Каково это, коротать старость на Луне? Борис Дубровский познал все радости лунной пенсии. Своя дача. Свой андроид. И свой внук, Андрейка. Что же может испортить эту семейную идиллию? Конечно, женщина и страх, что большая семейная тайна может быть вот-вот раскрыта.
Бамс — ловким движением кия Дубровский послал в лузу шар. Восьмерка.
— Даешь, деда! — Андрей расплылся в улыбке.
Смакуя победу, старик поставил кий на носок ботинка. Глянул на Андрея из-под бровей. Красивый получился. Лучше меня. Но на бильярде — ни точности, ни породы. В зятя.
— Партия. Три-нуль для моей пользы. Совсем за дыханием не следишь.
Они вернулись за столик напротив телевизора. Звука нет — картинки и желтая бегущая строка.
— Видел? — Дубровский глотнул остывшего чая и кивнул на экран. — Лайнер у них потерялся. На полпути с Земли.
— Какой?! — Андрей встрепенулся. Волосы выбились из-за уха, опали на лоб. Он машинально пригладил их пятерней.
Сердце Дубровского ни с того ни с сего тяжело стукнуло. Сколько там прошло… четвертое, пятое… Снова удар.
— Восьмое сегодня?
Андрей рассеянно кивнул.
Ну да, восьмое. Рыбалка девятого. А сегодня — ночь теломеровой ванны, как раз полторы недели прошло. Старик скривился. Ощутил на коже холодок неньютоновской жижи. Захотелось его смахнуть. А чего ты хотел, Дубровский, в сто тридцать лет? На сеновале ночевать?
— Попроси счет и скафандры. Я сейчас, — выходя из-за столика, Дубровский хлопнул внука по плечу. Андрей смотрит в экран. Шевелит губами в такт бегущей строке.
В туалете Дубровский оперся на умывальник. Ничего, ничего. Что ты хлопочешь, дурак старый. Андрейка инженер. Разволновался из-за корабля… Никто не узнает. Черт, во рту горчит.
Дубровский умылся. Прополоскал зубы. Из кармана достал зеленую расческу-гребешок, намочил и провел по волосам. Глубокие залысины на висках. Морщины на лбу и между бровями.
Вроде, получше.
— Поехали домой.
— Реванша не будет? — Андрей, как ни в чем не бывало, строчит на браслете.
— Нет, я устал.
Внук пожал плечами. Помог деду защелкнуть шлем и сам ловко оделся. В скафандре зашипело. Синтетический корпус ожил, приспособился под носителя.
Андрей защелкнул на поясе карабин. Другой конец троса протянул деду.
Шагая в такт, они вышли в вакуум. Дубровский оглянулся, по старинке махнул Андрею, двумя пальцами показал «ноги».
— Деда, ты уверен? Может, машину? — из шлемофона голос внука звучал с искажением. Как чужой.
— Не надо. Я сам, — Дубровский сделал шаг вперед, отчего трос натянулся. — Погуляем.
— Как знаешь, деда. Если вдруг…ну, если плохо станет…
— Не станет, — ответ прозвучал тонко, капризно. По-старчески.
Пусть скафандр, в котором головы не повернуть. Пусть привязанный, как собачка на поводке. Не важно. Всё лучше, чем продавленный стул на веранде. Чем считать по ночам корабли.
— У тебя до какого отпуск?
— Неделя, не считая сегодня. Как минимум.
Дубровский улыбнулся уголком рта. Неделя — это хорошо. Рыбалка, шахматы по вечерам. Свобода. Можно даже в Лунград слетать. Наверное, как Андрюшка умер, еще там не были. Или…? Черт, колено ноет. Ничего, два дома осталось.
Андрей прилетел на Луну по рабочей квоте. Ценный специалист. Мать, девушка, старший брат — все на Земле остались. Планета у нас маленькая. Даже не планета — тьфу, спутник. В основном элитные старики живут. Еще инженеры, геологи. Тихо на Луне — все на Марс торопятся, будто его кто закрывает.
Андрюшка дома задохнулся, во сне. Семь ноль две. Разгерметизация — сказали — воздуховода. Временный сбой.
Полчаса система не работала, а лицо у Андрюшки стало: иссиня-белое, покрытое корочкой льда.
Старик прикусил губу, но шагу не сбавил. До смерти это лицо не забыть. Лучше бы вместе задохнулись. Дубровский тогда в Лунград уехал, на премьеру «Чайки». Вернулся на следующий день и нашел. Обезумел. Пусть иней на бровях и кончик носа белый, как кусочек сахара. Вдох-выдох. Удар в грудь. Вдох-выдох.
Горько во рту. Полчаса он дышал одним воздухом с телом Андрея. Андрюшки.
Память сжалилась — он не помнил, что было дальше. Врачи, какие-то люди в лимонных галстуках. Чем-то укололи, и Дубровский заснул.
***
— Посмотрим, что тут можно сделать, — молодой человек прищурился над глянцевой поверхностью тачтейбла. Открыл документ, погрузился в чтение.
— Вы понимаете, я-то все равно. Не важно. А мать его, вы понимаете, каково, если мать, а?
Юноша рассеянно кивнул. А что, если не выйдет? Если не разрешат.
— Ну-у, ситуация сложная. Последнюю реплику сознания делали аж за месяц до инцидента. Вы…
— Согласен! — Дубровский сжал кулак под столом. Костяшки хрустнули.
— Погодите еще… Копия не консистентная. Не полная, короче, — юноша поднял глаза. Серые, как будто вырезаны из черно-белой фотографии. — Возможны гормональные проблемы. С некоторой вероятностью клон будет… дурачок, в общем.
— Это мой внук!
— Технически — да. Уничтожить, переделать будет невозможно. Юридически клон самостоятелен. Память недостающую допишем, не вы первый. Но, если он, ну, вы поняли, назначим вас опекуном.
— Согласен, — прошептал Дубровский. И еще тише добавил:
— Мать у него, понимаете? Там. Внизу. Как я ей… Пусть никто не узнает!
Потом была череда утомительных разговоров. С психологом, нейробиологом. Подписи брали по-старинке, ручкой…
Шлемофон затрещал, голос Андрея вырвал Дубровского из воспоминаний.
— Не устал, деда? Почти пришли.
— Свозишь меня до города? На неделе.
— Посмотрим, деда. — Андрей ответил не сразу. Связь, видимо, барахлит.
Хорошо бы, связь.
***
Ванна вздрогнула. Загудела. Дубровский пуговица за пуговицей расстегнул рубашку. Скомкал и бросил на пол — ночью Захар приберет. Вынул ноги из тапочек — пол теплый. Плитки с мелкими пупырышками, чтобы не скользило. Хорошо. Минуту он постоял с закрытыми глазами, раскачиваясь на пальцах.
— Спать пора… — Дубровский попробовал пальцем жижу в ванне. Почти согрелась. — Уснул бычок…
Сел на край ванны, стараясь не глядеть вниз. Опустил одну ногу, потом другую — медленно, как в трясину. Лег.
Чуть прохладная жижа обняла его со всех сторон. Дубровский положил голову на подушечку. Улыбнулся.
— Лег в коробку, на бочок…
Морщины разгладятся. С кистей и щек пропадут снова наметившиеся коричневые пятна. Крышка над Дубровским беззвучно закрылась. Свет притух.
Глубокой ночью пришел Захар, андроид старой модели. Постоял над спящим, считал жизненные показатели. Норма. Забрал белье и оставил свежее.
***
— Чего ты спишь, клюет же! Ну, подсекай. Ведет направо, а ты её влево, собаку!
Высунув кончик языка, Андрей водит удочкой влево-вправо. Не вытерпел и дернул. Полосатый кончик поплавка скрылся под водой и тут же вылетел в воздух, подняв кучу брызг.
— Э-эх, ты! — Дубровский хлопнул себя по ноге. — Такая дура ушла!
Старик проверил браслет — еще сорок минут. В ведерке мирно плавает пять штук карасей. Вода в озере — местная, лунная. Из кратерного льда плавят. Только живая рыба дохнет в ней моментально. Всё, что тут плавает, ненастоящее. Золотые спинки блестят в глубине. Выловишь — трепещет и пахнет резко, а внутри электронные потроха.
— Давай по новой, — старик примирительно улыбнулся. — Еще не вечер.
— А ты, дед? Закинь тоже.
— Я лучше понаблюдаю.
— Закинь. Разговор есть.
Какой еще разговор. Опять сердце заколотилось. На работе, кажется, все в порядке. На Земле…
— Андрей, с матерью что-то?
Молчит, мнется. Смотрит на поплавок и не видит клёва.
— Да говори ты!
Дубровский так и не добрался до удочки. Застыл от предчувствия.
— Женюсь я, деда. Аня вечером прилетает, ей квоту дали. — Андрей покраснел. Выпалил на одном дыхании. — Специально взял отпуск. Чтобы, ну, с ней. И с тобой познакомиться. А жить… мы тебя не стесним, я договорился в общаге. Ладно?
Старик рассмеялся:
— Слава богу, все живые. Ты меня так не пугай больше, понял? И общежитие к черту брось. Ты что, бездомный?
Стало страшно, даже колени онемели. Дубровский сел на траву. Развинтил термос — Андрей говорит что-то. Не важно.
Внук получился нормальным взрослым парнем. Без отклонений, если не считать провалов в памяти. В половине девятого вечера второго апреля он отпер своим ключом дверь. Я, говорит, дома. Пожру и гулять пойдем. Собирайся, деда.
Дубровский ждал в своей комнате. Съежился под одеялом, укрывшись с головой. Тихо, тихо. Выйдешь к нему? Не могу, не могу, сил нет. Было страшно увидеть живое лицо Андрея.
А если не умер, а просто…замерз? И пришел теперь. Ну бывает же такое!
Не бывает. Нет. Дурак.
— Деда, спишь, что ли? — на кухне зашипела кофе-машина. Признала хозяина. — Я дома.
Дверь растворилась. Лампа в коридоре желтая, яркая — только силуэт Андрея виден через щелочку между подушкой и одеялом.
Ну что ты замер, старый хрыч. Давай. Ради него. Ради дочки.
— Андрюшка, ты? Заснул я что-то.
— Как себя чувствуешь? …Тогда вставай. Чаю сделать?
И тут у Дубровского отлегло. Это он, Андрей. Его голос. Его свитер крупной вязки — старику показалось, что он даже видит затяжку от вешалки. Слева, на воротнике.
Пронесло…
***
Больше они ничего не поймали. Всю дорогу домой Андрей то молчал, листая браслет. То начинал тараторить.
— Ей-богу, понравится тебе Аня. Она миры создает, понимаешь?
Дубровский кивнул. Машина ровно катится по шоссе.
— Ну, на Земле. Виртуальные. Допустим, нет у человека семьи, он нейрошапочку на голову надел — бац, и семья! Дочка там, бабуля с пирогами.
А если девчонка узнает? Раскусит нас, и меня, и Андрюшку.
— Мы после свадьбы хотим на Марс. Работать. У Ани там подружка в кадрах, в «Адене». Закончу квартал, и рванем. Ты чего, деда?
Марс. Месяц пути в одну сторону, если не больше. Значит, навсегда. Соберись. Ну же. Никуда он не денется. Молодые часто треплют языком. Как же, ждут их на Марсе. Не дождутся.
Дома Дубровский побрился. Выдернул короткий белый волосок, выросший на кончике носа. Одежда на стуле — Захар отпарил, вывесил.
Коричневый пиджак из крапчатой плотной ткани. Старомодные джинсы с зауженным низом. Рубашка в тон коже — едва бежевая. Кроссовки.
Ванна пошла на пользу Дубровскому. Лет десять скинул. Даже уши как будто уменьшились. Или нет? Старик повернулся, разглядывая свое отражение.
Андрей суетится в прихожей — звонила недавно. Едет.
— Дед, а достань самовар!
— Захара попроси, он знает… — Дубровский затянул ремень на брюках. — Сейчас выйду.
Андрей в последний раз обвел взглядом комнату. Белье на постели свежее, темно-красное. Его не видно под скользким клетчатым покрывалом. На столике в углу — блокнот, рабочий планшет и огрызок карандаша. Стул выдвинут… Скучно. Неинтересно. Вид из окна неважный — дедов цветник. Он щелкнул пультом: пляж, лес, лунная дымка… вот оно!
Тени в комнате приобрели синий оттенок. За стеклом — дождь и темный неоновый город. А если со звуком? Капли барабанят по подоконнику, визжит сигнализация автомобиля. Теперь потише… отлично. Ей нравится ретро.
Вдоль позвоночника пробежал электрический разряд. Зрение на мгновение помутилось, и Андрей сорвался за стол. Сжал зубами пластмассовый кончик карандаша. Глубоко вздохнул. Коснулся бумаги грифелем.
Всё. Андрей откинулся на спинку, переводя дыхание. Перечитал. Вроде, ничего. Захотелось сфотографировать и послать стишок Аньке. Нет, рано. Потом, когда одни будем, прочту.
— Уснул там? Андрюшка, иди помогать, — дед стоит в дверях. Давно, интересно? — Чего это ты?
— По работе, надо было… — Андрей захлопнул блокнот.
— Я ужин заказываю. Надо, чтоб ты одобрил.
Ужин, точно. Положив карандаш на обложку блокнота, Андрей поднялся. В самый-самый последний раз посмотрел в комнату и закрыл дверь.
***
Вечер превратился для старика в пытку. С первой минуты, как высокая белокурая девушка, сбросив дорожный скафандр, кинулась обниматься с Андреем, Дубровский ждал. Чувствовал: должно что-то случиться.
Вот она отстраняется. Тонкие белые пальцы перебегают с лопаток Андрея на шею, затем на грудь. Открывает глаза. Ну же. Что там?!
Мелкие белые искорки — светодиодный потолок отражается. Ничего больше. Или?
Андрей улыбается, говорит. Дубровский кивнул невпопад. Неужели она не видит ничего? Не чувствует.
Он должен остаться со мной. Обязан. Хотя бы тем, что я его сотворил.
За столом молодые постоянно смеялись, шутили. Старик не понимал, о чем, да и не слушал толком.
— А помнишь, — Анна поставила пустой бокал на угол. Провела вдоль губ сложенной салфеткой. — Помнишь, я тебе рассказывала про новые «Чегеты»? Их, короче, всем сейчас раздали…
— Какие «Чегеты»? — Андрей повернулся к невесте. Не понимает.
— Ну, как. Я тебе все уши прожужжала. Новые тачтейблы для визуальщиков. Русские.
— Не было такого… Точно?
Вот оно. Дубровский уставился на розетку с маринованными грибами. Он не знает. Не может знать. Что сейчас будет…
— Да точно! Совсем ты заработался, потом обсудим. В общем, Борис Дмитрич, — Дубровский вздрогнул. — У меня для вас есть подарок. Минуточку.
Не заметила. Не поняла. А потом? Всплывет же. Он будет спрашивать. Что я скажу?
Девушка выбежала в коридор. Вернулась со свертком.
— Держите. Или нет, я сама открою… Вот, надевайте.
— Что это? — Дубровский рассматривал паутинку из проводов. — Давление мерить?
— Надевай, деда. Мы уже давно решили. Чтоб ты не скучал.
Аня помогла Дубровскому натянуть странную шапочку.
— А это пульт. Для управления чудесами, — Аня расплылась в улыбке. — Я сама программировала!
Щелк.
Воздух в гостиной задрожал, качнулся. Боковым зрением старик заметил какое-то движение. Слева, на диванчике.
Женщина в голубом платье. Улыбается и машет.
— Видите что-то особенное? — Аня поправила уголок паутинки, и женщина стала четче.
— Ви… Да… Женя. Дочка! Привет! — Дубровский приподнялся со стула.
— Она пока не разговаривает, я успела только образ прошить. У Андрея списала. А речь, голос — еще доделаю. Вам нравится?
Дубровский наклонил голову, чтоб не смотреть. И чтобы они не видели его глаз. Хотелось стряхнуть паутинку. Порвать ее и растоптать.
Ненастоящая Женя смеется над ним. Гляди на меня, говорит. Это ради меня ты позволил сотворить Андрюшу? Чтобы я не плакала?
— Я пойду… — Дубровский неловко потянулся к шапочке. Женька мигнула напоследок и пропала. — Пойду. Всё хорошо.
В голове тяжело бухает кровь. Он с трудом дошел до постели и, не раздеваясь, лег.
— Блин, из-за меня твой дедушка расстроился, — Аня уткнулась Андрею в плечо. — Сильно обидится?
— Брось ты. Он вообще странный в последнее время. Может, возраст… Захар, убери со стола, — Андрей погладил её по волосам. — Ты спать уже хочешь?
Она потянулась. Ноготками провела по петлям на свитере. Андрея бросило в жар…
Самовар им так и не пригодился. Захар слил воду, разобрал его и уложил в кладовой. Прибрался в гостиной. Мимоходом просканировал нейроинтерфейс-паутинку — тонкая работа.
***
— Деда, смотри, какой высокий змей!
— Не высокий, а высоко летит. Держи крепче!
Начало мая. Трава еще не выросла по колено. Солнце то ныряет за облака, то слепит, даже сквозь темные очки.
Андрюшка бежит за змеем, запинается о камень, но тут же встает.
Воздух густой от ветра, как сироп.
— Деда-а! Смотри, как я могу! — Андрюшка хмурится от важности. Высовывает по привычке кончик языка. Выставил короткую ножку вперед и пригнулся. Катушка падает на траву, внук ойкает и хватается за бечевку.
Она дрожит, извивается. Змей танцует.
— На руку, слышишь! На руку намотай, пока не… — поздно. Порыв ветра дернул змея в сторону леса.
Андрюшка бросил бечевку, дует на руки.
Дубровский подбежал ко внуку, упал на колени.
— Покажи скорее. Сильно пожгло?
— Улетел… — Андрюшка изо всех сил не плачет. Шмыгает. — Деда, догони!
— Мама тебе дрона купит.
Ладони содраны в кровь. Не уследил за ребенком. Женька опять разорется. Говорила, мол, ерундой страдаете. Не понимает…
— Не хочу! Хочу твой змей!
— Тихо, малыш. Ну, что ты. Андрюша, Андрюшка… — Дубровский поднял внука на руки. Качает. — Андрюша, Маленький…
— Деда? Деда, спишь? — другой, уже взрослый Андрей склонился над ним. — Ты звал?
— Как… как твои руки? Покажи мне.
— При чем тут руки?
— Покажи! — Дубровский поднялся на локте. Темно, только в коридоре дежурная подсветка. Вот они. Тонкие белые шрамы от бечевки. На правой чуть глубже, заметнее.
— Дед, пугаешь. Чего случилось?
Ты. Ты со мной случился.
— Ничего. Сон плохой…
— Ну, как знаешь. Если что, зови, дверь закрывать не буду. Или Захара кликни, — Андрей встал, собираясь уйти. Старик удержал его за руку.
— У вас с Аней. С Анной хорошо всё?
— Ну… Ты же видел.
Видел.
— Скажи сам. Всё в порядке?
— Конечно. Не волнуйся. И… это, не обижайся. Она подарок хотела сделать.
Сделала…
— Ну всё, иди. Не обижаюсь.
***
Каждое утро следующей недели ничем не выделялось. Завтрак. Свежее белье на спинке стула. Дубровский не задерживался с детьми. Допив чай, уходил почитать новости или на прогулку. Андрей стал отпускать из дома одного.
Что всё это значит? Дубровский пошел на второй круг по кварталу. Ждут разрешения на брак. Андрей напортачил с документами, и пришлось заново подавать заявку. Все равно дети счастливы. И поэтому смотреть на них невыносимо. Притупившееся за последние несколько месяцев чувство тревоги, когда старик исподтишка изучал внука, вернулось и стало сильнее.
Он чувствовал, Аня делает то же самое. Смотрит на них. На Андрея. Перестает улыбаться, стоит Дубровскому зайти в комнату. Утыкается в планшет или под любым предлогом выходит.
По ночам они спят бок о бок. На той самой постели, где спал настоящий Андрей. Девочка не видит подмены.
И я не вижу. Старик на ходу пнул мелкий камешек. Реголит по красивой дуге пролетел над тротуаром. Чиркнул по заборчику и нырнул в искусственный сад.
На его руках те же шрамы. И еще. Один раз Захар не успел унести ношеную футболку Андрея из ванной. Старик подобрал её. Вдохнул запах. Такой же, как тридцать лет назад. Легкий, но острый. Родной.
Остановился возле своей ограды. Нужно перевести дыхание и собраться.
Шлюз протяжно пискнул. Загудели моторы, разбавили вакуум кислородом. На секунду Дубровскому стало дурно от перепада давления. Быстро прошло. Скафандр продулся от уличной пыли. Еще один писк, теперь короткий, и шлюз пропустил Дубровского к дому.
На ходу он снял шлем. Расстегнул верхний клапан скафандра, вдохнул. Почувствовал смешанный запах алиссума и ибериса от альпийской горки.
Эти цветы нравились Женьке. И сейчас, наверное, нравятся. Последний раз они виделись восемь лет назад, еще на Земле. Женька пришла попрощаться, Андрей уговорил.
Ни объятий, ни поцелуев. Постояла в стороне и отвернулась, когда Дубровский зашел в космолифт. Так и не может простить за развод, за мать. Дело прошлое.
Не раздеваясь, он сел в плетеное кресло на веранде. Прикрыл глаза рукой.
Как не вовремя. Еще хоть бы год. Страшно снова быть одному. С этой дебильной шапочкой в придачу. А может, еще образуется. Не дадут разрешение. Не отпустят Андрюшку с работы. И старики местные — невыносимы. Лучше совсем не видеться с ними.
Мысли наползают друг на друга. Жутко, но не понятно, от чего именно.
Узнает Андрей. Не простит. Деда, зачем я тебе такой. Зачем я вообще? Верни всё обратно.
Потом, конечно, узнает мать. Женя. Милая, прости меня. Не сберег.
И тогда всё впустую…
Старик услышал шаги. Приоткрыл глаза — Захар.
— Уходи. Слышишь? Или нет. Стоять.
Андроид уставился на него резиновыми глазами. Не понимает.
— Сделай кофе. Черный, две ложки коньяка. Марш.
Кивнул. Неловко развернулся на пятках и скрылся в доме.
Нужно, чтобы Аня уехала. Сама. Куда угодно, хотя бы на Марс. Рассказать ей всё? Про то, что это не тот, другой Андрей. Обманный.
Что уготована ему совершенно другая жизнь, в которой не может быть рядом Ани, матери. Всех остальных, кто может
Точно! Все время решение было рядом. Нелогичное, но верное. Я расскажу ей сам. Главное, не бояться. И чтоб Андрей не узнал. Если она хоть немного любила — пощадит. Молча исчезнет. Если есть хотя бы капля благодарности…
Дубровский переоделся в домашнее. Аню нашел в комнате внука. Теперь это не “его”, а “их” комната: на кровати раскидано белье, одеяло смято. Бардак, сумки так и не разобрала с дороги. Девчонка склонилась над андреевым блокнотом.
Кашлянул. Она вскинула голову, выпрямилась по струнке. Губы полуоткрыты. Как будто заучку от учебника оторвали.
— Анечка, я… — в горле сразу же пересохло. Кажется, она немного боится. Карандашик торчит за ухом. Трогательная, смешная девочка.
Пропали все слова, которыми он собирался предать Андрея. Неужели предать? Нет, спасти.
— Анечка. Я поговорить хотел, — Дубровский прошел в комнату, сел на кровать. — Про Андрея. Можно?
— Конечно. Давайте я уберу…
— Сиди, сиди. Вы уже сколько это… вместе?
— На Земле три с половиной года. И скоро год, как он тут, на расстоянии.
— Серьезно. Значит, теперь улетите?
— Нам предложили очень хорошую работу, — говорит быстро, чуть заикаясь. — В «Адене», на Марсе. Это новый отель такой…
И тут же спохватилась:
— Но мы будем возвращаться. К вам и… и на Землю, у меня тоже там мама с папой…
Дубровский молчал.
Уезжай. Не звони больше. Исчезни на своей новой работе. Маленькая наивная дурочка. Ты не можешь с ним быть. Он другой. Не для твоей любви.
Хрупок и беззащитен, понимаешь?
Пора.
— Тебе придется сейчас же…
В комнату беспардонно вошел Захар. В руках — подносик с дымящейся белой чашкой. Споткнулся об анину сумку. Чашка свалилась, и кофе разбрызгался на ковер, на рубашку Дубровского, на лицо, в глаза.
— Что же это…! Захар, свинья, неси полотенце…
Аня подорвалась с места. Схватила с постели блузку, первое, что под руку подвернулось.
— Сейчас, Борис Дмитрич. Сейчас. Я вытру всё. Тихо, тихо. Не открывайте глаза. Вот, вот так. Всё. Можете открывать. Рубашку сейчас же в стирку. Снимайте. Сильно вас обожгло?
Дубровский нащупал перед собой анины руки. Коснулся своих век. Сухо. Можно открыть.
Аня вся была покрыта цветными пятнами и двоилась. Пришлось несколько раз моргнуть, чтобы начать видеть.
Впервые он увидел ее так близко. Огромные распахнутые глаза в комочках вчерашней туши. Родинка-точка на щеке.
— Как вы, Борис Дмитрич? Давайте, я в ванную провожу!
— Не надо. Не надо. Сам, — мокрая рубашка липнет к животу. Кожу жжет. Захара уже след простыл.
Осоловело Дубровский смотрел на Аню. Та склонилась над ним. Сдвинула брови. Волосы забраны в короткий хвостик. Еще чуть-чуть, и подует, где больно. Или расплачется, или начнет смеяться.
Он неуклюже встал, опираясь на протянутую девчонкой руку.
— Всё нормально. Пустяки, — улыбнулся.
— Вы не договорили…
Старый осел. Посмотри. Посмотри на неё. Что видишь? Чуть было не сказал. Не выгнал. Не сделал непоправимое. Стало тошно.
— Да? Не помню, — солгал он. — Про что?
— Андрей. Вы говорили…
— Да. Про Андрея. Не важно. Просто береги его, Анечка.
***
Они поженились через три дня. Вдвоем, без свидетелей. Дубровский остался дома.
— Нет. Это ваше дело. Дальше — сами.
Еще через день он проводил их на транспланетный лайнер до Марса.
Дубровскому не было одиноко. С тех пор, как… Впервые не было. Нейрошапочку дети забыли дома, Аня её так и не доделала.
Дубровский взял со стола пульт. Поправил паутинку возле виска. Нажал кнопку.
Опять на диванчике сидит Женька. Машет и улыбается. Он подошел к ней, попытался коснуться. Получилось.
Женя рассмеялась беззвучно. Она никогда ему так не смеялась. Только Андрюшке.
— Послушай меня, только не перебивай. И не замыкайся, слышишь?
Ты считаешь, я правильно поступил? Отпустил его. А что оставалось? Приковать его к Луне? Разбить девочке сердце? Зачем…
Я всё боялся, ты узнаешь. Про Андрюшку, что он мертвый. Только это почти неправда. Он жив. Для всех, жив, кроме меня.
Значит, ему здесь не место. Рядом с собственной могилой. Пусть живет во второй раз. Так же, по-настоящему.
Знаешь, теперь мне жалко, что ты не видела, как он счастлив.
Дубровский говорил долго. Дольше, чем проговорил бы с настоящей дочерью. Просил прощения, объяснял. Уговаривал. Молчал, глядя ей в глаза. А потом стянул шапочку и разорвал её на клочки.