Да, этот год был богат на события. Кол Портер написал свою знаменитую песню «Ты совершенство», Леопольд стал новым королем Бельгии, в Англии законодательным актом были введены испытания на водительские права, Гитлер в Венеции встречался с Муссолини, Советский Союз стал членом Лиги Наций, скончался Раймон Пуанкаре, Уистон Черчилль выступил с предупреждением в парламенте о германской угрозе, Сталин после убийства Сергея Кирова начал свои «чистки», Япония в одностороннем порядке аннулировала все свои договоры с США, а Скотт Фитцджеральд написал роман «Ночь нежна». А еще погибли Бонни и Клайд; родились Ральф Надир, Софи Лорен; умерли Эдвард Эльгар, Фредерик Демиус и Мария Кюри; родился Юрий Гагарин; Франк Капра удостоился награды Академии за ленту «Это случилось однажды ночью», Аль Капоне был заточен в тюрьму Алькатрас; на воду спущена «Королева Мэри», ФБР застрелило Джона Диллинджера; в семействе Дионн на свет появились пятеро близняшек; на Уимблдонском турнире женщины впервые облачились в шорты; Макс Баер одержал победу над Примо Корнерой в поединке за звание чемпиона мира в тяжелой весовой категории; Франклин Рузвельт девальвировал доллар, а Мао Цзэдун начал свой «Долгий марш».

Брижит появилась на свет в постели своей матери в родительской квартире на площади Вьоле в 15-м округе Парижа, что в пяти минутах ходьбы от Эйфелевой башни, как раз перед обедом. Весила она 7 фунтов и 11 с половиной унций (приблизительно 3,2 кг). Согласно давно установившейся в буржуазной среде традиции, супруги формально оповестили публику о рождении Брижит на страницах «Фигаро», в Лондоне и Нью-Йорке подобное подтверждение социального статуса делается на страницах «Таймс».

Вскоре Брижит приобрела в кругу семьи такие прозвища, как Бриттон и Бри-Бри. Кстати, родители ее также были весьма примечательными людьми. Анна-Мари Мюсель родилась в Париже в 1912 году, однако выросла в Милане, в шумной французской колонии. Там она получила образование, какое в то время было принято давать благородным барышням — то есть занималась музыкой и танцами.

Друзья прозвали ее Тоти. Это была симпатичная женщина с выразительными темно-зелеными глазами, элегантными манерами и строгими правилами поведения.

Луи Бардо родился в Париже в 1896 году. Он окончил, получив диплом инженера, Высшую электротехническую школу, позднее отец ввел его в семейное дело, фирму «Шарль Бардо и К°, производившую сжатый воздух и ацетилен. Луи, прозванный друзьями Пилу, был высоким седеющим блондином. Он гладко зачесывал волосы назад, а круглые очки только подчеркивали строгие черты его лица. Луи был не лишен красноречия, однако его патрицианская внешность оказывалась обманчива. Пилу был не чужд юмора и, по мнению многих, был настоящей душой компании. В более поздние годы он купил виноградник, чтобы делать собственное вино, и научился ходить на яхте под парусом.

Парочка познакомилась на званом обеде в Милане в начале 1933 года. Пилу, которого в Италию привели дела, сидел на одном конце огромного стола и, как водится, сыпал остротами. Поскольку по возрасту он был старше остальных гостей, все буквально смотрели ему в рот.

В особенности Тоти.

Набравшись мужества, она перебралась на конец стола и, усевшись рядом с ним, сказала: «Мне хочется сидеть поближе к солнцу». Как говорят французы, то была «coup de foudre» — любовь с первого взгляда, которая позднее переросла в нечто более серьезное. Они поженились в Париже 3 августа 1933 года в католической церкви прихода Сен-Жермен-де-Пре.

К тому времени как на свет появилась Брижит, Пилу уже возглавлял семейный бизнес. Его контора находилась в доме № 39 на улице Винез, то есть в самом центре французской столицы по соседству с площадью Трокадеро. Правда, большую часть времени Пилу проводил на принадлежащей их фирме фабрике в парижском пригороде Обервиль. Пилу привык относиться ко всему, в том числе и к семейному делу, со всей серьезностью, и его рабочий день начинался в шесть утра. А вот по натуре он все-таки был мечтателем и романтиком, и Тоти частенько говорила, что Пилу идет по жизни с розой в руке.

Он был из тех мужчин, что раскланиваются и целуют дамам ручки — истинный романтик старой школы. Пилу постоянно носил при себе блокнот, в который записывал приходившие ему в голову мысли. Порой это бывал анекдот о его собственной семье. Порой — любовное послание, которое он затем оставлял на прикроватном столике Тоти, чтобы та, проснувшись, могла его прочесть. Но чаще всего это были стихи, причем весьма неплохие. Используя в качестве псевдонима свое домашнее прозвище, он опубликовал несколько поэтических сборников, в том числе и «Vers En Vrac» — «Стихи оптом», которые принесли ему Вокеленовскую премию Французской академии слова. Кроме того, месье Бардо, как ветеран первой мировой войны, являлся кавалером ордена Почетного легиона и Военного креста.

И хотя поэзия воистину была его страстью, он вскоре развил не меньшее пристрастие к небольшой кинокамере, которую купил, когда Брижит исполнился год. Задолго до того, как девочка узнала о существовании кино, она уже «блистала» в домашних лентах Пилу.

Брижит прошла через руки нескольких нянь, и ее ранние годы можно считать безмятежными и размеренными. Первой ее гувернанткой была итальянка, и Брижит до сих пор бегло говорит на этом языке. Она также владеет английским, хотя демонстрирует свое умение с явной неохотой, под тем предлогом, что ей не хватает практики. Тем не менее, она гораздо свободнее общается на этом языке, чем готова это признать. Спросив, как будет по-английски французское слово — «thym» — «thyme», что значит «тимьян», она тотчас каламбурит: «А, как например thyme is money»[3].

С площади Вьолет семья перебралась в квартиру на авеню де ля Бурдоннэ, находящуюся под сенью Эйфелевой башни, а позднее в еще более просторные апартаменты в доме № 1 по улице ля Помп, на другом берегу Сены в 16-м округе, в квартале, более известном как Пасси, то есть в самом сердце буржуазного Парижа. Семья занимала девять комнат на пятом этаже, обставленных старинной мебелью. Посередине квартиры тянулся громадных размеров коридор — от прихожей и до кухни, по соседству с которой обитала прислуга. Само здание смотрелось внушительно и солидно — иными словами, это был престижный адрес, — даже несмотря на то, что от гидравлического лифта сотрясалась вся квартира.

В надежде произвести на свет наследника для Пилу, родители Брижит предприняли вторую попытку. Абсолютно уверенная, что ждет мальчика, Тоти даже не задумывалась о девичьих именах.

Когда же в мае 1938 года родилась вторая дочь, они с Пилу остановили свой выбор на самом незамысловатом сочетании имен — Мария, в честь самой Тоти, и Жанна, в честь ее матери. Так сестра Брижит получила при крещении имя Мари-Жанна, однако в свидетельство о рождении по чьей-то оплошности закралась ошибка, и на бумаге закрепилось имя Мари-Жан. Вряд ли это имеет большое значение, поскольку, как и все остальные в семье, она также удостоилась прозвища. Даже сейчас ее все называют Мижану.

«Нелегкое дело быть сестрой Брижит Бардо, — признается она, — нелегко было с самого начала. То есть не тогда, когда Брижит превратилась в кинозвезду, а с того момента, когда мне был от роду один час. Недавно она призналась, что когда я появилась на свет, она страшно меня ревновала. Мне это понятно. В конце концов, после того как на протяжений первых четырех лет жизни она была единственным ребенком в семье, неожиданно появляюсь я и порчу ей всю картину. Более того, ведь мои родители ожидали мальчика и все были просто уверены, что в семье появится сын, а когда Брижит увидела, что получила сестру, когда ей стало ясно, что в доме появилась еще одна девочка, ей было очень трудно примириться с этой мыслью».

Ничем не отличаясь от других детей-первенцев, которым приходится делить родительскую любовь с кем-то еще, Брижит прочно застолбила свою территорию.

«Но в конце концов, — продолжает Мижану, — все это вполне было в ее духе. Возможно, это проистекает из сущности характера моей матери — вряд ли ее нежности хватило бы на двоих. Я не хочу сказать, что ей вообще была несвойственна нежность. Но она была ужасно строгой, а подчас и суровой. И подобно Брижит, противоречивой натурой. Оглядываясь назад, могу предположить, что Брижит в раннем возрасте недоставало материнской ласки. Как и мне тоже. В результате нам обеим свойственна общая черта — мы не любим оставаться одни. Ни она, ни я не терпим одиночества. Готова утверждать, что истоки этого в нашем детстве. Вот почему, когда родилась я и отняла у Брижит частицу материнского тепла, которого ей и без того страшно не хватало, ее отношение ко мне было не просто обычной детской ревностью. Скорее, для нее то был вопрос жизни и смерти. Ведь я словно посягала на ее кислород».

Когда девочки подросли, их обеих отправили на воспитание в католическую школу. После занятий за ними приглядывала гувернантка, которую сестры довольно комично прозвали «La Big». Ну, а поскольку Тоти заботило, в первую очередь, то, чтобы подруги ее дочерей происходили исключительно из приличных семей и отвечали ее строгим требованиям, девочки почти не общались с обычными детьми. Брижит росла воспитанной, робкой и застенчивой.

Знаменитая актриса вспоминала: «В детстве я обычно действовала на нервы матери, потому что она шила мне симпатичные платья, а я отказывалась их носить. И тогда она наказывала меня, не разрешала идти на прогулку, пока я не причешусь и должным образом не оденусь. А я всегда была растеряшей».

В те дни она воспринимала себя гадким утенком, некрасивой девчонкой, с редкими волосенками, с пластинкой на неровных зубах, в очках — которая к тому же время от времени страдала от аллергической сыпи. «Я была таким заторможенным, хмурым ребенком».

Годы спустя она будет так же критически отзываться о своей внешности. «У меня отвратительный нос. Рот тоже никуда не годится. Верхняя губа тяжелее, чем нижняя, словно опухшая. Щеки слишком круглы, а глаза, наоборот, малы».

Отец Тоти был крупным седобородым мужчиной с веселым лицом. Звали его Исидор, сам он величал себя Леон, а вот внучки называли его исключительно Бум. Он служил в страховой компании и остался в Италии даже после того, как фирма предложила ему вернуться во Францию. Ведь Милан — это, в первую очередь, Ла-Скала, а Бум обожал оперу. Его жену Жанну девочки называли Мами — именно она оказала самое сильное влияние на судьбу Брижит.

Мами была всего на девять лет старше Пилу, но основательно заботилась о своей внешности и всячески себя холила и лелеяла. Мами неизменно стремилась быть примером того, как нужно одеваться и следить за собой. Нет ни малейшего сомнения в том, что Брижит была ее любимицей, а привязанность к внучке — взаимной. И в последующие годы друзья семьи продолжали отзываться о Жанне Мюсель с большой теплотой — о том, какой удивительной была она женщиной, как она боготворила Брижит и как та умела ее растрогать.

Отец Пилу, Шарль Бардо, был инженером-металлургом. Умер он в 1941 году. Несколько лет спустя, когда мать Пилу, Гиасинт, заболела, она переехала к сыну на Рю де ля Помп. Гиасинт также была по-своему примечательной натурой. Во время парижской выставки 1889 года — той самой, для которой месье Эйфель построил свою башню — в норвежском павильоне ей на глаза попался просторный деревянный дом, модель «образцового шале». Гиасинт влюбилась в него с первого взгляда и решила, что непременно должна приобрести его.

И хотя эта постройка менее всего вязалась с архитектурным стилем Франции, Шарль приобрел ее в качестве свадебного подарка. Гиасинт приказала разобрать дом — бревнышко по бревнышку — и перевезла его на свою родину в Лувесьенн, неподалеку от Парижа, где заново его отстроила.

Это удивительный старый дом, где Брижит и Мижану провели немалую часть своего детства — с Пасхи и до осени они приезжали сюда с родителями на выходные. Кстати, дом этот до сих пор остается во владении семьи.

Когда девочки повзрослели, их начали отправлять на зимние каникулы в Межев кататься на лыжах, а летом — на несколько недель на юг Франции, где они частенько гостили у друзей семьи в небольшой деревушке Ля Круа-Вальмер, неподалеку от Сен-Тропеза. У этих знакомых был участок на склоне холма, где посреди полей в окружении розовых кустов стояли три мраморных павильона, построенных еще до войны и сильно разрушенных. Там не было ни окон, ни дверей, ни мебели. Дни, проведенные там, детская память сохранила как «восхитительные и полные поэзии». Родители спали в одном из домов, дети — в другом, а третий служил чем-то вроде общей столовой. Соседний пляж был совершенно пуст и целиком в их распоряжении.

Когда девочки подросли, их отдали в Аттемар, частную школу, весьма популярную у парижской буржуазии. Уже сам этот факт свидетельствует о достатке семьи Бардо. Тем не менее, по мнению Брижит, полученное ею образование мало чем могло пригодиться в реальной жизни. Например, секс входил в число запретных тем. Спустя годы первый муж актрисы, Роже Вадим, любил рассказывать историю о том, что Брижит в свои 17 лет была столь наивна, что искренне полагала, будто мыши откладывают яйца.

Как того требовало положение в обществе, а также тогдашние взгляды на воспитание детей, Пилу и Тоти воспитывали дочерей в строгости, стремясь прочно вложить им в души нечто вроде викторианских ценностей, причем это стремление подкреплялось суровой дисциплиной со стороны Тоти.

Именно суровой, иначе не скажешь.

Как-то раз, когда Брижит было семь, а Мижану три, девочки затеяли дома игру, при этом они ненароком задели стол, разбив дорогую восточную вазу. Тоти была на грани бешенства. Брижит получила 50 ударов по мягкому месту, Мижану — с 25. Тоти кричала на дочерей, что это не их дом, что они просто живут в ее доме, и если она захочет, то при желании выкинет их на улицу. Она так и заявила им, что вольна в любую минуту выставить их за дверь. Стоит ли удивляться, что девочек охватила паника. С этого момента, заявила Тоти, они не смеют обращаться к родителям на «ты». Теперь они обязаны обращаться к матери и отцу только на «вы», что обычно принято в разговоре с незнакомыми и малознакомыми людьми.

По правде говоря, подобное наказание произвело на девочек столь глубокое впечатление, что пока Тоти и Пилу были живы, дочери продолжали обращаться к ним на «вы», несмотря на то, что всем остальным говорили «ты».

Для Брижит этот случай явился поворотным моментом в жизни. «С тех пор мы больше не чувствовали себя их детьми. У меня не было такого чувства, что это мой дом, это был дом моих родителей».

Ваза разбилась, а вместе с ней дал трещину и весь мир.

«Она ощутила себя нелюбимой, — замечает ее второй муж, Жак Шарье. — Она сказала мне — впрочем, насколько я знаю, она говорила это и другим, — что с того момента у нее было такое чувство, будто она осиротела. Уже сам факт, что она рассказывала эту историю многим людям, говорит о том, какое сильное впечатление произвел на нее этот случай».

Что ж, если Брижит и имела весьма туманные представления о сексе — по крайней мере к тому времени, как она достигла отрочества, — она успела получить прочные навыки в других областях, а именно в том, что, по мнению ее матери, полагалось усвоить девушке из приличной семьи, проживавшей в 16-м округе Парижа.

Брижит как-то заметила: «Моим родителям хотелось сделать из меня образованную, культурную и, как мне кажется, ужасно нудную особу».

Поскольку Тоти сама училась балету, она стремилась привить Брижит и Мижану любовь к музыке и танцу, и обе сестры с семи лет посещали танц-класс Марсель Бурга, в прошлом звезды Гранд Опера. Надо сказать, что Мижану не блистала особым талантом, а вот Брижит оказалась не лишена дарования, демонстрируя завидную природную грацию, и вскоре приступила к более серьезным занятиям.

Друзья, знавшие сестер в эти дни, дружно заявляли, что из них красавицей была Брижит, в то время как Мижану бог наградил мозгами. Это не совсем так. Мижану была очень даже хорошенькой и, между прочим — по крайней мере, если верить Жаку Шарье, — любимицей семьи. «Родители тряслись над ней».

Поскольку к Мижану относились в некотором роде как к сыну, которого у Пилу так и не было, танцы вскоре уступили место академическому образованию.

«Дело в том, — поясняет Мижану, — что мама, как говорится, решила не класть все яйца одновременно в одну корзину. Мне особенно хорошо давалась математика, и она решила всячески подталкивать меня именно в этом направлении».

Мижану получила аттестат зрелости в 15 лет, то есть гораздо раньше своих сверстников.

В то же самое время Брижит, которая, по ее собственному признанию, в школе не блистала успехами, все сильнее сосредотачивала свои усилия на балетной карьере. В 1947 году, когда ей было всего 13, ей позволили попробовать свои силы на вступительном экзамене в престижную Национальную академию танца. Число мест было ограничено, а отбор — чрезвычайно жестким. На просмотр явились семьсот юных дарований — почти все они были старше и гораздо опытнее Брижит и, главное, получили более основательную подготовку, и тем не менее именно она оказалась в числе восьми зачисленных счастливчиков. На протяжении последующих трех лет она три раза в неделю посещала класс Жанны Шварц, а позднее — блестящего преподавателя, но сущего тирана, Бориса Князева.

Это был странный человек, пожалуй, даже немного сумасшедший, но и сегодня Князева вспоминают как одного из величайших педагогов. Сам он в двадцатые годы был звездой Гранд Опера, причем на сцену вышел поздно, в возрасте 24 лет, что весьма редко для балета. Но что еще более важно, этот русский танцовщик знал, как воспитывать балетную смену, и благодаря своему уникальному таланту взрастил после войны целое поколение артистов балета. При его поддержке одна из девочек, на три года старше Брижит, от балетного станка попала прямо на главную роль в фильме «Американец в Париже» с участием Джина Келли. Это была Лесли Карон.

«Брижит была высокой и стройной, преисполненной элегантной грации. Мы прозвали ее Бишет[4]. Но она не была слишком сильной. И на пальцах держалась тоже не совсем уверенно. Но она ведь была еще ребенком».

Карон замечает, что хотя Бишет обладала необходимой балерине грацией и пластикой, ей явно недоставало трудолюбия. «Она была какой-то немного вялой и заторможенной. Да, бог не обделил ее талантом и фигурой. При желании, прояви она побольше усердия, из нее получилась бы первоклассная балерина. Но это означало бы, что ей надо как следует попотеть. Князев обычно расхаживал по классу со стеком в руках, и если девушка не выполняла его требований, не стеснялся пустить его в ход. Я помню, как он в буквальном смысле лупил Брижит, потому что она была медлительна и не слишком усердствовала».

Брижит преобразилась благодаря суровой требовательности Князева. Он научил ее двигаться. И это умение она сохранила на всю жизнь.

«Ни у кого в мире нет такой удивительной походки, — утверждает Андре Пуссе. — Стоит ей пройти мимо, как все невольно оборачиваются. Даже сейчас. И это не имеет ни малейшего отношения к тому факту, что перед нами Брижит Бардо. Она могла быть кем угодно, и все равно на нее бы смотрели. Сказывается балетная подготовка. Когда она идет, все в ней — сама гармония».

Того же мнения и звезда французского экрана Жанна Моро: «Наблюдать за ее походкой — это сродни наслаждению великолепной музыкой».

Как это ни парадоксально, но именно сей факт стал причиной специфических для Бардо проблем. Кем только она ни переодевалась, чтобы обмануть толпу! Ей приходилось надевать парики и платки, прятать глаза за огромными стеклами очков. Но стоило ей сдвинуться с места, сделать буквально два шага, как поклонники или папарацци тотчас разгадывали ее уловку.

Было просто невозможно скрыть эту божественную походку. Отчасти есть в этом и заслуга Князева. Правда, Кристина Гуз-Реналь, подруга Брижит на протяжении более сорока лет, снявшаяся с ней в нескольких фильмах, видит главную причину во врожденной грации актрисы. «Она элегантна сама по себе. Просто невероятно, но это так. До нее мне ни разу не доводилось видеть ничего подобного. Вы можете нацепить ей на голову самую дурацкую шляпу, напялить на нее самое безвкусное платье, загримировать ее под уродину, заставить на четвереньках драить пол, и все равно она останется прекрасной, все равно божественной, все равно соблазнительной и на удивление элегантной».

От писательницы Симоны де Бовуар также не скрылось это качество. Она разглядела его очень рано, окрестив Брижит совершеннейшим образцом двуликой нимфы. «Если смотреть на нее сзади, ее стройное, мускулистое тело танцовщицы кажется почти бесполым. О ее женственности свидетельствует ее прекрасная грудь. Длинные мягкие пряди, словно у нимфы, ниспадают ей на плечи, но в целом такая прическа скорее подошла бы какой-нибудь неприкаянной душе. Линия ее рта кажется по-детски обиженной, и в то же самое время эти губы словно молят о поцелуе. Она любит ходить босой, она отворачивает носик от элегантных нарядов, драгоценностей, корсетов, духов, косметики и прочего. И все равно ее походка полна чувственности — уверена, что любой святой согласился бы продать душу дьяволу, чтобы только взглянуть, как она танцует».

В начале сезона 1948 года, когда Лесли Карон и несколько других девушек из класса Князева получили приглашение в «Балет на Елисейских полях», Брижит стала постоянной фигурой за кулисами — неизменно, в сопровождении Пилу, она внимательно наблюдала, как работает труппа и как бы со стороны брала уроки мастерства.

Один из режиссеров, Жан Робен, отлично запомнил девушку: «Как сейчас помню, ей тогда было лет 13–14. Она, бывало, стояла за кулисами вместе с отцом. Она напоминала мне стебелек, высокая и такая худенькая, далеко не красавица и ужасно застенчивая. Она боялась даже слово произнести».

Однако надежды получить постоянное приглашение в балет испарились, когда труппа отправилась на следующий год с гастролями в Египет. Трудно сказать, как сложилась бы судьба Брижит, окажись она тогда в числе приглашенных в гастрольную поездку — при условии, конечно, что и родители дали бы свое согласие. Многие убеждены, что сложись все немного по-иному, из Брижит получилась бы звезда французской балетной сцены.

Но как бы то ни было, Брижит и дальше посещала занятия у Князева, и так продолжалось до тех пор, пока в ее судьбе не наметился неожиданный поворот.

В послевоенные годы Франция медленно выходила из затянувшегося кошмара оккупации. Стране требовалось буквально все отстраивать заново, в том числе и национальное самосознание. Казалось, будто темноту снова прорезал луч света. Поначалу, как бывает в подобных случаях, свет больно резал глаза, заставляя моргать, но как только это прошло, повсюду закипела работа.

В разгар этого своеобразного культурного рассвета, что медленно разгорался над Парижем — со временем это явление станет известно как Сен-Жермен-де-Пре, — произошло и возрождение высокой моды. В 1948 году Тоти решила открыть бутик, использовав под магазин две комнаты их квартиры на улице де ля Помп.

Одним из нового поколения дизайнеров и предметом ее искреннего восхищения был Жан Барте. Как-то раз он обмолвился в разговоре, что намерен создать свою первую послевоенную коллекцию, и Тоти предложила устроить им совместный показ моделей, взяв за основу балетную тему. По мнению Тоти, он мог бы представлять каждую свою новую шляпку под классическую музыку, а вместо обычных манекенщиц выпустить на подиум девочек из балета. А если его эта идея по-настоящему заинтересует, у нее уже имеется идеальная кандидатка.

Так Брижит удостоилась приглашения. Показ коллекции Барте состоялся в художественной галерее на улице Фобур де Сен-Оноре в конце января 1949 года, и под музыку каждый раз в новой шляпке появлялась четырнадцатилетняя девчушка, одетая в пачку с черными лентами и розовым корсажем. К несчастью для манекенщицы, она, по ее собственному признанию, «чувствовала себя в дурацком положении».

Однако это первое приглашение повлекло за собой новое. У Тоти была приятельница по имени Мари-Франс де ля Виллюше, которая теперь являлась главным редактором журнала «Jardin des Modes» («Сад Моды»). Узнав, что Брижит принимала участие в показе моделей, — а ей было известно и то, что Брижит танцует, — мадам Виллюше позвонила Тоти. Она будет просто в восторге, заявила редакторша, если Брижит даст согласие сфотографироваться для специального приложения к их журналу. Тоти не возражала. Брижит также загорелась этой идеей, и 22 марта 1949 года снимки увидели свет.

В конечном итоге этот разворот оказался на столе у Элен Гордон-Лазарефф, основательницы и легендарного редактора журнала «Эль» («Elle»). Возможно, дальше этого дело и не пошло бы, но одна из профессиональных манекенщиц, чьи снимки планировались в ближайший номер, неожиданно заболела. Слегка запаниковав, поскольку срочно требовалась замена, хозяйка «Эль» позвонила своей приятельнице Мари де ля Виллюше, дабы поинтересоваться, кто эта незнакомая ей и совершенно очаровательная модель. Кончилось тем, что мадам Виллюше дала ей телефон Тоти. Элен Гордон-Ла-зарефф, не откладывая дело в долгий ящик, набрала номер мадам Бардо, дабы узнать, свободна ли ее дочь в ближайшее время.

На этот раз Тоти начали одолевать сомнения. Одно дело — выручить старую приятельницу, друга семьи. И совсем иное — позволить юной девушке из приличной парижской семьи ввязаться в такое сомнительное дело, как профессиональный показ мод. Разумеется, как только Брижит стало обо всем известно, она тотчас принялась умолять мать, чтобы та разрешила ей сняться для «Эль», и, видя решимость дочери, Тоти сдалась. Правда она поставила одно условие — имя Брижит не должно фигурировать в подписях к снимкам.

За ее профиль и силуэт, появившиеся на обложке майского номера 1949 года, «Эль» заплатил Брижит 50 тысяч старых франков (около 50 фунтов). Верная данному обещанию, мадам Гордон-Лазарефф вместо полного имени манекенщицы поставила буквы Б. Б.

Для девочки, которой еще не исполнилось и пятнадцати, увидеть себя на обложке одного из самых престижных журналов мод Франции равносильно головокружительному приключению. Как-то раз днем, в городском автобусе, Брижит заметила, что сидящая напротив нее женщина держит в руках номер с ее портретом. Женщина не узнала в ней красавицу с обложки, и Брижит поймала себя на том, что злится. Чтобы как-то отыграться, Брижит привела к себе домой веселую компанию подружек по Аттемару. По пути она останавливалась у каждого газетного киоска и, тыча пальцем в заветный журнал, с гордостью объявляла, что это она.

Но и на этом можно было поставить точку, не случись так, что актеру Даниэлю Желену и его жене, актрисе Даниэль Делорм, срочно потребовалась няня. Они сдавали одну комнату в своей квартире в доме № 44 по авеню Ваграм, что неподалеку от Триумфальной арки, красивому темноволосому юноше, что поставил себе целью непременно сделать карьеру в кино. То был начинающий сценарист, и единственным местом, где он мог работать в тиши и спокойствии, был туалет. Там он и запирался, чтобы писать сценарии. Обычно хозяева не обременяли его просьбами посидеть с их маленьким сынишкой Ксавье, но поскольку им то и дело приходилось отлучаться из дома, а ребенка без присмотра оставлять было нельзя, Вадим согласился.

И вот однажды, когда в отсутствие родителей он «пас» сынишку Желена, ему на глаза попался пресловутый номер журнала «Эль». Девушка на обложке заставила его ахнуть.

На следующий день, когда Вадим отправился в студию, где он работал помощником режиссера Марка Аллегре, он прихватил с собой журнал. Воспользовавшись именем Аллегре, он сумел выудить у сотрудников редакции «Эль» имя девушки и ее домашний адрес, и вскоре на Тоти свалилась новость, что Аллегре желает предоставить ее дочери шанс пройти кинопробу, о чем он и извещал мадам Бардо в своем письме.

До этого самого момента, хотя Брижит ничего не имела против работы манекенщицы, она все еще надеялась танцевать в балете. Новое предложение звучало еще заманчивее.

Тем не менее Тоти настороженно отнеслась к такой вульгарной вещи, как кино. Более того, неуклюжая девчушка, в очках, с пластинкой во рту и экземой на локтях, с каждым днем превращалась в хорошенькую, грациозную женщину с красивой фигурой. Тоти было нетрудно представить себе, какие коварные соблазны ожидали юную девушку в шоу-бизнесе. Брижит лишь в 16 лет было позволено выходить по вечерам из дому без провожатых. И то, этим правом она могла воспользоваться лишь раз в месяц, при условии, что домой она вернется до полуночи.

Склонный к излишней предосторожности, Пилу еще в большей степени, чем его супруга, мучился сомнениями относительно приличия данного предложения. «Я не потерплю, — топнул он ногой, — в моей семье цыган».

Но Брижит ужасно хотелось попробовать силы. Когда же ей стало ясно, что родители категорически против, она собралась с духом и ввела в бой «тяжелую артиллерию».

Ей удалось перетянуть на свою сторону Мами, а та, в свою очередь, заручилась поддержкой Бума. Таким образом, Бум убедил Тоти, что если та позволит Брижит встретиться с режиссером и выяснить перспективы своей работы в кино, в этом не будет ровным счетом ничего страшного. Вот так, благодаря его уговорам, его дочь согласилась позволить своей дочери встретиться с режиссером Марком Аллегре.

В квартире Аллегре, на седьмом этаже дома по улице Лорда Байрона, что в паре кварталов от квартиры Желена, была назначена встреча, на которую Брижит прибыла в сопровождении матери.

Дверь открыл ассистент режиссера, молодой темноволосый красавец. Его звали Роже Вадим.

ВАДИМ

огда я впервые увидел Брижит, ей было всего четырнадцать, и у меня было такое чувство, будто она перенеслась сюда с какой-то другой планеты. Казалось, она шагнула из какого-то другого измерения. Я тогда сказал самому себе: «Господи, эта девчонка — неземное создание!»

Когда у Игоря Племянникова в 1928 году в Париже родился сын, он назвал мальчика Вадимом — согласно французским законам, ребенку в обязательном порядке полагалось французское имя, на сей счет в каждом магистрате имелся перечень официально одобренных имен, и если вы отказывались выбрать имя из этого перечня, то ваш ребенок вообще оставался без имени. Именно поэтому мальчика назвали Роже Вадим Племянников. Когда же Роже подрос, он отбросил труднопроизносимую русскую фамилию. Правда, задолго до этого его французское имя Роже тоже оказалось отброшенным за ненадобностью, поскольку душа юноши была скорее русской, нежели французской, и с тех пор он стал известен как Вадим.

Его отец был родом из Киева и в возрасте 14 лет, до того как эмигрировать во Францию, сражался против большевиков. Позднее он изучал политические науки. Его карьера во французском дипломатическом корпусе складывалась на редкость удачно, и он вскоре поднялся по служебной лестнице до вице-консула. Скончался Игорь Племянников рано, в возрасте всего 34 лет — однажды утром за завтраком, на глазах у восьмилетнего сына, у него случился сердечный приступ.

Мать Вадима, Мария-Антуанетта Ардилуз по национальности была француженкой. Второй ее брак оказался неудачным и вскоре распался, после чего Вадим, которому еще не было и двадцати, пустился в самостоятельное плавание. Он пытался сделать себе карьеру, полагаясь, в первую очередь, на свой интеллект. Ну а поскольку Вадим отнюдь не горел желанием просиживать днями в какой-нибудь конторе, он взялся за сочинение сценариев и время от времени пописывал статейки для журналов, а также уверял знакомых, что в будущем прославит себя как кинорежиссер. Когда же ему удалось устроиться ассистентом к Марку Аллегре, он, можно сказать, заново обрел себе отца.

«Марк был образованным, деликатным, внимательным человеком. Ему нравилось общество молодежи, он любил помогать начинающим, — рассказывает Вадим. — Теперь таких людей, как он, просто нет. Возможно, он был слишком отзывчив и чувствителен и просто не выжил бы в современных джунглях».

Младший брат Аллегре, Ив, был не столь утонченным по натуре. Более резкий, он умел постоять за себя, и в результате его карьера сложилась куда успешнее. И все же Вадим убежден, что как режиссер Марк превосходит брата. Возможно, он один из трех-четырех самых лучших кинодеятелей Франции из тех, что снимали до войны. «Проблема заключалась в том, что ему было трудно приспособиться к переменам стиля во французском кинематографе. Он был слишком привязан к мелким деталям, робок, неуверен в себе, не в состоянии принимать даже самые незначительные решения. Когда же дело доходило до принятия какого-нибудь важного решения, он буквально впадал в панику».

Однако Брижит Бардо открыл именно Аллегре, но отнюдь не Роже Вадим.

«Марк был эстетом, эклектичным человеком и имел подход к молодежи. Он открыл целый ряд талантов. Именно благодаря ему французский экран приобрел Жерара Филиппа и Мишель Морган. Позднее он подарил нам Жан-Поля Бельмондо и Жан-Пьера Омона. Он помогал не только актерам, но и поддерживал начинающих писателей или, как в случае со мной, начинающих режиссеров. Имена можно перечислять до бесконечности. Он имел особый нюх на таланты — так было и в тот раз, когда я показал ему фото Брижит на обложке «Эль». Он тотчас заметил в ней искру божью. Я тогда как раз сочинял для него сценарий фильма «Лавры сорваны», где главной героиней была молоденькая девушка-подросток. Аллегре тотчас захотел попробовать ее на эту роль. Помнится, он тогда сказал, что если она в действительности так хороша, как мне кажется, нам надо обязательно сделать пробу», — вспоминает Вадим.

Когда в назначенный день и час Брижит переступила порог квартиры Аллегре, Тоти все еще была исполнена решимости, что не допустит, чтобы балетная карьера ее дочери оказалась под угрозой. Как оказалось, у нее имелись все основания для беспокойства, поскольку месье Аллегре с первого взгляда проникся к мадам Бардо неприязнью. По его мнению, она держала себя слишком высокомерно, и вообще маэстро не понравилось, с какой неприкрытой враждебностью она пыталась оградить свою юную, невинную дочь от тлетворного влияния богемы.

Тоти ведать не ведала, какое сильное впечатление произвел на Брижит Вадим. «За всю свою жизнь мне не приходилось встречать мужчину столь красивого, столь спокойного, столь естественного. Но я тогда и представить себе не могла, что влюблюсь в него», — вспоминает Брижит.

Ну а пока, по настоянию Вадима, Аллегре согласился провести кинопробу. Чтобы помочь Брижит приготовиться к этому испытанию, Вадим предложил себя ей в наставники. Так начались их встречи — на первых порах их отношения не выходили за рамки платонических, вплоть до дня накануне кинопробы. Брижит тогда ужасно разволновалась, даже покрылась сыпью.

На следующий день Аллегре, наблюдая ее перед камерой, решил для себя: «Она разговаривает так, будто у нее во рту вставная челюсть ее мамаши, а смеется вообще отвратительно». Тогда он так и не сумел разглядеть в ней и намека на будущую киноактрису. Правда, справедливости ради надо сказать, что то же самое он изрек, когда пробовал на ту же роль Лесли Карон. Однако то, что произошло на следующий день, можно назвать первым случаем в веренице странных совпадений, относящихся к соприкосновению жизней Брижит и Вадима.

Брижит так и не получила роль — Аллегре решил, что бесполезно даже пытаться что-то из нее сделать. В конце концов, она была одной из многих девчонок, что надеялись сделать карьеру в кино. Но Вадим уже увлекся ею. За несколько лет до этого он начал писать роман под названием «Мудрая Софи», в его мечтах Брижит и была этой Софи.

«Вы не поверите. Она говорила буквально целыми строчками моего романа. Когда я слышал, как она говорит, слышал, как она выражает себя, как некий свободный дух, я просто ушам своим не верил. Брижит разговаривает в особой, присущей только ей одной манере — но ведь именно так разговаривала и моя Софи. Когда я впервые придумал Софи, я был уверен, что она целиком плод моего воображения, что такая девушка просто не могла существовать. Но вот она передо мной, во плоти и крови. Я дал Брижит рукопись, и когда она ее прочла, то тоже узнала в героине себя».

Он потерял из-за нее голову — в особенности его поразила ее невинность, — что, однако, не помешало ему трезво оценить сложившуюся ситуацию. Ему довелось лицезреть ее мать, и Вадим ничуть не заблуждался на тот счет, что Тоти не допустит, чтобы за ее дочерью ухаживал такой «скользкий тип», как он. На протяжении последующих нескольких месяцев он только и делал, что пытался выбросить Брижит из головы. Затем, в одно из воскресений, в одиночку коротая время в квартире Даниэля Желена, слегка погрузившись в депрессию и не зная, чем себя занять, Вадим подумал, не позвонить ли кому-нибудь. Телефон Желена был отключен, а у Вадима, который в то время сидел без гроша в кармане, имелся всего один-единственный жетон. Зайдя в ближайшее кафе, он начал звонить приятелям. Но ему никто не отвечал, видно, никого из его приятелей не было дома. Тогда Вадим попробовал дозвониться до кого-нибудь из подружек. И снова неудача. И тогда он подумал, а не рискнуть ли ему позвонить Брижит? Правда, он был уверен, что если трубку поднимет мать, то даже не станет с ним разговаривать. Но поскольку больше звонить ему было некому, Вадим решил пожертвовать жетоном и набрал ее номер.

На его счастье трубку подняла Брижит.

Он пояснил, что звонит просто так, от нечего делать, чему она страшно обрадовалась, сказав, что родители уехали на уик-энд, что они дома с сестрой одни, вернее, почти одни, с ними еще подруга и бабушка, и вообще, почему бы ему не зайти к ним в гости.

Вадим явился домой к Брижит без галстука, с шевелюрой, длина которой намного превышала приемлемую — так что вряд ли бабушка осталась в восторге от его внешнего вида.

Под неусыпным оком Мами они с Брижит провели вместе целый день. Бабуля не только увидела в этом «богемном типе» угрозу для чести ее внучки, но и вполне искренне опасалась, как бы он в конце концов не исчез, прихватив с собой столовое серебро.

Надо сказать, что Тоти и Пилу тоже не слишком обрадовались, когда спустя несколько дней Вадим снова объявился на пороге их квартиры. Его неглаженные брюки и нестриженные патлы были лишь двумя из многих других свидетельств не в его пользу. Но самым главным возражением родителей было то, что он не имел постоянной работы. Сей факт тотчас поставил его за рамки каких бы то ни было планов относительно будущего их дочери.

Однако у Брижит имелись свои собственные представления о жизни, и, к великой досаде родителей, Вадим зачастил к ним в дом. Пятнадцатилетняя Брижит, по уши влюбившаяся в Вадима, неизменно натыкалась на непробиваемую каменную стену, которую родители возвели вокруг нее, дабы оградить от притязаний этого старшего ее по возрасту, вкусившего жизнь и поэтому, весьма опасного субъекта.

Узнав о том, какие идеи он вкладывает в ее впечатлительную голову — всю эту дребедень о кино, экзистенциализме и сексе, — Тоти и Пилу имели все основания заподозрить Вадима в соответствующих намерениях. Их старшая дочь отказывалась прислушиваться к родительскому мнению, наивно полагая, что способна без их помощи строить свои отношения с назойливым кавалером. Неудивительно, что в воздухе запахло крупным скандалом.

Особенно беспокоило Брижит то, что Тоти и Пилу каким-то образом всегда были в курсе происходящего. Вскоре она убедила себя, что всякий раз, когда родители возражали против присутствия Вадима, происходило это потому, что Мижану успевала наябедничать на сестру, выбалтывая за ее спиной родителям все секреты.

Например, когда Вадим впервые поцеловал Брижит, — а произошло это в метро, — Тоти уже буквально в считанные часы знала о случившемся, и Брижит была уверена, что здесь не обошлось без двурушничества Мижану.

Спор продолжается и по сей день — донесла Мижану или нет родителям насчет Брижит и Вадима. Порой дело доходит до того, что у сестер начинается по этому поводу истерический смех.

В наши дни Мижану готова признать, что, пожалуй, действительно проболталась родителям кое о чем. Правда, она категорически отрицает, что наябедничала Тоти о происшествии в метро. По ее словам, все большие секреты она неизменно оставляла при себе.

«Вадим был просто чудо, — говорит Мижану. — В моих глазах он был неподражаем. И всегда был добр и участлив ко мне. Я помню, как его страшно заинтриговала моя комната, потому что она была современно обставлена, в отличие от комнаты Брижит, обстановка которой была более консервативной. А еще я отчетливо помню, что между ними было много такого, о чем я даже не смела заикнуться родителям».

Например, однажды днем, придя домой после школы, Мижану к своему замешательству обнаружила, что ее сестра и Вадим — и тут Мижану делает паузу — «как бы вам сказать — являют собой типичную парочку влюбленных».

В 15 лет Брижит объявила родителям, что они с Вава собираются пожениться. Услышав подобное заявление, Пилу и Тоти были не просто шокированы. Им ничего не оставалось, как назвать эту помолвку «минутной глупостью». Родители призвали дочь призадуматься о том, что в мире, помимо брака, существуют и другие серьезные вещи. Им хотелось, чтобы она сначала получила свой «baccalauréat», аттестат зрелости.

Они надеялись, что она продолжит занятия балетом. А еще они выдвинули условие, что не услышат от нее ни слова о замужестве, пока ей не исполнится 18 лет. Воспитанные в старомодном духе, они считали брак серьезным и необратимым шагом. Не говоря уже о том, что избранник их дочери совсем ей не пара.

Брижит отказалась выслушать уверения Вадима, что все будет прекрасно. Влюбленные начали регулярно встречаться в квартире приятеля Вадима, Кристиана Маркана, в доме № 15 по улице Бессано, что в двух шагах от Елисейских полей. Брижит настаивала, чтобы они с Роже безотлагательно сочетались браком. Вадиму приходилось вечно заверять ее — как, впрочем, и ее родителей — в своей любви к ней. Правда, одна только Брижит была готова верить его словам.

Если же им не удавалось встретиться — обычно это бывало тогда, когда родители не отпускали ее из дому, одновременно отказываясь пустить на порог Вадима, — влюбленные писали друг другу письма, причем Брижит неизменно ставила подпись «Софи».

Вполне понятно, что Пилу и Тоти прикладывали неимоверные усилия, чтобы уберечь дочь от шага, который в их глазах представлялся чудовищной ошибкой. Правда приходится признать, что Пилу в своих стараниях зашел слишком далеко — как-то раз он даже пригрозил Вадиму пистолетом.

Пилу в ящичке над рабочим столом втайне от всех хранил револьвер, и когда однажды вечером к ним домой нагрянул Вадим, отец пригрозил, что не задумываясь воспользуется оружием, если только кавалер посмеет посягнуть на честь его дочери.

Тот факт, что Вадим каким-то образом умудрился пережить эти годы, служит лишь еще одним подтверждением, что Мижану умела держать язык за зубами. «Поверьте мне, револьвер Пилу не возымел ровным счетом никакого воздействия», — вспоминала сестра знаменитой актрисы.

Столь же призрачным казалось и туманное обещание родителей дать разрешение на замужество дочери, когда той исполнится восемнадцать.

Брижит обвинила отца, что он «старомодный тип из эпохи динозавров». Однако Пилу с Тоти стойко держали оборону, не желая сдаваться.

Через несколько месяцев после того, как Пилу пригрозил Вадиму револьвером, отношения сторон накалились до предела. Вадим собирался на несколько недель в Ниццу — ему требовались тишина и спокойствие, чтобы завершить работу над сценарием, — и он зашел к Брижит попрощаться. Она объявила ему, что оба ее родителя пребывают в «своем коронном настроении»: «Тебе больше не видать своего Вадима» — и у нее произошел с ними серьезный разговор. Вадим попытался заверить ее, что все будет хорошо, но Брижит чувствовала себя подавленной, словно она потерпела поражение.

Вечером того же дня, уже в поезде, рассказывает Вадим, на него нахлынула неведомое доселе чувство. «Я сразу не понял, что это такое. Я еще не знал, что это значило». Когда поезд сделал остановку в Ля-Рош Мижен, он едва не бросился из вагона, чтобы позвонить ей. Спустя неделю Вадим получил письмо, и ему стало ясно, откуда взялось это дурное предчувствие.

Мижану вбила себе в голову, что непременно хочет увидеть Париж в ночных огнях. Надо сказать, что остальных членов семьи подобная идея совершенно не интересовала, но 12-летняя Мижану добилась своего — Пилу и Тоти сдались.

Брижит, которая чувствовала себя несчастной и покинутой, отказалась присоединиться к их компании.

Вот почему родители и Мижану оставили ее одну в квартире, а сами отправились любоваться огнями. Семейное предание гласит, что Мижану заявила, что продрогла, и родителям пришлось вернуться с ней домой за пальто. Однако это не совсем так. Пилу быстренько провез жену и младшую дочь по ярко освещенным центральным улицам и, решив, что хорошего понемножку, объявил, что пора возвращаться домой.

Все трое поднялись на старом гидравлическом лифте наверх и вошли в квартиру. Когда же Брижит не вышла им навстречу, они окликнули ее.

Ответа не последовало.

Недовольная Мижану осталась стоять на месте, а родители пошли дальше по длинному коридору, заглядывая во все двери. Они нашли Брижит в кухне — она стояла на коленях, засунув голову в духовку. Кран газовой горелки был открыт. Опять-таки согласно семейной легенде, она была уже без сознания. Но Мижану утверждает, что когда мать закричала, она бросилась со всех ног по коридору. Вбежав в кухню, она увидела, что Брижит сидит и разговаривает с родителями. Срочно вызвали врача. Он осмотрел девушку, после чего объяснил родителям, что, задержись они еще минут на пятнадцать, вряд ли бы им удалось застать Брижит в живых.

Вадиму и раньше случалось влюбляться. Однажды он познакомился с девушкой — она спасалась от кого-то бегством — и взял ее к себе, словно птичку с переломанным крылом. Они провели вместе три недели, после чего она вновь упорхнула на свободу.

«Я знал, что значит влюбиться, мне еще до Брижит хорошо было знакомо это чувство. Но то как мы проявляли нашу любовь друг к другу, то что мы были влюблены друг в друга на протяжении нескольких лет — во всем этом было нечто особенное, чего мне еще никогда не доводилось испытывать. Как мне кажется, и позже я тоже не испытал уже ничего подобного. По крайней мере, того необъяснимого трепета и остроты чувств». Да, Вадима и Брижит связывали удивительные узы.

Однажды вечером, уже после того как они разошлись, Вадим оказался в Торремолиносе. У него была лихорадка, он слегка бредил, и неожиданно ему показалось, будто он испытал то же самое чувство, которое когда-то давно охватило его в поезде по дороге в Ниццу. Мучимый дурным предчувствием, он позвонил в Париж. Ее телефон ответил молчанием, и тогда Вадим позвонил ее отцу. «Я знаю, что близнецы подчас бывают наделены неким телепатическим чувством. Мне тоже довелось испытать нечто подобное несколько раз, но только с Брижит. В ту ночь я попросил Пилу съездить к ней домой. Не знаю почему, просто у меня было предчувствие. Он сказал мне, что она приезжала к нему обедать и, как ему показалось, с ней все в порядке. Нет, настаивал я, он должен срочно съездить к ней и узнать, как она. Он уступил моей просьбе — и застал ее уже без сознания: она наглоталась снотворного».

Теперь Вадим делил квартиру с Кристианом Марканом на весьма престижном острове Сен-Луи — восьмой этаж, захватывающий дух вид. Он поставил себе цель: непременно прославиться на поприще кинорежиссуры и даже определил для себя крайний срок для ее достижения — не старше 35 лет. В те дни средний возраст французских кинорежиссеров колебался где-то в пределах 50–65 лет. Разумеется, имелись и более молодые представители этой профессии, делавшие в основном подпольное кино. Однако тогда и в голову никому не могло придти, что молодой человек, которому еще не было и 30, получит у продюсера разрешение взять на себя съемки художественного фильма.

Тем не менее, Вадим был уверен, что ему удастся сломать привычные стереотипы. Он убедил себя, что наделен необходимыми для этого напористостью и талантом. Знал он и то, что его любит самая удивительная на свете женщина, и эта удивительная женщина как нельзя лучше вписывается в его жизненные планы. Итак, Вадим, всякий раз наведывавшийся к Марку Аллегре, когда тому требовались ассистенты, не ведавший ни сна, ни отдыха, строчил сценарии в надежде, что когда-нибудь они воплотятся в картины, а в промежутках — чтобы заплатить за квартиру — пописывавший статейки для «Пари-Матч», — теперь поставил для себя новую цель — сделать из Брижит Бардо Брижит Бардо.

По его настоянию она поступила в актерскую школу к Рене Симону, где начинающие дарования под придирчивым оком мэтра постигали азы сценического мастерства. Однако Брижит так и не нашла с Симоном общего языка, и несмотря на заверения Вадима, что именно из стен этой школы вышли многие знаменитые актрисы, она через несколько месяцев бросила занятия. А вскоре Аттемар и Борис Князев также остались в прошлом.

Тем временем супруги Бардо обзавелись весьма интересным кругом друзей и знакомых, среди которых имелись и такие, кто занимался модой.

Одной из этих знакомых была Мари-Жанна Херст, дизайнер одежды «от кутюр» для молоденьких девушек и владелица магазинчика-бутика «Вирджини». Она наняла Брижит и Мижану, чтобы сестры продемонстрировали ее модели. Мижану, которой в ту пору исполнилось 13, ужасно разнервничалась, и хотя впоследствии она время от времени соглашалась выступить в роли манекенщицы, это занятие никогда не было ей по душе. А вот Брижит, можно сказать, вошла во вкус, и ей это отлично удавалось.

Еще одним таким другом семьи был Андре-Пьер Тарб, который только что создал для фирмы «Карвен» новые духи. Имелось у него и побочное занятие: обеспечивать французские морские лайнеры развлекательной программой. Тарб отправлял в рейс певцов, фокусников, конферансье и танцоров, и так как ему было известно, что Брижит училась у Князева, он предложил ей первый и единственный контракт в качестве профессиональной балерины.

Тарб отправил ее в 15-дневный круиз на борту лайнера «Адмирал де Грасс». 5 апреля 1952 года судно вышло из Гавра, взяв курс на Атлантику — Мадейру, Канарские и Азорские острова. Брижит в этом рейсе считалась членом экипажа, за что ей было уплачено вознаграждение в размере 400 тысяч старых франков (около 40 фунтов). Разместилась она в одной каюте со знаменитой парижской манекенщицей Капюсин, которая была приглашена для участия в проводимых на борту судна демонстрациях мод.

Впервые в жизни Брижит представилась возможность провести время вне дома без присмотра родителей.

Однако на борту судна никто и не догадался бы, кто она такая. Тарб придумал балетную труппу, назвал ее «Парижским балетом» и даже отметил в программе Брижит в качестве примы-балерины. Тоти лично сшила для дочери костюмы — несколько ярких цветных пачек, а Брижит приложила руку к деталям, например, прикрепила к талии тамбурин, на котором ей предстояло играть во время танца. В рейсе она работала каждый вечер, даже невзирая на качку.

«По натуре она была очень робкой, — рассказывает Тарб. — Такая застенчивая девчушка, которая перед каждым выступлением ужасно нервничала, и мне приходилось ее уговаривать. Обычно она жаловалась, что не умеет танцевать. И мы все дружно начинали ее успокаивать, говоря, что она прекрасно танцует, что все будет прекрасно, что она просто чудо. И хотя ей и впрямь подчас недоставало грации, публика была от нее в восторге».

По возвращении в Париж Тарб еще несколько раз приглашал ее участвовать в демонстрации мод для фирмы Карвен. К этому времени Вадим сумел подыскать для Брижит работу в кино. Он показал пленку с ее кинопробой одному из самых плодовитых французских режиссеров, Жану Бойе, и тот решил, что Брижит как нельзя лучше подходит на роль в его новой комедии с участием Бурвиля под названием «Нормандская дыра».

Для Бардо это был мало что предвещающий дебют. Роль ей совсем не понравилась, начинающая актриса была отнюдь не уверена в том, что она делает, и осталась недовольна своей игрой. Что еще хуже, съемки в кино оказались далеко не таким уж приятным времяпровождением, как то рисовал ей Вадим. Это было в высшей степени механическое, пресное и изматывающее занятие. Короче говоря, это была работа.

Не успела Брижит закончить сниматься в одном фильме, как Вадим преподнес ей очередной сюрприз. Вилли Розье пригласил ее сыграть заглавную роль в ленте «Манина, девушка без покрывала».

В этой картине, съемки которой проходили летом 1952 года, Брижит и впрямь, в соответствии с названием фильма, провела большую часть времени «незавуалированной». А поскольку ей еще не исполнилось восемнадцати, по личному требованию Пилу в контракт был включен специальный пункт, запрещавший любые действия, способные бросить тень на честь его дочери. Розье заверил папашу Бардо, что самым откровенным нарядом, в котором покажется его Брижит, будет разве что купальный костюм. Наивный Пилу поверил, что целомудрию его дочери — по крайней мере, на кинопленке — ничего не грозит. В действительности же Брижит в открытом купальнике на протяжении большей части фильма только и делала, что демонстрировала зрителю свои юные прелести, что по меркам 1952 года было весьма рискованным занятием. Имелась в картине и эротическая сцена, правда, всего на пару кадров.

Пилу метал громы и молнии. Равно как и католическая церковь, клерикалы заклеймили ленту как угрозу общественным и семейным устоям. К нанесенному моральному ущербу добавилось еще одно оскорбление — во время съемок на площадке объявились несколько шустрых фотографов, деловито щелкавших затвором. Вскоре сделанные ими снимки оказались на страницах газет, и это только подлило масла в огонь.

Справедливости ради надо признать, что, с точки зрения той эпохи, эти фотографии и впрямь были довольно откровенными. Если взглянуть на эту ситуацию глазами отца, человека строгих правил и твердых моральных принципов, то действительно эти снимки его юной дочери покажутся довольно-таки непристойными. Теперь Пилу требовал, чтобы ему и его адвокатам была предоставлена возможность просмотреть фильм перед выходом на экран и вырезать оскорбительные для достоинства его дочери сцены. Розье отказался пойти на подобную уступку, но в качестве компромисса согласился перед выходом картины в прокат провести юридическую экспертизу. В ноябре 1952 года — через два месяца после того, как Бридит исполнилось восемнадцать лет — суд вынес решение, что фильм не представляет опасности для моральных устоев общества и посему может быть выпущен в прокат без какого-либо ущерба для чести семьи Бардо.

Гнев Пилу удалось смягчить, но лишь на время. На Рождество, когда фильм вышел на экраны, в Марокко — тогдашней французской колонии — его появление в прокате сопровождалось гигантскими афишами, на которых была изображена обнаженная девушка, а сверху крупными буквами выведено имя Брижит.

Это было уже слишком. Терпение Пилу иссякло. Узнав, что во Франции выход ленты на экран запланирован на март 1953 года, Пилу тотчас ринулся в бой, дабы не допустить, чтобы оскорбительная афишка была использована вторично. На этот раз вместо того, чтобы все спокойно обсудить с Розье и прокатчиками, он и его адвокаты обратились в суд в надежде добиться официального запрета. Пилу наставал на том, что использование подобной афиши есть не что иное, как нарушение закона от 1939 года, ставящего семью под защиту государства. Кроме того, подчеркивал Бардо, поскольку его дочь на протяжении всей картины ни разу не появляется в том виде, в каком она изображена на афише, то это не только вводит публику в заблуждение, но и является не чем иным, как откровенной клеветой. Суд внял его доводам, но шумиха, поднявшаяся вокруг этого процесса, — полагают, что ее главным инициатором был прежде всего сам Вадим, хотя он неизменно отрицал свою к тому причастность, — только способствовала утверждению Брижит в роли начинающей звезды.

Французский комитет содействия национальному кинематографу назвал ее «сегодняшней надеждой, завтрашней звездой», хотя многие критики отнюдь не разделяли этого мнения. Даже «Пари-Матч» — а ведь там у Вадима имелись друзья, готовые помочь ему в его стремлении сделать из Брижит знаменитость, — счел ее игру невыразительной, дикцию неестественной и ее широко разрекламированную красоту весьма сомнительной.

Но, по крайней мере, ее карьера сдвинулась с мертвой точки.

Следующим пунктом в ее планах было выйти замуж за Вадима. Брижит терпеливо выждала положенные три года, после чего напомнила родителям об их давнем обещании. Теперь Пилу поставил условие, чтобы Вадим из лона русской православной церкви перешел в католичество, и когда тот — чего Пилу никак не ожидал — с радостью ответил согласием, последняя преграда на пути влюбленных пала. 19 декабря — за день до венчания в церкви — Брижит Бардо и Роже Вадим прошли гражданскую церемонию бракосочетания в мэрии 16-го округа Парижа.

Позднее тем же вечером Пилу поставил для зятя у себя в кабинете раскладушку. Брижит восприняла это как шутку. Однако отец напомнил ей, что в его глазах они станут мужем и женой только тогда, когда свяжут себя брачным обетом перед лицом Господа Бога.

Брижит отказывалась поверить, что он говорит это со всей серьезностью и ее жениху действительно предстоит провести ночь в соседней комнате. Но Пилу — эх, знать бы ему все! — был непоколебим: его дочери придется подождать, пока она не обвенчается в церкви. Только тогда она сможет спать вместе с мужем.

Вот так женщина, которой в будущем предстояло стать секс-символом мирового класса, свою первую ночь в качестве мадам Роже Вадим Племянников, провела в постели одна.

Венчание, которое неожиданно расставило все по своим местам, состоялось на следующий день в соборе Нотр-Дам де Грас в Пасси, после чего в квартире на улице де ля Помп состоялся семейный праздник.

После недолгого медового месяца в Межеве — Вадим с 14 лет страстно увлекался лыжами — парочка вернулась в свою собственную двухкомнатную квартиру на третьем этаже дома № 79 по улице Шардон-Лагаш, того же 16-го округа — подарок от Пилу и Тоти. Вдобавок, Тоти отдала им свой старый «ситроен».

Вскоре их жизнь вошла в довольно забавную колею, в которой страстные объятия перемежались ожесточенными семейными скандалами. Однажды вечером после очередной перепалки Брижит вежливо попросила Вадима вынести ведро с мусором. Тот согласился, но не успел даже ступить за порог, как у него за спиной Брижит с силой захлопнула дверь и, повернув в замке ключ, оставила Роже стоять на лестнице в одной пижаме. В ярости он принялся колотить кулаками в дверь и — поскольку Брижит отказывалась впустить его — в конечном итоге ее выломал. Брижит в испуге заметалась по квартире. Вадим поймал ее, и, по его собственному признанию, первое, что он испытал — это желание с силой стукнуть ее головой о стену. Но вместо этого он швырнул ее на пол, схватил с кровати матрас, бросил поверх нее, а сам принялся прыгать и скакать по нему сверху. Свое поведение он объяснял следующим образом: «С Брижит требуется сильная рука. Согласитесь, что после меня этого ей как раз-таки и недоставало».

В течение первых лет их знакомства между Вадимом и Брижит возникло удивительное партнерство. Он как скульптор ваял ее, формировал, воспитывал, просвещал, открывал в ней такое, чего никто — не говоря уже о ней самой — никогда бы не сумел разглядеть. Он учил ее современному жаргону. Он учил ее быть соблазнительной, когда ешь руками. Он учил ее надувать губки. Он все время наблюдал за ней — этакое неотступное вуайерство. Он учил ее наслаждаться чужими взглядами, делал из нее законченную эксгибиционистку. Он учил ее одеваться и сбрасывать с себя одежду. В конце концов, он заставил ее перекрасить волосы, превратив из брюнетки в блондинку.

«Когда бы я ни шла по улице, раздевалась, завтракала, — заметила как-то раз Брижит, — у меня всегда было такое ощущение, что он смотрит на меня не своими глазами, а глазами постороннего человека. Чутьем я понимала, что он видит вовсе не меня, а свою мечту в моем образе. В то время мне это доставляло неописуемое удовольствие, меня забавляли его — как мне тогда казалось — невинные странности. Тогда я еще не отдавала себе отчет в том, что он играл с огнем, и несмотря на весь его цинизм, он также этого не понимал.

Вадим учил Брижит изобретать самое себя. И как только это случилось, он был готов изобрести целый миф.

За несколько лет до их брака он познакомился с агентшей по имени Ольга Хорстиг-Примуц, чьим самым крупным открытием в ту пору была Мишель Морган. Вадим решил, что лучшего агента для Брижит ему не найти. Он договорился о встрече, и хотя с того момента прошел не один десяток лет, Брижит по-прежнему называет эту женщину не иначе, как «мама Ольга».

«Как только я ее увидела, — рассказывает Ольга Хорстиг-Примуц, — мне даже не понадобилось долго раздумывать. Я тотчас же заявила, что согласна представлять ее интересы. Она была божественна. Она была неотразима. И я всегда относилась к ней, как к своей второй дочери».

Итак, мама Ольга взялась подыскать Брижит работу, в то время как Вадим оставил за собой роль пресс-агента. Совместными усилиями им за короткое время удалось снять начинающую актрису в целом ряде картин. Их общий знакомый Даниэль Желен отдал Брижит эпизодические роли в ленте «Длинные зубы», главную роль в котором играла его жена Даниэль. После этого Брижит снялась в таких картинах, как «Портрет его отца», «Акт любви» с участием Кирка Дугласа (режиссер Анатоль Литвак) и «Если бы мне рассказали о Версале», в котором снимались также такие актеры, как Саша Гитри, Жан Марэ, Клодет Кольбер и в эпизодах Орсон Уэллс.

Вадим по-прежнему подрабатывал в «Пари-Матч». Что же касается сценариев, то ему еще не удалось продать ни одного своего детища. К этому времени Брижит уже зарабатывала больше мужа. Правда, по словам Вадима, деньги для нее мало что значили, и поэтому значительная их часть тратилась на него.

«Кто-то рассказал ей об одной чудесной машине. Это был открытый БМВ 1939 года. Кто-то из друзей подарил ее Кристиану Маркану. Брижит истратила все свои деньги, которые только что заработала в одном из фильмов, и купила ее для меня. Ей всегда была свойственна потрясающая щедрость. К сожалению, нам так и не удалось покататься на этой машине. Мы проехали на ней пару километров, после чего она остановилась и больше не сдвинулась с места. Отремонтировать же ее мне было просто не по карману. Но факт остается фактом».

В последующие пару лет Брижит получила роли в таких фильмах, как «Традита», «Елена Прекрасная» (режиссер Роберт Уайз), «Сын Каролины Шери» и «Будущие звезды» — в последнем ее партнером по картине был Жан Марэ.

Фильм «Будущие звезды» стал отчасти поворотным моментом в ее карьере. Режиссером картины был Марк Аллегре, автором сценария — Роже Вадим, так что Брижит впервые выпало работать вместе с мужем. Они втроем основательно проработали сценарий, чтобы реплики во всем соответствовали ее образу.

Вадиму вскоре стало ясно, что жена наконец научилась держаться перед камерой и если и дальше все пойдет столь же гладко, из нее получится кинозвезда.

А пока Брижит произвела фурор на Каннском кинофестивале.

История еще подтвердит, что для человека из толпы секс — в той его разновидности, что скорее связана с наслаждением, нежели продолжением рода, — был изобретен 19 сентября 1945 года, в брачную ночь Ширли Темпл. В конце концов, уж если Ширли, с ее косичками, могла позволить себе нечто подобное, то чем другие хуже нее? Три года спустя доктор Альфред Кинси объявил, уже вполне официально, что и все остальные занимаются тем же самым.

Весной 1946 года Кристиан Диор изобрел новый силуэт а la «песочные часы» — мягкие плечи, узкая, хорошо подчеркнутая талия и пышная юбка. Эта похожая на восьмерку фигура, по замыслу Диора, была призвана «раскрепостить женщину». Спустя два месяца англиканская церковь выразила свою озабоченность по поводу плотских соблазнов, которые могут овладеть прихожанами на работе. Согласно утверждению отцов церкви, юные пары, решившие сочетаться узами брака, выступали против «фальшивой романтики» радио и кино.

Секс замаячил буквально на каждом углу. Он заявил о себе на Бродвее, где на театральных подмостках шла пьеса Теннесси Уильямса «Трамвай «Желание». Заглянул он и на Уимблдон, где под коротенькой юбочкой Гасси Моран мелькали кружевные трусики, отчего фотографы у корта едва не передрались между собой. Секс проник на страницы газет, возвестив миру о том, что Ингрид Бергман, которая в ту пору считалась замужем, сбежала с Роберто Росселини и планировала родить от него ребенка. Секс прочно обосновался в книжных лавках, где вскоре угодил под запрет, а еще спустя какое-то время снова поднял голову на телевидении, когда Грейс Метеолис выдумала городок под названием Пейтон Плейс. Секс прибрал к рукам газетные киоски вокзалов, после того как Мэрилин Монро предстала перед фотообъективом обнаженной, и это фото вскоре стало первым разворотом «Плейбоя». Секс проник даже в школы, когда социолог Маргарет Мед заявила, что супружеская неверность является частью современной демократической культуры, проявлением свободы выбора. Он стал доступен буквально любому человеку с читательским билетом, когда Симона де Бовуар написала «Второй пол», а Дж. Д. Сэллинджер — «Над пропастью во ржи». Мы все были сродни Холдену Колфилду.

К этому времени в Канны прибыла Брижит Бардо.

Международный Каннский кинофестиваль, который по традиции в какой-то мере отдавал неизменную дань сексу, начал свое существование ровно через год и один день после свадебной ночи Ширли Темпл. С той самой поры — несомненно, с тем, чтобы не путать эти два события, — он был перенесен на апрель.

В последние две апрельских недели 1953 года все, кто имел хоть мало-мальское отношение к кинобизнесу, слетелись на юг Франции. Но никому и в голову не пришло приглашать Брижит. Вот почему Вадим пригласил себя и жену сам.

Он-то прекрасно знал, что в действие пришла вся мировая газетная машина, пишущая на потребу публике пикантные истории, и чтобы привлечь внимание к супруге, Вадим решил подкинуть ей парочку таких историй. Разумеется, пляж уже был до отказа забит звездами — начиная Оливией де Хэвиленд и кончая Эстер Уильямс и Ивонной де Карло. Однако когда там в купальном костюме объявилась некая длинноногая стройная дама и принялась выставлять напоказ свои прелести, за дело взялись приятели Вадима — репортеры. Они снимали ее на пляже и перед входом в «Карлтон». Они фотографировали ее вместе с ее старой приятельницей по балетному классу Лесли Карон, которая удостоилась номинации в категории «лучшая актриса» за главную роль в картине «Лили». «Пари-Матч» свел на своих страницах обеих бывших балерин в одном репортаже, опубликовав фото Брижит, которое сопровождала следующая надпись: «Новая Лесли Карон».

В те дни Военно-морской флот США в Средиземном море базировался по соседству, в Вилльфранш. Как добрые соседи, американцы внесли в этот праздник свою лепту, поставив на якорь в полумиле от берега авианосец «Мидуэй», и группе кинозвезд была предоставлена возможность сняться на его борту. Среди тех, кто удостоился чести быть доставленным на «Мидуэй», были Эдвард Робинсон, Кирк Дуглас, Лана Тернер, Оливия де Хэвиленд, Энн Бакстер, Мел Феррер, Раф Валлоне, Сильвана Мангано, Витторио Де Сика и Гари Купер.

Однако в их компанию незаметно затесалась молодая, длинноногая и стройная брюнетка в плаще.

Американцы тепло приветствовали у себя в гостях кинознаменитостей, однако когда на палубу вступила Брижит и на глазах 3500 моряков плащ соскользнул с ее плеч, открыв их взорам божественную фигуру — на протяжении последующих 25 лет ее измерения при росте в 5 футов и 7 дюймов останутся 35-23-35, — поверх которой было лишь крошечное платьице, «морские волки» совершенно обезумели.

«Я знал, что произойдет, если она поедет в Канн, — рассказывает Вадим, — Я заставил ее поехать туда, потому что знал, что после этого ее карьера стремительно взлетит вверх. Но я не знал-не ведал, что кому-то в голову придет идея отправить ее на этот авианосец. К сожалению, сам я до этого не додумался».

На протяжении многих лет тысячи начинающих старлеток пытались украсть в Канне у звезд первой величины частицу их блеска. Но именно Бардо первой удалось разом затмить их всех вместе взятых. С тех пор никому еще не удавалось сделать это лучше ее или благодаря участию в этом деле Военно-морского флота США с таким же шиком.

В последующую после Каннского фестиваля осень Брижит Бардо первый и единственный раз заявила о себе на парижской театральной сцене, сыграв в пьесе Жана Ануя «Приглашение в замок». Ануй, заметив Брижит в нескольких фильмах, нашел ее просто восхитительной и обратился к Вадиму с просьбой, не согласится ли она сыграть одну из второстепенных ролей.

Вадим передал это приглашение Брижит. Та до этого ни разу не играла в театре. Как ей самой казалось, это было бы непосильной задачей, и она не собиралась рисковать — к чему пытаться, если все обернется провалом.

Однако Ануй не сомневался, что Брижит справится с ролью, как, впрочем, и Вадим, и они оба принялись уговаривать ее.

«Брижит была бесподобна, — рассказывает Вадим, — она только что начала сниматься в кино, и у нее не было ровным счетом никакой актерской подготовки. Приятно было видеть, как она постигает самое себя неким внутренним чутьем. Ануй едва не прыгал от восторга».

Брижит, однако, бросало в ужас от одной только мысли о сцене. Несмотря на умелую режиссерскую руку Андре Барсака и неизменное подбадривание со стороны Вадима и Ануя, она не только глубоко сомневалась в своих способностях, но и, узнав, что ей придется играть в спектакле целых три месяца, принялась жаловаться, что просто не выдержит.

«Но как только она поняла, что ей все прекрасно удается, — продолжает Вадим, — она осталась ужасно довольна собой. Это позволило ей доказать тем скептикам, что были склонны видеть в ней лишь сенсацию однодневки, что она способна на нечто гораздо большее. Однако Брижит осталась верна себе. Первая неделя прошла гладко. Но вскоре начались недовольство и жалобы. Брижит кое-как дотянула до конца, однако ворчанью ее не было предела, ведь сцена, как оказалось, требует немалых усилий».

Однажды, ближе к концу контракта, Брижит как-то раз замечталась на сцене о чем-то своем и у нее напрочь вылетели из головы все ее реплики. Возникла неловкая пауза, и Брижит судорожно пыталась вспомнить слова. Наконец, полагая, что вспомнила нужное место, она заговорила снова. К неописуемому ужасу других актеров, она, сама того не замечая, перескочила целую сцену. Актеры же, к ужасу завсценой, автоматически последовали за ней к финальному акту. В конце концов Брижит заподозрила нечто неладное — она читала это на лицах всех, кто был занят в спектакле, но так и не поняла, что же собственно произошло, пока наконец не опустился финальный занавес. Актерам ничего не оставалось, как раскланяться перед публикой. В зале зажегся свет. Публика же в большинстве своем наивно пребывала в уверенности, что спектаклю полагается антракт. Так и не поняв, что к чему, зрители разошлись по домам на полтора часа раньше положенного времени.

В эти годы Брижит довелось также испробовать силы на журналистском поприще, но эта ее карьера оказалась даже более скоротечной, нежели театральная.

У Брижит и Вадима имелся общий знакомый, Филипп Летельер, фоторепортер «Пари-Матч». Однажды его послали в Лион запечатлеть коллекцию модной одежды, в которую было включено несколько свадебных платьев. Летельер вернулся с пленкой в Париж, отпечатал снимки, однако, поскольку уже было довольно поздно и работники редакции все разошлись по домам, Летельеру самому пришлось придумывать подписи. В голову, как назло, ничего не шло, а время поджимало. Неожиданно около полуночи в поисках Вадима появилась Брижит.

Филипп поделился с ней своим горем — у него готовы снимки для журнала, но некому помочь ему сделать макет страницы и придумать подписи.

«Нашел из-за чего переживать», — заявила Брижит и, схватив карандаш, уселась за стол, просмотрела все фотографии, выбрала, по ее мнению, самые лучшие, разложила их по порядку и придумала подписи.

Так на целых два часа, в возрасте всего 19 лет, Брижит посреди ночи превратилась в журналистку «Пари-Матч». Придуманный ею текст был напечатан слово в слово, и до сего времени никто, за исключением ее самой и Филиппа Летельера, об этом не знал.

Когда Хью Хефнера с треском выставили из «Эсквайра», он снял со своего банковского счета все оставшиеся у него деньги и в декабре 1953 года явил миру свое детище — журнал «Плейбой». Хью намеревался охватить своим вниманием первое в XX веке поколение особей мужского пола, не желающее обременять себя семьей. Он будоражил их воображение, публикуя на развороте журнала фотографии девушек, которые, по его мнению, выглядели так, словно жили где-то рядом, по соседству. И хотя мало кто из его читателей был столь наивен, чтобы полагать, будто у соседней девчонки вместо пупка имеется нечто вроде журнальной скрепки, однако, заплатив за журнал, он мог позволить себе каждый месяц новую девушку.

Собственно говоря, Хефнер выбросил на рынок мечту, доступную всем и каждому.

Вадим же, уверявший окружающих, будто на экране Брижит не играет, а существует, тоже выбросил на рынок мечту — правда, недостижимую.

Весной того же 1953 года Голливуд изъявил желание приобрести его товар — студия «Юниверсал» предложила Брижит контракт, и та чуть не приняла его. Бардо была готова встретиться с продюсерами в Лос-Анджелесе и даже приехала в аэропорт. Но как только она увидела самолет, тотчас вспомнила, что не любит летать, и вернулась домой.

Ольга Хорстиг-Примуц сумела заполучить для нее контракт со студией «Уорнер Бразерс». Брижит как звезде причиталось полторы тысячи долларов в неделю на протяжении первого года, три тысячи — на протяжении второго и пять тысяч — на протяжении третьего, независимо от того, снимается она или нет. Поначалу Брижит было согласилась, но затем передумала и пошла на попятную.

«Если мне придется так жить, — заявила она, — я не выдержу и умру».

Собственно говоря, на протяжении всей своей карьеры в кино она упорно отказывалась сниматься в Штатах. И чем лучше она постигала законы кинобизнеса, тем сильнее проникалась убеждением, что Голливуд для нее смерти подобен.

«Держитесь от Голливуда подальше, — бывало, предостерегала она своих собратьев по профессии, — нечего туда ездить. Не связывайтесь с киношниками. Те, кто работает там, готовы заживо сожрать таких, как вы и я».

Англичане также пытались заполучить ее себе. Продюсер Бетти Бокс делала в Лондоне простенькие комедии и, как правило, стремилась заполучить из-за рубежа для участия в них исполнителя с громким именем, чтобы успешно продавать свою продукцию у себя в стране.

«Я заметила ее еще раньше, до или после Каннского кинофестиваля. Было видно, что из нее наверняка получится звезда. Она была вся такая нежная, такая соблазнительная, истинная француженка. Я предложила ей весьма пикантную роль в картине «Памятный день». Но Брижит отказалась — она тогда находилась под опекой Вадима, а он знал, что ее английский оставляет желать лучшего».

Однако упрямая Бокс никак не желала сдаваться. Она вылетела в Париж, чтобы лично встретиться с Бардо, Вадимом и Ольгой Хорстиг-Примуц в надежде, что ей удастся уломать их и Брижит согласится сыграть роль соблазнительной юной особы в комедии Дирка Богарда «Доктор в море». Вадим назначил сумму гонорара — 750 фунтов, что по тем временам было довольно скромным вознаграждением, если учесть, что сам Богард зарабатывал около десяти тысяч. Тем не менее это в три раза превышало ее гонорары в предыдущих картинах и, вообще, само по себе было не так уж плохо для короткого графика съемок в ленте, где кроме нее участвовало еще много других актеров. Бокс согласилась, и Брижит прибыла в Лондон.

«Сказать по правде, в те дни ее английский звучал довольно комично, — рассказывает Бокс. — Она допускала множество мелких ошибок, но, с другой стороны, именно в этом заключалось удовольствие от работы с нею. Помню, как я, встретив ее в аэропорту, сказала ей, что у Рэнка в этот вечер предварительный просмотр и, если она желает, то может тоже прийти. На что Брижит ответила, что вряд ли сможет, потому что не захватила с собой «ночное платье».

На пресс-конференции, посвященной «Доктору в море», Брижит покорила всех собравшихся в зале отеля «Дорчестер», и в особенности журналистов, слетавшихся на нее, как мухи на сладкое.

— Мадемуазель Бардо, — спросил кто-то, — Вы можете назвать самый лучший день в вашей жизни?

Брижит тотчас нашлась с ответом:

— Это была ночь.

— Кем из людей вы больше всего восхищаетесь? — не унимался другой.

— Исааком Ньютоном, — отвечала Брижит, — за его открытие, заключающееся в том, что тела притягиваются друг к другу.

Еще одному репортеру не терпелось знать, почему она обходится без губной помады, на что Брижит ответила:

— Я не люблю помаду. От нее одни неудобства. Я обожаю целоваться. Но если у меня губы в помаде, а мне хочется кого-то поцеловать, то это ужасно неудобно.

Один из присутствующих на пресс-конференции репортеров отметил: «Люди, которые в иной обстановке отдавали себе отчет в своих словах и поступках, неожиданно лишались дара речи или же несли какие-то глупости. Один спросил у нее, что она думает о лондонских полицейских. Другой весьма влиятельный редактор таращился на нее, словно завороженный, создавалось впечатление, будто ему взбрело в голову прыгнуть сквозь ее огромные серьги. Неожиданно он сглотнул застрявший в горле комок и поинтересовался, какие у нее духи».

Вадим неплохо натаскал ее.

Если найдется такой человек, который еще не забыл вышеупомянутый фильм, то наверняка из-за эпизода в душе. Для британского кино того времени подобное считалось весьма смелым шагом. Еще более памятным этот эпизод должен быть для тех, кто его снимал, потому что то была первая поистине обнаженная сцена за всю историю британского звукового кино.

Бокс продолжает свой рассказ: «В те дни костюмеры в британских картинах были круглыми идиотами. Они заклеивали женщинам соски специальной пленкой и заставляли их надевать трусики телесного цвета. Признаюсь, что и у нас на съемочной площадке имелся строгий цензор. Но в случае с Брижит, когда она встала под душ и мы включили камеру, было видно, что на ней что-то надето.

Наш режиссер, Ральф Томас, вместе с оператором и осветителями пытался отыскать такой ракурс, чтобы зритель не заметил потом всякой там пленки и трусиков. Но как они ни мудрили с освещением, как ни вертели камерой то так то эдак, было видно, что Брижит стоит под душем одетая.

И тогда Брижит сказала: «Я знаю, как можно решить эту проблему». Бетти Бокс кивает, словно ответ был очевиден с самого начала. «Она так и сказала: «Дайте мне знать, когда вы хотите снимать меня без всего, и я все сделаю». Она восприняла ситуацию как нечто само собой разумеющееся. Чего не скажешь о съемочной команде. Если мне память не изменяет, в то утро на площадке неожиданно скопилось слишком много народа».

Дирк Богард назвал Брижит «глотком свежего воздуха», однако британская пресса его переплюнула. Какой-то журналист писал: «Увидев ее, от восторга даже епископ начнет крушить витражи». К тому времени как лента «Доктор в море» вышла на экраны, борзописцы с Флит-Стрит уже успели окрестить актрису «секс-киской». Пока международная репутация Брижит крепла с каждым днем, сама она вернулась во Францию, где мама Ольга подыскала для нее новый контракт в фильме «Большие маневры» с участием Мишель Морган и Жерара Филипа.

После этого она снялась в роли роковой искусительницы в ленте «Свет по ту сторону улицы». Для этого Вадим с Ольгой проработали договор на серию картин с режиссером Жаком Готье, однако тот незадолго до окончания съемок умер. Поскольку требовалось в срочном порядке заменить его кем-то еще, кинокомпания обратилась с предложением к Кристине Гуз-Реналь, которая до этого выполняла обязанности администратора картины. Гуз-Реналь испытывала сомнения насчет того, сможет ли она справиться со своими новыми обязанностями, поскольку для Франции того времени женщина-продюсер была поистине неслыханным делом. Но Брижит уговорила ее.

«Мы с ней подружились, работая вместе, — рассказывает Гуз-Реналь, — несмотря на разницу в возрасте, а это как-никак 20 лет. В ней я видела, в первую очередь, девушку, которая еще не обрела внутренней гармонии. Не нашла своего места в жизни. А еще мне было отлично видно, что она ненавидит кинобизнес, ненавидит сниматься, ненавидит, когда ею командуют, ненавидит все, что так или иначе имеет отношение к кино, Вадим открыл для нее дверь в мир кино, и поначалу ей это, безусловно, нравилось. Но как только забава превратилась в изнурительный труд, как только ей пришлось выполнять чьи-то распоряжения, как только у игры появились правила, удовольствия как не бывало. И все вокруг ей стало казаться ужасным».

Когда съемки картины завершились, Брижит сказала Гуз-Реналь, что если та желает снять еще один фильм, то она готова подписать с ней контракт прямо сейчас. Правда, в тот день они не подписали никаких бумаг, но Бардо еще воспользуется этим обещанием несколько лет спустя.

Подобно ее отношениям с мамой Ольгой, она до сих пор тепло относится к этой женщине, которую и по сей день зовет не иначе, как «Кри-Кри».

Из Англии Брижит вернулась домой работать с режиссером Мишелем Буароном в картине по сценарию Вадима «Эта проклятая девчонка», после чего отправилась в Италию, где снялась в ленте «Мой сын Нерон» с Альберто Сорди, Витторио де Сикой и Глорией Свенсон.

Единственная польза от участия в этой картине заключалась для Брижит в похвальных отзывах, коих удостоилась сцена с наполненной молоком ванной.

Первоначально режиссер налил в бассейн белил. Вадим, авантюрист до мозга костей, обладал особым даром инициировать громкие истории. Кроме того, он, как никто, умел превратить громкую историю в сенсацию. Вот почему он пустил в обиход байку о том, что якобы когда Брижит увидела бассейн с белилами, то она заявила режиссеру, что это все не то, и потребовала наполнить бассейн настоящим молоком. Более того, подчеркнул Вадим, она потребовала, чтобы это было молоко ослиц. Картина с треском провалилась, но зато история с молоком облетела весь мир.

Вернувшись во Францию, Брижит получила приглашение от Марка Аллегре сняться в еще одной ленте по сценарию Вадима «Обрывая лепестки маргаритки». Американские прокатчики впоследствии заменили это название на еще более туманное: «Пожалуйста, господин Бальзак». Но в Англии кто-то ловко додумался сделать так, чтобы народ клюнул на фильм с участием Бардо, и озаглавил картину «Мамзель Стриптиз». Имя Брижит стояло в титрах вторым после Даниэль Желен, однако у зрителя вряд ли возникли сомнения, кто здесь главный. Теперь Вава на потребу зрителю раздевал жену. А еще он объявил всему миру, что для Брижит «нагота — это примерно то же самое, что улыбка или цветок». От Брижит часто можно было услышать следующее утверждение: «Я придерживаюсь строгих правил, но, как мне кажется, нагота не является их нарушением». И сегодня Вадим по-прежнему согласен с тем, что так оно и есть. «Нагота никогда не воспринималась ею как некое тайное оружие, при помощи которого женщины соблазняют мужчин. Она была Евой — той Евой, что еще не разгневала Бога в его райских кущах».

Но удачнее всего Вава подкармливал историями о Брижит Бардо падких на сенсации газетчиков.

«Она более образованна, чем дети предыдущих поколений, — писал он о ней, — вместе с этим, и у нее имеются пробелы. Например, она знает египетскую историю до мельчайших деталей, но при всем при том, мне пришлось разъяснять ей, что мыши не откладывают яйца или что луна всегда повернута к земле одной и той же стороной».

Он не упускал ни единой возможности поговорить о ней, добавить новый штрих к ее образу.

«Она не умеет даже поджарить яичницу, но зато вполне профессионально подобрала накидки для кресел и диванов. Она ездит по Парижу в машине ничуть не хуже заправского таксиста, но зато опасается духов, которые превратились в невидимых чудовищ. Именно для того, чтобы защитить ее от этих чудовищ, пока я занят на работе, я купил ей коккер-спаниеля по кличке Клоун. А теперь перечислим по порядку, кого после Клоуна Брижит любит сильнее всего на свете: других собак, птиц, солнце, деньги, море, цветы, старинную мебель, траву, котят и мышей, у меня не хватает духу спросить, какое место занимаю я, наверное, где-то между травой и котятами».

В те дни секс воспринимался обществом иначе, нежели сейчас, и чтобы придать ему добропорядочность, его следовало замаскировать, превратить в своеобразную гимнастику для ума, которую можно разложить по полочкам и обсуждать, не боясь при этом навлечь на себя гнев богобоязненных мужчин и женщин, в особенности мужчин. Вот почему, когда журналу «Эль», чьи страницы вряд ли пестрели полуобнаженными красотками, захотелось описать откровенную чувственность Бардо, это было сделано педантичным тоном:

«Кажется, что ее идеальное тело излучает чистоту, которой у нее более нет, но которая, тем не менее, как бы осталась неизменной. Соблазнительно покачивая бедрами, она умудряется творить высокую поэзию — реальную и волнующую».

Другими словами, даже ее походка подразумевает, будто она знает, что такое секс. И это в те дни, когда в Нью-Йорке, за пять тысяч миль от Франции, никто просто не осмелился бы пройтись таким вот образом. Когда же Элвис Пресли — или как его еще тогда называли Элвис-Пелвис[5] — получил приглашение в «Воскресное шоу Эда Сэлливана», предназначенное для просмотра всей семьей, не кто иной, как сам Сэлливан, потребовал, чтобы камера взяла певца в неподвижный кадр и показывала его не иначе, как от талии и выше.

Благодаря, главным образом, поразительному чутью Вадима, контракт на серию фильмов, который Брижит подписала с Готье, выкупил начинающий, но весьма честолюбивый продюсер по имени Рауль Леви. Леви был на шесть лет старше Вадима и представлял собой забавную смесь немного чокнутого романтика и стареющего сердцееда, который имел привычку прихвастнуть, что целых пять раз, еще до того как ему исполнилось 30, пережил финансовый крах. В возрасте 44 лет он наложит на себя руки из-за женщины.

Леви верил в Вадима и через него верил в Брижит. Он разглядел, что они оба созрели для картины, что принесет им обоим громкую славу. Леви понимал, что Вадим, этот искусный пиротехник, заранее сделал все для того, чтобы взрыв получился как можно громче. Из чего напрашивался вывод, что настало время поднести запал.

«И БОГ СОЗДАЛ ЖЕНЩИНУ»

о первой мировой войны существовали Пабло Пикассо, Сергей Дягилев, кубизм и Монмартр. После нее появились Эрнест Хемингуэй, Скотт Фитцджеральд, Гертруда Стайн, Сара Мерфи и Монпарнас. Художники и писатели, интеллектуалы всех мастей слетались в Париж, заполонили собой теплые, ярко освещенные кафе и двигали жизнь дальше, причем большинство из них пребывали в убеждении, что смогут заново сотворить здесь свои собственные моральные заповеди.

После второй мировой войны, просочившись с Левого Берега, из квартала, известного как Сен-Жермен-де-Пре, наконец-то заявило о себе первое с 20-х годов истинно французское культурное движение. В центре его стояли такие фигуры, как Жан-Поль Сартр, Симона де Бовуар, Жюльет Греко. Им удалось сбросить с себя оковы нацистской оккупации. Они писали о жизни и смерти, о женщинах и политике. Они писали об экзистенциализме — о том, что человек хозяин собственной судьбы, что вселенная абсурдна и бытие предшествует сознанию. А еще они, сидя в ресторанах-подвальчиках, глубокими, хрипловатыми голосами пели песни о любви и сексе. Они вместе напивались, вместе спали, вместе сокрушали барьеры, до сих пор разделявшие человечество на две половины, и в какой-то момент — с 1947 по 1954 год — зажгли воображение более юного поколения, которое вскоре вышло на авансцену, поставив себе целью завоевать Париж.

И все это задолго до того, как остальной мир услышал о равенстве полов в праве на плотскую любовь и освобождение женщины.

Франсуаза Саган опубликовала свою знаменитую «Здравствуй, грусть» в то время, когда громко зазвучали голоса таких певцов, как Эдит Пиаф, Ив Монтан, Шарль Азнавур и Жильбер Беко. Не будем забывать, что были еще Жорж Брассенс и Жак Брель. А кино? Оно вошло в историю как «новая волна» и было связано с такими именами, как Ален Рене, Жан-Люк Годар и Франсуа Трюффо. Эти молодые люди пошли в лобовую атаку по всему фронту французской киноиндустрии и сумели-таки стряхнуть оковы консерватизма.

Оглядываясь назад, Вадим, находившийся на периферии этого движения, вспоминает, что тогда было очень много всяких интересных личностей, которые сумели прославить свои имена. Еще больше никому не известных имен так и остались неизвестными, подчас несмотря на то, что их вклад в киноискусство невозможно переоценить.

«По чистой исторической случайности те годы стали годами невиданной ранее свободы. Сегодня принято рассуждать о Жюльет Греко или Жан-Поле Сартре, который, кстати, не принадлежал к кругу молодых бунтарей, потому что его это нисколько не прельщало. Но ведь были еще Жан Кокто, Жак Превер и Борис Виан. Это была удивительная смесь богемного квартала, молодежи, восставшей против всяких традиций и системы звезд. Да, и еще Дали! Любого, кто имел хотя бы отдаленное отношение к искусству или политике, можно было встретить в «Красной розе» или за чашкой кофе во «Флоре», куда приходили, чтобы узнать, что это за штука — экзистенциализм. «Звезды» и те, чьи имена никому ничего не говорили, перемешались так, что стали неразличимы, и именно настоящие звезды были самыми неизвестными».

К сожалению, когда об этом узнал остальной мир, Сен-Жермен-де-Пре уже стал объектом паломничества. «Город превратился для японцев в некое подобие Диснейленда — они только и делали, что как ищейки выискивали столик, за которым сидит Сартр. Помнится, один турист спросил меня, не для того ли всех остальных посетителей посадили в кафе, чтобы это место казалось настоящим».

Вклад самого Вадима в дело «Сен-Жермен-де-Пре» незабываем и по сей день. Вадим рассказывает, что именно в эти годы и именно в этом квартале его внимание привлекли клубы, где проигрывались пластинки, под которые можно было потанцевать, и почему-то ему на ум приходит название мюнхенского музея изобразительного искусства «Пинакотека». «Так я изобрел слово «дискотека».

И хотя Брижит происходила из 16-го округа, олицетворявшего собой все то, что обитатели Сен-Жермен-де-Пре, несомненно, считали пережитками прошлого — она и женщины вроде Франсуазы Саган подыгрывали духу либерализма, исходившему из Сен-Жермен-де-Пре, стремясь наконец сломать систему буржуазных ценностей, доставшихся им в наследство от родителей. Теперь в 50-е годы они позволяли себе такое, о чем помыслить не могли дети 40-х, и не стеснялись шокировать этим публику.

Неожиданно молодость и привычка шокировать окружающих превратились в доктрину.

И как только это произошло, публика уже созрела воспринять нечто монументальное по своей значимости.

Отталкиваясь от теории, что ей вовсе ни к чему играть, достаточно того, что она существует, Вадим сочинил сценарий, где Брижит просто оставалась самой собой. Он не столько писал для нее роль, сколько просто писал для нее. Но ведь в мечтах он уже изобрел Брижит Бардо еще задолго до того, как встретил ее в «Мудрой Софи».

Рауль Леви не только согласился поддержать его начинание, но даже был готов позволить Вадиму взять на себя обязанности режиссера. Этот проект никогда не рассматривался как нечто большее, нежели компания друзей, которая снимает недорогую, черно-белую картину. Однако Леви обратился к представителям «Коламбия Пикчерс», и там проявили некоторый интерес. Это вселило в Леви уверенность, что американцы готовы раскошелиться на цветную пленку и широкий формат. Единственная проблема заключалась в том, что в Голливуде не желали видеть Вадима в качестве режиссера. Для них он был едва ли не самозванцем. Кроме того, Брижит, по их мнению, никак не тянула на роль звезды, поскольку все еще считалась старлеткой. Вот почему Леви однозначно дали понять, что ему не видать никаких денег, пока в титрах не появится какое-нибудь громкое имя, способное обеспечить кассовые сборы.

Поскольку приятелям никак не хотелось упускать шанс превратить имевшийся у них проект в нечто более грандиозное, Леви и Вадим отправились на поиски звезды.

И тут появился Курд Юргенс.

Тогда ему уже перевалило за сорок. Это был романтический главный герой, в довоеннные годы пользовавшийся огромной популярностью в своей родной Германии. Конец войны по личному распоряжению Геббельса он провел в тюрьме за то, что открыто выражал антинацистские взгляды. Слава за пределами Германии свалилась на него в 1955 году, когда Юргенс снялся в фильме «Генерал дьявола».

Красавец и сердцеед — классический тип европейского актера, который у американцев принято называть «континентальным» — по мнению Вадима и Леви, Юргенс был той самой звездой, на которую непременно клюнет «Коламбия». На их пути стояли лишь три преграды: они не были с ним лично знакомы, они пока еще не имели для него роли и он был занят.

Однако сие отнюдь не остановило молодых авантюристов.

Имея в своем распоряжении сущие гроши, Леви с Вадимом поездом отправились в Мюнхен, где в то время у Юргенса шли съемки. Первоначально Леви намеревался предложить Юргенсу роль, которую Вадим уже обещал своему старому приятелю Кристиану Маркану. Кстати, заметил Вадим, в таком случае Юргенсу придется не только играть сент-тропезского рыбака, говорящего по-французски с немецким акцептом, но и вдобавок ко всему он окажется одного возраста с мадам Тардье, мамашей собственного героя. Леви все взвесил и согласился придумать для Юргенса что-нибудь более подходящее.

Следующее, что друзьям удалось провернуть, — это написать для Юргенса роль.

Прибыв в Мюнхен, друзья обосновались в лучшем отеле города, — разве могли они себе позволить, чтобы Юргенс догадался, что они сидят на мели. Вадим тотчас взялся за переделку сценария, а Леви поставил своей задачей обработку немца.

На второй день их пребывания в Мюнхене, Леви — который уже доставил в номер горы икры и копченой лососины, а также водку — сжалился над измученным Вадимом и развлечения ради привел для него проститутку. Когда она вошла к нему, Вадим, вместо того, чтобы предаться с ней плотским утехам, спросил, умеет ли та печатать на машинке. Услышав в ответ «да», он тотчас усадил ее за работу.

Через сорок восемь часов у него уже был готов черновой вариант сценария, в котором имелся персонаж и для Юргенса. Вместе с Леви они направились к немецкому актеру, вкратце рассказали ему сюжет и, услышав, что он ни при каких обстоятельствах не сможет участвовать в съемках дольше пятнадцати дней, они пообещали — правда, довольно поспешно, — что вполне могут уложиться в такой плотный график.

Благодаря, в первую очередь, природному обаянию Вадима и таланту афериста Леви — не говоря уже о заманчивой перспективе провести несколько приятных недель на юге Франции, — Юргенс дал согласие.

«Это, — рассказывает Вадим, — обеспечило нам поддержку со стороны «Коламбии». Теперь уже речь точно шла о цвете, широком экране и дополнительных 300 тысячах долларов к нашему бюджету. Теперь, разумеется, это не деньги. По сегодняшним меркам наш фильм наверняка бы потянул, скажем так, миллионов на пять».

Друзья озаглавили свое детище «И Бог создал женщину». Съемки картины проходили в мае-июне 1956 года в Сен-Тропезе и павильонах студии «Викторин» в Ницце. Вадим работал быстро — собственно говоря, ему ничего другого не оставалось, особенно если учесть, что Юргенс был в его распоряжении менее чем на треть десятинедельного графика съемок. Так что к 5 июля фильм был отснят весь до последнего кадра, отредактирован, смонтирован и озвучен.

Надо сказать, что уже тогда картина отнюдь не тянула на шедевр, а прошедшие годы тоже сделали с ней свое дело. Существует мнение, что сыграй роль Жюльет, молодой женщины, которая мечется между несколькими мужчинами, не Брижит Бардо, а какая-нибудь другая актриса, об этом фильме уже бы никто и не вспомнил. Но ведь с самого начала было понятно, что, собственно, затеял Вадим. Жюльет — это и есть Брижит, что она вовсе не играет, а показывает себя такой, какой она есть, что она просто живет. И в культурном вакууме враждебных сексу пятидесятых годов эта женщина олицетворяет собой нечто новое и одновременно угрожающее — одна из первых красавиц мира, не стыдящаяся своей наготы. По крайней мере, так всем казалось.

Сюжет не стоил выеденного яйца.

Девушку приютила у себя пожилая пара. Ленивая и грубоватая, Жюльет ничем не умеет расположить к себе окружающих, разве что только надутыми губками. На протяжении почти всей картины она ходит босиком, и это не просто вызов условностям, как его понимает Жюльет, это объясняется еще и тем, что Брижит большую часть своей жизни тоже проходила босиком.

Сначала Жюльет влюбляется в молодого человека по имени Антуан (его сыграл Кристиан Маркан), который изо всех сил пытается уберечь небольшую семейную верфь от банкротства. Одновременно она привлекает к себе внимание богатого бизнесмена по имени Эрик (Курд Юргенс), который надеется, что юная девушка заново разожжет в нем огонь молодости. В конце концов она выходит замуж за Мишеля — его сыграл молодой, робкий, симпатичный и никому не известный Жан-Луи Трентиньян, — который к тому же оказывается младшим братом Антуана.

Когда Мишель отправляется по делам в Марсель, Жюльет решает прокатиться на одной из принадлежащих им лодок, которая почему-то вспыхивает ярким пламенем. Ее спасает Антуан. В знак благодарности она отдается ему тут же, на пляже.

Мишель возвращается домой, и мать рассказывает ему об измене жены. Сначала Мишель устраивает драку с Антуаном, а затем идет требовать ответа у Жюльет, которая в этот момент лихо отплясывает в ночном клубе с Эриком. Мишель достает пистолет, видимо, затем, чтобы застрелить Жюльет, но вместо этого ранит Эрика. Антуан отвозит его в больницу. Оставшись наедине с женой, Мишель, чтобы привести ее в чувство, закатывает ей пощечину. Когда же ей становится ясно, что он и есть тот самый мужчина, о котором она всегда мечтала, они вдвоем, обнявшись, растворяются во мгле теплой южной ночи.

Да, это никак не тянет на «Войну и мир».

«Как картина, — писал один из критиков, — эта работа зависла где-то между банальной мелодрамой XIX века и несбалансированной структурой порнофильма, в котором персонажи, диалоги и сюжет нужны лишь затем, чтобы оправдать, причем чем скорее, тем лучше, очередное совокупление».

Надо сказать, что в то время мало кто понял одну вещь — то, что Вадим перенес секс из сомнительных третьеразрядных театриков на экраны кинозалов Главной Улицы.

По сегодняшним стандартам актеры играют вяло, а сюжет пресен (нынче любая мыльная опера по вашему «телеку» подарит вам куда больше пикантных эпизодов), диалоги — попросту банальны.

«Она делает, что ей в голову взбредет, — отзывается Эрик о Жюльет и повторяет, — все, что ей в голову взбредет».

Как-то утром, отправившись на велосипеде в город, Жюльет проколола шину. «Я плоская», — кричит она проходящему автобусу, до отказа набитого мужчинами. Один из них кричит ей в ответ: «Что-то я не заметил».

Позднее Мишель спрашивает ее: «Чего ты боишься?» — и в ответ она зловеще произносит: «Себя».

Когда же Мишель говорит ей: «Из тебя получится хорошая жена», Жюльет возражает: «Нет, я слишком люблю веселую жизнь».

Но, собственно говоря, ни игра, ни сюжет, ни диалоги не снискали фильму «И Бог создал женщину» в истории кинематографа славы одной из самых наилучших лент пятидесятых годов.

Сделала это Брижит Бардо.

Вадим с поразительной точностью подметил в ней тип «женщины-ребенка», которая вдобавок была его женой, и этот образ оказался неповторим. Он затронул оголенные нервы, с тем чтобы зритель от неудобства заерзал на месте от ее неприкрытой сексуальности и, одновременно, чтобы эта ее привлекательность возбуждала и приковывала взгляды. Чем привел цензоров в ярость.

Особенно возмутительной, по их мнению, была сцена, когда Жюльет возвращается домой после свадьбы. Она ложится с мужем в постель, в то время как вся семья сидит за праздничным столом. В середине обеда Жюльет спускается вниз, не обращая внимания на присутствующих, накладывает себе полную тарелку и вновь удаляется наверх. Когда же ее спрашивают о муже, она заверяет его родственников: «Я о нем позабочусь».

По мнению цензоров, сцена содержала откровенные намеки. Но поскольку все действующие лица были одеты и никто из них не произнес ни единой фразы, способной оскорбить общепринятую мораль, цензорам так и не удалось ее вырезать.

Единственный эпизод, где цензоры заняли твердую позицию и в результате им пришлось пожертвовать, происходил в спальне Брижит — в полном одиночестве она лежит в постели, а младший брат ее мужа (по сценарию ему было 15 лет) подглядывает за ней из-за двери. Зная, что он наблюдает за ней, Брижит, в чем мать родила, поднялась с постели и прошла мимо мальчишки.

«Нет, нет и еще раз нет, — увещевал цензор Вадима, — я этого не допущу. Я требую, чтобы вы немедленно вырезали эту сцену!»

На что Вадим возразил: «Я бы и рад ее вырезать, но сначала вам придется ее найти».

Цензор не понял.

И тогда Вадим объяснил: «Этого эпизода не существует в природе. По сценарию на ней надета длинная рубашка, которая доходит ей почти до колен. И когда Жюльет встает, рубашка все еще на ней. Когда же она проходит мимо мальчишки, на ней по-прежнему эта рубашка».

«Нет, — настаивал цензор, — это не так». И никак не желал отступиться от своей версии. «Она была голышом. Я сам это видел. Прокрутите пленку назад, и я докажу вам это».

Вадиму ничего не оставалось, как уступить его просьбе, и, как он и уверял, их взглядам предстала Брижит, одетая в длинную мужскую рубашку. Но все равно цензор ему не поверил. Теперь он обвинял Вадима в том, что тот снял одну и ту же сцену дважды — отдельно для кинотеатров и отдельно — для цензоров.

Вадим поклялся, что он не делал ничего подобного, и даже отвел цензора в лабораторию, где работали монтажеры. Цензор сверил только что просмотренную им сцену с негативом — разумеется, Брижит и там оказалась в рубашке — но и это не поколебало его твердого убеждения в том, что Вадим спрятал от него вторую версию.

«В этом-то и заключается самый удивительный эффект присутствия в картине Брижит, — рассказывает нынче Вадим, — люди почему-то воспринимали ее обнаженной, что было отнюдь не так. В фильме имеется лишь один-единственный эпизод, в самом начале, где на ней явно ничего нет, но она спрятана за висящей на веревке простыней».

Она лежит и разговаривает с Курдом Юргенсом. Грудь ее вам не видна, потому что она лежит на животе. Так что там ровным счетом ничего не видно. И все равно цензоры, да и многие другие, уходили из зала в полной уверенности, что Бардо большую часть картины проходила голышом. Это какое-то из ряда вон выходящее явление, связанное только с ней».

В конечном итоге французский цензор так и не нашел, к чему придраться. В самую последнюю минуту, главным образом для того, чтобы продемонстрировать свою власть, он наложил запрет на сцену, где Жюльет и Мишель были показаны обнаженными в постели. Вадим напомнил ему, что за исключением военного времени редко кто из супругов, разве только те блюстители нравственности, что всегда пребывали в меньшинстве, занимались любовью одетыми.

Согласно первоначальному замыслу, на афишах выше заглавия фильма должно было стоять только имя Юргенса. Но как только работа над картиной завершилась, всем стало понятно, кто здесь настоящая звезда. Таким образом, имя Брижит тоже оказалось выше заглавия фильма.

За месяц до парижской премьеры фильма и за несколько до показа картины в Англии Брижит Бардо по приглашению благотворительного кинематографического фонда поселилась на пятом этаже лондонского отеля «Савой» вместе с Ольгой Хорстиг-Примуц. Она прибыла в Лондон в субботу 27 октября, чтобы провести здесь неделю, перед тем как в следующий понедельник в театре «Эмпайр» на Лестер-Сквер состоится премьера для королевской семьи.

Тогда на экран должна была выйти работа режиссера Майкла Пауэлла «Битва на реке Ла-Плата» с участием Джона Грегсона, Энтони Куэйла и Питера Финча.

Это был фильм о войне, на английском языке, и для Брижит не представлял ровным счетом никакого интереса.

Сегодня никто не смог бы с уверенностью сказать, чего ради ей послали приглашение. В отличие от других гостей — Виктора Мэтьюра, Даны Эндрюс, Сильвии Симс и Аниты Экберг — Бардо в ту пору не снималась в Англии.

Правда, за две неделя до этого в Лондоне состоялась премьера «Маргаритки», переименованной здесь в «Мамзель Стриптиз» — одно это обстоятельство исключало ленту из кандидатов на королевскую премьеру, — а через неделю был запланирован выход на экраны картины «Эта проклятая девчонка» под новым заголовком «Мамзель Пигаль». Кроме того, на январь запланировали показ «Больших маневров», превратившихся на британской почве в «Летние маневры». По-видимому, прокатчики именно из этих соображений решили включить в список приглашенных имя Брижит, — кто знает, а вдруг эта иностранка возьмет, да и приедет.

Для организаторов премьеры Брижит была лишь одной из двадцати приглашенных актеров, которым выпала честь обменяться рукопожатием с королевой. Звезд там хватало и без нее. Организаторы уже заполучили в свои сети Мэрилин Монро, которая на тот момент находилась в Лондоне вместе с мужем, драматургом Артуром Миллером, и работала вместе с Лоренсом Оливье над «Принцем и певичкой из бара».

Брижит заранее предупредили, чтобы она оделась поприличней — дабы не оскорбить Ее Величество и, что тоже вполне вероятно, дабы не дразнить принца Филиппа. В результате Брижит появилась в платье от Бальмена. По всей видимости, до Мэрилин предупреждение так и не дошло — кинодива появилась в золотом облегающем наряде с таким глубоким вырезом, что его обладательница даже не осмелилась сделать книксен.

Никому и в голову не пришло представить Брижит и Мэрилин друг другу. Когда же «Таймс» на следующее утро докладывала о состоявшейся премьере, в числе звезд значилась одна лишь Монро. О Брижит не было ни слова… А Мэрилин даже не сообразила сказать «привет» юной французской старлетке в тот момент, когда сама она, титулованная королева кинематографа, находилась на вершине славы.

Вот почему, когда встреча все-таки состоялась — поздно вечером в понедельник, в гримерной за кулисами, временно превращенной в дамский туалет, — это было чистой случайностью. Брижит зашла туда, чтобы подвести глаза. Мэрилин понадобилось припудрить нос.

По словам Брижит, встреча заняла буквально пару минут. Так что никто из двоих не проронил ни слова. Обе женщины ужасно нервничали перед встречей с королевой. Брижит подумала про себя, какая красавица эта Мэрилин.

На какой-то момент их взгляды встретились.

И из того, как посмотрела на нее Мэрилин, Брижит тотчас поняла, что Монро было прекрасно известно, что им обеим уготована одинаковая судьба.

Вадим вложил в картину 215 тысяч фунтов или около того. Различные источники утверждают, что она обошлась ему всего лишь в 140 миллионов старых франков (около 144 тыс. фунтов). Но, говорит он, стоила кинолента ему гораздо больше. Проблема заключалась в том, что во Франции фильм собрал менее 50 миллионов старых франков (около 52000 фунтов). Более того, когда 28 ноября 1956 года на Елисейских полях состоялась премьера картины — критики не оставили от нее камня на камне. И самые язвительные отзывы были направлены в адрес Брижит. Например, в газетах можно было прочитать следующее: «Лучшее, что может быть сказано о фильме — что он наверняка поставит крест на карьере этой надоедливой старлетки…» Или вот еще один перл: «Какое, однако, чудовищное представление может возникнуть у зрителя о Франции, и все благодаря вульгарности мадемуазель Бардо».

Безусловно, Брижит растревожила критиков, поскольку это был секс, и притом весьма небезопасный. И далеко не все, кто имел отношение к кино, были уверены в том, что кинематограф созрел для него.

Например, Франсуа Трюффо заклеймил фильм как аморальный. В своей статье в журнале «Искусство» он писал: «Она раздевается перед окном, лицом к свету, проникающему сквозь ее нейлоновую сорочку. В постели, вместо того чтобы приласкать больного мужа, она его дразнит. На следующее утро она купается в чем мать родила, и мы не знаем, куда глаза девать. Или же она вскакивает на заднее сиденье мотоцикла и выставляет напоказ ноги. Сидя на стуле, повыше задрав то, что на ней надето, она снова демонстрирует нам ноги. И мы имеем полное право заявить, что нам подсовывают порнографию. Остается только удивляться, куда смотрели цензоры».

Многие французы были с ним совершенно согласны и возмущены до предела, когда, вскоре после того как фильм вышел на экраны, трое молодых хулиганов убили старика, спавшего в поезде недалеко от Анжера. Разразился громкий скандал, причем часть общественного негодования была обращена против Брижит за то, что своими фильмами она якобы совращает малолетних.

Критик из «Фигаро» даже не пытался скрывать своей лицемерной чопорности, когда спрашивал: «Какие чувства должен испытывать муж, который демонстрирует нам, ничуть этого не стыдясь, обнаженное тело собственной жены?»

Обозреватель журнала «Радио и кино» признавал, что картина «И Бог создал женщину» являет собой интересный социологический документ — «несмотря на отсутствие у Брижит Бардо какого-либо таланта и на отсутствие нравственности у Роже Вадима, чей талант пробивного человека находится в обратной пропорции к таланту самовыражения, несмотря на потуги церебрального эротизма, несмотря на изрядную долю порнографии».

И пока Жак-Даниэль Валькроз встал на защиту Бардо на страницах «Франс-Обсерватер»: «Поблагодарим судьбу, что у нас есть Брижит Бардо. А это означает, что Франция выигрывает на всех уровнях. Я говорю это со всей серьезностью. Ни одна другая страна не может похвастать тем, что у нее есть такая хорошенькая девушка, такая грациозно-соблазнительная, словно девичьи силуэты Огюста Ренуара, с походкой танцовщицы, с русалочьей гривой… и утонченными округлостями, что наверняка привели бы в восторг Мейло».

На первый взгляд казалось, что фильм обречен во Франции на полное забвение. И так едва не произошло. Случись так, судьба Брижит наверняка бы сложилась иначе. Ее карьеру можно было бы считать оконченной. Или же, в лучшем случае, она стала бы явлением местного масштаба.

Тем не менее, в глазах людей, проживающих за пределами Франции — а это все-таки почти вся остальная планета — фильм представлялся чем-то особенным.

12 марта 1957 года состоялась лондонская премьера картины. Ну а поскольку зрители шли на нее нескончаемой чередой, фильм был скоро пущен в прокат по всей Великобритании. Чтобы хотя бы отчасти ублажить церковных моралистов, британские прокатчики были вынуждены изменить название фильма, хотя какой смысл возлагать вину на Бога, которое теперь звучало так: «И создана была… женщина». Потребовалось целое десятилетие, чтобы картине наконец вернули ее оригинальное название.

Не удивительно, что британские цензоры, подобно своим французским собратьям, словно с цепи сорвались после просмотра ленты. Одна только мысль о том, что юная женщина способна на все то, что она вытворяла на экране, настолько возмутила цензора, что тот даже отказался присвоить картине ту или иную категорию, что было равносильно ее полному запрету. Вадиму ничего не оставалось, как согласиться на некоторые купюры. К счастью, эти купюры нисколько не испортили ленту при выходе ее на экран, и критики сошлись во мнении, что Бардо неподражаема.

«Б. Б. на экране — это не просто эгоистичная преступница, — читаем мы в «Обсервере», — она наделена свежестью и очарованием и толикой авантюризма. Да, она безответственна и аморальна, но ей не свойственна нарочитая жестокость. Она не вписывается ни в одну из традиционных категорий киногероинь — будь то нежная, чистая, преданная женщина (Филлис Кальверт, Грейс Келли) или «femme fatale» — роковая женщина (Марлен Дитрих, Грета Гарбо), или пышнотелая красотка с обложки журнала (Джейн Мэнсфилд, Джейн Рассел), или девчушка с пронзительными глазами (Одри Хепберн, Лесли Карон).

В США, где премьера фильма состоялась только в ноябре 1957 года, американцы долго не могли поверить собственным глазам. Они впервые получили возможность созерцать абсолютно обнаженное тело крупным планом и в цвете. Некоторые кинотеатры, которые планировали показ картины всего на пару недель, все еще крутили ее год спустя.

«Я играю самое себя, — заявила Брижит представителям прессы. — Я не такая великая актриса, чтобы играть кого-то еще. Вот почему мне нравятся простые, сумасбродные, сексуальные роли».

С таким же успехом она бы могла объявить войну.

«Теперь все сойдет, — надрывалась одна из голливудских газет, подчеркивая, что «Куколке», снятой Элиа Казаном в 1956 году с Кэрол Бейкер в главной роли, блюстители нравственности отказали в разрешительной печати, без которой фильм не мог быть выпущен в прокат, а Легион пристойности подверг картину жестокому бичеванию. «По сравнению с лентой «И Бог создал женщину» то были еще цветочки».

Сама того не подозревая, Брижит настежь распахнула все шлюзы. Вскоре Элизабет Тейлор сыграет в картине «Баттерфильд, 8» «девушку по вызову». Ширли Джонс в «Элмере Гентри» — женщину сомнительной добродетели, Мелина Меркури в фильме «Никогда в воскресенье» — проститутку, так же как и Нэнси Куан в «Песне цветка». «Лолита» Владимира Набокова побьет все рекорды книжных бестселлеров. То же самое произойдет, когда «Гров-Пресс» опубликует роман Д. Г. Лоуренса «Любовник леди Чаттерли». Более того, нет ни малейшего сомнения в том, что нагота Брижит сделала возможной знаменитую обнаженную сцену с Мэрилин Монро в ленте 1960 года «Давай займемся любовью», потому что к тому времени уже не осталось никаких запретов. Разумеется, Хеди Ламарр сбрасывала с себя одежду в фильме «Экстаз» и почти десять минут оставалась нагишом, гарцуя на лошади. Но этот фильм был сделан в Чехословакии в 1933 году в черно-белом варианте, и даже если предположить, что тогда она и считалась «первой красавицей мира», камера находилась от нее на достаточном расстоянии.

Что не менее показательно, фильм «И Бог создал женщину» напомнил американцам их собственную ленту 1955 года «Бунтовщик без идеала», принесшую мгновенную славу Джеймсу Дину. Они увидели в нем французскую вариацию на тему бунтующей юности как раз в то время, когда юное поколение американцев начало поднимать голову, заявляя о своих правах. Журнал «Лук» договорился до того, что назвал Брижит «женской ипостасью Джеймса Дина». Спустя годы другой писатель вывернет это изречение наизнанку: «Она — Джеймс Дин, только в трусиках и бюстгальтере, правда, чаще всего без оных».

Журнал «Лайф» изощрялся: «Со времен статуи Свободы ни одна француженка не освещала Соединенные Штаты столь ослепительным светом».

«Ньюсуик» окрестил Бардо «символом соблазна»: «Она наделена такой внутренней химией, что заставляет зрителя искать внутри себя то, что в обычной ситуации он либо склонен забыть, либо, как правило, отрицает».

Симона де Бовуар в статье для журнала «Эсквайр» оповещала Америку, что Бардо отнюдь не пользуется популярностью в собственной стране. «Не проходит и недели, чтобы в прессе не появился очередной рассказ о ее недавних капризах или любовных романах или же предлагался новый взгляд на ее личность, однако добрая половина этих материалов и светской хроники буквально брызжет злобой».

По словам писательницы, Брижит получала по триста писем в день — хотя реальное их количество наверняка превышало эту цифру втрое — и среди тех, кто писал ей, были и возмущенные матери, обвиняющие актрису в том, что она совращает их сыновей, и взрослые мужчины, предлагавшие свои услуги по удовлетворению ее самых необычных сексуальных фантазий».

«Ее эротизм начисто лишен магии, он агрессивен. В любовной игре она скорее охотник, нежели преследуемая жертва. Мужчина для нее такой же объект, как и она для него. Играя роль запутавшейся в собственных чувствах женщины, этакой бездомной потаскушки, Б. Б. словно делает себя доступной всем желающим. И тем не менее, как это ни парадоксально, она подавляет. На ее лице невозможно прочесть никаких эмоций. Она не более, чем откровенная реальность. Это камень преткновения как для самых похотливых фантазий, так и для возвышенных мечтаний».

Говоря о Брижит как о «темпераментной, изменчивой и непредсказуемой», Симона де Бовуар признает, что в жизни, как и на экране, она лишь следует собственным порывам. «Она ест, когда голодна, и с той же самой бесцеремонной простотой предается любви. Желание и удовольствие кажутся ей более убедительными, нежели предписания и условности».

По мнению де Бовуар, Брижит, на которую одновременно обрушилось столько оскорблений и столько похвал, целиком и полностью обязана всем этим Вадиму и себе самой.

«Он изобрел современную версию вечной женщины и тем самым дал жизнь новому виду эротики. Именно эта новизна так восхищает одних людей и шокирует других». По прошествии лет актриса Жанна Моро заявит: «Для женщин Брижит стала настоящей современной революционеркой, и Вадим, как муж, возлюбленный и режиссер, почувствовал это. Неожиданно стали важными такие вещи, как жизненная сила, эротизм, энергия, любовь и страсть. Не следует забывать, что именно Вадим дал жизнь Бардо».

Католическая церковь США имела свой взгляд на происходящее и тотчас запретила фильм. Когда небольшой кинотеатрик в одном из захолустных городков штата Нью-Йорк запланировал картину к показу, местный священник попытался скупить все билеты, чтобы никто из его прихожан не смог ее увидеть. Когда же владелец кинотеатра не позволил священнику скупить целиком весь зал, тот объявил сие заведение запретной территорией, пригрозив отлучением любому члену паствы, осмелившемуся прийти сюда. В течение нескольких часов его почину последовали еще несколько священников. Святые отцы заклеймили картину «покушением на каждую женщину нашего общества и страны, живую или мертвую, на наших матерей, сестер, жен и дочерей».

Скандал разгорался — по всей стране все громче начали раздаваться требования запретить фильм. В Далласе, штат Техас, шеф местной полиции запретил чернокожему населению города смотреть фильм — на том основании, что картина будет иметь на них возбуждающее воздействие, что, в свою очередь, может привести к уличным беспорядкам. Свидетели Иеговы предали актрису вечному проклятию. В Филадельфии детективы устроили облавы по кинотеатрам и конфисковали копии картины. В Мемфисе на демонстрацию фильма не просто был наложен запрет — одна местная влиятельная женская группировка предупредила Бардо, чтобы та даже не смела появляться в их городе. «Фильм с ее участием груб, порочен и аморален».

Один американский критик попытался отвлечь внимание любопытных, заклеймив Бардо как «символ одиночества» и неуверенности в себе современной молодежи».

Судя по всему, Гари Купер был настолько шокирован, посмотрев картину, что, по его собственным словам, был готов выложить какую угодно сумму денег за мешок, чтобы натянуть его себе на голову, лишь бы только никто не увидел его в зале. И, тем не менее, все эти споры и доводы на фоне поднявшегося шума были бессильны опровергнуть одну, теперь уже очевидную истину: зрителям хотелось побольше «клубнички», и они были готовы заплатить за нее.

Только за первые девять недель демонстрации фильма на экранах США он побил все кассовые сборы Парижа, став первым французским фильмом, опередившим по популярности американскую кинопродукцию. Лента «И Бог создал женщину» возглавила список, заткнув за пояс такие детища Голливуда, как «Десять заповедей». В некоторых городах картина с участием Бардо приносила прокатчикам доход в два раза больший, чем всеми любимая кинокартина «Вокруг света за 80 дней». Но, с другой стороны, когда еще американцам приходилось видеть нечто вроде Брижит Бардо?

«Здесь лежит Брижит, — указывал журнал «Тайм», — растянувшись от одного конца широкого экрана и до другого, ягодицами вверх, голая, как глазное яблоко цензора».

«Бог создал женщину, — «каркала» пресса, — Я, дьявол, сотворил Брижит Бардо».

«Нью-Йорк Таймс» утверждала: «Брижит покорила Нью-Йорк всего за три недели. Теперь Мэрилин может снова позировать для календарей».

Газета «Санди ивнинг пост» посвятила Б. Б. специальный выпуск, озаглавленный «Маленькая чертовка».

В «Библейском поясе» юга США родительские комитеты в школах и ассоциации учителей увидели в Бардо неприкрытую угрозу мужчинам.

С другой стороны, группа студентов Принстонского университета неофициально присвоила ей степень доктора философии и магистра физического воспитания.

Это была эротика, на которую еще не осмелился Голливуд. Совершенно неожиданно всем прокатчикам в США понадобились ранние фильмы Бардо — даже те, что были откровенно слабыми — «Свет по ту сторону улицы», «Пожалуйста, господин Бальзак» и «Новобрачная была слишком красива».

Киностудии тоже положили на нее глаз — из Голливуда, словно снег на голову, на Бардо одно за другим посыпались предложения, доходившие до 250 тысяч долларов. По тем временам то была сногсшибательная сумма, равная ныне 2–3 миллионам.

Только в США фильм собрал рекордные кассовые сборы — свыше 4 миллионов долларов, что, по расчетам одной французской газеты, равнялось экспорту 2500 автомобилей «дофин». В свою очередь, это навело французское правительство на мысль выступить с официальным заявлением о том, что «мадемуазель Бардо внесла значительный вклад во внешнеторговый баланс Франции».

Шум, поднявшийся за пределами Франции, сыграл Леви на руку, дав ему повод взяться за обработку французских прокатчиков, чтобы те снова выпустили картину на экран. Это стало воистину из ряда вон выходящим событием — еще не было такого случая, чтобы фильм вторично выходил в прокат через год после премьеры. Однако прокатчики тоже почуяли, что запахло хорошими деньгами. Тем более, после того как им утерли нос. Основываясь исключительно на невероятной популярности, которой фильм пользовался за рубежом, они снова выпустили картину на экраны, и на этот раз произведенный эффект был подобен разорвавшейся бомбе.

Одна французская газета писала: «После Гарбо и Марлен, и Даниэль Дарье здесь, у нас, мы уже давно не сталкивались с явлением массового почитания. С ней желают работать самые именитые режиссеры. Им всем кажется, что не поступи они так, их сочтут за полных идиотов. И тем не менее, оставшись дома одна, перед тем как ехать в студию, где ей предстоит работать над лентой «Женщина и паяц», Б. Б., торжествующая и ранимая, продолжает терзаться сомнениями, глядя на себя в зеркало и повторяя: «Я устала».

Ничто, даже самые буйные фантазии Вадима, не смогло морально подготовить их обоих к тому, что суждено было пережить самой Брижит. Работая над картиной, никто из них и представить себе не мог, что они произведут на свет чудовище. Да и кто мог? Уже то, что Вадим, еще неопытный молодой режиссер, замахнулся на художественный фильм с солидной сметой — уже это само по себе было довольно смело. Но, с другой стороны, картина замысливалась скорее как авантюра для горстки друзей и возлюбленных, горевших энтузиазмом молодости.

Сегодня Вадим пожимает плечами: «Нелегко утверждать по прошествии многих лет, какие чувства ты испытывал раньше. Но я отлично помню, что в ту пору мне хотелось сделать фильм, который бы многое изменил. Вот почему для меня не было особой неожиданности в том, что он действительно многое изменил. Что меня тогда шокировало — так это то, как мой фильм едва не сгинул во Франции. А еще тот скандал, который разгорелся вокруг его эротизма. Но если вам непонятны воззрения того времени, то вам многого не понять. Общество в своем развитии застряло в каменном веке. Никто не ожидал, что мы еще далеки от современных взглядов на эротику, сексуальность, раскрепощение женщины. Может показаться забавным, но я и сегодня встречаю людей, которым в ту пору было где-то от 17 до 25 лет, и они говорят, что фильм действительно многое в их жизни изменил, например, их представление о женщинах. Тогда мне и в голову не могло прийти ничего подобного».

Поскольку фильм и его главная героиня приобрели едва ли не мифический статус, неудивительно, что все с ними связанное обросло разного рода домыслами.

Когда в июне в студии «Викторин» шла работа над павильонными съемками, Рауль Леви, к своему удивлению, заметил Уинстона Черчилля. Схватив за руку Брижит, он немедленно устремился к знаменитому старцу.

«Позвольте мне, — заявил он, — представить вам звезду французского кино, Брижит Бардо».

«Безусловно, — якобы ответил Черчилль, ласково оглядывая Брижит, — французское кино очаровательно».

Позднее фельдмаршала Бернарда Монтгомери спросили, что он думает о Брижит Бардо. В ответ прозвучало следующее: «В глаза ее не видел. Ни в кино, ни в газетах. Но зато на завтра у меня назначена встреча за ленчем с этой — как ее там, Марлен».

И Вадим был по горло занят съемками, он позаботился о том, чтобы из кинолабораторий постоянно выходили копии отснятого материала, чтобы привлекать внимание прессы. Например, он нарочно проговорился о том, что любовные сцены с участием Брижит снимаются в самом откровенном ключе и что актеры так входят в роль, что продолжают сжимать друг друга в объятиях даже тогда, когда камера уже выключена. Растиражированная не одним десятком газет, эта история стала составной частью легенды. Вадим, в первую очередь, добивался для себя аршинных заголовков в газетах, и его меньше всего интересовало, насколько она оказалась правдива.

Как ни печально, но сегодня смотреть этот фильм невыносимо тяжко. Цвета поблекли, да и все остальное безвозвратно устарело. Поскольку картина была снята в широком формате, то когда сегодня смотришь ее по телевизору, на экране виден лишь нос Брижит, который разговаривает еще с чьим-то носом. И, тем не менее, к сегодняшнему дню сборы от картины составили порядка 40 миллионов фунтов стерлингов.

За все ее старания Леви заплатил Брижит четыре миллиона старых франков (около 4 тысяч фунтов).

Вадиму же перепал всего миллион старых франков (около тысячи фунтов). «И это за полтора года работы. Я даже подсчитал, если учесть время, затраченное мною на сценарий, непосредственно на съемку и все остальное, мне платили меньше, чем какой-нибудь горничной».

Когда Вадим только приступал к работе над сценарием, он получил от Рауля Леви письмо, в котором тот обещал ему «три пункта». И даже если это означало три процента от чистого дохода, все равно это были огромные деньги. Но в один прекрасный день Леви пришел к Вадиму и сказал, что «Коламбии» понадобилось это письмо, с тем чтобы внести кое-какие изменения. Речь шла о деле. Вадиму ничего не оставалось, как отдать письмо. Обратно он его не получил.

Через несколько лет после того, как Брижит Бардо снялась в картине «И Бог создал женщину», она поведала одному журналисту, что буквально через пару недель после первой их встречи Вадим пообещал сделать из нее звезду. «Он учил меня буквально всему. Он научил меня свободно распоряжаться моей любовью. Это часть легенды, которую он создал вокруг моего имени. Это то, что он внушил публике».

И все же Вадим готов галантно признать, что причиной феноменального успеха Брижит было нечто большее, чем его собственные макиавеллиевские интриги, призванные подстегнуть интерес обывателя.

«Не спорю, у меня были знакомые в газетах, я сам подрабатывал как журналист и поэтому, как правило, чувствовал себя довольно спокойно, когда поднималась газетная шумиха. Так что легко перепутать имя Вадима с сенсацией или скандалом. Мне, разумеется, было известно, как держать себя по отношению к прессе и как разжечь интерес газетчиков к Брижит. Я никогда не подталкивал ее. Я просто помогал ей советом и следил за тем, чтобы ничто не могло навредить ее имени. Вот и все, собственно, чем я занимался. Все остальное — целиком ее заслуга благодаря ее удивительному дару раскованно держаться с репортерами. Все исходило от нее».

Брижит, если верить Вадиму, настолько уникальна, что, чтобы стать звездой, ей было достаточно играть самое себя.

«Она отнюдь не плод чьего-то воображения и именно потому способна шокировать, соблазнять, создавать новый стиль и, превратившись в секс-символ, взорвать целый мир. У нее врожденное, только ей свойственное чувство диалога. Она родилась с этим удивительным даром — стоит ей появиться где-нибудь, как атмосфера буквально электризуется. Я повторяю, она обитает в другом измерении. Я наблюдал, как она входит в ресторан, причем это было задолго до того, как к ней пришла слава, и видел, как люди, сидящие к входной двери спиной, оборачивались, чтобы взглянуть на нее. И как только они ее замечали, то уже были не в состоянии оторвать взгляд. Это что касается ее личности, которая явно имеет связь с космосом. А еще она проистекает из ее joie de vivre[6], которая, за исключением тех моментов, когда Брижит не пыталась наложить на себя руки, бьет ключом».

Ее поразительное обаяние не смогло оставить равнодушным никого из тех, кому довелось с ней встречаться.

«От нее исходит поразительное электрическое поле, — отмечает старый знакомый Брижит, фотограф Филипп д'Эксеа, — однажды я зашел с ней в ночной клуб «Регина». И даже в таком месте, как ночной клуб, где знаменитостями уже почти никого не удивишь, стоило ей только переступить порог, как все вокруг замерло».

В конце карьеры Брижит то же самое было очевидно и для ее последнего режиссера, Нины Компанеец.

«Можете называть это как угодно — харизмой или же магнетизмом, или же просто колдовством. Что бы то ни было — оно реально. Есть в ней нечто такое, что присуще ей одной. Безусловно, у нее идеальная фигура и бесподобная походка. Но дело совсем не в этом. Стоит ей шагнуть в комнату, где полно народу, как все вокруг останавливаются, как по команде. Я не раз становилась тому свидетельницей, особенно в ресторанах, люди замирали на месте, не успев, поднести вилку ко рту, словно от нее исходили некие сигналы, и они тотчас догадывались о ее присутствии».

«Так что, принимая во внимание этот ее дар, — считает Вадим, — становится понятно, почему у журналистов при виде Брижит, выражаясь современным языком, ехала крыша.

Было просто опасно слишком часто выставлять ее напоказ. Так что моя задача заключалась не столько в том, чтобы демонстрировать ее миру, а скорее наоборот, держать ее подальше от вездесущих репортеров. Меня скорее можно назвать ее наставником, нежели рекламным агентом. Я говорил ей: остерегайся этого, остерегайся того, ну а поскольку она и без того ненавидела интервью, то мне не составляло особого труда удерживать ее в тени».

Газетная шумиха, возможно, сыграла свою роль в превращении Брижит в звезду. Но для того, чтобы так, как она, стать явлением международного порядка, чтобы так, как она, наложить отпечаток на целое поколение — необходимо, чтобы каждый элемент в длинной и запутанной формуле четко знал свое место. «Чтобы понять Брижит, — продолжает Вадим, — необходимо усвоить несколько вещей.

Первое: «Брижит была девушкой из буржуазной семьи, и этим все сказано. Католичкой. Из 16-го округа. Трудно представить себе более консервативное воспитание. Но, тем не менее, эта семья была по-своему интересна, несмотря на то, что отец с матерью воспитывали своих детей, следуя жестким предписаниям, принятым в их среде. Откуда у Брижит ее манера говорить, откуда берет начало ее отношение к жизни — ведь, это отнюдь не входило в систему ее воспитания. Она не ходила смотреть подпольные фильмы. Она не знакомилась с мужчинами на улице. Все приятели ее юности происходили из того же самого круга. Она долго пребывала в этом опутанном условностями буржуазном обществе. Так что вам не найти рационального объяснения тому, как в ее головку закралась мысль о том, что она Брижит Бардо».

Второе: «У нее была одна-единственная страсть — балет. Уж кому-кому, а мне это прекрасно известно. Люди порой путают балерину с актрисой, почему-то принято думать, что это одно и то же. Что отнюдь не так. Для нее балет был смыслом всей ее жизни. Она была наделена талантом и работоспособностью. Чего о ней не скажешь как об актрисе».

Третье: «Она по чистой случайности познакомилась с одним молодым человеком и влюбилась в него. Исключительно по причине своей сентиментальности, из-за привязанности к нему, из-за любви — самой гротескной и одновременно самой возвышенной любви, какая только возможна на этом свете — она оставила карьеру балерины и всякую надежду когда-либо стать примой в какой-нибудь знаменитой труппе, чтобы последовать за своим возлюбленным в мир кино».

Вадим подчеркивает, что не следует даже на мгновение заблуждаться на тот счет, будто Брижит тем или иным образом была готова к тому, что последовало позднее, будто она с легкостью восприняла тот факт, что неожиданно оказалась в поистине удивительном мире. «Ее можно сравнить с Дороти из «Страны Оз». Брижит жила себе на ферме со своими кроликами, ходила каждый день в школу, и неожиданно ее подхватил вихрь и забросил в сказочную страну. Она понятия не имела, куда несет ее течение жизни и что произойдет дальше. С той только разницей, что в случае с Брижит обошлось без вихря — ее закрутила и унесла любовь».

Во время съемок «И Бог создал женщину» Брижит влюбилась в Жан-Луи Трентиньяна.

Поначалу могло показаться, что то была не более, чем попытка разбудить в Вадиме ревность. Когда же он не проявил ни малейших ее признаков, — о чем Брижит жаловалась еще долгие годы, — ее безобидный романчик с Трентиньяном перерос в нечто более серьезное.

Вадим понимал, что конец их отношений близок.

«Я освободил Брижит, я показал ей, что значит быть собой. Тем самым я положил начало концу нашего брака. С этого момента наши отношения покатились под уклон».

Собственно говоря, он готовил себя к этому более года.

«Каждое мгновенье своей жизни Брижит не может обойтись без всеобъемлющей страсти, на какую я уже никоим образом не был способен. Должен признаться, я даже рад, что наши отношения окончились так нежно и по-доброму. Ведь сколько пар ждет печальный конец. Люди просто убивают друг друга. Даже те, кому удается расстаться друзьями. Все равно для них наступают момент-другой, когда отношения между ними портятся. Мы закончили наш брак как произведение искусства, как фильм, который снимали вместе, даже если бы мы никогда не догадывались, как отразится на нас этот фильм. Это был позитивный, романтичный и оптимистический конец».

Но даже в самых бурных своих фантазиях Вадим и представить себе не мог, что Трентиньян украдет у него Брижит.

«Первый раз, когда она с ним только познакомилась, она сказала мне: «У тебя не выйдет заставить меня работать с ним. У него такие коротенькие ножки. Я не смогу притворяться, будто влюблена в него». Поэтому в самом начале я никоим образом не мог заподозрить, что бросаю Брижит в объятия человека, который уведет ее от меня. Даже когда я начал понемногу догадываться, то мне на ум пришел отнюдь не Трентиньян».

По словам Вадима, он никогда не слышал от Брижит упреков в том, что именно из-за него временами она чувствовала себя совершенно несчастной. Но когда они жили вместе, случалось, упрекала его в том, что он недодает ей счастья.

«Позднее, когда мы уже расстались, она обнаружила, что просто таков ее характер, и ничего так и не изменилось. Вот почему у нее не получилось свалить вину на меня. Но когда мы разводились, у нее была просто навязчивая идея, что я должен дать ей все, что ей хочется. Мы с ней пережили просто удивительные минуты. Я совершал кое-какие ошибки. Мы оба были молоды, особенно она».

Будучи женой Вадима, Брижит вечно оказывалась среди людей, заводила знакомства, получала приглашения на обеды, они оба трудились не покладая рук, чтобы упрочить свое положение в мире французского кинематографа. В лице же Жан-Лу — как она называла Трентиньяна — Брижит обрела спокойного, уравновешенного молодого человека, поклонника поэзии. Она обрела того, кто являл собой почти полную противоположность Вадиму.

Она даже как-то раз сказала своему секретарю, Алену Карре: «Он такой нежный, неиспорченный, спокойный и искренний. Как и я, всей этой студийной суматохе и вечеринкам с коктейлями, он предпочитает тишину и спокойствие. У него отзывчивое сердце, и мы с ним никогда не ссоримся. С Вадимом же мы только и знали, что выясняли отношения. У меня это уже в печенках сидело».

В Трентиньяне Брижит обрела то, что французы называют «l'amour en pantoufles» — «любовь в домашних тапочках» — спокойную, незамысловатую семейную любовь.

Единственная преграда для них заключалась в том, что Жан-Луи был уже женат на молодой актрисе по имени Стефан Одран.

«Я люблю моего мужа, — заявила Брижит вскоре после окончания съемок, — но еще больше я люблю Трентиньяна».

С Вадимом они расстались на редкость тепло. «Мне еще ни разу не доводилось видеть, чтобы развод прошел так гладко», — рассказывает Вадим. Как старые приятели, каковыми они и являлись, супруги обсудили планы на будущее: «Я попросил одного своего знакомого выступить в роли ее адвоката, а сам нанял в адвокаты одного из ее друзей».

Спустя чуть больше года, в декабре 1957-го — как раз в то время, когда фильм «И Бог создал женщину» пожинал плоды успеха в Соединенных Штатах, — суд вынес решение, что отныне Брижит и Вадим больше не считаются мужем и женой.

«Мы развелись весьма цивилизованно и подружески, — улыбается Вадим, и в улыбке его сквозят нежность и ностальгия, — разумеется, не обошлось и без нескольких печальных минут. Когда все было окончено, мы оказались одни в коридоре суда. Я обнял ее, и мы поцеловались».

ШАРЬЕ

ак только они с Вадим официально объявили о конце своего брачного союза, Брижит пришлось оправдываться: «Люди во всем обвиняют меня, будто это я бросила его, после всего что он для меня сделал. Возможно, я причинила ему боль. Но возможно, я не настолько уж неправа».

«Единственно верным решением, по крайней мере так полагала она сама, будет, если Трентиньян тоже разведется со своей супругой. Увы, этого не произошло. Сначала помешала армия. А затем Одран отказалась дать ему развод».

Через месяц после окончания съемок Брижит выполнила одно свое старое обещание, сыграв главную роль в картине Кристины Гуз-Реналь «Новобрачная была слишком красива» с участием Луи Жордана. Когда и эта лента была готова, всего за две недели до того, как Брижит исполнилось 22, актриса занялась поисками уютного гнездышка для себя и Жан-Лу. По ее мнению, квартира на улице Шардон-Лагаш вызывала у нее слишком гнетущее настроение, и поэтому Брижит купила себе новые апартаменты, в доме № 71 по авеню Поль-Думер. Во-первых, отсюда было рукой подать до дома, где жили родители, и, по чистому совпадению, буквально в двух шагах за углом, находилась главная контора фирмы «Бардо и К°».

Небольшая квартира в двух уровнях, занимавшая седьмой и восьмой этажи, обошлась ей во внушительную по тем временам сумму в 11 миллионов старых франков. Слева от входной двери имелся крошечный закуток, служивший кабинетом ее секретарю. На этом же этаже расположилась и ее спальня с небольшим балконом.

Светлая и просторная гостиная находилась наверху — на одном ее конце был камин, а на другом, по соседству с кухней, — обеденный уголок.

Брижит поселилась здесь с Жаном-Лу сразу после Нового года.

Теперь она снималась у Мишеля Буарона в фильме «Парижанка» с участием Шарля Буайе, после чего приступила к работе над лентой «Ювелиры при лунном свете» (в английском прокате — «Той ночью обрушились небеса») в счет выполнения ее обязательств перед Раулем Леви. Режиссером фильма Леви сделал Роже Вадима.

Первоначально Трентиньян проходил срочную службу в Париже. Каждое утро он уходил к себе в часть, затем возвращался домой обедать и вечером снова появлялся к ужину. Пока Брижит снималась в Париже, эта схема срабатывала гладко. Но в июне съемочная группа во главе с Вадимом отправилась в Испанию, и все пошло кувырком. Брижит не ладила с новой женой Вадима, Анетт Страйберг, съемки наводили на нее скуку, а порой и вообще вызывали едва ли не отвращение. Чтобы проводить с Трентиньяном уик-энды, Бардо приходилось каждую неделю летать в Париж — малоприятное занятие для того, кто не выносит самолета.

В фильме был занят ослик. Брижит не забыла дней своего детства, когда у нее жили то кошка, то кролик, то пес — эти первые обитатели ее домашнего зверинца, пополнявшегося за счет всякого рода бездомных тварей. А если учесть многолетнюю привычку Брижит заводить дружбу с любой четвероногой тварью, обитающей в радиусе 100 миль от съемочной площадки, то стоит ли удивляться, что она стала ослику чем-то вроде матери. Брижит назвала своего питомца Шорро и, когда администрация отеля наотрез отказалась пустить его в гараж, взяла его к себе в номер.

Однако не всем занятым в съемках животным повезло так, как ослику. В картине также участвовала корова, а чтобы она вела себя спокойно, ветеринар-испанец ввел ей дозу анестезирующего лекарства. Увы, корове укол пошел отнюдь не на пользу, но врач был уже бессилен чем-либо помочь, животное испустило дух прямо на глазах у Брижит, не отходившей от несчастной коровы ни на шаг. С тех пор актриса стала активно выступать против использования в фильмах животных.

Смерть коровы сильно опечалила Брижит и сорвала график съемок. А поскольку Брижит была и без того предельно измотана, неудивительно, что она заболела.

А еще ее одолевала скука. Чтобы как-то убить время, она начала встречаться с местным актером по имени Густаво Рохо. Вскоре об этом стало известно Трентиньяну. Собственно говоря, первым проболтался Рохо — преждевременно, не спросив мнения Брижит, — он раструбил о том, что они якобы собираются пожениться. Вполне понятно, Жана-Лу это мало обрадовало. Но к тому времени, когда работа над фильмом завершилась и они с Брижит еще могли бы наладить отношения, его перевели служить в Трир, в Германию.

К рождеству их роман окончательно сошел на нет.

«Брижит буквально выжимает из людей соки, — утверждает Ален Карре, который несколько лет был секретарем и доверенным лицом Бардо и поэтому многого насмотрелся. — Она импульсивна. Она из тех людей, кто, рассердившись, легко причиняют боль другим. Жан-Луи был просто душка, но слишком бесхарактерный, чтобы держать ее в руках. Ему не хватало твердости, чтобы сладить с нею».

Еще какое-то время Брижит продолжала ездить на выходные к Трентиньяну — в пятницу вечером она поездом отправлялась в Германию и возвращалась в Париж в воскресенье поздно вечером, неизменно в сопровождении верного Карре. Однако понадобилось не так уж много времени, чтобы Брижит отозвалась об этих уик-эндах так: «Лучшее, что о них можно сказать — что я, слава Богу, езжу туда поездом». «Она не из тех, кто способен любить на расстоянии, — продолжает Карре, — мужчина просто не имеет права оставлять ее одну. Брижит надо, чтобы он денно и нощно находился при ней».

На какое-то время место отсутствующего Трентиньяна занял молодой французский композитор и певец Жильбер Беко. Трентиньяну стало известно и об этом, и, дабы не доводить дело до скандал, Беко, кстати, в то время он был женат, он пошел на попятную.

Как затем рассказывала эту историю сама Брижит, Беко выступал в Женеве и она вознамерилась навестить его там. В один прекрасный день она, без всякого предупреждения, объявилась там. Ну а поскольку Беко не хотелось, чтобы об этом стало известно, он предложил, чтобы Брижит, пока не закончится его выступление, потихоньку прошла к нему в гримерную и спряталась в туалете. После того как все разойдутся, пообещал певец, они с ней отправятся в какой-нибудь ресторанчик.

Так что, пока Беко пел для публики, Брижит прокралась к нему в гримерную и спряталась в туалете. А потом уснула. Когда же она проснулась, было уже за полночь, театр пуст, а Беко и след простыл.

Брижит в бешенстве бросилась на поиски и, обнаружив автомобиль певца возле одного ресторана, залезла внутрь и с силой нажала ногой на клаксон. Она разбудила всю округу, устроив такой переполох, что впоследствии Беко жаловался репортерам на то, какие выходки себе позволяет Брижит Бардо.

Как и следовало ожидать, Брижит в очередной раз слегла. Она велела Карре сделать заявление для прессы, что это всего лишь пищевое отравление — по всей видимости, ей попались недоброкачественные улитки, — а вовсе не очередная попытка самоубийства.

Её карьера стремительно набирала скорость. И хотя сама Брижит еще об этом не догадывалась, так будет продолжаться еще примерно целое десятилетие.

Когда Отто Премингер покупал права на экранизацию романа Франсуазы Саган «Здравствуй, грусть», он планировал пригласить Брижит на роль Сесиль — избалованной девчонки, втянутой в любовный треугольник, где фигурировал ее отец. Вадим отговорил Брижит дать согласие на эту роль. В результате Премингер был вынужден пригласить Джин Сиберг, и фильм потерпел фиаско.

Примерно в то же самое время Вадим и Леви вбили себе в голову, что им не сыскать лучшей экранной пары, чем Брижит и Фрэнк Синатра. Вадим быстро набросал сюжетик и слетал к Синатре в Лас-Вегас. Синатра вроде бы проявил интерес, и дело даже дошло до более или менее серьезного обсуждения. В какой-то момент Леви даже согласился заплатить им обоим по 200 тысяч долларов плюс процент от будущих доходов. Однако Брижит наотрез отказалась сниматься в Штатах, а Синатра не желал приезжать в Париж, так что все переговоры обернулись ничем. «Какая разница, — заметил Синатра, — всех наверняка бы тошнило от нее еще до окончания съемок».

Боб Хоуп тоже желал залучить Брижит в свои сети. Его телекоманда предложила ей 25 тысяч долларов за десятиминутное появление на экране. Ольга Хорстиг заверила людей Хоупа, что Брижит ни за что на это не пойдет, однако все же передала просьбу американцев. Как и следовало ожидать, Брижит ответила отказом, поскольку намеревалась отправиться в Мерибель кататься на лыжах. Хоуп лично пытался уговорить ее, пообещав, что если она пожелает, его телевизионщики сами приедут к ней в Париж. Все, что требуется от Брижит, не унимался Хоуп, это появиться в студии и минут десять провести в его обществе, после чего она может сколько угодно кататься на лыжах. Но Брижит повторила, что едет кататься на лыжах, и, так и не клюнув на предложенные Хоупом 25 тысяч, как и планировала, уехала в Мерибель.

Потерпев фиаско с Фрэнком Синатрой, Леви задумал снять Брижит вместе с самым популярным актером Франции Жаном Габеном в кинодраме по роману Жоржа Сименона «В случае несчастья».

Когда Габену сказали, что его партнершей по фильму будет Бардо, он пришел в неописуемый ужас. «Что? Эта самая, что расхаживает в чем мать родила?»

Вскоре он имел возможность убедиться, что Бардо в гораздо большей степени была профессиональной актрисой с ранимой душой, нежели он полагал. Вскоре Габен отзывался о ней как о нежном создании, не способном жить без любви и ласки.

Вконец измученная съемками, Брижит вместе с Мижану на короткое время уехала из Парижа покататься на лыжах в Кортина д'Ампеццо, в Италию. Но и там репортеры преследовали ее по пятам.

«Папарацци целыми стаями гонялись за ней, — рассказывает Мижану, — они шагу не давали ей ступить. От них отбоя не было, они только и знали, что щелкали своими фотоаппаратами. Дело кончилось тем, что Брижит провела три дня у себя в номере. Она боялась высунуть нос. Репортеры торчали даже у нее под дверью, прислушиваясь, что там делается у нее внутри».

Мижану неизменно пыталась защитить старшую сестру, оградить ее от досужих приставаний. Но и ее газетчики то и дело обводили вокруг пальца. Правда иногда, по словам Мижану, ее старания защитить сестру вызывали неожиданную реакцию.

«Однажды вечером мы с Брижит отправились в ресторан, и она шепнула мне: «Смотри в оба, здесь полно репортеров». Я была вне себя от злости, что эти наглецы буквально не дают ей прохода, что они суют нос в ее жизнь, что даже сняла туфельку и пригрозила им. «Оставьте ее в покое. Убирайтесь отсюда» — заорала я. Брижит же это показалось ужасно смешным, а на следующее утро газеты поместили странную фотографию: младшая сестра как ненормальная потрясает туфелькой, а позади, с ангельской улыбкой на лице, стоит Брижит».

В своей следующей картине «Женщина и паяц» Брижит снова вернулась к сексу и стриптизу, в третий раз работая на Кристину Гуз-Реналь.

Всего за шесть лет это был двадцать второй фильм с ее участием, и Брижит, можно сказать, дошла ровно до середины своей актерской карьеры.

Первый намек на то, что не все ладится в ее жизни, прозвучал в одной из реплик, брошенной ею кому-то на съемочной площадке. Брижит как бы размышляла вслух: «У меня такое чувство, будто жизнь проходит стороной. Мне вообще не следовало сниматься. А теперь я словно попала в беличье колесо. Ну почему я в восемнадцать лет не вышла замуж за надежного положительного мужчину? Обзавелась бы детьми, купила бы виллу в Аркошоне и наслаждалась бы семейным счастьем без всего этого притворства».

Ей еще не исполнилось и двадцати четырех.

В конце года журнал «Синемонд» назвал Бардо и Габена звездами первой величины французского экрана. Правда, французы были отнюдь не едины в подобном мнении, Брижит постепенно начала занимать верхние строчки в списках популярности, с легкостью опережая в Европе таких своих соперниц, как Мишель Морган и Джина Лоллобриджида, а в Штатах — Элизабет Тейлор и Мэрилин Монро.

Даже из СССР просочились слухи о том, будто русские поклонники, знавшие о ней лишь понаслышке и не видевшие ни одной картины с ее участием, были готовы выложить на черном рынке за ее фото недельный заработок. В Германии пылкие почитатели Бардо устраивали в очередях драки за право первыми попасть в зал на ее картину.

В Великобритании хозяин сети кинотеатров, специализировавшихся на скандальных фильмах, заказал местному художнику пластмассовую статую актрисы в натуральную величину и почти нагишом, которую затем установил в фойе кинотеатра, где шла последняя картина с ее участием. Но вскоре куклу украли. Она обнаружилась несколько дней спустя в бюро находок одной из станций лондонского метро. Когда фильм наконец сошел с экрана, куклу выставили на продажу. Одна женщина хотела приобрести ее в подарок сыну к совершеннолетию. Другой хотелось осчастливить ею своего жениха. Одному художнику она была нужна потому, что там, где он жил, на севере Англии, трудно найти обнаженных натурщиц. Предложения поступали даже от экипажей судов Королевского флота и от матросов, работавших в машинном отделении океанского лайнера «Королева Елизавета». В конце концов кукла была продана кому-то в Манчестер, поскольку тот человек просто хотел иметь ее для себя.

К этому моменту уже никто в мире не сомневался, что камера любуется Брижит. Некоторые женщины могут быть потрясающе красивы, и тем не менее, перенесенная на экран, их красота почему-то меркнет. Брижит природа наделила красотой сполна, и на фотографиях это выглядело просто поразительно. Она удостоилась титула самой красивой женщины в мире. Правда, кое-кому она казалась скорее самой опасной. Другие же считали ее полностью освободившейся от всяких условностей. В результате Брижит Бардо незаметно для себя оказалась заложницей созданного вокруг нее мифа, известного вскоре во всем мире как «Б. Б.»

«Какое-то время, — говорила она, — мои инициалы меня защищали. Я как бы пряталась за них. Люди говорили о «Б. Б.», и я внушала себе, что это речь идет о ком-то еще, только не обо мне. «Б. Б.» то, «Б. Б.» это, говорили они, правду или домыслы, на самом деле ничего не ведая о том, какая она, настоящая Бардо».

Что касается того, кто первым изобрел это прозвище, Брижит отвечает на этот вопрос в типичной для нее язвительной манере: «Поскольку и Брижит и Бардо оба слова начинаются с одинаковой буквы, наверняка то был какой-нибудь эрудит».

Кино давно уже перестало быть ей в радость. Шоу-бизнес ее не интересовал. Вот что говорит по этому поводу Ольга Хорстиг-Примуц: «Она так нервничала во время съемок, что порой вся покрывалась сыпью».

Брижит ощутила себя в западне и признавалась годы спустя: «Актерская работа никогда не приносила мне удовольствия. Она никогда не определяла моего существования». Для Брижит это был лишь способ зарабатывания денег. По дороге в студию она говорила себе: «Я иду к себе в контору». Единственной причиной, удерживающей ее в кино, было то, что она делала здесь немалые деньги. Но теперь Брижит уже ясно понимала, что ей совершенно ни к чему вся та шумиха, что обычно сопутствует популярности. К несчастью для актрисы, пройдет еще пятнадцать лет, прежде чем она начнет освобождаться от оков славы.

Как правило пунктуальная, вызубрившая наизусть свои реплики, — чего не скажешь о многих звездах, — Брижит отправлялась в студию, потому что то была ее работа, ее «контора», куда, как известно, люди ходят на службу. Примером для Брижит служил ее отец. Единственным же положительным моментом съемок на натуре было то, что, работая, Брижит могла одновременно полюбоваться морем или горами. В этом смысле она проявляла известную дисциплинированность. Именно это, поскольку на самом деле она была равнодушна к кино, и легло в основу того уникального метода, при помощи которого Бордо выбирала себе картины.

«Она никогда не давала согласия, скажем, потому, что ей понравился сценарий, — без утайки рассказывает Кристина Гуз-Реналь, — она соглашалась из-за режиссера или других актеров. Или, как в случае со мной — из-за продюсера. Скажем, кто-нибудь обращался к ней с предложением, — о'кей, давай сделаем вот такой фильм, и если человек был симпатичен ей, она соглашалась. Ей не было никакого дела до того, хорош сценарий или плох. И частенько она останавливала свой выбор на далеко не лучших фильмах. А подчас просто отвратительных».

И дело вовсе не в том, что она не умела читать сценарии — хотя это один из тех навыков, что жизненно необходимы любому актеру, — скорее, она просто не придавала ему особого значения.

«Если сценарий выглядел «мило», — рассказывает Вадим, — она за него бралась. «Oh, c'est mignon», — восклицала Брижит, — «Как мило!» — и подписывала контракт. Разумеется, это не критерий для серьезной актрисы. Но для нее чем легкомысленнее он был и чем легковеснее, тем скорее она находила его «mignon». Когда же ей случалось попасть в настоящую драму, во что-нибудь основательное и тяжеловесное, она тотчас раздражалась и принималась ныть: «Ну как только меня угораздило?» или даже «Какого черта я ввязалась во все это?» Нет, она никогда не черпала удовольствия в актерской профессии, а ее критерии при выборе фильмов отличались крайним своеобразием».

Как ни парадоксально, Брижит вполне могла бы сниматься в лучших фильмах — таких, что наверняка пошли бы на пользу ее карьере, — будь она менее красива. Но поскольку господь наделил ее потрясающей красотой, все только и делали, что твердили ей об этом, и она изо дня в день слушала эти восхваления. И спустя какое-то время тоже в это поверила.

Роли, что предлагали ей, были рассчитаны, в первую очередь, на красивую женщину и лишь затем — на актрису.

Вадим полностью разделяет это мнение: «Безусловно, в выборе сценариев ей нехватало профессионального чутья на лучшие фильмы. Но опять-таки, причина в том, что она не любила кино. Ей оно было безразлично. Она все делала поверхностно. Хотя на все это можно взглянуть и по-другому. Если ей чего-то не хотелось, то причина, вероятно, кроется в ее прозорливости, здравомыслии — Брижит как бы заранее остерегалась некоторых ролей. Эти роли наверняка были более интересны, но слишком далеки от личности Брижит Бардо. То есть такие, где ей пришлось бы играть кого-то еще, а не самое себя. Вот почему в конечном итоге она останавливала свой выбор на легких ролях, где могла бы оставаться Брижит Бардо».

Жак Шарье того же мнения, что и Вадим: «Карьера ее могла бы сложиться совершенно иначе. То могла быть карьера подлинной актрисы, но она этого не захотела. Ей никогда не хотелось развивать в себе талант, оттачивать мастерство, совершенствоваться… Что еще печальнее, она так и не смогла дистанцироваться от своей карьеры. И это стало проклятием всей ее жизни».

Через год после покупки квартиры на авеню Поль-Думер Брижит приобрела «Мадраг» и начала проводить все свое свободное время в Сен-Тропезе. Здесь судьба свела ее с Саша Дистелем. Племянник прославленного французского музыканта Рея Вентуры, Дистель на протяжении нескольких лет купался в лучах его славы. Он был молод, хорош собой и полон честолюбивых замыслов. Дистель явился основоположником музыкального стиля, получившего во Франции название «скуби-ду» — то была ранняя версия французского рок-н-рола и, до некоторой степени, того, что благодаря «Битлз» в скором будущем стало известно во всем мире как стиль «йе-йе».

Это было летом 1958 года, за несколько месяцев до того, как развод Брижит с Вадимом вступил в силу. Ей не было еще и двадцати четырех. Ему только что исполнилось двадцать пять. Саша Дистель обитал тогда в Сен-Тропезе, в небольшой квартирке. По чистой случайности в один прекрасный день он столкнулся с некой Ирен Дервиз, журналисткой «Пари-Матч», которая приехала сюда, чтобы сделать материал о Бардо.

Судя по его рассказу, Брижит показала свой характер, упорно отказывая Дервиз в интервью. «Брижит была в ужасе от свалившейся на нее славы, ей в буквальном смысле приходилось выдерживать осаду слетавшихся со всего света журналистов».

Дистель рассказывает, что Брижит искала спасения за стенами «Мадрага» и Дервиз уже собралась было обратно в Париж. Уже почти ни на что не надеясь, журналистка попросила Дистеля съездить с ней в «Мадраг». Дистель утверждает, что сильно сомневался в этой затее. Во-первых, у него не было ни малейшего желания навязываться кому бы то ни было, а во-вторых, он отнюдь не был уверен в том, что Брижит вообще откроет им дверь. Дервиз, однако, стояла на своем, и Дистелю ничего не оставалось, как присоединиться к ней. Если верить Дистелю, к величайшему удивлению их обоих, Бардо не только открыла дверь, но даже была рада их видеть — в особенности Дистеля. Ирен Дервиз, теперь ее зовут Ирен Боллинг — она замужем за одним из самых прославленных европейских джазменов — настаивает на собственной версии. По ее словам, она обмолвилась Дистелю, что хотела бы посетить «Мадраг», и тот пригласил ее с собой. Как бы там ни было, эта встреча обернулась для Ирен Дервиз поводом для статьи, а для Саша Дистеля — приглашением на обед. Поскольку холодильник был практически пуст — опять-таки, согласно версии Дистеля, он даже навлек на себя гнев Брижит, заявив, что она-де была слишком прижимиста, чтобы чем-либо его наполнить, — они отправились в ресторан. После ресторана они заехали в клуб под названием «Д'Эксвинад». В ту пору в моду вошел танец «ча-ча-ча», и они протанцевали всю ночь. Под конец прозвучали несколько медленных мелодий, и Дистель понял, что сжимает Брижит в своих объятьях. Той ночью они возвратились вместе с нею в «Мадраг».

Затем последовал настоящий летний роман. Юные и красивые, они составляли привлекательную пару. Через три дня эта новость уже перекочевала на первые страницы газет, и влюбленным не было отбоя от папарацци. Из Сен-Тропеза репортеры увязались за ними в Париж. В Италии в сентябре 1958 года, когда Бардо и Дистель вместе приехали в Венецию на кинофестиваль, их уже поджидала неистовствующая толпа. Для их защиты потребовалось ни много ни мало — четыре тысячи полицейских.

Разумеется, Брижит это мало обрадовало, ведь она уже была сыта по горло подобными сценами. С другой стороны, поднявшийся ажиотаж пошел только на пользу только начинавшейся карьере Дистеля. И по сей день в журналистской среде ходят рассказы о том, что в дни головокружительного романа Бардо — Дистель не кто иной, как сам кавалер, заранее оповещал журналистов об их планах и маршрутах. Если верить этим байкам, в какой-то момент один из журналистов заявил Дистелю, что, мол, если ты, парень, позвонишь еще раз, тебе по гроб жизни не видать своего имени на страницах нашей газеты.

Некоторое время ходили упорные слухи о возможном браке Бардо и Дистеля. Пресса сообщала, что когда Дистель представил Брижит своим родителям, его мать подарила Бардо свое собственное обручальное кольцо с сапфиром в виде звезды, обрамленном бриллиантами. Сегодня Брижит утверждает, что все это россказни, хотя и соглашается, что когда она представила Дистеля Пилу и Тоти, те, в отличие от родителей потенциального жениха, отнеслись к этому более сдержанно.

Однако их помолвка оказалась трудным делом даже для такого человека, как Дистель. Через тридцать лет он назвал свой роман с Брижит «работой на полную ставку». Ей требовалось, чтобы тот, кого она любит, вечно находился при ней, выполнял то, чего она от него захочет, и признавал ее главенство. «В конечном итоге, — рассказывает Дистель, — у меня не было ни малейшего желания становиться «месье Бардо».

Как бы то ни было, даже удостоившись прозвища «будущий господин Бардо», Дистель не терял понапрасну времени и продолжал делать карьеру на эстраде.

В те дни одним из ведущих французских импрессарио был Андре Пуссе. Он подыскивал артистов для выступлений в ночных клубах, а также представлял во Франции ведущих американских шоуменов, в том числе Эда Сэлливана. В один прекрасный день тот позвонил ему и заявил: «Мне нужна Бардо». Пуссе, отлично зная, что ему даже нечего заикаться об этом Брижит, ответил Сэлли-вану: «Забудь. Она не поедет в Америку. Она ненавидит летать самолетом».

Сэлливан не желал отступать: «Предложи ей 50 тысяч долларов за три минуты».

В годы, когда большинство простых смертных не могли заработать за год даже пятой части этой суммы, Сэлливан предлагал Брижит колоссальные деньги. Ну а поскольку Пуссе за его старания полагались законные десять процентов, он пообещал Сэлливану, что сделает все от него зависящее. Правда он предупредил: «Только не надо заранее обольщаться, потому что у нас все равно ничего не выйдет».

Пуссе остался верен обещанию — он позвонил Бардо и передал ей предложения Сэлливана. И, как он и опасался, Брижит с ходу его отвергла. Пытаясь как-то утешить Сэлливана — а также не желая упускать причитающихся комиссионных, — Пуссе позвонил знаменитому ведущему, чтобы сделать ему контрпредложение: «Я могу организовать для вас ее жениха». Отлично понимая, что одно лишь упоминание имени Бардо способно собрать многомиллионную аудиторию, Сэлливан живо согласился заплатить Дистелю за его участие в телешоу 6 тысяч долларов. Как только стороны, казалось бы, договорились, Пуссе сообщил Сэлливану печальное известие: «Вы не имеете права упоминать имя Брижит».

«Не велика беда!» — ответил Сэлливан и в один из последующих воскресных вечеров представил американским телезрителям «человека, которому завидует каждый мужчина в мире, потому что каждый мужчина в мире желал бы себе его невесту».

Слава Брижит была столь велика, что даже не нужно было называть ее имя. В Америке никто слыхом не слыхивал, кто такой Дистель, однако зрители тотчас догадались, кто его невеста.

Их жаркое лето сменилось прохладной осенью. Брижит теперь готовилась к новой работе с Раулем Леви в картине на тему второй мировой войны — «Бабетта идет на войну», и Дистель незаметно отошел на второй план. Брижит оставила его наедине с его весьма перспективной карьерой. Он же оставил ей после себя не только воспоминания. Дистель привнес в ее жизнь страсть к игре на гитаре. Как выразилась сама Брижит, «он наполнил мою жизнь музыкой».

Кстати, может показаться забавным, что вскоре после того, как Дистель расстался с первой женой Вадима, у него завязался роман со второй — Анетт Страйберг.

Вот что замечает по этому поводу сам Вадим: «Саша, казалось, питал особую слабость к моим женщинам. В некотором роде то была дань моему хорошему вкусу — хотя я с удовольствием обошелся бы и без этого».

Новый партнер Брижит родился в Метце, во Франции в 1936 году. Его отец, Жозеф Шарье, был полковником французской артиллерии, так что детство мальчика было типичным детством ребенка из семьи военного, то и дело переезжающей с места на место в зависимости от нового назначения отца. Однажды это была даже Африка. Однако в отличие от своих братьев, что пошли по отцовским стопам, Жак учился в Школе изящных искусств, увлекаясь то живописью, то керамикой, то интерьером, то сценическим искусством — тем более, что природа одарила его привлекательной внешностью. Проучившись какое-то время в Парижском центре драматического искусства, он начал выступать в театре и даже участвовал во французской постановке «Дневника Анны Франк». Из театра его занесло на съемочную площадку, где он сыграл свою первую роль в картине «Обманщики».

Леви уже видел театральные работы Шарье, как, впрочем, и Брижит, и поэтому решил, что из молодого человека может выйти толк и на экране — как благодаря таланту, так и броской внешности. Леви считал Шарье вторым претендентом на главную мужскую роль в «Бабетте». И Жак действительно получил ее, когда кандидат номер один, Дэвид Нивен, сказал «нет».

Во время съемок в Париже и Лондоне Брижит быстро сдалась перед его чарами. Когда они вдвоем с ней приехали в Лондон, Брижит объявила, что не станет останавливаться в «Савое», где для нее был уже зарезервирован люкс, а поселилась в том же отеле, что и Жак — «Маунт Ройял», который находится возле Марбл Арч. Вполне в духе повального помешательства, неизменно вызываемого ее присутствием, управляющий отеля распорядился заново отделать к ее приезду самый просторный люкс. А на базе Королевских военно-воздушных сил в Абингдоне, где на выходные дни были запланированы съемки, командир объявил, что впервые за всю его долгую службу подчиненные отказались от положенных им увольнительных.

Неожиданно свалившееся на Брижит увлечение Шарье принесло с собой уже знакомую толику нерешительности. Вернувшись в Париж, Брижит поняла, что еще не до конца порвала отношения с Дистелем, который до сих пор играл значительную роль в ее жизни.

Надо сказать, что и Дистель проявил недостаточное понимание. Стремясь в последний момент сохранить их отношения, он даже попытался найти поддержку у Алена Карре. Дистель рассчитывал, что Карре сумеет убедить Брижит приехать в Сен-Тропез, лишь бы только на какое-то время оторвать ее от Шарье, чтобы она могла взвешенно обдумать свое будущее. Дистель самоуверенно полагал, что со временем Брижит одумается и ей станет ясно, что ее будущее связано с ним и только с ним, и все опять станет на свои места.

Карре в одном из разговоров затронул эту тему, и поначалу Брижит согласилась. Но уже через час передумала. Поскольку они с Карре едут в Сен-Тропез, заявила она, то почему бы им не прихватить с собой Шарье. Брижит велела секретарю, чтобы тот позвонил Жаку и передал ее приглашение. Однако Шарье дома не оказалось, и самое большее, что сумел Карре, это оставить по всему городу для него сообщения. Затем позвонил сам Дистель, и после долгого и откровенного разговора с ним Брижит объявила Карре, что ни в какой Сен-Тропез с Шарье они не поедут. Вместо этого она остается с Дистелем в Париже.

Но в этот момент раздался телефонный звонок. Звонил Шарье. Ему передали, что Брижит его разыскивает. Карре передал ей трубку. Через пару минут Брижит поведала Жаку, что они с Аленом сегодня вечером отправляются «Голубым экспрессом» в Сен-Тропез. Желательно не опаздывать. После чего велела Карре передать Дистелю, что она, как и предполагалось, все-таки едет в Сен-Тропез.

Можно подумать, так предполагалось с самого начала. Когда Брижит с Карре прибыли на Лионский вокзал, Шарье уже поджидал их. Брижит провела с Жаком несколько дней в «Мадраге», после чего он вернулся в Париж. Но не успел он уехать, как Брижит позвонила Дистелю и тоже пригласила его в Сен-Тропез.

Усевшись за руль модного спортивного автомобиля, Дистель устремился на юг, но не доезжая да места, угодил у Экс-ан-Прованс в аварию. Сам он отделался легким испугом, но машина была загублена. Уверенный, что ему во что бы то ни стало надо попасть в «Мадраг», Дистель проделал оставшиеся сто двадцать километров на такси. Увы, долго он в «Мадраге» не задержался. Вскоре им обоим с Брижит стало понятно, что ничего хорошего у них не выйдет, и Дистель тем же вечером поездом вернулся в Париж. Добрые чувства, которые Дис-тель после этого случая все еще испытывал к ней, улетучились, когда в конце апреля 1959 года Брижит вместе с Шарье отправилась в Шамони-ле-Гуш. Они сняли себе шале и неожиданно оказались оторваны от мира запоздалой весенней снежной бурей. Брижит забеременела.

Шарье уже давно этого добивался. Брижит же всячески противилась. Но в ту «допилюльную» эпоху им обоим было прекрасно известно, что даже самые тщательные предосторожности порой дают сбой. Как только Брижит поняла, что беременна, еще ничего не говоря Шарье, она позвонила Вадиму. Ей, мол, срочно требовалось его видеть, правда она не сказала, почему.

Тот предложил приехать к ней. Нет, отказалась Брижит, Жак ужасно ревнив.

По ее словам, таков его характер, он привык командовать — что наверняка было для нее в новинку, — и ей не хотелось, чтобы ему стало известно о ее звонке.

Вадим пообещал, что будет ждать ее в своем недавно приобретенном «дайтоне-феррари» голубого цвета на углу Порт-де-ля-Мюэт. Брижит от волнения была там первой. Заметив Вадима, она тотчас запрыгнула к нему в машину, и они принялись кружить по городу. Вот тогда-то она и ошарашила его новостью: «Я беременна. Что мне делать?»

У них с Вадимом тоже случались подобные проколы. И как-то раз они даже ездили решать эту проблему в Швейцарию. Вадиму было известно, что Брижит не хочет иметь детей. И если ребенок способен расстроить ее до такой степени, что она сделает какую-нибудь глупость — например, впадет в депрессию и попробует наложить на себя руки, неразумно настаивать, чтобы она его сохранила. Вадим понимал, что будет проще, если она снова съездит в Швейцарию и решит там возникшую проблему. Но с другой стороны, размышлял Вадим, когда женщина рожает ребенка, в ее организме и психике происходят перемены, и вполне возможно, у нее изменится отношение к детям. Интересно, задавался вопросом Вадим, как вообще она может утверждать, что не любит детей, если у нее самой их еще нет. Тревожило его еще и то, испытывает ли она сомнения. Что если вдруг она решит, что ей все-таки хочется ребенка, и тогда просто преступно требовать, чтобы она сделала аборт.

«Прислушайся я тогда к голосу разума, — рассказывает Вадим, — я бы предложил ей избавиться от ребенка. Но при данных обстоятельствах, учитывая все те эмоции, что обычно сопровождают таинство появления на свет человека — даже если шансы на то, что она будет любить этого младенца равнялись один к тысяче, — я все-таки посоветовал ей рожать. Мы ездили с ней по городу часа полтора. Я убеждал ее, что если она не родит этого ребенка, то так до конца дней своих и не узнает, способна ли она на материнскую любовь или нет. По-моему, эта дискуссия, что имела место между мной и ею в машине, сделала свое дело, убедив ее оставить ребенка».

Правда, Брижит искала совета не только у одного Вадима. Столкнувшись со столь серьезной дилеммой, она обратилась за советом к Кристине Гуз-Реналь.

Женщины обсудили ситуацию, и Гуз-Реналь, которой также было известно о нежелании Брижит обременять себя детьми, предложила помочь ей с абортом. Во Франции аборт все еще оставался под запретом — кстати, такое положение сохранится еще десять лет, — однако те, кто был в состоянии заплатить за эту операцию, могли без труда договориться с врачами. Однако когда Гуз-Реналь и Брижит обратились к одному светилу французской гинекологии, который обычно с готовностью брался за подобные операции, тот ответил отказом якобы по медицинским показаниям. Клиника же в Швейцарии отказала Брижит на том основании, что она-де теперь слишком знаменита.

Вот что говорит Гуз-Реналь: «Теперь Брижит ни за что не удалось бы прошмыгнуть в клинику, чтобы об этом не узнал всяк и каждый в радиусе сотни километров. И разумеется, никто из врачей, занятых в этом подпольном бизнесе, не желал «засветиться» в газетах».

Брижит поставила в известность Шарье, и тот потребовал, чтобы она сохранила ребенка. А еще, сказал он, им надо пожениться.

Не уверенная в себе, в страхе перед грядущим материнством, терзаемая сомнениями, сумеет ли она справиться с ребенком, Брижит тем не менее согласилась. Как бы там ни было, к этому времени в газеты уже просочилась весть о том, что она в положении. Прервать беременность на этой стадии было практически невозможно.

Стоит ли удивляться — принимая во внимание все те пакости, которые ей уже приходилось терпеть от газет, — что они с Шарье держали свадебные планы в секрете. Они оба опасались, как бы нашествие поклонников и репортеров не омрачило скромное семейное торжество. Кстати, у них имелись все основания для опасений.

Не имея возможности венчаться в церкви — ведь в глазах Ватикана Брижит по-прежнему оставалась замужем за Вадимом, — они назначили на 18 июля гражданскую церемонию, которая должна была состояться в мэрии Лувесьенна.

До свадьбы оставалась еще неделя, когда Бардо с Шарье объявились в Сен-Тропезе оба с обручальными кольцами. И если вездесущие репортеры начинали донимать их расспросами, парочка неизменно твердила, что они уже поженились. Идея заключалась в том, чтобы сбить газетчиков с толку, чтобы те не пронюхали об истинном дне и месте бракосочетания. В субботу, 17 июля, в день, когда Бардо и Шарье вернулись в Париж, Тоти подтвердила в Сен-Тропезе, что пара сочеталась браком девятью днями ранее. Правда Тоти умолчала о том, где, собственно, это произошло, ограничившись замечанием, что, мол, узел уже завязан. Увы, эта уловка не сработала. Как и другая, предложенная Аленом Карре и дублершей Брижит, Маги Мортини.

Чутье подсказывало пишущей братии, что назревают какие-то важные события, и редакторы поспешили выставить перед домом на авеню Поль-Думер круглосуточную вахту. Чтобы сбить их с толку, Карре и Мортини притворились, будто они Жак и Брижит. В квартире до поздней ночи горел свет, и «мнимые супруги» то и дело появлялись в окнах, разыгрывая перед репортерами счастливую парочку. Тем временем истинные жених с невестой успели добраться до Лувесьенна.

К сожалению, кто-то из мэрии проболтался, что церемония назначена на четверг, и когда оба семейства прибыли на тайное бракосочетание, их уже поджидали репортеры из «Пари-Матч». Среди команды газетчиков — а их там собралось человек 10–12 — имелся и знакомый Брижит, фоторепортер Филипп Летельер. «Любая свадьба во Франции является публичным событием. Таков закон. Так что мы считали себя в полном праве проследовать вслед за ними в зал».

Забавно, но за церемонией наблюдала, как и во всех подобных случаях, символ Франции, Марианна. Мэр Ферран Гийом пригласил обе семьи занять свои места в свадебном зале — «Salle de Mariage», где на них взирал бюст Марианны. Брижит и в голову не могло прийти, что в один прекрасный день этот зал украсится скульптурой с ее лицом — в день, когда всенародным голосованием ей будет предоставлена честь олицетворять собой Францию. И на протяжении многих лет миллионы юных пар будут скреплять брачный союз в буквальном смысле пред очами Брижит Бардо.

Неожиданно со всех сторон засверкали блицы. Никак не ожидая, что репортеры проследуют за ними в зал, Брижит разразилась слезами: «Я не хочу, чтобы меня снимали!»

Шарье выкрикнул: «Безобразие! Такое возможно только во Франции!»

Пилу набросился на Гийома с обвинениями: «Я пришел к вам, а вы мне устроили вот какой прием!» На что мэр возразил, что не имеет к газетчикам ни малейшего отношения. В пылу он даже договорился до следующего: «Вы что, прикажете мне переодеться боксером, чтобы поженить их?»

Пилу одернул его: «Месье, того и гляди, вы все испортите».

Гийом оскорбился: «Месье, вы себе многое позволяете».

И тут перед Пилу вырос шеф местной жандармерии и потребовал: «Как вы смеете так грубо разговаривать с мэром?»

На что Пилу отвечал: «О, Господи! Да ведь я же отец!»

Теперь в словесную перепалку попытался вступить полковник Шарье, однако шеф полиции предупредил его, что в случае чего привлечет для наведения порядка дополнительные силы — эх, знать бы ему заранее, что такое произойдет, он бы давно уже это сделал.

Папаша Бардо потребовал, чтобы были приняты какие-то меры.

Мэр пригласил жениха и невесту с их родителями — он особо подчеркнул это — пройти к нему в кабинет. Обе семьи перебрались туда, но опять-таки, в соответствии с французскими законами, дверь в кабинет осталась открытой. Так распорядился Гийом. Шеф полиции же выставил несколько крепких парней, чтобы те не пускали фотографов. Возмутившись, что им отказано в праве честным трудом зарабатывать себе на жизнь, репортеры устроили потасовку — сначала с полицией, а затем и между собой. Они толкались и отпихивали друг друга, желая занять место напротив открытой двери.

В сопровождении этого шума и гама сама церемония заняла семь минут. Жених поцеловал невесту, родители обменялись рукопожатиями, все принесли извинения мэру, а мэр в свою очередь также извинился перед всеми. Так Брижит Бардо стала мадам Шарье.

Теперь перед новобрачными и гостями стояла задача целыми и невредимыми выйти из мэрии. В здании имелся только один выход, и, напустив на себя храбрый вид, оба семейства принялись пробиваться наружу сквозь ошалевшую от ожидания толпу. Наконец они расселись по машинам и вскоре скрылись за высокими стенами семейной виллы Бардо.

После скромного семейного торжества Мортини и Карре снова превратились в Брижит и Жака. На этот раз их номер, можно сказать, удался. Прикрывая лицо, чтобы ввести в заблуждение папарацци, они уселись на заднее сиденье машины и рванули в Париж, увлекая за собой стаю газетчиков. Оказавшись наконец в квартире, они замкнули дверь на замок и отказались выходить наружу. Репортерам ничего не оставалось, как возобновить свои бдения. Осада продолжалась.

Как только путь в Лувесьенн стал для них открыт, Бардо и Шарье потихоньку улизнули в Париж на Лионский вокзал, а оттуда отбыли «Голубым экспрессом» на юг. Там, с вокзала Сен-Максим, они на машине прикатили в «Мадраг», где и провели десять дней в тиши и спокойствии.

Однако над их союзом словно витало некое проклятие. У Шарье случился приступ аппендицита, и он был доставлен в больницу. Не успел он до конца поправиться, как Брижит уже надо было переезжать в Ниццу, где ей предстояли съемки картины «Не хотите ли станцевать со мной?» Это была ее третья работа с Мишелем Буароном. А пресса уже вовсю рассуждала об их с Шарье будущем.

Бардо отреагировала со свойственной ей искренностью: «Каждый раз, когда я влюбляюсь, — заявила она, — я не делаю из этого секрета. Я рассказываю о моем избраннике, я не прячу его от посторонних глаз — наоборот. Людей возмущает, в первую очередь, моя откровенность. Клянусь вам, что если я разлюблю моего мужа Жака Шарье, то первая объявлю об этом. Я прямо так и скажу. Если я вторично вышла замуж, это вовсе не означает, что теперь я изменилась».

Через несколько дней после выписки из больницы, когда Шарье выздоравливал в Ницце, его настигла армейская повестка. Жака извещали о том, что в ноябре он обязан заступить на действительную службу. В те дни в армии служили два года. Сам Шарье был родом из военной семьи и отлично понимал, какие тяготы ему предстоят. Тем не менее, он вовремя прибыл на призывной пункт, откуда его отправили в Оранж. Молодая супруга же осталась в полном одиночестве.

История повторилась — в духе Трентиньяна. Однако оказалось, что Шарье приспособлен к армейской жизни еще даже менее, чем Жан-Лу. Он превратился в объект насмешек и издевательств всей казармы. На стенах появились фото Брижит в самых соблазнительных позах. Бедняга Шарье не знал, куда ему деваться от вечных шуточек и подначек, ну а поскольку он был мужем Бардо, пресса постоянно держала его в поле зрения. Солдаты же, даже при всем их желании, не могли считать его своим в доску. Шарье подал рапорт об увольнении, но армейское начальство не пожелало даже прислушаться.

Наконец поступило известие, что жена в нем нуждается — Брижит тогда уже дохаживала беременность, — и Шарье получил трехдневную увольнительную. Они не видели друг друга чуть больше месяца, но когда он шагнул в дверь, Брижит едва его узнала. Жак похудел почти на восемь килограммов и сильно заикался. Через два дня от одной только мысли, что ему предстоит вернуться в казарму, у Шарье случился нервный припадок. Его отвезли в больницу в Валь-де-Грас, где в лечебных целях напичкали снотворным. Уже в больнице, под наблюдением врачей, Шарье пробовал перерезать себе вены. В результате, принимая во внимание плачевное состояние его здоровья и грядущее появления на свет младенца, армейское начальство предоставило ему годичный отпуск.

Состояние здоровья мужа, а также постоянные нападки на них обоих со стороны прессы, не могли не отразиться на Брижит. Она даже заявила близким друзьям, что не иначе Господь решил наказать ее, заставив уступить увещеваниям Шарье, будто она должна родить этого ребенка. Казалось, будто весь мир ополчился против нее. И где бы Брижит ни появлялась, она только укреплялась в этом своем чувстве. Как-то раз, навестив Шарье в больнице, Брижит пошла прогуляться со своим отцом. Не прошли они и квартала, как к ней подскочил какой-то тип и принялся осыпать ее оскорблениями: «Ты, шлюха! Недолго тебе понадобилось, чтобы прибрать к рукам еще одного мужика!»

К тому моменту, как Шарье выписался из больницы, папарацци уже выстроились вдоль авеню Поль-Думер, боясь упустить появления «мадонны с младенцем». Брижит в качестве будущей детской приобрела соседнюю двухкомнатную квартиру. Но до сего момента она все еще намеревалась рожать в больнице. Стоило только всплыть имени то одного, то другого врача, как репортеры пытались подкупить его, чтобы им было позволено незаметно установить фотоаппаратуру в родильной палате и таким образом запечатлеть новорожденного. Стоило лишь назвать клинику, где произойдут роды, как репортеры были уже тут как тут, дожидаясь прибытия Брижит и раздавая нянькам взятки. Счастливчик, который первым сумеет запечатлеть новорожденного младенца Брижит Бардо, мог спокойно диктовать цену — на тот момент это, несомненно, был самый ходкий товар во всей Европе.

Представители прессы одолевали ее телефонными звонками, подсовывали ей под дверь анкеты, а затем принимались барабанить в дверь в надежде, что она им откроет. Они заблокировали улицы и сняли квартиры в доме напротив, нацеля на ее окна объективы своих фотокамер.

Брижит дохаживала последний месяц, но в результате оказалась пойманой в западню в собственной квартире. Чтобы как-то защитить себя от назойливых телеобъективов, она была вынуждена жить за задернутыми шторами.

Вспоминает ее сестра Мижану: «Супружество с Жаком уже становилось ей в тягость. Брижит требовала к себе постоянного внимания, чего Шарье никак не мог ей дать. В этом проявилась незрелая сторона ее натуры, ведь ей надо, чтобы с ней обращались как с куклой. Шарье же был на это просто не способен. Когда же пресса сделала из ее беременности сенсацию, Брижит оказалась в своей квартире как в западне, превратившись в своего рода заложницу, что просто жестоко по отношению к ней. Она провела последний месяц беременности в четырех стенах, потому что внизу ее поджидали толпы репортеров, а на другой стороне улицы — бесчисленные фотографы, отравлявшие ей существование».

Пытаясь как-то оградить себя и Брижит от назойливой прессы, Шарье нанял телохранителей. Двоих он выставил у парадной двери, чтобы они не пускали внутрь журналистов. Но толпа у дома подчас бывала столь велика и порой неуправляема — здесь то и дело вспыхивали потасовки, — что полиции ничего не оставалось, как прислать сюда на подмогу еще нескольких жандармов. И все равно, всякий раз, когда Пилу и Тоти навещали дочь, им как, впрочем, и любому, кто шел к Брижит, приходилось терпеть бесцеремонное обращение со стороны газетчиков. Однажды у входа появились двое рассыльных — один с колыбелькой, другой с детской кроваткой, — после чего тотчас распространился слух, будто Брижит ожидает двойню.

Вконец издерганная, Брижит подписала составленное Шарье послание, адресованное редакторам газет и агентств новостей: «Прошу Вас прекратить эту травлю, что особенно невыносимо для женщины, которая должна родить со дня на день». В обмен на то, чтобы ее наконец оставили в покое, Брижит пообещала встретиться с репортерами вскоре после рождения ребенка. Судя по всему, это обещание не возымело никакого эффекта.

Поскольку новостей как таковых не было, кто-то пустил слух о том, будто Бардо застраховала себя на пять миллионов франков на тот случай, если при родах возникнут осложнения.

Надеясь достичь временный компромисс с прессой, Брижит согласилась ответить на ряд вопросов, переданных ей в письменной виде газетой «Л'Орор». Как и следовало ожидать, у нее спрашивали всякие глупости. Ответы Брижит свидетельствуют о том, что ей каким-то чудом удалось сохранить чувство юмора.

В. Вы хотите мальчика или девочку?

О. Мальчика. В нашей семье и без того хватает девочек.

В. Если будет мальчик, как вы назовете его?

О. Еще не решила.

В. А если девочка?

О. Это будет мальчик.

В. Вы посещали классы будущих матерей или же читали литературу о родах?

О. Нет, я думаю о том, в каком фильме буду сниматься.

В. Материнство как-то отразится на вашем актерском стиле?

О. С какой стати?

В. Вы будете гулять с ребенком по улицам?

О. Я мечтаю об этом.

В. Вы покажете ему фильмы с вашим участием? Если да, то какие?

О. Ему придется подождать, пока ему не исполнится шестнадцати.

Репортеров это мало удовлетворило, и они потребовали новых историй. Когда же кто-то пустил утку о том, будто Брижит удалось незамеченной прошмыгнуть наружу — что, кстати, полностью исключалось, поскольку пресса перекрыла все входы и выходы, — репортеры, сломя голову, бросились в четыре ближайшие больницы, где — сразу в четырех одновременно — по их утверждениям, для Брижит уже была заказана палата.

Не успели акулы пера разобраться с больницами, как кто-то запустил новую утку. На этот раз утверждалось, будто Брижит удалось незамеченной добраться до Бурже и она упорхнула в Голландию, где собирается произвести на свет дитя на уединенной, тщательно охраняемой вилле. Неожиданно аэропорт наводнили толпы репортеров. И как ни старалась администрация Бурже убедить их, что в последнее время отсюда не вылетел ни один пассажир по фамилии Бардо или Шарье, пишущая братия отказывалась слушать. Пребывая в твердом убеждения, что ее читатели еще не пресытились рассказами о Бардо, «Л'Орор» опубликовала историю о якобы имевшем место тайном бегстве через Бурже в Голландию, причем под несколько двусмысленным заголовком «Brigitte Bardot a Disparu», что дословно переводится «Брижит Бардо исчезла». Кстати, в газете именно это и подразумевалось. Дело, однако, в том, что французские газеты прибегают к подобной формулировке, когда требуется сообщить о кончине выдающейся личности. В Париже толкотня и давка перед домом на авеню Поль-Думер достигли таких масштабов, что для поддержания порядка полиция была вынуждена прислать подкрепление — одного старшего и восемь рядовых жандармов. Реагируя на поступившие от соседей жалобы, жандармы устроили в близлежащих зданиях настоящую облаву. Репортеров обнаруживали буквально в каждой щели — в том числе и внутри дома, где жила Брижит, и на крышах соседних домов. Какие-то два типа, в комбинезонах, с ящиком инструментов и лестницей, утверждавших, будто им нужно отремонтировать антенну, пытались попасть на крышу, но тотчас были разоблачены. Когда же жандармы приступили к очистке района от посторонних лиц, вспыхнули беспорядки и кое-кто из репортеров был арестован.

В субботу, почти накануне родов, еще одна парочка фотографов проникла в дом по черной лестнице. Переодевшись монахинями, они уверяли, что всего лишь собирают пожертвования для церкви. Лжемонахини намеревались постучать в дверь и, когда им откроют, быстро сфотографировать Брижит. Но Шарье успел преградить им вход.

Этот случай ужасно расстроил Брижит, и один из врачей, устав от постоянной нервотрепки, потребовал, чтобы будущую мать немедленно доставили в клинику, где ей был бы обеспечен лучший уход и надежная охрана. Увы, Брижит не могла даже носа высунуть за дверь квартиры. Более того, в довершение ко всем бедам, она вот уже несколько месяцев подряд страдала от хронической инфекции мочевыводящих путей, что на девятом месяце привело к осложнению, и у нее разболелись почки. Брижит не могла без содрогания смотреть на себя в зеркало. Мучаясь постоянными болями, она приходила в ужас при мысли, какую уродину сделал из нее находившийся в ее чреве младенец. Подумать только, в какую западню она угодила, превратившись в пленницу в стенах собственной квартиры!

«Пресса проявила по отношению ко мне невиданную жестокость, — делилась она наболевшим двадцать лет спустя, выступая перед французскими телезрителями. — Я не имела возможности выйти на прогулку. Я не могла посетить врача. Я не могла даже родить в больнице. Журналисты со всех концов света взяли меня в осаду. Некоторые даже сняли комнаты у горничных в доме напротив, причем за колоссальные деньги, чтобы подглядывать мне в окна. На протяжении трех месяцев я жила как в гробнице, за задернутыми шторами и закрытыми ставнями, не в состоянии сделать и шага. Я не могла даже съездить и сделать рентген, хотя крайне в том нуждалась».

Наконец врачи распорядились, чтобы родильная палата была устроена прямо в квартире. И в понедельник, 11 января 1960 года, чуть позже половины третьего ночи на свет появился Николя Шарье.

Через час новоиспеченный отец спустился вниз, чтобы объявить примерно трем сотням фотографов и репортеров, бивуаком расположившимся возле его дома, о рождении сына. Шарье сообщил им, что роды длились около четырех часов, что младенец родился весом около шести фунтов и что, когда Брижит сказали, что это мальчик, она воскликнула «Chic alors!» — «Ну и отлично!»

После этого Шарье пригласил всех присутствующих в кафе на углу поднять бокал шампанского за здоровье новорожденного. Вскоре журнал «Cinémonde» («Мир кино») подсчитал, что к этому моменту французские еженедельные издания посвятили Брижит более миллиона строк и еще примерно вдвое больше написали о ней еженедельники. Кроме, того, по прикидкам журнала, по всему миру было опубликовано около тридцати тысяч ее фотографий.

Согласно другим подсчетам, Брижит Бардо являлась темой для разговора у 47 % французских семей.

Спустя два десятилетия, когда Брижит уже давно отошла от кино, «Журнал дю Диманш» провел опрос читателей на тему «Женщина и политическая жизнь Франции». Когда молодым людям 18–24 лет был задан вопрос о том, кто, по их мнению, наиболее полно олицетворяет собой страну, подавляющее большинство отдали предпочтение Брижит Бардо. В том же самом году читатели журнала «Пари-Матч» назвали ее в качестве наиболее почитаемой женщины Франции.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ НЕ В РАДОСТЬ

руппа французских киношников снимала в пустыне посреди Аризоны некую ныне забытую картину. Жарища стояла невыносимая, и режиссер отправил одного из ассистентов купить содовой. Несчастный посыльный преодолел более десятка миль, прежде чем добрался до крошечной лавчонки у автозаправки, расположенной, можно сказать, посреди чистого поля. Войдя в лавку, он сгреб все имевшиеся там бутылки, поставил их на прилавок и потянулся за бумажником. И тут он к величайшей своей досаде обнаружил, что у него не осталось американских денег. Ну а поскольку ему не хотелось возвращаться с пустыми руками, он предложил хозяину лавчонки единственную имевшуюся у него наличность — купюру в сто франков.

Владелец лавки взял бумажку, долго вертел ее в руках и наконец спросил: «Что это ты мне подсунул?»

Француз отвечал как ни в чем ни бывало: «Это французские деньги» — словно он только и делал, что каждый день расплачивался ими в Америке.

Владелец заправки фыркнул, пристально изучил сначала одну сторону банкноты, затем другую и наконец указал на фигуру на лицевой стороне: «Что это за парень? Наверно, де Голль?»

«А, этот… — отвечал француз. — Нет, не де Голль».

Лавочник перевернул купюру обратной стороной: «А это, случаев, не Брижит Бардо?»

«Нет, — был вынужден признаться француз. — Не она».

Американец покачал головой: «Значит, не де Голль и не Брижит Бардо», и со словами: «Так не пойдет» — вернул деньги.

Утром того дня, когда ей исполнилось двадцать шесть лет — а к этому времени она уже была одной из знаменитейших женщин в мире, — Брижит Бардо убедила себя, что именно слава является причиной всех ее бед и несчастий.

Брижит была более не в силах терпеть постоянный конфликт между ее частной жизнью и тем образом, что рисовался в глазах публики.

Брижит внушила себе, что ей ни за что не справиться с воспитанием Николя. «Ну как, по-вашему, мне растить ребенка, если сама до сих пор не могу обойтись без матери?» Более того, ее брак с Шарье держался буквально на волоске. Что бы Брижит ни делала, что бы ни сказала, что бы ни надела — все это становилось достоянием прессы. До сих пор газетчики ограничивались тем, что преследовали ее, не давали ей прохода, фотографировали ее, разглядывали с головы до ног. Теперь же они перемалывали ей косточки. Журналистская братия утверждала, будто Брижит — это всего лишь плод воображения, воплощение мужских фантазий, что она не более чем призрачная мечта об обладании женщиной. Самым простым и безболезненным выходом из этой ситуации казалась смерть.

Как только Брижит через полтора месяца после рождения сына была в состоянии вернуться к работе, она сыграла эпизодическую роль в картине «Это случилось ночью», которую Кристина Гуз-Реналь снимала специально для мужа, актера Роже Анена. Брижит была в кадре всего несколько секунд — сидела за столиком в ресторане вместе с Шарье и Гуз-Реналь. После этого судьба занесла ее прямиком в картину Анри-Жоржа Клузо «Истина». В этой ленте Брижит играла роль Доминик, юной провинциалки, мечтающей покорить Париж. Увы, здесь ее лишь подстерегают превратности богемной жизни. В припадке страсти она убивает своего возлюбленного. Девушку ждет тюрьма, и, будучи не в силах объяснить, какие демоны терзают ее, Доминик в конце фильма — вот уж воистину пророческая сцена! — вскрывает себе вены.

В поисках соответствующего партнера для Брижит Клузо решил устроить для претендентов на эту роль кинопробу в постельной сцене. Первым в списке героев-любовников стояло имя Трентиньяна, однако незадолго до этого, катаясь на лыжах, он сломал ногу и его пришлось вычеркнуть из списка. Следующими кандидатами значились Жан-Поль Бельмондо и Лорен Терзиеф. Они оба дебютировали в кино двумя годами ранее, снявшись вместе с Шарье в картине «Обманщики». За ними шли Жан-Пьер Кассель и симпатичный двадцатитрехлетний актер по имени Сэми Фрей.

И вот Бардо — между прочим вполне целомудренно, в джинсах и футболке — забралась в постель, а к ней тем временем выстроилась очередь молодых людей.

Разумеется, Шарье был далеко не в восторге. Во-первых, он возражал против кандидатуры Трентиньяна. Во-вторых, он возражал против кинопробы. Побывав на съёмочной площадке и увидев, как его жена изображает любовные объятия с четырьмя разными мужчинами, Шарье потребовал, чтобы она ушла из кино. Брижит и слышать об этом не желала. Когда же газеты ухватились за столь пикантную тему — то и дело высказывая предположения на тот счет, что их брак доживает последние дни, — Брижит с Шарье уехали на пару недель в Альпы, наивно полагая, что за это время газеты подыщут себе новый объект для нападок.

Увы, их надежды оказались тщетны!

Наконец Клузо остановил выбор на Фрее, и сей факт Шарье мало обрадовал. Вскоре после того как Брижит начала сниматься с Фреем, Рауль Леви заявил, что сыт по горло ее муженьком, и запретил Шарье появляться в киностудии. В конце концов нервы у Шарье сдали. С ним случился очередной срыв, и второй раз за свою жизнь он пытался наложить на себя руки. Его доставили в клинику в Медоне и снова накачали снотворным.

Все это время Брижит была вынуждена держать внутри себя все свои чувства и в результате тоже оказалась на грани срыва. Опасаясь, что его главная героиня того гляди последует примеру мужа (она сущий ребенок — жаловался Клузо), режиссер решил, что прежде всего надо дать ей хорошенько успокоиться и лишь затем требовать от нее приличной игры. Исходя из этих соображений, он перед некоторыми сценами пичкал ее транквилизаторами, а потом заставлял пропустить глоток-другой виски. Результат, рассуждал он позднее, был выше всяческих похвал, поскольку помогал добиться от Брижит требуемого образа.

Фильм принес большие кассовые сборы — спустя годы Брижит назовет его своей любимой работой, — однако, что касается методов Клузо, то вряд ли они имели благотворное воздействие на ее нервы. Брижит и без того была доведена до предела, а смесь успокоительных средств и алкоголя лишь подтолкнула ее к самому краю пропасти. Более того, в отличие от всех предыдущих режиссеров, Клузо оказался не просто любителем раздавать «ценные указания», а сущим тираном. Сторонник командных методов в работе над картиной, Клузо в какой-то момент, в попытке помочь Брижит войти в роль, с силой схватил ее за плечи и принялся нещадно трясти: «Мне не нужна самодеятельность! — твердил он. — Мне нужна актриса!»

В ответ Брижит дважды съездила ему по физиономии. Выкрикнув: «А мне нужен режиссер, а не психопат!» — она в слезах выбежала вон.

Прессе почти нечего не было известно о ее конфликте с Клузо, и вскоре газетчики вывернули все наизнанку, утверждая, будто у режиссера с актрисой роман и вообще Брижит поменяла Шарье на Клузо, чья жена — бразильянка — в тот момент умирала в больнице. Газеты договорились до того, что история с попыткой самоубийства Шарье не более чем вымысел — утка, пущенная специально для того, чтобы Клузо и Бардо могли поскорее пожениться. Разумеется, чем больше Бардо и Клузо выступали с опровержениями, жалуясь, что газеты публикуют сущую чушь, тем сильнее утверждались те в своих подозрениях. Домыслы прекратились лишь после того, как кто-то из занятых на съемках проболтался репортерам, что новым увлечением Брижит является отнюдь не Клузо, а Фрей.

Наконец-то газеты разжились сенсацией, причем вполне правдивой.

Что, однако, меньше всего заботило публику, так это смятение, царившее в душе самой Брижит — она в отчаянии металась между своим почти расторгнутым браком с Шарье и зарождавшимся чувством к Фрею и одновременно была вынуждена терпеть диктаторство Клузо. К тому моменту когда работа над фильмом наконец завершилась, Брижит уже находилась на грани коллапса. Чувствуя, что ей в срочном порядке надо кому-то выплакаться, она призналась Вадиму: «Если бы только мужчины были похожи на солнце! Я бы провела остаток жизни, мирно нежась на солнцепеке! Но с ними только и знай, что держи ухо востро». Примерно в это же самое время Шарье начал поговаривать о том, что ему пора в армию. Он заявил друзьям, что хотел бы пойти в парашютисты, чтобы сражаться в Алжире. А потом он бы там погиб и превратился в мученика.

Полагая, что муж сумеет вновь обрести душевное спокойствие, если займется живописью, Брижит начала подыскивать ему уединенную студию. В конце концов она приобрела для него старый амбар под соломенной крышей в деревушке Базош неподалеку от Монфор-Л'Амори, в 25 милях от Парижа. Постройка находилась в плачевном состоянии, но для Брижит привести ее в божеский вид составляло огромное удовольствие, тем более что она питала слабость к сельской жизни. Кроме того, Брижит была в восторге, что вокруг имелся просторный участок, где могли бы свободно бродить животные. Новое приобретение обошлось ей в 250 тысяч новых франков. Вполне допустимо, что эта сельская идиллия могла оказаться спасительной для отношения Брижит и Шарье. Увы, этого не произошло. Одним из объяснений, почему распался ее брак с Вадимом, было то, что первый ее супруг отличался полным отсутствием ревности. Теперь же одной из причин, почему она устала от Шарье, стало то, что он был наделен этим качеством в избытке. Спустя годы Шарье станет отрицать, что был таким жутким ревнивцем, каким пытались представить его газеты. «Все фильмы с ее участием — любовные фильмы. Это любовные истории с любовными сценами. Объясните мне, каким образом я мог им воспрепятствовать?»

Но ситуация уже давно вышла из-под контроля. Личная жизнь Брижит была далека от идиллии. Ей грубо напомнили об этом в десятке газетных публикаций, вышедших из-под пера ее бывшего секретаря Алена Карре. Среди всего прочего Карре утверждал, что ей ничего не стоило дать выход своему гневу, но столь же быстро она умела взять себя в руки — с той же легкостью, с какой вы поворачиваете водопроводный кран.

Однажды вечером, писал Карре, приятель Брижит, Жикки Дюссар, позвонил, чтобы напомнить ей, что они с женой приглашены к ней на обед. Бардо дома не было, и Карре по простоте душевной предложил приехать в половине восьмого. Когда же Бардо вернулась домой, Карре рассказал ей о звонке. Брижит, однако, рассвирепела и устроила ему хорошую головомойку: «Как ты смеешь договариваться, даже не спросив меня? Я никого не желаю видеть! Я никого не приглашала!» Карре бросился к телефону и попытался — правда безрезультатно — дозвониться до Дюссаров. Увы, так и не сумев предупредить их, что обед отменяется, он был вынужден по требованию Брижит написать записку, которую затем вывесил с обратной стороны двери. В этой записке он извинялся перед Дюссарами за свою забывчивость — видите ли, у мсье и мадам на это время назначена другая встреча. Вскоре на площадке появились Дюссары и долго трезвонили в дверь, по всей видимости, подозревая, что Брижит все-таки дома. В конце концов они простили Брижит, но еще долго не разговаривали с Карре. Кроме того, Карре рассказал о том, как Бардо — стоит ей что-то вбить себе в голову — всеми правдами и неправдами добивается своего.

Однажды в умывальнике на студии ей попалась на глаза чья-то голубая зубная щетка. Брижит ужасно понравился цвет. Она захватила щетку домой и заявила Карре, что это и есть тот самый цвет, о котором она давно мечтает для ванной комнаты. Но как маляры ни смешивали краски, им так и не удалось добиться желаемого оттенка. Однако Брижит, которой, видите ли, был нужен только этот цвет и никакой другой, заставила их пять раз перекрашивать ванную, прежде чем наконец признала свое поражение.

Более того, до сих пор, не перестает удивляться Карре, «в ее присутствии многие начинали вести себя самым странным образом. Постоянно возникало какое-то напряжение. Стоило только кому-нибудь приблизиться к ней, как человека становилось не узнать, словно его подменили».

Карре вспоминал в своих заметках, как однажды вечером Брижит ужинала дома у Дистеля и тот подал к столу ее любимое божоле. На следующее утро она попросила Карре, чтобы тот позвонил виноторговцу и заказал для нее целый ящик. Но, предупредила Бардо, убедись, что вино то же самое. Карре договорился с поставщиком, и через несколько дней Брижит домой принесли ящик вина. Однако Бардо, увидев злосчастный ящик, закатила истерику. Сначала она метала громы и молнии в адрес пройдохи-торговца, а затем набросилась на Карре, обвиняя его в полнейшей некомпетентности.

По рассказам Карре, Бардо сама бросилась к телефону, дозвонилась до виноторговца и отчитала беднягу за то, что он прислал ей не то вино. Потребовалась целая вечность, чтобы она немного поостыла и выслушала объяснения торговца, что это то же самое вино. Дело в том, что этикетки на бутылках показались ему недостаточно красивыми и чтобы сделать Брижит приятное, он собственноручно снял старые этикетки буквально с каждой бутылки, заменив их на более симпатичные.

Карре, который не слишком церемонился в своих публикациях, отмечал скаредность Бардо. Бывший секретарь обращал внимание на тот факт, что где-то в 1959–1960 годах один французский журналист, писавший на финансовые темы, подсчитал, что, если взять за основу выручку от экспорта ее фильмов, Брижит Бардо была для Франции вторым по значимости источником доходов после «Дессо Авиасьон». Но вместо того чтобы принять эти факты за комплимент, Бардо рассвирепела. Она принялась жаловаться, что, дескать, исправно платит налоги и что правительство просто обязано пойти ей на уступки. По ее собственным подсчетам налоги съедали у нее доход от каждого третьего фильма. Бардо сочла это возмутительным и даже грозилась, что напишет генералу де Голлю и министру финансов — мол, если они не снизят ей налоги, то она вообще перестанет сниматься и тогда правительство потеряет последние деньги.

Карре в свое время писал: «Она экономна, у нее неприхотливые вкусы, она наделена деловой хваткой и не любит выставлять напоказ свое богатство». Сегодня он несколько смягчил свою оценку: «Ее сердце подчас полно любви, а взгляд невинности, но в голове у нее калькулятор». Само собой разумеется, что откровения Карре — какими бы правдивыми они ни были — не могли прийтись ей по вкусу.

По его собственным словам: «Поначалу она спокойно воспринимала то, что я писал, но затем обиделась. Она даже попыталась воспрепятствовать дальнейшим публикациям, но не смогла. Для меня же мои статьи — своеобразное сведение счетов. В какой-то момент она даже пообещала мне, что напишет предисловие. Разумеется, дальше слов дело не пошло. А мне хотелось, чтобы люди узнали, какая она на самом деле. Я был у нее на побегушках все семь дней в неделю. Это своего рода рабство. Но я вовсе не собирался делать ей больно. Я был по-своему сильно к ней привязан, и временами она относилась ко мне как к брату. Мне просто хотелось, чтобы люди знали, какая она капризная».

Судя по всему, капризы Бардо красной нитью прошли через всю ее жизнь. Например, как-то раз в «Мадраге» она загорала на пляже, когда горничная объявила, что обед подан. Брижит поднялась с коврика и в течение нескольких минут искала крышку от флакончика с лосьоном для загара. Она то и дело спрашивала: «Ну куда же она подевалась?» или «Никто ее не видел?», после чего заставила гостей присоединиться к поискам. Спустя час крышка так и не была найдена. Брижит, разозлившись, заперлась у себя в комнате, а гости остались без обеда.

И вот теперь, растерянная и злая на самое себя, будучи не в состоянии стать хозяйкой собственной жизни, Бардо в одном из интервью изливала душу перед всей Францией: «Я должна убить чудовище, что сидит во мне. Я должна изгнать из моего жилища непрошеную гостью по имени Б. Б. Я хочу, наконец, во всеуслышание заявить, что Б. Б. больше нет, и да здравствует Брижит!»

В ту осень нарыв прорвало. Шарье поджидал ее в «Мадраге». Он прождал ее всю первую неделю сентября, и когда она не появилась к восьмому числу, сел в машину и уехал в Париж. Это было в четверг, а в пятницу днем Брижит согласилась встретиться с ним ближе к вечеру возле «Рюмери Мартиникез», кафе в центре Сен-Жермен-де-Пре.

На свидание она явилась в сопровождении Сэми Фрея.

Для Шарье это явилось последним ударом. Увидев Фрея, он бросился на соперника с кулаками, и в результате дело кончилось мордобоем. Один фоторепортер, выслеживавший Брижит, сумел сделать несколько кадров. Однако когда вся троица — Брижит, Шарье и Фрей, — спасаясь от его объектива, вскочили в машину, фотографу показалось, что в этой истории что-то не чисто. Теперь газеты строили предположения на тот счет, что пресловутая драка в кафе — не более чем игра на публику.

Чтобы не сойти от всего этого с ума, Бардо оставила Николя с нянькой в Базоше, Шарье с его душевными терзаниями и друзьями в Биаррице, Фрея — с аналогичными проблемами в Париже, а сама 19 сентября вылетела в Ниццу. Ей просто не терпелось поскорее уехать куда-нибудь подальше, и она даже согласилась лететь самолетом. Однако Бардо решила для себя, что ей нечего даже думать о Сен-Тропезе, где за ней как пить дать снова увяжется свора папарацци. В аэропорту Ниццы Брижит встретила ее старая приятельница, а теперь и заговорщица, Мерседес Завка. Мерседес была ее ровесницей, родом из Милана, а в Париже у нее имелся приятель в кругу Вадима.

За несколько недель до этого Завка решила, что ей срочно требуется отдых, и временно сняла виллу у одного из своих знакомых в деревушке Ле Каброль. Расположенная на склоне холма неподалеку от городка Сен-Агнес и итальянской границы, Ле Каброль насчитывала лишь пять домов и пятнадцать жителей, в том числе один небольшой провансальский дом розового цвета, стоявший посреди большого сада. Отсюда до Ментоны пять километров по горным дорогам. Лучшего уголка было просто не сыскать.

В середине сентября, можно сказать, почти неожиданно, мать Брижит позвонила Мерседес, чтобы сказать, как ужасно обстоят дела у ее дочери в Париже. Тоти спрашивала, нельзя ли Брижит погостить у нее на вилле.

«Дом-то был не мой, — поясняет Мерседес Завка, — поэтому, прежде чем дать Тоти окончательный ответ, я позвонила знакомым, у которых снимала виллу. Я спросила их, не будут ли они против, если я приглашу к себе кого-нибудь в гости. Я не стала говорить, что это Брижит Бардо. И все равно я сочла себя обязанной спросить их разрешения, мало ли какими неприятностями это могло для меня обернуться. Хотя бы потому, что пресса постоянно преследовала Брижит. Хозяева сказали мне, что не возражают, и я позвонила Брижит в Париж и сказала, что все улажено».

Итак, Завка встретила Брижит в аэропорту Ниццы и отвезла в Ле Каброль.

«Она всегда была так одинока. Брижит подчас бывает остроумной и смешной, но когда я увидела, в каком душевном смятении она пребывает — она только что закончила сниматься у Клузо, а это отнюдь не сахар, была по уши влюблена в Фрея и все еще замужем за Жаком, — мне сразу стало ясно, что ей действительно невмоготу».

На протяжении последующих девяти дней обе женщины жили как отшельницы. Они ни с кем не общались. Как-то раз кто-то из местных поинтересовался у Мерседес, как звать ее гостью, и Завка ответила, что это Зозо Суана. Это имя изобрела сама Брижит, взяв для него первую букву фамилии Мерседес, точно так же, как она переделала Вадима в Вава.

И хотя Завка каждое утро играла в теннис, всякий раз, когда они вместе выходили за ворота виллы, чтобы прогуляться по горам или же побывать в городе, то обе повязывали платки, прятали лица за солнечными очками и каким-то чудом оставались неузнанными.

Поначалу пресса доложила, что Брижит якобы в Базоше. Когда же обнаружилось, что ее там нет, газеты принялись утверждать, будто она скрывается у актрисы Даниэль Делорм в Рамбуйе. Когда же стало ясно, что и там ее нет, газеты с уверенностью заявили, что она отправилась в горы вместе с Сэми Фреем. В конце концов репортеры пришли к выводу, что Брижит надо искать где-нибудь на Ривьере. То, что ее нет в Сен-Тропезе, было ясно как божий день — ведь когда Брижит приезжала в «Мадраг», это тотчас становилось всеобщим достоянием, словно она поднимала над домом флаг, подобно тому, как это делает английская королева по приезде в Букингемский дворец. Журналисты бросились обыскивать побережье.

Во вторник 27 сентября Брижит и Мерседес поехали на машине в Сен-Поль-де-Ванс, в ресторанчик «Коломб д'Ор», где у них был назначен ленч с Клузо.

Тут-то и заприметили их репортеры.

Весть о том, что Бардо наконец нашлась, разлетелась в считанные часы, и свора газетчиков тотчас вышла на след.

Клузо позднее вспоминал, как Брижит сказала ему за десертом: «Меня лишили права на личную жизнь. У меня вообще нет никакой личной жизни. Я как загнанный зверь. Я не могу сделать и шага, чтобы ко мне не приставали с расспросами. Это сущая пытка».

Папарацци преследовали их до Ле Каброля и устроили на дороге, ведущей к вилле, нечто вроде засады.

На следующий день, в день рождения Брижит, обе женщины обедали в «Ля-Мер-Жанин», приморском ресторанчике на самой оконечности мыса Мартен, куда они частенько хаживали. Это была просторная деревянная постройка, выкрашенная в красный цвет и отгороженная от моря и ветра, достаточно уединенная, чтобы подруги могли проводить там дни, лакомясь жареной рыбой, отдыхая в шезлонгах или купаясь в соседней бухточке у скал. Лишь владельцу заведения, его семье и официантке было известно, кто такая Зозо. Лучшего места для того, чтобы водить за нос папарацци, было не придумать. Но в тот злочастный день, когда женщины сидели за своим обычным столиком, направо от открытого гриля, лакомясь жареными сардинами, свежими фруктами и бутылкой вина, откуда ни возьмись к ним подскочил какой-то поклонник и попросил их сфотографироваться. Брижит тотчас ощетинилась: «Прошу вас, месье, оставить меня в покое. Повторяю, оставьте меня в покое или я сейчас умру».

Чаша ее терпения была переполнена. Всего двадцати шести лет от роду, вечно преследуемая, не ведающая ни минуты покоя, Брижит Бардо ощутила, что устала от жизни и больше не в силах выносить эти мучения.

Самая красивая женщина Франции

Отец — Пилу

Мать — Тоти

Брижит и Вадим

Сестра Мижану

Брижит в юности

Очарование юности

Снимок из журнала “Jardin des Modes" (март 1949 года)

Брижит на обложке журнала "Еllе"

На каннском фестивале (1953 г.)

С Роже Вадимом — мужем и режиссером

С Жаном Луи Трентиньяном на съемках фильма “И Бог создал женщину"

Как всегда в окружении толпы

"И Бог создал женщину"

С Жаном Луи Трентиньяном в фильме "И Бог создал женщину"

Кадры из фильма “И Бог создал женщину"

Кадры из фильма "В случае несчастья"

С Жаном Габеном в фильме "В случае несчастья"

Кадры из фильма "Парижанка"

Кадры из фильма "Женщина и паяц"

Кадр из фильма “Женщина и паяц"

С Жаном Габеном, 1957 г.

Брижит с С. Дистелем (снимок слева) и своим вторым мужем Ж. Шарье (снимок справа)

С Кристиной Гуз-Реналь

С сыном Николя

С продюсером Франсисом Косне (1960 г.)

С Андре Пуссе

С Сэми Фреем

На встрече с американскими журналистами

С Гюнтером Заксом

С Бобом Загури

Брижит в возрасте 40 лет

Брижит и Марианна

С Джо де Салерне

С Аленом Бугрен-Дюбуром и Жилем Дрейфусом

У стены "Мадрага"

Мой дом — моя крепость

Ее четвероногие друзья

Со своими питомцами

С Бернаром д'Ормалем

Роже Вадим

Жак Шарье

Николя Шарье

Гюнтер Закс

Примерно в четыре часа женщины уехали из «Ля-Мер-Жанин». Вскоре после того, как они добрались до виллы, местный флорист прибыл с букетом из сорока роз для мадам Суана. Это был подарок к дню рождения от Франсиса Кона, у которого Брижит должна было сниматься в следующем фильме «Отпустив поводья».

Еще через пару часов их экономка, Баптисти-на, готовила угощение из омаров и уже испекла вишневый пирог, который должен был заменить собой праздничный торт. Неожиданно Брижит заявила Мерседес: «Пойду прогуляюсь». На дворе было темно, а обед почти готов, но Мерседес не придала этому особого значения.

Когда же через час Брижит не вернулась, Мерседес отправила Баптистину на ее поиски. «Мне самой не хотелось выходить из дому, потому что вокруг рыскали репортеры, и мне меньше всего хотелось, чтобы они заподозрили что-нибудь неладное. Но когда вам говорят, что я, мол, пойду прогуляюсь, а на улице темно и человек прекрасно знает, что обед уже давно подан, но тем не менее не возвращается, то поневоле начинаешь гадать, не случилось ли чего. Я велела экономке, чтобы она не поднимала шума и не привлекала к себе внимания».

Баптистина вернулась с известием, что мадам Зозо нигде не видно, и Мерседес ничего не оставалось, как броситься за помощью к соседям.

Ближайшим соседом оказался некий Жан Валетта — ему-то и принялась объяснять Мерседес, что ее подруга куда-то запропастилась.

Валетта быстро отыскал несколько фонариков и предложил отправиться на поиски. Баптистина объясняла создавшуюся ситуацию своей дочери, зятю и тринадцатилетнему внуку — кстати, последнего звали Жан-Луи Буну, — когда Мерседес вернулась в дом и сказала: «Зозо нигде нет». Валетта раздал фонарики, и все взрослые отправились на поиски Брижит.

«Они ушли искать Зозо, а я остался один, — вспоминает Жан-Луи, — и мне было немного не по себе. Я хотел притвориться, что тоже занят поисками, поэтому тоже взял фонарик и спустился с холма вниз к загону, где мы держали овец. Я постоял там немного, затем повернулся, посветил фонариком и совершенно случайно заметил ее». Бардо сидела возле колодца в самом конце сада, подтянув колени к подбородку, обхватив их руками и низко склонив голову.

Мальчик закричал о помощи, и взрослые мигом кинулись к нему.

Одежда Брижит насквозь пропиталась кровью.

Она лезвием вскрыла себе вены.

Сын Баптистины побежал за врачом, а Валетта и Мерседес тем временем отнесли Брижит в дом. Никто не мог точно сказать, сколько времени она провела в коме. Как потом оказалось, около сорока пяти минут.

Врач не заставил себя ждать. Убедившись, что порезы на запястьях неглубоки, а также догадавшись о том, что Брижит проглотила изрядную дозу барбитуратов, он сразу же принялся ее откачивать. Как только Брижит удалось привести в чувство, врач принял решение переправить ее в Ниццу, в неврологическую клинику им. Святого Франциска, что в 18 милях от виллы. Он вызвал карету скорой помощи и сам поехал вместе с Брижит. Папарацци, чьи многочасовые бдения наконец-то были вознаграждены, увязались следом, не желая упускать сенсацию года.

На следующее утро врачи клиники выступили с заявлением, что жизнь Брижит вне опасности, хотя, добавляли он, их пациентка страдает от глубокой нервной депрессии. Врачи также признали, что ее жизнь спасли считанные минуты.

Как только Брижит отвезли в Ниццу, Мерседес, оставшись одна на вилле, разволновалась, как бы пресса или полиция не вздумали растрезвонить о случившемся, и попыталась лишить их такой возможности.

«Я взяла те немногие личные бумаги, чтобы, не дай бог, после нее что-нибудь оставалось, и уничтожила их. Мне не хотелось, чтобы пресса докопалась до чего-нибудь такого, что затем оказалось бы в газетах».

Новость очень скоро была передана по радио, и вскоре на вилле объявился Клузо в сопровождении Рауля Леви.

«Мы все стремились избежать шумихи, — продолжает Завка, — но представьте себе наше состояние. Я при первой же возможности уехала в Канн. Я просто не могла там оставаться, ведь вскоре туда наверняка нагрянули бы газетчики или полиция. Мне хотелось одного — как можно дальше унести оттуда ноги, чтобы мое имя не оказалось замешанным в этой истории. Я провела остаток ночи в «Карлтоне», а на следующий день отправилась навестить Брижит в клинике, захватив с собой кое-что из косметики».

Позднее газеты сообщили, что обнаружена предсмертная записка. Ее текст будет еще не раз появляться в печати вместе с подробными объяснениями случившегося. Но это фальшивка. Никакой записки не было. Как, впрочем, и в тех бумагах, что уничтожила Мерседес, не содержалось ничего такого, что так или иначе говорило о том, что Брижит замышляет самоубийство.

Позднее в прессе появились также сообщения, будто Брижит купила снотворное у одного аптекаря в Ментоне. Эта подробность также будет растиражирована не единожды во всех сообщениях о трагическом инциденте. Это тоже не соответствует действительности. Когда Брижит прилетела из Парижа, у нее уже имелись при себе таблетки. Одна газета договорилась до того, что назвала даже имя аптекаря, якобы продавшего Брижит это снадобье. Репортеры взяли у него интервью. И хотя сразу становится понятно, что аптекарь не имеет к случившемуся ни малейшего отношения, тем не менее его показания очень важны для нас. Прежде всего аптекарю был задан вопрос, узнал ли он в своей покупательнице Брижит Бардо, на что он ответил, что нет. Что совершенно верно, так как она к нему не обращалась. Далее журналисты спросили аптекаря, как это он вообще не сумел узнать Брижит Бардо. На что тот дал весьма примечательный ответ: «Таких Брижит Бардо ко мне каждый день приходит по сотне».

Пилу и Тоти сообщили о случившемся в одиннадцать вечера того же дня, и уже на следующий день они собирались вылететь в Ниццу. Однако, когда родители связались по телефону с лечащим врачом Брижит, им было сказано, что дочь они не увидят еще несколько дней. Шарье также проинформировали в тот же вечер. И хотя первоначально он объявил, что утром же на машине уезжает в Ниццу, в конечном итоге он еще на несколько дней задержался с друзьями на франко-испанской границе.

Буквально через считанные часы под окнами частной клиники, расположенной в преуспевающей части Ниццы, начала собираться толпа, что вызвало серьезные опасения у врачей Брижит. Администрация клиники распорядилась запереть главную дверь на замок. Кроме того, для охраны здания была вызвана полиция. Вскоре у входа в клинику появились три девчонки-подростка, которые заявили, что будут круглосуточно дежурить здесь, пока собственными глазами не увидят Жака Шарье. На коммутатор клиники звонки поступали ежеминутно, причем от совершенно посторонних людей, иногда даже из далекой Южной Африки или Австралии. Люди запросто отпрашивали: «Ну как там Брижит?» К утру 29 сентября — один за другим — в клинику начали приносить букеты цветов. Однако единственными людьми, кому было разрешено навестить Брижит, были Мерседес Завка и Кристина Гуз-Реналь.

В Ле Каброль у колодца, там, где Буну обнаружил Брижит, собралась толпа подростков. Они принесли с собой цветы. Некоторые молились. Это вызвало озабоченность у местного священника, обвинившего молодежь в идолопоклонничестве. Кюре отмечал, что к колодцу устроено настоящее паломничество, причем многие «пилигримы» приезжали сюда за десятки километров, например даже из Лиона. «Эти юные создания молятся обыкновенной женщине, а не Божьей Матери. Того гляди, у колодца начнут совершаться чудеса».

Пилу и Тоти прибыли в субботу, и их уже встречала целая армия журналистов.

На протяжении последующих нескольких дней они навещали Брижит в клинике, после чего Тоти встретилась с прессой. Встреча состоялась в баре отеля «Негреско». Увидев перед собой три ряда репортеров, Тоти обратилась к ним со слезной просьбой позабыть о существовании Брижит Бардо. «Если вы по-прежнему, станете ее преследовать, она совершит то же самое. Прошу вас, оставьте ее в покое. Я не хочу терять дочь».

Кое-кого ей удалось убедить, однако, увы, не всех. Как только Брижит начала поправляться, на нее обрушился поток корреспонденции. Правда вдобавок к многочисленным пожеланиям скорейшего выздоровления одна женщина писала: «В следующий раз, когда тебе захочется умереть, спрыгни с Эйфелевой башни. Таким образом тебе наверняка удастся исполнить задуманное, а на земле станет одной сукой меньше». Поскольку свежих новостей не было, начали раздаваться предположения: а не была ли эта попытка самоубийства лишь игрой на публику, призванной подогреть интерес к ленте «Истина» и тем самым увеличить кассовые сборы. Ведь, в конце концов, вместо того, чтобы читать об этом в газетах, поклонники могли посмотреть, как Бардо режет себе вены, и в кинозале.

«Странно, однако, — замечала одна лондонская газета, — что в своей последней картине, вокруг которой сейчас поднялся такой ажиотаж, Бардо совершает попытку самоубийства. Метод тот же самый — вскрыть вены и наглотаться снотворного».

Одна французская газеты намекала: поскольку «Истина» вышла за рамки бюджета, спонсоры картины подстроили попытку самоубийства, опасаясь, что одного имени Бардо будет недостаточно, чтобы зритель вернул им непомерные расходы.

Клузо, который как-то раз сам обвинил Брижит в том, что она ведет себя как ребенок, теперь пытался уверить всех, что «ее талант как кинозвезды только начинает раскрываться».

Однако пресса по-прежнему была настроена довольно скептически. Пока фотографы карабкались на деревья перед окнами ее палаты в надежде украдкой сделать снимок, французские бульварные газетенки, вроде «Франс Диманш» — к которым вскоре присоединились и более уважаемые издания, такие как, например, «Пари-Матч», — принялись дружно утверждать, что все это, мол, давно знакомая игра на публику — такое мы видели и раньше.

Один из редких сочувственных голосов подала лондонская «Дейли экспресс». Газета назвала Брижит «печальным Питером Пэном, попавшим в ловушку мира взрослых, в котором он еще не научился жить».

Кристина Гуз-Репаль также поспешила встать на защиту своей подруги. Вот что она заявила тогда: «Самоубийства не совершаются в двадцать четыре часа. Как правило, это кульминация навязанного нам образа жизни. Люди во всем мире испытывают двойственные чувства по отношению к Брижит. Они одновременно любят и ненавидят ее. И ей показалось, будто она сходит с ума».

Бросая взгляд на прожитые годы, Гуз-Реналь имеет все основания утверждать, что Брижит отнюдь не играла на публику. «Тогда ей действительно хотелось свести счеты с жизнью. Ее проблема заключалась в том, что, в отличие от других людей, она не имела возможности приглядеться к себе. Из ребенка она сразу превратилась в пожилую даму. У нее не было промежуточного состояния. Она никогда не была взрослой».

Вадим полностью с этим согласен: «Нет, это она не на публику. Это случилось в день ее рождения, что уже само по себе было для нее черной датой, а в живых она осталась лишь потому, что ее нашел тот мальчишка. Не было это и криком о помощи. Она и до этого предпринимала подобные попытки — раз пять или шесть, — но тогда она как бы оставляла дверь открытой, чтобы кто-нибудь успел прийти к ней на помощь. На этот раз она твердо решила умереть».

Многие высказывали предположения, что проблемы Брижит проистекают от ее славы, однако Вадим иного мнения. Он убежден, что большинство тех, кто изведал громкий успех — политики, художники, актеры, режиссеры, музыканты и писатели, то есть те люди, которые в своей карьере достигают такого момента когда другие люди говорят: «Гляди, да это же звезда!» — так вот, они достигают этого момента в восьми-девяти случаях из десяти, потому что по натуре крайние эгоисты.

А эгоисты, как известно, страшно одиноки. «Слава не только озолотила ее, но и прибавила ей одиночества. Однако Брижит по натуре склонна к замкнутости».

И пока эти люди остаются одиноки, продолжает Вадим, они получают информацию извне, поскольку не отрезаны от внешнего мира. Однако они не тратят понапрасну времени на ее возвращение. Они все хранят при себе. Их эгоизм позволяет им поддерживать колоссальную внутреннюю энергию, которая необходима им для достижения славы. И даже если сами они этого не осознают, их мысли всегда сосредоточены на одном и том же — я, я, я,я. Вадим сравнивает это с принципом фосфора — тот поглощает свет, но никогда не отдает его.

«Брижит такая эгоистка, что она даже не догадывается, что является таковой. Кроме нее самой никого не существует. В результате — полнейшее одиночество. Полнейшая пустота. Отсюда становится понятно, почему, несмотря на ее огромное жизнелюбие, огромное обаяние, несмотря на то, как мила она бывает в кругу друзей, когда, например, играет на гитаре, поет, танцует, как умеет смеяться и шутить, так что с ней не соскучишься — все равно, несмотря на все это, в глубине души у нее таится безмерное одиночество, этот результат ее колоссального эго».

И это, по мнению Вадима, стало причинять ей боль, ведь она достаточно умна, чтобы понять, что к чему.

«Вот почему она скрывается, вот почему впадает в депрессию. Это — понимание собственного одиночества. И всегда причиной тому нечто такое, что ей неподвластно. Например, когда наступает ее день рожденья, она становится более ранимой, чем обычно. Или, например, когда она сталкивается с душевными проблемами — скажем, из-за ерунды поссорилась с возлюбленным, — то оказывается наедине со своим одиночеством и именно в такие моменты пытается свести счеты с жизнью. Это, как правило, единственный выход для тех, кто обрек себя на одиночество, человек как бы ищет для себя некий иной мир. И иногда ей начинает казаться, будто в этом мире ее никто не понимает — из-за ее эгоизма — и тогда она говорит себе, что смерть избавляет от всего. Именно поэтому она не раз пыталась уйти из жизни.

Долгие годы Вадим нередко задавался вопросом, каким образом он мог бы ей помочь, однако, по его собственному признанию, ему это так и не удалось, потому что, как он полагает, это вообще невозможно.

«Просто она родилась такой. Точно так же, как она родилась, уже наделенная красотой. Причем это не имеет отношения ни к ее родителям, ни к общественной среде. Родись она двести, а то и шестьсот лет назад, она все равно была бы точно такой же. И вообще, с ее точки зрения совершенно логично — кстати, это вообще типично для тех, кто отчаянно нуждается в любви и не находит ее у представителей рода человеческого, — искать ее у четвероногих братьев. Животные восполняют то, чего не могут дать ей люди. Все, что она делает, она делает по интуиции. Она никогда ни о чем не задумывается. Если повнимательнее присмотритесь к ее желанию спасать животных, заботиться о них, окружать себя ими, мне кажется, не будет большой натяжкой сказать, что вы заметите в ней пугающую неприкаянность, и это проистекает непосредственно из ее эгоизма».

Брижит выписалась из клиники 2 октября и сразу же уехала к себе в «Мадраг». Газетчики увязались за ней по пятам. Через несколько недель она начала выходить из дому, а еще через пару-тройку дней уже наведывалась в деревню за покупками, словно ничего и не произошло. Лишь с той разницей, что теперь рядом с ней был Вадим.

Тотчас поползли слухи, что они якобы собираются повторно пожениться. Вадим с Брижит в один голос отрицали такую возможность, чем еще больше убедили людей в том, что дело снова идет к свадьбе. «Что за глупость! — вспылила Брижит, когда репортеры вновь принялись осаждать ее. — Вадим мой лучший друг. Сказать по правде, сейчас он мне нравится даже больше, чем раньше, когда был моим мужем».

Однако понадобился талант одного доморощенного детектива, чтобы на поверхность всплыл подлинный размах происходящего. В своей газете этот умник живописал о том, что во время своего так называемого «отшельничества» Брижит как обычно «занималась делами».

Вышеупомянутый гений — которому почему-то не совсем была ясна разница между журналистикой и сочинительством — заявил, что, согласно имеющимся у него сведениям, источник которых он не желал раскрывать, Брижит уехала из Парижа не одна, а в сопровождении своего пресс-секретаря. Более того, за восемь дней, проведенных ею в Ментоне, у нее, одна за другой, состоялись встречи с двумя продюсерами, одним импресарио, тремя пресс-агентами киностудии и двумя представителями по общественным связям. И, наконец, она лишь потому решила наложить не себя руки, что «за целую неделю не видела ни одного журналиста».

ГЛАВНОЕ — НЕ СОРВАТЬСЯ

течение лета 1960 года, пока Брижит все еще снималась в «Истине», она вбила себе в голову, что ей пора уйти из кино.

Друзья то и дело слышали от нее: «Я по горло сыта этой жизнью». Брижит отказалась от картины, в которой ей предстояло сыграть вместе с Жаком Шарье — не только из-за личного разлада, но и вообще, — правда она заявила при этом, что выполнит все другие обязательства, после чего подведет черту. Ее последним фильмом, на который она уже подписала контракт, станет «Отдых воина». Режиссером картины был назначен Вадим, и Брижит уцепилась за идею, что тот, благодаря кому она стала звездой, должен также облегчить ей уход со сцены.

«Мне требуется еще месяцев 10–11. После этого — занавес. Я свободна!» Найти себе новое занятие, по ее словам, не составляло особого труда. Особенно заманчивой Брижит показалась мысль заняться антикварным бизнесом. Однако у нее еще будет время все хорошенько взвесить и принять окончательное решение. А пока, подчеркивала Брижит, «я для себя уже решила. Я буду жить так, как мне хочется. Деньги меня волнуют меньше всего. Ни норковые шубы, ни драгоценности меня не интересуют. Я умею обходиться малым. Мне всего 25. Через десять лет я распрощаюсь с молодостью. Так что мне хочется оставшиеся годы пожить для себя и распрощаться с кино».

Разумеется, дальше слов дело не пошло.

Через три месяца после попытки самоубийства она снова вернулась к работе.

Первый из ее фильмов, «Отпустив поводья», по замыслу его создателей был бесшабашной комедией. Однако начало получилось далеко не смешным, потому что звезде не поправился режиссер.

Это был молодой человек по имени Жан Орель, и к тому времени слово Брижит уже имело достаточный вес, чтобы она могла добиться его увольнения. Брижит пожаловалась на него Франсису Кону, и на место Ореля Кон пригласил того, чье имя в титрах будет стоять рядом со словами «художественный режиссер» — Роже Вадима.

«Мы давно знаем друг друга, — произнес Вадим, беря бразды правления в свои руки. — Я единственный, к чьему мнению она прислушивается. Она, словно королева, любит окружать себя подобострастной свитой. Я не из их числа».

Брижит, со своей стороны, охотно сделала следующее признание: «Он лучше, чем кто-либо другой, умеет руководить мною перед камерой. Он очень хорошо меня понимает».

Не успела она освободиться от этих съемок, как Мишель Буарон захотел увидеть ее в паре с Аленом Делоном в картине, представлявшей собой серию зарисовок под общим заглавием «Знаменитые любовные романы». Кристина Гуз-Реналь также вновь оказалась связана с кинематографической карьерой Брижит — в четвертый, и последний раз. Она вбила себе в голову, что ей непременно надо снять Брижит в экранизации пьесы Ноэля Кауэрда «Частная жизнь», и убедила Луи Маля стать режиссером картины. Как только тот ответил согласием, Гуз-Реналь отправилась в Нью-Йорк, к представителю МГМ Джо Фогэлу. Дело в том, что МГМ принадлежали права на экранизацию, и Фогэл пришел в восторг от идеи снять Бардо в фильме по пьесе Кауэрда. Однако по какой-то причине — Гуз-Реналь так этого и не выяснила — МГМ не могла или же не желала передать ей права, и Фогэлу оставалось только выразить свое сочувствие.

Вернувшись к себе в Париж, Гуз-Реналь решила, что все равно может воспользоваться названием — по-французски «Vie Privèe» — и заявила Малю, что они с ним сделают картину о частной жизни кинозвезды.

Учитывая то, что им обоим было известно о Брижит, не приходится сомневаться, чья частная жизнь положена в основу фильма.

Когда Гуз-Реналь впервые заикнулась Брижит об этой своей новой идее, та ответила улыбкой. Однако по мере развития событий Брижит прониклась к проекту глубоким отвращением.

«Ей не хотелось браться за эту картину, — вспоминает Гуз-Реналь. — Но я знала ее как свои пять пальцев, и поэтому мне удалось уговорить ее, например, я пообещала ей, что сниму для нас двоих дом на берегу Женевского озера. Я привезла туда свою экономку Габи, которая нравилась Брижит, теперь было кому для нас готовить. Больше там никого не было. Я весь день проводила вместе с Брижит на съемочной площадке, а вечера мы коротали вдвоем дома. Мы допоздна сидели в постели, хихикали, рассказывали анекдоты. Мы вели себя как две школьницы-подружки. Она была просто чудо».

Увы, идиллии вскоре настал конец.

Начать с того, что Маль влюбился в Брижит, и та простая, радостная атмосфера, которую Гуз-Реналь надеялась создать вокруг нее, начала быстро портиться. В который раз жизнь Брижит осложнилась до крайности.

Опять-таки, толпы не давали ей прохода. Зеваки околачивались возле съемочных павильонов, следовали за ней по пятам по магазинам, отказывая ей в каком-либо праве на частную жизнь.

Однажды, толкая и напирая со всех сторон, ее окружила толпа человек в пятьсот. Брижит почувствовала, что задыхается — ей неожиданно стало не хватать воздуха — и потеряла сознание. Нескольким полицейским стоило немалых усилий пробиться сквозь толпу, отогнать столпившийся народ, чтобы Брижит стало легче дышать, и лишь затем они смогли привести ее в чувство и отвезти в безопасное место. А однажды вечером какая-то незнакомая женщина подошла и плюнула ей в лицо.

В придачу ко всем этим неприятностям, к тому времени, как они приехали в Сполетто, Брижит возненавидела своего партнера по фильму, Марчелло Мастроянни, он же не выносил ее.

«Вышел настоящий цирк, — вспоминает Гуз-Реналь. — Когда Марчелло только появился на съемочной площадке, можно было подумать, что он вообще никто, так себе, человек с улицы. Поклонники, репортеры и папарацци заполнили собой все вокруг, однако все их внимание было сосредоточено на Брижит. И так продолжалось — все двадцать четыре часа в сутки, — пока не закончились съемки. Но на Марчелло никто не обращал ни малейшего внимания, словно его там и не существовало. Нельзя сказать, чтобы он слишком расстроился по этому поводу или, допустим, дал выход оскорбленным чувствам, но все-таки это его раздражало. В конце концов он ведь тоже был звездой. К несчастью для него, одним только своим присутствием и ничем больше Брижит невольно низвела его статус до второстепенного. Это больно задевает людей с чувством собственного «я», а кинозвезды, как известно, и являются людьми такого рода».

Помимо всего прочего, жизнь Брижит отравляли и другие вещи — например, сценарии.

«Это было слишком близко мне самой, — призналась она друзьям по окончании съемок. — И поэтому я чувствовала себя довольно скованно. И в то же время в картине прекрасно показано, в какой ад превратилась тогда моя жизнь». Маль всего лишь переписал реальные случаи, имевшие место в ее жизни. Для Брижит же это означало, что, играя, она как бы заново переживала старые кошмары. Например, в одном из эпизодов ее героиня, Джилл, в пять или шесть утра возвращается домой после бессонной ночи. Она подходит к лифту, чтобы подняться на свой этаж, а вслед за ней в кабину лифта входит уборщица. Лифт едет вверх, и мы слышим, как уборщица поносит Джилл.

То была режиссерская версия одного реального случая. Как-то раз, навещая в больнице приятельницу, Брижит застряла в лифте вместе с одной медсестрой, у которой в руках был поднос с обедом. Совершенно неожиданно, будто ее укусила какая-то муха, эта медсестра схватила с подноса вилку и несколько раз ударила ею Брижит. Медсестра истошно вопила, что, мол, пока ее сын сражался в Северной Африке, Брижит отсиживалась дома и зарабатывала миллионы, демонстрируя миру свои прелести. Разумеется, Бардо была напугана до полусмерти. После этого случая у нее до сих пор на руках остались отметины.

«Многие сочли все в этом фильме преувеличением, — рассказывает Маль. — Людям казалось, будто мы высосали эту историю из пальца. Зрители отказывались верить, что все это действительно имело место. Однако большая часть того, что они видели на экране, отнюдь не выдумка. Многое было взято прямо из жизни Брижит. Это то, что случалось с нею все время».

В своей статье в лондонской газете «Ивнинг стандард» Александр Уолкер, не понаслышке знавший о жизни кинозвезд, замечал: «Цель картины — показать, что значит быть звездой, и ответ здесь один — это сущий ад».

Однако, пожалуй, это лучшее, что вообще можно сказать об этой ленте.

Маль впервые работал с Брижит и поэтому к своему удивлению обнаружил, что она ленива. «Она не любила выкладываться. Она терпеть не могла репетиции. А все дело в том, что она ненавидит актерский труд. Правда ей не откажешь в таланте. Она была поразительно фотогенична и великолепно смотрелась. И если какие-то сцены не удались, то лишь потому, что Брижит и Мастроянни, бывшие по фильму любовниками, за пределами съемочной площадки не желали даже разговаривать друг с другом».

Когда наконец его прижали к стенке, Мастроянни признался: «Существует две Брижит. Секс-символ, якобы известный всему миру, этакая тигрица, каждый день пожирающая на завтрак мужчин. А еще есть Брижит — обыкновенная девчонка. Вся беда в том, что Бардо сама порой не видит разницы между этими двумя образами».

Прав он или не прав, но Мастроянни во всем винил Вадима. «Он создал ее, он поставил себе целью материализовать недосягаемую для всех мужчин мечту. К несчастью для Брижит, это ему почти что удалось. И теперь она не сможет быть нормальным человеком, пока насовсем не уйдет из кино. Бардо способна быть лишь кем-то таким, о ком вечно сплетничают, над кем насмехаются. Она превратилась в объект для пересудов и посторонних любопытных глаз, в ту, на кого вечно показывают пальцем. Она ненавидит одиночество, но именно на него она теперь обречена большую часть своего времени».

Через несколько лет, в интервью одной американской газете, Мастроянни показал себя с самой худшей стороны, заявив: «Брижит не слишком разборчива в том, что касается мужчин. Она — жертва тех, кто в нее влюбляется и благодаря ей становится знаменит. Они живут за счет ее имени, и по сути своей все они одного поля ягоды — сосунки, ровным счетом ничего из себя не представляющие. Они добиваются известности, а затем доходят до ручки — то у них, видите ли, нервный срыв, то они не могут дослужить срок в армии. Счастье, что они не слишком часто снимаются в кино, а то, глядишь, Франция совсем останется без армии».

Понимая, что работа над фильмом оставила в душе Брижит неприятный осадок, Гуз-Реналь, чтобы как-то развеять ее дурное настроение, организовала в Париже торжественную премьеру. Брижит пообещала почтить ее своим присутствием, так что был приглашен «Le Tout Paris» — весь Париж.

В день премьеры Гуз-Реналь лично украсила ложу, где будет сидеть Брижит, наполнив ее цветами. Она несколько раз проверила каждую мелочь, чтобы убедиться, что к прибытию Брижит все будет в полном порядке.

В семь часов раздался телефонный звонок. Звонила Брижит, чтобы сказать ей, что не придет.

Гуз-Реналь была в ужасе. Она принялась умолять Брижит: «Ты не можешь так поступить со мной. Ты не имеешь права менять свое решение».

На что Брижит ответила: «Но ведь этот фильм о моей жизни».

Гуз-Реналь уговаривала: «Но ведь здесь соберется весь Париж, и ты обещала приехать».

Брижит призналась: «Но если я приеду, а всем известно, что этот фильм обо мне, я буду чувствовать себя совершенно раздетой, совершенно голой».

Вот и все, что она смогла сказать. Но Кристине Гуз-Реналь было и без того понятно, что подруга пыталась объяснить ей: «Одно дело демонстрировать всему миру свое тело. Куда труднее обнажать душу».

«Что мне оставалось делать? Я сказала ей, что отлично ее понимаю, и это было действительно так. Так что премьера состоялась без нее».

Чтобы довести развод до конца, Жак Шарье в 1962 году нанял молодого адвоката по имени Жиль Дрейфус. Суд вынес решение, что ребенок остается с отцом, и оно так и не было опротестовано. Ни Брижит, ни Шарье лично не появились в зале суда. Он в это время снимался в Италии. Она вместе с Сэми Фреем каталась на лыжах в Мерибеле.

Пройдет не менее пяти лет, прежде чем она начнет уделять Николя хоть чуточку материнского внимания.

Команда Бардо — Вадим вновь, как и планировалось, собралась вместе для работы над лентой «Отдых воина», а когда съемки завершились, Брижит во второй раз заявила о своем намерении уйти из кино.

«В жизни, — сказала она, — порой стоит сделать шаг назад. Я снимаюсь вот уже десять лет без передышки. Мне надо разобраться в собственных чувствах».

Вадиму оставалось лишь развести руками. «А на что она еще способна? Разве что стать оформителем интерьеров?»

В ближайшие 12 месяцев Бардо снялась еще в четырех фильмах.

Она не сумела противостоять соблазну, когда Жан-Люк Годар предложил ей ведущую роль в картине по мотивам романа Альберто Моравиа. Книга называлась «II Disprezzo» («Призрак в полдень»), однако экранизацию озаглавили «Le Мерris» («Презрение»). Кроме того, в фильме были заняты такие актеры, как Джек Палане и Мишель Пикколи, а в эпизодах появлялись режиссер Фриц Ланг и даже сам Годар. Продюсеры Жозеф Левин и Карло Понти заплатили Бардо 2,5 миллиона франков — на тот момент то был самый крупный из полученных ею гонораров. Когда же Брижит узнала, что в фильме предполагается постельная сцена, она потребовала, чтобы Ольга Хорстиг-Примуц выторговала дополнительно еще 100 тысяч франков, и лишь затем согласилась сняться в этом эпизоде.

Ее героиню в этом фильме звали Камилла Жаваль, и спустя годы историки кинематографа придут к выводу, что это и есть истинное имя Бардо. Они напишут, что Брижит Бардо — не более чем псевдоним, а по-настоящему ее зовут Камилла Жаваль. Безусловно, это досужий вымысел. Но даже и в весьма уважаемых исследованиях на тему кинематографа эта ошибка встречается до сих пор.

Пока Годар снимал в Италии «Презрение», Жак Розье, бросив пристальный взгляд на фоторепортеров, от которых не было отбоя даже на съёмочной площадке, наставил на них свою камеру, и в результате получился документальный фильм, названный просто — «Папарацци».

В Италии ажиотаж, вызванный присутствием Брижит — эти вечные толпы зевак и фоторепортеры — стал сущим бедствием.

«Каждый раз, когда я произношу что-то перед журналистом, — заметила Брижит, и на лице ее читалось нескрываемое отвращение, — я зарабатываю для него пятьсот франков. То же самое касается фотографов».

Чтобы как-то расквитаться с ними — или, по крайней мере, попытаться это сделать, — Брижит решила захватить с собой собственного фотографа, чтобы он всегда находился при ней. Эта работа досталась человеку, который на протяжении сорока лет останется ее другом — Жикки Дюссару.

«Она — женщина-ребенок и одновременно олицетворение женской свободы, — говорит он. — Последняя из кинозвезд. А это значит, что ее порой чертовски трудно фотографировать. Прежде всего, вопреки расхожему мнению, она ненавидит позировать обнаженной. На этот счет Брижит весьма щепетильна. Поэтому всякий раз, как я фотографировал ее обнаженной, она слегка смущалась. Ей словно было известно, что никогда не следует раскрывать себя до конца. Ну а потом, где-то через час, ей это успевало наскучить. Я мог за час сделать где-то пятьдесят ее снимков, но затем ей это надоедало и она говорила: «Хватит». Даже в кино она не любила выставлять напоказ свою попку».

Что еще более важно, Дюссар не просто был ее личным фотографом, но и родственной душой. Их знакомство с Брижит состоялось, когда та с Вадимом жила на улице Шардон-Лагаш. Она считает Жикки не только кем-то вроде старшего брата — себя она при этом называет «невыносимой сестренкой», — но и поселила его в Сен-Тропезе в доме, что стоит на принадлежащем ей участке, рядом с Гарригом. Их давняя дружба проистекает из свойственного им обоим чувства юмора. Они обожают подначивать друг друга. Как-то раз во время съемок «Презрения» Брижит сидела в уголке павильона и чистила себе апельсин. В это время откуда-то появился Дюссар и пробормотал:

— Что за эпикурейство!

— Что-что? — Брижит не поняла.

— Эпикурейство, — повторил Дюссар, — это значит быть последователем Эпикура. Любить жизнь и уметь наслаждаться ею. Питать слабость к роскоши.

— А-а, — пожала плечами Брижит и продолжила чистить апельсин.

Спустя несколько месяцев на одной из пресс-конференций к Брижит пристал какой-то репортер. И тогда она повернулась к стоявшему позади нее Дюссару и спросила: «Послушай, как называют тех, кто ест апельсины?» — и они оба рассмеялись.

«Еще во время одной пресс-конференции, — рассказывает Дюссар, — скорее всего это было в Нью-Йорке, потому что все вокруг разговаривали по-английски, одному репортеру взбрело в голову щегольнуть своим французским. Он спросил Брижит: «Что было вашим первым «cachet»? имея в виду «контракт». Брижит моментально нашлась с ответом: «Un cachet d'aspirin!», — то есть «таблетка аспирина». И снова они с Дюссаром покатились со смеху.

Как-то раз в «Мадраге» Дюссар отправился понырять с маской, а Брижит наблюдала за ним из окна. В это время, в надежде взглянуть на звезду собственными глазами, на пляж заявилась стайка девчонок-подростков.

Заметив Дюссара, они принялись кричать ему: «Мы можем ее увидеть? Мы можем ее увидеть?» Правда, по-французски их вопрос «On peux la voir?» звучит несколько двусмысленно «Мы можем увидеть это?»

Поначалу Дюссар пытался не обращать на них внимания, но девчонки продолжали донимать его одним и тем же вопросом, и Дюссар, которому это порядком поднадоело, выпрямился во весь рост и, подойдя к берегу, крикнул Брижит: «Так, может, мне им показать?»

Брижит тотчас поняла, что у него на уме, и крикнула в ответ: «Давай, давай, покажи!»

И Дюссар приспустил плавки. Девчонки с визгом бросились врассыпную. Жикки стоял у кромки воды, плавки свалились ему до щиколоток, а Брижит зашлась истерическим смехом.

И вот теперь, на съемках в Италии, Дюссар и его тогдашняя супруга, Анна, стали постоянными спутниками Брижит.

Брижит поселилась в изумительном старом палаццо с огромной террасой — кто-то, правда, пытался убедить ее, что когда-то здесь располагался бордель. К несчастью, Брижит не могла воспользоваться этой террасой, потому что балконы на другой стороне улицы были вечно оккупированы репортерами. Брижит снова ощутила себя в ловушке и очень быстро возненавидела все вокруг.

Единственное, чего ей действительно хотелось, пока она находилась в Риме, это посетить Ватикан — желание, о котором она объявила Дюссару и его жене. Брижит воспитывалась в католической семье, и хотя ее вряд ли назовешь образцовой, ревностной католичкой, вера неизменно занимала важное место в ее душе. Увы, желание вряд ли было осуществимо, пока папарацци несли свою вахту. И Брижит это страшно злило.

Жикки тотчас пришел ей на помощь. «Положись на меня, — пообещал он. — Вот увидишь, я свожу тебя в Ватикан и никто об этом даже не догадается». На что Брижит ответила: «Спорим, что у тебя ничего не выйдет». На что Дюссар возразил: «Спорим, что выйдет». И они заключили пари.

Первое, что им надо сделать, заявил Дюссар, это всем троим одеться одинаково. И вся троица — Брижит, Дюссар и его жена — облачились так, что стали не отличимы друг от друга — так выглядит почти что каждый французский турист в Риме. Никаких дорогих шарфов, никаких модных нарядов. Ничего такого, что навело бы публику на подозрение, что перед ними переодетая кинозвезда.

После этого Дюссар вывел ее из дома, и вместо привычного лимузина они отправились в Ватикан на такси. Прибыв туда — Дюссар по одну руку от Брижит, Анна по другую, — друзья смешались с толпой туристов, так чтобы их никто не смог узнать издалека. Чувствуя себя в полной безопасности, они просто прошли вместе с толпой через Собор Святого Петра, а затем через Сикстинскую капеллу.

«Ни одна живая душа не узнала ее, — рассказывает Анна Дюссар. — Никто не приставал к ней, не пытался заговорить. Никто из фотографов не увязался за ней. Это был один из редких моментов, когда она наслаждалась полной анонимностью, ощущала себя в полной безопасности и была этим счастлива.

Когда работа над картиной завершилась, к Брижит приехал Сэми Фрей, и четверо друзей на машине отправились в короткое путешествие по Италии. Или, вернее, попытались это сделать.

Вот что дальше рассказывает Анна Дюссар: «Нам не повезло. Мы провели какое-то время на Капри, а затем на пароходике отправились в Амальфи, потому что Брижит ужасно хотелось посмотреть Везувий и Помпеи. Когда же мы на катере возвращались назад на Капри, Сэми переоделся в крестьянина и нацепил на голову какую-то умопомрачительную шляпу, а Брижит попыталась изобразить из себя уборщицу. Правда вид у нее при этом был как у самой настоящей кинозвезды — темные очки, а голова повязана шарфом, точно так же, как то неизменно делала Брижит Бардо. Когда она сошла с катера и направилась к поджидавшей машине, будь даже у нее в руках швабра, ей все равно не удалось бы никого обмануть».

К ней со всех сторон тотчас устремились толпы поклонников, а вслед за ними, откуда ни возьмись, налетели папарацци. В Неаполе четверка друзей была вынуждена, спасаясь от зевак, ходить по улицам, спиной вперед. Брижит так и не попала к Везувию.

Теперь же друзья рассуждали, что единственно доступный им способ более-менее сносно провести время — это избегать больших городов, заезжать исключительно в крошечные деревушки и останавливаться в крошечных старых гостиничках, где их никто не мог обнаружить.

Увы, и этот план не сработал.

Однажды вечером они узнали про одну маленькую гостиницу на вершине холма и, убежденные, что там им нечего опасаться, прикатили на машине в горы. Но и здесь их подстерегало разочарование: в гостинице проводился бизнес-семинар, и присутствующие все до единого узнали Брижит. Еще одним вечером, на юге Италии, направляясь взглянуть на руины Пестума, они остановились в небольшом отельчике. Анна Дюссар вспоминает, что место это было просто кошмарным. И все равно они наверняка остановились бы на ночь в обшарпанных номерах с продавленными кроватями, не проболтайся кто-то, кто узнал Брижит, о ее приезде. Тотчас у гостиницы собралась толпа зевак и репортеров, и Брижит была вынуждена на ночь глядя спасаться бегством.

«Вот так всегда, если вы с Брижит, — вздыхает Анна Дюссар. — Мы вечно от кого-то спасались бегством».

Как только Жак Розье закончил работу над своей 22-минутной документальной лентой «Папарацци», итальянский режиссер Освальдо Чивирани начал съемки другой документальной ленты, посвященной жизни кинозвезды и озаглавленной «Tentazioni Proibite» («Запретный соблазн»).

После этого Брижит имела несчастье сняться в картине под названием «Une Ravissante Idiote», что может быть переведено как «Бесподобная дура» или же «Восхитительная идиотка». Партнером Брижит являлся Энтони Перкинс, но главная проблема фильма — помимо того, что он был отнюдь не смешон — заключалась в его названии. Бардо кто угодно, но только не дура. И тем не менее, эта роль и ей подобные создавали соответствующий образ. И у людей складывалось мнение, будто и в реальной жизни она такая же, как и на экране. И это только усугубляло тот общий пагубный настрой, что окружал ее в частной жизни.

После крошечной эпизодической роли в «Мари-Солей» — главную роль в этом фильме играл Жак Шарье — Брижит согласилась сняться в эпизоде в картине «Дорогая Брижит» исключительно из уважения к режиссеру, для которого эта лента была дебютной, к Антуану Бурсейлю. Правда, в отличие от предыдущей ленты, на сей раз ее имя упоминалось в титрах.

Это была история восьмилетнего мальчика, помешанного на Брижит Бардо, который вступает с ней в переписку. Когда отец (его исполнял Джеймс Стюарт) берет его с собой в Париж, они встречаются. За трехминутный эпизод — правда, на его съемки ушел целый день — Брижит получила гонорар в размере 20 тысяч франков, однако эти деньги в данном контракте были еще не самое страшное.

Поскольку Брижит наотрез отказалась ехать в Голливуд, режиссеру ничего не оставалось, как самому приехать к ней. Общие издержки продюсеров всего за один съемочный день достигли немыслимой суммы в 140 тысяч долларов. Опять-таки, напомним себе, что это единственные три минуты за всю кинематографическую карьеру Бардо, когда она работала по голливудским стандартам.

Она вернулась спустя десять лет после своего успеха на Каннском кинофестивале 1953 года. На этот раз, вместо того, чтобы встречаться с моряками Военно-морского флота США, Брижит встретилась с красивым молодым французом по имени Робер Загури.

Как она сказала друзьям: «У меня в душе все перевернулось». Обаятельный, располагающий к себе бизнесмен из Касабланки, Загури (его отец был бразильцем, а мать француженкой), наверняка мог бы составить вместе с Брижит самую красивую в мире пару. Однако вскоре он испытал на себе, какая это пытка жить в постоянном напряжении, а ведь Брижит ежедневно пребывала в таком состоянии.

Стоило им познакомиться, как пресса тотчас поймала их в свои сети — всякий раз, когда в жизни Брижит появлялся новый мужчина, эта новость моментально перекочевывала на первые страницы газет — и с этого момента они уже не принадлежали себе. За ними то и дело увязывались туристы, то пытаясь заговорить, то просто действуя на нервы.

«То была эра, — рассказывает Загури, — когда кинозвезды считалось самыми главными из всех остальных звезд. В то время, например, существовало совсем немного всемирно известных спортсменов. Телевидение, по крайней мере в Европе, было еще совсем юным и еще не создало собственных идолов. То же можно сказать и о музыке. Да, существовал Элвис, но он был единственным в своем роде. А «Битлз» и «Роллинг стоунз» находились еще только на полпути к международному признанию. Так что кинозвезды занимали вершину, а Брижит пребывала на самом ее острие. Тогда мы с ней только и делали, что входили и выходили через задние двери. Жить нормальной жизнью было совершенно невозможно. Если нам хотелось встретиться с друзьями, то не мы шли к ним, а они к нам».

Первый год их совместной жизни был нелегким. Брижит понадобилось какое-то время, чтобы окончательно расстаться с Сэми Фреем.

А до того момента Фрей оставался для Брижит «единственным мужчиной, который заставлял ее трепетать».

Как только Загури занял в жизни Бардо постоянное место, он потихоньку начал предпринимать попытки вытащить ее из поглотившего ее водоворота. До этого Брижит почти не путешествовала. За исключением нескольких случаев короткого пребывания в Италии и Англии, она практически не выезжала за пределы своей страны. Загури было известно, что она ненавидит летать самолетом, но поскольку он много лет прожил в Рио и разговаривал на португальском языке, то ничуть не сомневался, что Брижит будет в восторге от Бразилии.

Летом 1964 года Луи Маль подписал с Брижит контракт на новую картину «Вива, Мария!», в которой вторую главную роль исполняла Жанна Моро. Основная часть съемок была запланирована на январь следующего года в Мексике, и Загури убедил Брижит, что уж коль ей так или иначе придется лететь самолетом, то почему бы им сначала не сделать остановку в Бразилии, ведь это вроде как-никак по пути.

Осенью 1964 года Брижит и Загури вылетели из Парижа в надежде обрести покой и уединение, однако в Южной Америке их поджидал все тот же жуткий ажиотаж.

Когда их самолет бразильской авиакомпании совершил посадку в Рио, на взлетную полосу устремились орды журналистов, буквально взяв машину в осаду. Зрелище было до того жуткое, что Брижит боялась покидать самолет. Загури попытался было договориться с репортерами, но тем была нужна Брижит и только Брижит, и этим было все сказано. Она оставалась в самолете до тех самых пор, пока Загури наконец не удалось сделать знак одному знакомому, чтобы тот подрулил на машине прямо к трапу. Как только автомобиль, лавируя, подрулил к трапу, Брижит и Загури со всех ног бросились вниз по ступенькам и забились на заднее сиденье.

Репортеры роем облепили машину. Фотографы, в надежде заполучить снимок, прижимали объективы прямо к стеклам, фотовспышки слепили им глаза, журналисты, перекрикивая друг друга, засыпали их вопросами. Загури был вне себя от злости, а Брижит расплакалась.

Пытаясь как-то приободрить ее, Загури пошутил, что из-за поднявшейся суматохи они забыли даже пройти таможню и паспортный контроль.

Брижит не нашла в этом ничего смешного. Каким-то образом им удалось выбраться из аэропорта и выехать на дорогу, ведущую в Рио — теперь вдоль обочины выстроились вереницы людей. Они махали ей руками, вытягивали шею в надежде хоть краешком глаза взглянуть на нее, словно то был визит какой-нибудь царствующей особы. Вслед за их автомобилем выстроилась целая кавалькада машин, до отказа набитых журналистами и фоторепортерами, причем некоторые смельчаки, высунувшись до пояса наружу, пытались снимать на полном ходу.

Эта гонка прекратилась лишь у отеля «Копакабана Палас», где Загури заказал для них двоих номер-люкс на верхнем этаже. Десятью этажами ниже 300 рыцарей пера и фотообъектива плюс толпа взбудораженных поклонников и просто досужих зевак заполнили собой пляж.

Им всем не терпелось увидеть Брижит, однако она не желала даже слышать о них. В результате получилась бразильская версия мексиканской драмы.

Толпа отказывалась разойтись до тех пор, пока их взглядам не предстанет Брижит Бардо. Брижит, в свою очередь, заявила, что пока эти люди не разойдутся, она шагу не сделает из отеля. Просидев четыре дня, словно в западне, в своем номере, наблюдая, как Брижит с каждым днем расстраивается все больше и больше, Загури наконец пред-дожил свой план «перемирия». Он заявил, что Брижит дала согласие на пресс-конференцию. Она ответит на интересующие их вопросы и позволит сделать несколько фото. Но после этого ее должны оставить в покое.

Так дело не пойдет, заявили журналисты. Покуда Брижит остается в Бразилии, она считается их законной добычей. Фоторепортеры тоже не желали уступать, заявив, что будут снимать ее столько, сколько сочтут нужным. Загури поинтересовался, согласится ли она, если его личный фотограф на протяжении всего их пребывания в Южной Америке будет снабжать прессу и разнообразные агентства новостей сделанными ими снимками. Обещают они на это время оставить Брижит в покое?

В конечном итоге предложенный Загури компромисс был принят, и Брижит покинула осажденную крепость. Она дала пресс-конференцию и провела сеанс фотосъемки, а Загури проследил за тем, чтобы агентства новостей регулярно получали новые фотоматериалы. Представители прессы сдержали свое обещание и больше не докучали Брижит — воистину уникальный случай. Парочка почти целых четыре месяца наслаждалась уединением и любовью. Впервые в жизни с того момента, как она стала кинозвездой, Брижит четыре месяца подряд спокойно предавалась тихим человеческим радостям.

Надо отдать должное Загури, он знал одно укромное место. Он привез Брижит в рыбацкую деревушки Бузиос в 200 километрах от Рио. Расположена она сразу за мысом Кабо Фрио, но в те годы отсюда до Рио было пять часов езды на машине. Дорог в ту пору здесь не было и в помине. Так же, как и телефонов. И отелей. Не было также и водопровода. Можно сказать, не было вообще ничего, кроме небольшой лавчонки, церкви и нескольких домишек, где жили рыбаки. Слава богу, в деревне имелось электричество, да и то не всегда — его отключали каждую ночь и включали только после рассвета, так что Брижит и Загури проводили почти все свои вечера при свете свечей. Рыбаки называли ее «дона Брижит», ну а поскольку телевидение сюда еще не дошло, никто в деревне понятия не имел, кто такая эта блондинка. Когда Брижит нагишом нежилась на солнце где-нибудь на безлюдном песчаном пляже, никто не думал ее беспокоить.

Все это сильно напоминало Сен-Тропез лет эдак пятьдесят-шестьдесят назад. Сегодня Бузиос и Сен-Тропез мало чем отличаются друг от друга. Сегодня в бывшей рыбацкой деревушке насчитывается 10 тысяч домов, десятки ресторанов и сотни модных магазинчиков. Здесь буквально на каждом шагу гостиницы, сувенирные лавки, прокат принадлежностей для виндсерфинга — и все это на потребу сотням тысяч туристов, что каждый год слетаются сюда пощеголять друг перед другом бронзовым загаром или же просто на других посмотреть и себя показать, просиживая дни напролет в бесчисленных приморских кафе.

И все потому, что здесь когда-то побывала она.

Бузиос прославился тем, что здесь какое-то время жила Брижит Бардо. Такова сила ее имени. Сама того не желая, она превратила заброшенную рыбацкую деревушку по другую сторону Атлантики, о которой до этого никто и слыхом не слыхивал, в модный курорт. Брижит и представить себе не могла, что благодаря ей Бузиос станет чем-то вроде бразильского Сен-Тропеза. Местные жители не забыли ее. И хотя Брижит вряд ли об этом догадывается, но местная газета, чье название дословно переводится как «Мокрый индюк», до сих пор считает Брижит Бардо почетным членом своей редколлегии.

Следующей остановкой была Мексика.

Когда они с Загури прилетели туда, их самолет был взят в осаду сотнями журналистов и фоторепортеров, желавших во что бы то ни стало увидеть ее.

История с Рио повторилась снова.

Полиции оказалось не по силам разогнать толпу, и, просидев минут двадцать внутри самолета, Бардо и Загури были вынуждены пройти таможенные и паспортные формальности прямо в салоне. Затем они на машине отправились в Куэрнаваку, и, как и в Рио, на протяжении всех пятидесяти миль их буквально по пятам преследовала орда падких на сенсацию репортеров.

Одним из самых популярных жанров в те годы был так называемый «приятельский» фильм, и Маль своей лентой «Вива, Мария!» сделал на него пародию. Вот его собственные слова: «Перед этим я снял ужасно тоскливый фильм, озаглавленный «Feu Follet». В нем шла речь о последних двадцати четырех часах жизни человека, решившегося на самоубийство. Парню не терпелось поскорее свести счеты с жизнью, и после просмотра фильма подобные мрачные мысли навещали почти каждого зрителя. Вот почему мне хотелось, чтобы моя следующая картина была полна искрометного веселья, чтобы это была озорная авантюра, притом ужасно смешная. А еще я подумал, что поскольку моя предыдущая работа была про мужчин, то следующей непременно полагалось повествовать о женщинах».

Когда Маль первоначально обратился с предложением к своим обеим звездам, они обе заявили, что просто в восторге от мысли, что снимутся в подобного рода комедии. И тогда Маль отправил их агентам черновой вариант сценария.

«Я точно знал, что произойдет. Более того, я даже выиграл пари, что агент Жанны пожалуется на то, что у Брижит более важная роль, а агент Бардо, что у Жанны чересчур важная. Нетрудно было догадаться, что же будет дальше. Между ними обеими шло жуткое соперничество, так что снимать фильм было чертовски трудно».

Моро и Маль уже успели сделать три совместных картины. И побыть любовниками. Когда Маль в первый раз позвонил ей насчет фильма, он сообщил, что американцы хотели бы увидеть ее в паре с Ширли Мак-Лейн. В то время о Брижит речи не заходило. Как бы то ни было, они с Бардо до этого встречались лишь пару раз, да и то в официальной обстановке, и поэтому практически не знали друг друга.

Как только обе женщины приступили к работе, Моро к своему великому удивлению обнаружила, что Брижит не уверена в собственных силах.

«Брижит никогда и не мечтала стать актрисой. Ну а поскольку ее постоянно превозносили за красоту, мне казалось, ей просто не хватало самоуважения. Ведь ей никто ни разу не сказал, какая она замечательная актриса. Хотя, как мне кажется, она заслуживает похвалы. Она просто недооценивала себя. Она думала о себе лишь как о хорошенькой кукле, потому что именно с этого все и началось».

По словам Моро, они с Брижит в принципе неплохо сработались, если не считать того, что Брижит сопровождала целая свита прихлебателей, которые то и дело путались под ногами.

«Мне они не нравились. Мало приятного видеть перед собой людей, которые ведут себя как рабы. По-моему, это выглядит по-дурацки. Кроме того, с ними Брижит вела себя не самым лучшим образом. Она — такая обаятельная, забавная и одаренная молодая женщина. Я предпочитала иметь дело с нею одной. Мне было приятно с ней, когда нам никто не мешал. Но ее окружение — это было нечто убийственное. В их присутствии Брижит было не узнать. Человек, который не может без прихлебателей, это слабый, не уверенный в себе человек. К тому же это давало ей повод позадирать нос. А это ей совершенно не к лицу. Она такая красивая, такая необыкновенная».

Луи Маль добавляет, что у его звезд также возникли проблемы со здоровьем и как обычно, им досаждала пресса.

Началось с того, вспоминает Маль, что Жанна обнаружила, что у себя аллергию на ананасы. Моро саркастически замечает: «Неожиданно у меня возникла аллергия на целую кучу вещей».

Рассказывает Маль: «Стоило одной из них заболеть, как мы уже знали, что как только она выздоровеет, тотчас свалится другая. В результате съемки затянулись еще на два месяца». Далее, продолжает Маль, жизнь буквально всех и каждого омрачалась вечным присутствием бесчисленных журналистов. «В первый день съемок к нам на площадку набежало около 130 репортеров. Брижит заперлась в своем трейлере. Жанне ничего не оставалось, как выйти к ним и произнести небольшую речь, чтобы хоть как-то ублажить их и чтобы они поскорее убрались с площадки. После этого журналисты принялись сочинять истории о том, как Жанна разозлилась на Брижит и как Брижит разозлилась на Жанну, хотя ни то, ни другое не соответствовало действительности. Однако, когда Жанна с Брижит увидели эти истории, они действительно начали злиться друг на друга. Это типичный пример того, как журналисты пекут сенсации».

Жанна Моро того же мнения: «Вряд ли обстановку на нашей съемочной площадке можно назвать приятной. Собственно говоря, ее можно с полным основанием назвать напряженной. В съемках было занято огромное количество народа, и еще там постоянно околачивались журналисты. Все это делало работу просто невыносимой.

В обеденный перерыв накрывались огромные столы сразу для всей съемочной команды, а поблизости еще один — для журналистов и фоторепортеров. Они только и ждали, когда мы с Брижит сцепимся друг с дружкой. Погода тоже была не подарок. Пока мы снимались в Куэрнаваке, еще куда ни шло, но в Веракрус и Гуанахуарто климат был просто убийственный». Столкнувшись с подобными трудностями, Брижит начала потихоньку отлынивать от работы.

Когда Моро поинтересовалась у нее, в чем дело, Брижит ответила, что не может вовремя проснуться. «Все пошло кувырком. В какой-то момент я подозвала ее к себе и сказала: «Послушай, Брижит, сон нужен всем. И поэтому, когда ты знаешь, что точно не выйдешь на работу, будь добра, сообщи об этом мне, и я тоже подольше поваляюсь в постели, и мы с тобой одновременно появимся на площадке. Эта ее привычка буквально всех выводила из себя. Луи тоже потихоньку начал злиться. Да и все остальные тоже. Ситуация, можно сказать, вышла из-под контроля. И никто не мог ничего поделать. Я никак не могла взять в толк, ведь все начиналось просто замечательно — у нас были деньги, отличный сценарий, хорошая команда, веселая картина. И все неожиданно обернулось полным кошмаром. Когда все окончилось, я наконец вздохнула с облегчением. Ведь это ужасно утомляло, отнимало последние силы, требовало огромной отдачи, а кроме того, вокруг нас раздули слишком много шумихи».

Брижит позднее призналась, что они с Жанной Моро жили как на войне, подобно двум товарищам по оружию. На что Моро заметила: «Точнее не скажешь».

Неудивительно, что даже та дружба, возникшая между ними на съемочной площадке, на этом и закончилась. Такое случается часто.

Лет 15–20 спустя, находясь в Сен-Тропезе, Жанна Моро попыталась дозвониться до Брижит, но, по ее словам, ей это так и не удалось. Ответ прост: Брижит просто не желала поднимать трубку. И хотя многие на месте Моро оскорбились бы — некоторые из старых друзей и знакомых Брижит, которых постигла та же участь, воспринимали это как личную обиду, — Жанна Моро настроена к своей бывшей партнерше по фильму достаточно сочувственно. «Я понимаю, что принадлежу ее кинематографическому прошлому, а теперь она ведет совершенно иную жизнь. И я надеюсь, что она ею счастлива. Когда-то у нее было сильно развито чувство дружбы, но те друзья, подобно мне, принадлежат ее прошлой жизни. Поэтому я не воспринимаю это как оскорбление».

«Нет, — вспоминает Боб Загури, — эти съемки никак не отнесешь к разряду счастливых. И хотя и там случались веселые моменты, все они, так или иначе, имели место за пределами съемочной площадки».

Загури с Брижит снимали в Куэрнаваке просторный дом. Кто-то из членов съемочной группы, кому было известно о ее любви к животным, подарил Брижит кролика, и она брала его с собой в постель. Кролик спал вместе с Брижит и Загури и по утрам завтракал вместе с ними.

Еще один из участников съемок преподнес Брижит двух утят, которым от роду было не больше двух дней. На следующий день кто-то другой принес бездомного щенка — бедняга бесприкаянно бродил вокруг съемочного городка. К несчастью, щенок загрыз одного из утят, и у Брижит случилась истерика.

Щенок, должно быть, понял, что натворил что-то нехорошее, и убежал.

В обычной ситуации Брижит наверняка бы отправилась на его поиски, ведь она действительно сильно расстроилась, однако не стала искать щенка. Тем временем оставшийся утенок начал повсюду ходить за ней по пятам. Брижит заходила в дом, и позади нее в нескольких шагах следовал утенок.

Когда Загури в шутку заметил, что утенок следует за ней по пятам, Бардо прокомментировала это следующим образом: «Он думает, что я его мать, потому что у нас одинаковая походка».

Ради рекламы фильма Бардо впервые в жизни согласилась поехать в Штаты. Во вторник 16 декабря 1965 года она и сопровождающие ее лица собрались в полдень в аэропорту Орли. Полиция возвела по этому случаю настоящие баррикады, чтобы целая кавалькада машин, доставлявшая отъезжающих и их вещи — несколько десятков чемоданов общим весом в 600 кг — могла быстро пройти через специальный контроль. Уже рано утром аэропорт запрудили толпы, а значит, и репортеры — в надежде взять у Брижит интервью, прежде чем она сядет в самолет.

Ведь, по большому счету, это была не какая-то там заурядная поездка, а первый визит Брижит Бардо в Соединенные Штаты.

«Королева отбывает с визитом, — писала одна парижская газета, — в сопровождении своей свиты, окружившей ее со всех сторон, дабы снять головокружение, возникающее при виде небоскребов».

Среди приближенных лиц, отмечала газета, были ее «рыцарь» Боб Загури, ее парикмахер, ее пресс-агент и ее импресарио. «Можно сказать, целое войско».

В то время Брижит еще носила меха, и газета сообщила, что она взяла с собой в недельную поездку шесть разных шуб, правда среди них не было ни одной норковой. «Это слишком обыденно, — объясняла сей факт одна из ежедневных газет. — В Америке все повально носят норку».

Представитель авиакомпании «Эр Франс», с гордостью подчеркивая, что воздушное судно, на котором полетит Брижит, переименовано в «Вива, Мария!», также заявил прессе, что ради кинозвезды они не стали менять команду обслуживающего персонала в салоне первого класса, а лишь положили в холодильник еще одного омара на тот случай, если Брижит во время перелета захочет пообедать дважды. На борту безумие продолжилось.

Оператор Франсуа Рошенбах совершал этот рейс в качестве верного оруженосца — ему предстояло запечатлеть для потомства каждую минуту пребывания кинозвезды на американской земле. Те же репортеры, которым удалось пробраться на борт самолета, фиксировали во время перелета через Атлантику буквально каждое движение Бардо. Кроме того, они брали интервью у пассажиров, летящих туристическим классом, чтобы узнать, что те думают о выпавшем на их долю счастье разделить исторический момент с Брижит Бардо.

Один американский солдат, назвавшийся специалистом армии США Норманом Шаффером из Поттстауна, штат Пенсильвания, резюмировал реакцию пассажиров туристического класса на это воистину историческое событие следующей фразой: «У нас в Поттстауне таких отродясь не было!»

Приземлившись в три часа пополудни в аэропорту имени Кеннеди, Бардо и ее команда спустилась по трапу, где их уже поджидал Луи Маль и толпа обезумевших репортеров.

Прибывших быстро повели в специальный зал, и первое, что предстало взору Брижит в Новом Свете, были пятьдесят фоторепортеров и сто журналистов, лес микрофонов и восемь телекамер.

— Что вы думаете о войне во Вьетнаме?» — раздался первый вопрос.

— Вы отдали свой голос Шарлю де Голлю? — выкрикнул чей-то голос.

Несколько ошарашенная подобным началом, Брижит напомнила:

— Я здесь для того, чтобы отвечать на вопросы о Брижит Бардо.

После чего журналисты взялись выуживать у нее более значимую информацию, как, например:

— Сколько вам лет?

Ощутив некоторую уверенность в себе, Брижит смерила репортера взглядом.

— Тридцать один. А вам?

Все присутствующие рассмеялись.

Кто-то другой поинтересовался:

— Что вы думаете по поводу того, что вас называют секс-киской?

— Ничего страшного, — нашлась с ответом Брижит, — главное, иметь соответствующую фигуру.

Репортер не унимался:

— Вы ощущаете себя секс-символом?

— Я — это я.

— Да, но кто же вы тогда такая?

— А вы присмотритесь внимательнее.

Брижит спустилась со специальной платформы и, словно манекенщица на демонстрации мод, продефилировала перед столом.

Зал разразился аплодисментами.

Кто-то поинтересовался:

— А в 60 вы тоже останетесь такой же?

На что Брижит ответила:

— Мне никогда не будет 60, потому что за это время, я уверена, наука добьется многого.

Одна женщина-репортер пыталась выяснить следующее:

— Как, по-вашему, должна ли женщина, чтобы полностью реализовать себя, обязательно иметь детей?

Брижит в ответ:

— В жизни надо испробовать все.

Затем осмелел другой репортер:

— А что вы думаете насчет свободной любви?

На что Брижит безмятежно ответила:

— Когда я занимаюсь любовью, я ни о чем не думаю.

Настоящий эскорт из десяти машин в сопровождении полиции доставил Бардо и ее окружение на Манхэттен, где они с шиком разместились в отеле «Плаза». Ну а поскольку американской прессе пресс-конференции в аэропорту было явно мало, Брижит устроила еще одну, на следующий день.

Та же самая женщина, что накануне пыталась выяснить ее отношение к детям, задала новый вопрос:

— Как, по-вашему, можно примирить между собой брак и свободную любовь?

Брижит тотчас узнала вчерашнюю журналистку:

— А вы что, все пытаетесь сделать это со вчерашнего дня?

Женщина ответила:

— Да. Но что мне делать теперь?

Брижит пожала плечами, словно ответ на этот вопрос был очевиден: «Пытайтесь дальше».

Отзывы прессы о ее конференции затмили рецензии на ее картину. «Нью-Йорк Таймс» отмечала, что Брижит действительно произвела впечатление на толпу, которую нынче уже особенно ничем не удивишь. В аэропорту и отеле «мисс Бардо и ее аудитория вместе наслаждались спектаклем, который был сродни понятной обеим сторонам шутке».

Если Босли Кроутеру «сам фильм показался недостаточно смешным» — его довольно-таки прохладная рецензия в «Нью-Йорк Таймс» вряд ли способствовала зрительскому интересу — то, по мнению Полины Кейл из «Нью-йоркера», большая часть комедии вообще получилась ужасно занудной. Таково было мнение большинства зрителей и в Англии. Кеннет Тайней из «Обзервера» отмечал, что вся история высосана из пальца, а попытка сделать ставку на дуэт Бардо — Моро окончилась явной неудачей. Оглядываясь назад, Луи Маль не спешит соглашаться с мнением, будто картина получилась неудачной. «Главное в ленте «Вива, Мария!» — это триумф Брижит. Фильм неплохо прошел в Европе, но провалился в Штатах, хотя там он вышел на экраны в ряду прочих солидных американских киноработ. Проблема, как мне кажется, заключается в том, что английский дубляж был сделан из рук вон плохо. Особенно, что касается голоса Брижит. Его продублировали самым скверным образом. Это было невозможно слушать без содрогания».

При всех достоинствах и недостатках картины ее премьера — грандиозное шоу субботним вечером в театре «Астор» на Таймс-Сквер — обернулась хорошо знакомой повальной истерией. На углу 44-й улицы и Бродвея скопилась пятитысячная толпа желающих хоть краем глаза увидеть Брижит. Департамент нью-йоркской полиции отрядил на сдерживание толпы 75 офицеров, которым помогали еще около тридцати охранников, нанятых по инициативе администрации кинотеатра. В какой-то момент дело едва не дошло до уличных беспорядков. К месту происшествия пришлось вызывать несколько карет скорой помощи, поскольку имелись пострадавшие.

Перед входом в кинотеатр возникли такое столпотворение и суматоха, что когда Луи Маль прибыл на премьеру в сопровождении своей новой подружки, в ту пору еще никому не известной английской актрисы Джулии Кристи, толпа, увидев его под руку с какой-то блондинкой, решила, что это и есть Брижит Бардо, и едва не растерзала ее.

«Это был сущий кошмар», — вспоминает Маль.

К тому времени как к кинотеатру прибыла Брижит Бардо, толпа уже была неуправляема.

Сначала ее автомобиль едва пробился сквозь скопление народа, запрудившего теперь проезжую часть улицы, после чего полицейские попытались быстро провести ее из машины в кинотеатр. И все равно какой-то тип успел грубо толкнуть ее, а другой приставил фотоаппарат прямо ей к лицу. Перед глазами Брижит свернула ослепляющая вспышка, и на следующее утро пришлось вызывать врача, поскольку дело кончилось ожогом.

В воскресенье Загури удалось на несколько часов тайком вытащить Брижит из гостиницы. Перед «Плазой» со дня ее прибытия денно и нощно дежурили поклонники, но, как оказалось, самым ловким удалось проникнуть даже на этажи отеля, и они слонялись по коридору возле ее номера. Не без помощи службы охраны отеля Загури и Брижит незамеченными проскользнули сквозь служебную дверь и вышли через черный ход. Перехитрив таким образом преследователей, они до обеда гуляли по городу. По пути один ресторанчик показался им вполне подходящим, и они решили зайти и перекусить. Но хозяин заведения ни за что не желал пускать Брижит внутрь, поскольку та была в брюках.

«Нельзя сказать, что ей не понравилось в Штатах, — говорит Загури. — Просто у нее не было возможности все как следует посмотреть. В Нью-Йорке нас не желали даже на минуту оставить в покое. Мы ощущали себя пленниками. В Лос-Анджелесе было не намного лучше».

Хотя сама Брижит об этом наверняка даже не догадывалась, повышенный интерес к ее персоне проявляли не только пресса и поклонники. За ее передвижением пристально следил лично шеф ФБР Эдгар Гувер. В свое время этот блюститель порядка воспринял картину «И Бог создал женщину» как личное оскорбление. Гувер занес Бардо в категорию тех, кто своими развратными похождениями на экране и в жизни подрывает моральные устои нации, и даже велел завести на нее дело. Департамент юстиции США признался, что в свое время агенты ФБР, работавшие во Франции, регулярно посылали своему шефу отчеты, в результате чего в папке Брижит накопилось достаточное количество материалов, правда мало что значащих. В ФБР поступала также информация от агентов в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, которые следили за ее передвижением по стране и личными встречами. Дело это не закрыто до сих пор.

Как, однако, приятно узнать, что в 1965 году, в те, чреватые опасностью дни холодной войны, человек, который задействовал Джона Диллинджера, человек, который ловил нацистских шпионов — об этом станет известно лишь спустя четверть века, — человек, отличавшийся поразительной «скромностью» в одежде — чего только стоит его любовь к элегантным черным костюмам, — пускал на ветер деньги налогоплательщиков, стремясь оградить нацию от разлагающего воздействия стройной крашеной блондинки из Парижа и ей подобных.

Для второго акта своих гастролей по Америке, Бардо и компания вылетели в понедельник вечером в Калифорнию. Отношения с прессой — в том, что касалось как самого фильма, так и ее лично — взял на себя Пьер Сэллинджер, бывший пресс-секретарь администрации Джона Кеннеди.

Под его руководством все прошло более-менее гладко. На этот раз обошлось без уличных бесчинств, хотя в аэропорту, как обычно, Брижит поджидала толпа поклонников вперемешку с репортерами, фотографами и телевизионщиками.

Как только Брижит сошла с самолета, ее тут же подвели к трибуне, с которой она открыла торжественную церемонию, глядя поверх бессчислен-ных микрофонов:

— Итак, и что нам теперь полагается делать?

Какой-то репортер поинтересовался:

— Кто такая Брижит Бардо и как вы ее себе представляете?

На что та тотчас нашлась с ответом:

— Да вот она. Или вы разочарованы?

На нее сразу обрушился новый вопрос:

— Почему вам потребовалось столько лет, чтобы совершить свой первый приезд в Голливуд?

На что Брижит чистосердечно призналась:

— Я не люблю летать, а пешком слишком далеко.

— Мне сказали, что ваш багаж весит около полутора тысяч фунтов, — последовал вопрос. — Зачем вам понадобилось брать с собой так много одежды?

Брижит пожала плечами.

— Да я и сама себя об том спрашиваю.

— На вас парик? — полюбопытствовал другой репортер.

Брижит потянула себя за прядь волос.

— Кажется, держится крепко. Должно быть, это мои собственные.

Кому-то еще не давал покоя вопрос:

— Скажите нам, пожалуйста, только точно, что вы за женщина?

Кокетка Брижит осталась верна себе.

— А вы поживите со мной неделю и тогда сами узнаете.

Подыгрывая ей, репортер продолжал:

— Сначала мне придется спросить жену.

— Ну разумеется, — кивнула Брижит, — Это я и хотела сказать. Вы, я и ваша жена!

После лос-анджелесской премьеры фильма Брижит призналась, что эта поездка стала для нее серьезным уроком. «В будущем я хотела бы жить спокойной жизнью».

С этими словами актриса поспешила назад в Париж.

«В Америке меня считали чем-то вроде куклы, которая появилась на свет лишь благодаря газетной шумихе, поэтому во время своих пресс-конференций я пыталась доказать, что умею говорить не одно только слово «ма-ма». Сказав это, Брижит тут же отправилась спать, ей до смерти надоело притворяться, будто ей до всего этого есть дело.

В отличие от ее предыдущих возлюбленных, Загури никогда не работал с Брижит, пока они жили вместе. Это случилось позже, после того, как они расстались — когда Загури стал продюсером телефильма с ее участием. То была первая их попытка во многих отношениях.

Начать с того, что в фильме Брижит Бардо выступала не как актриса, а как певица. Тогда, по мнению Загури, впервые за многие годы — или, по крайней мере, с тех пор, как она стала звездой, — Брижит по-настоящему получала удовольствие от работы.

Отлично изучив все ее слабости. Загури меньше всего заботился о том, чтобы проект уложился в три-четыре месяца, как то обычно бывает в кино. По его словам, они работали не спеша, без напряжения и нервотрепки.

Загури также решил не обременять себя многочисленной съемочной командой и не занимать съемочную площадку лишним техническим персоналом. Он сделал картину, имея в своем распоряжении лишь четырех человек, да и то друзей.

«Мы обычно работали по несколько часов утром, снимая, как она поет, и если она говорила, что днем хочет пройтись по магазинам, вместо того, чтобы сниматься, то так оно и было — мы ставили точку и шли по магазинам. Пока мы находились в Сен-Тропезе, нам удалось отснять материала на 15 минут. Когда же Брижит увидела, как все здорово получилось, как замечательно она выглядит и неплохо поет, тогда мы отправились в Париж, чтобы доделать все до конца, и в результате у нас получилось часовое шоу.

Загури удалось распалить ее воображение, а заодно заразить энтузиазмом. Брижит была полна идей, а стоит ей хоть что-нибудь вбить себе в голову, она не отступится, пока не добьется своего. Например, она решила, что в фильме обязательно должен быть мотоцикл, и в результате они с Загури попросили неподражаемого Сержа Гейнсбура написать для нее песню. Буквально в тот же самый вечер маэстро сочинил «Харли Дэвидсон», и уже через два дня был готов клип. Когда Брижит сказала Загури, что как-то раз видела декорации, которые ей сейчас очень бы подошли, и что эти декорации — не что иное, как выставка в парижском музее современного искусства, они оба отвели туда Гейнсбура, показали ему, на фоне чего ей предстоит сниматься, и через два дня маэстро уже вручил Брижит свое новое сочинение — песню «Контакт».

Результатом их совместных трудов стала серия из 17 клипов, в каждом из которых содержалась своя коротенькая история. Кстати, впервые за историю американского телевидения лучшее эфирное время было отдано французской певице.

В те дни практически все группы и певцы пытались соединить свои песни с кино, но никто из них не додумался сделать подобных фильмов — снять ряд различных эпизодов, а затем наложить на них музыку. В то время ни Бардо, ни Загури не отдавали себе отчет в том, что сами того не подозревая, дали рождение новому жанру — тому, что сегодня называется музыкальным видеоклипом.

ЗАКС

еред пляжем в «Мадраге» имеется небольшой проливчик — девять-десять футов в ширину и около пяти в глубину. Дальше за ним тянется обширная отмель, густо поросшая водорослями — местные жители называют их «mat», — которая уходит дальше в глубь залива. Вода здесь не более фута в глубину, и мелководье не позволяет лодкам подходить непосредственно к пляжу.

Разумеется, Бардо известно об этом проливчике, известно ей и то, какую опасность таит в себе поросшая водорослями отмель. А вот многие журналисты, туристы и папарацци об этом и не догадываются.

Не раз и не два, а буквально тысячи раз за последние тридцать пять лет, отдыхая на пляже или же загорая на причале перед Мадрагом, Брижит слышала звук приближающейся моторной лодки. Стоило ей только подняться, как те, кто сидел в лодке, замечали ее; ну а стоило им только ее заметить, как лодка разворачивалась в направлении берега.

Все, что Брижит оставалось делать — это остаться на своем месте, наблюдая, как лодка на всей скорости несется к берегу, чтобы вскоре угодить в ловушку из водорослей. Здесь перевернулась не одна моторка. Чаще всего они так глубоко зарывались носом в водоросли, что их уже невозможно было вытащить. Ведь водоросли засасывают сильнее, чем грязь. И когда это случается, Брижит позволяет себе торжествующую улыбку и как ни в чем не бывало продолжает нежиться на солнце, по крайней мере, до следующих незваных гостей.

В те дни, когда она проводила большую часть лета в «Мадраге», Брижит любила прогуляться за мыс, чтобы встретиться с друзьями за ленчем в таких заведениях, как «Клуб-55». Естественно, что парацци увивались за ней следом или же устраивали засады в надежде нащелкать как можно больше снимков.

Но преимущество все же было на стороне Брижит. Резко повернув за мыс, туда, где располагается вилла семейства Опель, Брижит затем резко брала влево, в проливчик, и благополучно возвращалась домой. Сидящие в лодке папарацци в надежде опередить ее бросались наперерез и, разумеется, застревали в водорослях.

Брижит, хохоча, возвращалась к себе домой, а парацци были вынуждены сидеть часами на мелководье, дожидаясь, когда кто-нибудь вызволит их из ловушки и возьмет на буксир.

Разумеется, у Брижит ни разу не возникло желания вызвать для них помощь.

Еще до отъезда в Штаты на премьеру ленты «Вива, Мария!» Брижит снялась в эпизодической роли в картине Жан-Люка Годара «Мужское-Женское». Она сыграла женщину, репетирующую свою роль. Вместе с ней в этом эпизоде снялся молодой режиссер, у которого Брижит как-то раз уже довелось поработать, Антуан Бурсейле.

Вернувшись из Штатов, Брижит — у которой все еще продолжались отношения с Загури, хотя они уже явно шли на спад — завела небольшой романчик со своим дантистом, Полем Абу, с которым она познакомились в парижском ночном клубе «Кастель». Сначала они потанцевали немного, а затем исчезли на неделю.

По словам Абу, чтобы перехитрить прессу, он общался с Брижит при помощи рации. «Я купил нам обоим по рации, чтобы мы могли вовремя предупредить друг друга, если где-нибудь поблизости заметим фоторепортера. Брижит не знала, куда от них деваться — они как ищейки шли за ней по пятам. Она жила в постоянном страхе, что кто-то вторгнется в ее личную жизнь. Помнится, однажды вечером в «Мадраге» комнату внезапно осветила вспышка молнии, и Брижит едва не впала в панику. Она подумала, что это фотовспышка».

Настойчивое любопытство со стороны прессы и вечный страх перед ней — все это вместе взятое вело к колоссальному нервному напряжению, которое, по мнению Абу, не могло не отразиться на любом из романов Брижит.

«Вокруг нее постоянно ощущалось некое поле. По-моему, есть доля истины в том, что многие мужчины от этого буквально заряжались. Им ужасно нравилось ежеминутно ожидать, когда их позовут. Но в ее жизни мужчины быстро сменяли друг друга. Гюнтер Закс был единственным, кому удалось сделать ее частью собственной жизни.

На рубеже веков, где-то в той части Южной Германии, которая некогда была известна как Габсбургская империя, инженер по имени Эрнст Закс изобрел колесную втулку, позволявшую велосипедам спускаться с горы без помощи педалей. Этим было положено начало баварской промышленной династии.

Его сын, Вилли, унаследовал отцовское дело и со временем создал фирму «Фихтель и Закс», расширив производство велосипедных втулок, шарикоподшипников, мотоциклов, автомобильных моторов и прочих узлов. Вилли женился на Элеоноре фон Опель, чей отец, Адам, организовал немецкую автомобилестроительную фирму, носящую его имя. У супружеской четы родились двое детей — сыновья Эрнст-Вильгельм и Фриц-Гюнтер. В 1935 году Вилли и Элеонора расстались. Эрнст-Вильгельм остался с отцом, а трехлетний Фриц-Гюнтер переехал вместе с матерью в Швейцарию. Там существовал обычай добавлять к отцовской фамилии отпрыска девичью фамилии матери. Так что пока Фриц Гюнтер подрастал — главным образом в кантоне Грисон, — его звали Гюнтер Закс фон Опель. Спустя годы французская пресса, узнав его имя, выяснит, что на свет он появился в замке Майлеберг неподалеку от Франкфурта-на-Майне. Что же, это действительно так, однако то был отнюдь не старый фамильный «Schloss»[7]. Отец Гюнтера приобрел его, потому что жить в замке считалось ужасно престижным. Однако французским газетам этого оказалось достаточно, чтобы откопать в их роду благородные корни и удостоить Гюнтера графского титула.

«Пожалуй, наиболее законное применение титулу я нашел тогда, когда назвал свой катер «Граф Дракула». Мне также нравилось иногда надевать черный плащ и подписывать письма «Граф Гюнтер фон Дракула».

Гюнтер изучал математику в Лозаннском университете, а в 1955 году женился на молоденькой француженке по имени Анна-Мари Фор, родившейся в Алжире — «черноногой», как называли тех французов, кто родился и вырос в этой северо-африканской колонии. Гюнтер начал работать у отца, а Анна-Мари тем временем подарила ему сына по имени Рольф. Будущее представлялось безоблачным, но в 1958 году на семью обрушилась настоящая трагедия.

В тот год, когда Гюнтер выиграл чемпионат Европы по бобслею, умер его отец. Вскоре после того, в июне, Анна-Мари попала в аварию. Врачи диагностировали серьезные травмы спины и рекомендовали операцию. Однако что-то случилось с анестезией, и Анна-Мари умерла прямо на операционном столе.

В 26 лет Гюнтер остался вдовцом с маленьким сыном.

Унаследовав что-то порядка 30–40 миллионов фунтов — точную цифру назвать нелегко, поскольку отец владел частной фирмой и истинный размер активов с трудом поддавался оценке, — Гюнтер попытался заглушить душевные страдания в нескончаемой череде пирушек, скитаясь по всему свету. Или, по крайней мере, так могло показаться на первый взгляд. На самом же деле, утверждает Закс, кутежи ограничивались днями отпуска.

«В отличие от многих моих приятелей, я не валял дурака круглый год. Это не по мне. Я много путешествовал и много работал. Я чувствовал ответственность за фирму».

В начале июня 1966 года Закс отдыхал в одном из своих домов в Сен-Тропезе и как-то раз пригласил на обед двух лучших друзей. Он привез Сержа Маркана и Жерара Ле Клери в ресторан «Старый источник», что находится неподалеку от Гассена, намереваясь обсудить планы их путешествия под парусом.

Надо сказать, что Серж — кстати, он младший брат приятеля, Кристиана Маркана — и Ле Клери — сын французского промышленника, основателя сети обувных магазинов «Андре» — всегда умели рассмешить Гюнтера, и этот вечер не был исключением.

Маркан вспоминает: «Мы хохотали как чокнутые. Нам действительно было весело. За несколько столиков от нас сидела Брижит — она тоже обедала в компании друзей. Она нас заметила, еще бы, как нас можно было не заметить, ну а поскольку мы с ней знакомы с четырнадцати лет, то она подошла, чтобы поздороваться с нами. Брижит наглядно знала Гюнтера, по крайней мере, ей было известно, кто он такой. Так что мы с ней немного поболтали, а затем договорились встретиться после обеда в «Папагайо».

Гюнтер рассказывает, что пока они все еще сидели в ресторане, Брижит то и дело оглядывалась на их столик.

«Я уже встречал ее пару раз до этого, но так, мимоходом. Да, раза два. Но мы тогда только поздоровались и обменялись рукопожатием. Мы не были знакомы друг с другом. Но на этот раз наши взгляды то и дело встречались. Это было восхитительно».

В «Папагайо» Брижит и Гюнтер долго танцевали друг с другом, и прежде чем всем разойтись, Гюнтер увез ее к себе на виллу «Ля Капилла». Там они провели два дня.

На третий день после обеда она сказала ему, что ей надо назад, в «Мадраг», заняться кое-какими бумагами. Именно так она и сказала: «Pour faireles papiers». Гюнтер понял это так, что она хотела просмотреть почту, изучить счета или же еще вчитаться в контракты. Собственно говоря, он не стал придавать этому особого значения, до тех пор, пока Серж не поинтересовался у него, а где же Брижит. На что Гюнтер ответил, что она уехала, поскольку ее ждут какие-то бумаги. Услышав это, Маркан расхохотался. Гюнтер не понял, что здесь смешного, и тогда Серж объяснил ему, что «бумажные дела» на языке Брижит означают другое свидание. Иными словами, от Гюнтера Брижит оправилась к кому-то еще.

Гюнтер не стал особо расстраиваться по этому поводу — в конце концов, на данный момент они не брали друг перед другом никаких обязательств, хотя, по мнению Сержа, Гюнтеру следовало броситься вслед за ней. «Уподобься рыцарю на белом коне, дабы ринуться на спасение прекрасной дамы». Заксу же казалось, что если ей захотелось провести время с кем-то еще, то это ее личное дело. Да и вообще, она не производила впечатление той, кого требуется спасать.

Однако Серж стоял на своем, и в конечном итоге Гюнтер согласился.

— Ладно, съезжу, посмотрю.

— Нет, — остановил его Серж, — ты не можешь вот так запросто подкатить к ее дверям. Здесь требуется нечто более романтичное.

— Прекрасно, — ответил Гюнтер. — Иду за мотоциклом.

— Тоже не то, — покачал головой Серж. — Почему бы тебе не приплыть к ней на лодке?

Гюнтер не имел ничего против романтики, однако ему было отлично известно о водорослях отмели, охранявших ее пляж со стороны моря, и поэтому он счел нужным напомнить Сержу:

— Ночью там хоть глаз коли. Опасное это дело.

— Нет проблем, — сказал Серж. — Конечно же, если действовать неосмотрительно, то нетрудно угодить в водоросли. Но я кое-что придумал.

Гюнтер слышал это от своего приятеля не впервые и подумал про себя: «И зачем только я пошел у него на поводу?» И все равно он позволил втянуть себя в эту авантюру.

Позднее, тем же вечером в «час ноль», Гюнтер, завернувшись в длинный черный вампирский плащ, сел в свою «риву» и отплыл прочь от дома, осторожно огибая мыс, по направлению к вилле своей кузины Кристины фон Опель.

Как и было обещано, Маркан уже поджидал его на берегу, сидя на мотоцикле в водолазном костюме.

Серж, услышав звук приближающейся лодки, несколько раз посветил в ее сторону лучом фонаря. Код был следующим: одна вспышка — бери влево. Две вспышки — возьми вправо. Пока свет горит и не мигает — иди прямым курсом. Так Серж провел лодку Гюнтера сквозь кромешную ночную тьму по узкому проливчику. Друзья договорились, что Гюнтер не станет привязывать лодку у причала, чтобы затем войти к ней в дом.

Это было бы недостаточно драматично. Согласно разработанному плану, когда расстояние между ними стало небольшим, Маркан слез с мотоцикла и прыгнул в воду. Оказавшись на месте, он спрятался под настилом причала, а Гюнтер в это время завел мотор и, поскольку «Мадраг» был теперь ему виден как на ладони, на всей скорости понесся к берегу.

Брызги летели во все стороны, мотор надрывался, но в следующее мгновение Гюнтер нажал на тормоз, выскочил из лодки — поставить ее на прикол предстояло его приятелю-ныряльщику, — набросил на плечи свой знаменитый дракуловский плащ и зашагал к дому.

Брижит сидела на качелях с каким-то парнем, и когда из моря и темноты ночи ей навстречу шагнул Закс, она буквально потеряла дар речи. Гюнтер же как ни в чем ни бывало подошел к ним, поздоровался и уселся на качели между Брижит и ее приятелем.

Парень тотчас сообразил что к чему и поспешил откланяться. Больше его там не видели.

Однажды в Ницце Гюнтер пошел на цветочный рынок и купил десять дюжин роз. Пожав плечами, он сказал: «Видите ли, в Ницце розы не слишком дороги. Не хочу вас разочаровывать, но тогда я заплатил совсем немного. Поверьте, кольцо с бриллиантом в 10 карат стоило мне куда больших денег». Сделав покупку, Закс нанял вертолет, который, зависнув прямо над ее домом, забросал «Мадраг» цветами.

Брижит потратила целый день, подбирая цветы — они попадались ей на каждом шагу и, как позднее она сама призналась, поняла, что влюбилась в Закса — «ведь не каждый день вам во двор сбрасывают целую тонну роз!»

Гюнтер остался верен себе и своей слабости к вертолетам. Как-то раз, примерно через год, вернувшись из деловой поездки, он нанял в аэропорту Ниццы вертолет и вместо того, чтобы приземлиться на специальной площадке в Сен-Тропезе, велел пилоту высадить его прямо в «Мадраге». Пилот пытался было втолковать ему, что посадка там невозможна. Но Гюнтеру это было и без того известно. Брижит тогда была у себя. Услышав стрекот приближающегося вертолета, она решила, что это очередной набег туристов — но каково было ее удивление, когда с небес в море со всем своим багажом спрыгнул Гюнтер.

Спустя пару ночей, после того, как он вышел из моря у ее дома, Закс снова увез ее к себе в «Ля Капиллу» на поздний ужин. А для пущей романтики зажег вдоль стены, выходящей к морю, 200 свечей. Примерно в четыре утра, когда они с Брижит, при свете свечей, сидели на террасе, Гюнтер неожиданно сказал ей, что пора их гасить. Брижит было поднялась из-за стола, но Закс остановил ее, сказав, что это делается не так. Он протянул ей воздушное ружье, и на протяжении последующего часа они самозабвенно палили по свечкам.

Еще через несколько вечеров он отвез ее и еще целую компанию своих приятелей в «Пират» — знаменитый на всю Ривьеру ресторан, сразу на выезде из Монако.

Хозяин заведения, нарядившись цыганом, развлекал публику тем, что швырял тарелки в громадный открытый очаг, где его шеф-повар жарил мясо. Это был его коронный номер. Если вы ему нравились, он был готов бросить в огонь стул или даже стол. Если же вы ему ну очень нравились, то он мог позволить вам удовольствие лично бросить стул или стол в огонь. «В ту ночь он пришел в такой неописуемый восторг от того, что в его заведение заглянули Брижит Бардо и Гюнтер Закс, что с их помощью отправил в огонь весь свой ресторан — все столы и стулья до последнего».

Продолжение следовало. Из ресторана Брижит, Гюнтер и вся компания решили отправиться в казино Монте-Карло.

«Обычно, — рассказывает Гюнтер, — там неукоснительно соблюдают требования к одежде посетителей. Мы же все были босиком и в джинсах, с мокрыми от шампанского волосами. Но в казино меня знали, а когда их взору предстала Брижит Бардо — какие уж там правила!»

Правда, для казино было бы лучше не делать никаких исключений.

Гюнтера, Брижит и их друзей провели в так называемый «Salle Privée» — закрытый зал в глубине казино, где все до последнего посетителя были в вечерних костюмах. Компания уселась за рулетку, и Гюнтер накрыл число «14». Он играл им, этим числом, как только умел — en plein, à cheval, сагге, douzaine, sixaine, transversale, manqué, pair u couleur — то есть закрывал все, что окружало его счастливое число.

Колесо завертелось, затем остановилось, и в прорези под номером «14» оказался маленький шарик. Все, кто сидел за столом, вскрикнули, а крупье подтолкнул к Гюнтеру и Брижит несколько фишек.

Серж Маркан признается, что все были немного пьяны, но даже подвыпивший Гюнтер отдавал себе отчет в том, что делает, поэтому от него не ускользнуло, что крупье ошибся. Вместо 170 тысяч франков он поставил на фишки лишь 160. Так что Гюнтер сказал: «Стоп, произошла ошибка». Крупье пересчитал, извинился и исправил оплошность.

Возле их столика начала собираться толпа. Крупье пригласил игроков делать ставки, и Гюнтер опять закрыл цифру «14» всеми известными ему способами.

На этот раз выпало число «12», и Гюнтер с Брижит снова оказались в выигрыше.

Крупье пересчитал фишки, пододвинул их к Гюнтеру, но тот опять сказал: «Стоп, произошла ошибка».

— Уже второй раз, — напомнил он крупье. — Теперь мне понятно. Мы все на вид немного выпивши, значит, успели где-то как следует повеселиться, но не держите меня за идиота.

Крупье извинился:

— Простите, я ошибся.

Гюнтер предостерег его:

— Только не вздумайте ее повторить.

Положив перед играющими правильное количество фишек, крупье снова предложил делать ставки.

Толпа вокруг их стола заметно прибавилась. Гюнтер в третий раз всеми имеющимися способами закрыл число «14», и на этот раз выпало «13». Толпа взревела.

Крупье пододвинул к Гюнтеру и Брижит полагающееся количество фишек и пригласил играть дальше.

Гюнтер в своей обычной манере закрыл стол фишками, и колесо завертелось в четвертый раз.

К тому времени возле их стола собрались все, кто находился тогда в казино. Все остальные столы опустели. Брижит с Гюнтером приостановили деятельность всего заведения.

Увидев, как в щель колеса вкатился маленький шарик, крупье объявил: «Quatorze» — «14», толпа совершенно обезумела.

Посреди воцарившегося в зале хаоса крупье сосчитал фишки и подтолкнул целую их кучку к Гюнтеру и Брижит.

И тогда Гюнтер снова выкрикнул: «Стоп!»

В третий раз из четырех его обсчитали, причем теперь недоставало около 40 тысяч франков.

Гюнтер в бешенстве потребовал, чтобы к ним вышел управляющий казино.

В ответ на его требование в зале появился солидный джентльмен в смокинге. Пробившись сквозь толпу, он поинтересовался у Гюнтера, чем тот недоволен.

Закс рявкнул:

— Это казино или бакалейная лавка?

Джентльмен в смокинге явно его не понял, и Гюнтер — а его французскому можно только позавидовать — прямым текстом объяснил ему, насколько он зол.

Управляющий попытался его успокоить.

Однако Гюнтер не желал давать им спуску.

— Почему этот парень ошибся три раза из четырех? Как это так, что каждый раз ошибка была в пользу казино, а не в мою, хотел бы я знать!

Перед Заксом уже скопилась целая гора фишек — где-то на 600–700 тысяч франков, и не дослушав искренних извинений управляющего, он потребовал, чтобы ему принесли корзину.

Два крупье тотчас протиснулись сквозь толпу с корзиной в руках. Гюнтер сгреб туда все свои фишки, а затем велел крупье отнести корзину к кассиру и занести выигрыш на его счет. После этого он встал и, взяв Брижит под руку, направился к выходу.

Как только они вышли, все казино разразилось аплодисментами.

«Это был невероятный спектакль, — вспоминает Серж Маркан. — Никто из нас до этого не видел ничего подобного. Компания подвыпивших пляжных бездельников, босиком — в том числе и Брижит Бардо — имеют наглость заявиться в игорное заведение, выигрывают 600 тысяч франков, устраивают головомойку бедняге-крупье, а затем управляющему, сгребают фишки в корзину и, даже не заглянув в кассу, всего через каких-то 23 минуты после того, как переступили порог казино, гордо удаляются восвояси».

На следующий день Гюнтер забрал свой выигрыш, отправился в ювелирный магазин и истратил все до последнего франка на подарок Брижит.

Он называл ее Бардо или «Маму». Она звала его «Закси» или «Планти» — прозвище, изобретенное ею от слова «plantigrade». Оно обозначает специфическую походку некоторых видов животных, например медведей, которые ступают на всю стопу.

Под конец этих первых сумасшедших недель Гюнтер взял ее с собой в Германию посмотреть его дом, устроив по этому случаю самый пышный фейерверк, какой только знала Бавария. После чего предложил: «Давай поженимся».

«Он ухаживал за мной, словно Джеймс Бонд, — рассказывает Брижит. — Он покорил меня той страстью, с какой он пытался завоевать меня».

«Я был влюблен в нее, — говорит Закс. — Я ухаживал за ней, словно какой-нибудь циркач».

Поскольку оба они пришли к одному и тому же выводу, что в Европе пожениться им никак не удастся, поскольку это выльется в очередное представление с участием прессы, Гюнтер предложил быстренько слетать в Лас-Вегас, где, как ему было известно, при желании можно пожениться в любое время дня и ночи и, главное, без всяких проволочек.

Ну а поскольку они были знакомы еще меньше месяца, Брижит заметила, что все действительно обойдется без проволочек, и дала согласие на Лас-Вегас. Беда заключалась в том, что в Лас-Вегасе у них не было никаких знакомых, и поэтому им не хотелось прилетать туда, имея при себе лишь одну надежду, что их уловка сработает.

Влюбленные сошлись на том, что им нужно разработать план. Брижит сказала, что попробует позвонить Пьеру Сэлинджеру. Гюнтер же был знаком с двумя сестрами Джона Кеннеди — Джин Смит и Пэт Лоуфорд — и через них знал Эдварда Кеннеди. Поэтому он позвонил Эдварду, и тот сказал, что будет счастлив взять на себя необходимые приготовления.

В качестве свадебного подарка Гюнтер заказал у Картье три одинаковых платиновых браслета, чтобы Брижит могла носить все три одновременно. Первый украшали 50 ярких красных рубинов, второй был усыпан 44 белыми бриллиантами. Третий сиял семью ослепительными голубыми сапфирами. Вместе они составляли трехцветный французский флаг.

Утром, в среду 13 июля 1966 года, когда Гюнтеру и Брижит до отъезда оставалось всего несколько часов, Закс выехал из своего дома на авеню Фош — кстати, его соседями по дому были князь Ренье и княгиня Грейс, — направляясь к Брижит на авеню Поль-Думер, чтобы кое-что для нее там оставить. Во избежание внимания со стороны прессы они намеревались ехать в Орли каждый в своей машине.

Им действительно, в первую очередь, хотелось избежать внимания газетчиков.

По правде говоря, рассказывает Гюнтер, они оба ужасно боялись, что кто-нибудь разнюхает об их планах, и тогда свадьба обернется очередным представлением на потребу публике.

Переговорив с Брижит, Закс спустился вниз и уже было собрался сесть в машину, когда заметил рекламный листок какого-то журнала, с которого на него глядела Бардо. Она стояла рядом с пантерой. Закс уставился на картинку, и в этот момент кто-то укусил его за ногу.

Не зная, кто это — пантера или пресса, — Гюнтер от испуга подскочил метра на два. «Это оказалась какая-то маленькая собачонка, но в то утро нервы у меня явно сдавали».

Билеты на Лос-Анджелес были куплены на пятерых. Брижит и Закс пригласили вместе с собой Сержа Маркана, Жерара де Клери и приятеля Брижит, фотографа Филиппа Д'Эксеа. Слава богу, когда все пятеро встретились в Орли, там не оказалось никаких репортеров, но «Эр Франс» каким-то образом умудрилась напутать с их заказом.

«У нас были билеты первого класса из Орли до Лос-Анджелеса, — рассказывает Гюнтер, — но когда мы проходили регистрацию (для этого Закс и Бардо пользовались именами мадам Борда и месье Скар), представители авиакомпании заявили нам, что билетов в первый класс продано больше, чем мест и поэтому нам придется лететь туристическим рейсом».

Для них обоих это было явно в новинку. Гюнтер попытался было жаловаться, но бесполезно. Единственной компенсацией, какую на тот момент авиакомпания могла предоставить путешествующим знаменитостям, — это предложить им места в первых рядах кресел туристического салона. «Вот увидите, сэр, вам там понравится, в конце концов, это сразу за первым классом».

Брижит и Заксу не оставалось иного выбора, как принять это предложение.

Они поднялись на борт «Боинга-707» и заняли места в туристическом классе. Спустя какое-то время их друзья решили, что будет забавно взглянуть, как Брижит с Гюнтером застряли в экономическом классе, и Филипп Д'Эксеа сделал несколько снимков.

Возвратившись в Париж после медового месяца, Гюнтер вернул билеты первого класса и потребовал компенсацию. Представители «Эр Франс» отказались, поскольку были уверены, что Брижит Бардо и Гюнтер Закс ни за что не согласились бы лететь туристическим классом. Тогда Гюнтер предоставил им все необходимые доказательства, однако авиакомпания все равно отказалась ему верить. Презрев правило, предписывающее не обострять отношений с клиентами, представители авиакомпании обвинили Гюнтера в том, что тот пытается вернуть деньги за использованный билет. Потребовался целый год, прежде чем деньги им наконец вернули, но для этого Гюнтеру пришлось послать в «Эр Франс» фотографии, сделанные Филиппом Д'Эксеа в салоне самолета.

Вдобавок ко всем несчастьям, кто-то из представителей «Эр Франс» предупредил журналистов, что Брижит и Гюнтер летят именно этим рейсом. Когда самолет приземлился в Лос-Анджелесе, у трапа их уже поджидали фоторепортеры.

Правда, наготове стояли и два миниатюрных самолетика «Лир». Тедди Кеннеди нанял их на имя Гюнтера, чтобы доставить гостей в Лас-Вегас.

Через тридцать пять минут компания уже была в Неваде. Там их встретил местный адвокат, знакомый Кеннеди, Билл Культар. Он отвез их в суд округа Кларк, чтобы получить разрешение на брак, а оттуда — прямо к себе домой, где судья Джон Моубрей, облаченный в черную мантию, уже поджидал их для проведения брачной церемонии.

Судья — крупный темноволосый мужчина лет 45 — поинтересовался, кто будет свидетелями. Ну а поскольку никто в их компании не блистал знаниями английского, понадобилось несколько минут, чтобы решить этот вопрос. Когда судья наконец выяснил, что свидетелями выступят Маркан и Д'Эксеа, он показал им, где они должны встать. Культара и его супругу он поставил рядом с Ле Клери, затем Брижит и Гюнтеру велел стать к нему лицом и приступил к церемонии.

Неожиданно Гюнтер произнес:

— Прошу вас, остановитесь.

Все в недоумении уставились на него.

— Прошу вас, подождите еще минут двадцать.

Судья был явно сбит с толку.

— Но зачем?

— Прошу вас.

Гюнтер попросил Брижит, чтобы она показала ему свои часы. Стрелки показывали 11.40.

Брижит тотчас все поняла, и теперь они уже вместе умоляли судью подождать. Моубрей не возражал, так что все восемь человек простояли без дела целых двадцать минут.

Дело не только в том, что Гюнтеру непременно хотелось жениться 14 числа, потому что оно всегда приносило ему удачу. Вот его собственные слова: «Неожиданно мне в голову пришла мысль, что как было бы здорово сочетаться браком с женщиной — символом Франции в день взятия Бастилии».

Минут через восемь, после того как часы пробили полночь, Моубрей наконец объявил их мужем и женой. Гюнтер с Брижит поцеловали друг друга, а затем Брижит спросила у судьи, можно ли ей его поцеловать. «Дважды, если вы не против», — ответил судья, и Брижит выполнила его пожелание. После чего судья заметил: «Ну и страна! Днем я приговорил к смерти убийцу, а вечером выдал замуж Брижит Бардо!»

Поскольку было уже поздно и все устали — ведь по парижскому времени уже наступило утро, — как только церемония закончилась, Гюнтер спросил у Культара, где можно расположиться на ночь. Адвокат и его супруга пришли в такой жуткий восторг при мысли, что Брижит Бардо проведет свою брачную ночь в их доме, что не раздумывая ответили согласием, и даже предоставили новобрачным свою спальню.

На следующее утро мистер и миссис Гюнтер Закс вместе с Марканом, Ле Клери и Д'Эксеа снова сели в реактивные самолетики «Лир» и улетели в Лос-Анджелес.

По словам Гюнтера, который согласился ответить на вопросы поджидавших их в аэропорту журналистов: «Мы решили пожениться две недели назад, а приехали сюда потому, что нам не терпелось поскорее скрепить наш союз. В Европе же это было невозможно сделать, не привлекая к себе внимания прессы».

Остановившись в отеле «Беверли-Хиллз», молодожены сняли бунгало № 1. В тот же день Гюнтер распорядился накрыть столы на лужайке возле бассейна.

Пожелать молодоженам счастья на банкет заглянули представители кинобизнеса, среди них Джеймс Мейсон и Дэнни Кей.

Брижит уже до этого встречала Кея в Лондоне — он как-то раз приехал на съемочную площадку, когда там снималась лента «Бабетта идет на войну». Гюнтер же был с ним не знаком. Между прочим, на Гюнтера произвело огромное впечатление, когда кто-то сказал ему, что кухня в доме Кея по размерам не уступит кухне отеля, а сам он отличный повар, специализирующийся на китайских блюдах. Так что, когда Кей пригласил Брижит, Гюнтера и их друзей к себе на обед, все с радостью приняли его приглашение. Вскоре Кей уже вовсю заливал, что лично привез их из Лас-Вегаса, устроил для них свадебный банкет, потому что де они его старые добрые друзья, и, не дожидаясь десерта, спровадил их наверх, чтобы они могли довести союз до логического завершения.

Весть об очередном замужестве Брижит произвела во Франции фурор, оттеснив на страницах газет даже репортаж о том, как Шарль де Голль принимал парад в день взятия Бастилии. Если верить слухам, генерал метал громы и молнии.

Для придания этой истории пущей важности, репортеры принялись рыскать по всему Парижу в поисках ее бывших возлюбленных. По свидетельствам репортеров, Саша Дистель отмолчался. Боб Загури якобы ответил: «Я понятия не имел, что она собирается замуж». Позднее журналисты несколько расширят это его заявление и примутся утверждать, будто он ждал ее в «Мадраге» — что не соответствует действительности, потому что Загури в это время был в Париже, — и даже припишут ему следующее высказывание: «Я думал, что она отправилась за покупками». Ничего подобного Загури не говорил.

Одна газета в Рио-де-Жанейро напоминала своим читателям, что в Бузиосе только и говорили о свадьбе. «Интересно, — задавалась вопросом газета, — каким пляжем отдает предпочтение господин Закс?»

Одна боннская газета воспользовалась этой возможностью, чтобы выступить с политическим заявлением. Предварительно подчеркнув, насколько богат Закс, «Генерал Анцайгер» продолжала: «Давно прошли те времена, когда французские знаменитости не желали иметь ничего общего с нами, ужасными немцами. Сила наших денег наконец смела эти последние барьеры».

Тем не менее, некоторых эта новость повергла в состояние шока. В открытом письме на имя Брижит, опубликованном в еженедельнике «Vie Catholique Illustrée» («Католическая жизнь в иллюстрациях»), один французский священник писал: «В Лас-Вегасе, чтобы снова выйти замуж, у вас ушло всего восемь минут. Вы теперь не принадлежите ни месье Вадиму, ни месье Шарье, ни месье Загури. Вы принадлежите месье Заксу. И если завтра на сцене появится кто-то другой, с кем вы не знакомы сегодня, вы снова выйдете замуж? Настанет ли черед месье Заксу произнести слова, якобы сказанные вашим последним приятелем, месье Загури, когда тот узнал о вашем недавнем замужестве, — что это не более чем шутка?»

Возражая против оброненной как-то раз Бардо фразы, что ее личная жизнь, кроме нее самой, никого не касается и что ей все равно, если кто-то оскорбится по этому поводу, священник заявил: «Нет. Брак — это достояние общества».

Святой отец пояснил, что его возмущает отнюдь не развод как таковой — он просто ставил под сомнение взгляды Брижит на брак и тот факт, что в жизни она руководствовалась философией, позволявшей ей, пожив с одним мужем, сбрасывать с себя за ненадобностью священные узы брака и переходить к другому. «Это не любовь, — писал он. — И отнюдь не доказательство зрелости личности. Это образ жизни, выставляемый напоказ перед теми, кто готов бездумно перенимать привычки своего идола».

Ответ Бардо прозвучал со свойственной ей язвительностью: «Как мне кажется, он предпочитает, чтобы у меня были одни лишь любовники».

На протяжении трех дней в бунгало № 1 беспрерывно звонил телефон.

Поскольку Брижит имела привычку лично отвечать на все звонки, одному американскому журналисту удалось до нее дозвониться. Брижит подняла трубку, и когда репортер попросил пригласить ее к телефону, она сказала, что это она и есть, и репортер ужасно разозлился. Он отказывался поверить, что самая знаменитая кинозвезда первой поднимает трубку. Журналист огрызнулся: «Я знаю, что вы ее секретарь и она велела вам так отвечать, так что хватит валять дурака и соедините меня с нею».

Кристиан Барбье, репортер радиостанции «Европа-1» в Париже, дозвонившись до Брижит в пятницу вечером, не стал тратить время на выяснение, кто у телефона. С места в карьер он ошарашил Брижит вопросом, помнит ли она, что когда-то клялась больше не выходить замуж. «Только идиоты никогда не меняют своего мнения», — прозвучало в ответ.

«А кто заставил вас изменить свое?» — не унимался репортер.

«Гюнтер, — ответила Брижит. — Я изменила свое мнение, потому что у меня есть он. Когда я говорила, что больше не выйду замуж, я еще не знала о его существовании».

Затем трубку взял Закс и пояснил, что они специально не объявляли о своих намерениях до отлета из Европы, потому что хотели, чтобы им никто не мешал, чтобы это стало событием для них, а не для прессы.

Надо сказать, что Закс отнюдь не напускал тумана, когда его спрашивали, где они проведут медовый месяц. Они еще не решили для себя вплоть до самого утра того дня.

Сегодня Закс рассказывает: «Дело в том, что нам не хотелось, чтобы наш медовый месяц оказался испорчен. И поэтому воздерживались от принятия каких-либо решений. Я полагал, что наш медовый месяц продлится недели три-четыре, и объяснил Брижит, что не скажу ей, куда мы с ней поедем, потому что так гораздо романтичнее».

А все дело в том, признается Закс, что он вплоть до самой пятницы понятия не имел, куда они поедут.

«Я подумывал о южных морях, или об Акапулько, или о том, а не отправиться ли нам просто в западном направлении и вернуться в Париж, совершив кругосветное путешествие. Но в пятницу я решил для себя, что это будет Таити, потому что знал, что эта идея ей наверняка понравится. Я купил для всей нашей компании билеты, и в субботу мы уже держали курс на Полинезию».

К несчастью, вопреки ожиданиям новобрачных, Таити оказался не таким уж райским местом.

К тому времени как компания приземлилась на далеком острове, их там уже поджидал «Пари-Матч», правда надо сказать, что большую часть времени молодоженам удавалось обгонять фотографов на пару шагов.

Кроме того, их также поджидало приглашение от владельца одного атолла. Не просто какого-то там заурядного атолла, а такого, который обычно фотографировали для всех энциклопедий.

К приглашению прилагалось фото с подробным пояснением, ну а поскольку ни Закс, ни Брижит еще ни разу не бывали на настоящем атолле, а тем более па таком, который удостоился места в энциклопедиях, они с готовностью приняли приглашение.

На атолл их доставили из Папеэте в личном самолете — уже сам тот факт, что ей пришлось добираться туда по воздуху, стал первым очком не в пользу атоллов. И хотя хозяин оказал им самый радушный прием, Брижит через десять минут уже была по горло сыта экзотикой.

«Здесь тучи москитов». Брижит заявила Гюнтеру, что это место ей неприятно, и настояла на том, чтобы поскорее вернуться в Папеэте.

Они вернулись к себе в крохотный отельчик, стоявший на пляже, однако злоключения Брижит на этом не кончились — она наступила на какой-то коралл и сильно поранила ногу. По словам Сержа Маркана, одной из положительных сторон их пребывания на Таити было то, что Гюнтеру удавалось держать прессу на расстоянии.

«Во время их медового месяца нам каким-то чудом удавалось избегать фоторепортеров. Не будет преувеличением сказать, что, когда рядом с ней находился Гюнтер, она чувствовала себя как за каменной стеной. Они пользовались частным самолетом лишь для того, чтобы избегать толпы. Ведь всякий раз при виде столпотворения Брижит впадает в панику. Так что Гюнтер был вынужден ее защищать. Он всегда подыскивал такие места, где они могли легко укрыться от толпы поклонников и папарацци».

Друг и адвокат Гюнтера, Петер Нотц, прилетел погостить у них пару дней, и когда он уехал, новобрачные последовали его примеру. С Таити они вылетели в Мексику навестить друзей в Акапулько. Все это само по себе не так уж и плохо, если бы рана на ноге Брижит не открылась снова. На протяжении всего медового месяца Филипп Д'Эксеа состоял при них официальных фотографом, и Брижит с Гюнтером дали согласие на то, что он вправе распространять фотографии через свое агентство в Париже. Теперь же Д'Эксеа утверждает, что через несколько месяцев ему позвонил Закс и запросил 50 % дохода от публикации каждого фото.

И это не выдумки.

Филипп и Гюнтер расходятся во мнениях лишь относительно причин. По словам Д'Эксеа, Заксу потребовались деньги, но в это с трудом верится, поскольку. последний был отнюдь не стеснен в средствах. Закс же утверждает, что сделал это ради Маркана, и тот разделяет эту точку зрения. Если верить им обоим, то сделка была заключена при условии, что Сержу — а он держал наготове дополнительную фотоаппаратуру — причиталась половина. Когда же снимки были проданы через агентство Д'Эксеа, то возникло недоразумение. Позднее Филипп утверждал, что, будучи автором фотоснимков, он имел полное право оставить гонорар целиком себе.

Гюнтер и Серж с тех пор не разговаривают с ним.

Когда же компания после медового месяца возвратилась в Париж, первое, что отметили про себя представители прессы, это то, что Брижит на своей машине отправилась к себе домой, а Закс на своей — к себе. По Парижу быстро распространился слушок, будто друзья уже заключали между собой пари, как долго продлится этот союз.

Сегодня Д'Эксеа утверждает следующее: «Я знал, что на их браке уже можно поставить точку».

Закс, опять-таки, предлагает иную версию. По его словам, поскольку у них с Брижит в Орли осталось по автомобилю, это вполне естественно, что каждый поехал к себе домой. «Пока мы с ней были женаты и жили в Париже, днем она обычно бывала у себя, но практически все ночи проводила со мной».

Спустя годы Брижит жаловалась: «У меня не было ключа от его квартиры. К тому же это незнакомое и непривычное место, и оно меня немного пугало».

Дело, однако, в том, что ключ ей вовсе не был нужен. Гюнтер держал прислугу, так что всегда было кому открыть дверь. Правда, Гюнтер готов признать, что их вкусы с Брижит отнюдь не совпадали. «У меня в квартире имелась библиотека, полки которой были уставлены книгами в кожаных переплетах. Они не предназначались для чтения, а просто для антуража, чтобы придавать дому красоту».

Стоит ли удивляться, что Брижит чувствовала себя здесь не в своей тарелке. Ее собственные книжные полки были, да и сейчас остаются, не выставкой, а тем местом, куда она ставит прочитанные книги. «Его библиотека, безусловно, смотрелась лучше моей, но те книги просто невозможно читать».

Его жилище выглядело намного строже, чем ее — гораздо утонченнее. Было видно, что здесь поработала рука профессионального декоратора — каждая вещь была тщательно подобрана и знала свое место.

«Просто это было не ее жилище, — соглашался Закс. — Она совершенно права в том, что касается библиотеки. Все здесь было не в ее вкусе, потому что в ней нет ни капли притворства».

Не успели супруги вернуться в Европу, как там уже поползли слухи, будто Закс женился на пари. Газеты облетела история о том — кстати, Брижит читала ее собственными глазами, — будто Закс поспорил на громадные деньги с Сержем Марканом, что сумеет на ней жениться.

Правда, в те дни, у Гюнтера в кармане лежало порядка 30–40 миллионов фунтов, в то время как Серж Маркан вряд ли мог наскрести и сорока франков.

«Скажите, — искренне вопрошал Закс, — как, по-вашему, я мог держать пари с Сержем Марканом. Не было никаких пари. Это все выдумки газетчиков».

Маркан тоже утверждает, что пари не было и в помине. «Вся эта история объясняется тем, что Гюнтер вознамерился во что бы то ни стало ее соблазнить, сделать из Брижит подружку, а вот удастся ли ему это — представлялось довольно сомнительным. Брижит обычно предпочитала хорошеньких мальчиков, в то время как ему было уже за тридцать. Ситуация осложнялась вдобавок и тем, что у Брижит все еще сохранились отношения с Бобом Загури. Так что поначалу для Гюнтера это было чем-то вроде новой авантюры. Но вот пари никакого не было. Никто не делал никаких ставок, не выкладывал денег. Просто Гюнтер сказал самому себе, что ему это вполне по силам, если он вложит всю свою энергию, всю свою хитрость, весь свой опыт и, конечно, побольше денег. Дело в том, что, пока Гюнтер осуществлял свой план, он угодил в устроенную им же самим ловушку. Пока он ухаживал за Брижит, он сам не заметил, как влюбился. Это произошло молниеносно. Он действительно был сильно в нее влюблен».

Супружеская жизнь постепенно входила в размеренное русло, и Брижит вернулась к работе. Ее новая картина называлась «С радостным сердцем». Продюсером фильма был Кон, а его партнером — Боб Загури. Павильонные съемки происходили в Париже, натуру снимали в Лондоне и Шотландии.

Прибыв в субботу 3 сентября в Лондон, Брижит уже в понедельник должна была приступить к съемкам в Шотландии. Разумеется, там ее уже поджидали представители прессы, которые тотчас обрушили на нее целый залп вопросов, главным образом, относительно того, действительно ли ее третий брак дал серьезную трещину. Брижит огрызнулась: «Я приехал сюда работать, поэтому буду отвечать только на вопросы о моем фильме».

Однако репортерам меньше всего хотелось вести разговоры о кино. Ну а поскольку Брижит была в мини-юбке, какой-то репортер поинтересовался, считает ли она себя по-прежнему секс-символом.

Бардо дала ему отповедь: «Секс-символ — это не я». Ее настроение быстро пошло на спад. Брижит вышла из зала после пресс-конференции и вместе с Филиппом Д'Эксеа и своей гримершей на машине уехала за 317 миль на север, в Камбию, точнее в Карлайл. Кинокомпания зарезервировала для нее один двухместный номер и два одноместных в отеле «Корона и митра».

Когда Брижит и ее спутники прибыли на место — почти в полночь, и причем в ужасную грозу, — в вестибюле отеля было полно народа. Брижит уже поджидали фотографы и гости с местного свадебного торжества. Засверкали блицы. Брижит развернулась спиной и заявила, что пока все эти люди не разойдутся, ноги ее в отеле не будет. С решительным видом она вернулась в машину и укатила прочь.

Через полчаса приглашенные на свадьбу гости уже разошлись, однако фотографы продолжали околачиваться в холле. Расталкивая их на ходу, Брижит подошла к дежурному портье и заявила, что она и ее друзья голодны. В холл вышел помощник управляющего и принялся объяснять, что рабочий день на кухне окончен, однако он лично приготовит для нее салат из цыпленка.

Все трое поужинали, и когда трапеза была окончена, Брижит объявила, что блюдо ей понравилось. А если уж говорить начистоту, то и отель тоже. «Мы не собираемся здесь останавливаться», — заявила она помощнику управляющего. Тот попытался втолковать ей, что ему стоило немалых трудов приготовить для них салат. «Я уезжаю», — заявила Брижит и, поинтересовалась, где у них черный ход — она не хотела попадаться на глаза фотографам.

Помощник управляющего со свойственной англичанам невозмутимостью произнес: «Как вам будет угодно» — и вручил ей счет за номера и ужин.

Брижит заявила, что не заплатит и пенса. «Ваш отель и без того нажился на мне, устроив балаган по поводу моего приезда».

В ответ на это помощник управляющего объяснил, что не в их правилах строить бизнес на подобных принципах и потребовал заплатить по счету. Тогда это было чуть больше 15 фунтов, что на сегодня равнялось бы сумме в десять раз большей.

Брижит это явно начинало действовать на нервы. Она вынула четыре бумажки по пять фунтов и так и стояла с протянутой рукой, пока помощник управляющего терпеливо отсчитывал сдачу.

Не проронив ни слова, Брижит пулей вылетела через черный ход, села в машину и правила сама всю дорогу, пока не добралась в отель «Open Arms» в Дирлетоне, где для нее был зарезервирован номер на все время съемок. Приехала она туда уже засветло и сразу легла спать.

Какие бы чувства Брижит ни испытывала по отношению к прессе, к мужу или предстоящей работе, рано утром в понедельник все они были отброшены в сторону. Бардо приступила к съемкам. Ведь ей платили за то, что она — Брижит Бардо, и уж она-то отлично знала, как превзойти всех и вся. Она так хорошо изучила свой экранный образ, что не допускала даже малейшего вмешательства со стороны кого бы то ни было.

Операторский сценарий фильма «С радостным сердцем» предполагал крупный план Брижит, когда она бежит по пляжу. Когда дело дошло до этого эпизода, режиссер, Серж Бургиньон, решил, что незачем беспокоить Брижит, поскольку можно воспользоваться дублершей.

Когда же Брижит днем просмотрела отснятый материал, она пришла в ужас. «Но это же не мои ноги. Да вам любой скажет, что это не мои ноги. Вы не можете оставить эти кадры», — возмущалась она.

Разумеется, все сводилось к тому, что ноги Брижит, как и все остальное в ней, были само совершенство, чего не скажешь о ногах дублерши. Для Брижит не играл ровно никакой роли тот факт, что никто на свете не взялся бы отличить эти ноги от ее собственных, тем более, что кадр был размытым. Брижит же видела разницу. Только ей одной известно, кто она такая и как ее образ воспроизводится на экране.

Из Шотландии съемочная группа перекочевала на юг, в Лондон, и настроение Брижит заметно улучшилось.

Они остановились в отеле «Уэстбери», и как-то вечером Брижит заметила, что Филипп Д'Эксеа собрался на свидание. Когда он ушел, Брижит опустошила его номер. Она вынесла оттуда все, что там было из мебели, и все его вещи, оставив лишь то, что было приколочено к полу или стенам. Когда Д'Эксеа уже за полночь вернулся с подружкой к себе в номер, он обнаружил лишь голые стены, а в соседнем — Брижит в состоянии истерики.

(Эта история повторилась, правда в несколько ином виде, спустя несколько лет. Тогда у Брижит была назначена встреча с Джоном Ленноном, но тот поставил условие, что прежде чем он к ней придет, она должна вынести из своего люкса в отеле «Мейфэр» всю мебель. Брижит исполнила это его пожелание, уставив пустую гостиную свечами. Правда, ей самой это показалось немного странноватым, а вот Леннон не усмотрел в этом ничего из ряда вон выходящего. Кстати, есть основания думать, что Леннон был от Брижит без ума — в какой-то период своей жизни он заводил себе подружек, похожих на Брижит Бардо, а однажды даже надеялся сделать фильм с ее участием. Эта идея заинтересовала остальных «Битлз» и Брижит тоже. Брижит даже ездила в Лондон на встречу с Ричардом Лестером — режиссером картин «Ночь после трудного дня» и «На помощь!» — однако в конечном итоге из этой затеи ничего не вышло.)

Теперь же, во время съемок «Радостного сердца», Брижит снова пребывала в игривом настроении, на этот раз это был молодой актер по имени Майк Сарн.

До кино он пытался делать карьеру как поп-певец. Сарн был симпатичным парнем и мог привлечь внимание Брижит. По его словам, они оба, поняв, к чему идет, приехали к нему домой в Западный Лондон и уединились там на несколько дней, тем самым сорвав график съемок. Как только съемки завершились, Брижит вернулась к себе в Париж и — пожимает плечами Сарн — этим дело и кончилось.

«Она обожает то, что называется coup de fo-udre, — говорит Сарн. — Этот режущий ухо перезвон колоколов, этот рев сирен, когда мужчина и женщина находят друг друга. Она всю свою жизнь искала тот электрический заряд, который оживил Франкенштейна».

И хотя Гюнтер приезжал к ней в Шотландию, в Лондоне его не было. Можно сказать, он совершил роковую ошибку, предоставив ее самой себе. Брижит тогда призналась участникам съемок: «Обо мне надо постоянно заботиться, постоянно меня опекать».

Женщина, о которой проявлял заботу Майк Сарн, произвела на него впечатление большой притворщицы: она строила из себя хиппи, хотя в действительности таковой не являлась.

«В глубине души она была трезвой, расчетливой, до мозга костей буржуазной барышней, весьма практичной и полной здравого смысла. Просто ей не было позволено оставаться самой собой. Внутри кинозвезды вечно сидит кто-то еще».

Главное для Брижит, по мнению Сарна, — это потребность любви.

«Этим она и занималась. Она влюблялась на пару лет, или на пару дней, или на пару недель. Все ее романы так или иначе имели отношение к любви, она влюблялась и надеялась сохранить влюбленность. И если она влюблялась в вас, значит, вам чертовски повезло. По крайней мере, на какое-то время. Быть с ней означало, что вся ваша жизнь должна вращаться вокруг нее. Брижит была богата, знаменита, красива, но она делала лишь то, чего ей хотелось. И пока окружающие были согласны с тем, что Бардо — это икона, с ней было не соскучиться, она заряжала всех своим весельем. Без этого она начинала хандрить».

Вскоре их отношения стали для Сарна просто невыносимы, ведь Брижит создавала вокруг себя некое всеобщее помешательство. «Там вечно околачивалось несколько десятков человек, которые делали несколько разных дел. Телефон трезвонил без умолку. Это был настоящий цирк. И дело не в том, что она постоянно требовала к себе внимания. Это само собой разумеется. Ей не надо было никого принуждать. Ни один мужчина не мог противостоять ей. Кстати, это тоже само собой разумеется. Она знала, что прекрасна, даже если временами пыталась утверждать обратное — потому что ей то и дело твердили, что она хороша собой. Она была порывистой и страстной. И когда вы оказывались в ее обществе, вам тотчас становилось понятно, как бледно смотрятся все те, кто пытается ей подражать».

«Когда ей того хочется, когда она в настроении, она умеет быть восхитительной, — Гюнтер не кривит душой. — А еще она наделена тонким умом. Вероятно, это наименее известное из ее достоинств. Она умело выражает себя и пишет удивительные письма. Друзьям известно, что она обожает исправлять в их письмах орфографические и грамматические ошибки. Люди редко осознают, насколько она умна. Не все понимали, что она просто ненавидит сниматься в кино».

Когда Закс говорит, что Брижит ненавидела кино, именно это он и имеет в виду.

«Каждый понедельник в газетах объявляют, сколько зрителей собрал тот или иной фильм во французских кинотеатрах. Это что-то вроде рейтинга бестселлеров. И все, кто имеет отношение к кино, всегда проверяют, что сообщат газеты в понедельник, чтобы узнать, какие сборы приносит каждая картина. Все, но только не Брижит. Ей это безразлично. Я ни разу не видел, чтобы она в понедельник открыла газету и поинтересовалась, как там идут дела. Ей просто нет до этого никакого дела».

Даже тогда, добавляет Гюнтер, когда ей не помешало бы проявить хоть толику интереса ради собственной же карьеры.

Однажды продюсер Джозеф Лози приехал обсудить с Брижит один новый проект. Дверь открыл Гюнтер. Просидев с Лози какое-то время вдвоем, он начал удивляться, куда подевалась Брижит.

Извинившись, он прошел в дальние комнаты и обнаружил ее в обществе Гуапы, одного из своих псов, которому, судя по всему, нездоровилось. Брижит пообещала, что буквально через пару минут выйдет к гостю. Закс и Лози мило побеседовали еще какое-то время, после чего Гюнтер извинился снова и пошел напомнить Брижит, что ее ждет гость. На этот раз Брижит заявила ему, что должна отвезти собаку к ветеринару, а Гюнтер пусть объяснит Лози, что тому придется подождать еще.

И снова Гюнтер заверил Лози, что Брижит будет с минуты на минуту. Прождав без толку битых три часа, Лози решил, что с него хватит, и уехал.

Гюнтер пожимает плечами. «У нее на первом месте всегда были какие-то свои дела. А уж животные наверняка шли впереди продюсеров».

Надо сказать, что политики также мало ее интересовали. Однажды Брижит удостоилась приглашения от президента Франции и мадам де Голль присутствовать на обеде в Елисейском дворце.

«До этого он приглашал ее раза четыре, если не пять, но она ни разу не воспользовалась его приглашением. Когда ей принесли очередное приглашение, она была ужасно горда — ей ни разу не доводилось бывать в Елисейском дворце. Брижит поставила приглашение на туалетный столик, чтобы оно было на виду. Конечно же, мы его приняли. Но по мере того как назначенная дата приближалась, Брижит заявила мне, что ей не хочется ехать. В последний момент я пытался ее переубедить. Она надела брючный костюм с золотой вышивкой на груди, который ужасно смахивал на униформу. Впервые за всю историю женщина вечером явилась в Елисейский дворец в брюках. Она очень походила на солдата».

Вполне в духе своего наряда, вместо того, чтобы обратиться к де Голлю «господин президент», когда их представили друг другу, Брижит произнесла «Bon soir, mon Jénéral» (Добрый вечер, мой генерал».)

Де Голль, окинув ее взглядом с головы до ног, ответил: «Лучше не скажешь».

Гюнтер вспоминает, что вечер получился довольно забавным. Как только все гости были в сборе, президент обошел зал и перекинулся парой слов с каждым из приглашенных. Подойдя к скульптору Сезару, он пожал ему руку и воскликнул: «Я хочу поблагодарить вас за все, что вы сделали для французской медицины».

Когда же де Голь подошел к Заксу, зная, что тот по национальности немец, он сказал: «Мы рады видеть вас здесь», — после чего последовала долгая пауза. Наконец де Голль добавил: «Vraiment — «действительно»».

Позднее Гюнтер беседовал с французским министром культуры Андре Мальро об искусстве вообще, и в частности, о творчестве французского художника, мастера натюрморта, Жака Фотрие, — поклонниками которого они оба являлись. Мальро обмолвился, что в его кабинете висит картина кисти Фотрие. Но беда в том, что Фортие имел привычку накладывать краску на холст чересчур толстым слоем — а ведь картина требует к себе осторожного обращения, — и Мальро, по его словам, приходя на работу в понедельник утром, находил на своем столе крошечные кусочки краски.

Брижит, которую мало интересовало современное искусство, обернулась к Мальро. «Как забавно. А вы возьмите маленькую коробочку и собирайте в нее эти ваши маленькие кусочки краски, и вскоре у вас будет полная коробка культуры!»

ПОРА ПОДВЕСТИ ЧЕРТУ

ризнавалась она себе в том или нет, но карьера Брижит потихоньку пошла под уклон. Критики не оставили от фильма «С радостным сердцем» камня на камне.

Её следующей работой стала лента Луи Маля с участием Алена Делона. Это была короткая новелла — часть трилогии по мотивам рассказов Эдгара Аллана По, под общим заглавием «Невероятные истории». Режиссерами двух других частей картины были Роже Вадим и Федерико Феллини.

Правда, это мало помогло.

Затем состоялись съемки «Шалако», — и Брижит впервые в жизни оказалась на экране вместе с Шоном Коннери. За много лет до этого ей предлагали роль в одном из фильмов про Джеймса Бонда, но тогда Брижит отклонила это приглашение. Теперь же для участия в новом проекте Брижит с Гюнтером оправились на встречу с Коннери в Довилль. Партнеры по фильму понравились друг другу, и все надеялись на лучшее.

К сожалению, мечте не суждено было сбыться. «Если бы мне на протяжении всей моей карьеры предлагали бы лучшие сценарии, — объяснила Брижит в одном из интервью спустя десять лет после свершившегося факта, — возможно, я бы не наделала столько ошибок. Но мне просто неинтересно об этом говорить, потому что о них и без того всем известно. В «Шалако» мне хотелось испытать удачу, и я попробовала говорить по-английски. Во всяком случае я сделала попытку. Можно сказать, что, по крайней мере, я выучила английский. А язык в жизни всегда пригодится».

Великий французский актер Жан Габен когда-то говорил, что для того, чтобы сделать фильм, необходимо три вещи: отличный сценарий, отличный сценарий и отличный сценарий. «Шалако» был тому наглядным доказательством.

Реклама картины выглядела следующим образом: «ББ + 007 = TNT». Но критики были куда безжалостнее. Один из них составил собственную формулу: «ББ + 007 = 0».

«Я думаю, что мне сильно везло, — бывало, хвасталась Брижит. — Невероятно везло. Я отказалась от нескольких потрясающих проектов и бралась за другие, откровенно идиотские. Я часто совершала ошибки, причем только потому, что мне понравился человек, который привез мне сценарий, или же мне понравилась какая-то тема. К счастью, сделав одну за другой несколько халтур, я всегда успевала наверстать упущенное».

Теперь же удача начинала изменять ей. В Англии некоторые критики разнесли «Радостное сердце» в пух и прах, заявив, что эта лента даже хуже «Шалако», а французская газета «Л'Орор» подвела итог: «Англичане разделались с ней».

Брижит, которую и вначале обычно мало заботило, что о ней скажут критики, а теперь ей и вовсе было безразлично, в ответ произнесла следующее: «Что ж, для мертвой женщины я еще в очень даже неплохой форме».

Летом 1968 года Брижит снялась в картине под названием «Женщины». Режиссером был Жан Орель — то самый, которого она восемь лет назад выставила со съемочной площадки, работая над лентой «Отпустив поводья». Кстати, в съемках также принимал участие молодой актер по имени Патрик Жиль. Вскоре Брижит посетила его в «Мадраге».

Все говорило за то, что ее отношения с Гюнтером Заксом безнадежно испорчены. И хотя сегодня Брижит уверяет, будто крушение ее третьего брака воспринималась ею как катастрофа, по мнению многих, подобный конец был вполне предсказуем. Среди тех, кто так думает, и Роже Вадим. Он вспоминает, как за год до этого приехал к ней в Рим, где Брижит и Гюнтер временно занимали дом Джины Лоллобриджиды. Вадим застал ее сидящей в полном одиночестве в гостиной, и притом в слезах.

По словам Вадима, он услышал от нее следующее: «У меня есть камердинер, три горничных, четыре садовника, две герцогини, бывший король Греции или Испании — я точно не помню какой, — второй из главарей мафии в Неваде, друзья вроде Сержа Маркана, принца Савойского, Пола Ньюмана, Висконти, Авы Гарднер и мужа, который исполняет все мои капризы. А мне тоскливо. Мне так тоскливо, как никогда еще не было».

Брижит пожаловалась Вадиму, что ей до смерти надоело вечно переезжать с места на место. Она поведала своему Вава, что с Гюнтером они только и делают, что куда-то едут, а вечером еще ни разу не остались дома. Что еще хуже, Брижит больше была не в силах выносить постоянное присутствие посторонних людей. «Мы ни минуты не бываем одни».

Позднее она еще будет жаловаться на то, как провела медовый месяц. «Я думала, что мы будем только вдвоем. А вместо этого он захватил с собой еще десяток приятелей».

Оглядываясь на прожитые годы, Гюнтер считает, что не будет преувеличением сказать, что он открыл для нее другую сторону жизни. «Мне бы хотелось думать, что то была красивая жизнь. Я стремился вырвать Брижит из ее обычного окружения».

Какое-то время Брижит действительно была в восторге от гюнтеровского «ковра-самолета».

Когда он из вертолета осыпал розами «Мад-par» или же распевал для нее серенады, Брижит твердила: «Как он меня любит. Как он меня любит». Но уже через два года она говорила людям, что, в первую очередь, Гюнтера волнует то, какое впечатление он производит.

«Все это время он был озабочен исключительно тем, как бы ему пустить побольше пыли в глаза шаху Ирана или важным швейцарским банкирам».

Сегодня он не может слышать подобные заявления без смеха: «особенно, если учесть, что я встречался с шахом всего пару раз, и, если не ошибаюсь, второй раз она была со мной в Сен-Морице. Когда она сердится, от нее можно услышать что угодно, в хорошем же настроении она заявит нечто совершенно противоположное. Что же касается швейцарских банкиров, вы можете мне не верить, это ваше право, но уверяю вас, уж если я кого не выношу, то это банкиров, и сделал все, чтобы ни разу в жизни не встретиться ни с одним из Швейцарии».

По собственному признанию Закса, Вадим предупредил его, что жизнь с Брижит — отнюдь не сахар. Закс со всей откровенностью готов признать, что брак с ней — это самые бурные три года в его жизни.

«Никому не пожелал бы быть ее мужем. Невозможно предугадать, какой фортель она выкинет через десять минут. Да ей самой это неизвестно. Ее настроение меняется каждую минуту. Никогда не знаешь, чего от нее ждать. То она на седьмом небе от счастья, а уже через пару секунд ей белый свет не мил. Мне порой начинало казаться, что она того и гляди свихнется. Под конец я не мог избавиться от чувства, будто в воздухе постоянно витает угроза нервного срыва или даже самоубийства. Такое впечатление, будто у нее вот-вот сдадут нервы».

Закс повторяет, что испытывал к Брижит глубокое чувство и что их совместная жизнь в самом начале была полна романтики. «Наш брак омрачало лишь одно обстоятельство — ее расшатанные нервы. Нас с ней приглашали к обеду, и она говорила: «Как здорово», но уже через полчаса она впадала в панику и отказывалась выйти из дома. Или же ей хотелось пойти, но она не могла себя заставить. И дело не в том, что это якобы были типичные для кинозвезды капризы. Просто ее никуда не годные нервы брали над ней верх. Такое не каждый выдержит. Допустим, вы ложитесь спать и все прекрасно, а наутро, проснувшись, она почему-то дуется на вас. Знаете, всему есть предел».

В конце концов, они оба решили, что с них достаточно.

«Что касается меня, — рассуждает Брижит, — то в моем представлении удачный брак, то есть такой, когда людям удается избежать почти что неизбежного однообразия супружеской жизни, бывает при условии, когда два человека целиком и полностью отдают себя друг другу. Однако наша с Гюнтером совместная жизнь вряд ли отвечает этому идеалу. Его жизнь построена на компромиссах, и он не способен расстаться с прошлым. Он пытается втянуть меня в светскую жизнь, которую я ненавижу и неизменно всеми силами старалась избегать. У нас противоположные вкусы. Он обожает все шикарное и громкое, он обожает, когда его снимают, когда о нем говорят и пишут. Когда он делает мне подарок, то это непременно должно быть нечто грандиозное, в то время как я бы предпочла обыкновенный брелок для ключей, лишь бы он только был выбран с любовью».

11 декабря 1968 года, накануне отъезда в Лондон на премьеру «Шалако», Брижит объявила: «С замужеством покончено. Я хочу жить своей жизнью, и того же хочет мой муж. При желании он может подать на развод».

Что он и сделал. 7 октября 1969 года в Филизюре суд округа Альбула, кантона Грисон в Швейцарии, признал брак Бардо и Закса расторгнутым.

Однако судьба еще не раз сведет их вместе.

«Нет ни малейшего сомнения в том, что Гюнтер был слишком к ней привязан и окружил ее теплом и заботой, — говорит Боб Загури, человек, от которого Брижит ушла к Заксу. — Даже когда их брак оказался не столь удачным, как они оба надеялись, он все равно еще несколько лет оставался с ней».

В некотором смысле Загури поступил точно так же. Телешоу, которое они сделали вместе с Брижит, позволило ей — с песнями и танцами — войти в дома миллионов французов, появившись на малом экране, но сохранив при этом все очарование большого экрана. Она была забавна, она была счастлива, ей было весело.

В качестве ее музыкального режиссера был приглашен один из лучших музыкантов Европы — Клод Боллинг.

По словам Боллинга, Брижит пела всю свою жизнь, однако пение ее было любительским, ему недоставало профессионального мастерства. И хотя оно вполне могло сойти в компании друзей, расположившихся вокруг пианино, Боллинг без обиняков заявил Брижит, что такое вряд ли простительно тому, кто стоит перед большим оркестром на экране общенационального телевидения. Он убедил ее, что она не имеет права выйти вместе с оркестром и запеть как кинозвезда. Он заставил ее петь как настоящую певицу.

«Клод подтолкнул ее, — поясняет жена Боллинга, Ирен. Между прочим, это та самая женщина, что помогла познакомить Брижит с Дистелем. — Кстати, это оказалось не таким уж легким делом, ведь она привыкла получать комплименты от своих прихлебателей. Они прожужжали ей уши своими комплиментами. Брижит склонна остерегаться людей, которые утверждают, будто им от нее ничего не нужно; что же касается прихлебателей, то они не внушали ей особых подозрений. Клод заявил ей, что если она серьезно надумала петь, то ей придется как следует над собой поработать».

Она прислушалась к его совету и вскоре вошла во вкус.

«Пока ей это не наскучило, — продолжает Ирен Боллинг, — все шло просто прекрасно. Но у нее всегда так бывало. Когда-то мы с ней играли в шарады и карты. Нельзя сказать, что Брижит была заядлой картежницей, но довольно неплохо играли в покер. Прежде чем делать ставки, она поднималась из-за стола и обходила комнату, поглядывая на других играющих. Тем самым она пыталась снять напряжение у каждого из них. Вы мне не поверите, но иногда, в течение нескольких дней, ее просто не узнать, такая душка. С ней не соскучиться. А затем, глядишь, ей снова попала шлея под хвост. Брижит может вбить себе в голову, что всем от нее что-то нужно, или же ей просто становится скучно, и тогда она, ничего не говоря, возьмет и уйдет».

Надо отдать должное Клоду Боллингу — Брижит работала с лучшими музыкантами, для нее делались лучшие аранжировки, на нее работали лучшие композиторы-песенники. Ее новогодние телепрограммы в конце шестидесятых были в числе наиболее популярных.

Какое-то время Брижит на вполне законных основаниях могла считаться французской поп-звездой.

«Если не ошибаюсь, мы познакомились с ней где-то в конце пятидесятых, — вспоминает владелец крупной французской фирмы грамзаписи Эдди Барклай. — Она немного бренчала на гитаре, правда кого этим удивишь, но совсем не знала нот. В ее планы явно не входило стать кинозвездой. Но ей нравилось петь, и у нее был своеобразный голос, — что-то от девушки и что-то от сирены. Она не столько пела, сколько рассказывала песню. Сказать по правде, голосок у нее довольно слабенький. Но бог наградил ее редким умением донести песню до слушателя, да и вообще, она со всей серьезностью отнеслась к эстрадной карьере».

Когда Барклай подписал с ней контракт на несколько новых песен, у Брижит уже имелся опыт работы в студии.

«Обычно, — рассказывает он, — техников, работающих в студии, ничем не удивишь. Чего только они не насмотрелись. Кого они только ни видели. Но когда я первый раз привел в студию Брижит, видели бы вы, как они засуетились. Признаться честно, я даже не ожидал, что они способны на такое. Когда Бардо вошла в студию, они оробели, как малые дети. Просто невероятно, как повлияло на них ее присутствие. Да, собственно говоря, не только на них. С ней нельзя было находиться в одной комнате, и не ощутить при этом какого-то непонятного чувства».

В какой-то момент Барклай предложил ей создать совместную студию грамзаписи. Ему хотелось назвать это их детище «Барклай — Бардо» или просто «Б. — Б.», и Брижит с радостью ухватились за эту затею. Они начали вместе проводить обеденные перерывы, затем начали вместе ужинать, а кое-кто утверждает, будто дело закончилось тем, что и завтракать они тоже вскоре начали вместе. Барклай намекает, что у них был роман, но мы позволим себе в этом усомниться.

Разумеется, они были друзьями, и Барклай не скрывает того, что Брижит вскружила ему голову и он страстно мечтал на ней жениться. Однако Брижит не проявила ровно никакого интереса к идее стать еще одной мадам Барклай.

На сегодняшний день таковых было восемь. А вот идея фирменной наклейки ББ показалась ей более заманчивой. Правда дальше слов дело не пошло. Барклай надеялся, что Брижит подыщет исполнителей по своему вкусу и сумеет убедить их сотрудничать с ББ, а сам он тем временем занялся бы записью и сбытом продукции. Увы, им так и не удалось сработаться, и придуманный ими фирменный знак так и не нашел себе применения. Брижит постоянно находилась в разъездах и, судя по всему, не желала особо утруждать себя, а ведь такой бизнес, как грамзапись, требует постоянного внимания.

Барклай говорит, что Брижит от природы умна. Она — великолепное животное, которому выпало счастье жить, руководствуясь инстинктом. Ее отношения с другими людьми очерчены предельно четко. Некоторым приходилось довольствоваться одной ночью. Другие, предполагалось, войдут в ее жизнь навсегда.

Как и многие из ее старых друзей, Барклай не видел Брижит уже много лет.

«Так уж повелось в последние годы. Звонишь ей, а в ответ говорят, что мадам нет дома. Перезваниваешь попозже и снова слышишь в ответ, что мадам нет дома, и тогда пропадает желание звонить. Она отгородилась от всех своих старых друзей, причем самым бессердечным образом. Можно сказать, хлопнула дверью прямо перед носом. В старые времена она обожала вечеринки. Сегодня ей неизвестно слово «гостеприимство». Она боится, что другие просто желают воспользоваться ею в своих интересах. И этот страх вполне обоснован. Ведь Брижит в отношении многих вещей была крайне наивна. А сегодня она в некотором роде ловит какой-то свой странный кайф, распрощавшись со всем на свете. Чтобы защититься, она возвела вокруг себя непробиваемые стены. И это пугает ее друзей».

В студии Барклая Брижит записала свой самый знаменитый хит «Tu Veux? Ou Tu Veux Pas?» («Так тебе хочется или нет?»). Во Франции в магазинах грамзаписи и сегодня можно приобрести компакт-диски или кассеты с видеоклипами, если вы желаете насладиться такими ее шлягерами, как «Харли Дэвидсон», «Все без ума от моей малышки», «L'Appareil a Sous», «Комикс», послушать французскую версию песни «Ты — свет моей жизни», которую она исполнила вместе с Сашей Дистелем, или же знаменитую «Je t 'Aime, Moi Non Plus».

Пожалуй, то был самый известный диско-хит шестидесятых — во Франции он считался «медленной песней», и под нее не принято было танцевать, с кем попало, — а написал его для Брижит несравненный Серж Гейнсбур.

Родился он в 1928 году в семье эмигрантов из России, и по-настоящему его звали Люсьен Гинсбург. В картине Брижит 1959 года «Хотите танцевать со мной?» его можно увидеть в одном крошечном эпизоде. Однако вклад Гейнсбура в культуру Франции второй половины двадцатого столетия намного превзошел его весьма скромные актерские таланты. Ведь Гейнсбур по праву считался одним из самых знаменитых французских композиторов и поэтов-песенников.

Надо сказать, что за пределами франко говорящего мира он известен довольно мало — этот вечно дымящий сигаретой, небритый, издерганный выпивоха. Комичный, едва ли не жалкий с виду человек, которому доставляло огромное удовольствие шокировать окружающих.

У Гейнсбура имелся «роллс-ройс», но не было водительских прав, отчего этот роскошный автомобиль так и простоял в гараже. Время от времени хозяин вспоминал о нем, садился на переднее сиденье, закуривал сигарету и размышлял над тем, как, однако, забавно использовать автомобиль вместо пепельницы.

На публике никто не взял бы на себя смелость утверждать, что он выкинет в следующий момент или же, что еще хуже, какую очередную гадость он ляпнет. Как-то раз в телевизионной программе Гейнсбур ни с того, ни с сего вытащил из кармана пятисотенную купюру и, демонстрируя свое пренебрежение к деньгам, прилюдно ее сжег. В другой раз, когда его попросили исполнить «Марсельезу», он спел ее в стиле «реггей». Однако это не идет ни в какое сравнение с тем, что он отмочил, когда его познакомили с Уитни Хьюстон. После того как их представили друг другу в одном телевизионном шоу, Гейнсбур, обернувшись к ведущему, сказал, что она просто бесподобна, а затем, повернувшись к ней, на безупречном английском, заявил: «А я бы тебя трахнул».

И в этом весь Гейнсбур.

Его непревзойденный гений со всей полнотой проявляется в его музыке, в этом удивительном сочетании мелодии и виртуозного владения французским — самые простые признания в любви и страсти рождаются у него в оболочке будоражащей душу двусмысленности. Уже одно это закрепило за ним прочное место в современной французской культуре уже при жизни, а его поэзия изучается в школе наряду с творениями Бодлера.

В 1960 году Брижит записала его песню «Жевательная резинка», а в 1967 году хитом в ее исполнении стала «Бонни и Клайд». Брижит попросила Гейнсбура написать для нее песню о любви — «Самую красивую песню, какую только вы можете себе представить»; так появилась на свет «Je t'Aime, Moi Non Plus».

В более-менее точном и дословном переводе ее можно назвать «Люблю тебя больше, чем себя». Звучала она четыре минуты и 20 секунд и представляла собой очень медленную, бередящую душу мелодию, сопровождающуюся беспрерывными стонами и всхлипываниями. Записана она была ближе к ночи в один из январских вечеров 1968 года, причем в студии присутствовало всего несколько человек.

Кто-то пустил слушок, что Бардо с Гейнсбу-ром записали не что иное, как собственное траханье, что, разумеется, возмутило их обоих. Между ними ничего не было. И тем не менее, голос Брижит будоражил неприкрытой сексуальностью, что в фирме грамзаписи — которая планировала выпустить пластинку летом того же года — раздались осторожные голоса, предлагающие снабдить конверт предупреждающей надписью: «Не продавать несовершеннолетним».

Услышав эту песню, Гюнтер Закс отказывался поверить, что Брижит дала согласие выпустить нечто подобное. «Все было ясно как божий день, — вспоминает сегодня Гюнтер. — Мы с Сержем Марканом пришли в ужас, а такое случается не часто!»

Брижит рассказала Гейнсбуру о реакции Гюнтера, и Гейнсбур запер кассету с записью в сейфе, заявив, что там она останется навсегда.

Вскоре после этого, когда у Гейнсбура был роман с английской актрисой Джейн Биркин — один из самых нашумевших в истории современной — Франции, маэстро перезаписал песню с нею. Именно эта версия распаляла танцующих в дискотеках всего мира.

Правда, надо отдать должное, Гейнсбур терзался сомнениями относительно того, не обидел ли он Брижит этим своим шагом. Но затем, когда Гейнсбур признался Джейн, для кого была написана эта песня, та тоже приняла это близко к сердцу.

Гейнсбур якобы как-то раз признался Биркин: «Кто бы мог подумать, что с такой рожей, как у меня, я перетрахал всех самых красивых баб во Франции».

Среди его побед, если верить Биркин, и Брижит.

«У них был небольшой роман в шестидесятые годы. Так, ничего серьезного и на короткое время, но когда все было кончено, Серж сильно переживал. Она ему нравилась. Он рассказывал мне, что Брижит легко напугать, и это сильно его забавляло. А еще, по его рассказам, она, что бы там о ней ни говорили, вовсе никакая не извращенка».

Опять-таки, если верить Биркин, Серж и Брижит были сильно привязаны друг к другу.

«Спустя много лет, когда Серж уже находился при смерти, Брижит однажды позвонила ему, причем звонок был совершенно неожиданным. Они поговорили по телефону. И на протяжении последних нескольких месяцев они звонили друг другу и вели телефонные беседы. Но она ни разу не приехала к нему, хотя иногда, когда бывала в Париже, их разделяла всего пара кварталов. Но они продолжали свои разговоры, и это значило для Сержа все на свете. Он испытывал одиночество, и ее звонки, как мне кажется, помогли заново понять, что такое настоящая дружба».

Брижит потребовалось еще три года, прежде чем она наконец подвела черту под своей карьерой в кино.

«В тот день, когда я перестану быть на экране Бардо, — твердила она вот уже несколько лет подряд. — Я соберу вещи, и столько вы меня и видели».

Ее интерес к кино уже давно сошел на нет. Бардо до смерти устала вечно защищать себя — от нападок прессы, от нахальных поклонников, от людей, которых она и в глаза не видела.

Как однажды сама она выразилась: «Люди часто видели меня не такой, какой я являюсь на самом деле. Например, они находят в моих фильмах то, чего там отродясь не было. Меня критикуют за то, что я подаю дурной пример молодежи: «Бардо аморальна» или же «у Бардо отсутствуют принципы». Но люди говорят не только о моих фильмах, но и о том, как я предпочитаю жить. И все равно, мне кажется, я честнее и откровеннее, чем многие из них. Конечно, я могла бы прожить мою жизнь так, как того хочется другим. Но, по-моему, все мы должны жить так, как считаем нужным, не брать в голову, что скажут посторонние люди. Это моя жизнь. И этим все сказано».

По словам Брижит, это единственное, чего ей всегда хотелось. Но кинобизнес неизменно пытался диктовать ей свои правила.

«Кино — это мир абсурда. Я решила прожить свою жизнь, как того хочется мне, а не кому-то еще. Когда я снимаюсь, все идет прекрасно. Когда же у меня возникнет передышка и я начинаю задумываться обо всем этом, то прихожу в ужас, какой чудовищный миф сотворили вокруг моего имени. Я не какая-то там пустышка или неблагодарная личность. Я отдаю себе отчет в том, что происходит вокруг меня. Мне хотелось бы сохранить душевное равновесие и не дать другим испортить мою жизнь. Это нелегко. Потому что жизнь кинозвезды Брижит Бардо и жизнь Брижит Бардо, обыкновенной парижанки, как тысячи других, совершенно разные вещи».

В картине «Медведь и кукла» Брижит работала вместе со своим молодым возлюбленным Патриком Жилем и парнем по имени Ксавье Желен.

Это бы тот самый Ксавье Желен, только теперь уже взрослый, за которым Вадим был оставлен присматривать в тот день, когда ему на глаза попалась обложка журнала «Эль» с фотографией Брижит.

За этим последовали «Послушницы», где кое-какие эпизоды были явно высосаны из пальца — например, с трудом верится, что у монахинь хватило бы духу появится на пляже в бикини.

Затем был «Ромовый бульвар», где партнером Брижит стал Лино Вентура, актер, унаследовавший у Жана Габена титул ведущего киногероя Франции.

Когда они подписывали контракт, Лино еще не был с нею знаком, хотя, несомненно, наслышан о ее репутации, особенно о привычке втягивать своих партнеров во всякие сомнительные истории. Правда самого его сия чаша миновала.

Что никак не вяжется с расхожими представлениями, Лино гордился тем, что, уходя домой он превращался в обыкновенного человека. Его друзья не имели никакого отношения к кинобизнесу, и это были те же самые друзья, что и 20–30 лет назад, в то время, как Габен обнаружил его талант.

«Ромовый бульвар» был его фильмом — героиня Брижит не являлась здесь главным действующим лицом, — и Вентура поставил условие. Никаких фоторепортеров, что околачивались бы в павильоне или за его стенами. И, не считая фотопроб для картины, никаких совместных снимков с Бардо.

Вентура каждый день приходил на съемки, делал то, что от него требовалось, и уходил. Он никогда не вступал ни с кем ни в какие беседы и, что мгновенно бросалось в глаза, подчеркнуто дистанцировался от Брижит. По крайней мере, таково было впечатление, на которое он и рассчитывал. Оказывается, по вечерам он приходил к Ольге Хорстиг-Примутц, у которой тогда жила Брижит, и все трое, в тишине и спокойствии, мирно сидели за столом и играли в карты.

Лино, обладающий суровой внешностью, под которой скрывалась мягкая, сентиментальная душа, был добрый, отзывчивый и любящий человек. Так что нет ничего удивительного в том, что Лино, как умел, пытался оберегать Брижит. Во время пресс-конференции, когда репортеры задали Брижит вопрос, касавшийся ее личной жизни, Лино тотчас натянул на себя маску «крутого парня» и заявил: «Месье, я здесь не для того, чтобы обсуждать личную жизнь Брижит Бардо». Лино поднялся и, строго посмотрев на Брижит, — сигнал, что она должна последовать его примеру, — вышел вон.

К несчастью для себя, Брижит не поняла смысл сигнала, и дело закончилось тем, что она, уже в полном одиночестве, продолжала отвечать на новые вопросы о ее личной жизни.

Ее следующей работой стал фильм «Нефтедобытчицы», где она снялась вместе с Клаудией Кардинале. Увы, эта картина получилась еще хуже «Послушниц».

Брижит это отлично понимала.

Прятать голову в песок было бесполезным делом. Перемены дали о себе знать прежде всего в ее гонорарах. Громадные суммы, которые выплачивались ей в середине шестидесятых, превратились в 800 тысяч франков за фильм.

В те дни, когда ее заработок превышал гонорары любых других звезд Франции, Брижит с поразительной честностью заявила репортерам: «Прежде всего я женщина, а потом актриса. Я не из тех, кто оживает только тогда, когда на них наведут камеру. Я живу в свободное от съемок время. Как актриса, я предпочитаю, чтобы режиссер руководил мною и хорошо знал свое дело. Мне это нравится. Некоторые почему-то считают, что непременно нужно состариться и превратиться в уродину, прежде чем они наконец расщедрятся на похвалу. Я же предпочитаю быть красивой и молодой и уж как-нибудь обойдусь и без их похвал».

И вот теперь, после целого ряда неудач, Брижит, как и прежде, не кривила душой: «Актерская профессия никогда не являлась смыслом моей жизни. Обычно я говорила себе: «Все, через два месяца начинаем. Через месяц. Через неделю». И потом вся покрывалась сыпью. И нам снова приходилось какое-то время ждать, и я опять говорила себе: «Вот сколько времени я выиграла!». Во время съемок от волнения я обычно не находила себе места. Что, однако, не помешало мне сняться более чем в сорока фильмах. Глядя на меня, легко подумать, что я какой-нибудь новичок, впервые оказавшийся на съемочной площадке. Как мне кажется, виной всему моя робость. Я не знаю, с чего начать. Как готовиться к роли. Все либо удается само собой, либо не удается вообще. Я не считаю себя настоящей актрисой, да и зрительницей тоже. По крайней мере в том, что касается кино».

Настало время уйти.

И она обратилась к тому единственному, кто мог помочь ей уйти красиво. В последний раз за всю свою кинокарьеру она обратилась к Роже Вадиму.

По его замыслу «Дон Жуан» был призван освободить ее от стереотипа «ББ», с тем чтобы обрести свое новое «я» в довольно-таки трудной теме. В отличие от ленты «И Бог создал женщину», где героиня Брижит — это еще женщина-ребенок, Вадим хотел, чтобы на сей раз она сыграла женщину, которая на самом деле является мужчиной, с тем чтобы добраться до внешних границ женской половины общества. Когда Вадим только задумывал свой проект, он представлялся ему как серьезный фильм с серьезной философской подоплекой. Когда же он впервые взялся объяснять его Брижит, то прежде всего подчеркивал его серьезность, хотя это вовсе не значит, что там напрочь отсутствовали трогательные и веселые эпизоды. Затем Вадим спросил, хочет ли она сыграть в его новом фильме, и Брижит сказала: «Да, хочу». Однако, познакомившись со сценарием, она призналась Вадиму, что некоторые сцены ее пугают, и попросила переписать их заново. Играть женщину, которая на самом деле мужчина, совсем не то, что играть Брижит Бардо.

Вадим согласился ради нее внести в сценарий кое-какие поправки. «Однако, как только дело дошло до ее персонажа, она снова взялась за старое, подгоняя себя под рамки Брижит Бардо. В результате получился тяжеловесный фильм с несколькими интересными эпизодами. Что было отнюдь не то, чего мне хотелось. Брижит не могла или же не желала переступить границу, отделяющую на экране Брижит Бардо от подлинной актрисы. Она была просто не в силах убежать от самой себя. Ей представилась последняя возможность громко заявить о себе как киноактрисе, ведь она была уже не девчонкой, чтобы и дальше изображать на экране Брижит Бардо. И она сама это отлично понимала. Именно поэтому она перестала сниматься».

Одной из ее партнерш по картине была Джейн Биркин.

«Брижит — сама невинность, изображающая из себя маленькую девочку, «Бри-Бри хочет пить», «Бри-Бри хочет кушать», «Бри-Бри нуждается в любви и ласке». Бывали дни, когда она приходила на площадку с опухшими глазами, и мне было ясно, что она проплакала всю ночь. Она была такая ранимая. Такая обидчивая. И в то же время пользовалась своей красотой как оружием».

Согласно сценарию обе актрисы в одном из эпизодов должны были сниматься обнаженными. И первое, что сделала Биркин, когда они вместе легли в постель, это закрыла свои ноги. Брижит поинтересовалась, почему.

И Джейн призналась в ответ: «Потому что они безобразно смотрятся».

Брижит успокоила ее: «Не волнуйся» — и положила свои ноги таким образом, что могло показаться, будто они принадлежат Джейн.

«Лежа рядом с ней, я разглядывала ее и, мне не к чему было придраться. И тогда она, чтобы сделать мне приятное, сказала: «А вот твой нос куда симпатичнее моего». Это, конечно, не так, но все равно, как мило с ее стороны».

Пока техники, готовясь к съемкам эпизода, расставляли вокруг них аппаратуру, Брижит спросила у Джейн: «Чем бы это нам заняться?»

Биркин недоуменно посмотрела на нее.

— Что ты имеешь в виду?

— Давай споем что-нибудь, — решила Брижит.

— Отличная мысль, — согласилась Джейн.

— «Мой милый за синим морем», — предложила Брижит.

— Идет, — ответила Джейн, и они запели.

Но вскоре выяснилось, что ни та, ни другая не помнят слов. Тогда Брижит предложила: «Знаешь, давай споем песню, которую и ты и я знаем». И они вдвоем затянули «Je t'Aime, Moi Non Plus».

В 1973 году французские газеты снова принялись муссировать слухи об уходе Бардо из кино, причем рассуждения на эту тему занимали те же страницы, что обычно отводятся каким-нибудь важным политическим сенсациям. На сей раз газеты утверждали, что принятое Брижит решение окончательно и бесповоротно.

19 февраля в интервью газете «Экспресс» Бардо дала выход накопившимся чувствам: «Человечество мне противно. У меня на него аллергия. Я никого не вижу. Я сижу в четырех стенах. Я построила свою собственную вселенную, такую, какой я ее себе представляю, какой рисовала себе еще будучи ребенком. Я черпаю душевное равновесие в природе, в общении с животными».

Даже такая солидная газета, как «Монд», согласилась с тем, что Брижит пора уйти. В рецензии на «Дон Жуана», в частности, говорилось: «То, чего Вадим не замечает, это то, чего он не желает замечать. Мифам непозволительно стариться».

Брижит уже давно не заблуждалась на тот счет, будто кино способно дать ей нечто большее. Впрочем, и она, со своей стороны, вряд ли уже была способна хоть чем-то обогатить его. Подобно разъехавшимся супругам, ей и кинобизнесу уже нечего сказать друг другу. Настало время разойтись каждому своей дорогой.

Брижит убедила себя: «Даже если мы когда-то и пережили несколько приятных минут, то это вовсе не означает, что теперь до конца наших дней мы должны цепляться друг за друга».

Первоначально Брижит предполагала удалиться от дел и поселиться на ферме, когда ей исполнится сорок. Она намеревалась стать настоящей отшельницей. Брижит не имела ничего против того, что поначалу люди будут говорить: здесь живет ББ, та самая актриса. Она надеялась, что пройдет какое-то время и люди скажут: а вот и Брижит, хозяйка фермы.

К весне газеты уже заявляли с полной уверенностью: «Она сойдет со своего пьедестала главного секс-символа мирового кино». Другие приводили якобы услышанные от нее слова: «Эти морщины вселяют в меня ужас. Я скоро уйду».

Одно ее телеинтервью только подлило масла в огонь. Брижит тогда произнесла: «Последние два года я начала замечать, что старею, и всякий раз, когда у меня появляется новая морщинка, мне становится не по себе».

Тем не менее, Брижит успокоила зрительскую аудиторию: «Нет оснований впадать в панику. Что может быть прекраснее пожилой седовласой дамы, умудренной годами и способной рассказывать немало увлекательных историй о своем прошлом?»

По словам Брижит, она с большим уважением относится к тем женщинам, что принимают свой возраст с достоинством, в отличие от «бабушек, работающих под своих внучек».

Это сказала женщина, которой в ту пору было всего 39, чья фигура оставалась такой же, как и в 16.

Пообещав, что никогда не будет делать подтяжек — «это противоестественно», — Брижит призналась, что ей стоит больших трудов выглядеть красавицей с утра до вечера. «Это просто кошмар».

Как бы то ни было, двадцати лет в кино с нее было достаточно. «После сорока будет 50, затем 60. И я не хочу в 50 расстраиваться из-за того, что не предлагают новых ролей, и вздыхать о прошлом. Я ухожу потому, что если я не оставлю кино, кино оставит меня».

Сценарист и режиссер Нина Компанеец предложила Брижит роль в фильме с довольно неуклюжим названием «Поучительная и веселая история Колино, любителя дергать за юбки». Компанеец уже доводилось работать с Брижит — по ее сценарию был сделан фильм «Медведь и кукла». Брижит с понимаем отнеслась к тому обстоятельству, что режиссер — женщина, — ведь это все еще редкое явление для Франции, — и дала согласие, но при условии, что съемки займут не более десяти дней. Таким образом, Бардо последний раз появилась на экране во второстепенной роли.

«В те дни, — замечает Компапеец, — она окружила себя каким-то совершенно кошмарными личностями. Они вечно околачивались в павильоне. Особенно эти ее дружки. Она жить не могла без любовников. Ей вечно требовалось в кого-то влюбляться. Как я понимаю, она нуждалась в их присутствии, потому что терпеть не могла играть. Это причиняло ей боль. Съемки доставляли ей мало удовольствия. Она относилась к ним со всей серьезностью, но она не любила сниматься, поскольку считала их малоприятным занятием. Она ненавидела репетиции. Но у нее отличная память, и она всегда назубок знала свои реплики. Главная трудность заключалась в том, чтобы добиться от нее желаемого результата за первую пару дублей, пока она еще играла с душой. А потом ей просто начинало надоедать».

Компанеец отмечает, что, в отличие от многих других актрис, Брижит никогда не строила из себя звезду, не давала волю своим прихотям».

«Она никогда не стремилась застолбить свою территорию. Никогда не пыталась давить на окружающих. И никогда не обижалась, когда ее поправляли. И лишь в редком случае Брижит позволяла себе покапризничать на съемочной площадке. Обычно это было связано с тем, что от нее ушел любовник или только собирался уйти, и тогда она легко могла дать волю слезам, и нам приходилось заново накладывать на нее грим. Любые проблемы, возникавшие на съемочной площадке, так или иначе сводились к неудачному роману».

В отличие от Мэрилин Монро, продолжает Ком-панеец, Брижит ни разу не подверглась критике за плохую игру.

«Я бы не сказала, что она действительно из рук вон никудышная актриса. По-моему, просто ее красота была чересчур неотразима и чересчур опасна. И поэтому многие пытались найти, что бы им сказать о ней дурного. Это вполне естественная реакция тех, кого она пугала. Брижит же, наоборот, была из тех редких актрис, кто по-доброму относился к другим актрисам. Она никогда не видела в них угрозу для себя и, что еще более удивительно, считала, их всех намного красивее ее самой».

Правда следует заметить, что не все из окружающих вселяли в нее уверенность в себе.

«Сниматься для Брижит было не только мучительным занятием, некоторые из вещей ее просто-напросто пугали. Например, некоторые режиссеры наводили на нее ужас. Например, мне доподлинно известно, что она боялась Трюффо. А еще она боялась всего неизвестного. Ее страшила сама мысль о том, что ей придется провести на площадке два-три месяца в окружении незнакомых людей. А еще, смею заметить, Брижит подчас бывала излишне щепетильной. Ее, например, шокировала сексуальная революция на экранах кинотеатров. А еще она была страшно сентиментальной. В свое время ее отношение к мужчинам и наготе казались чем-то из ряда вон выходящим. Однако, когда она снималась нагой, то это было нечто совершенно естественное. В этом акте напрочь отсутствовала какая-либо двусмысленность. Таким же самым образом мы воспринимаем животных. Брижит никакая не эксгибиционистка. Просто ей нравилось собственное тело».

Как-то раз один из ее ассистентов пригласил на съемочную площадку свою престарелую мать. Это была маленькая старушка, и, по словам Компанеец, никто не знал, что с ней делать, потому что каждый был занят своим делом. Увидев это, Брижит взяла заботу о ней на себя. И хотя до этого она не была знакома с этой старушкой, она буквально не отходила от нее. В каком бы эпизоде Брижит не снималась, старушка была рядом с ней.

«Это так характерно для Брижит, — добавляет Компанеец. — У нее отзывчивое сердце. Я ни на минуту не сомневаюсь в том, что ее жизнь никак не назовешь легкой, а люди, прожившие нелегкую жизнь, как правило, плохо кончают. Брижит отказалась от воспитания собственного ребенка, потому что на тот момент считала, что не способна воспитывать его одна. Она была неуравновешенна и жила в выдуманном мире. Порой жизнь заставляла ее бросаться из крайности в крайность. Однако душа ее не выгорела до конца и не озлобилась. Я бы сказала даже, что, в конечном итоге, она закончила гораздо лучше других. Брижит ушла потому, что настал тот момент, когда она ощутила себя несчастной. Ей хотелось, чтобы ее оставили в покое, но все только и делали, что докучали ей. Возможно, что именно поэтому она порвала со своим прошлым. Ей оно просто ненавистно. Не думаю, чтобы у нее осталось слишком много добрых воспоминаний. Я бы не сказала, что ее жизнь представляла собой этакий сплошной «Бульвар Сансет». Но и «мизантропом» ее тоже не назовешь».

В последние десять дней ее работы в кино Брижит заявила Жильберу Пикару, репортеру радиошоу Ива Муруси с радиостанции «Франс Интер»: «Я согласилась сняться в этом фильме с тем, чтобы затем уйти с достоинством».

Компанеец тоже было известно, что это последняя работа Брижит в кино. «В этом не было ни малейшего сомнения. Однажды утром она пришла на площадку уже в костюме и со слезами в голосе произнесла: «Сил моих больше нет».

Тем не менее, некоторые из французских газет позволили себе усомниться и воспроизвели на своих страницах ее старые обещания уйти из кино. В то же самое время некоторые иностранные газеты высказывали предположение, что, мол, Брижит уходит исключительно потому, что слишком стара, чтобы исполнять сексуальные роли, намекнув, что оно и к лучшему. В Великобритании, например, «Дейли миррор» опубликовала довольно-таки бестактный снимок, снабдив его не менее бестактным комментарием: «Новый стиль Бардо — секс-киска на пенсии. ББ не боится демонстрировать миру свои морщины».

Когда Брижит 17 июня 1973 года официально объявила о своем решении, газеты преподнесли его так, будто наконец произошло нечто неизбежное.

«Да, я хожу, — подтвердила Брижит. — Не вижу причин делать из этого факта событие. Мир от этого не перевернется». Брижит добавила, что, снявшись за 21 год в 48 картинах, она считает: с нее достаточно. «Я не могу продолжать заниматься делом, которое не приносит мне удовольствия».

По словам Брижит, сойти с карусели на землю отнюдь нелегко. «Но с меня довольно, успех или провал моих фильмов никогда меня не заботил. Меня больше занимало собственное счастье. Именно к нему я неизменно стремилась».

Деньги для нее не проблема, объяснила дальше Брижит. «Я хорошо зарабатывала и кое-что отложила на черный день». Брижит намекала, что если в будущем у нее возникнут финансовые затруднения, может, она еще и вернется.

«Но на данный момент, знаете, чего мне хочется больше всего? Ничего!»

Ну а поскольку Брижит не собиралась хлопать дверью, а наоборот, оставила ее слегка приоткрытой, кое-кто остался пребывать в убеждении, что через год-другой она еще вернется, если подвернется подходящий проект.

И лишь двоим людям, тем, кто знал ее, как свои пять пальцев, было доподлинно известно, что Брижит не кривила душой, говоря об уходе.

Первым был Вадим.

Второй — мама Ольга.

По словам Вадима, Брижит приняла окончательное решение еще во время съемок «Дон Жуана». Она призналась ему, что хочет поставить точку.

«Никто ей тогда не поверил, — добавляет Вадим, — кроме меня. Я знал, что она уйдет, и знал, что она поступает правильно. Сниматься дальше было для нее равносильно самоубийству. Ведь люди запомнили Брижит Бардо такой, какой она была в лучшие времена.

И если она снялась в целом десятке фильмов, из рук вон плохих, совершенно дурацких, — а, к сожалению, большинство тех неудачных картин приходятся на последние годы ее карьеры, — все равно, они были бессильны стереть память о самых лучших ее работах. Она остается Брижит Бардо и в будущем останется таковой. Не думаю, чтобы она когда-нибудь пожалела о своем решении или же скучала по кино».

Ольге Хорстиг-Примуц это также было понятно.

«Я слишком хорошо ее знала, чтобы усомниться в искренности ее решения. Не в ее привычках идти на попятную. Она никогда не меняет своих решений. На протяжении еще нескольких лет я продолжала получать для нее сценарии. И, как и раньше, я передавала их ей для ознакомления. Но она не заглянула ни в один из них».

Для ББ, киноактрисы, все было окончено. Но Брижит Бардо, женщина, была полна решимости начать все сначала.

Еще в начале 1962 года Брижит открыто выразила свой протест против жестокого обращения с

животными на бойнях, став первой знаменитостью во Франции, занявшей по этому вопросу твердую позицию. Под ее давлением французскому правительству пришлось наложить запрет на устаревшие методы убийства животных, что все еще были в ходу в ту пору, и после длительной кампании был наконец-таки принят акт, предписывающий бойням применять быстродействующие, а значит, и более гуманные электрошоковые пистолеты. Этот законодательный акт вошел в историю как закон «Б. Б».

На протяжении многих лет Брижит сражалась за более гуманное отношение к животным в зоопарках. Благодаря ее усилиям были закрыты четыре французских зоопарка, где условия содержания животных невозможно назвать иначе, как ужасающими. Еще девять — закрыты временно, для приведения их в надлежащий вид. К этому еще можно добавить 18 официальных предписаний и штрафов, полученных зоопарками, в которых условия были далеки до идеальных.

Затем Брижит предприняла крестовый поход против меховщиков, во всеуслышание возмутившись действиями охотников-промысловиков, обрекавших раненых животных на жуткие страдания. Несколько раз она лично брала на себя расходы по уходу за подстреленными животными, которые оказались брошены на произвол судьбы и обречены на мучительную смерть.

Вот почему, распрощавшись с кинематографом, Брижит успела нажить себе немало серьезных врагов.

Первыми в списке ее недругов шли охотники и мясники, в особенности мясники, специализировавшиеся на конине. Они осыпали ее оскорблениями, угрожали ей, терроризировали ее и даже убили нескольких из ее животных. Они ненавидели Брижит за все те неприятности, что она доставила, им или, как в случае с мясниками, за тот ущерб, что она нанесла их бизнесу своими публичными протестами.

Даже в период относительного затишья они всякий раз плевались, услышав ее имя, утверждая, что она неисправимый мизантроп и ей ненавистно все человечество.

Желчь, которой исходили мясники и охотники — и, в особенности, торговцы кониной, — верный признак того, что даже если она не смогла одержать победу во всех своих битвах, по крайней мере, другой стороне понятно, что им пришлось повоевать.

Уйдя из кинематографа, Брижит теперь все чаще высказывала свое несогласие — причем с каждым разом все громче — против бесчеловечного обращения с животными. Со своей стороны, недруги принялись оскорблять ее, называй стареющей актрисой, которая не знает, чем ей заняться. Но Брижит решила доказать им, что ее оппоненты неправы. Ведь она была всего на шаг от поистине выдающегося успеха — хотя и начинала с ряда неудачных и откровенно неуклюжих фальстартов.

Когда закончился ее двухлетний роман с Лораном Верга, Брижит увлеклась мускулистым блондином, скульптором, чехом по происхождению, Мирославом Брозеком, который был на восемь лет ее младше. Они познакомились, катаясь на лыжах в Мерибеле. Она называла его для краткости Мирко и, прожив вместе с ним несколько месяцев, начала говорить направо и налево: «Я от него без ума. Он надежный человек. С ним я чувствую себя как за каменной стеной. На него можно положиться».

Когда ее спросили о планах на будущее, Брижит ограничилась следующим заявлением: «Я придерживаюсь старомодных взглядов. Прежде чем выходить замуж, необходимо все как следует взвесить и продумать. После трех неудач кому это знать, как не мне». И тем не менее, вскоре пресса начала вовсю прочить Мирко на роль мужа номер четыре.

Судьба распорядилась иначе, но именно во время ее романа с Мирко Брижит начала кампанию по защите котиков, и в особенности их детенышей. Когда ей впервые стало известно о массовом истреблении животных в восточной Канаде, где ежегодно весной на льдинах гибнут десятки тысяч котиков — эскимосы традиционно забивали их палками, чтобы не испортить мех, — Брижит нашла это настолько омерзительным, что прожужжала всем уши.

Не удивительно, что однажды вечером, в начале марта 1976 года, это стало главной темой разговора за обедом в кругу друзей, среди которых были Кристиан Бренкур и Филипп Летельер.

Брижит рассказала им об истреблении ластоногих, причем так распалилась, что в конце концов заявила присутствующим, что больше не допустит подобного, а лично приедет в Канаду, чтобы положить конец массовому истреблению животных.

Летельер, который теперь работал главным редактором журнала «Parents», младшего брата «Пари-Матч», заинтересовался ее рассказом и даже предложил лично написать репортаж для всех изданий группы «Пари-Матч».

Бренкур, который к этому времени являлся старшим журналистом телеканала TF1, тотчас присоединился к их компании: «Я захвачу с собой операторов, и мы все снимем на пленку».

В срочном порядке был составлен план, как Бардо и ее приятелям перенестись из Франции на Ньюфаундленд. Летельеру и Бренкуру пришлось отпрашиваться на работе. Последний взял на себя договориться об операторе, звукооператоре и осветителе. Вместе с Брижит и Мирко им всем пришлось приобрести специальную защитную одежду. Но как только это было улажено, впереди их ждало путешествие.

Как оказалось, кратчайший путь в Канаду лежал через Лондон. Прилетев из Парижа в аэропорт Хитроу, они пересядут на лайнер авиакомпании «Эр Канада», выполнявший рейс на Ньюфаундленд. Бардо, как обычно, побаивалась лететь, но, тем не менее, друзья договорились встретиться в десять утра в воскресенье, 28 марта, в аэропорту имени Шарля де Голля, чтобы одиннадцатичасовым рейсом вылететь в Лондон.

В 10.15 ни Брижит, ни Мирко еще не было. В 10.30 Летельер и Бренкур пытались убедить представителей «Эр Франс» задержать рейс. Не успели представители наземных служб поставить в известность Летельера и Бренкура, что не могут ждать ни минутой дольше и поэтому прекращают регистрацию, как откуда ни возьмись появилась Брижит — в длинной накидке, — а за ней едва поспевал Мирко.

Было видно, что они поссорились.

Первое, что она произнесла: «Я никуда не еду».

Летельеру и Бренкуру понадобилось несколько минут, чтобы урезонить ее, и все это время представители «Эр Франс» пытались добиться от них окончательного ответа — летят они все-таки или нет, и если да, то будьте добры, пройдите на борт самолета; после чего потребовалось еще несколько минут, чтобы убедить Брижит, что все будет, как надо, лишь бы она села в самолет.

Как только они поднялись в воздух, Брижит немного поостыла.

Брижит сидела рядом с Мирко, держа его за руку, а позади них расположились Филипп и Кристиан. На протяжении всего получаса, пока они летели в Лондон, Брижит то и дело оборачивалась к ним, чтобы сказать: все: в порядке, мы доберемся до места.

Обоим ее друзьям было известно, что Брижит боится летать и что ее особенно страшит долгий перелет в Канаду. Знали они и то, что она сильно устала за последние несколько недель и чувствовала себя не лучшим образом. Но теперь, казалось бы, все было в порядке, и Филипп заметил про себя, ну вот, все идет как по маслу.

В Лондоне ее как будто подменили.

Им надо было перейти на другой терминал, обслуживавший рейсы «Эр Канада», и они как раз направились туда, когда Брижит заметил один фотограф, работавший для «Дейли мейл». Он явно получил от кого-то информацию о ее прилете. Фотограф принялся щелкать камерой, отчего Брижит рассвирепела.

Она с криком накинулась на репортера, а затем, завернувшись в плащ, попыталась скрыться, нырнув в ближайший туалет. Когда Брижит наконец соизволила выйти оттуда, то заявила, что слишком плохо себя чувствует и поэтому не в состоянии продолжать путешествие. Короче, она возвращается в Париж. Летельер и Бренкур отвели ее в специальный зал ожидания «Эр Канада» и вызвали к ней врача.

Пока Брижит лежала на кушетке, врач проверил ее пульс, произвел общий медицинский осмотр. Поговорив с ней несколько минут и убедившись, что нет ничего серьезного, он заверил ее, что она вполне в состоянии продолжить полет. Но Брижит все твердила: «Нет, никуда она не полетит» и заявила Летельеру и Бренкуру, что ближайшим рейсом возвращается в Париж. Ее спутники пытались урезонить ее, но Брижит упорно стояла на своем

За дверями их зала к фотографу из «Дейли мейл» уже присоединилась компания журналис-то и фоторепортеров, регулярно промышлявших в аэропорту. Репортерская братия желала знать, что здесь происходит. На переговоры с ними был выслан Мирко, который объяснил, что Брижит плохо себя чувствует. У нее поднялась температура, и она возвращается домой, к своему личному врачу.

Тем временем Летельер оставался подле Брижит, а Кристиан отправился за билетами назад в Париж. К сожалению, все парижские рейсы были забиты до отказа. По крайней мере, путешественникам ничего не светило до самого воскресного вечера, а значит, весь остаток дня им придется проторчать здесь, в Хитроу. Кристиан объяснил все это Брижит в надежде, что она передумает. Но она и слышать не желала — немедленно посадите меня на самолет до Парижа, прямой рейс или чартерный — мне без разницы или, на худой конец, на поезд, но я возвращаюсь домой, и все тут!

Для этого пришлось приложить немалые усилия — не раз подчеркнув, о ком идет речь, — но Летельеру с Бренкуром в конце концов удалось раздобыть два места на парижский рейс во второй половине дня. Вот тогда-то Мирко отвел обоих мужчин в сторону.

Быстро сообразив, что сможет этим привлечь внимание к своей особе, Мирко предложил отправить Брижит домой одну. Они же втроем продолжат свое путешествие и сделают фильм в защиту котиков без ее участия.

Правда, подобная перспектива показалась малопривлекательной как для «Пари-Матч», так и для TF1, и Летельер с Бренкуром вежливо отказались. Всего через несколько часов приземления в Хитроу, Брижит и Мирко уже летели назад в Париж. Тем временем Летельер, Бренкур и трое телевизионщиков застряли в Лондоне.

На следующий день Брижит сделала заявление о том, что одна только мысль об истреблении котиков была для нее столь невыносимой, что она была не в состоянии продолжить путешествие.

Через девять дней, 6 апреля, Брижит приняла участие в акции протеста напротив посольства Норвегии, оказавшись в самой гуще пятитысячной толпы. Когда репортерам наконец удалось подобраться к ней, Брижит публично осудила норвежцев за убийство ластоногих, заявив, что намерена продолжать свою борьбу против истребления животных, независимо от того, где происходит эта бойня, и через прессу обратилась о личной встрече к канадскому премьер-министру Пьеру Трюдо. И хотя Брижит так и не появилась в окрестностях Ньюфаундленда, поднятый ею шум привлек внимание общественности к ежегодным кровавым бойням.

И реакция людей — большинство которых безоговорочно поддержали ее — придала ей новые силы. В известном смысле, Брижит выпустила из бутылки джинна, причем последний оказался не просто кошмарно уродлив, но и превратился в настоящий бич ее жизни. Ее утренняя почта, которая теперь из привычных 200–400 писем в день разбухла до тысячи, приносила все новые известия о бесчеловечном обращении с животными.

Опыт подсказывал ей, что она взвалила на свои хрупкие плечи непосильную ношу. Столкнувшись лицом к лицу с хорошо организованным сопротивлением по всему фронту — взять хотя бы меховую торговлю, у которой имелось мощное политическое лобби, — Брижит поняла, что ей никак не обойтись без собственной организации. И она задумала создать фонд Брижит Бардо.

Благодаря своему громкому имени, ей удалось заручиться поддержкой двух всемирно известных экологов — исследователя морских глубин Жака Кусто и полярника Поля-Эмиля Виктора. Они оба дали согласие, что поддержат ее кампанию и займут места в совете директоров ее фонда. Виктор также предложил административную помощь со стороны Филиппа Коктеро, который в ту пору являлся генеральным секретарем «Группы Поля-Эмиля Виктора в защиту человека и среды его обитания».

Созданный ею фонд, по словам Бардо, ставил себе целью объявить войну тем страданиям, которым ежедневно подвергаются в мире миллионы животных. С этой целью она намерена использовать все имеющиеся у нее возможности и средства для защиты их прав и интересов, а также охранять от полного исчезновения редкие виды. Каждый год, подчеркивала Бардо, мы будем проводить новую крупную акцию. Она намерена вести непримиримую борьбу против истребления ластоногих, против торговли мехами, против охотников-промысловиков, против использования животных в медицинских экспериментах, против использования животных продуктов в косметической промышленности. Она также возьмет под свою защиту бездомных животных.

Когда ее спрашивали, почему она ставит жестокость к животным выше жестокости к человеку — очевидный, и поэтому частый упрек, — ответ неизменно бывал точен и резок: «От жестокости к животным до жестокости к человеку один шаг. Война произошла от охоты. Кровь взывает о крови. Необходимо отыскать корни зла. Я всегда относилась к животным с величайшим уважением, я никогда не рассматривала их как безгласные объекты. И мне хотелось бы одного — стать тем катализатором, который бы пробудил общественное мнение, потому что без общественного мнения я бессильна что-либо изменить».

В считанные дни к ней начали поступать письма и пожертвования — из Франции, Бельгии, Швейцарии, Канады и США.

Вскоре был составлен бюджет фонда на первый год его деятельности — около 1,2 миллиона фунтов. Бардо внесла личный вклад, пожертвовав делу третью часть своих гонораров, а остальное надеялась получить от сочувствующей публики. На что она не рассчитывала, так это на то, что публика окажется более заинтересована в ней самой, нежели в ее работе, а руководить фондом — значит взвалить на себя руководство целой организацией, а это непосильная ноша, даже если учесть несомненную искренность ее начинаний.

Пришлось даже отказаться от приема с шампанским в модном парижском ресторане «Пре Кателан» — туда хлынули громадные толпы поклонников, что сильно смахивало на пресловутое массовое помешательство в лучшие годы ее кинокарьеры. Бардо намеревалась сказать, что планета находится в состоянии войны, и если ее обитатели не предпримут решительных действий, то в скором времени начнется тотальное и безвозвратное вымирание целых видов живых существ. Но ей не дали даже рта раскрыть. Началась повальная свалка, пришлось вызывать полицию, и, ради ее же собственной безопасности, Брижит пришлось вывести из ресторана. Филипп Коктеро остался утихомиривать буянов. Ему не понадобилось утруждать себя никакими заявлениями, потому что репортеров и фотографов как ветром сдуло. Им нужна была только Брижит.

А еще через несколько месяцев фонд Брижит Бардо приказал долго жить.

Брижит приняла неудачу близко к сердцу. Она пыталась объяснить, что проблемы, которые взялся решать ее фонд, оказались чересчур сложны и слишком дорогостоящими для такой небольшой группы энтузиастов. По словам Брижит, на их пути было слишком много всяких препонов, хотя лично ее до глубины души тронула готовность людей помогать ее фонду, искренность, с которой они откликнулись на ее призыв; расходы на его содержание перекрывали средства, предназначенные на непосредственное решение проблем. Брижит добавила, что будет более честно с ее стороны и более действенно продолжить борьбу в одиночку, используя для этого собственные средства.

«Я надеялась, что фонд мог бы стать коллективным усилием людей доброй воли, направленным на решение общей цели. Но объем получаемой нами почты, диапазон стоящих перед нами проблем требовали создания руководящих и административных структур, которые просто не по силам добровольцам, а мне бы не хотелось, чтобы получаемые нами пожертвования шли на содержание армии бюрократов».

На протяжении последующих нескольких месяцев стало ясно, что кончина фонда имела под собой более серьезные причины, нежели финансовые. Брижит не поладила со своими партнерами — а именно с Виктором и Коктеро. Она почему-то прониклась к ним подозрениями, усомнившись в правильности ведения бухгалтерских книг. Все вышло наружу, когда Брижит докопалась до истины. Как оказалось, жалованье, аренда помещений, офисные и почтовые расходы — все это вместе взятое более чем в два раза превышало те средства, которыми располагал фонд.

Возмутившись тем, на что шли — или, вернее, не шли — собранные ею деньги, Брижит воскликнула: «Уж лучше бы я купила двадцать пять тысяч банок собачьих консервов и лично бы раздала их бездомным псам!»

Оскорбившись, Коктеро сделал выпад в ее адрес, обвинив Брижит в дилетантстве. «Она — всего лишь богатая дамочка, которая предпочитает играть с друзьями в карты, сидя у себя на вилле в Сен-Тропезе, чем заниматься реальной помощью животным».

По его словам, телеканал Си-Би-Эс в Соединенных Штатах был готов пожертвовать фонду два миллиона франков, если Бардо согласится сняться в документальной ленте, над которой они тогда работали в одном из американских заповедников. Когда телевизионщики обратились к ней с предложением, Брижит ответила отказом, сославшись на то, что не любит долгих перелетов.

Коктеро не отрицал: «Да, она любит животных, — но спешил добавить: — беда в том, что лично она не готова и пальцем пошевелить, чтобы облегчить им существование».

К январю 1977 года, когда обе стороны, не стесняясь, поливали друг друга грязью, Брижит подала на Виктора и Коктеро в суд. Она потребовала возмещения ущерба в 72 тысячи франков. В эту сумму входила арендная плата, уплаченная ею Виктору и его группе защиты окружающей среды, что, согласно ее иску, являлось противозаконным, жалование Коктеро, на которое он не имел ни малейшего права, и стоимость 20 чучел животных, которые Коктеро приобрел без ее на то согласия, якобы для украшения приема в «Пре Кателан», а затем перепродал по завышенной цене и разницу передал в распоряжение фонда. К этой сумме был также символически присовокуплен один франк на возмещение морального ущерба, нанесенного якобы действиями этой парочки доброму имени фонда Брижит Бардо.

Коктеро возражал, что его жалованье оставалось точно таким, как и когда он работал у Виктора, а фонд не вносил ему никакой арендной платы — зато он был вынужден оплачивать, поскольку дал на это согласие, ежемесячные расходы. Всякий раз, когда он пытался добиться от Бардо, чтобы она проверила гроссбухи фонда, она отказывалась обсуждать их. По словам Коктеро, в какой-то момент он был вынужден вылететь в Сен-Тропез, чтобы вместе с Брижит обговорить счета, чтобы она имела представление, на что идут деньги, но вместо этого Бардо, рассвирепев, схватила бумаги и швырнула их на пол.

Виктор подал ответный иск за клевету, добавив, что своими действиями Бардо нанесла серьезный ущерб делу защиты животных. Более того, подчеркивал он, вместо того, чтобы бороться за права живых тварей, Бардо предпочитала проводить время, нежась на солнышке в Сен-Тропезе.

В ответ Бардо заявила, что любит животных и готова пожертвовать ради них частью своей жизни — кстати, именно по этой причине она и взялась за создание фонда, но яростно возражала против того, чтобы собранные фондом средства оседали в карманах бюрократов. И вообще, заметила она, ей хорошо заметен загар на Викторе, приобретенный недавно на Таити, который «куда темнее моего».

Ее адвокат, Жиль Дрейфус, счел нужным сказать свое веское слово: «Мадемуазель Бардо исполнила взятые на себя обязательства, но, судя по всему, она никак не ожидала, что фонд потребует от нее трудиться все 24 часа в сутки. Это не для нее. Будучи красивой женщиной, она оказалась не готова вступить в «Священный орден животных».

В это время с Бардо познакомились активисты защиты прав животных и французский телепродюсер Ален Бугрен-Дюбур. Последний в конечном итоге пополнил ряды ее любовников и прожил с ней не один год. Вместе они выпустят несколько телепередач, посвященных животным, а также трехчасовой сериал о ее жизни.

Бугрен-Дюбур вспоминает, как остро переживала Брижит постигшую ее неудачу.

«Она долго не могла прийти в себя. Но в ту пору Брижит еще не хватало зрелости. Как и тем людям, кого она попросила взять на себя руководство фондом. Организация дела была из ряда вон плохой. А Брижит — слишком наивна и не знала даже, с чего начать. Ей хотелось, чтобы все до последнего франка тратилось на животных. Например, она отказывалась понять, что без административных издержек просто не обойтись».

Кроме того, ей не хватало опыта по защите прав животных. «Тогда у нее еще не было необходимых знаний, какими она располагает сейчас. Она закрыла свой первый фонд, потому что ощутила себя заложницей его административной структуры. Сегодня ей понятно, что подобные вещи делаются на тех же принципах, что и любой бизнес. Сегодня ей понятно, что управление — составная и неотъемлемая его часть. Сегодня у нее имеется богатый практический опыт решения проблем и она знает, как и что делать с самыми сложными из них. Бумажная работа утомляет ее до слез. Она терпеть не может читать финансовые документы. Но зато теперь она умеет управляться с делами, что и делает. Ее опыту можно только позавидовать. Правда, все это пришло с годами. А тот первый фонд Брижит Бардо оказался несколько преждевременным».