минут, она вгрызлась в полусырую обгоревшую сверху рыбу.

Сообразив, что рыбу можно поймать и самой, девочка отправилась на берег реки. В запруде громко квакали лягушки. Конечно, ничего ей поймать не удалось. Она даже не увидела ни одной рыбы. Вздохнув, девчушка уселась на камушек, и, упершись локтем в колени, положила подбородок на кулачок, бережно уложив пострадавшую руку. Прямо перед ней уселась большущая лягушка, и, раздувая щеки, уставилась на девочку.

Долго она смотрела на лягушку, а в голове медленно зрела мысль: она смогла пожарить рыбу. Что ей мешает так же пожарить и лягушку? Уж этого добра в округе… И поймать их не трудно.

Поймала одну на пробу, как раз ту, что напрашивалась. Лягушку было жалко, она пищала, когда девочка насаживала ее на палочку, но есть хотелось сильнее, и она, отвернувшись, сунула еще дергавшуюся лягушку в огонь. Пожарив ее подольше, попробовала. Вполне съедобно, если не есть живот и голову. Обнаружив еще один источник пищи, малышка, довольная, уснула в своем лесном прибежище.

Спички вскоре закончились. Сунувшись домой, она обнаружила там хромого дядьку. Увидев ее, тот, качаясь, вытащил из кармана три оставшихся помятых конфеты и протянул девочке. Та, настороженно следя за каждым его движением, зверьком схватила с ладони конфеты и отскочила на безопасное расстояние. Нахмурившись при виде распухшей руки, болтавшейся плетью, он попытался подозвать ребенка, чтобы осмотреть руку, но та выскочила за дверь, едва не сбив с ног Зоську.

Схватив малую за шиворот, Зоська, поставив ведро с водой, с ходу принялась колотить девочку, стараясь попадать по больной руке.

— Где бегаешь, зараза? Чего опять приперлась? Еду стащила, тварь? — подкрепляя каждое слово ударом, шипела Зоська.

Спас девчонку хромой. Дошагав до двери, он молча врезал Зоське по лицу. Выпустив ревущую девчонку, та упала навзничь. Малышка, подвывая от боли, метнулась в кусты и только ей известной тропкой бросилась к своему укрытию.

Несколько дней она отлеживалась там, иногда выползая, чтобы набрать ягод — есть хотелось очень сильно. В эти дни в ход шли и листочки, и хвоя. Но идти в деревню девочка боялась — с больной рукой особо не побегаешь.

Вскоре стало невмоготу терпеть голод, и девочка рискнула. Пробравшись в деревню, она улучила момент, когда старая бабка Агафья пошла на огород, и пробралась к ней в дом. Найдя спички и распихав их по всем карманам, девочка услышала, что старушка возвращается. В панике оглядевшись, она метнулась под лавку, стоящую возле окна. Сжавшись там в комочек, замерла, дыша через раз.

Уходить снова старушка явно не собиралась. Достав из кадушки тесто, она принялась лепить хлеб. Оставив его подходить, занялась печью. Девочка под лавкой кусала губы — от неудобной позы затекло все тельце, поврежденная рука безжалостно дергала, пульсируя болью, но выбраться из-под лавки не было никакой возможности.

Растопив печь и ожидая, когда нагорят угли, старушка принялась за уборку. Подметая пол, она наклонилась, чтобы вымести сор из-под лавки. Понимая, что обнаружена, девочка, оттолкнув веник, рывком вылетела из-под лавки и, не разгибаясь, пулей выскочила на улицу.

Позже она не раз слышала, как Агафья со слезами рассказывала соседкам, что спугнула домового, помогавшего ей с хлебом. Да так напугала бедняжку, что тот аж из дома убег. И как теперя вернуть его обратно, она и не знает. Уж и просила его, и звала, стоя на пороге, в дом приглашая, и кашку сладенькую ему варила да на пороге оставляла, даже спала с открытой настежь дверью — авось ночью придет сердешный — все бесполезно. А хлеб-то у ней с той поры и не выходит, все квелый какой-то получается. Да и вообще дела плохо идтить стали. И куры дохнут чегой-то, и мусора в доме много стало, а вчерась вот она и паутину по углам углядела… Как бы ей домового-то вернуть обратно-то?

А кашка и правда сладенькая была. Девочка специально вечерами к Агафье пробираться стала — та кашку каждый вечер, утирая слезы и уговаривая домового вернуться, выставляла ему угощение. Едва старушка скрывалась за дверью, девочка выскакивала из своего укрытия, хватала миску, и уплетала вкусную кашку. Съев все до крошки, она возвращала пустую миску на место.

Ранней осенью, едва начали желтеть на деревьях листья, Агафья умерла. Девочка искренне расстроилась — кашки больше не предвидится. Агафью похоронили, дом закрыли. Девчушка решила жить в доме. Пока на улице было не слишком холодно, там и сидела, выбираясь из дома только для того, чтобы найти себе еду.

Снова приближалась зима. Сильно похолодало. И опять спасали чердаки и бани. Но все чаще и чаще оказывалось, что ночевать ей попросту негде. Попробовала спать в хлеву — чудом проснулась среди ночи. Тогда-то она и обморозила себе ноги. Ступни опухли и сильно болели, взбухавшие пузыри лопались, причиняя невыносимую боль. Пришлось возвращаться к Зоське.

Та кормить девчонку не собиралась. Ослабевший от голода и холода организм, видимо, решил сдаться, и ребенок, забившись в дальний угол жилища, погрузился в болезненное забытье. Там бы она и померла, но тот хромой дядька снова явился к Зоське. Обнаружив ребенка в таком плачевном состоянии, он принялся ее выхаживать. Зоська разоралась, но, тут же получив в зубы, утерла кровавую юшку с губы и умолкла.

Порой она шипела проклятия и угрозы, злобно поглядывая на кучу тряпья, которое Хромой специально насобирал по брошенным домам, соорудив ребенку хоть какое-то спальное место. Девочка, не в силах уйти из дома, попросту зарывалась в тряпье, стараясь не мозолить Зоське глаза — та обещала «показать нахлебнице сладкую жизнь, как только хромой свалит». Но хромой все не уходил.

Спустя несколько дней жар спал. Хромой ушел. Девочка все чаще и чаще выползала из вороха тряпок на кухню за едой. Зоська снова принялась ее колотить почем зря. Не выдержав, девчонка дождалась ночи, и, обмотав ноги так, как ей их обматывал тот дядька, уползла из дома снова в деревню.

Пару ночей ей везло — старики топили бани. Теплая вода казалась истинным блаженством после стольких дней и ночей адского холода. Вот только еще не до конца поджившие ноги сильно реагировали на тепло — горели, словно в кипяток их опускают, а не в теплую водичку. Было очень больно, но оно того стоило. Вскоре грызущие ощущения сменились на зуд, а затем и он утих, и было так хорошо… пока вода не остыла.

Еще одним подарком судьбы были оставленные в предбаннике старые валенки. Размер не очень большой — женский, видимо, бабкины. Но маленькой девочке они были выше колена. Хмуро поболтав в обновке ногой, девочка стянула и старое полотенце. Намотала на ступню и вновь всунула в валенок. Теперь обувка не болталась так сильно, и держалась вполне сносно. Забрав еще одно полотенце, она обула и второй валенок. Полюбовавшись на свою обнову, довольная собой, малышка влезла на верхнюю полку, туда, где потеплее, и сладко уснула.

Три дня, зарывшись в сено в хлеву, она слушала причитания и жалобы старушки на то, что в ее дворе завелась нечисть, что пропали вещи, коза не дает молока, а куры плохо несутся. Бабулька затеяла изгнание чертей, и девочка решила на пока оставить в покое гостеприимное место и найти другое. Но, как назло, не получилось. С больными ногами быстро не побежишь, валенки большие, тяжелые, следы видны… Зима — тяжелая пора. Пришлось вновь возвращаться к Зоське.

Так она и металась весь остаток зимы, мечтая о лете. А весной начали восстанавливать церковь.

Впервые в дом Илии девочка рискнула забраться, когда Зоська отправилась просить милостыньку. Изучив его распорядок дня, и уяснив, что сердобольные старушки каждый день приносят ему корзинки с едой, девочка больше не голодала. Однажды, наевшись до икоты жареной картошки, она забралась на печку и уснула. Проснулась только, когда пришел он. Убежать незамеченной возможности не было, и девчушка затаилась на печи.

После того раза она начала иногда оставаться у него на печи на ночь. Илия на печь никогда не заглядывал, и девочка сочла это место вполне безопасным.

Вернувшись проведать Зоську и принеся ей пирог, стащенный у Илии, девчушка внезапно услышала голос Хромого. Тот о чем-то ругался с Зоськой, требуя отдать ему девочку, крича, что он за нее даст много денег. Поняв, что Хромой хочет куда-то ее забрать, и, наверное, съесть, она испугалась и сбежала.

А деревня жила своей бурной жизнью. Нашли тело Любавы. И девочка, сгорая от любопытства, когда все наконец затихло, полезла в разлом. Облазив там все и найдя подземный лаз, она, сжегшая во время своих исследований целый коробок спичек, вылезала наружу, когда вдруг раздался дикий крик — ее заметили. Испугавшись не меньше рабочего, девчонка шмыгнула в кусты, припустив оттуда в сторону деревни. Напуганная до жути, она неосознанно влетела в самое безопасное место — дом Илии, и забилась на печку.

Успокоившись и боясь теперь глазастых строителей, шаставших по деревне, девочка во время вечерней службы отправилась к Зоське, прятаться. Та, завидев девчонку, поймала ее, и, достав из кармана веревку, крепко привязала к ножке стола, не забыв как следует поколотить, приговаривая, что продаст нахлебницу, хоть шерсти клок с бесполезной дряни напоследок урвет. Ночью напуганная девочка, дотянувшись до консервной банки, лежавшей на краю стола, острой крышкой перетерла веревку и сбежала.

Хорошим убежищем ей показалось храмовое хранилище. Стянув из часовни коробку со свечами, она забралась в пролом. Ночь в старом храме прошла спокойно. Разбудил голод. Потянувшись и сладко зевнув, малышка собралась выбраться из укрытия и раздобыть еды, но… ее снова увидели.

Строители, прилаживавшие новые, крепкие мостки, заметив вылезающую из пролома девочку, заорали так, что аж уши заложило.

Перепугавшись, девочка вновь нырнула вниз, и с перепугу схватив свечи, спряталась в потайном ходе.

— Не трогай нас, Любавушка, мы с добром! Мы щас конфеток тебе! Ты подожди только! Щас! — неслось сверху на разные голоса.

А вскоре сверху в пролом посыпались конфеты, пироги, печенья, а затем прилетела и кукла.

— На, Любавушка, кушай! Ты только нас не трогай! Вот и куколку на! Играй на здоровье! Займись куколкой! Это тебе куколка, Любавушка! Ты же любишь куколку? И конфетки кушай! Вкусные! Кушай, Любавушка! — неслось сверху, подкрепляемое градом из конфет.

Наконец, все затихло. Девочка осторожно выбралась из своего укрытия, зажгла свечку и осмотрелась. Пол под проломом был усеян конфетами, пирогами и печеньем. Не веря своему счастью, она принялась собирать подношения. Несколько раз, набрав полный подол сладостей, она забиралась в подземный ход и там складывала свое богатство. Последние конфеты она сложила в карманы.

Подобрав и рассмотрев такую красивую куклу, девочка, не выпуская подарок из рук, уселась в хранилище и стала завтракать. Наевшись сладкого, захотела пить. Спрятав дорогой подарок понадежнее, она выбралась из пролома и, не сдержав любопытства, завернула к поляне строителей.

Посмотрев, как те пьянствуют, и убедившись, что все заняты возлияниями, она тихонько прошмыгнула к навесу. Там, на столе, лежали нарезанные куски сала, хлеба и колбасы. Схватив лопух с лежащим на нем салом, девочка быстро кинула туда колбасу и, прихватив пластиковую бутылку с водой, исчезла в кустах.

Наевшись и выспавшись, она, чувствуя себя в хранилище в полной безопасности, зажгла свечу и уселась играть с куклой. Укачивая ту на руках, девчушка напевала молитву, которую запомнила, подглядывая за Илией в часовне. Неожиданно за дверью раздался шорох, и кто-то шепотом произнес: «Любава!».

Замолчав, девочка обернулась. Возле двери стояла незнакомая тетя, непривычно, но красиво одетая. Тетя испуганно попятилась, и вдруг упала. Испугавшись, девчонка уже бросилась к своему убежищу в подземном ходе, но остановилась. Тетя странно дышала. Девочка, готовая в любую секунду броситься наутек, осторожно приблизилась к ней. Тетя, открыв рот, хватала воздух и дергала рукой висящую сбоку сумочку, не в силах открыть ее.

Девчушке стало жалко красивую тетю, и она дернула замок молнии. Обнаружив там непонятный предмет, она вложила его тете в руку, с интересом наблюдая, что та будет делать. Странная тетя, зачем-то разорвав на груди красивую кофту, царапала ногтями грудь. Почувствовав в руке предмет, который ей дала девочка, она поднесла его ко рту и вдруг затихла, выронив эту странную штуку.

Испугавшись, что тетя тоже умрет, как Агафья, девочка подобрала странный предмет и принялась его разглядывать, сдвинув бровки у переносицы. Случайно нажав, она услышала характерный клик и почувствовала, как ее ладонь оросила влага. Догадавшись, что тете была нужна эта влага во рту, она повторила опыт, и, поняв, откуда брызгает жидкость, поднесла эту штуку ей ко рту и нажала на баллончик.

Ничего не произошло. Тетя все так же лежала и не двигалась. Озадаченная и испуганная девочка снова поднесла ингалятор к губам женщины и пшикнула. Ей показалось, что тетя начала дышать. Тогда девочка начала жать на баллончик снова и снова, до тех пор, пока женщина не шевельнулась.

Прижав ладошки к ее груди, девочка убедилась, что тетя дышит, хотя и очень тяжело и с каким-то странным свистом. Подождав еще немного и заметив, что та шевелится, девочка снова вложила ей в руку непонятную штуку и помогла ей поднести баллончик ко рту. Женщина, почувствовав возле своих губ ингалятор, нажала на него и вдохнула.

Увидев, что тетя ожила, девочка, жалея ее, положила ей в сумочку две конфеты, оставила горящую свечу и скрылась в подземном ходе.

Именно оттуда она наблюдала, как Илия с Владимиром ищут ее. Испугавшись, что ей сильно попадет за то, что влезла в хранилище, девочка забилась в самый дальний уголок обвалившегося хода и с тревогой прислушивалась к поискам. Когда мужчины обнаружили подземный ход, девочка замерла, забыв, как дышать. К счастью, лаз в ее убежище был очень маленьким и расположен на самом верху, так что его не заметили. Когда мужчины отошли от завала, девочка перевела дыхание.

Прошло не меньше часа после ухода мужчин, прежде чем она решилась выбраться из своего убежища. Схватив еду и куклу, девочка перенесла все в свой лесной дом под корнями старого дерева. Но ночевать там ей не хотелось совершенно, и она, подумав, отправилась к Илии.

Девочке вообще нравилось ходить к священнику. В его доме ей было спокойно и уютно, и всегда была еда. Она стала приходить к нему каждую ночь. Ей уже не хотелось больше ночевать ни в хлеву, ни на сеновале, ни в банях. У Илии на печке было гораздо уютнее. Там только одеяла не хватало — камни были все же жестковаты. Впрочем, эта проблема легко решалась. Взяв в доме Агафьи одеяло, Любава принесла его и постелила на печку. Следом за одеялом туда переехала и подушка. Илия ничего не заметил, а девочка уже и думать не хотела, что она снова отправится ночевать в хлев.

Привязываясь к Илии, она старалась помочь ему: пыталась помыть посуду, постирать, разобрать корзинку. Ей так хотелось сделать для него что-то приятное! А однажды увидев у него знакомые бутылки с алкоголем, очень испугалась, что он станет таким же, как Зоська. Схватив бутылки и молоток, девочка со злостью разбила их.

Совершенно не ожидавшая того, что Илия выйдет ночью на кухню, увидев внезапно его перед собой, девчонка замерла от испуга. Она смотрела на него круглыми от ужаса глазами, не в силах выровнять в ослабевших руках ковшик, из которого на пол текла вода. Девочка ждала крика, удара, пинка… Но не того, что мужчина внезапно упадет к ее ногам. В панике бросив ковшик в бадью с водой, она заметалась по кухне. Илия, лежавший на полу, застонал и шевельнулся. Взгляд перепуганного до полусмерти ребенка упал на печку. Взлетев на нее, девочка забилась в угол, натянув на голову одеяло, и замерла там, прислушиваясь. Услышав, как бадья полетела на пол, девчонка едва не заскулила от ужаса. Она боялась не то, что шевельнуться — дышать боялась. По щекам потекли слезы. От внезапного стука в окно девочку затрясло крупной дрожью.

Когда Илия ушел, она еще очень долго боялась спуститься вниз. Но вот рассвет коснулся окон, а мужчины все не было. Она осторожно спустилась, поставила бадью на место, аккуратно опустив в нее ковшик. Взяла тряпку и, как смогла, вытерла разлитую воду. Повесив абсолютно мокрую тряпку, с которой вода стекала тонкими струйками, на трубу, девочка, не обращая внимания на начавшийся дождь, выпрыгнула в окно и побежала в лес.

Промаявшись целый день, ночью она снова вернулась к священнику. Забравшись через окно, мокрая, продрогшая и проголодавшаяся девочка, передвигаясь на цыпочках и изо всех сил стараясь не шуметь, нашла еду и, перекусив и вновь выложив на стол две конфеты, забралась на печку. Завернувшись в одеяло и наконец согревшись, уснула.

Несколько дней Илия приходил только ночевать. Девочка успокоилась, осмелела. Когда он засыпал, она тихонько спускалась с печки и уже привычно ужинала, оставляя половину ему. Столь же привычно доставала из кармана две конфеты, припасенные для священника в качестве угощения, и выкладывала их на стол, после чего забиралась на печь, укутывалась в свое одеяло и засыпала.

В одну из ночей, уплетая такие вкусные блины, девочка услышала за спиной шорох. С трудом проглотив откусанный кусок, она медленно повернулась. В дверях, опершись плечом на косяк, стоял Илия и смотрел на нее. Застигнутая на месте преступления девочка стояла, боясь шевельнуться, и смотрела на него.

— Любава? — хрипло проговорил он.

Девочка подняла на него виноватые глаза и тихонько прошептала в свое оправдание:

— Я есть хочу…

Священник в ответ улыбнулся и, повернувшись, так же тихо ушел в свою комнату. Девочка, замерев, прислушивалась, но из комнаты не доносилось ни звука. Быстро дожевав блин, она неслышно ретировалась на печь.

Любава… Она уже привыкла, что все ее так называют. Но окончательно девочка осознала, что она Любава, когда Илия ее позвал.

После той ночи он будто специально начал оставлять на столе еду и обязательно кружку с молоком. Любава с удовольствием уплетала оставленный для нее ужин, и, оставив ему на столе конфеты, забиралась на свое место. Иногда он выходил из своей комнаты и, стоя в дверях, смотрел на нее. Девочка ловила его добрый, задумчивый взгляд и робко улыбалась в ответ. Постояв так немного, Илия уходил в свою комнату.

Но к Зоське Любаву тянуло… И в один из дней, когда Илия ушел служить заутреню, девочка, забежав за спрятанной куклой и прихватив для Зоськи конфет, регулярно оставляемых строителями, побежала проведать пьянчужку.

Та, разбуженная очередным собутыльником и еще не успевшая опохмелиться — нечем было — поеживаясь от холода, собирала разбросанные в овраге мокрые сучья, чтобы растопить печь и на примитивном самогонном аппарате выгнать из бражки самогон. Увидев Любаву, она, уперев руки в бока и покачиваясь, смотрела на приближавшуюся к ней девочку.

— Где шлялась? — хмуро спросила она.

Любава молча протянула ей конфеты, лежавшие на ладошке. Протянув руку якобы за конфетами, Зоська крепко ухватила девочку за запястье. Конфеты упали в грязь. От неожиданности и испуга девочка выронила свою куклу, а Зоська потащила ее за дом. Закричав и рванувшись за упавшей куклой, девочка выдернула свою руку из Зоськиной и, выхватив из грязной лужи куклу, попыталась убежать. Но Зоська оказалась быстрее. Схватив брыкавшуюся и вырывавшуюся девчонку в охапку, она, попутно осыпая ребенка ударами куда попало, отнесла ее на пустырь за домом, и, бросив на землю, прижала коленом. Вырвав из рук девочки мешавшую куклу и швырнув ее прямо в грязь, она достала веревку.

— Дрянь, тварь бесполезная! Нахлебница! Я еще и кормить тебя, заразу такую, должна! Одни убытки от тебя, мерзавка мелкая! Кто тебе, тварь такая, убегать позволил? Я стока денег из-за тебя упустила! Ну ничего, теперь не сбежишь! Он вернется, и денег принесет… — зло бурчала Зоська, крепко связывая захлебывавшуюся слезами боли и страха девочку.

Ухватив свободный конец веревки, Зоська поволокла свою добычу к торчавшему из земли столбу, оставшемуся от стоявшего здесь когда-то забора. Здоровенная лужа вокруг столба не стала помехой, и, крепко примотав ребенка прямо в воде, она ушла, напоследок отвесив еще несколько оплеух и предупредив, что, если она будет орать, то из леса придет волк и сожрет ее.

Крепко связанные руки и ноги страшно болели. Любава, сидя в луже под холодным проливным дождем, изо всех силенок пыталась освободиться от веревок, больно врезавшихся в кожу. Измученная и промерзшая до костей девочка, прислонившись головой к столбу, закрыла глаза, мечтая открыть их и оказаться в теплом и уютном месте — на печке у Илии.

Но очнулась она от того, что ее кунали в воду. Словно сквозь вату, до нее доносились крепкие мужские ругательства. Она узнала этот голос. Это был Хромой. Девочка с трудом осознала, что руки и ноги у нее свободны, но сил сопротивляться у нее уже не было, и, ненадолго открыв глаза, она снова их закрыла.

Очнулась в следующий раз она от боли. Сильно болели руки и ноги, а кто-то, страшно бурча, с усилием растирал их. Закашлявшись, Любава сделала слабую попытку вырваться, и почувствовала, как жесткие, грубые пальцы трогают ее за щеки, тяжелая жесткая ладонь ложится на лоб… «Сейчас будет есть», — успела подумать девочка, проваливаясь в черноту.

Грудь болела, было очень холодно… Дышать невозможно. С трудом набрав в легкие воздух, девочка надрывно закашлялась.

— Идиотка, ее в больничку везти надо! Девка горит вся! А ежели помрет? — сквозь туман до сознания девочки донесся пьяный голос Хромого.

— Тебе надо, ты и вези, — едва ворочая языком, огрызалась Зоська. — Сдохнет — закопаю, невелика потеря. Наливай!

— И повезу… Ты нашто девчонку под дождем оставила, падла? Холодрыга на улице, еще и дождина льет… Смотри, гнида, — орал Хромой, — если с девкой что случится, я тебя вот этими руками удавлю! — раздался грохот упавшего на пол табурета и тут же звон разбитого стекла, а следом возмущения Зоськи, звонкий шлепок и скулеж.

— Девку не тронь! Вернусь, получишь ты свои деньги! Поняла? А пока на, упейся, тварь!

Тут же тяжелые шаги приблизились, и голос Хромого, обращаясь уже явно не к Зоське, добавил:

— Потерпи чутка, я быстро. Я скоро… Ты только потерпи, ладно? — и голос его при этих словах был странным, словно дрожал.

Хромой ушел, а Зоська пила. Пила и приговаривала:

— Удирать не будет, сволочь… Денежки гони, и вези куда хошь… — Зоська вдруг перешла на крик: — Делай ты с ней, что хочешь! Не моя проблема… Тварь… Какая же тварь… Ненавижу! — об дверь что-то ударилось и стеклянными осколками осыпалось на пол. — Ненавижу…

Любава слышала происходящее наплывами, постоянно проваливаясь в липкую темноту.

Сознание то появлялось, то пропадало. В какой-то миг в полубреду она услышала голос Илии, потом все качалось и она куда-то плыла… С трудом приоткрыв ставшие чугунными веки, девочка различила знакомый силуэт и услышала голос священника. Не в силах разобрать слова, она снова провалилась в забытье.

Снова очнувшись, Любава не поняла, где она находится. Все вокруг было белым, теплым и мягким. Закашлявшись, девочка почувствовала, что ее приподняли. Дышать стало легче, а затем ее губ что-то коснулось.

— Попей, Любавушка, — ласково произнес знакомый голос.

Сделав несколько глотков, девочка почувствовала, что опускается обратно. Повернув головку на ласково что-то тихо бормотавший голос, Любава приоткрыла глаза. Узнав Илию, попыталась улыбнуться.

— Хлебушка… — прошептала она и, полностью обессилев, снова уснула.

Илия приезжал каждый день. Ей становилось все лучше и лучше. Любаве совершенно не нравилось здесь. Да, здесь регулярно, в одно и то же время, давали вкусную еду, целых четыре раза в день, и много, и Илия приносил ей каждый день много еды, и даже всякие фрукты, многие из которых она никогда не видела. Разные тети, которые были там с другими детьми, или приходили, как и Илия, постоянно совали ей что-нибудь вкусненькое. Медсестры были все добрые и ласковые, и мужчины были другие, совсем не похожие на тех, что приходили к Зоське… Дети были странные. Они много кричали и часто плакали, но на них почему-то никто не орал, и даже не били их. Странно…

Любава с интересом наблюдала за детьми, за взрослыми… Когда кто-нибудь из мам читал своему ребенку книжку, она тихонько вставала возле кровати и тоже слушала. И ее не прогоняли, наоборот, звали подойти поближе. Но девочка не подходила, боялась.

Всегда, даже ночью, вокруг было очень много людей… И это сильно напрягало, нервировало и раздражало девочку. Ей хотелось покоя и… одиночества? Ей было очень неуютно в этом странном месте. Она хотела домой, на печку к Илии.

Наконец Илия забрал ее к себе домой. Любава, поверив, что она теперь будет жить с ним, расцвела. Она охотно училась и играла, смеясь вместе с ним над забавными героями сказок. Ей очень нравилось жить вот так, никуда не убегая и ни от кого не прячась. Единственное, чего она не понимала — почему Илия так настойчиво забирает у нее такую нужную вещь, как спички.

Со спичками девочка сроднилась, срослась. Без них она чувствовала себя совсем уж беззащитной. Ведь если придется убегать, как же она будет без них? Ведь спички — это огонь, костер, а на костре и еду можно приготовить, и погреться, и с ним не страшно ночью в тайге… Почему он все время забирает спички, оставляя ее беззащитной?

В один из дней, едва они, вкусно пообедав, устроились на полу собирать картинку из кусочков, Любава услышала, как к дому подъехали несколько машин. Захлопали дверцы, а вскоре раздался требовательный стук в дверь. Девочка вскинула испуганные глаза на Илию.

— Не бойся. Ты посиди пока, а я пойду посмотрю, кто там к нам приехал, — улыбнулся он, и, нажав ей на нос, вышел из комнаты.

Любава прислушалась. Она расслышала злые голоса чужого дядьки и какой-то женщины и тихий оправдывающийся голос Илии.

— Мы приехали за девочкой, — явственно услышала Любава.

Совершенно не желая никуда уезжать с какими-то чужими дядьками, Любава подскочила, и, быстро сунув ноги в очень мягкие и удобные кроссовки, схватила курточку и рюкзачок. Ни на секунду не задумавшись, девочка выпрыгнула в окно и во все лопатки помчалась к своей пещерке.

Печенья, лежавшего в ее рюкзачке, хватило на три дня. Как Любава ни экономила, оно закончилось. Голод снова погнал ее в деревню. Зоську девочка теперь боялась, как огня, поэтому пойти к ней у Любавы не возникло даже мысли. Притаившись в кустах, девочка наблюдала за чужими людьми, по-хозяйски расхаживавшими по деревне, за мрачными и встревоженными стариками, за потерянно бродившим возле строящегося храма священником… Стащив из курятника несколько яиц, она наловила лягушек и вернулась в лес.

Регулярно делая вылазки в деревню, во время последней девочка поняла, что Илия собрался уезжать. Дождавшись ночи, она пробралась к нему в дом и затаилась на печке. Когда Илия ушел попрощаться со стариками, Любава вытащила из его сумки вещи, спрятала их на печку, а сама забралась в сумку.

Широко и вольготно раскинулся на берегах Лены город Ивантеевка.

Красив и необычен этот город. Нет в нем высотных зданий, нет привычных каждому городскому жителю огромных конструкций из стекла и бетона, и чем ближе к центру города, тем меньше встречается там машин, и тем больше походит он на небольшую деревеньку. В самом центре, на зеленом холме, стоит белоснежный храм.

Издалека видны возвышающиеся над тайгой золотые купола, на много верст окрест разливается мелодичный перезвон колоколов, созывающих людей на молитву.

Прекрасен уникальный храм, точно видение, застывшее на миг. Словно кружевами, сплетенными искусной мастерицей, сплошь увит он легкой, воздушной лепниной. Нет у него ни ограды, ни проводов, тянущих к нему свои темные нити. Освещается храм только свечами, день и ночь горящими в нем. По окружающему храм парку вдоль аккуратных пешеходных дорожек уютно расставлены искусные лавки ручной работы. Одного взгляда достаточно, чтобы ощутить ту любовь мастера, с которой он их делал.

Чуть в стороне, на самой окраине парка, притулился старинный каменный домишко, окруженный цветущим садом. Любой может полюбоваться и резным деревянным крылечком, и кружевными ставенками, закрывающими небольшие оконца, и простыми качелями возле крыльца.

На окраине Ивантеевки, недалеко от района Бережков, тоже значительно разросшихся за прошедшее столетие, и нераздельно сросшихся с Ивантеевкой, удобно расположились большая типография, мебельный завод и бумажная фабрика. Недалеко от берега стоит аккуратная кузница, в которой работают самые лучшие, талантливые кузнецы. По утрам энергичный перезвон их молотков перекрывается звоном колоколов. Работы кузнецов, выходящие из-под тяжелого молота, словно живые, дышат теплом и любовью.

С другой стороны, подальше от Ивантеевки, на холме за заливными лугами, по которым бродят ухоженные стада коров, раскинулась фабрика по производству глиняной посуды, кирпичный заводик и черепичная фабрика. По всему миру разлетается расписная глиняная посуда с клеймом Протасовых. Большим спросом пользуется надежнейший полнотелый кирпич, произведенный по старинной технологии.

Есть здесь и школы, и институты, и детские сады. Прекрасный медицинский центр, оснащенный по последнему слову техники, с лучшими специалистами, выпускниками медицинского института имени Ильи Тимофеевича Фадеева, который курирует лично сам глав-Протасов.

По традиции, старший сын глав-Протасовых проживает в Ивантеевке, в родовом поместье, остальные сыновья разъезжаются по миру. Воспитанию детей Протасовы уделяют огромное внимание, вкладывая в головы каждого следующего поколения историю своего рода. И дети растут, с молоком матери впитывая твердую веру в то, что их жизнь тесно связана с жизнью того самого храма. И нет ни одного Протасова, чье сердце бы не начинало трепетать, а голос срываться при упоминании Ивантеевки.

Широко развернулся многочисленный род Протасовых на северной земле. Разъехались их потомки по всему миру. Но каждый год, пятого сентября, в день, когда был взорван храм, все Протасовы приезжают в родовое поместье, в Ивантеевку, чтобы поклониться храму, давшему им жизнь. Для всех Протасовых стены этого храма священны, и каждый из них, включая самых маленьких детей, в этот день спускается в старое храмовое хранилище, чтобы прикоснуться к древним камням, коих когда-то касалась рука самого первого Протасова, обосновавшегося на берегах северной реки — Кузьмы. И поклониться останкам маленькой девочки, Любавы, находящимся в том самом хранилище, которая вечно будет беречь как сам храм, так и благодатную икону, «Душу храма».

Стекаются к храму паломники со всего мира. И звенят в храме детские голоса — многие из паломников приводят детей, чтобы испросить для них защиты у Любавы, хранительницы детских жизней. И верят люди — кто искренне и сильно желает ребенка, Любава обязательно поможет обрести желанное дитя. Многие из тех, кто искренне просит о появлении сына или дочери, поднимаясь из хранилища, где стоит саркофаг с телом девочки, обнаруживает в кармане две конфеты — благословение от Любавы.

В ожидании, когда подойдет их очередь спуститься по освещенной большими свечами лестнице в последнее пристанище Любавы, люди шепотом рассказывают друг другу, что не однажды священнослужители, и днем и ночью безмолвными часовыми стоящие возле спуска, слышали детский голосок, напевающий молитву, и видели девочку, сидящую на полу перед зажжённой свечой и укачивающую свою куклу.

Приходят люди и к маленькому домику из камня в надежде увидеть Настасью, мать Любавы. Говорят, часто видят на пороге красивую молодую женщину в старомодном платье, которая стоит, опершись на перила, и не сводит глаз с качающейся на качелях светловолосой девочки.

Что из этих разговоров правда, а что — нет, никому уже доподлинно не известно, но крепкая вера в великое чудо греет души многих людей, а главное, дает им надежду и силы.