— Как самочувствие, Сергей Иванович? — спросила медсестра, приветливо глядя на меня. Перед ней на подставке стоял смартфон, через который она всё дежурство напролёт смотрела сериалы. Сейчас, судя по репликам из динамика, Ира пересматривала «Ликвидацию».

Хороший сериал, сам два раза его смотрел с удовольствием.

— Ничего, нормально, — ответил я.

Я надеялся, что Ира просто запишет меня в журнал, даст расписаться и отпустит с богом.

— Давайте, всё же, давление померяем, — сказала Ира. — Хоть вы у нас богатырь, но за здоровьем следить надо!

Она улыбнулась.

Я улыбнулся в ответ. Ох, Ира! Будь я чуть помоложе…

А мне через полгода шестьдесят два стукнет.

Сел на стул и привычно натянул на левую руку манжету тонометра. К среднему пальцу другой руки прицепил датчик частоты пульса.

Ира нажала кнопку на клавиатуре. Подсоединённый к компьютеру аппарат загудел, накачивая воздух. Манжета плотно обхватила плечо.

Я несколько раз глубоко вдохнул и затаил дыхание. Постарался расслабить всё тело.

— Что деньги, Сёма? — резко спросил в Ирочкином смартфоне Давид Гоцман.

И сам себе ответил:

— Деньги — мусор! Тебе «вышак» маячит!

Насчёт денег я был согласен с Гоцманом. Вот только попробуй, проживи в наше паскудное время без этого мусора. На пенсию, которой периодически грозил мне начальник отдела эксплуатации, останется только тихо сдохнуть с голоду.

Пока выручало то, что никто из молодых водителей не горел желанием работать по ночам, в дождь и в снегопад. А я работал и не жаловался. Загонял пришедшие с линии троллейбусы в мойку. Потом на смотровую канаву, или на ремонтную. И снова расставлял на площадке для утреннего выпуска.

Еженощная производственная карусель. Сто машин в парке. Три водителя-перегонщика. По тридцать с небольшим машин на каждого. Не сахар.

Но рано или поздно начальство кого-нибудь найдёт на моё место.

Манжета зашипела, выпуская воздух.

— Давление нормальное, — сказала Ира. — А вот пульс высоковат. Вы таблетки сегодня принимали?

Принимал, а как же. И от давления, и для снижения пульса. Я их каждый день принимаю. А куда денешься?

— Наверное, быстро шли от остановки, — убеждённо сказала Ирочка. — Вы посидите минут пять, а потом снова перемеряем.

Хорошая она девка, добрая. Ну, как девка? Тоже за сорок ей уже. Дети почти взрослые.

Из приоткрытого окна тянуло сырым весенним холодом. Люблю весну.

Я сидел, равномерно вдыхая и выдыхая холодный воздух. Старался успокоить пульс. Гоцман в смартфоне колол Сеньку Шалого, как грецкий орех. Быстро и безжалостно.

— Положите руку с датчиком на плечо, — сказала Ирочка, снова включая аппарат.

Ну да, маленькая хитрость. Кровь отливает от пальцев, и пульс становится реже.

Аппарат снова загудел. В этот раз манжета так сдавила плечо, что рука онемела. Кровь равномерно постукивала в кончике пальца.

Ирочка бросила быстрый взгляд на монитор.

— Ну вот, другое дело!

Придвинула к себе мой наряд и поставила заветный штамп. Допуск на работу.

Я с треском оторвал липучку, снял с руки манжету и аккуратно положил на стол.

В вытертой полировке отражалось приоткрытое окно.

Конец апреля. Скоро и черёмуха зацветёт. Надо будет не забыть — принести Ире пару веточек.

— Хорошей работы, Сергей Иванович! — кивнула Ира и снова загляделась в смартфон.

— Спасибо, Ира! И тебе хорошего дежурства!

Из кабины я не выскочил, а вылез. В затылке ещё гудело, но на ногах я уже держался твёрдо. Немного постоял, вдыхая непередаваемый запах деревни — свежескошенная трава, навоз, печной дым и бензин.

Спасибо Володе — ловко запрыгнув в кузов, он подал мне сначала чемодан, а потом рюкзак.

Чемодан я поставил прямо на землю. Ничего ему не сделается! А рюкзак закинул за спину.

— Тозовка? — уважительно спросил Володя, держа в руках чехол с ружьём.

— Нет, — с машинальной гордостью улыбнулся я. — ИЖ двадцать семь!

— Двустволка?

— А как же!

— Осенью на охоту пойдём — дашь пальнуть, — как о решённом сказал Володя.

— Обязательно, — пообещал я.

Володя выпрыгнул из кузова.

— Ну, идём! Отведу тебя к нашей врачихе!

Он почему-то покрутил головой.

Э, нет, так не пойдёт! Врачи, как и милиционеры, отличаются излишним любопытством. Начнёт доктор на меня карточку заводить, спросит фамилию. И что я ей отвечу? Забыл? Погодите — сейчас документы поищу?

А есть у меня эти самые документы? Должны быть, если я надолго приехал. Вот только где они?

Я был одет в выцветшую штормовку с капюшоном и такие же брюки. В нагрудном кармане штормовки лежало что-то прямоугольное. Я уже потянулся было рукой, но вовремя опомнился.

— Ты поезжай, Володя! У тебя, наверное, работы полно?

Тут я попал в точку. Чтобы у совхозного водителя среди белого дня не было работы? Так не бывает!

— Точно сам справишься? — спросил Володя. — Тогда, и вправду, поеду. Мне ещё за фосфатами в район катиться.

— Справлюсь. Спасибо тебе!

— Да не за что! — улыбнулся Володя. — Теперь односельчане — так сочтёмся! Бывай, Андрюха!

Он запрыгнул в кабину, оглушительно хлопнул дверцей. Двигатель взревел, и «ЗИЛ» с грохотом укатил куда-то в сторону мастерских.

Я присел на скамеечку, которая заботливо стояла возле крыльца медпункта.

Мне надо было хоть немного подумать.

Тёплый ветер шевелил изрядно подросшую траву за медпунктом. Пора окашивать.

Итак, я умер.

Мысль показалась дикой, она совершенно не укладывалась в голове.

Но последнее, что я помнил — конец апреля, канун майских праздников. Запах молодой листвы, которая ещё не успела покрыться городской пылью. Ремонтный цех троллейбусного парка, тяжёлое колесо, и колющую боль в груди.

А сейчас начало лета, деревня. И год другой. И я тоже другой. Страна — и то другая.

Левой рукой я расстегнул клапан нагрудного кармана и достал документы.

Паспорт гражданина СССР. Непривычная тёмно-зелёная обложка. Внутри — фотография Андрея. Моя фотография.

Синицын Андрей Иванович, одна тысяча девятьсот пятидесятого года рождения. Место рождения — город Волхов Ленинградской области.

Синицын?

Это же моя фамилия. И отчество моё. Только имя чужое.

Я пролистал паспорт, но сведений о родителях в нём не было. Отложил его в сторону и взялся за другие документы.

Охотничий билет Ленинградского Областного Общества Охотников и Рыболовов. Внутри — другая фотография, помоложе. Отметка о сдаче охотминимума. Марки об уплате членских взносов.

Студенческий билет Ленинградской Лесотехнической Академии. Студент третьего курса.

Получается — меня на практику направили?

Ага! Вот и направление на летнюю практику в ЛОООиР. «Просим… предоставить…».

Наискось, небрежным почерком, виза. «Принять на должность временно исполняющего обязанности егеря». Размашистая, но неразборчивая подпись. То ли Тимофеев, то ли Прокопович.

Снова странность. Студента — егерем? Почему не помощником? Что, у ЛОООиР штатного егеря здесь нет?

Снова открыл паспорт — посмотреть прописку. И вдруг услышал над собой звонкий девчоночий голос:

— Товарищ! Вы почему тут сидите и не заходите?

Руки воровато дёрнулись — спрятать документы. Но я сдержал себя, сделал вид, что вздрогнул от неожиданности.

Надо же — товарищ!

Я поднял глаза. На крыльце медпункта стояла очаровательная юная блондинка в белом халате. Лет двадцати, не больше. Халатик был длиной чуть выше колен, и застёгнут на все пуговицы.

Светлые волосы она стянула в короткий хвост. Наверное, чтобы не мешали работать.

Блондинка с тревогой смотрела на меня.

— Вам плохо, товарищ?

Мне? Нет, мне хорошо. Вот сейчас, наконец, хорошо! Так хорошо, как не было за последние тридцать лет.

На душе внезапно потеплело. Тревожные мысли не исчезли, но отошли куда-то на задний план.

Блондинка озабоченно нахмурилась.

— Вы сможете идти, или вам помочь?

— Смогу, — ответил я, по-дурацки улыбаясь.

Спрятал в карман документы и поднялся со скамейки.

Убедившись, что я твёрдо стою на ногах, блондинка деловито развернулась и ушла в медпункт. Я подхватил вещи и пошёл за ней, в прохладный сумрак длинного коридора. Растерянно замер у порога.

Из открытой двери слева снова донёсся её голос:

— Разуйтесь при входе, пожалуйста! И проходите сюда.

Я опустил вещи прямо на чисто вымытый дощатый пол. Упираясь носком в задник, стащил с ног сапоги. И обнаружил под ними плотно намотанные суконные портянки.

Портянки начали разматываться, и я похолодел от ужаса. Неужели придётся идти к очаровательной медсестре босиком?

На моё счастье под портянками оказались тонкие хлопчатобумажные носки. И даже без дырочек.

Шлёпая по крашеному полу, я прошёл в светлую комнату. Два окна и только белая мебель. Белая кушетка, белый шкаф с фанерными дверцами. Белый держатель для капельниц. Два белых деревянных табурета. В углу — пузатый белый холодильник «Юрюзань».

Высокая квадратная печь, оштукатуренная глиной, тоже была аккуратно побелена извёсткой.

Единственным исключением был светлый полированный стол, на котором лежал ручной тонометр, и стояли настольные часы.

— Ну, что же вы? — спросила блондинка. — Садитесь!

Движением подбородка она показала на кушетку.

— Вам точно не плохо? Где вы так ударились?

Я заметил, что она чуть-чуть картавит. Совсем немножко, еле заметно.

— В машине. Водитель резко затормозил, и я влетел лбом в стекло.

— Голова не кружится? Не тошнит?

— Нет, — улыбнулся я.

— Посмотрите на палец!

Она наклонилась ко мне и незаметно принюхалась. То есть, она думала, что незаметно.

— Теперь смотрите сюда! Хорошо! Возможно, у вас лёгкое сотрясение. Реакции слегка запаздывают. Сейчас я обработаю рану и сделаю перевязку. А потом вам надо полежать два-три дня. Вы откуда?

— Из Ленинграда, — ответил я, улыбаясь во весь рот.

— Правда?

Глаза блондинки широко распахнулись.

— Да. Вот только приехал. Буду у вас егерем работать.

— Вас уже поселили?

Расспрашивая меня, она осторожно протирает ссадину марлевым тампоном, периодически смачивая его из большого стеклянного флакона. Кожу сильно жжёт, но я терплю, стараясь не морщиться.

— Пока нет. Я ещё не был у председателя. Подскажете, где у вас сельсовет?

— Вам нужно вернуться к магазину и повернуть направо. Через три дома увидите!

Она ловко обмотала мне голову бинтом, не забыв подложить чистый марлевый тампон на ссадину. Отошла на шаг, чтобы полюбоваться своей работой и расхохоталась.

— Вы точь-в-точь как Павка Корчагин! Уже видели новый фильм? Обожаю Конкина! Вы чаю хотите с дороги?

— С удовольствием! — искренне ответил я.

— Меня Катей зовут!

Она протянула для рукопожатия крепкую ладошку. Я встал с табурета и осторожно пожал ей руку.

— Андрей.

— Ой! — всполошилась Катя и смешно всплеснула руками. — Я забыла на вас карточку завести!

Секунду она хмурилась, а потом махнула рукой.

— Ладно! Сначала чай! А потом карточку. Идите за мной, товарищ егерь!

Катя привела меня в соседнюю комнату. Здесь стояли две кровати с пружинными сетками. На тумбочке — алюминиевый электрический чайник с тонким носиком, фарфоровый чайничек для заварки и две чашки. Вазочка с засохшим круглым печеньем.

Катя включила чайник в розетку. Из маленького чайничка разлила по кружкам заварку. Достала из тумбочки эмалированную миску, прикрытую промасленной бумагой.

— Пирожки. Хотите?

Она ещё спрашивает!

От запаха свежей выпечки у меня нещадно заурчало в животе.

— Вижу, хотите! — рассмеялась Катя. — Вон, как у вас глаза блестят!

— Как? — улыбнулся я.

— Волчьим голодным блеском.

Я мигом проглотил пирожок. Он оказался мягким, с кисло-сладкой яблочной начинкой и лёгким привкусом дрожжей и топлёного масла.

— Ум-м-м, вкуснятина! Катя, это вы сами пекли?

— Если бы! Соседка угостила. А вы надолго к нам, Андрей?

— На практику, — честно ответил я. — А что случилось с егерем, который работал до меня?

Катя погрустнела.

— Василий Ильич умер месяц тому назад. Ему шестидесяти ещё не было. А сердце оказалось больное. И курил много. Я ему говорила — бросайте курить, Василий Ильич, поберегите здоровье! А он только отшучивался. А вы курите, Андрей? Только не врите! От вас табаком пахнет.

— Это водитель курил, — ответил я. — Ну, а я так, за компанию.

— За компанию нужно есть мороженое, или заниматься спортом, — строго ответила Катя. — Вот вы, Андрей, бегаете по утрам?

— Нет, — смутился я.

— И я не бегаю, — со вздохом сказала Катя. — А это очень полезно для здоровья.

Она налила мне ещё чаю.

— Вы кушайте пирожки, не стесняйтесь!

— Это же ваш обед, — запротестовал я.

— Ничего. Лёгкий голод полезен для фигуры.

Я поддался на уговоры и взял ещё пирожок. Если честно — уговорить меня было несложно. У меня с самой смерти маковой росинки во рту не было.

Именно в эту минуту, за чашкой горячего чая с симпатичной девушкой Катей я решил, что не стану сходить с ума. И мучиться угрызениями совести тоже не стану. А буду просто жить в новом времени и в новом теле, раз уж мне выпал такой немыслимый шанс.

— Спасибо, Катя, — сказал я. — За чай, за пирожки и вообще.

— Пожалуйста, — улыбнулась Катя. — Я следующей осенью тоже в Ленинград поеду. Буду поступать в институт. И тогда уже вы меня пирожками угостите. В кафе на Невском проспекте.

— Договорились, — кивнул я.

— А сейчас пойдёмте, я на вас карточку заведу.

Сидя за полированным столом, Катя аккуратным, совсем не врачебным почерком заполняла карточку, отпечатанную на плотной желтоватой бумаге. Наклонив голову к плечу, она старательно выводила буквы. Даже кончик языка высунула от усердия.

Я, не торопясь, диктовал ей данные, которые успел подсмотреть в документах.

— Ну, вот, — закончив, сказала она. — Теперь, Андрей Иванович, я всё про вас знаю. Где родились, где учились. И даже — что вы собираетесь делать дальше.

Эх, Катя! Мне бы самому про себя всё узнать!

Павел вызвался меня проводить. Он подождал, пока я заберу вещи, и запер дверь опорного пункта на замок.

— Так положено, — объяснил он мне, виновато пожимая плечами. — Там документы. Да и вообще — мало ли…

Решёток на окнах опорного пункта не было и в помине.

— Налево, — сказал Павел, когда мы вышли на центральную улицу.

Кстати, она называлась улицей Советов. А сельсовет стоял на Трудовой улице. Такая вот странность.

Мы шли, не спеша. Рюкзак, по-прежнему, висел у меня за плечами, а ружьё я нёс в руке. Но чемодан Павел у меня отобрал и теперь тащил, изредка перекладывая из одной руки в другую.

Деревня жила. Видеть это было странно.

В той, прежней жизни я привык к деревням, где доживают свой век старики. В таких деревнях заколоченных и разваливающихся домов больше, чем жилых. Если проезжать по такой деревне зимней ночью — то покажется, что дома давно умерли и стоят вдоль дороги чёрными призраками. Редко-редко в каком-нибудь окошке мелькнёт слабый свет.

Летом некоторые деревни наполнялись дачниками. Но ведь это искусственное оживление, не больше. Дачники стригли свой газон, сажали цветы на альпийских горках. Жарили шашлык из покупного мяса и пили пиво. Потом уезжали обратно в город.

А вокруг разваливались пустые фермы и зарастали борщевиком голые поля.

Здесь, в Черёмуховке, было совсем не так. За каждым забором кипела жизнь. По дороге нам то и дело попадались молодые женщины и мужчины, спешащие по совхозным делам. Вдалеке слышались детские голоса.

— У вас тут и школа есть? — спросил я участкового.

— Есть, а как же! — ответил Павел. — Правда, только восьмилетка. Но зато учителя такие — потом в любой техникум поступишь!

— А ты местный?

— Местный. Здесь родился, здесь учился. Потом среднюю школу милиции закончил, и сюда участковым вернулся.

— Не скучно тебе здесь?

— В деревне-то? Когда скучать, если вокруг все знакомые? Это в городе скучно. Куда ни пойди — никого не знаешь. Захочешь поговорить, а не с кем.

Неожиданная точка зрения, но мне она понравилась. В ней чувствовалась правота.

Я вспомнил длинные дни наедине с телевизором, которые частенько бывали в моей прошлой жизни. Соседей по подъезду, которые даже в лифте не отрывали глаз от смартфона.

— Слушай, а телевизоры у вас тут есть?

— Есть кое у кого. Да что в них толку, если они только две программы показывают? По субботам в клуб кино приезжает — и то интереснее!

— Это хорошо, — улыбнулся я. — Кино — это хорошо.

Вдоль улицы Советов тоже вовсю цвела сирень. Её высаживали почти перед каждым палисадником, и разрасталась она буйно и своенравно.

Syringa vulgaris, неожиданно вспомнил я латинское название сирени. Сирень обыкновенная.

Похоже, воспоминания Андрея никуда не делись. Это здорово облегчало мне задачу привыкания к новой жизни.

Да и момент был выбран очень удачно. Никаких старых друзей и знакомых, которые могли бы заметить перемены в моём характере и странности в поведении. А осенью изменения будут не так заметны. Особенно, если я за лето вспомню, как можно больше.

— С чего думаешь начать? — спросил меня Павел.

Я задумался.

— Первым делом познакомлюсь с участком. Пожалуй, завтра и начну. Постараюсь за неделю обойти всю границу угодий.

— Хорошая мысль, — одобрил Павел. — Но в субботу-то отдохни. Кино в клубе, помнишь?

— А сегодня среда или четверг? — спросил я, прикидываясь рассеянным.

— Вторник! — захохотал участковый.

Эх, ещё бы число узнать и месяц! В кабинете председателя я искал взглядом календарь, но не нашёл.

А ведь число должно быть на автобусном билете! Если только я его не выкинул.

Мятый бумажный комочек отыскался в кармане брюк. Я развернул его. Десятое июня. Вторник.

Вот и ещё один кусочек мозаики встал на своё место. Теперь хорошо бы найти календарь и убедиться, что в семьдесят пятом году десятое июня выпало именно на вторник.

— Ты что там разглядываешь? — спросил Павел.

— Номер билета смотрю.

— И как?

— Счастливый! — улыбнулся я.

Я обернулся. Возле калитки стояли двое парней, чуть моложе меня. На одном — голубая майка с пятнами машинного масла. Другой одет в застиранное поло. Руки у обоих — в карманах широких штанов, перепачканных мазутом. Оба крепкие, широкогрудые. Трактористы, что ли?

— Что вам, парни? — как можно миролюбивее спросил я.

Ведь может же быть, что они просто заглянули поздороваться? Деревенское гостеприимство, ничего необычного.

Тот, что повыше, сплюнул себе под ноги изжёванную травинку.

— Нехорошо поступаешь, егерь! Не успел приехать — а уже наших девчонок отбиваешь. Так не делается.

Ясно. Местные ребята пришли прощупать заезжего ленинградца.

Главное сейчас — не задавать вопросов и не оправдываться. Но и на рожон лезть не нужно.

Я поставил ведро на верхнюю ступеньку. И, как бы невзначай, потянулся за клещами, которые лежали на столе в сенях.

— Я вас в свой двор не приглашал. Гуляйте по улице, а сюда не лезьте.

— Это Ильича покойного дом, а не твой, — набычился тот, что был пониже.

— Теперь мой, — отрезал я. — Дуйте за калитку!

Они замерли в нерешительности.

— Отстань от Катьки, — сказал высокий. — Не твоя девчонка.

— Я и не приставал. Ещё вопросы есть?

— А чего в медпункте отирался?

— Голову бинтовал.

— Смотри! Ещё раз тебя рядом с Катькой увидим — не так забинтуем.

Несколько секунд мы молча смотрели друг другу в глаза. Затем высокий развернулся и пошёл к калитке. Его приятель — за ним. Когда он взялся рукой за перекладину, я окликнул их:

— Эй!

— Чего? — обернулись сразу оба.

— Послезавтра.

— Что послезавтра?

— Послезавтра в медпункт пойду, — объяснил я. — Повязку надо поменять. Фельдшерица велела.

Высокий прищурился, но ничего не сказал. Снова сплюнул и вразвалку пошёл по улице в сторону моста.

Я посмотрел им вслед. Потом поднял ведро и спустился по тропинке между лопухами к речке.

Чувствую, придётся мне ещё столкнуться с местной молодёжью.

Но даже эта мысль не испортила мне настроение. Будут лезть — столкнёмся! Всё-таки, эти ребята не шли ни в какое сравнение с теми упырями, что повылезают из тёмных щелей в девяностые.

Придётся в субботу сходить в клуб. Чем раньше мы с парнями всё выясним — тем спокойнее мне будет жить и работать. В любом деле должна быть ясность.

На берегу речки я с радостью обнаружил приземистую бревенчатую баньку. Низкая дверь была приоткрыта. Я потянул её на себя и вошёл внутрь.

Крохотный предбанник, в котором еле помещалась одна лавка. Сама баня была чуть побольше. Но и в ней едва хватало места для печки с каменкой и котлом для горячей воды. У входа стояла железная бочка. Видимо, в ней хозяин держал холодную воду.

У дальней стены — широкий полок, над ним крохотное оконце. Под полок задвинута скамейка для мытья. На ней перевёрнутый жестяной таз с двумя ручками и засохший кусок хозяйственного мыла в голубой пластмассовой мыльнице. На стене висит пересохшая лыковая мочалка.

Шайка — вспомнил я слово из детства. Такой таз называется шайка. В общественных банях только такие и были в это время. А в деревне мылись, кто в чём горазд.

Надеюсь, эту баню удастся протопить. Тогда грязным я не останусь. И постираться тоже смогу.

Наверное, надо составлять список — что купить в магазине в первую очередь. Два куска мыла я привёз с собой из Ленинграда. А вот мочалка нужна.

И нарезать веников! Сейчас самое время. Лист на берёзах молодой, мягкий. Цветочные серёжки ещё не проклюнулись. Неделя-другая, и будет поздно. Веник из не вовремя заготовленной берёзы осыпается, остаются голые прутья.

Я вышел из бани и по привычке плотно прикрыл за собой дверь. Подумал секунду, и приоткрыл, оставляя щель. Пусть воздух гуляет свободно, сушит доски и брёвна. Дольше не сгниёт.

Шлёпая дном ведра по поверхности, я набрал воды с квадратных мостков и вернулся в дом. Поставил на печку чайник и сел снаряжать патроны.

Лампочка на кухне светила тускло. Я чуть не ошибся, взвешивая порох на аптекарских весах. Ругнулся себе под нос и принёс из комнаты настольную лампу. Взвесив порох, пересыпал его из чашечки весов в мерку, чтобы не отвешивать каждую порцию.

Пока чайник закипал, я успел снарядить шесть патронов крупной картечью и четыре — пулевых. Дробь снаряжать не стал. Охотиться вне сезона, как делают некоторые егеря, пользуясь своим положением, я не собирался. Патроны были нужны только на случай встречи с крупным опасным зверем.

Отыскал в буфете алюминиевую кружку. Сполоснул под рукомойником, щедро насыпал в неё заварки. Вот чего всю жизнь не понимал — это как можно пить несвежий чай. Есть такие любители — заварят с утра покрепче и весь день разбавляют кипяточком. Ещё и на завтра оставят.

Ни вкуса, ни запаха в таком чае не остаётся — только горечь.

Бросил в чай три ложки сахара, подождал, пока немного остынет и с удовольствием отхлебнул. Скрутил шомпол, разложил тряпочки, масла и достал из чехла ружьё.

Если не уверен, что оружие вычищено — возьми и вычисти. Этот неторопливый процесс всегда доставлял мне острое удовольствие. Может, потому что ружья я привык чистить с самого детства — отец разрешал ему помогать. Сколько лет прошло — а всё помню запах ружейного масла и блеск света внутри хорошо вычищенного ствола.

Воспоминания из детства — они самые дорогие.

Посмотрел стволы на свет — они были чистыми. Но я всё равно прошёлся внутри нейтральным маслом на чистой тряпочке. Просто для того, чтобы вспомнить, как это делается. Протёр тряпочкой колодку и замок цевья. Собрал ружьё. Запоры щёлкали мягко, лаская слух.

Вскинул к плечу, прицелился в стоявший на шкафу будильник. Приклад был в самый раз по длине руки.

Мелькнула мысль снарядить несколько патронов дробью — пристрелять ружьё поглубже в лесу. Сейчас не сезон, но кто мне что скажет? Я егерь, и удостоверение есть.

Но сама мысль об этом была неприятна. Делать что-то тайком, озираясь? Что я, открытия сезона не дождусь, что ли?

Разобрал ружьё, убрал его в чехол. Патроны засунул в патронташ. Снял со шкафа будильник, завёл его на пять утра. Спать оставалось часа четыре.

Быстро выложил из рюкзака лишнее. Из еды оставил банку тушёнки и пачку пряников, которые привёз с собой из Ленинграда.

Посередине озера проходила граница моего участка с соседним. Судя по карте, кордон тамошнего егеря располагался рядом с озером. Там и база была для охотников и рыболовов.

Интересно, почему на моём участке базу не сделали? Надо будет поинтересоваться.

А завтра заверну к соседу. Попьём чайку с пряниками, обсудим совместную работу. Он и места здешние знает получше меня. Не только на схеме их видел, а ножками обошёл.

Подумав, достал из буфета три пачки «Примы» и тоже бросил в рюкзак. Если егерь курит — то сигареты будут нелишними. С кордона в магазин не находишься. А есть ли у него транспорт — неизвестно.

Я принёс настольную лампу на её законное место у кровати. Снял с матраса бельё, постелил свежее. Завалился, скрипя пружинами, и выключил лампу.

А за окном смутно белела туманная июньская ночь.

Через четыре часа меня разбудил оглушительный треск будильника. Я нашарил его, шлёпнул ладонью по кнопке и открыл глаза. Зевнул и привычно нахмурился.

Почему привычно? Да потому, что в прошлой жизни после четырёх часов сна я бы ползал, как больная ревматизмом улитка. Пока кофе не выпил — глаза не разлепить. А как выпьешь — сердце колотит так, что грудная клетка вибрирует. Вот и выбирай, что приятнее.

Но сейчас я подскочил с кровати как заяц с лёжки. Поёживаясь, прошлёпал босиком по холодному полу к умывальнику. Плеснул в него ковш холодной воды из ведра. Покосился на чайник и махнул рукой. Снова печку топить, что ли? Ни электрической, ни газовой плитки в доме не было. Интересно — есть в деревне газ, хотя бы привозной? Надо будет спросить.

Ладно, натощак веселее шагается! А чаю я и в лесу у костра напьюсь.

Сую в разные карманы рюкзака два коробка спичек. У поленницы за домом нахожу топор. Он щербатый, сточенный. Не для рубки — дрова колоть. Но на топорище сидит крепко. Обматываю его тряпками и тоже кладу в рюкзак.

Ну, вот и готов?

С рассветом туман осел на траву, и теперь она блестела крупными каплями росы.

К озеру можно было пройти напрямик — сперва совхозным лугом, потом через лес по компасу. Но я выбрал длинную дорогу — вдоль речки. Поэтому, выйдя за калитку, свернул не вправо, а влево, к мосту.

Всего половина шестого, а солнце уже вовсю сияло на небе. День обещал быть жарким.

Не доходя до моста, я свернул на узкую тропинку. Она шла по берегу речки мимо домов. Заборы с этой стороны были значительно хуже, чем с улицы — из кривых жердей, с которых снята только кора.

За одним из заборов я увидел открытую низенькую дверь курятника. Заполошно квохтали куры.

Хорёк залез, что ли?

Выбежал в панике здоровенный разноцветный петух. Взмахнув крыльями, он вспорхнул на забор и подозрительно уставился на меня одним глазом.

Из курятника выглянула сморщенная старушка. Тёмный шерстяной платок наглухо укутал её голову.

Старушка махнула мне рукой.

— Помоги, внучек!

Лезть через забор я не рискнул, чтобы не повалить хлипкую конструкцию. Нашёл скособоченную калитку, висящую вместо петель на двух кусках транспортёрной ленты.

— Что случилось, бабушка?

За домом задорно зазвенела цепь. Залилась звонким лаем собака.

— Рыжуха, зараза такая! Опять под нашестом яйцо снесла! Я уж шарила-шарила — не достать! Помоги бабушке — у тебя спина молодая!

Старушка опиралась на табуретку. На фанерном сиденье перед ней стояла мятая алюминиевая миска. В миске лежало около десятка яиц.

— Сейчас посмотрим!

Пригнувшись, я влез в вонючую темноту курятника. В дощатом сарайчике остро пахло птичьим помётом. Из широких щелей между досками лился утренний свет. Куры, увидев незнакомца, испуганно закудахтали и захлопали крыльями.

— Вон тама, в углу! Видишь?

Я вгляделся в дальний угол курятника и под насестом из жердей заметил яйцо. Лежит себе, перепачканное в помёте и наполовину зарытое в слежавшееся сено.

— Зараза такая! — выругалась старушка. — О прошлой неделе под крыльцом снеслася! Так я и не достала. Крысы сожрали.

Я присел на корточки и потянулся за яйцом. Пальцы коснулись шершавой скорлупы, и в этот момент на голову мне плюхнулось что-то тяжёлое. «Что-то» победно закукарекало и больно клюнуло в темечко сквозь верх фуражки.

— Зараза!

Я взмахнул рукой, пытаясь согнать петуха.

— Пошёл прочь, ирод! — прикрикнула на него старушка. — В суп захотел?

Услышав про суп, петух отцепился от меня и отступил во двор, угрожающе кукарекая.

Я достал яйцо, поднялся и положил его в миску. Потом отряхнул колени.

— Вот спасибо, внучек! — закивала старушка. — Может, яишенки? Куды ты собрался-то в такую рань? Да ишшо с ружом?

— Егерь я, бабушка. Иду браконьеров ловить.

— Кого?

— Браконьеров. Тех, кто охотится без разрешения.

— А, понятно! Чайку, может, выпьешь?

— Спасибо! Спешу я. Давайте, помогу яйца до дома донести.

Я взял у старушки миску, отнёс её к дому и поставил на стол в сенях.

Бабушка, опираясь на табуретку медленно ковыляла за мной. Наклонилась, голой тёмной от загара и старости рукой выдернула с корнем колючку из капустной грядки.

— Опять гусеницы капусту пожрут, — пробормотала она себе по нос. — Ты вечером заходи. Яичков дам тебе. Мне-то одной куды столько? Дочка в городи с мужем — приедут ли на выходных, бог весть.

— Спасибо, бабушка! Непременно зайду!

Аккуратно, чтобы не отломать, я закрыл за собой калитку.

Внутри неприятно сжалось. Охотничий сезон закрыт. Тогда кто мог стрелять на озере, кроме браконьеров?

Ну, что? Вот и начинается твоя работа, Андрюха!

Я вернулся обратно к берёзе. Переломил ружьё и зарядил в нижний ствол пулю, а в верхний — картечь. Забросил рюкзак за плечи и осторожно двинулся в сторону озера.

Чего греха таить, было страшновато. В груди похолодело, я крепко стиснул зубы. В голове за каким-то чёртом прокручивались сцены из фильмов, где браконьеры палят по преследующим их егерям.

Инстинктивно я старался идти, как можно тише и скрываться за деревьями. Но потом сообразил, что это чистая дурь. Если подкрасться к браконьерам — от неожиданности они, и впрямь, могут выстрелить.

В этот момент я понял, что держу ружьё в руке, наготове. Ещё один лишний повод схлопотать пулю. Если не стрелять первым, конечно.

А стрелять первым я не собирался. Это надо совсем сумасшедшим быть.

Я остановился и сделал три глубоких вдоха. Повесил ружьё на плечо и, не таясь, пошёл напрямую к берегу.

За кивающими на ветру метёлками тростника на чистой воде скользила двухместная резиновая «Уфимка». На вёслах сидела светловолосая женщина лет тридцати. Поверх тонкого белого свитера с высоким горлом она была одета в синий жилет, похожий на спасательный.

На корме лодки на коленях стоял мужчина с ружьём. Аккуратные чёрные усики забавно топорщились на его полной красной физиономии.

— Левее бери! — раздражённо командовал мужчина женщине. — Утка в тот куст ушла.

Я вышел из-за деревьев, держа на виду пустые руки.

— Добрый день, товарищи! Причаливайте к берегу и приготовьте к проверке документы! Разрешение на оружие и документы на право охоты.

Женщина испуганно взвизгнула.

Я увидел, как пальцы мужчины сжались на ложе ружья, и приготовился отпрыгнуть за ствол толстой сосны.

— А ты кто такой? — крикнул мужчина.

Потом наклонился и что-то шепнул женщине. Она, уронив вёсла, следила за мной.

— Егерь восьмого обхода Синицын, — представился я.

— Да греби ты! — не выдержал мужчина и громко скомандовал женщине.

Та молча замотала головой.

— Ну, дура! Пусти!

Пересаживаясь на место гребца, мужчина обернулся ко мне.

— Сейчас, товарищ егерь! — с фальшивой улыбкой сказал он. — Видите — перепугалась жена от неожиданности. Сейчас мы подплывём.

Оказавшись на вёслах, он неожиданно сильно погрёб к середине озера.

— Стойте! — закричал я. — Предъявите документы!

— А то что? — отозвался мужчина. — Стрелять будешь? Не имеешь права!

Стрелять я, конечно, не собирался. Тут он сообразил правильно.

Изо всех сил мужчина грёб туда, где берег озера делал крутой поворот. Там отражался в воде небольшой остров, заросший ёлками и берёзами.

В тростнике послышалась возня и кряканье. Я вгляделся и увидел крякву в коричнево-пёстром оперении. Волоча одно крыло и опустив голову, она кружила в крохотном, затянутом зелёной ряской водяном оконце.

Вот урод! Хоть бы в селезня стрелял!

Лодка почти слилась с отражением острова. Ну, не собираются же они прятаться посреди острова? Наверняка гребут к базе. Неужели егерь-сосед поощряет браконьерство?

Ничего, дальше базы не уйдут!

Я поправил на плече ружейный ремень и быстрым шагом, почти бегом, двинулся по берегу в обход озера.

Опавшая хвоя мягко пружинила под ногами. Злость гнала меня вперёд.

Я обогнул залив, который глубоко вдавался в молодой ельник. За ёлкой мелькнул человек. Он быстро шагал мне навстречу. За его правым плечом висело ружьё.

— Стоять! — резко выкрикнул он, кладя руку на ложу ружья. — Предъяви документы! По какому праву стрелял?

Я опешил. Но тут же полез в карман штормовки и вынул удостоверение. Мужчина подошёл, внимательно вглядываясь в книжечку.

На вид ему было лет пятьдесят. Плотный, коротко стриженый, с упрямым лбом и тяжёлым подбородком. Он напоминал отставного военного.

Мужчина переводил взгляд с фотографии на меня. Постепенно его лицо расслабилось, стало почти добродушным. Он вытащил своё удостоверение и показал мне.

— Егерь, Жмыхин Дмитрий Константинович! А ты, Андрей Иваныч, значит, вместо Василия?

Надо же, и отчество успел запомнить.

— Так зачем стрелял, Андрей Иваныч? — прищурился Жмыхин. — По воронам, или волка увидел?

— Это не я. Браконьеры на резиновой лодке уток били.

— Где?

Лицо Жмыхина вмиг закаменело.

— Возле устья Песенки. Я хотел остановить, но они сбежали.

— Куда поплыли? — живо спросил егерь.

— К острову.

— Ах, ты!

Он с досадой хлопнул ладонью по бедру.

— Там просёлочная дорога к воде подходит. Не успеем перехватить! Вокруг озера — долго. А они наверняка на машине. Ты лица-то их запомнил?

— Мужчина и женщина. Вроде, муж с женой, но точно не знаю. Мужчина плотный, с чёрными усами. Лицо красноватое. Женщина лет тридцати, волосы светлые.

Жмыхин озадаченно покачал головой.

— Такие не заезжали. Да у меня на этой неделе вообще пусто. В прошлые выходные были рыбаки. А с тех пор никого.

Расстройство Жмыхина казалось искренним. Но как-то уж он очень вовремя появился на месте происшествия. Хотя, он же егерь. Делал обход участка, что тут необычного?

Словно угадав мои сомнения, Жмыхин улыбнулся.

— А я, знаешь чего сюда зашёл? Идём, покажу!

Жмыхин повёл меня вглубь своего участка. Мы продрались сквозь густой ельник, и вышли на край пологого сухого оврага, поросшего мелким осинником.

— Смотри — поманил меня Жмыхин и осторожно выглянул из-за пушистой ёлки.

На противоположном склоне оврага, возле неприметной норы лиса кормила двоих лисят. Лисята уткнулись мордами в материнский живот. Сама лиса лежала на боку, подняв голову и поводя острыми ушами с чёрной опушкой.

Вдруг она насторожилась и издала еле слышный звук, похожий на скрип и фырканье. Лисята мгновенно юркнули в нору под толстым, засыпанным листьями бревном.

В кустарнике на дне оврага показался лис. В зубах он держал задушенную лягушку. Поднеся добычу к норе, лис осторожно положил её на землю и попятился.

Лиса коротко фыркнула, и лис беззвучно исчез в зарослях.

Самка поднялась на ноги, обнюхала лягушку и негромко тявкнула. Из норы немедленно показалась рыжая мордочка.

Я неосторожно пошевелился, и лисёнок мгновенно исчез в норе. Сама лисица, подхватив лягушку, бросилась в кусты.

— Идём!

Жмыхин потянул меня за рукав штормовки.

— Теперь не вернётся, пока не уйдём.

Мы отошли подальше от норы.

— Я бы тебя к себе пригласил, — сказал Жмыхин. — Да супруга сегодня приболела. Сам понимаешь. В другой раз заходи обязательно. Ты когда теперь у нас появишься?

— Думаю, на выходных, — откровенно ответил я.

Жмыхин покачал головой.

— Василий Ильич ко мне нечасто заходил. У нас с ним как бы негласная договорённость была — он за моими угодьями присматривает, которые поближе к шоссе. А я тут, возле озера. И ему удобнее, и мне. Чтобы лишний раз ноги не бить. А ты, как думаешь, Андрей Иваныч?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Я человек временный. До осени только.

— Да? А что так?

— Учусь в Ленинграде. Вот на практику устроился.

— Понятно.

Мне показалось, или Жмыхин повеселел?

— Приятно было познакомиться, Андрей Иваныч! Пойду я. Как опять в моих краях появишься — заходи в гости, не стесняйся.

Меня раздражало, что Жмыхин упорно называет окрестности озера своими. Но виду я старался не подавать.

— До свидания, Дмитрий Константинович! Вот, возьмите к чаю.

Я развязал рюкзак и достал из него пакет с пряниками.

— Ленинградские, Ещё свежие.

— Спасибо, Андрей Иваныч! — обрадовался Жмыхин. — Жену угощу. А ты приходи! У меня тоже угощение найдётся!

Мы пожали друг другу руки и разошлись, каждый в свою сторону. Я направился обратно к устью Песенки, а Жмыхин — в сторону своей охотничьей базы, которая еле виднелась на другом берегу озера.

— Да, Дмитрий Константинович! — остановил я Жмыхина. — У тебя транспорт-то есть?

— А как же, — ответил егерь. — «Урал» с коляской. Бензина только маловато выдают. Но ничего, справляюсь.

— Ну, до свидания!

— Бывай!

Жмыхин, тихо похрустывая веточками, скрылся за деревьями.

Я подождал минут десять. Потом развёл костёр, перекусил тушёнкой и, не спеша, напился чая.

Залил костёр водой, закинул ружьё за плечо. И пошёл в сторону базы Жмыхина.

Я не доверял Жмыхину. Что бы он там ни говорил, но стрельба на озере под носом у егеря требовала, как минимум, проверки.

Минут через сорок я подошёл к кордону. Не выходя из-за деревьев, стал присматриваться.

Дом самого егеря располагался чуть в стороне. В отличие от дощатого засыпного здания базы, он был срублен из хороших сосновых брёвен. Возле дома копались в пыли куры. Позади, рядом с дровяником, был пристроен просторный вольер, в котором бегали две западно-сибирские лайки.

Возле причала, который выдавался далеко в озеро, сушились на берегу несколько перевёрнутых лодок.

Была у меня мысль подойти к базе поближе и посмотреть — нет ли гостей. Но из-за собак от неё пришлось отказаться. Они наверняка поднимут шум. И тогда придётся объясняться со Жмыхиным. А ссориться с коллегой на ровном месте мне не хотелось.

Поэтому я не стал выходить из леса. Обошёл базу по широкому кругу и вышел на ту самую просёлочную дорогу, про которую говорил егерь. Судя по карте, она шла из Светлого и утыкалась в болото за озером, где превращалась в обычную тропинку.

От дороги в сторону базы отходил заезд. На рыхлом сухом песке я отчётливо увидел следы автомобильных шин. Они проходили поверх мотоциклетных следов.

Судя по всему, машина проезжала в обе стороны. На базе я её не видел. Значит, приехала и уехала.

Может быть, это были те самые рыбаки, а следы сохранились с воскресенья? Интересно, а был в этом мире дождь в воскресенье, или в понедельник? Я сделал в памяти заметку, что неплохо бы об этом узнать.

Домой я вернулся поздно. Деревня уже спала. Небо на севере потемнело. Зато скопившиеся на западе облака горели нежно-розовым светом.

Я толкнул калитку, мечтая только о том, чтобы опустить ноги в таз с холодной водой и что-нибудь съесть. Вчерашняя картошка с сардинами подходила идеально. Я бы её даже жарить не стал.

Двор был чисто выкошен. Бурьян и лопухи лежали ровными рядами. Остро пахло скошенной травой.

На завалинке, зажав между колен косу, сидел председатель сельсовета Фёдор Игнатьич.

— Поздновато бродишь, Андрей Иваныч, — сказал он. — Я тут у тебя похозяйничал немного. Ты не против?

— Спасибо, Фёдор Игнатьич!

— На вот, похлебай!

Он показал на кастрюлю, которая стояла рядом с ним.

— Да завтра кастрюлю вернуть не забудь. А миску сейчас заберу. Супруга спрашивала.

В кастрюле плескался наваристый борщ. Тёмно-красный, с жёлтыми кружками застывшего жира.

Придётся топить печку!

Я сглотнул и повторил:

— Спасибо, Фёдор Игнатьич!

— На здоровье, Андрей Иваныч! В дом пригласишь?

Мы прошли в дом. Фёдор Игнатьич тяжело опустился на табурет.

— Устал за день, — пожаловался он, наблюдая, как я растапливаю печь. — Попросить тебя хочу, Андрей Иваныч.

— О чём, Фёдор Игнатьич?

— Как тебе сказать… Василий Ильич — он наш был егерь, местный. К нашим охотникам относился с пониманием. Ты не подумай — браконьерство не поощрял! Но, сам понимаешь — всякое бывает. Я за всеми углядеть не могу. Ты если из наших кого поймаешь — можешь сначала меня оповестить? А уж потом своё начальство? Может, мы между собой это порешаем. Ты не думай — покрывать я никого не собираюсь. Но и сор из избы выносить неохота без нужды.

Я поставил кастрюлю с борщом на плиту и сел напротив председателя.

— Давайте договоримся так, Фёдор Игнатьич. На днях соберём всех охотников, и я с ними поговорю. Обсудим трудодни. Сено нужно косить, солонцы подновить. Веников заготовить. Думаю, там всё и решим.

— Хорошее дело, — отозвался Фёдор Игнатьич. — Давай тогда я завтра после обеда всех и соберу в правлении. И сам приду.

— А вы тоже охотник, Фёдор Игнатьич?

— Да когда мне! — улыбнулся председатель.

— А давайте борщ пополам? — предложил я. — А то мне одному много. Заодно и кастрюлю сразу заберёте.

Я разлил борщ по тарелкам.

— Извините, хлеба нет.

— Ничего. Мы и без хлеба навернём!

Борщ был такой — язык проглотишь! С курятиной, с зажаркой из лука и морковки, с кусочками свиного сала.

Против воли я хлебал торопливо, обжигаясь. Фёдор Игнатьич ел, не торопясь, аккуратно дул на каждую ложку.

Я наклонил тарелку и аккуратно вылил в ложку последние капли борща.

— Тогда завтра после обеда я у вас в правлении, Фёдор Игнатьич!

Но на следующий день случилась неприятная история.

Наутро я проснулся поздно — будильник показывал восьмой час утра. Забыл завести с вечера!

Сегодня я собирался пройти вверх по течению Песенки к шоссе на Ленинград, где заканчивался мой участок. Но туда только в одну сторону километров восемь, да столько же — обратно. До обеда теперь никак не успею.

Придётся сегодня заняться хозяйственными делами. Ничего не поделаешь, в воскресенье поработаю.

Я вышел на крыльцо и словно окунулся в волны жара и духоты. В разогретом воздухе не было ни малейшего ветерка. Листья на яблоне бессильно обвисли. Даже безоблачное небо словно посерело.

Похоже, к вечеру соберётся дождь. И не просто дождь, а проливной, настоящий. С залпами воды, с дробным грохотом капель о железную крышу.

Трава, которую вчера скосил Фёдор Игнатьич, за ночь подсохла и пожелтела. От неё остро пахло свежим сеном. Опасаясь дождя, я решил сгрести траву в кучу. Могу я один день посвятить собственному хозяйству?

В сарае возле дома нашёл лёгкие деревянные грабли. Один зуб вывалился, но я выстругал ему замену из сухого берёзового сучка.

Куча получилась размером с небольшой стог — чуть ли не выше моего роста. Полюбовавшись на неё, я расхрабрился и пошёл в сарай за косой — надо же вторую половину участка докосить. А то двор, как голова у панка — здесь густо, здесь пусто.

Опыта у меня не было никакого. В прошлой жизни всего один раз ездил с отцом на сенокос. Моё участие кончилось глубоко порезанным пальцем, который мужики, за неимением йода, присыпали пеплом от «Беломора». Щипало сильно, но кровь остановилась. И зажил палец на удивление быстро.

Коса была туповатой и то и дело норовила воткнуться носком в землю. Но я прошёлся по лезвию оселком, приноровился, и дело постепенно пошло на лад. Вот и хорошо! Не так стыдно будет перед деревенскими охотниками на покосе.

Работа заняла у меня часа два. Плечи с непривычки ныли, зато на участок теперь было любо-дорого взглянуть. Исчезло впечатление заброшенности, стало понятно, что здесь живут. Даже дом словно приосанился и казался выше, чем раньше.

Оставив траву подсыхать, я прихватил пустой рюкзак и отправился в магазин. И так второй день, считай, за соседский счёт питаюсь. Стыдоба!

Деньги у меня были, и немаленькие. Двадцать пять рублей одной бумажкой, две красненькие десятки, трёшка, и шестьдесят три копейки мелочью. Для студента в деревне — целое состояние! Лежало это сокровище внутри рюкзака, в специально пришитом потайном кармашке.

Интересно, это я такую стипендию получил, или…

Смутные воспоминания зашевелились в мозгу. Ничего конкретного. Чьи-то лица, голоса. Здание вокзала, словно чёрно-белый фотографический снимок. Я обнимаю какую-то женщину возле входа в вагон электрички.

Чёрт! Я ведь так и не заглянул в паспорт, на страничку прописки!

Я чуть было не повернул обратно к дому, но вовремя спохватился. Паспорт никуда не убежит. Вечером посмотрю.

В просторном кирпичном здании магазина было прохладно. Под потолком гудели синеватые лампы дневного света с решётками, похожими на рыбьи скелеты. Лампы были усеяны крохотными коричневыми точками мушиных следов.

У полупустого прилавка худенькая продавщица в белом халате увлечённо читала какую-то книгу, обёрнутую плотной бумагой. Увидев меня, она быстро спрятала книгу под прилавок и улыбнулась.

— Здравствуйте!

Она была на год или два старше меня. Симпатичная. Только лицо усталое.

— Здравствуйте!

Я окинул взглядом полки. Да, негусто. Банки рыбных консервов, сложенные в традиционные пирамиды. Сероватые макароны-«рожки» в шуршащих пакетах. Карамель «Барбарис». Водка. Плавленые сырки «Орбита».

В деревянном ящике на прилавке лежали четыре кисти мятого зелёного винограда.

Овощей в магазине не было вовсе. Молока, кефира и сметаны — тоже. Это понятно — в деревне овощи у всех свои. Да и коровы в деревне имеются.

Но как быть мне?

Хотя… Пожалуй, я знаю, с кем можно посоветоваться.

— Скажите, пожалуйста — хлеб есть?

— Хлеб привезут в четыре.

Продавщица тряхнула рыжими, подкрашенными хной волосами.

— Но очередь надо занимать заранее.

Час от часу не легче. Пожалуй, придётся выкроить день и съездить за самым необходимым в районный центр.

При мысли о районном центре в голове снова промелькнули неясные образы. Асфальтированная улица между трёхэтажными домами. Растрескавшийся тротуар усыпан тополиным пухом. Машины проезжают настолько редко, что на проезжей части вполне можно играть в футбол. Но мы с ребятами предпочитаем асфальтированную спортивную площадку возле здания профтехучилища.

На плоскую крышу училища можно легко залезть по приставной лестнице. А потом лежать на горячем гудроне и смотреть в небо.

Образы проносились стремительно, и таяли без следа.

Чёрт!

— С вами всё в порядке? — спросила продавщица.

— Да, — кивнул я, возвращаясь в реальность. — А мяса нет? Или колбасы?

Её тоненькие выщипанные брови удивлённо поднялись.

— Мяса?

Бледные губы дрогнули в улыбке.

— Вы же егерь, да?

— Да, — не понимая, ответил я.

Продавщица снова улыбнулась, потом её лицо стало серьёзным.

— Мяса у нас не бывает. Что-нибудь ещё?

В конце концов, я взял пять банок рыбных консервов, килограмм сахарного песка, два килограмма макарон и триста граммов карамели.

Продавщица пощёлкала костяшками счётов и назвала сумму. Я вытащил из кармана одну десятку и протянул ей.

— Водки не надо? — спросила женщина.

— Нет, спасибо.

— Ладно, — внезапно решившись, сказала она. — Я вам две буханки хлеба оставлю. Только зайдите попозже, перед закрытием. И рюкзак возьмите, чтобы никто не увидел.

— Спасибо, — удивленно протянул я. — А не подскажете — у кого можно овощей купить? Картошки там, огурцов, помидоров?

Продавщица бросила быстрый взгляд на дверь, словно опасалась, что кто-то может подслушивать. Поколебалась одно мгновение.

— Вы вечером подходите, к закрытию. Что-нибудь придумаем.

На улице затарахтел и смолк автомобильный двигатель. Железная дверь магазина скрипнула, на мгновение впустив солнечный свет с улицы. В магазин вошёл Володя — водитель совхозного «ЗИЛа».

Вид его вызывал сочувствие. Помятое лицо, покрасневшие глаза и запах перегара, зажёванного лавровым листом.

Увидев меня, он остановился в нерешительности.

— Андрюха! Здорово! Ну, ты как? Устроился уже?

— Ага, — ответил я.

Володя повернулся к продавщице.

— Лида, мне это… — он снова оглянулся на меня, — пачку «Примы».

Чтобы не мешать ему, я попрощался и вышел на улицу. Ну, и жара, всё-таки! После прохладного магазина, словно в баню зашёл.

Володин «ЗИЛ» стоял, чуть не прислонившись бортом к высокой ёлке, которая росла прямо у дороги. Водительская дверца беспечно распахнута.

Через две минуты из магазина вышел Володя. Он что-то бережно придерживал под спецовкой. Володя махнул мне рукой, запрыгнул в кабину. «ЗИЛ» загрохотал и укатил в направлении мастерских.

— Фёдор Игнатьевич, у прежнего егеря были собаки? — спросил я председателя сельсовета.

Фёдор Игнатьевич докурил «Беломорину», аккуратно затушил её о подошву сапога.

— Тут такое дело, Андрей Иваныч. Как Ильич помер — наши мужики собак разобрали. У него хорошие псы были. Две лайки и гончая. Ну, ты же понимаешь, что без хозяина-то они бы не выжили.

— Да я понимаю, Фёдор Игнатьевич. Я почему спрашиваю — завтра начальство на охоту приедет. Если придётся подранка добирать — то собаки нужны. Не подскажете, к кому обратиться?

— Так, может, начальство со своими собачками приедет, — резонно возразил председатель.

— А если нет?

— Тогда вот с Валерой Михайловым поговори.

Фёдор Ильич показал на высокого широкоплечего охотника лет тридцати с небольшим. Его чёрные прямые волосы были закинуты на пробор. На твёрдом подбородке пробивалась щетина — почему-то рыжая.

— Валерий Владиславович! Можно тебя на минутку? — подозвал председатель охотника.

Я объяснил ему, в чём проблема.

— Надо будет — поможем, — коротко ответил охотник. — Собаки у меня хорошие, по зверю притравлены.

Держался он свободно и говорил твёрдо, спокойно.

Я не стал уточнять, когда и как он притравливал собак. Решил сначала приглядеться к мужику.

В глубине души я понимал, что браконьерство бывает разное. Одно дело — убить утку с утятами, или беременную лосиху. Или перегородить водоём сетями, в которых гибнет рыба, и хапать от жадности, как не в себя.

И другое дело — пойти в лес в сезон и добыть мяса на еду. В том числе, и потому, что в магазине его нет.

Но делиться этим пониманием с охотниками я не спешил. Иначе не успеешь оглянуться — сядут на шею и будут давить на жалость и понимание.

— Спасибо! — сказал я и пожал руку Валерию. — Где вас искать, если что?

Он объяснил, как проехать к его дому.

Я задвинул чемодан обратно под кровать и пошёл встречать гостей.

Их оказалось трое.

Из-за руля «УАЗа» выпрыгнул молодой черноволосый сержант-сверхсрочник. Его улыбчивое круглое лицо было покрыто веснушками.

С пассажирского места полез невысокий плотный человек с зачёсанными назад седыми волосами и пронизывающим взглядом серых глаз.

Сержант бросился к нему.

— Помочь, товарищ генерал-майор?

Седой отмахнулся.

— Не надо, Рустам! Я сам. Выгружай пока вещи.

Он вытянул вперёд правую ногу в лёгком кожаном ботинке, поставил её на землю. Потом осторожно опустил левую. Встал на ноги, оглянулся, и на его строгом лице внезапно появилась весёлая улыбка.

— Хорошо-то как, мать честная!

Слегка прихрамывая, он направился ко мне.

— Повезло тебе, егерь! В таких местах живёшь! Как звать?

— Андрей Синицын, товарищ генерал-майор!

— А по отцу?

— Андрей Иванович!

— А я Георгий Петрович. Здравствуй, Андрей Иваныч!

Генерал протянул мне руку.

Я пожал её. Ладонь оказалась сухой и твёрдой.

— Ну что, есть кабан?

— Есть. На овсах сегодня спугнул стадо.

Генерал совсем развеселился. Он обернулся к машине и крикнул:

— Слышал, Саша? Андрей Иваныч говорит — есть кабан!

— Ну, и прекрасно!

Из задней двери «Уазика» вылез ещё один охотник. Низенький, полный, он был похож на шарик, который зачем-то одели в однобортный серый костюм и обули в резиновые сапоги.

Смешно переваливаясь, шарик подкатился к нам.

— Товарищ Синицын, здравствуйте, — приветствовал он меня сочным баритоном.

Видимо, это и был Тимофеев. Вот только как его имя-отчество? А ведь мы явно встречались.

— Мы к вам ненадолго, — продолжал Тимофеев. — Ночью поохотимся, и утром уедем обратно в Ленинград. Я в курсе, что с размещением у вас проблемы. Мы обсуждали на собрании вопрос строительства базы в Черёмуховке, но пока…

Рука Тимофеева сделала в воздухе замысловатый жест.

— Прошу прощения!

Потный Рустам тем временем откинул задний борт «УАЗа» и быстро перетаскивал в дом рюкзаки и ружья. Стоя возле калитки, мы мешали ему.

— Идёмте в дом, — пригласил я.

— А что это у тебя дымом пахнет, Андрей Иваныч? — спросил Георгий Петрович, смешно поводя носом. — Печку, что ли, топишь в такую жару?

— Баня топится, — ответил я.

— Баня? — оживился генерал. — Пригласишь?

— Конечно. Обед тоже готов. Проходите!

— Ты слышал, Саша?

Генерал дружески хлопнул Тимофеева по спине.

— Настоящая баня будет! Ох, я тебя напарю!

Тимофеев криво улыбнулся.

— Нельзя мне в жару. Давление пошаливает. А вы парьтесь, конечно!

— Ну, тогда, Андрей Иваныч, мы с тобой вдвоём попаримся! Больше пару достанется.

Генерал заглянул в дом, мигом оценил обстановку и отдал распоряжения:

— Саша, Рустам! На вас ужин. А мы — в баню.

Я нашёл в шкафу два чистых полотенца. Захватил с собой свежие веники и купленное в магазине хозяйственное мыло.

При виде вынутой из холодильника банки сока Георгий Петрович бурно обрадовался.

— Не квас, конечно! Но тоже отлично! Где тут у тебя кружки?

Сам прихватил с полки над умывальником пару кружек и бодро заковылял вниз по ступенькам.

Я мигнул Рустаму, подозвал его к себе.

— Что у генерала с ногой?

— Это у него с фронта, ранение, — ответил Рустам.

— Помогать ему нужно?

— Нет, — весело улыбнулся боец. — Он сам справляется, ещё как!

— Ну, где ты там, Андрей Иваныч? — крикнул генерал откуда-то со стороны бани. — Чёрт, выключатель найти не могу! Есть тут свет у тебя?

Я подхватил полотенца с вениками и поспешил на помощь.

Мы разделись, толкаясь в тесном предбаннике, и ввалились в натопленную парную.

— Красота! — выдохнул Георгий Петрович, мгновенно покрываясь капельками пота.

Он залез на полок и вытянул в сторону больную ногу. Под коленкой вился уродливый фиолетовый шрам.

— Это с войны, — сказал генерал, проследив мой взгляд. — Осколком зацепило.

Ещё один шрам, похожий на трёхногого паука, был у него на бледной жилистой спине, справа от позвоночника.

— Поддай, Андрей Иваныч! — попросил генерал. — Только немножко, чтобы прогреться сперва.

Я плеснул полковшика горячей воды на раскалённые камни. Камни сердито зашипели. Под низким бревенчатым потолком заклубился обжигающий пар.

Я почувствовал, как по коже текут струйки пота. Волосы стали совершенно сухими и жёсткими.

— Красота! — повторил генерал, невольно втягивая голову в плечи. — Ухи жжёт!

И весело рассмеялся.

— Что, Андрей Иваныч? Думал, генералы — не люди? — вдруг подмигнул он мне. — На охоте звание не важно. Важно — какой ты человек, и какой охотник. Так-то. Пойдём, покурим!

Георгий Петрович ловко спрыгнул с полка на дощатый пол.

Мы вышли в предбанник и сели плечо к плечу на короткой лавке. Тёплый ветер с улицы приятно остужал разгорячённую кожу. Сердце успокаивалось.

Генерал закурил папиросу, протянул мне пачку.

— Угощайся!

Я помотал головой.

— Не курю, Георгий Петрович!

— Ого! — удивился генерал. — Может, ты и водку не пьёшь? То-то я у тебя в холодильнике две бутылки видел.

Он посмотрел на меня и снова расхохотался.

— Ты для нас её купил, что ли? Ну, ты даёшь, Андрей Иваныч! Своих денег не пожалел! Думал, поди — приедет ленинградское начальство пьянствовать!

Честно говоря, я растерялся.

А генерал вдруг перестал смеяться и серьёзно сказал:

— За гостеприимство — спасибо! А на счёт начальства не волнуйся — не ездит сюда никто, кроме меня. Все к твоему соседу предпочитают, на озеро. Там и баня просторнее, и утка есть. А я сам из Киселёва родом, тут мои места. Отсюда на фронт ушёл. А вернулся уже в Ленинград. Ну, идём париться!

Мы снова поддали пару и принялись хлестаться вениками, исходя потом. Я не выдержал первый — бросил веник, отошёл к двери. Георгий Петрович ещё пару минут хлестал себя по спине и груди, потом, весь красный, полез с полка.

— У тебя с мостков нырять можно? — крикнул он.

— Не знаю!

— Ну, вот, сейчас и узнаем!

Не успел я выйти в предбанник, а генерал уже, прихрамывая, пробежал по тропинке в одних трусах и прыгнул вперёд ногами в речку. Тут же вынырнул и закричал:

— Давай сюда, Андрей Иваныч! Красота-то какая!

Я натянул трусы и тоже побежал к речке, чувствуя, как мокрые пятки скользят по непросохшему после ночного дождя суглинку. Бултыхнулся в воду, вынырнул и улёгся на спину, глядя в небо.

— Красота, а? — фыркнул Георгий Петрович, подтягиваясь на мостки.

Он уселся, опустил ноги в воду и болтал ими, как довольный мальчишка.

— А Ильич нас баней не баловал, — усмехнулся он. — Ты чего хотел-то от начальства?

Я перевернулся на живот и встал на илистое дно. Ступни утонули в мягкой жидкой кашице. Дальше чувствовался крупный песок.

— Лицензии на кабана нужны. Местные мужики тоже хотят поохотиться.

— А, вот ты о чём! Я скажу Александру Сергеичу, пусть выпишет тебе бланков. Фамилии и номера билетов сам впишешь. Ещё что-нибудь?

— Ленинградских охотников бы прислать на отработку. Из тех, кто в эти угодья охотиться ездит.

— Тоже хорошее дело, — кивнул Георгий Петрович. — Организуем. Ну, что? Пойдём, перекусим, и на охоту? Время поджимает.

Мы вылезли из речки. С удовольствием выпили по кружке сока, оделись и прошли в дом.

На столе уже дымилась очищенная картошка. На отдельных тарелках была порезана колбаса — варёная и сервелат, и сыр с крупными дырочками. На доске лежала круглая буханка ленинградского ржаного хлеба. Его ни с чем не сравнимый запах пропитал всю кухню.

Я открыл банку солёных огурцов, которую дала Лида. Георгий Петрович с удовольствием хрустнул огурчиком.

— Ох, и вкуснятина! Попробуй, Александр Сергеич — какие огурцы в Черёмуховке солят! Никак ты, Андрей Иваныч, уже местную хозяйку себе присмотрел? Ну, ладно, не стесняйся!

Несмотря на шутки, мы быстро поели. Георгий Петрович скинул свои ботинки и переобулся в резиновые сапоги.

— Не могу в них подолгу ходить, — виновато улыбнулся он. — Нога начинает болеть.

Тимофеев поддел под пиджак шерстяной свитер с высоким воротом. Генерал набросил поверх кителя куртку, сшитую из шинельного сукна.

Мы проверили снаряжение, погрузились в «УАЗ» и покатились, поднимая пыль, в сторону овсяного поля. Нас провожали любопытные взгляды встречных. Вместо задних сидений в «Уазике» были две откидные скамейки вдоль бортов. Я устроился на одной, а Тимофеев сел напротив меня, крепко держась за ручку.

На краю поля мы выгрузились. Рустам быстро сложил скамейки и раскатал в освободившемся пространстве тонкий матрас.

— Посплю, пока вы охотитесь! — белозубо улыбнулся он.

— Отдыхай! — кивнул ему Георгий Петрович.

Он достал папиросу, тщательно размял её и закурил.

— Значит, здесь ты, Андрей Иваныч, кабанов шуганул? Хорошее место! В позапрошлом году двух подсвинков тут взяли. А сейчас, говоришь, секач ходит?

Он докурил и затушил папиросу. Подумав, выложил пачку в машину, улыбнулся:

— Иначе не удержусь. Ну, идём!

Мы прошли краем поля, перебрались через канаву и подошли к вышке.

— Как рассаживаться будем? — спросил генерал.

— Думаю, вы вдвоём — на вышке. Места там хватит. А я сяду чуть дальше, у угла поля.

Тимофеев и Георгий Петрович полезли на вышку. Я подождал, пока они устроятся. А сам отошёл метров на двести, к углу поля. Нашёл поваленное бревно и удобно устроился на нём, зажав ружьё между колен.

Солнце давно опустилось за горизонт, оставив после себя только алое зарево в южной части неба. Ветер утащил облака, и в тёмно-синей высоте проглянули еле заметные звёзды. Белые ночи подходили к концу. Скоро они сменятся обычными, хоть и короткими ночами.

Пахло свежей сырой травой и молодой листвой. В кустах возле опушки заливисто щёлкал соловей. Еле слышно ухала выпь на дальнем болоте.

Над овсами прозрачной белой пеленой поднимался лёгкий туман. Это было некстати — так можно и не увидеть кабанов.

Соловей коротко тенькнул и смолк. Я насторожился. Буквально в сорока шагах от меня послышалось короткое хрюканье.

Я окаменел, словно превратился в статую. Даже дышать старался едва заметно.

По счастью, ветер дул с поля в лес и не мог донести мой запах до кабанов.

Некоторое время стояла тишина. Очевидно, кабаны затаились на опушке и присматривались к тому, что происходило в поле.

Затем послышался тихий плеск воды в канаве. На краю поля показалась бурая тень. За ней ещё одна, и ещё.

В голове мгновенно созрел план. Если кабаны сами пойдут под вышку — я просто подожду выстрелов. Если же они углубятся в сторону — тогда я попробую тихо обойти их и направить на охотников.

Размышляя об этом, я напряжённо вглядывался в синие туманные сумерки.

По счастью, звери повернули от меня на охотников.

Два выстрела слились в один — оглушительный! И через секунду — ещё два выстрела подряд!

Сердце подпрыгнуло и заколотилось часто-часто. Я вскочил с бревна, вскинул ружьё.

В овсе раздался шорох. Метнулись смутные тени. Тревожно хрюкая и треща кустами, кабаны устремились в лес.

Метрах в двадцати от меня прошмыгнули два подсвинка и матка с поросятами. Я хорошо разглядел их, но стрелять я не стал — это не моя задача.

Я выждал несколько минут. Убедился, что выстрелов больше не будет и, не таясь, направился к вышке.

Георгий Петрович и Тимофеев уже стояли внизу. Лица у них были огорчённые. Генерал растерянно хлопал себя по карманам.

— Эх, и папиросы в машине оставил!

— Что-то не так? — просил я, подходя к ним.

— Секач раненый ушёл! — махнул рукой генерал. — Подсвинка уложили, а с секачом промашка вышла!

— Как же так получилось? — спросил я.

— Они с двух сторон вышли, — сказал Тимофеев. — Кто же знал? Я подсвинка уложил, а Георгий Петрович в этот момент секача бил.

— Туман помешал, — виновато объяснил генерал. — Я чуть ниже взял, хотел под лопатку. Да видно, в ногу попал.

— Почему в ногу?

— Так секач упал. Но тут же вскочил и в лес! Хромал он, я видел. Совсем, как я. Я вдогонку выстрелил. Вроде попал, но непонятно, куда.

— Ясно, — кивнул я.

Мы подошли к подсвинку. Он был небольшой, килограммов на сорок.

— Хороший трофей! — сказал я Тимофееву.

Толстяк довольно заулыбался.

— Андрей Иваныч! Ты уж извини — доставили мы тебе хлопот, — сказал он. — Нам с утра в городе надо быть. Доберёшь сам подранка, а? Лицензии я тебе оставлю, мне Георгий Петрович передал твою просьбу.

Неписаный охотничий закон говорит, что подранка добирает тот, кто ранил зверя. Но в том-то и дело, что этот закон не писан.

Я пожал плечами. Не мне им указывать, что делать.

— Так не пойдёт, Александр Сергеич, — неожиданно сказал генерал. — Вина моя — мне и добирать зверя.

— Но, Георгий Петрович! — возмутился Тимофеев. — Вам же на службу! Да и мне…

— Отставить разговоры! — негромко, но веско сказал генерал. — Я остаюсь. Поможешь, Андрей Иваныч?

— Конечно, — сказал я.

Через поле, размахивая руками, бежал Рустам.

— Ну, как? Добыли? А я сплю, слышу — выстрелы! Я вам папиросы принёс, товарищ генерал-майор!

Искренне благодарю Георгия Балмасова и Александра Воронкова за консультации при написании этой главы

Час — это очень много времени, когда ждёшь автобус в январе на пустой остановке.

И очень мало, когда нужно успеть чёртову уйму дел.

Я наскоро вычистил ружьё.

Да, знаю-знаю, что так не делается. Чистка оружия — это процесс, который требует внимательного и вдумчивого отношения. Своего рода, медитация. Ей можно заниматься часами, используя десяток тряпочек, ёршиков и салфеток, каждая из которых предназначена для одной конкретной цели.

Но не всегда это получается. А для стволов лучше как-нибудь, чем вообще никак. Во всяком случае, до вечера дело дотерпит. А вечером можно будет перечистить ружьё, не торопясь.

За эту неделю я как-то не успел подумать, что мужчинам свойственно бриться. В результате, щёки и подбородок покрылись колючей щетиной, которая делала меня лет на десять старше.

В магазине, наверное, можно было купить станок и лезвия, но в прошлый раз я просто об этом забыл. А сейчас бежать в магазин было некогда.

Я порылся в ящике буфета и отыскал старый бритвенный станок с отвинчивающейся ручкой и пачку лезвий «Нева». Тыщу лет такими не брился!

Отмыл станок под соском умывальника и, на всякий случай, сполоснул водкой.

Тёплая вода осталась в бане со вчерашнего дня. Там же нашлось обломанное мутное зеркало, которое крепилось тремя шурупами прямо к бревенчатой стене. Лицо в него помещалось не полностью. Но пусть это будет худшей из моих проблем.

Я быстро смыл с себя пот и побрился, строя перед зеркалом ужасающие гримасы. Лезвие царапало кожу так, что я поневоле морщился, но щетину кое-как сбривало.

В прошлой жизни я перепробовал множество пенок и гелей для бритья и пришёл к выводу, что для этой процедуры нет ничего лучше обычного «Детского» мыла. Но и хозяйственное подходило вполне.

Прилепив на пару порезов клочки старой газеты, я рысью помчался в дом. Надел свежее бельё и вытащил из-под кровати чемодан. Сейчас посмотрим — какую одежду в этом времени полагается надевать на торжественные мероприятия!

Вспомнив фотографии того времени, я заранее содрогнулся.

По счастью, вместо широченных клешей и пёстрых рубашек, чемодан предложил мне серый однобортный костюм фабрики «Большевичка» и чёрные «скороходовские» полуботинки на шнурках.

Просто и со вкусом!

Также в чемодане нашлись несколько галстуков в широкую косую полоску. Два из них даже были с готовым узлом на резинке. Но посмотрев на себя в зеркало на дверце шкафа, я решил, что это перебор. И просто расстегнул верхнюю пуговицу белой рубашки.

То, что надо!

Я взглянул на часы — до начала киносеанса оставалось ещё пятнадцать минут. Отлично! Протёр ботинки тряпочкой, я запер дверь и положил ключ в карман пиджака.

Я отложил в сторону стволы, закрутил пробкой бутылочку с маслом и выглянул в окно.

Под окном стоял высокий тощий человек с аккуратной седой бородкой. На нём были узкие серые брюки, белый летний пиджак и белая шляпа с узкими полями и серой лентой. Под мышкой он держал книгу.

Увидев меня, человек приподнял шляпу и вежливо поклонился.

Это ещё что за чудак?

Я махнул ему рукой в сторону двери. Через секунду в сенях послышался грохот. Что-то покатилось и задребезжало.

Я толкнул дверь и оказался нос к носу с посетителем.

— Прошу прощения! — приятным басом сказал гость. — Не заметил ведро!

Он смущённо улыбнулся.

— Проходите!

Я распахнул дверь в дом и пропустил гостя.

— Вы охотник? По поводу лицензии? Собрание будет завтра, или в понедельник, там всё и распределим.

Конечно, мне было нетрудно выписать лицензию прямо сейчас. Но сначала я хотел поближе познакомиться с каждым из охотников Черёмуховки.

— Нет-нет, я не за лицензией. Я, знаете ли, вообще не люблю, когда убивают зверей, — ответил гость, с любопытством оглядывая кухню.

— И мясо не едите? — спросил я.

Он растерянно захлопал глазами, потом понял намёк.

— Ах, вот вы о чём! Простите, я совершенно не хотел вас обидеть. Позвольте представиться: Алексей Дмитриевич Воронцов, директор и учитель средней школы.

Его старомодные манеры выглядели немножко смешно, но при этом Алексей Дмитриевич вёл себя совершенно естественно, не позировал.

— Андрей Иванович Синицын, — ответил я. — Можно просто Андрей.

— Ну, что вы, Андрей Иванович! В деревне так не принято. Тем более, что вы здесь по службе.

— Проходите, Алексей Дмитриевич! — повторил я. — Чаю хотите?

— Не откажусь, — кивнул гость и снял шляпу. Уверенно повесил её на гвоздь возле входной двери.

— Вы были знакомы с Василием Ильичом? — спросил я, отодвигая с плиты картошку.

— Да, — подтвердил Алексей Дмитриевич. — А как вы узнали?

— Вы так уверенно повесили шляпу, как будто не впервые в доме, — улыбнулся я.

— Надо же, — удивился учитель. — Да, вы правы. Я часто бывал у Василия Ильича. Иногда мы приглашали его и других наших фронтовиков в школу — рассказать ребятам о войне. Кроме того, у Василия Ильича очень хорошая библиотека. Я часто брал у него что-нибудь почитать.

Тут Алексей Дмитриевич положил на стол книгу в яркой обложке.

«Необыкновенные приключения» — прочитал я.

— Вот, хочу вернуть. Раз уж вы теперь здесь живёте.

— Спасибо, — ответил я. — Выберете ещё что-нибудь?

— С удовольствием! — просиял Алексей Дмитриевич.

— Тогда проходите в комнату.

Пока учитель перебирал книги, я снял с плиты закипевший чайник и заварил чай. Чая оставалось немного. Но в понедельник я решил съездить в Волхов — там и куплю всё необходимое.

— Может быть, согласитесь поужинать? — спросил я учителя.

— Благодарю, но я не ем по вечерам, — ответил он, не отрываясь от книг. — Здоровье, знаете ли.

Я прошёлся по стволам нейтральным маслом, взглянул на свет. Увидел сияющие кольца внутри стволов и с лёгкой душой убрал ружьё в чехол.

— Прошу к столу!

Забавно! Кажется, я начинаю перенимать манеру учителя разговаривать.

Я разлил чай по кружкам и придвинул гостю сахарницу.

— Погодите!

Алексей Дмитриевич похлопал себя по карманам пиджака.

— Да где же они? — растерянно пробормотал он. А, вот!

Из заднего кармана брюк он вытащил изрядно помятый бумажный кулёк.

— Угощайтесь!

В кульке обнаружилась изрядно слипшаяся масса, в которой я опознал конфеты «Кавказские», которые продавались без фантиков.

Алексей Дмитриевич отковырял одну конфету, сделал большой глоток чая и откусил маленький кусочек сладости. Блаженно зажмурил глаза.

— Хорошо!

Сделал ещё глоток.

— Знаете, Андрей Иванович, а ведь я к вам по делу.

Я почему-то совсем не удивился.

— Слушаю вас, Алексей Дмитриевич!

— Вы не могли бы выступить перед нашими учениками? Рассказать о своей работе, о том, как важно беречь природу. Может быть, вспомните какие-то интересные случаи. Только умоляю вас — не связанные непосредственно с охотой!

— В качестве общественной нагрузки? — улыбнулся я.

— Вот именно! — подхватил учитель. — Видите ли, школа у нас сельская. Большинство учеников после окончания поступают в профтехучилище. Но есть и очень способные ребята! И им очень важно видеть перед собой перспективы. Вы ведь недавно закончили институт?

— Я ещё учусь, — ответил я, делая глоток горячего чая.

— Тем более! — воодушевился Алексей Дмитриевич. — Значит, вы можете рассказать ребятам о своей учёбе!

— В общем-то, могу, — осторожно ответил я. — Но дело в том, что в Черёмуховке я временно, на практике. Осенью уеду в Ленинград. А ведь сейчас в школе каникулы.

— Ничего страшного! — закивал Алексей Дмитриевич. — Мы соберём учеников прямо сейчас!

Тут уже настала моя очередь удивляться.

— В каком смысле?

— Скажем, в следующее воскресенье! Вам подойдёт? Успеете подготовиться за неделю?

— Не знаю, — растерялся я. — Может быть, через пару недель?

— Хорошо, — легко согласился Алексей Дмитриевич.

— Скажите — а какие предметы вы преподаёте? — спросил я, чтобы сменить тему.

— Историю, географию, русский язык и литературу, — признался Алексей Дмитриевич.

— Ничего себе! — изумился я. — Как же у вас хватает времени?

— Ну, я не один, — улыбнулся Воронцов. — Коллектив у нас небольшой, но очень дружный.

Я налил нам ещё чаю и тоже взял конфету. Она была приторно-сладкой, но с горячим чаем — в самый раз.

— А почему вы решили работать в деревне? — спросил я.

— Здесь изумительное небо! — с воодушевлением сказал учитель. — Совсем не то, что в городе!

— Небо?

— Да! Видите ли, Андрей Иванович, я увлекаюсь астрономией! Как любитель, конечно. Так сказать, на досуге. А в городе совершенно невозможно вести наблюдения! То дым, то засветка. То, простите меня, облачность! Да и телескоп на балконе не поставишь. А на крышу дворник не пускает, говорит — не положено ночью по крышам шастать! Вот я и перебрался в Черёмуховку.

Это было так неожиданно, что я рассмеялся. Но Алексей Дмитриевич ничуть не обиделся.

— Приходите ко мне как-нибудь ночью, — сказал он. — Я покажу вам кольца Сатурна. Любопытнейшее зрелище!

— Спасибо, Алексей Дмитриевич, — сказал я.

И тут в окно снова постучали.

Я выглянул и в сгущающихся сумерках увидел Павла. Махнул ему рукой, чтобы участковый проходил в дом.

— Привет, Андрюха! — закричал он из сеней. — Чёрт!

Снова послышался грохот ведра.

— Ой, я, кажется, забыл поставить ведро на место, — сконфузился Воронцов.

Павел ввалился в кухню, пытаясь отцепить ведро от ноги.

— Что там у тебя понабросано в сенях? Чёрт ногу сломит!

Тут он увидел Воронцова.

— Здравствуйте, Алексей Дмитриевич! Прошу прощения!

— Здравствуйте, Павел! — улыбнулся Воронцов. — Как ваша служба? Всех преступников переловили?

— Ловим, Алексей Дмитриевич.

— Павел тоже учился у меня, — сказал мне Воронцов. — И всегда был очень целеустремлённым человеком. Решил поступить в школу милиции — и поступил. Теперь охраняет наш покой, так сказать.

— Да ладно вам, Алексей Дмитриевич! Андрей, можно тебя на минутку?

Павел утащил меня в комнату и закрыл дверь.

— Что у тебя с Катей? — прямо спросил он.

— Ты её проводил? — ответил я вопросом на вопрос.

— Проводил-проводил, — ответил он. — До самого дома. Она почти сразу ушла, как только увидела, что тебя нет. Так что у вас с ней?

Я пожал плечами.

— Ничего, я же тебе уже говорил. А ты почему спрашиваешь?

— Да потому, что Катя всю дорогу только о тебе и расспрашивала, — засмеялся Павел. — Похоже, влип ты, Андрюха!

Чёрт, только этого мне не хватало! Я ещё со своей жизнью не разобрался, а тут…

А в груди, помимо воли поднималось приятное щекочущее чувство. Я вспомнил Катины глаза, улыбку…

— И что теперь делать? — спросил я.

— Жениться! — расхохотался Павел. — Или Катя тебе не нравится?

— Да почему не нравится-то? Но не так же сразу.

— А у нас в деревне, брат, всё так, сразу. Прошёлся с девушкой по улице — жених!

— Так мы и не ходили, — сказал я.

И понял, что участковый опять смеётся.

— Всё, Паша, хватит! Пойдём чай пить.

Мы вышли в кухню, и я остолбенел.

Алексей Дмитриевич, стоя у входной двери, целился в нас из ружья.

— Опустите! — сказал я, неожиданно охрипшим голосом.

Алексей Дмитриевич опустил ружьё и растерянно улыбнулся.

— Простите! Я думал — вы надолго. И не сдержал любопытство. Никогда не держал в руках охотничье ружьё.

— Как же вы его собрать умудрились? — спросил я.

Взял ружьё, переломил. Слава богу, патронов в патронниках не было!

— Так я же фронтовик, — смутился Воронцов. — А тут ничего сложного.

— Вас на фронте не учили, что в людей целиться нельзя?

— Почему в людей? Я в дверь, — окончательно скис Алексей Дмитриевич. — Оно же не заряжено.

Я поставил ружьё в угол.

— Мда. Паша, ты чаю хочешь? Или поужинаешь?

— Не откажусь! — отозвался участковый. — Картошка с мясом?

— Ага.

Я взялся за тарелку, и тут в окно постучали.

В третий раз за вечер.

Я снова выглянул и сквозь стекло увидел Катю.

Я пробирался через бурелом вверх по течению Песенки. Берега здесь были топкие, сплошняком заросшие ивой и мелкой ольхой. Кое-где попадались цветущие кусты орешника. Они склонялись над самой рекой и роняли в неё жёлтую пыльцу. Тёмная красноватая вода от этого словно покрывалась тонкой маслянистой плёнкой.

По лицу катились капли пота. Голова слегка шумела от недосыпа.

Сегодняшняя ночь, а за ней и день пошли насмарку.

Сначала мы доставили задержанных в пункт охраны правопорядка. Наручники у Павла были только одни. Поэтому он пропустил их через дверную ручку и пристегнул обоих парней.

— Это хорошо, что я в деревне живу, — сказал он мне. — Не надо спецсредства каждый вечер в оружейку сдавать. А в городе? Идёшь ты после службы, видишь хулиганов. И задерживай голыми руками. Ладно, если граждане помогут.

Потом Паша отправил меня к Фёдору Игнатьевичу за ключом от кабинета. Нужно было связаться с РОВД, а единственный в деревне телефон был заперт в кабинете Фёдора Игнатьевича.

Я долго барабанил в калитку. Наконец, в тёмном доме загорелся свет. Скрипнула дверь, косая полоска света упала на крыльцо. Голос Фёдора Игнатьевича спросил:

— Кто там?

Я в двух словах объяснил председателю, что случилось. Ключ от кабинета он не дал. Вместо этого оделся и сам пошёл со мной в сельсовет.

— Ну, Колька! Ну, дурень! — возмущался по дороге Фёдор Игнатьевич. — Зачем они в медпункт-то полезли?

— Не знаю, — ответил я. — пока молчат.

Фёдор Игнатьевич открыл кабинет. Павел долго втолковывал сонному дежурному, зачем ему нужна опергруппа.

— К утру приедут, не раньше, — сказал он, повесив трубку. — Давайте я вас сейчас опрошу и отпущу по домам. Потом следователь ещё заглянет, возьмёт показания под протокол.

Фёдор Игнатьевич хотел что-то сказать Кольке, но увидел его вызывающий взгляд, плюнул и промолчал.

— Паша, я тебе ключ от кабинета оставлю, — сказал он. — Утром приду, заберу.

— Хорошо, Фёдор Игнатьич, — кивнул участковый.

Я видел, что Катя в присутствии Кольки чувствует себя неуютно. Но что поделать? Камеры для задержанных в пункте охраны не было. А сажать их в пустое помещение с окном — значит, рисковать, что парни сбегут. Долго, конечно, не пробегают, но лишнюю статью себе по глупости намотают.

На плечах у Кати по-прежнему был мой пиджак. Колька смотрел на него, не отрываясь, словно хотел прожечь взглядом.

Переговорив с РОВД, Павел уселся за старый письменный стол, достал из ящика пачку бумаги.

— Так, — сказал он. — Начнём с вас, Катя. Фамилия, имя, отчество? Адрес проживания, кем работаете? Расскажите только то, что вы лично видели.

Катя тихим, но твёрдым голосом рассказывала. Павел задавал уточняющие вопросы и всё записывал.

— Имейте в виду, что утром к вам обязательно зайдёт следователь и снова допросит под протокол. Затем, Катя, он пригласит вас вместе с ним осмотреть медпункт и установить, что пропало. После наверняка придётся проводить инвентаризацию. Будьте к этому готовы.

Катя молча кивнула.

А Колька злорадно ухмыльнулся.

Вот же дурак! По совершенной дурости и себе жизнь сломал, и девушке доставил кучу проблем.

Опросив таким образом всех, Павел отпустил нас по домам.

Мы с Алексеем Дмитриевичем пошли проводить Катю. Разговор не клеился. Катя шла молча, Воронцов угрюмо вздыхал.

Катя жила недалеко от медпункта — снимала комнату в доме у одинокой старушки. Она вернула мне пиджак, тихо открыла калитку и скользнула во двор.

Я увидел, как приоткрылась и снова захлопнулась дверь дома.

— До свидания, Алексей Дмитриевич! — сказал я, пожимая руку учителя. — К сожалению, Сатурн придётся посмотреть в другой раз.

— Да какой уж теперь Сатурн, — грустно усмехнулся Воронцов. — Рассвело. Так через две недели я вас жду, Андрей Иванович! Выступление, не забыли?

Ох, чёрт! Только этого мне не хватало!

— Помню, Алексей Дмитриевич!

— Тогда до встречи!

Он повернулся и быстрым шагом пошёл к своему дому, размахивая пакетом и по-прежнему прижимая к груди книгу. Настоящий сельский интеллигент!

А я подумал и вернулся к Павлу. Решил, на всякий случай, подстраховать его с задержанными. Мало ли что. Да и со следователем хотелось закончить побыстрее.

В половине седьмого по главной улице прошуршал шинами автобус на Новую Ладогу. Он ходил два раза в сутки — утром и вечером. Если бы не ночное происшествие — сейчас бы я уехал на этом автобусе в Киселёво, а там пересел на автобус, идущий в Волхов.

Оперативная группа приехала около восьми часов утра. Невыспавшийся следователь с тёмными кругами под глазами и в мешковатом сером костюме перекинулся несколькими словами с Павлом. Прочитал его записи, потом быстро и точно опросил меня и дал подписать протокол.

— Можете быть свободны, Андрей Иванович! — усталым голосом сказал он. — Спасибо за помощь! Если нам понадобится что-то уточнить, мы с вами свяжемся.

Я пожал руку Павлу.

— Проверку ружей придётся отложить, — шёпотом сказал мне участковый. — Сегодня весь день провозимся.

Я кивнул и вышел на свежий воздух.

Утро было в самом разгаре. Ярко светило солнце, обещая очередной жаркий день. Возле здания сельсовета стоял пожилой милицейский автобус, переделанный из «ГАЗ-51». Водитель за рулём мирно читал свежую газету.

Весело чирикали воробьи, копаясь в пыли на обочине дороги. От речки шагали пацаны с удочками, важно неся в ведре пойманных пескарей. Волосы пацанов были влажными — уже успели искупаться.

В такое утро хотелось жить и радоваться. А два парня, скованных наручниками, по собственной глупости поедут сегодня в тюрьму.

Да ну их к чёрту!

Я сплюнул и отправился домой спать.

В Волхов я приехал в девять утра. «ЛиАЗ» (уже не оранжевый, а белый с зелёной полосой, на который я пересел в Киселёво) проехал мимо бензоколонки, на которой мы в детстве выпрашивали у шоферов бензин для мопеда.

Мопед был один на весь двор. Вишнёво-белая «Рига-1». Не помню, кому он принадлежал, но катались все по очереди. И за бензином с трёхлитровой банкой тоже бегали все вместе на единственную в городе бензоколонку.

У частников просить бензин не рисковали. Подходили к шоферам грузовиков и фургонов. Некоторые ругались и посылали подальше. Другие, улыбаясь, совали алюминиевый пистолет в баночное горло и наливали от души.

Выпросив два-три литра, мы смешивали бензин с маслом, заливали в бак и носились по улицам, словно угорелые, тарахтя движком.

Оставив справа посёлок Лисички (потом его важно назовут микрорайоном, но по факту там так и останутся частные дома), автобус повернул на улицу Гагарина. Проехал мимо городской бани.

Ох, и вкусное же пиво продавалось в буфете этой бани! Янтарное, холодное, с белой шапкой пены над кружкой!

Пиво редко пили в буфете. Чаще — в длинной раздевалке, уставленной бесконечными рядами одинаковых белых вешалок со скамейками.

А парная! С просторными полками в три яруса, с огромной квадратной дверцей каменки, куда каждый входивший непременно плескал кипяток ковшом на длинной ручке. Это было незыблемой традицией. Открыл дверь, выпустил пар — так поддай, чтобы другим мужикам не приходилось слезать с полка.

Автобус снова повернул. Теперь мы ехали по улице Профсоюзов. Слева остался кинотеатр «Восток». В детстве он казался мне настоящим дворцом. Широкое крутое крыльцо с множеством ступеней, огромные квадратные окна, высокие потолки с хрустальными люстрами! Настоящий огромный балкон на втором этаже фойе, где был непременный буфет.

Двери на балкон всегда были закрыты. Но можно было улучить момент, когда билетёрши не будет в фойе, приподнять тугую задвижку и выскользнуть на балкон. И наслаждаться запретным удовольствием, пока строгий окрик не заставит вернуться обратно. А потом с честными глазами утверждать:

— Это не я! Дверь уже была открыта, я просто посмотрел!

В девяностые годы кинотеатр попытаются преобразовать в досугово-развлекательный центр, но, в конце концов, он станет обычным вещевым рынком.

Рядом с кинотеатром в крошечном сквере спряталось кафе «Турист». Судя по названию, в нём должны были кормить гречневой кашей с тушёнкой. Но на самом деле подавали изумительное мороженое в металлических вазочках.

В зависимости от бюджета можно было купить от одного до четырёх шариков. А ещё это мороженое, как и везде в Союзе поливали сладким жёлтым или зелёным сиропом. Или посыпали шоколадной крошкой. Чтобы правильно натереть шоколад на мелкой тёрке, плитку держали в холодильнике.

Автобус проехал мимо сквера Славы, где по праздникам зажигали вечный огонь, и по дуге мимо железнодорожного вокзала завернул на автостоянку.

— Конечная, — сказал водитель, открывая двери.

Народ потянулся к выходу.

Я подхватил лёгкий рюкзак и спустился по ступенькам. Сердце сжалось от непонятного предчувствия.

Сегодня мне предстоит узнать очень много о жизни парня, в теле которого я оказался. И о своей жизни тоже.

На какой-то момент мне отчаянно захотелось сесть в автобус и уехать обратно, в лесную глушь, к людям, с которыми я познакомился за эту неделю. Чёртова реакция организма на непонятное, новое, пугающее.

Но я сумел взять себя в руки. Я в этом мире не на час и не на день. Мне в нём теперь жить целую жизнь. А столько времени от людей и от себя не пробегаешь.

Мне не давал покоя адрес прописки в паспорте. Почему он был тот же, что и в прошлой жизни?

Никакого Андрея в нашей семье я не помнил. Мы жили вчетвером: папа, мама, я и Оля — моя младшая сестра. Одно время с нами жила бабушка отца, но это было недолго. Она не могла привыкнуть к городской жизни и скоро вернулась в деревню. И да, именно бабушка отца, то есть, моя прабабушка!

Так откуда же взялся Андрей, который теперь — я?

Я растерянно топтался на асфальтовой площадке автостанции. Невыносимо захотелось закурить. Некоторое время я терпел, потом подошёл к водителям автобусов, которые курили, собравшись в кружок.

— Мужики, сигаретой не угостите?

Мне протянули пачку «Явы» и коробок спичек.

— Спасибо!

Отойдя в сторону, я затянулся горьким ароматным дымом. Сдержал кашель, выдохнул и сделал ещё одну затяжку. Так и обратно пристраститься недолго!

Но никотин сделал своё дело. Нервы успокоились, и я, наконец, составил план. Он был хорош тем, что всё самое важное оставлял на вечер.

В самом деле, сейчас нет смысла идти домой. Там всё равно никого. Родители на работе. Сестра у бабушки в деревне. А здешний «я» или тоже в деревне, или гоняет с ребятами по городу. А может, умотал на рыбалку. Но уж точно не сидит дома.

Поэтому сначала я пройдусь по магазинам. Куплю всё, что нужно в деревенском быту. А вечером, когда родители вернутся с работы, позвоню в дверь и всё выясню.

Успокоив себя этой мыслью, я выбросил окурок сигареты в урну и отправился в вокзальный буфет, чтобы перекусить.

Вокзал в Волхове остроконечным шпилем напоминал готический собор. А по площади и превосходил многие соборы. В общем-то, такой вокзал и полагался на важной узловой станции, через которую проходит множество поездов дальнего следования.

Буфет сколько я помнил, всегда располагался при входе в зал ожидания поездов дальнего следования. Я вытряхнул мелочь в блестящую латунную тарелочку, купил стакан чая и пирожок с чем-то и присел в удобное деревянное кресло. Эти кресла стояли рядами в огромном пустынном зале.

Чай был горячим и слегка отдавал половой тряпкой. Несколько чаинок кружились на дне гранёного стакана, словно стайка ворон. Пирожок оказался чёрствым и невкусным. Я проглотил его одним махом, запил чаем и вернул буфетчице стакан. А потом вышел на перрон.

Станция, и впрямь, была огромной. Двадцать четыре пути, не считая подъездных, локомотивное и вагонное депо и сортировочная горка. Сюда прибывали грузовые составы с самых разных уголков страны. Здесь их расцепляли, переформировывали и снова отправляли неведомо куда.

И каждый метр этой огромной станции я в своё время обошёл с гаечным ключом и молотком на плече. В той, прошлой жизни.

Громкоговоритель что-то невнятно пробубнил. Через минуту рельсы зазвенели, стали подрагивать. Со стороны Ленинградского тупика к перрону подкатила электричка.

Пневматические двери с шипением открылись, выпуская торопливых пассажиров. Некоторые сразу поспешили к автобусам. Другие, поставив багаж на перрон, оглядывались в поисках встречающих.

Я взглянул на огромные часы на башне вокзала. Четверть одиннадцатого. Можно пойти купить продуктов, а там и промтоварные магазины откроются.

В продуктовом магазине на улице Профсоюзов я купил несколько банок сгущёного молока, пакет сахара и два килограмма конфет «подушечки», обсыпанных сахаром и с вареньем внутри. Хотел взять подсолнечное масло, но его отпускали только в свою тару. Прихватил две буханки волховского хлеба и нарезной батон.

Хлеб был ещё тёплым, только с хлебозавода. Рука у меня дрогнула.

Мои родители работали на хлебозаводе. Точнее, не так.

Отец работал водителем на хлебной машине. А мама — сироповаром на заводе безалкагольных напитков. Оба завода располагались в одном низком здании на улице Дзержинского, в двух шагах от вокзала.

Здесь, в городе детства, всё было в двух шагах.

Когда я был помладше, отец летом часто брал меня с собой на работу. Я помогал грузить в кузов деревянные ящики с горячим хлебом и батонами. Иногда тайком отламывал хлебный припёк от буханки. Если отец замечал — за такое всегда влетало.

Потом мы ехали в магазин. Я до конца опускал боковое окно кабины и наслаждался тёплым летним ветром.

В магазине помогал вытаскивать дальние ящики из кузова длинным железным крюком.

Но лучше всего были обеды. Полные весёлые женщины в белых, перепачканных мукой халатах, угощали меня горячей сдобой. Сдоба была обсыпана сладкими белыми крошками.

Я зажимал её в руке и через внутреннюю дверь шёл на ту половину завода, где делали и разливали лимонад. Там весело дребезжала бутылками линия конвейера. За решёткой, под замком высокими штабелями стояли ящики с готовой продукцией. А в отдельном помещении — огромные толстые баки, в которых варился сладкий сироп. Там работала мама.

Я брал отставленную в брак бутылку — ту, в которой был недолив — выбегал на улицу и садился на скамейку. И начиналось пиршество.

Тёплая сдоба и свежий лимонад! Что на этом свете может быть вкуснее? Мне завидовали все мальчишки во дворе. Через проходную их не пускали. Ничего выносить с территории тоже было нельзя. Но я тайком просовывал им через высокий деревянный забор бутылки лимонада и свежие батоны.

Сердце у меня провалилось в пятки. Горло пересохло, в груди словно свернулась холодная скользкая змея.

Шаги замерли у двери. Щёлкнул, поворачиваясь, замок. Дверь открылась.

В коридоре, близоруко щурясь, стояла мама. В своём любимом ситцевом переднике — я его с детства помнил. И в мягких шлёпанцах.

— Андрей? — спросила она. — Андрюша!

И, чуть повернув голову в сторону кухни, крикнула:

— Ваня! Андрюша приехал!

Я тупо топтался на пороге, не зная, что делать.

Мама открыла дверь шире.

— Что ты стоишь? Заходи! Сейчас ужинать будем! Я голубцов натушила. Разувайся!

Она протянула руку.

Я стащил с ног сапоги и поставил их в угол узкой прихожей.

— Ну, как? Устроился на новом месте? Обещал позвонить, как доберёшься.

Телефон стоял на тумбочке в прихожей — громоздкий аппарат цвета слоновой кости с диском для набора номеров. Когда нам звонили, он трезвонил так, что с непривычки можно было получить сердечный приступ.

Над телефоном висело зеркало. А справа от зеркала обои были сплошь исписаны номерами. И даже огрызок карандаша лежал рядом с аппаратом.

— Устроился, — хриплым голосом ответил я.

Лицо мамы стало озабоченным.

— Ты не простыл там, в своей Черёмуховке? А что это у тебя на лбу?

Она протянула руку.

Нужно было решиться, и я решился. Самые важные вещи лучше узнавать сразу.

— Это ерунда. В машине ударился. Мам… дай водички попить!

И замер в ожидании ответа.

— Сейчас, Андрюша!

Мама повернулась и ушла на кухню.

А из меня словно разом выдернули все кости. Ноги задрожали. Что-то мокрое и горячее поползло по щеке. Рюкзак невыносимо давил на плечи. Ещё немного — и я упал бы, рухнул на знакомый дощатый пол прихожей.

Но я прислонился к стене и устоял на ногах. По-детски шмыгнул носом, вытер щеку рукавом и скинул с плеч рюкзак.

Мама вернулась с кружкой. С моей кружкой. У нас с сестрой были такие. Моя снаружи — салатного цвета, а у Оли — розовая. Не знаю, где мама их купила. А может, кто-то подарил.

Я выпил воды, и сразу стало легче. Вернул кружку маме.

— Спасибо, мам!

— Ну, иди, мой руки! — улыбнулась она. — И буду вас кормить. Ты когда в последний раз ел нормально?

Обрывки информации стали постепенно доходить до меня через шум в голове. Значит, родители знают про мою практику в Черёмуховке.

Я прошёл в ванную, выкрашенную внутри голубой эмалью. Намыливая руки, продолжал размышлять.

Домой я не заезжал. Если бы заезжал — мама наверняка положила бы мне с собой домашней еды. И посуду какую-нибудь дала бы.

Значит, в Черёмуховку я поехал прямо из Ленинграда. А родителям перед этим позвонил.

Ничего этого я не помнил. Просто пришёл к логичным выводам. Но отсутствие памяти пугало не на шутку.

Я помнил только то, что пережил в своей прошлой жизни. Но жизнь Андрея оставалась для меня загадкой.

Я закрыл воду. Выпрямляясь, треснулся головой о заслонку на трубе титана. Труба угрожающе заскрежетала.

Чёрт, больно!

Потёр ушибленный затылок, вытер руки, мимоходом глянув на своё отражение в зеркальной дверце настенного шкафчика. Ссадина на лбу почти зажила, но жёлто-лиловые разводы вокруг неё ещё не прошли.

— Андрей, еда остывает! — крикнула из кухни мама.

— Иду! — отозвался я.

Шлепая ногами по полу, прошёл на кухню.

В правом углу, возле окна, привычно тарахтел холодильник «Апшерон». Слева у стены стоял накрытый клеёнкой обеденный стол.

За столом сидел отец. В руках — газета. Рядом с тарелкой — открытая пачка «Беломора» и коробок спичек.

— Ну, здорово, пропажа! — сказал отец, глядя на меня поверх газеты. — Что ж ты не появляешься? Мать волнуется.

В горле снова защемило. Но я справился с собой и протянул отцу руку.

— Привет, батя!

Отец пожал мне руку, отложил газету.

— Садись, ешь. Рассказывай — как устроился?

Голубцы были такими вкусными, какими они бывают только в детстве — когда набегаешься с приятелями по улице, вернёшься домой затемно и только тут вспомнишь, что с самого утра ничего не ел.

Я торопливо жевал, рассказывая родителям о своей жизни в Черёмуховке. На вопросы о Ленинграде старался отвечать уклончиво.

— Что же ты домой не заехал? — спросила мама. — Серёжка с Олей тебя ждали.

— А где они? — спросил я.

— У бабушки, — ответила мама. — Мы с папой только вчера оттуда вернулись.

Отец доел голубцы, отодвинул тарелку и сразу же взялся за папиросы. Чиркнул спичкой, придвинул к себе стеклянную пепельницу.

— Хоть бы чаю попил, Ваня, прежде чем курить, — с упрёком сказала мама. — Андрюша, сынок, открой форточку.

Белый эмалированный чайник на плите весело зашумел. Мама сполоснула кипятком заварочный чайник с ситечком на длинном носу. Насыпала в него чай из красивой стеклянной баночки с металлической крышкой.

Убрала тарелки в раковину, поставила на стол вазочку с печеньем.

— Мам, у меня конфеты есть! — вспомнил я.

Достал из рюкзака кулёк с «подушечками».

Отец докурил папиросу и глухо кашлянул.

Мою грудь изнутри словно обожгло огнём.

Я знал, что через три года этот кашель станет чаще, надрывнее. А потом…

— Бросал бы ты курить, батя!

— Поучи ещё, — нахмурился отец и потянулся за газетой.

Но потом передумал.

— Значит, ты теперь егерь? И как? Интересно?

— Ещё бы! — с воодушевлением ответил я. — Да ты приезжай сам, батя! И Серёгу захвати. Вместе солонцы подновим, кормушки. Помнишь, как ты меня в детстве учил? На кабана сходишь — я с местными охотниками договорюсь. Когда у тебя выходные?

Отец работал два дня через два — хлеб надо было развозить с раннего утра, а потом ещё раз — после обеда.

Отец характерным жестом почесал висок.

— А что! В среду и приедем, с утра пораньше.

После ужина все вместе сели смотреть телевизор. Показывали старый фильм «Возвращение святого Луки». Внимательный майор Зорин мастерски распутывал хитрые ходы преступников.

Из приоткрытой двери балкона тянуло вечерней прохладой. Отец снова курил. Сизый дым поднимался к потолку и вылетал на улицу.

Мама тихонько клевала носом. Она всегда ложилась рано и рано вставала, чтобы приготовить завтрак.

Всё было как раньше, в счастливом детстве. И всё же, я ничего не понимал.

Кто я?

Получается — старший брат самого себя?

Чертовщина какая-то!

Но я в своём доме. Рядом сидят мои родители, за окном — прекрасное время юности. И всё так хорошо, как бывает только в ярком и несбыточном сне.

За что мне выпал этот шанс?

Вернее, так — для чего?

Что я должен сделать, чего не сумел в прошлой жизни?

— Андрюша, ты когда уезжаешь? — спросила мама.

Я задумался.

Очень хотелось остаться подольше. Мелькнула сумасшедшая мысль уговорить родителей взять выходной день и провести его вместе. Можно было бы сходить на реку, или в парк.

Но я знал, что они не поймут этого порыва. Это для меня всё случившееся — невероятное чудо, великолепный божий промысел.

А для них — обычная жизнь. Начало рабочей недели. Старший сын приехал в гости на денёк — вот и хорошо. Но брать из-за этого выходной?

— Завтра утром, мама, — ответил я. — Автобусом в четыре сорок.

— Так рано? — удивилась она.

— Мне в Киселёво на свой автобус надо пересесть.

— Ложился бы спать тогда. Я тебе здесь постелю, на диване. Или на Серёжкиной кровати поспишь?

На Серёжкиной? То есть, на своей?

Я на мгновение ощутил странную и абсолютно глупую ревность. И чтобы перебороть её, ответил:

— Посплю на диване, ладно?

— Сюда! — закричал я. — Нашёл!

А сам бросился к грибнику.

Он забился под еловые ветки и, скрючившись, лежал прямо на земле. Лицо синюшное, глаза закрыты. Тонкий рот воспалён.

Я просунул руку сквозь колючую хвою и потряс его за плечо. Грибник коротко вдохнул, словно всхлипнул, открыл глаза и испуганно дёрнулся.

Жив!

Подбежал Павел, за ним остальные.

— Сейчас-сейчас, — приговаривал Фёдор Игнатьевич. — Потерпи, милок! Сейчас!

— Нога, — простонал грибник.

— У него с ногой что-то, — предупредил я капитана.

Капитан кивнул.

— Барсучихин, Вольнов! Берите его за плечи и вытаскивайте! Только осторожно!

Павел с сержантом осторожно вытащили грибника из-под ёлки. Ноги его волочились по лесной подстилке, оставляя борозды. Один резиновый бот слетел, зацепившись пяткой за ветку. Я наклонился и подобрал его, но надевать обратно не стал.

— Воды ему дайте! — оглянулся капитан.

Валера Михайлов отстегнул от пояса алюминиевую фляжку, протянул капитану.

— Чай сладкий.

Капитан передал фляжку мне. Я открутил пробку и поднёс горлышко фляги к губам грибника.

— Попей!

Пил он жадно, с трудом глотая. Взялся рукой за фляжку, и я увидел, что его колотит крупная дрожь.

Понятное дело — почти сутки пролежать на голой земле.

— Сам он идти не сможет, — сказал я капитану. — Надо нести.

Вытащил из рюкзака топор и срубил две молодые сосенки. Очистил их от веток.

Снял с себя штормовку и оглядел мужиков. Чёрт, все в тонких рубашках или свитерах, которые тянутся!

— Товарищ капитан, нужен китель. И лучше большого размера.

Капитан тут же повернулся к водителю «ПАЗа».

— Семёнов, снимай китель!

Сосновые жерди я продел в рукава штормовки и кителя, застегнув его на все пуговицы. Получились носилки, которые удобно было нести человека вчетвером.

— Которая нога болит? — спросил я грибника.

— Левая, — простонал он.

Стараясь не задевать повреждённую ногу, мы переложили грибника на носилки. Меняясь по очереди, вытащили носилки из леса и погрузили в автобус.

— Осторожнее! Китель не порвите! — причитал водитель. На его форменной рубахе проступили тёмные пятна пота.

Капитан покачал головой.

— Что у вас за деревня такая? Второй день подряд происшествия! То кража, то люди пропадают!

— Нормальная деревня, — проворчал Фёдор Игнатьевич.

Было видно, что слова капитана задели его за живое.

— Давай к медпункту! — скомандовал капитан водителю и полез в фургон. — Егерь покажет!

Я запрыгнул в кабину.

— Форменным кителем пол протирать, — ворчал водитель, разворачивая фургон. — Я его только полгода, как получил.

— Выдадут новый, — примирительно сказал я.

— Они выдадут!

Водитель зло взглянул на меня.

Ну да, это же я придумал сделать носилки из его одежды.

Нужность семьи и близких людей особенно остро чувствуешь, когда много лет прожил сиротой. И неважно — в каком возрасте, и в какой жизни это было.

Следующим утром я стоял на остановке и встречал отца и брата.

Автобус прибыл вовремя.

Отец, как всегда, был собран. Высокие сапоги, прочные рабочие штаны. Знакомая куртка с карманами поверх клетчатой рубашки. Я знал, что в одном из карманов непременно лежит компас в алюминиевом корпусе с откидной крышкой. В другом — папиросы и спички. И ещё один коробок непременно в кармане штанов. Это на случай, если один из коробков намокнет.

За спиной отца висел полупустой рюкзак. В нём наверняка топор, котелок, чай, сахар и бутерброды. На плече — коса с лезвием, тщательно обмотанным мешковиной.

Вслед за отцом из автобуса вылез заспанный вихрастый подросток. Худой и голенастый, с длинной шеей и слегка оттопыренными ушами. На его левой щеке краснел след от поручня.

Это был я. Самый настоящий «я» из прошлой жизни. Я хорошо помнил себя по школьным фотографиям в семейном альбоме.

Из прошлой жизни. А сейчас — это мой младший брат, Серёга. И лицо у него жутко недовольное — не привык просыпаться в такую рань.

Отец хлопнул меня по плечу.

— Здорово, Андрюха! Ну, веди, показывай хозяйство!

Серёга тоже протянул руку.

— Привет! Чего не заехал домой после учёбы? Я тебя ждал.

Я пожал его узкую ладонь.

— Торопился. Спасибо, что приехал!

Помедлил секунду и обнял его. Он удивлённо вырвался.

— Ты чего?

— Соскучился!

Отец хозяйским глазом оглядел деревню.

— Хорошо! Ну, давай, показывай фронт работ! Зря приехали, что ли?

— Батя, может, чаю сперва?

Отец только махнул рукой.

— Потом напьёмся! Ещё и за начало твоей трудовой жизни бахнем. Но вечером!

В этом был весь отец. Сначала дело, а всё остальное — потом.

Помню, на зимнюю охоту, мы выходили затемно, едва хлебнув чаю. В чёрном небе остро сверкали колючие звёзды. И если бы не лунный свет и белый скрипучий снег — ничего бы не было видно вокруг.

Целый день скрипели широкими лыжами вдоль кабаньего или лисьего следа. Ноги гудели. Желудок после полудня начинал ныть, но к вечеру успокаивался.

И только в вечерних сумерках, уже выбравшись из леса, позволяли себе сжевать по бутерброду. Часто даже всухомятку, без чая — огонь разводить было некогда.

Я помнил эту его привычку, поэтому тоже собрался заранее. Только вместо косы захватил с собой деревянные грабли. Лесные пожни местные охотники почти выкосили. Теперь надо было ворошить скошенную траву, чтобы сохла равномерно.

Вчерашнее собрание затянулось. И всего-то три десятка охотников в Черёмуховке. А поделить без шума десять лицензий не смогли. Кто-то привык охотиться вдвоём, другие, наоборот, требовали две лицензии на компанию из пяти человек и не хотели брать шестого.

Помогла только твёрдая позиция Фёдора Игнатьевича.

— Не сможете договориться между собой — ждите утиной охоты. Пусть лучше Андрей Иваныч лицензии вернёт, чем вы тут мне все перессоритесь!

После этого он выгнал всех курить на улицу. А когда охотники вернулись — то как-то без шума и гомона быстро разбились на тройки, и с делом было покончено.

— Сегодня мы с участковым пойдём по адресам — будем проверять состояние ружей, — напомнил я. — Будьте дома.

Когда охотники разошлись, облегчённо выдохнул и отправился в пункт охраны правопорядка. Там меня нетерпеливо дожидался Павел.

— Погнали, Андрюха?

Он вскочил на ноги и поправил кобуру.

— Идём!

За вечер мы успели обойти десяток адресов. Заходили в калитку, здоровались. Отказывались от предложения «угостить» — мол, работы непочатый край! Осматривали оружие и шагали к следующему дому.

Ружья у большинства охотников были старенькие. Курковые «тозовки», выпущенные ещё до войны, ижевские одностволки. Кое-кто мог похвастаться «ТОЗ-34» — любимым ружьём многих советских охотников.

В целом, состояние ружей было удовлетворительным, несмотря на немалый срок службы. Я проверял стволы на отсутствие раковин, пробовал — не шатаются ли, и возвращал ружьё хозяину.

Так мы с Павлом добрались до дома Степана Владимировича Худоярова. Хозяину было уже под восемьдесят, на охоту он давно не ходил. Но по документам имел ружьё «ТОЗ-Б».

Старик жил вместе с невесткой — женой погибшего на фронте сына. Когда мы подошли к его дому, пожилая женщина стирала бельё в большом оцинкованном корыте. На наше приветствие она только хмуро кивнула:

— Проходите!

В кухне пахло кислыми щами — на плите булькала кастрюля.

Старик сидел на табурете и тёмными подрагивающими пальцами запихивал вату в гильзу папиросы.

— Здравствуйте, Степан Владимирович! — поздоровался я. — Нам нужно осмотреть ваше ружьё.

Старик медленно поднял голову, взглянул на нас выцветшими глазами, но ничего не ответил.

Не расслышал, подумал я, и повторил громче:

— Степан Владимирович!

— Нет у меня ружья, — сиплым голосом ответил старик.

— Как же? — вмешался Павел. — По документам на вас оформлено двуствольное ружьё «ТОЗ-Б»…

— Это сына моего ружьё. Он заядлым охотником был. И зверя бил, и птицу. А я не охочусь. Храню только в память о Грише. О Григории Степановиче.

— Извините, — смутился Павел, — но мы должны его осмотреть.

— Смотрите.

Старик отложил папиросу и тяжело поднялся с табурета. Шаркая ногами в обрезанных валенках, ушёл в комнату. Я слышал, как стукнула дверца шкафа.

Через несколько минут старик вернулся. В руках он нёс старую двустволку с обшарпанным прикладом и цевьём.

— Вот смотрите!

Он протянул ружьё Павлу, а тот передал его мне.

С первого взгляда было видно, что двустволка дышит на ладан. Стволы шатались, запорный механизм был изношен. Цевьё треснуло вдоль, и было грубо склеено неумелой рукой.

Я переломил ружьё и взглянул свозь стволы на свет тусклой кухонной лампочки. Изнутри поверхность стволов была покрыта толстым слоем нагара. Я не сомневался, что под ним обнаружатся чуть ли не сквозные раковины.

— Паша, это ружьё надо изымать, — сказал я. — Оно ремонту не подлежит.

— Куда изымать? — заволновался старик. — Это память о сыне, говорю же!

Женщина вошла в кухню, неся в руках кипу мокрого белья.

— А изымайте! — сказала она и с силой швырнула бельё на лавку, словно в отместку за свою неудавшуюся жизнь. — Хоть палить из него не будет. Я каждый раз боюсь, что его убьёт.

— Вы стреляете из него? — удивлённо спросил я.

— А как же! — кивнул старик. — Два раза в год. На День Победы и на сынов день рождения. Салют даю в знак памяти.

— Степан Владимирович, вы понимаете, что это ружьё в любой момент может разорвать? Ведь вас убьёт, или покалечит!

— А и убьёт, что с того? — возразил старик. — Я уже вдоволь пожил, пора и на тот свет!

— Прошу прощения, Степан Владимирович, — строго сказал Павел, — но ружьё я изымаю. Пользоваться оружием в таком состоянии запрещено. У вас есть чехол?

— Не отдам!

Старик с неожиданной силой вцепился в порыжевший ружейный ремень. Но через секунду пальцы его ослабели, разжались. Он плюхнулся на табуретку, по морщинистой щеке покатилась слеза.

Павел передал ружьё мне и сел за стол писать протокол. Быстро заполнил бланк и протянул его старику.

— Распишитесь, Степан Владимирович!

Старик сидел, не поднимая рук и глядя куда-то мимо нас.

Павел вздохнул.

— Подпиши, Андрей! И вы!

Он повернулся к женщине.

— Екатерина. Васильевна, — сказала женщина.

— И вы, Екатерина Васильевна, — кивнул Павел.

Мы расписались в протоколе.

Павел взял ружьё и пошёл на улицу.

— До свидания, — сказал я.

Ни старик, ни женщина не ответили.

Я вышел вслед за Павлом в сгущающиеся сумерки.

— Вот чёрт, а! — выругался участковый. — Ну, нельзя было иначе!

— Ты всё правильно сделал, Паша! — попытался успокоить я его. — Ружьё в таком состоянии опасно. Всё по закону.

— Да, по закону, — повторил Павел. — Ладно, идём, Андрюха!

Больше мы в этот вечер ни к кому не пошли.

— Ну, показывай своё жильё!

Отец вслед за мной вошёл в кухню и с любопытством огляделся.

— Неплохо устроился! Женской руки не хватает. Так матери и скажу — пока никого наш старшенький не нашёл. Деньги, что на свадьбу отложены, можно на новый мотор потратить.

Каждое отцовское слово как будто падающая с высоты дождевая капля, протачивало преграду в моём мозгу и будило воспоминания.

Вот и сейчас я вспомнил, что в этот год отец, действительно, купил новый подвесной мотор к своей самодельной лодке. «Нептун-23» вместо тихоходного «Ветерка-8».

Вслед за мотором вспомнил и саму лодку — широкую, собранную из берёзового шпона и оклеенную стеклотканью на эпоксидной смоле.

Вспомнил, как лихо летела лодка вниз по течению, когда мы выезжали на рыбалку в Ладожское озеро. И как тяжело она шла обратно. Я сидел на носу, укутанный в одеяло. Отец на корме, у румпеля. Встречный ветер бил ему в лицо, отец щурился, и глаза становились узкими, словно у китайца.

— Хочешь попробовать? — словно издалека донёсся неожиданный вопрос.

И я вспомнил тугое дрожание румпеля в своей, ещё детской ладони и ободряющую улыбку отца.

Вслед за лодкой в памяти мелькнул гараж. Он стоял на берегу реки Волхов, вниз по течению от плотины Волховской ГЭС. Здесь к обрыву жался длинный ряд гаражей. Они стояли так тесно, что можно было спокойно перепрыгивать с одной крыши на другую.

Гараж был двухэтажным. На первом этаже хранились лодка, мотор и рыболовные снасти. На втором была маленькая комнатка с диваном-книжкой, столом и буржуйкой. На столе стояла керосиновая лампа, которая при горении резко пахла.

Во время высокой воды мы прямо с крыши гаража ловили на удочки широкую, словно серебряное блюдце, густеру и чехонь, похожую на сверкающее сабельное лезвие.

В девяностые годы все гаражи разграбят. Они станут пристанищем бомжей и наркоманов, и постепенно выгорят дотла от пьяных пожаров.

Тимка обернулся и увидел меня. Его рука метнулась к гранате.

Не знаю, что он хотел с ней сделать. Спрятать, или выбросить в окно с перепугу. Счастье, что у него ничего не вышло.

Я перехватил его руку, а плечом оттолкнул второго парня. Не хватало ещё, чтобы он устроил какую-нибудь ерунду.

Тимка попытался выдернуть руку, но я перехватил его за плечо и толкнул прямо к Алексею Дмитриевичу. Хорошо, что подросток оказался лёгким. Он врезался в Воронцова, но тот сумел устоять на ногах и схватил своего ученика.

— Уводите детей, быстрее! — крикнул я. — У них здесь граната!

Алексей Дмитриевич оказался молодцом. Он схватил Тимку за шиворот так, что на парне затрещала рубаха. Затем директор сделал страшные глаза и прошипел парню в лицо:

— Уводи отсюда девочек, только тихо и спокойно! Скажи, что я велел пока всем поиграть на улице. Понял?

Тимка отчаянно закивал. Его лицо побелело, на нём ярко проступили рыжие веснушки.

Алексей Дмитриевич тихонько подтолкнул его в направлении девочек.

— Давай! И не вздумай напугать их!

Помощник Тимки вдруг бросился бежать. Зайцем вильнул мимо директора, хотя Алексей Дмитриевич и не пытался его схватить. Затем парень выскочил за дверь. Раздался отчаянный топот ног по лестнице, хлопнула входная дверь.

Я приобнял обоих велосипедистов, которые продолжали отчаянно спорить и не обращали внимания на происходящее.

— Ребята, давайте-ка на улицу, минут на десять!

— А велик? — спросил здоровяк Дубов. — Мы ещё колесо не прикрутили!

— Потом прикрутите!

Я сделал строгое лицо.

— Дубов, ты опять со старшими споришь?

Дубов мгновенно изобразил привычно-виноватый вид, схватил своего приятеля за руку, и они исчезли за дверью.

Всё это время я шестым чувством ощущал лежавшую за спиной гранату. А может, просто разыгралось воображение.

— Она лежала в дупле, — пробурчал Тимка, глядя на свои сандалии. Сандалии были коричневые, все в пыли. Ремешки на сгибах потрескались. Наружу торчали грязные Тимкины пальцы.

— В каком дупле? — спокойно уточнил Павел.

— Мы яйца искали, для коллекции, — объяснил второй мальчишка.

Его звали Митькой.

— Я хотел яйцо дятла. Такого ни у кого нет.

— Дятлы не строят гнёзда в старых дуплах, — сказал я. — Каждый год выдалбливают новое.

— Правда?

Митька с облегчением перевёл глаза на меня, чтобы не смотреть на участкового.

— Правда, — подтвердил я.

— Где это дупло? — повторил вопрос Павел.

Лицо его стало собранным, серьёзным.

Митька осёкся и оглянулся на Тимку.

— Не врать мне! — пригрозил Павел. — Всё равно узнаю.

— А вы родителям не скажете? — умоляюще протянул Митька.

— Пока не знаю, — откровенно признался Павел.

Алексей Дмитриевич впервые поднял голову от бумаг.

— Дима, Тимофей! Помните, в прошлом году мы с вами проходили Древнюю Спарту? Вы ещё собирались стать спартанцами?

Судя по лицам ребят, намёк попал в цель.

— Ладно, — вздохнул Тимка. — Это в Вязнике.

Вязником назывался большой лес в семи километрах от Черёмуховки. Это был уже не мой обход.

Черёмуховские туда ходили редко — больно уж далеко. А грибов и вокруг деревни хватало. А ребята, видно, забрели в поисках приключений.

Я проснулся от ощущения пустоты рядом. Открыл глаза — Лида стояла посреди комнаты, белея в темноте обнажённым телом.

Я пошевелился, и кровать скрипнула. Лида бросила на меня быстрый взгляд.

— Куда ты? — хриплым со сна голосом спросил я.

— Побегу, пока не рассвело, — ответила Лида.

Наклонилась, коснувшись тёплыми сосками моей груди, и быстро чмокнула меня в губы.

— Не нужно, чтобы кто-то про нас знал, Андрюша.

— Почему?

— Ты уедешь, а я останусь, — ответила она, натягивая бельё. — А я ведь и так уже один раз брошенка. Да ещё с ребёнком. Осудить, может, и не осудят. А судачить будут. Зачем мне это?

— У тебя есть ребёнок?

— Сын, три года.

— А с кем он сейчас?

— С моей мамой. Помоги застегнуть.

Лида повернулась спиной и присела на край кровати.

Я послушно застегнул крючки бюстгальтера. Одной рукой обхватил Лиду за мягкий живот, другой провёл по холодному плечу. Погладил спутавшиеся волосы.

— Не надо, Андрюша! — тихо сказала она. — Пора мне. Я ещё приду, хочешь?

— Хочу, — ответил я, целуя её гладкую кожу.

Лида мягко освободилась. Встала и через голову натянула платье.

— У тебя расчёска есть? — спросила она.

— Нет, — улыбнулся я.

Не включая свет, Лида рукой расправила перед зеркалом волосы. Набросила на плечи платок.

— Всё, побежала. Андрюша, там, на столе кофе индийский в банке — вчера в магазин завезли.

И лёгкой тенью выскочила из комнаты.

Я чувствовал удары комьев грунта по телу, ощущал, как содрогается земля. Но совершенно ничего не слышал. Голова нестерпимо болела. Внутри черепа раздавалось низкое гудение, словно меня засунули в колокол. Я приподнял голову и попытался сосредоточить взгляд на коре ближнего дерева. Трещины и неровности на ней расплывались перед моими глазами, как ни пытался я сфокусировать взгляд.

Через неумолчный звон в голове упрямо пробивалась какая-то мысль. Я сосредоточился на ней.

«Опусти башку. Застрелят к хренам!»

Почему-то это показалось мне неважным. Куда важнее было разглядеть кору проклятого дерева во всех подробностях. Я уже испугался, что до конца дней буду видеть мир размытым туманным пятном.

Наконец, дерево перестало расплываться. Земля больше не тряслась, не взлетала фонтанами в небо. Я с облегчением опустил голову и почувствовал, что меня трясут за плечо.

Сильная рука вцепилась в штормовку и перевернула меня на спину. Надо собой я увидел обеспокоенное лицо Фёдора Игнатьевича. Он, видимо, что-то говорил. Губы председателя шевелились, но слов я не слышал.

Фёдор Игнатьевич оставил меня в покое. Я повернулся набок, приподнялся на локте и увидел, как он о чём-то спрашивает Павла.

Павел смотрел вокруг ошалевшим взглядом, часто моргая. Лицо его было перемазано землёй.

Постепенно звон в голове утих, и слух вернулся.

Нежданно-негаданно в моём доме образовался целый штаб операции. Генерал-майор Георгий Петрович Вотинов оказался не простым армейским генералом.

— Я как услышал, что ЧП в твоём районе — даже обрадовался! — улыбнулся он. — Такой повод на денёк вырваться из города. А то всё в кабинете, да в кабинете. Не стесню, Андрей Иваныч?

— Не стесните, Георгий Петрович, всё в порядке!

— «Чёрные копатели» — это дело как раз по нашему профилю. Незаконный оборот оружия, сам понимаешь, штука серьёзная. Это не курицу на рынке украсть. Расскажи-ка мне в двух словах — что ты видел, что слышал.

Я подробно пересказал Георгию Петровичу историю с найденной местными пацанами гранатой. Он только головой покачал.

— Ох, отчаянные ребята! Ремнём бы их отходить. Сколько таких уже подорвалось по стране — не перечесть! Как, ты говоришь, их зовут?

— Георгий Петрович, можно с ними как-то помягче? Они уже осознали.

— Осознали?

Георгий Петрович, улыбаясь, покачал головой.

— Разберёмся.

В кухню без стука вбежал армейский лейтенант.

— Товарищ генерал-майор, разрешите? Вертолёт ждёт!

— Хорошо, сейчас иду. Рустам! Возьми у Андрея Ивановича адреса ребят и к двадцати ноль-ноль доставь их сюда!

— Слушаю, товарищ генерал-майор!

— Андрей Иваныч! Неловко тебя просить, но больно уж баня у тебя хороша! А я из города теперь неизвестно, когда вырвусь.

— Сделаем, Георгий Петрович!

В следующую субботу, рано утром, прикатил автобус из Ленинграда. Из него вылезли сразу восемнадцать человек. Все с рюкзаками, весело переговаривались — видно было, что хорошо знакомы друг с другом.

Руководил ими Тимофеев.

— Знакомьтесь, товарищи! Это местный егерь, Андрей Иванович Синицын. Он отведёт нас на место и покажет фронт работ! Командуйте, Андрей Иванович! С лесхозом я договорился, порубочные билеты выписал.

Накануне Тимофеев предупредил меня звонком о приезде. Но восемнадцать человек!

Кое-кто, поопытнее, захватил с собой топор или лопату. Но большинство было без инструмента.

Выручил Фёдор Игнатьевич. Он бросил дела, съездил на «Газике» к себе домой и привёз три остро наточенных топора и столько же ломов, сделанных из толстой гладкой арматуры.

— Таким коллективом, Андрей Иваныч, вы за день управитесь, — пошутил он. — Завтра новоселье можно будет справлять! Пригласишь?

— С удовольствием, — отшутился я. — А вы с нами не хотите, Фёдор Игнатьевич? Вы человек деревенский, опытный. Проследите, чтобы мы не напортачили.

— Да у меня дел… — скривился Фёдор Игнатьевич.

А потом махнул рукой.

— Ладно, поехали! Не убегут дела. Ты большой дом-то затеял, Андрей Иваныч?

— Думаю, четыре на четыре метра хватит. В Черёмуховку же не автобусами на охоту приезжают.

Охотники, слушавшие наш разговор, разочарованно загудели.

— Ерунда какая-то получается! К Жмыхину на базу не пробиться — то у него начальство, то лодок нет, то все места заняты! И тут домишко только для своих получится.

— Автобус прибыл на конечную станцию «Автовокзал»!

— Сынок, тележку выкатить не поможешь?

Пожилая женщина безуспешно пыталась поднять с сиденья тяжёлый рюкзак. Сквозь его грубую ткань во все стороны выступало что-то продолговатое.

Рядом с женщиной стояла двухколёсная тележка, а на ней — большая клетчатая сумка.

Я подхватил рюкзак — он весил килограммов тридцать, не меньше! И как только хозяйка с ним до автобуса добралась?

— Что там у вас? Камни?

— Кабачки, будь они неладны! Уродились в этом году — девать некуда! Вот, домой везу, буду икру крутить.

Свой пустой рюкзак я держал в руке, а рюкзак женщины закинул за спину. Свободной рукой ухватил ручку тележки.

Женщина заохала:

— Спасибо, сынок!

Я спустился по ступенькам автобуса, волоча за собой тяжёлую тележку.

— Куда вам теперь?

— На электричку, — ответила женщина. — Дача у нас с дедом в Киселёво. Дед остался клубнику поливать, а я в город на пару дней. Перекручу кабачки, и обратно.

— Что же вы в Киселёво на автобус до Ленинграда не сели? Зачем через Волхов-то поехали?

— Да мне от автобуса до дома неудобно добираться. А тут сын встретит на вокзале, если не забудет. Я уж говорила ему, да ведь он как — закрутится с работой, и позабудет всё.

Равномерно причитая, женщина спешила за мной в сторону пригородной платформы. Я вкатил тележку на пандус и покатил вдоль белой полосы, которая отмечала опасную зону.

— Вам в какой вагон удобнее?

— Мне бы поближе, сынок — в первый, или во второй.

— Ну, идёмте!

Мы миновали длинное здание вокзала с широкими арками, выводящими с перрона на привокзальную площадь. Дальше был небольшой сквер. В восьмидесятом году здесь установят паровоз, который доставил в Ленинград первый эшелон с хлебом после прорыва блокады.

До вечера охотники не продержались. Нетерпеливо поглядывали на часы, присаживались, демонстративно утирая со лба пот, вызванный не столько работой, сколько похмельем. Несколько раз я слышал негромкое ворчание:

— Вроде, отдохнуть приехали, а тут хуже, чем на работе.

Жмыхин легко воткнул топор в бревно.

— Ну, и хватит на сегодня! — по-хозяйски распорядился он. — Теперь можно и отдохнуть. Идёмте на базу! Баню истоплю, да и порыбачить успеете на вечерней зорьке. Без рыбы домой не уедете!

Охотники оживились. Откуда и силы взялись — мигом покидали в рюкзаки кружки и топоры, затушили костёр.

Тимофеев смущённо поглядел на меня, но спорить не стал.

— Завтра ещё день будет, — успокаивающе шепнул он мне. — Наверстаем.

— Ты с нами, Андрей Иваныч? — спросил Жмыхин.

Я собрался отказаться, но он не дал мне этого сделать.

— Прошу в гости! Сколько тебя уговариваю — а ты всё никак не соберёшься. Идём!

Теперь отказываться выглядело глупо и нарочито. Я подхватил рюкзак.

— Спасибо, Дмитрий Константинович! С удовольствием. Давно я на хорошей рыбалке не был.

— Вот это дело! — улыбнулся Жмыхин. — У тебя там на Песенке одна мелочь, я-то знаю. А здесь рыба — так рыба. Караси по килограмму, у самого причала берут. Я их там специально прикармливаю.

Кажется, я упал. Больно ударился коленом, а потом ребрами. В груди что-то хрустнуло. В глазах от боли заплясали искры. Я хотел вскочить и тут же со стоном рухнул обратно на горячие доски. На ногу невозможно было ступить.

Перелом, или сильный вывих? Да какая, к чёрту разница? Надо скорее выбираться отсюда!

Едкий дым сочился из щелей между брёвнами, залетал сверху через прорехи в незаконченной кровле. Дым лез в нос, отвратительным горьким привкусом оседал во рту. Дым разъедал глаза, они слезились. Слёзы вперемешку с потом текли по моим щекам.

Прямо за стенами ревело и гудело пламя. Даже слабый ветер раздувал его. Лопаясь от огня, трещали брёвна и доски. Я случайно прикоснулся ладонью к стене и отдёрнул руку. Брёвна нагрелись до того, что обжигали. Снаружи они уже тлели.

Давно я не испытывал такого страха! Мне казалось, что строение вот-вот вспыхнет, и я сгорю, не успев выбраться.

Давай, Андрюха, выбирайся! Животный страх перед огнём комком стоял в горле, не давая дышать. Ну же, к выходу, чёрт!

Но вместо этого я пополз в угол, где лежали инструменты. Упрямство — моё второе имя, не иначе!

Я схватил ведро, дотянулся до пилы и матерчатого пояса со стамесками. Пересилив страх, я развернулся и стал швырять инструменты в дверной проём. Я видел, как ведро покатилось по траве. Вслед за ним на улицу вылетел топор. Двуручная пила зацепилась за край проёма и, зазвенев, упала возле самого выхода. Чёрт!

Выбросив всё ценное, я сам пополз к двери. До неё было совсем недалеко, но мне потребовалась целая вечность, чтобы уцепиться пальцами за нижнее бревно, подтянуть тело и высунуть голову наружу.

Я жадно сделал несколько глотков воздуха. Затем перевалился через порог, прикрывая голову руками, и упал на землю снаружи. Отшвырнул прочь чёртову пилу. Не пробуя больше подняться на ноги, встал на колени и пополз подальше от пожара.

Стены полыхающего домика с треском провалились вниз. К небу взметнулись языки пламени и снопы искр. Волна горячего воздуха настигла меня. Я обернулся и увидел, как сразу вспыхнула высокая ёлка, стоявшая рядом с домиками. Измученная жаром хвоя устала сопротивляться огню и загорелась мгновенно, словно даже с каким-то облегчением.

На следующее утро я собрался домой. Выбрался из землянки и сидел на травянистом холме, тщательно наматывая портянки. Рядом Трифон вытёсывал мне костыль из толстой суковатой берёзы.

— Ну-ка, примерь!

Я поднялся на ноги. Размер Трифон выбрал идеально — крепкий сук ложился как раз в подмышку. Верхний обрубок ствола упирался в плечо, крепко фиксируя костыль.

— Хорошо!

Но Трифон нахмурился.

— Хорошо, да не очень. Намнёт тебе подмышку через час. Погоди!

Он спустился в землянку и тут же вернулся, неся в руках обрезок ватного одеяла и капроновую верёвку. Обмотал одеялом сук и обрезок ствола.

— Подержи!

Я зажал одеяло, а Трифон плотно обмотал его верёвкой, сделав побольше витков.

— Ну, вот! Другое же дело. Теперь точно доберёшься до своей Черёмуховки.

Трифон произнёс это с усмешкой, но по-доброму.

Я тоже улыбнулся и поднял глаза. В синем утреннем небе медленно плыли белые кучевые облака. Дождь кончился ещё позавчера, но воздух до сих пор пах сырой свежестью. Даже трава не высохла до конца — настолько высока была влажность.

— Иди прямо в деревню, — сказал Трифон, глядя прямо на меня. — Обратно к базе не возвращайся.

— Что там? — спросил я. — Всё сгорело?

Трифон сурово кивнул.

— Слава Богу, огонь на лес не перекинулся. Дождь помог — погасил пламя. Инструменты, которые ты выкинул, я собрал. Увидишь ближе к реке поваленную ель с выворотнем — я там их под ствол подпихнул.

Он помолчал и добавил:

— Не моё это дело, но скажу. Видел на пожаре другого егеря. У него ещё база на дальнем конце озера.

— Жмыхина? — уточнил я.

Солнечный день словно потемнел.

— Я его фамилию не спрашивал, — просто ответил Трифон.

— Как думаешь, мог он поджечь домики?

Этот вопрос мучил меня всё время. Я просто не мог не задать его.

— Не знаю. Господь говорил: «Не судите, да не судимы будете». Вот я и не сужу.

— Но ты же здесь живёшь, — не отставал я. — Наверняка что-то видел. Можешь мне рассказать — что происходит у Жмыхина на базе?

По изменившемуся лицу Трифона я понял, что сплоховал. Не станет он мне ничего рассказывать.

— Прости, Трифон, — вздохнул я. — Понимаю.

— Не понимаешь, — возразил он. — Пока не понимаешь. Но пытаешься, и это тебе зачтётся.

Он наклонился к густой траве. А когда выпрямился — на его широкой ладони алело несколько ягод крупной земляники.

— На вот, угостись на дорожку. Да и шлёпай себе.

Я осторожно принял ягоды в пригоршню и ссыпал их в рот. Проглотил сладкую, сочную земляничную мякоть.

— Спасибо!

— Не за что. Ну, прощай, Андрей.

Трифон повернулся и, ничего больше не говоря, ушёл в землянку.

Глядя на его широкую спину, я поймал себя на мысли, что завидую ему. Он жил невообразимо суровой, но очень простой и понятной жизнью. В этой жизни не было места слабостям, страхам или сомнениям.

Интересно, смогу ли и я когда-нибудь жить вот так?

Я ещё минуту постоял, потом опёрся на костыль и похромал в сторону реки.

Фёдор Игнатьевич довёз меня до дома.

— Зайдёте? — спросил я.

— Некогда, — отмахнулся председатель. — И так целый день потеряли с этими поисками.

Он сурово хмурился, но чувствовалось, что суровость эта напускная.

— Значит, останешься у нас, Андрей Иваныч? — вдруг спросил он.

— Похоже на то, — рассеянно ответил я.

Мне самому пока не верилось в такой резкий поворот. Я крутил эту мысль и так, и этак, словно ощупывал, проверял на прочность. Очень важно было убедиться, что порыв остаться в Черёмуховке не случаен, и я не пожалею о принятом решении.

— Это хорошо, — сказал Фёдор Игнатьевич. — Правильный ты человек, Андрей Иваныч. Будем рады тебе в нашей деревне. Единственно — с девками поосторожнее. Выбери одну, и надолго. Ну, иди. Гости заждались уже.

Слова Фёдора Игнатьевича необъяснимым образом вызвали заставили меня вспомнить Кольку — бесшабашного Катиного ухажёра.

— Фёдор Игнатьевич, а что там с Колькой и его дружком? Не узнавали?

Председатель помрачнел.

— Пока сидят, — неохотно ответил он. — Суд ещё нескоро будет. Но надежды на снисхождение мало. Я на днях ездил в район, характеристики на них отвозил. Может, и смягчат суд.

Он докурил папиросу, поискал взглядом, куда выбросить окурок. Не нашёл, и сунул его в карман.

— Поеду я. Марья заждалась уже.

— До свидания, Фёдор Игнатьевич. И спасибо.

Я протянул ему руку. Председатель пожал её, потом залез в «Газик» и укатил. А я, прихрамывая, побрёл домой.

— Валентин Григорьевич! Она снова за нами едет!

Водитель покосился в салонное зеркало, ловя выражение лица Самохвалова.

— Да ну! Где?

Самохвалов с трудом обернулся. Он не был толстым — скорее, плотно сбитым. Но крепкая короткая шея с трудом позволяла повернуть голову назад.

— Вон, через три машины!

Плюнув на приличия, Валентин Григорьевич повернулся к заднему стеклу всем телом, благо, широкое сиденье служебной «Волги» позволяло это сделать.

В редком потоке попутных машин он, действительно, разглядел знакомые белые «Жигули». Машина ехала за «Волгой» Самохвалова, словно привязанная.

— Ах, ты…

Валентин Григорьевич грязно выругался, совершенно не стесняясь присутствием водителя.

Ванька был свой человек, преданный лично Самохвалову. Валентин Григорьевич подобрал его на подведомственной автобазе и долго присматривался. Потом, когда пришло время, с большим трудом пропихнул на должность личного водителя. Сейчас даже вспоминать не хотелось, чего стоило усыпить бдительность грозного тестя.

Да, и хрен с ним! Кончилось его время!

— Оторваться, Валентин Григорьевич?

Водитель слегка добавил газу. «Жигули» тоже ускорились, нервно вильнув.

Первым желанием Самохвалова было согласиться. Надо же, эта дура вздумала за ним следить! Вот на кой чёрт он подарил ей машину?

Но тогда по-другому было нельзя. Тесть ещё был в силе. Чтобы ублажить его, Самохвалов вывернулся из кожи и сумел купить жене «Жигули» вне очереди. Эх, знать бы тогда, что через полгода тестя вышвырнут на заслуженный отдых!

— Погоди, Ваня! Не надо. Пусть едет за нами. Знаешь что — поезжай-ка прямо. И не торопись. Мне нужно подумать.

В самом деле, давно пора было показать всем, кто в доме хозяин. На работе Валентин Григорьевич завоевал репутацию непререкаемого авторитета. Директор завода никакие решения не принимал без одобрения парторга. Трудовой коллектив ходил по струночке — выполнял и перевыполнял планы, вовремя и без споров брал встречные обязательства, активно участвовал в общественной жизни.

Даже в городском комитете партии Самохвалов был на хорошем счету. Осталось завоевать соответствующий авторитет в своём доме.

Несмотря на внешнюю солидность, в душе Валентин Григорьевич остался всё тем же циничным юношей, который когда-то отчётливо осознал, что путь к хорошей жизни лежит через партийную карьеру. С тех пор Валентин прошёл немало унижений — кланялся до земли, бегал по поручениям, говорил льстивые тосты на юбилеях. Настало время пожинать плоды.

Вот, к примеру, про любовниц главного знают все. Всем известно, что у него не одна женщина, и даже не две. Знают — но помалкивают! Боятся говорить. Вот, в чём сила! Вот где обаяние власти!

И Нине давно пора понять, что всесильного папочки больше нет. Теперь он — персональный пенсионер, и единственное его занятие — копаться на грядках в Репино. А у Нины осталась только одна опора и защита — это муж. Он, Валентин Григорьевич Самохвалов! И в благодарность неплохо было прикрыть глаза на кое-какие его грешки.

— Знаешь что, Ваня! А поехали-ка к Жанне.

— Вы уверены, Валентин Григорьевич? А как же ваша супруга?

— А ничего! Бабе полезно знать своё место. Увидит соперницу — крепче любить будет!

Валентин Григорьевич довольно хохотнул. Аккуратные чёрные усики приподнялись над верхней губой.

Водитель тоже рассмеялся, видя хорошее настроение хозяина.