Когда в доме дочь-подросток — все время на пороховой бочке. Вот и сегодня жена доложила:

— От Валюхи табаком пахнет.

Савва уже засекал свою деточку с папироской. Матери тогда не сказал, взял слово, что больше не будет. Обманула, значит.

— И что с ней делать? — причитала супруга. — Я картинку рака легких в интернете нашла, показываю, а она мне: «Мать, у тебя самой — рак мозгов». Дверью хлопнула и умчалась.

Супруга, Леночка, если злилась, выглядела чертовски хорошенькой, Савва всегда умилялся. Он в нее и влюбился — когда пришел в поликлинику на укол, а совсем юная медсестричка ругалась, что у него ягодица излишне напряженная.

Сейчас тоже обнял, шепнул в ушко:

— Да и пусть гуляет. Пойдем пока побесимся.

Но Леночка отпрянула:

— Вечно ты с сексом своим! Не до того!

— Что мешает?

Она взглянула словно на умалишенного:

— Не могу я! Когда дочь в пропасть летит. И денег в доме нет!

Умела жена нагнетать. Какая там пропасть — училась Валюшка прилично, по мужикам не шлялась. Да и с деньгами в семье не хуже, чем у других, недавно машинку посудомоечную купили. Но Леночка всегда недовольна. И никогда не забудет подчеркнуть, что она теперь в семье — главная кормилица.

Еще недавно ничто в жизни женушки не предвещало блестящей карьеры. Леночка тарабанила в роддоме простой медсестрой, получала прожиточный минимум, радовалась редким шоколадкам от пациентов. Но недавно перевели ее в синекуру — пеленать, выдавать детишек счастливым родителям. Пятьсот рублей за девочку, тысяча за мальчика, а иногда и по пятерке совали. Жена зазналась неимоверно. Раньше был для нее «самым умным» и даже «Бисмарком», а теперь — «Кому твоя жалкая наука нужна!».

Древнерусская история и впрямь кормила не щедро. Но раньше Ленка ценила: график свободный. Савва всегда может дочку из садика подхватить, на больничном с ней посидеть. Гордилась, когда в любой компании он побеждал в умном споре. Всем хвасталась, что муж придумывает удивительные авторские туры по родимой стране. Нынче все не так. Подавай ей Египет, олл инклюзив, автошколу, машину, а на его любимую отраду — книги — пылесборники! — деньги тратить нечего.

И сексуально привлекательны, видите ли, только успешные мужчины.

Но Савва Леночку любил и потому все ее закидоны терпел.

Вот и сейчас он покорно убрал руку с пышного, горячего бедра и пошел крутиться по хозяйству. Заварил для жены чаю, принес ей к телевизору плед. Спроворил ужин.

Дочь явилась в три минуты одиннадцатого. Леночка выразительно взглянула на часы и хмуро потребовала:

— Дыхни.

Хотя и так понятно: от одежды дочкиной тянет терпким одеколоном, а от нее самой, на весь коридор, — клубничной жвачкой.

— Ты понимаешь, дура, что кожа желтая будет? Зубы в коричневых пятнах? — завелась Леночка.

Но юная, цветущая дочь лишь презрительно хмыкнула и швырнула в лицо матери сумочку:

— Докажи сначала! Нет у меня никаких сигарет!

— А если найду? — улыбнулся Савва.

В наглом взгляде дочки на долю секунды промелькнуло смятение. Но тон остался вызывающим:

— Попробуй.

Он в сумку даже заглядывать не стал. От жены (та показывала на дочкину куртку) отмахнулся и внимательно посмотрел на Валечку:

— Слово даешь, что не куришь?

Она весело отозвалась:

— Конечно, папуля!

— Хорошо.

Савва сходил на кухню, принес из аптечки пульсоксиметр — жена недавно притащила с работы: контролировать, чтобы в дом ковид не прокрался. Велел:

— Давай палец.

— И что мне твоя прищепка?

— Не прищепка, а прибор нового поколения. Специально для тебя приобрел. Определяет даже малейшую концентрацию угарного газа. Куда эффективнее древней иммунохроматографии.

Блефовал откровенно, но дочка стушевалась, отдернула руку.

А Савва добил:

— И сигареты я знаю, где прячешь.

Он отодвинул упрямицу, вышел в подъезд, вызвал лифт. Валька маячила сзади, кусала губы.

Отец дождался, пока подъедет кабина, зашел, сунул руку в полость между лифтовым пространством и потолком. Легко нашел в пыли пачку тоненьких, девчачьих, папиросок.

— Откуда ты узнал? — в ужасе спросила дочь.

Савва не стал объяснять, что сам когда-то там прятал. Усмехнулся:

— Дедуктивный метод. И, кстати: у нас в серванте джин к Новому году стоит. Я в курсе, что бутылка давно открыта и ее водой доливают. К празднику в лучшем случае вместо сорока градусов десять останется.

Дочка сжалась. Супруга побагровела. Савва сказал:

— Не переживай. Нашу дочку все-таки не зря Валентиной зовут. Имя для самых крепких, здоровых и жизнестойких. Не будет Валюшка пить и курить, правда ведь?

Дочка, не веря в спасение, мышью проскользнула в свою комнату. Леночка с восхищением произнесла:

— Да, ты все-таки Бисмарк.

И немедленно добавила ложку дегтя:

— Но только если такой умный — почему такой бедный?

Леночка давно пыталась приспособить витавшего в облаках супруга к какому-нибудь денежному делу. От некоторых экспериментов удавалось отбиться, в других участвовал. Но везде, где иные преуспевали, — даже почти что в «профильном» репетиторстве оболтусов, — терпел крах. Однако Леночка не теряла надежды.

И после вчерашней разборки с дочкой-подростком осенила супругу очередная идея:

— Будешь родителей новорожденных по поводу имен консультировать!

— Как ты себе это видишь? — перепугался Савва.

— Да очень просто! Выписку люди часа по два ждут, и кто там только не крутится — все бизнес вертят. Шары надувные в небо выпускают, фотографии делают, памперсами торгуют. А ты своим умом зарабатывай. Предлагай, как лучше назвать, чтоб ребенок счастливым вырос.

Отбиться не удалось, и следующим же утром Савва под присмотром супруги отправился в роддом, как на казнь. Леночка убежала в святилище, а новоиспеченный консультант остался в тесном холле, где отцы и прочие родственники ожидали выписки наследников.

Народ в основном сидел в телефонах, коробейников отгонял. Кому здесь нужны его советы да еще платные? Но он вспомнил укоряющее лицо жены, тяжко вздохнул и обратился к самой дружелюбной на вид, немолодой, но подтянутой даме:

— Э-ээ, добрый день! Скажите, у вас внук или внученька?

Та наградила уничижительным взглядом:

— Добить решил?

— Чего? — растерялся он.

— Из жизни бы вычеркнуть этот день! Бабкой сделали! И ты тут еще соль на рану!

— А я был бы рад, — пробормотал Савва.

— Сгинь, — цыкнула женщина.

Может, отцы добрее?

Но первый же устроил допрос:

— Вы на каком основании консультируете?

— Я историк. Знаю значения имен. Святцы. В чем-то на астрологию опираюсь.

— Лицензия у вас есть?

— Э… для моих услуг лицензия не нужна.

— А кассовый чек выдаете?

— Давайте я вас бесплатно проконсультирую. Вы как хотите ребенка назвать?

— Макс. Но полное имя не Максим, а Максимилиан.

— Означает «самый большой». С одной стороны, неплохо. Но сразу возникает коннотация с Робеспьером.

— С кем?

— Автор «Господства террора». Убийца сотен тысяч человек.

Распахнулись двери, с младенцем на руках явилась его Леночка и голосисто позвала:

— Копейкин!

Жадюга всколыхнулся, кинулся, протянул руки к свертку. Леночка ребенка не отдавала, улыбалась. Она произнесла со значением:

— У вас мальчик. Красавчик. Здоровенький.

— Тыщу плати! — хохотнул кто-то из очереди. — А лучше пять.

— Опять вымогательство! — побагровел папаша. — Что у вас за организация? Сплошная коррупция!

Леночка фыркнула и молча сунула ребенка Копейкину.

Женский голос из толпы укорил:

— Зря ты. Вековая традиция.

— Я по контракту уже все оплатил, — отрезал папаша.

— Дай хоть консультанту соточку, — снова высказалась та же дама.

— Ему не денег, а в шею надо! Гадостей мне наговорил! — окончательно взъярился Копейкин.

Савва подкатил к сердобольной женщине:

— Давайте вас проконсультирую. По поводу имени для ребеночка.

Женщина взглянула весело:

— А чего голос такой загробный?

Врать не стал:

— Неприятно к людям приставать.

— Так и не приставай!

— Деньги нужны.

Она авторитетно отрезала:

— Таким образом точно не заработаешь. По профессии кто?

— Историк. Специализация по Древней Руси.

Женщина хихикнула — обычная реакция обывателя — и спросила (в тысячный, наверное, раз у него интересовались):

— На хрена тебе это нужно?

Раньше он пытался рассказывать — про строгую красоту «Слова о законе и благодати» и сейчас почти детективный сюжет «Повести о Петре и Февронии Муромских». Но взглянул в глуповатые ярко-синие глаза женщины и промолчал.

Та посмотрела оценивающе:

— Интеллигент, значит. Костюмчик тебе, кстати, идет. А звать как?

— Савва.

Она развеселилась:

— Как ты сказал? Саван? Себе-то что такое имя дурацкое выбрал?

— Это родители выбирали. И оно не дурацкое. Означает старец или мудрец.

— Да, Савушка, с тобой не соскучишься. Хочешь, на работу к себе возьму? Двести косых в месяц.

— А что делать?

— Вечность продавать.

— Не понял…

— Бизнес, конечно, грязный. И морально непросто. Но чтобы в штат попасть, люди по пять лет ждут. А тебя возьму вне конкурса. У нас чокнутых много. Вдруг тоже приживешься.

Когда муж больше года в параличе, уже не так и страшно, что помирает. А те, кто осуждают за жестокосердие, пусть попробуют сами денно и нощно, без помощников, тягать, переворачивать, подмывать, кормить через трубочку, впихивать таблетки и с ангельским ликом сносить вечно дурное расположение духа.

Супруг, честно сказать, и в здоровом состоянии был тот еще подарочек. Но семью кормил, подарки дарил, руку не поднимал, потому Марьяна терпела. И даже когда паралитиком стал, в благодарность за все хорошее старалась не тиранить. Почти. Но уж после того, как призвали, наконец, страдальца на вечный покой, перед собой лицемерить не стала. Закрыла покойному глаза — руки не дрожали. Переодела кофту — ту, что муж в агонии обслюнявил, сначала отнесла в стиралку, но потом передумала и швырнула в мусор. Подошла к зеркалу, легонько подкрасила глаза, положила на губы сдержанный блеск. Хватанула рюмочку за помин новопреставленной души и без всякой дрожи в голосе пошла звонить, сообщать экстренным службам о прискорбном событии. Ритуальщиков беспокоить не стала — говорят, стервятники на свежий труп сами слетаются. И хорошо. Пусть побольше понаедет — последних распоряжений супруг, в паралитической скуке, наоставлял немало.

Как и предупреждали знающие люди, первый похоронный агент явился через пятнадцать минут — задолго до «Скорой». Толстый, шумный, настойчивый дядька сразу начал совать под нос эксклюзивный договор, полный цикл услуг навязывать.

Марьяна охолонила:

— А вы мобильную связь в гроб предоставляете?

— Чего?

— Муж велел: чтобы обязательно встроенные динамики. Телефон с усиленной батареей. На двести часов, и заряд должна держать минимум год.

Бодряк хмыкнул:

— А на фига? Раз умер дома, значит, всяко вскрытие будет, там точно добьют. Не останется у него технической возможности позвонить.

— На фига — это не вам, а мне решать, — отрезала Марьяна. — И раз не можете оказать услугу, нечего тогда про полный цикл трепаться.

Но толстяка не прогнала — пусть остается, конкуренцию создает.

Очень быстро подтянулись и другие — мадам в черном бархатном пиджаке с алой гвоздикой в петлице, трепетный, тонкокостный дядечка с лицом школьного учителя, гламурный молодой человек с наглым взором и помадой на губах куда ярче, чем у нее. Марьяна всех приветила, отвела в мужнин кабинет, велела вести себя тихо, ждать. Сама пока что встретила докторов, полицию, провела к смертному одру. Отвечала машинально на вопросы представителей власти и ломала голову: черное платье с длиной чуть выше колена — это траур или уже легкомыслие?

Ей всего пятьдесят четыре, она заслужила право немного побыть веселой вдовой. Как воздаяние за годы скучной семейной жизни, ангельского терпения и аскезы.

Когда спровадила докторов, полицейских и тело супруга (санитары выторговали тысячу рублей за дезодорацию и десять тысяч за макияж), отправилась в кабинет. Лица у агентов красные, вид взбудораженный — явно все это время ругались. Но драки вроде не устроили, мебель цела.

Но хотя друг другу конкуренты, цены снижать отказались тоже дружно. Да еще причитают: мол, нельзя, чтобы транспорт у одних, а ресторан — у вторых. Горланят в три глотки, каждый своим эксклюзивным договором размахивает. Только тихоня в костюмчике в общей склоке не участвует.

— Тогда конкурс устрою, — решила Марьяна. — У кого из вас оркестр есть?

— У меня имеется! Духовой! — радостно отозвался толстяк.

— Боже! Какое дурновкусие! — закатил глаза рафинированный.

— Зачем вам этот пережиток прошлого? — укорила дама в бархатном пиджаке. — Похоронная музыка несовместима с православным отпеванием!

— Мне не духовой нужен, а чтобы скрипки, — вспомнила Марьяна. — Супруг какой-то «Эйр» хотел. Это Бах, что ли. Или Бетховен. Точно не помню.

Похоронщики примолкли, в недоумении уставились друг на друга. В наступившей тишине из дальнего угла гостиной донеслось:

— Бах. «Эйр», она же Сюита номер три. Исполняет струнный оркестр. Скрипки, альты, виолончели, контрабас. Лучше шестнадцать человек, но шестерых вполне хватит. Можно студентов консерватории позвать. И стараться будут, и возьмут недорого.

— А этого, как его… Альбинони, — вспомнила Марьяна еще одну мужнину волю, — смогут?

— Для Альбинони, конечно, идеален орган. Но есть прекрасные вариации, когда главную партию исполняет солистка. Или гобоист. — Без запинки оттарабанил культурный.

Прочие поглядели в его сторону с ненавистью.

— Цена вопроса? — спросила Марьяна.

— Студенты вечно голодные, — сдержанно, сообразно скорбному поводу, улыбнулся скромник. — Тысяч за пятнадцать сговоримся.

— А гроб с окошечком у тебя имеется в прайсе? — вспомнила еще одно пожелание супруга Марьяна.

— Откуда у него?! — взорвалась дама в бархате. — Он из частной лавочки! Только ящики небось деревянные! А у нас — ассортимент. Связи! Государственная структура!

— И вообще, не видно, что ли: лопух! С таким тело будете с утра до обеда ждать! На кладбище уже к ночи приедете! — подхватил багровый толстяк.

Но Марьяна только усмехнулась:

— Баста, карапузики. Пусть лопух, зато стараться для меня будет.

Худосочные и не приспособленные к жизни, не совсем в ее вкусе. Но после мужниных отекших, вялых пальцев на артистичные кисти похоронного агента она смотрела почти с вожделением.

В нищете супруг не оставил, и торговаться за каждую рюшечку на гробе Марьяна не собиралась. Но культурный (нет бы пользоваться моментом и впаривать самое дорогое из прайса) со смущением в голосе предложил:

— Мой служебный долг — развести вас на максимум, но я хотел предупредить: цены в прейскуранте завышены минимум втрое. Не связывайтесь с ритуальным агентством. Все услуги возможно заказать самостоятельно. Автобус напрямую в транспортной компании, гроб — у производителя.

Марьяна взглянула внимательно:

— Твой-то интерес в чем? Хочешь от своего агентства слевачить? За комиссионные от гробопроизводителей?

— Нет, нет! — возмутился тот. — Я ничего ни от кого не получаю. Просто перед вами неудобно. Такое горе, мужа только что потеряли. А тут мы — на вашей беде наживаться.

— Тебе что до моей беды?

— Ну… вы такая красивая и беззащитная женщина, — смутился интеллигент, — не могу я на вас бизнес делать. Хоть и обязан.

— Да, — фыркнула она снисходительно, — ты бизнес вряд ли сделаешь. Кто тебя в агенты-то взял?

— Первый заказ. Испытательный срок.

Марьяна вырвала из его рук многостраничный прайс-лист, быстренько пролистала, наморщила нос:

— Хм. «Рытье могилы класса люкс, двадцать семь тысяч рублей» — это, конечно, сильно.

— Вот и я говорю, — подхватил он, — яму вырыть — это максимум тысяч пять. Требовать двадцать семь — подлый расчет на то, что вы от горя ничего соображать не будете.

— Не волнуйся. Я способность соображать не утратила, — заверила Марьяна. — Но по производителям бегать и копейки выгадывать у меня времени нет. Так что доставай договор, или что там у тебя, будем выбирать. Давай начнем с гроба. Муж хотел, чтоб обязательно красного дерева и ручки бронзовые. Такой в прейскуранте имеется?

Набрала в итоге всякого-разного по классу люкс на две странички.

Костюмчик — от масштабности заказа он выглядел совсем растерянным — подвел итог:

— Два миллиона восемьсот тридцать две тысячи. И… это ресторан еще пока не включен.

— Ясный перец, помины на сто персон где-то во столько же встанут! — хохотнула Марьяна.

— Я вынужден просить у вас авансом, — закраснелся скромник. — Всю сумму.

— Ща.

Муж свою будущую кончину обсуждал со странным, мазохистским удовольствием, и уже давно велел Марьяне: запастись наличными загодя, ибо оплату по карте похоронные агенты вряд ли примут, а бегать по банкам, когда в доме смерть, не с руки. Сумма, что казалась новичку огромной, вдову совсем не смутила: всего-то три пачки по сто тысяч в каждой. Можно, для ровного счета, ещё пару венков заказать. Но принести деньги не успела. Шла мимо своего будуара — и встала. Это что ж за дела?!

Марьяна прекрасно помнила: сразу после кончины мужа, еще до того, как в доме явился первый похоронный агент, она святилище свое заперла и ключ бросила в карман домашних, черно-траурных, брючек. А сейчас — дверь открыта. И замок, похоже, взломан — через него идет огромная, кривая царапина. Кто посмел? В квартире, конечно, много постороннего народа побывало — «Скорая», полицейские, санитары. Но она, хотя старательно изображала вдову в прострации, бдила зорко: чтоб из гостиной, где мертвое тело, никто не выходил. И в коридор (дверь туда оставалась открытой) постоянно поглядывала. Никого там не было, агенты склочничали в мужнином кабинете и оттуда не высовывались. Или она пропустила?

Ладно. Она вошла в спальню, отодвинула картину с Венерой Милосской, осмотрела сейф. Вроде заперт и цел. Достала ключ. Замок, заботливо смазанный ещё мужем, приятно щелкнул — и Марьяна в изумлении застыла перед открытой дверцей. В сейфе оказалось пусто. Ни денег, ни украшений золотых.

Вот, значит, как! Она вернулась к агенту-интеллигенту, сухо спросила:

— Тебя как зовут?

— Савва. Савва Сторожевский.

— Скажи мне, Савва, вы когда в кабинете отношения выясняли, из него кто-то выходил?

Пауза. Он смутился.

— Ну? — нахмурилась Марьяна.

— Д-дама. Дама в костюме.

— Куда ходила?

— Сказала, что э-э… поправить прическу.

Мужчина встретил ее пронизывающий взгляд и поспешно добавил:

— Только я думаю, что она ходила не в туалет.

— Почему?

— Когда спор из-за клиента… из-за вас… начался… остальные двое от души за заказ боролись. А эта, хотя вроде и орала громче всех, заключать с вами договор не собиралась. Вообще.

Савва замолчал. Взглянул испуганно, исподлобья.

— С чего взял? Давай, не тяни! — поторопила Марьяна.

— Ну… мне сразу показалось, по всему поведению: она с другим резоном в вашу квартиру явилась. К двери несколько раз подходила, приоткрывала и в коридор выглядывала. А когда шум начался, — потупился он, — я так понял, в момент, когда тело вашего супруга покойного выносили, пробормотала про туалет и шныркнула прочь из комнаты.

— Вот почему я ее не видела! — в азарте вскричала Марьяна. — Сама тогда в подъезд выходила: санитаров до лифта проводить, супруга на прощанье облобызать. Она, видать, и проскочила!

— А что случилось?

Вдова в удивлении отметила: интеллигентская растерянность с похоронного агента разом слетела, лицо увлеченное, почти решительное.

— Деньги из сейфа пропали. Пять миллионов. И вся ювелирка.

— Та-ак, — протянул он нараспев, будто заправский следователь. — Замок сломан?

— То-то и странно, что нет. Я ключом отперла. А вот дверь в комнату мою, похоже, вскрыли отмычкой или еще чем. Я в этом не разбираюсь.

— Позволите взглянуть?

— Смотри.

Она пожала плечами, повела за собой. От великолепия ее будуара — с золотой лепниной на потолке, антикварной двуспальной кроватью на витиеватых ножках и искрящейся хрусталем люстрой — скромник Савва аж зажмурился, но быстро взял себя в руки. Осмотрев входную дверь, он констатировал:

— Замочек здесь символический. И отмычка, насколько понимаю, простейшая.

— Спасибо, утешил! — огрызнулась Марьяна.

— Но даже самый несложный сейф открыть гораздо сложнее.

Он подошел деловитой походкой, оглядел и уверенно заявил:

— Следов взлома нет. Здесь точно не отмычка. Использовали родной ключ. Ну, или его дубликат. Вы ничего не теряли?

— Ну, мой — всегда при мне, — продемонстрировала Марьяна.

— А дубликат? — взглянул он испытующе.

Вдова поморщилась:

— А про дубликат, мой милый Савва, я наверняка утверждать не могу. Однако могу тебе сообщить, что у мужа имеется дочка от первого брака. Очень ушлая, расчетливая особа. Он, слепец, ее агнцем считал, всячески в наш дом приваживал, хотя я и протестовала.

— Может быть, дама в бархатном пиджаке на нее чем-то похожа? — вкрадчиво спросил Савва.

— Да ни черта она не похожа. Но Люська сама бы и не стала мараться. А вот асоциальную личность на грязную работу нанять — для нее вообще не вопрос. Дама без принципов.

— Если женщина в бархатном пиджаке исполнитель, мы и на заказчика легко выйдем.

— Как?

— У меня имеются четыре фотографии предполагаемой воровки, — похвастался Савва. — Две профиль, две анфас. Сделал тайно. Можно пробить по соответствующим базам.

— Ты, что ли, детектив-любитель? — насмешливо взглянула Марьяна.

— Я историк. А в развитии событий — особенно в нашей стране — немало детективных загадок. Вот и поднаторел. У меня еще вот что есть, — он триумфально извлек из кармана и продемонстрировал целлофановый пакетик на застежке. — Волос ее. Когда увидел, что странно себя ведет, с пола подобрал. На всякий случай. Как возможный образец ДНК.

— Да, Савва, ты крут! — похвалила вдова.

А дурачок — вместо того чтоб пользоваться моментом, цену себе набивать — беззащитно улыбнулся:

— Я не для крутости, а просто для собственного удовольствия за людьми наблюдаю. Но прежде пригождалось только для мелочей всяких. Вычислить, например, где дочка сигареты прячет.

Из-за дочки Марьяна расстроилась, но вида не подала.

— Полицию вызывать я не буду.

Он опешил:

— Пять миллионов и золото преступникам отдать?!

А вдова снисходительно отозвалась:

— Не такой уж ты и внимательный. Я тебе что сказала? Дочка мужнина — та еще стервь. У меня давно подозрение имелось, что папаша ей ключ от моего сейфа вручил. Думаешь, я б в такой ситуации деньги там оставила?

— Но вы ж сами сказали! Было пять миллионов!

— Не миллионы, а бумага цветная. Специально заказывала фальшивки в хорошем качестве. А золото — копии и бижутерия. Пойдем со мной. Я тебе настоящий сейф покажу.

— Зачем? — закраснелся он. — Просто принесите деньги, я здесь подожду.

Но вдова жарко облизнула губы:

— Нет уж, Савва. Боюсь я теперь одна — раз в доме вор побывал. Пойдем. Будешь моей защитой.

Из будуара, через коридор, прошли в мужнину спальню. Когда-то очень кобелиная, обшитая дубовыми панелями комната давно превратилась в филиал комфортной больничной палаты. Бархатные портьеры сменили на эргономичные жалюзи, чучела совы, кабана и лисы — охотничьи трофеи супруга — обернули в пленку, массивный диван заместила ортопедическая кровать с пультом управления, кожаное кресло — инвалидная коляска.

Постель еще хранила контуры мужниного тела, терпко пахло нашатырем — когда благоверный начал кончаться, Марьяна честно пыталась привести его в чувство. Савва, явно непривычный к местам, где побывала смерть, заробел совсем уж очевидно — смех, а не похоронный агент. Чтоб разогнать торжественную и гнетущую атмосферу, вдова плюхнулась в инвалидное кресло, щелкнула кнопкой пульта, врубила While my guitar gently weeps, объяснив:

— «Битлов» муженек любил.

— Встаньте, пожалуйста! — взмолился Савва.

— Почему?

— Плохая примета!

Она отмахнулась. Ловко подцепила ноготком панель, что покрывала подлокотник, объяснила:

— Ключ там лежит. Тот еще Гобсек был. Уже еле дышал, а богатства свои каждый день проверял. Поглядит на них — и будто сил прибавляется.

— Он же вроде парализованный был?

— Минимальная подвижность сохранялась. Руку мог приподнять, и два пальца работали, — поморщилась Марьяна. — Ими ключ и держал. А отпирала я, конечно.

Она всунула ладонь в узкое пространство, заворчала:

— Черт! Опять, видно, за обшивку завалился. Знаешь, какой однажды скандал устроил? И воровка я, и ограбила его. А ключик маленький, плоский, просто в щелку юркнул.

Марьяна продолжала безуспешно искать, Савва все больше хмурился. Наконец женщина с растерянным видом вытащила из полости руку и прошептала:

— Нету. Но как? Кто мог?

— Ваш муж, возможно, перепрятал?

— Э…

— Чисто физически у него такая возможность имелась?

— Ну… он своими крюками ключ всегда доставал… Но только ведь два пальца, и то с ограниченной подвижностью. Часто ронял, злился. Как спрятать-то мог?!

— Он оставался один в комнате?

Марьяна отозвалась со злобой:

— Когда он там оставался! Вертелась с ним круглые сутки! Ни на шаг от себя не отпускал. Если не дрых, даже в туалете меня контролировал!

— Но вы же иногда спали?

— Здесь. При нем. — Она злобно пнула еврораскладушку, что стояла подле постели. — От каждого кашля вскакивала, то одно ему подай, то другое!

— В какой-то промежуток времени вы, от усталости, могли заснуть крепко, — возразил Савва.

— На хрена ему от меня ключ прятать?! В чем смысл? Есть свидетельство о браке, завещание. Я все равно его наследница, основная. Дочке он только дом на Кипре отписал.

— Значит, тогда ключ не нужен. Можно просто вызвать специалиста и сейф вскрыть.

— Нет. Нельзя! — взвизгнула она.

— Почему?

— Да потому что! В завещании про сейф ни слова. Так я забрала — и все мое, шито-крыто. А эти слесари небось будут акт составлять и содержимое описывать. А по закону — дочка тоже наследница. С ней, что ли, делить?

Савва поглядел на нее брезгливо, и Марьяна совсем уж разозлилась:

— Думаешь, не заслужила? Легко мне было? Больше года бревном лежал! Ни поссать, ни посрать, ни перевернуться сам не мог!

— Можно, я осмотрю кресло? — кротко попросил Савва.

— Нет там ничего, — в отчаянии выкрикнула она. — Я все обшарила!

— Вы на взводе. После стресса, — сказал он участливо. — Позвольте я взгляну сам?

Савва присел на корточки, ощупал своими музыкальными пальцами подлокотник, достал телефон, включил фонарик, внимательно оглядел полость и вдруг попросил:

— Пилочка есть для ногтей? Ну, или ножик маленький?

— Нашли? — просияла Марьяна.

— Тут какой-то конверт. Приклеен на скотч.

— Да ладно! Где?

Она подскочила и аккуратничать не стала — схватила, рванула. Вытащила фотографию и охнула.

Савва бесцеремонно разглядывал снимок из-за ее спины. В расслабленном тропическом интерьере, на фоне океана и пальм, двое. Марьяна в облегающем платье и худощавый, черноволосый латинос в льняном белом пиджаке. Стоят рядышком, позируют.

— Кто это? — потребовал он ответа.

— Рауль, — прошептала Марьяна. — Саксофонист. С круизного лайнера… Муж… считал, что у нас с ним что-то было. Хотя мы оба просто любили танго. Познакомились на капитанском вечере… танцевали несколько раз. Потом здоровались, конечно. Несколько раз ужинали за одним столом. Супруг всегда присутствовал. Он и сфотографировал нас!

— А круиз долгий был? — невинным тоном поинтересовался похоронный агент.

— Две… две недели.

Она неожиданно разрыдалась. Савва не утешал. Подошел к окну. Осмотрел массивный дубовый шкаф. Заглянул в прилегающий к комнате туалет.

Марьяна, продолжая всхлипывать, в мелкие клочки разорвала фотографию, выкрикнула истерически:

— Скотина! Как он достал меня ревностью своей! Даже сейчас, уже дохлый, — и все равно напомнить надо, подгадить! Сука. Я вспомнила. Дня три назад жарко ему, видите ли, стало. Кондиционер, майка легкая — все не то. Потребовал окно открыть на полную, подкатился и дышал. А меня на кухню погнал за водой со льдом. Видно, и выкинул ключ в тот момент. Теперь все, не найдешь.

Савва нахмурился, нерешительно спросил:

— А ваш покойный супруг вообще склонен был к спонтанным поступкам?

— К спонтанным? — нервно выкрикнула она. — Издеваешься? У него все по полкам, органайзеры, планы.

— А во время своего недуга… он сохранял рациональность?

— Крыша у него, конечно, ехала, инсульт-то обширный. Но счета, скупердяй, по-прежнему проверял. Слюнями все зальет и блеет: «Как может пачка влажных салфеток стоить пятьсот рублей?»

— А она может? — простодушно спросил Савва.

— В «Азбуке вкуса» и за тысячу бывает! — запальчиво отозвалась Марьяна.

Но почему-то покраснела.

— Что вообще в сейфе? — перевел разговор похоронный агент.

— Его коллекция — он эксклюзивные охотничьи ножи собирал. Очень дорогая. Ну, и денег сколько-то. Миллионов пятнадцать, наверно.

— В завещание это не включено?

— Нет. Нотариусу я уже звонила — еще до того, как вы все явились. Последнюю волю муж не менял, распоряжения только про недвижимость. Про сейф — ни слова.

— Тогда зачем ему выкидывать на улицу ключ? — задумчиво спросил Савва.

— Мне досадить! Чтоб не наслаждалась, когда он сдохнет, а за деньги билась! Я-то с ним пусь-пусь, вась-вась, хотя могла б на сиделку скинуть, но такая сволочь разве будет благодарной? Обязательно хоть раз в неделю да скажет: «Что, ждешь не дождешься, когда я помру?» Или требовал еду его пробовать. Боялся, что отравлю.

— Он засек вас с Раулем?

— Ничего он не видел! — отозвалась она запальчиво. Запунцовелась, но твердо повторила: — Обычный корабельный флирт. Муженек тоже официанток щупал дай бог.

И вдруг напустилась на Савву:

— Что вы-то тут все разглядываете, щупаете?

— Мне кажется, — задумчиво произнес похоронный агент, — никуда ваш муж ключ не выкидывал. И в другое место в квартире перепрятать не мог. Даже если вы крепко заснули, коляска инвалидная в дверной проем все равно не пройдет.

— Да, точно…

— Значит, ключ здесь. В этой комнате.

— Но зачем ему надо это? — всплеснула руками Марьяна.

Савва взглянул внимательно:

— Он сколько, вы сказали, парализован был?

— Почти четырнадцать месяцев, но при чем здесь это?

— Вы наверняка устали за ним ухаживать. Покрикивали. Может быть, зло срывали.

— Ну… я старалась, конечно, себя в руках держать. Но иногда нервы сдавали. Это правда.

— А раньше — когда супруг был здоров — не имелось у вас привычки посмеиваться над ним?

— Да это он, наоборот, вечно до меня докапывался! Типа, сам элита, а я так, дворняжка. И книжки не те читаю, и фильмы неправильные смотрю. Не так одеваюсь, не так крашусь. Все не так!

Савва кивнул и снова зашагал по комнате. Он не спешил, останавливался, морщил задумчиво лоб. Марьяна больше не препятствовала — ждала, смотрела с надеждой.

На подоконнике похоронный агент обнаружил упаковку одноразовых перчаток и спросил:

— Это зачем?

— Мне ему задницу, что ли, голыми руками было вытирать?

Под кипой перчаток пестрел корешок книжной обложки. Савва заинтересовался:

— Чье?

— Мое. — Марьяна смутилась.

— Я взгляну?

— Ну, это я так, чисто время убить.

На обложке мускулистый красавец и скромная юница. Похоронный агент раскрыл любовный роман на середине, с выражением зачитал:

— «Его чувственные губы, квадратная челюсть, сумасшедшие кубики бицепсов, трицепсов и остальных мужских мышц просто сводили ее с ума».

Он не удержался и хихикнул. Марьяна зло сказала:

— И он тоже… Издевался.

— Вам не очень дорога эта книга? Позволите ее потрепать? — попросил Савва.

— Да хоть в окно кидайте, — фыркнула она и добавила со значением: — При нем-то да — только читать. А теперь — другие возможности имеются. В реале. Более интересные.

Савва ее реплику оставил без внимания. Перетряхнул книгу, заглянул под корешок, слегка надорвал обложку. Никакого тайника не обнаружил, но задора не утратил. Пробормотал:

— Он, значит, себя элитой считал… Мужчина. Кормилец. А оказался полностью в вашей власти. Думаю, это тяжело.

— Лучше спросите, каково мне было!

Он отозвался с сочувствием:

— Догадываюсь. Марьяна, скажите: что самое неприятное, когда за лежачим ухаживаешь?

— Подгузник менять, — поморщилась она.

— А где вы хранили их?

— Тут, в ящике. — Женщина показала на выдвижную часть книжного шкафа.

Мебель дорогая, темного дерева. Савва, словно между делом, спросил:

— Что раньше тут держали?

— Ну, это мужнин был. Всякая мелочь. Карты игральные. Нарды. Бинокль.

— Понятно.

Он сел в инвалидное кресло, легко разобрался с управлением, подкатил к шкафу и спросил:

— Технически ваш муж мог его выдвинуть?

— Думаю, да.

— Давайте вместе осмотрим, — позвал он.

Выдвинули ящик, тщательно перебрали все оставшиеся подгузники, заглянули в проемы и щели. Пусто.

— Все равно что на дне морском искать, — в отчаянии вздохнула Марьяна.

— Не скажите. Он не спрятать хотел, а какое-то послание вам оставить. Символическое. Мы просто пока не можем понять, какое.

— Естественно, вы не понимаете, — сказала она язвительно, — он, конечно, после инсульта с придурью стал, но не настолько тупой, чтобы ключ от сейфа в подгузники пихать.

— Хорошо, — легко согласился Савва. — О чем ваш муж больше всего переживал, когда оказался заперт в комнате?

— Что путешествовать больше не может, — вздохнула Марьяна. — Все мечтал: хоть куда-то, хоть как. Думали за границу выбраться, в безбарьерную среду, но тут ковид, как назло.

— А когда путешествовали, сувениры из поездок привозили?

— А то! В гостиной, целый шкаф.

— В этой комнате ничего нет?

— Фотки только. Во втором ящике.

Она достала один из альбомов, пролистала, показала пустую страничку.

— Отсюда и взял. Тут мы с Раулем были.

— В ящике только альбомы?

— Господи, да смотри сам! Сыщик, блин, доморощенный. Тычется — то туда, то сюда!

— Могу уйти.

— Куда ты пойдешь — если я даже за гроб заплатить не могу?

Савва осторожно извлек альбомы. Просматривать не стал — разместил кипой на полу и спросил:

— А что за шкатулка здесь?

— Так. Разная дрянь.

— Я открою?

— Да пожалуйста.

Похоронный агент снова уселся в инвалидное кресло, положил на колени древний, чуть ли не девятнадцатого века, ящичек с резной крышкой и извлек из него зеркальные солнечные очки — ветхие, все в царапинах.

Марьяна прокомментировала:

— Это его первые. Импортные. У спекулянтов покупал за какие-то бешеные советские деньги. Еще когда в институте учился.

— Символы эпохи, значит, хранил…

— Чего?

— А это? — Савва взвесил в руках самодельный, потемневший от времени портсигар.

— От деда его рухлядь. Тот, что ли, политзаключенным был, сам сделал в каком-то ГУЛАГе.

Следом Савва извлек тоже старенький, исцарапанный стеклянный шар. Внутри — Эйфелева башня, елочка. Встряхнешь — белые хлопья кружатся, словно снежинки.

Лицо Марьяны разгладилось.

— Это я ему подарила. В первой нашей поездке. В Париж. Давно было, еще при динозаврах, в девяносто восьмом. Мы только поженились, а тут кризис, у мужа все сбережения в ГКО заморозились, бизнес подвис, но я все равно упросила, хоть в двух звездах. Он упрямился, но поехал. И весело получилось, хотя реально копейки считали. Вина дешевого купим, багет горячий. Пьем — и целуемся. А этот шарик дурацкий он на Монмартре увидел, все разглядывал, переворачивал, снег туда-сюда гонял — так понравилось ему. Но не купил: целых сто франков, дорого казалось. Но я в день отъезда пораньше встала, сгоняла, за свои карманные взяла и уже в самолете ему вручила. Довольный был!

— А этот шарик разбирается? — подобрался Савва.

— Только попробуй! — побагровела Марьяна. — Хватит уже мне тут все ломать!

Но он резко дернул верхнюю часть, снежинки разлетелись по комнате, вдова вскрикнула… А на плиточный пол с громким звоном выпал ключ.

— Боже! Тот самый! От сейфа! — завопила вдова.

Савва вернулся домой за полночь, но обе его девочки не спали.

Леночка встретила в коридоре, лицо суровое. Металлическим голосом спросила:

— Тебе сразу чемоданчик собрать? Или попробуешь оправдаться?

— Не в чем мне оправдываться. Был на работе. Сложный клиент. Только что закончили.

Она подошла поближе, повела носом, скривилась:

— Антонио Бандерас! Electric seduction! Мускус и пачули. Боже, какая пошлость!

— Я бы на твоем месте радовался. Не самый плохой запах, учитывая специфику моей работы.

Лена приблизилась, встала на цыпочки, взяла его за подбородок и зловеще сказала:

— Румяненький. Глаза масляные. Кто там у тебя скончался?

— Муж.

— Ясно. Клиентка, значит, вдова. Как в анекдоте: время проводил медленно и печально?

— Фу, Лена!

Дочка тоже выскочила в коридор, увидела отца в костюме, при черном галстуке, и начала ржать:

— Ой, пап, ты самый элегантный в мире похоронный агент. И лицо у тебя впервые — как у успешного человека.

Она покосилась на мать и злорадно добавила:

— Зря ты его тиранишь. Он сам от тебя уйдет. Злыдня.

— Что вы опять не поделили? — вздохнул Савва.

— По химии двойку принесла, — умирающим голосом доложила жена. — И еще смеет пять тысяч у меня клянчить!

— Зачем тебе деньги? — обернулся он к дочери.

— На кофточку! Со стразиками!

Савва достал из внутреннего кармана внушительную пачку — всю сдачу, почти сто восемьдесят тысяч, что счастливая вдова вручила ему «на чай».

— Ох, ничего себе! — Суровое Леночкино лицо мигом разгладилось.

Он протянул две купюры Валюшке:

— На. Наряжайся.

Еще десять тысяч взял себе:

— На книги.

Остальное отдал жене:

— Держи. Как ты там говорила: всех нас кормишь, а мы за твой счет живем?

— Савва, — Леночка глядела со страхом, — что ты, правда, сделал с этой вдовой?

Он сдержанно улыбнулся:

— Да ничего особенного. Просто примирил ее с вечностью.

Крис подъехал к воротам своего особняка.

Обычно он садился сзади, и пока автопилот вез его из банка домой, успевал подремать, или послушать музыку в наушниках, или и то и другое, вместе взятое. Работать в машине с документами не любил — в последнее время даже очень ровный и бесшумный ход электрической «Теслы» начал его слегка укачивать. Чай, не молод, недавно пошел пятый десяток. Да и не мальчик, чтобы в машине работать, не волонтер на побегушках, а старший вице-президент.

«Сезам, откройся!» — мысленно скомандовал он воротам. Они послушно стали раздвигаться. Автопилот подкатил по подъездной дорожке ко входу, Крис вышел, а лимузин самостоятельно отправился занимать свое место на придомовой парковке.

Хельга должна была, конечно, почувствовать его приезд и, как у них заведено, встретить его на пороге, но не тут-то было.

«Что-то случилось», — подумал Крис и по старинке, голосом, окликнул Хельгу.

Послышались шаги. «Слава богу, жива».

И вот Хельга нехотя спускается к нему со второго этажа. Смотрит в сторону, взгляд суровый, губы поджаты.

«Гнев, ревность, оскорбленное достоинство», — почувствовал он букет эмоций, которые в этот момент испытывала супруга.

— Что случилось? — вопросил он, используя традиционный, миллионы лет существующий способ человеческого общения — речевой аппарат.

— Ничего особенного, — ответила она также по старинке — шевеля губами. Но глядела искоса.

— Перестань! Даже не хочешь меня поцеловать?

— А оно тебе надо?

— О’кей, я вижу, что я в чем-то, по-твоему, провинился — давай это обсудим, но для начала я приму душ, потом мы поужинаем, а уж затем поговорим.

— Ты же у нас в семье главный, поэтому опять поступим так, как ты хочешь.

Во время этого диалога Крис успел распустить галстук, бросить его на стул и скинуть пиджак.

— Ладно, начнем прямо сейчас. Говори, в чем я, по твоему мнению, провинился.

— А ты сам ничего не хочешь мне рассказать?

— Честно говоря, нет.

— А кто вожделел сегодня прямо с утра эту новенькую из клиентского отдела? Как ее там? Каролина? Толстая корова — а ты ее хочешь!

«О черт! Не успел поставить блок!»

— Хельга! Ну мы же тысячу раз говорили с тобой! И ты прекрасно знаешь, что мужчины устроены совершенно иначе, чем вы, представительницы прекрасного пола. У нас порой помимо нашей воли вдруг вспыхивает неконтролируемое желание, и это на самом деле ничегошеньки не значит, никоим образом не меняет моего к тебе отношения, а именно глубочайшей любви, преданности и верности.

— Ах, верности! Ну, да, конечно! Именно верности! Только ты при этом Кэрри — так, кажется, ее называешь, и в глаза, и мысленно — не только взглядом оглаживал, но еще и ладонью по толстой заднице пошлепал. А она вместо того, чтобы по роже тебе дать и в комиссию по харассменту заявить, только смеялась и грудь тебе в смелом вырезе демонстрировала, а ты туда был готов весь, с головой, нырнуть!

— Еще раз повторяю: это моя мужская природа, древняя, как весь наш мир, и я иногда бываю над ней не властен.

— Вот именно, иногда. И другое ведь было нынче иногда. На Джулию, подружку твою и первого вице-президента, на совещании у управляющего с вожделением глядел. Разве нет? Скажи, нет?

Крис поморщился и развел руками, в смысле: «А что я вообще мог с этим поделать?!»

А супруга совсем распалилась:

— Зачем я вообще нужна тебе, скажи?! Если ты так легко в своих фантазиях от меня отрекаешься, только и мечтаешь закувыркаться то с одной, то со второй, то с третьей!

— Ох, черт возьми, Хельга. Я не хочу и не буду перед тобой оправдываться. Я — ничего — плохого — не сделал, — раздельно проговорил Крис. — А мыслепреступление даже в делах о государственной измене, как ты знаешь, может быть лишь отягощающим обстоятельством, а никак не решающим доказательством вины. И, поверь, я тебе НЕ изменяю. Если разобраться, даже в мыслях того нет.

— Ага, а глядеть целый день с вожделением на зад и груди Кэрри, а потом на ножки Джулии, а еще на соблазнительный ротик секретарши Магды — это, в твоем понимании, совсем НЕ измена.

Разговор велся в традиционном формате, голосом, и Крис по ходу дела успел расстегнуть и снять белую рубашку, зайти в ванную, бросить ее в корзину с бельем и остаться в одной майке, соблазнительно обтягивающей его накачанные грудные мышцы и плечи. Когда он вернулся в гостиную, то почувствовал и понял, что это не он сам, а Хельга думает о его рельефной груди и мощных плечах, и среди пожара ревности, отсвет которого он продолжал мысленно чувствовать, невольно начинает вожделеть его. Но теперь Крис, в свою очередь, чувствовал себя оскорбленным ее подозрениями и хотел проучить благоверную. Во всяком случае, не идти на поводу у ее вдруг возникших желаний слишком скоро.

— Хорошо, — сказал он, — если тебя так задевают мои случайные мысли и чувства, за которыми никогда ничего не следует, давай друг от друга отключимся? Хотя бы на время. В конце концов, и родители наши, и деды-прадеды, и еще тысячи и миллионы наших пращуров жили безо всякого подключения друг к другу и прекрасно без того обходились. Любили друг дружку, строили совместную жизнь, детей рожали…

На самом-то деле со стороны Криса это был шантаж чистой воды. Он ценил возможность, которую дарована ему согласно Семейному кодексу — быть подключенным к Хельге. Ведь это приносило ему бездну наслаждений — таких, каких он никогда ни с кем не испытывал, ведь Хельга первая и единственная, к которой он подключался. Вот и сейчас: завидев ее мысленное стремление к нему, он немедленно послал к черту возникшее было желание ее проучить. Нет, он использует эту возможность, и немедленно.

Крис подошел к жене и обнял, почувствовал внутри нее, как его руки коснулись ее талии — и в то же время своими собственными органами чувств ощутил ее нежную и волнующую талию под своими руками. Два этих ощущения, его собственное и ее, как бы отражались эхом и умножали, одно — другое. Она сбросила с себя его руки и отодвинулась, играя — он чувствовал эту игру и заводился от нее.

Крис сделал шаг вперед и схватил жену, обняв обеими руками плотно, мощно, изо всех сил. Ей был по нраву этот твердый натиск, и она понемногу стала слабеть, растекаться — он почувствовал эту слабину. Тогда уже он отстранился от нее и ощутил ее порыв: броситься к нему. Он взял ее за руку и очень нежно, бережно повлек к дивану в гостиной. Зубчатая и режущая красная ревность в ней потихоньку уступала место страсти, и то, новое ощущение казалось таким же огненным и алым, но не скрежещущим, а гораздо более мягким, словно океанские волны. Он стал расстегивать халатик Хельги, коснулся ее обнаженной груди — и почувствовал в себе томительный толчок вожделения. ЕЕ вожделения, которое было если не сильнее его собственного желания, сконцентрированного в одном лишь месте, то гораздо более протяженного, распространенного по всему телу, от кончиков пальцев ног до подушечек пальцев рук.

Одновременно чувствовать себя и как мужчина и как женщина, получать двойное наслаждение, одновременно и сильное, грубое, и долгое, расплавленное, протяженное — так обычно рекламировали прелести подключения среди семейных пар, и черт возьми, маркетологи были правы — несмотря на свои слабые угрозы отключиться друг от друга, Крис никогда бы в реальности не хотел, чтобы они осуществились. Вот и в этот раз: он ощутил острое, как меч, и яркое, словно вспышка, собственное содрогание, потом почувствовал, как его наслаждение отражается в жене, а после стал ощущать гораздо более растянутое по времени и пространству нежное чувство, которое владело ею, и оно все длилось и длилось. Он повернулся и устроил ее голову на собственном плече, как она больше всего любила.

Вдруг с улицы раздался сильнейший взрыв. Содрогнулся дом. Как был обнаженный, Крис подскочил к окну. За ним последовала Хельга, прижалась сзади к его спине. С того места, где возвышалась ближайшая к ним вышка, поднимался в небо столб черного дыма. И одновременно он понял, что сигнал, идущий от Хельги, вдруг пропал внутри него.

Из окон особняка, который располагался на возвышенности, была хорошо видна улица, пустынная в этот предвечерний час начала лета. Вдруг по ней пробежали двое, мужчина и женщина. Парень несся впереди, девушка чуть отставала. Оба были с пистолетами-автоматами (где только достали?) и рюкзачками за плечами. У мужчины на голове красовалась запрещенная экранирующая каска, которые обычно контрабандой поставляли с Кариб. Ее мозг защищала самодельная бейсболка, густо простроченная серебряными нитями. Инсургенты бежали во всю прыть. В конце улицы парнишка оглянулся, подбадривая отставшую девчонку, и стало видно, какое у него юное, безусое лицо.

— Сопротивление, — одними губами прошептала Хельга.

Крис ощущал удивительную свободу, но далеко не только потому, что недавно был во всех смыслах единым с женщиной, а теперь полностью, и физически, и ментально, отключился от нее. Нет, восхитительным было другое чувство: наступает тот краткий промежуток, когда думать можно о чем угодно и говорить что угодно, никто эти мысли и эти слова не запишет, не запротоколирует и не подошьет, куда следует.

— Ради этого они и стараются, — сказал он вслух, думая о сопротивленцах, — краткого мига нашей и своей свободы.

— Смертнички, — коротко резюмировала Хельга.

По улице тем временем в том же направлении, в котором убегали инсургенты, пронеслось два дрона национальной гвардии. Они мчались явно быстрее, чем бежали партизаны. Следом — машина полиции. Если ничего не случится, силы правопорядка настигнут мятежников довольно быстро. Но, может, бойцов сопротивления где-то ждет машина?

Крис заметил, что думает об инсургентах с невольной симпатией.

От нее следовало избавиться в своей голове до той минуты, когда снова включат Сеть.

Полчаса, а может, даже час у него есть.

— А ты заметила? — вопросил Крис по-прежнему стоявшую рядом нагую супругу. — Раньше они почти сразу же накрывали район вспомогательной сетью. Вызывали дроны с роутерами, вешали их в воздухе на время, пока взорванную вышку не починят, и готово дело.

— Сейчас, говорят, со специальных самолетов выпавшие из Сети квадраты накрывают. Или со спутника, не знаю точно.

— Ты в это веришь? Почему-то мы с тобой сразу после взрыва друг от дружки прекраснейшим образом отключились и один другого не чувствуем.

— Может, власти это делают специально? Чтобы мы после взрыва расслабились и стали думать или обсуждать что-то запрещенное.

— Ты и впрямь веришь, что они настолько мудры и всесильны?..

— Тш-ш.

— Скорее можно поверить, что у них рук и средств не хватает, чтобы все разрывы Сети устранить. Вон, теперь чуть ли не несколько часов проходит, пока Сеть восстановят. Совсем не так, как лет десять назад, когда ее через пяток минут поднимали. Явно не справляются. Может, слишком много взрывов? Мы же не знаем, что происходит в других округах и штатах…

— Крис, хватит уже об этом.

— Почему б не поговорить? Сети ведь нет.

— Откуда ты знаешь? Почему ты так в этом уверен?

— Но я же чувствую! И скажи: прекрасно все-таки хоть иногда ощутить себя отключенным.

— Ага, чтобы спокойно помечтать о своих бабах.

Разговаривая, они отошли от окна, он натянул трусы и стал собирать разбросанную одежду. Хельга накинула халатик на голое тело. Крис вскипел, оттого что разговор опять коснулся больного и супруга снова обнаружила свою ревность.

— Да при чем здесь бабы? Я о другом! Разве тебе не тошно быть под постоянным контролем — утром, днем, ночью и вечером?

— А у нас есть выбор?

— Знаешь, иногда мне кажется, что ради свободы я тоже готов пойти взрывать эти вышки.

— Не смей даже думать! — возвысила она голос. — Даже думать забудь — ради себя самого! Нас обоих!

Издалека раздались автоматные очереди. Одна, потом другая. Им ответили одиночные выстрелы — инсургенты явно экономили патроны.

Супружеская пара вернулась к окну, они стали выглядывать — но все равно ничего не было видно. Особняки и холмы загораживали обзор.

В сторону, где раздавались выстрелы, пролетела с мигалкой машина «Скорой помощи».

Под аккомпанемент отдаленной стрельбы пара поднялась на второй этаж.

Хельга хотела скрыться в ванной, но Крис удержал ее.

— Знаешь, я хочу тебе сказать… Глупости, конечно, но именно сейчас, когда нас никто не слушает: я люблю тебя. Одну тебя.

Ее глубоко тронули его слова, но она не подала виду.

— А про меня ты и так всё знаешь, — она словно мимоходом и как бы легкомысленно чмокнула его в щеку.

— Да, кстати, Джулия со Стэном подтвердили, что будут у нас в субботу. Джул намекнула, что они о чем-то хотят серьезно поговорить.

— Хорошо. Устроим барбекю.

Они почти не заметили, что перестрелка прекратилась.

Когда Крис принимал душ, слышал, как по улице в обратном направлении пронеслась с воем сирены «Скорая».

«Возможно, кого-то из полицаев подстрелили», — подумал он, и эта мысль доставила ему радость — которую он, в отсутствие Сети, не стал даже пытаться маскировать от незримого всевидящего ока.

В девяностые годы Россия голодала, но Маши потрясения не касались. Папа — партийный функционер и мама — работник торговли ловко подстроились под новую реальность. Вовсю приватизировали, хапали, но вкладывали не только в золотые унитазы, но и в любимую дочку.

Маша пока не решила, кем станет: певицей или актрисой, поэтому к ней ходили лучшие в Москве педагоги и по вокалу, и по сценическому движению. Девушка участвовала в конкурсах красоты, снималась в эпизодах и первых в стране рекламных роликах, дорого одевалась, а всем гостям обязательно показывала свое прекрасное портфолио.

Карманных денег для дочери родители не жалели, и вокруг Маши вечно вилась толпа прихлебателей. Все на одно смазливое лицо и вели себя одинаково: восхищались, подлизывались, пытались затащить под венец. Только одноклассник Денис из прочих выделялся.

Парень был одаренным пианистом, жил бедно и собирался поступать в консерваторию. Маша беднягу от неразумного решения усиленно отговаривала:

— Кому сейчас твоя музыка нужна? Оркестры закрываются. В кабаках будешь выступать? Иди лучше бизнес делать! Или про белые розы пой.

— «Белые розы» забудут, а классику люди будут слушать всегда, — уверял Денис.

— Ага. Мои предки отгрохают особняк, я попрошу у них белый рояль, и ты придешь к нам тапером во время званого ужина.

Денис не обижался:

— Для тебя я где угодно сыграю. — Опалял жарким взглядом, прижимал к себе, целовал.

Маше Денис нравился. Может, действительно за него замуж выйти? Но папа с мамой презрительно именуют одноклассника «босотой» и мезальянс явно не одобрят. Да и самой скучно — быть при скромном музыканте, когда у твоих ног весь мир.

Московскую школу Маша не окончила — родители отправили доучиваться в Лос-Анджелес. Она немедленно загорелась Голливудом. Взялась активно учить английский, ходила на актерские курсы, обзавелась агентом, общалась с нужными людьми и даже устроилась официанткой в ресторан, куда иногда заглядывали перекусить продюсеры. Все время казалось: роли в кино — совсем рядом. И принц прекрасный вот-вот встретится.

У родителей тем временем начались неприятности. У матери отобрали сеть магазинов, отец и вовсе попал под следствие. Маша вяло предложила вернуться в Россию и помочь, но предки взвились:

— Даже думать не смей! А то и тебя закроют!

Она послушалась и не поехала. Под отца активно копали. Мама с горя начала пить.

Деньги от родителей поступать перестали. Маше пришлось отказаться от йоги, курсов актерского мастерства, уволить агента и впахивать в ресторане чуть ли не круглыми сутками. Круг веселых и беззаботных знакомых тоже как-то быстренько рассосался, когда она не смогла больше ходить по дорогим ночным клубам и перестала устраивать вечеринки.

Однажды, когда Маша еле ноги волочила после тяжелой смены, из Москвы позвонила пьяная мама. Сообщила, что был суд, отцу дали десять лет, имущество конфисковали, счета арестовали. Из всех накоплений осталась единственная квартирка.

А вечером по телевизору она увидела своего бывшего одноклассника Дениса. Маша помнила его вечно голодным, нестриженым и нескладным. Но сегодня, в черном фраке, с богемными, стильно уложенными кудрями, он выглядел истинным денди. Russian diamond[1] Denis собрал аншлаг в Карнеги-холле, где играл Чайковского под аккомпанемент Нью-Йоркского филармонического оркестра. А на поклонах он горячо благодарил супругу, которая дает ему вдохновение — камеры мгновенно переместились на не слишком красивую, но чрезвычайно ухоженную даму в первом ряду.

Первым порывом было: немедленно мчаться в Нью-Йорк, падать Денису в ноги, объяснять, как она была не права. Но Маша вспомнила холеное, умиротворенное лицо супруги, сопровождавшей одноклассника, и поняла: бесполезно. Она опоздала.

Прошло еще пять лет. Денис стал звездой мирового уровня.

Маша не добилась ничего. Когда ей исполнилось сорок, она вернулась в Россию. Встреча с родителями радости не принесла. Отца выпустили, но поломали его конкретно. Теперь они с матерью упоенно квасили вместе. Находиться с ними в одной квартире было невозможно, и Маша уехала на юг. На небольшие свои накопления она собиралась купить однушку где-нибудь в отдалении от туристических троп, сидеть на балконе, смотреть на море, слушать музыку и вспоминать Дениса.

Маша планировала осесть в Сочи, но город ей не понравился: ни стиля, ни харизмы, а понтов больше, чем в Калифорнии. И если из окна хоть сантиметр моря виден — цена сразу запредельная. Может быть, тогда в горы, на Розу Хутор? Но и тут по карману ей оказались разве что халупы с удобствами во дворе.

«Хороший у меня итог жизни, — совсем запечалилась Маша. — Ни мужа, ни детей. И заработала — только на барак».

Риелторы советовали умерить аппетит и отправляться куда попроще — в Лазаревское, в Лоо. Но Маша в море уже разочаровалась. Пляжный отдых ей теперь казался голливудским фильмом — ярким, примитивным и простеньким. А в гармонии снежных вершин чувствовался лоск авторского кино. Так и виделась сцена: прямо у подножия Каменного столба белый рояль, и тонкие пальцы Дениса танцуют по клавишам.

Маша продолжала бродить по Розе Хутор. От державных особняков вдоль реки Мзымты забиралась все дальше и дальше от центра. И почти на границе с лесом наткнулась на небольшой деревянный коттедж «а-ля избушка» — желтенький, ладненький, светлый. То, что она и хотела: глушь, тишина, совсем рядом строгая красота гор. И на заборе как раз табличка «продается».

Может, позвонить — вдруг денег хватит? Или хозяин согласится в рассрочку продать? Она достала телефон — но набрать номер не успела.

Боковым зрением увидела: со стороны леса, бесшумно, но зловеще к ней подбирается огромный пес. Породу Маша знала — самоед, вроде должен быть дружелюбным. Но глаза у этого дикие, злющие, шерсть вместо белой — грязно-серая, свалявшаяся. Пес остановился метрах в трех, прижал уши и зарычал.

«Сейчас кинется!» — в страхе подумала Маша.

Будь она прежней, восемнадцатилеткой, маменькиной дочкой — заревела бы от страха. Но что толку рыдать, если теперь защитить ее все равно некому? Поэтому, хотя внутренне замирала от ужаса, она сделала шаг вперед и сердито, по базарному крикнула псу:

— Чего выступаешь? Я тебя трогаю? На твою территорию захожу?!

Не сводя глаз со свирепой морды собаки, Маша присела на корточки и подобрала камень. Самоед ощерился, зарычал еще утробнее.

Она замахнулась, но камень бросать не стала, сквозь зубы произнесла:

— Я тебя не боюсь.

И вдруг увидела: из темно-карего собачьего глаза в уличную пыль скатилась слеза.

— Испугался? — презрительно усмехнулась Маша.

Хлопнула калитка. Из коттеджа наискосок к ней бежал дед, размахивая клюкой, на ходу выкрикивая:

— Джек! Сейчас прибью! А ну, назад! Пшел, пшел!

Пес увидел палку, грозно рыкнул на прощание и скрылся в лесу. А дед напустился на Машу:

— Ты чего здесь ходишь одна?

Ее, после пережитого, начало колотить. Она жалко улыбнулась в ответ:

— Да я гуляла просто.

— Гулять в парке водопадов надо! Или на Роза Пике! — продолжал разоряться дедок. — А тут бы Джек в клочки тебя порвал! Спасибо, я увидел!

— Да я его… вроде укротила почти, — похвасталась Маша.

— Укротила! Повезло тебе просто, что я вовремя вышел. Джек — нехороший пес, совсем одичал. В лесу живет, на людей нападает. Меня только боится — получал уже. Ну и помнит, что я с хозяином его общался.

— А кто у него был хозяин?

— Да вот здесь жил, — дедок махнул на избушку, — плохой человек, гнилой. Захотелось ему перемен — и сюда из Москвы явился. Дом построил, горами потешился, собаку пригрел. Потом надоело — и дальше по свету скакать. Жилье на продажу выставил, а пса бросил.

— Сам уехал, а собаку не взял?

— Сказал, на новом месте новую заведет.

— Ничего себе! А сейчас в этом доме что?

— Риелторы пытались под курортников сдавать, но не пошло дело.

— Почему?

— Глушь. Достопримечательности далеко. Автобуса нет.

Маша усмехнулась:

— Подумаешь! Зато дом красивый. Уединение, лес рядом. Воздух какой!

— Красивый он только с виду, а построен криво-косо. Еще и хозяйской руки нет, — вечно то протечки, то канализация воняет. И Джек еще: под забор приходит, воет, туристов раздражает. Так что нет больше желающих арендовать. Пустует дом, ветшает. Хозяин каждый год цену сбрасывает.

— И сколько сейчас?

Дедок назвал сумму. Ничего себе — целый дом по цене однокомнатной квартиры!

— Я его куплю, — пообещала Маша.

Пока никто из ее знакомых не верил в масштабы эпидемии. Народ сочувствовал итальянцам, планировал летние отпуска на морях и радовался, что можно смыться на удаленку.

Но когда уборщица в их подъезде начала мыть пол в маске, Полина поняла: надо бежать.

Коллеги не разделяли ее тревог. Считали: ковид — просто вариант гриппа. А в Италии катастрофа случилась лишь потому, что народ беспечный и много стариков. Но Полина предчувствовала беду. И пока ее отдел — дистанционно — обсуждал типажи актеров для нового рекламного ролика, она ставила видеоконференцию в фоновый режим и залипала на сайтах недвижимости. Съемки все равно не состоятся. А когда из столицы ринутся спасаться все, цены на домики в деревнях уже взлетят вдвое.

Ближнее Подмосковье Полина не рассматривала — хотела убежать от центра заразы хотя бы километров на триста. Да и чем дальше от столицы, тем дешевле. А ей надо экономить. В активе имелся сын-пятиклассник, в пассиве — ипотека. Бывший муж помогал исключительно советами (как правило, идиотскими).

Приличный дом вдали от цивилизации отыскать оказалось непросто, но Полина смогла. Деревенька пряталась в отдаленном уголке Тверской области. Хозяин предупредил: сначала будет очень разбитый асфальт, а потом еще тридцать километров грунтовки. Магазина нет — только автолавка приезжает три раза в неделю. Зато на самом берегу Селигера. И фотографии сказочные: древесно-солнечная избушка со ставенками. Из трубы прихотливо извиваются завитки дыма, озеро серебрится в двух шагах.

— Только печь топить самой придется, — предупредил хозяин. — Вы готовы?

Она заверила, что легко научится. Лучше греть руки у собственного очага, чем ходить по городу в маске, резиновых перчатках и шарахаться от каждого прохожего.

Бывший муж ее план высмеял:

— Рафинированная столичная рекламщица едет месить грязь в деревне. А как же маникюр?

Гипермаркеты напирали со всех сторон, но Мария не сомневалась: их маленький продуктовый будет стоять вечно. Людям нравится, когда магазин прямо в доме: и в тапочках зайти можно, и с продавцом поболтать.

Половину покупателей она давно знала по именам, и это скрашивало будни, напоминало родной поселок, откуда давным-давно уехала покорять столицу.

Если заявлялись новички, продавщица всегда настораживалась. Одна на весь зал, доступ к товарам открытый, воровать легко. Крали всего чаще не бомжи и не дворники — а с виду приличные тетки. Поэтому незнакомых женщин встречала с особым подозрением.

Сегодня вечером народу толпа. Новый год отгремел, гостей проводили, салаты подъели — и потянулись. За «топливом» и общением.

Как очередная покупательница вошла, Мария даже не успела заметить. Только у кассы разглядела и фыркнула: надо же так вырядиться! Не старая, а одета, как в прошлом веке. Платье ниже колен, пальто с пелеринкой. Перчатки дурацкие — на половину пальцев, словно из старинного фильма. Да еще собачка на руках — маленький пудель с печальной мордой, усы обвисли. В корзинке — набор нищеброда. Яблоки сезонные, творог однопроцентный. Низкокалорийная булочка. И бутылка воды.

«А под пальто небось печень трески спрятала. Или коньяк». Мария покосилась на экран видеонаблюдения, но тот, зараза, как всегда, не работал.

В поселке родном нормально было бы спросить: «Вы кто, откуда к нам пожаловали?» Но Москва фамильярных отношений не терпела, поэтому пришлось следствие обходными путями вести.

Мария предложила даме:

— Собачку на пол поставьте, неудобно ж вам!

Хоть заметно будет, если у покупательницы карман оттопыривается.

Та взглянула затравленно.

— У вас на двери табличка — с животными нельзя.

— Да ладно, такой песик хорошенький.

— Спасибо.

Она опустила пуделя на пол. Вроде под пальто ничего не прячет. Но вид нервный, губы кусает. Начинающая, что ли, воровка?

Покупательница выложила на кассу товар и виновато попросила:

— Вы только не пробивайте сразу. А то у меня наличных мало.

Вон оно что. Но в столицах живых денег и нет ни у кого.

— Мы карты принимаем.

Смутилась.

— З-забыла я карту.

Проверенным своим Мария всегда давала в кредит, но на незнакомых правило не распространялось. Новенькой не хватило тридцати рублей. Решила отказаться от яблок. Очередь терпеливо ждала. Пес незнакомки умильно косился на распродажную колбасу. Наконец, та удалилась. На глазах слезы.

Будь Мария в родной глуши, обязательно бы обсудила печальную даму с другими покупательницами. Или хотя б сама задумалась, что у той за беда? Но в столице, как квартирная хозяйка говорит, «всем на всех класть».

Так что вспомнила про бедняжку только в начале двенадцатого ночи, когда заперла магазин, вышла под колкий дождь, а к ней бросился пуделек. Подскакал, лапы поставил. Да это ж тот самый! Запомнил, хитрец, кто колбасой распоряжается.

Мария поискала глазами — вот и покупательница незадачливая. Сутулится на детской площадке, под грибочком песочницы укрывается от ледяных капель.

В Москве в душу к людям не лезут. Но замерзнет ведь, дура!

Мария подошла, спросила сурово:

— Чего здесь торчишь?

— Идти некуда.

— Коллекторы выгнали?

Та насупилась.

— Сама ушла. Видеть его не могу.

— Кого?

— Дениса.

— Это кто?

— Муж.

Мария взглянула недоверчиво — замужние перчатки без пальцев обычно не носят.

Уточнила:

— Законный муж?

— Да.

— Отсидевший, что ли? — вырвалось у нее.

Дама обиделась.

— Почему отсидевший? Нормальный.

— А из-за чего поругались?

Смутилась. Носком ботильончика уличную грязь ковыряет:

— Я сама виновата.

Мария хмыкнула:

— Прям так виновата, что без денег из дому ушла? Или Денис твой кошелек отобрал?

— Ничего он не отбирал. Я просто не могла его видеть. Больше ни секунды.

— По морде, что ли, дал? — заинтересовалась Мария.

— Нет, конечно. Но лучше бы он меня ударил.

Что вот за слюни интеллигентские! Мария примирительно молвила:

— Ладно. Повыделывалась, померзла — и хватит. Езжай обратно. Холодно, да и Рождество скоро, нельзя ссориться. Сейчас я тебе такси вызову.

— Нет, — упрямо вздернула подбородок. — Не поеду.

— Дам я тебе денег! Потом на карту скинешь.

— Не в этом дело. Я к нему не вернусь.

Сама синяя уже от холода и пудель мокрый насквозь, мелко дрожит.

— Буду новую жизнь строить.

— А как ее строить без денег? — хмыкнула Мария.

— Не зна-аю, — вздохнула тяжко. — Дождусь утра. Подруге позвоню, попрошу приютить.

— Все у вас в Москве через одно место, — не удержалась продавщица. — Если подруга есть — чего утра ждать?

Молчит.

— А собаку с собой зачем взяла?

— Миклуша мне дороже денег.

Тут Марии совсем смешно стало.

— Что за кличка дурацкая?

— Потому что кудрявый. Как Миклухо-Маклай.

— Это кто?

— Этнограф и путешественник.

— Вот ты дурная! Ладно. Пошли. У меня переночуешь.

Русский бриллиант (англ.).