Было утро. Горячее весеннее солнце ярко сияло с беспредельной высоты синего неба. Плыли едва заметно белые тучи. Розово-золотистый туман, прозрачный, легкий, стоял среди садов и голубых долин, что теснились вокруг Кобурга — столицы великого герцогства. Острые шпицы церквей, башен и характерные очертания готических зданий поражали своей монументальной мощностью, красотой и силой. Таинственный великий гений создал этот чудесный средневековый город и оставил в архитектуре мертвых камней дыхание ушедших столетий. Забредшему сюда иностранцу могло бы показаться, что время остановилось, что здесь еще продолжается та самая жизнь, которая существовала некогда, когда воздвигались эти величественные здания.

Все стихии, видимые человеку, — солнце, небо, земля и воздух — слились в одной нераздельной мировой гармонии. Живое биение возрождающейся жизни наполняло землю. Все твари земные — большие и малые, им же несть числа, каждая на своем месте, — радостно переживали пробуждение живых сил. В ликующем хороводе тварей, славящих и поющих, участвовал полноправно и человек. Его также томила общая страсть земная и манило вперед в голубые дали земное счастье.

Была весна. Цвели розоватым, молочным нежным цветом яблони, абрикосы и персики. Дышала теплым дыханием нагретая земля. Раздавалось в поле и в лесах веселое, шумное пение птиц. Сердце человека расширялось, впитывало запахи, стоны, музыку и страсти земли. Как подснежник, тянулось оно к солнцу и к синему небу. Мир преображался внешне, духовно и в своих любовных позывах. Сладкие, нежные чувства влекли юношей и девушек друг к другу. «Приди, возлюбленный мой!.. Влеки меня; мы побежим с тобою… Да лобзает он меня лобзанием уст своих. Ибо ласки твои лучше вина… Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее»… Это было давно сказано, на заре человечества, и после этого прошли тысячелетия. Неведомые, далекие берега влекут к себе, и грезится и чудится, что там, впереди ждет большое счастье, которое наполнит сердце.

В этих колдующих зовах земли, в этой страсти была великая, всепобеждающая сила природы, продолжающая жизнь. Вместе с ней одновременно был обольстительный обман. Обман, который дороже для человека многих правд, без которого он был бы несчастнейшим существом и жизнь его прошла бы на земле, как жизнь раба. Этот обман — мечта о счастье, чистом, небесном и прекрасном, — манил и будет всегда манить, как чудный мираж в пустыне.

Это знало и знает человечество, но люди будут неизменно стремиться в погоню за счастьем и будут с благодарностью вспоминать блаженные минуты очарования и физического наслаждения, которые дает в мечтах любовь и молодость: «Я принадлежу другу моему, и ко мне обращено желание его. Приди, возлюбленный мой»…

8 апреля 1894 года в кобургском дворце у великой княгини Марии Павловны, в маленькой розовой гостиной, у большого венецианского окна, за которым дальше в саду были видны цветущие желтые кусты, стоял, слегка облокотясь о раму, молодой человек в сером костюме. Он что-то горячо говорил стоявшей перед ним прелестной девушке, с пылающим лицом, в платье princesse, отчетливо выделявшем формы ее прекрасно сложенного тела. Он был невысокого роста, стройный, изящный, с офицерской выправкой. Тонкие, правильные черты лица с высоким лбом и с васильковыми глазами, обрамляла небольшая русая бородка. Красивое лицо, как и вся фигура, дышало благородством, приятностью и добротой. Он внушал доверие и симпатию. Можно было подумать, что он — человек мягкий по натуре. Она являла собою идеал женской красоты. Ее можно было бы сравнить с Фриной Праксителя, если бы в лице ее и в фигуре не было столько целомудрия, чистоты и непорочности. Ее голову украшала копна золотистых вьющихся волос, отливавших на солнце красноватой медью. Румянцем пылали ее нежные щеки; длинные ресницы прикрывали голубые глаза. Пунцовые полные губы были очерчены изумительно. Ее фигура была стройна, ее грудь прелестна, как у Суламиты Соломона. Недаром ее называли «Солнечный луч».

Он был Наследник российского престола, молодой двадцатишестилетний великий князь Николай Александрович. Она — принцесса Алиса Гессенская — родная, любимая внучка королевы Виктории.

Уже давно они любили друг друга. Вероятно, с того самого дня, как шестнадцатилетний юноша впервые увидел красивую девочку, приехавшую из Англии в гости к сестре. Полтора месяца провела маленькая принцесса в России. В один из дней он подарил ей, тайно от всех, бирюзовую брошку. Она покраснела до ушей, ничего не сказала и убежала. А он смутился не меньше ее и не знал: хорошо ли он сделал или плохо. При новой встрече девочка вернула брошку и сказала: она не должна принимать от него подарков тайно.

Это была особенная, молчаливая, невысказанная любовь. Цвела незаметно, как полевой цветок, прячась от нескромных взоров. У него не хватало решимости сказать ей о своих чувствах. Застенчивый, стыдливый, чистый, он смотрел на нее, как на свою богиню. Ему не была свойственна мужская дерзость и смелость в отношении к женщине. Боялся оскорбить святость чувств. Так и тянулось почти десять лет.

Когда Цесаревичу исполнился двадцать один год — год гражданского совершеннолетия на Руси, — он признался отцу и матери в своей любви к Алисе. Он заявил это торжественно, оттеняя значительность своего чувства и стараясь под напускной смелостью скрыть стыд, застенчивость и страх. Закончил признание просьбой — разрешить жениться на принцессе.

Великан-богатырь отец нахмурился, посмотрел на сына недовольным взглядом и спросил:

— А она тебя любит?

— Не знаю; мне кажется, что да.

— Ну так вот, когда тебе не будет казаться, мы поговорим на эту тему. А пока запомни. Ты очень молод; для женитьбы еще есть время, и кроме того, особенно крепко запомни следующее: ты — Наследник российского престола, ты обручен России, а жену мы еще успеем найти.

Перед волей отца, тяжелой, непреклонной, — что сказано, то есть закон, — Николай Александрович безропотно смирился. Он никогда не посмел бы протестовать, настаивать, а тем паче выражать свое неудовольствие и смело, активно бороться за свое счастье. Это не соответствовало его духовной натуре. Лучше положиться на волю обстоятельств и на волю Божию. Он стал терпеливо ждать. Через полтора года после этого разговора он записал в своем дневнике:

В тайну своей любви он посвятил сверстника, с которым дружил, великого князя Александра Михайловича. С юношеской восторженностью он сказал ему, что его Аликс — небесное созданье:

— Сандро, посоветуй, как мне быть: папа, по-видимому, не склонен дать согласие на брак. А я не могу забыть Аликс. Это трагедия…

— Друг мой, есть одно средство — постарайся развлечься. Есть много хорошеньких женщин — это раз; есть служба — это два; есть приятельские пирушки — это три. Попробуй, а там видно будет.

Цесаревич последовал совету — все попробовал. Но после каждого соблазна испытывал муки совести, укоризны и разочарования. Любовь не проходила; золотистая красавица прочно заняла место в его сердце…

И вот мечта готова сбыться. Заболевший отец уступил настояниям и дал согласие на брак. Помогли мать и великий князь Михаил Николаевич. Восторгам Цесаревича не было предела.

— Сандро, я безумно счастлив. Аликс будет моею. Папа дал согласие. Я приду к ее ногам и, как Пушкин, скажу моей царице:

— Постой. Почему же слезы? Ты, брат, зарапортовался. Наверно, что-то не так. Ах, эти смешные восторженно-влюбленные молодые люди, какой у них туман в голове, — смеялся великий князь. Он сам был влюблен и любим и находился накануне свадьбы.

Сегодня между ними шел решающий разговор. В гостиной никого не было. Их оставили одних решать вопрос своей жизни. Принцесса была прелестна. Пылали румянцем щеки, на глазах порою блистали слезы, белые руки мяли белый платок; красота ее была подобна красоте распустившейся розы, на которой дрожали капельки утренней росы.

Николай Александрович смотрел на девушку восхищенными глазами: любовь, ласка, нежность, тревога и мольба — все было в его взоре. Не надо было говорить, понятно было без слов. Он знал теперь, что любовь их взаимна, что в этой любви — счастье грядущей жизни. Оставалось одно препятствие — перемена религии; он это предвидел раньше, но не предполагал, что это препятствие может оказаться столь решительным и трудным. Он видел душевную борьбу у Аликс — подлинную настоящую борьбу христианки. Он понимал, что от него зависит теперь убедить эту дорогую, любимую девушку. Убедить в том, что она не совершает отступничества, что, принимая православие, она приближается к Богу в самых светлых формах общения с Ним. И он нашел в своем сердце чудные слова:

— Аликс, я понимаю ваши религиозные чувства и благоговею перед ними. Но ведь мы веруем в одного Христа; другого Христа нет. Бог, сотворивший мир, дал нам душу и сердце. И мое сердце, и ваше Он наполнил любовью, чтобы мы слились душа с душой, чтобы мы стали едины и пошли одной дорогой в жизни. Без Его воли нет ничего. Пусть не тревожит вас совесть о том, что моя вера станет вашей верой. Когда вы узнаете после, как прекрасна, благостна и смиренна наша православная религия, как величественны и великолепны наши храмы и монастыри и как торжественны и величавы наши богослужения, — вы их полюбите, Аликс, и ничто не будет нас разделять…

В этот момент перед ним предстала великая необъятная — от Соловецких скитов до Ново-Афонских монастырей, от синих вод Балтийского моря до желто-мутных вод Тихого океана — его державная матушка-Россия, святая богоносная православная Русь.

Две любви слились в нем воедино. Любовь к Русской земле, над которой сияет солнце незакатное, и любовь к этой светлой, солнечной девушке. Могучей волной поднялось чувство, подобное вдохновенному экстазу. Как будто вселился дух сильный и великий и наполнил жаждущее сердце сверх меры и предела радостью невмещаемой. На глазах показались слезы умиления и восторга.

— Радость моя, солнышко мое, цветик мой любимый, будь моей женою…

Принцесса слушала внимательно, смотря в синие, васильковые глаза, на его взволнованное лицо, и в душе ее происходило преображение. Исчезли туманы и мгла, что затемняли горизонты; исчезло все беспокойное и смущающее; все в солнечных лучах плывет, звенит, поет, и кажется, несется из голубых далей благовест. Увидев слезы, она не удержалась сама. Вся трепещущая, горячая и страстная, она прильнула к нему, обхватила его голову и в первый раз поцеловала стыдливо и жарко, как женщина, как невеста. Потом прижалась к его уху и, горячо дыша, залитая румянцем, шепнула два слова:

— Я согласна. — Потом еще два слова: — Твоя навсегда.

Слезы их смешались вместе.

В эту минуту Цесаревич был счастливейший человек в мире. От ласкового «ты», от горячих влажных губ, от прикосновения жаркого девичьего тела он испытал ощущение неописуемого, несказанного, райского блаженства. Чувство, овладевшее им, было возвышенное, прекрасное, чистое и безгрешное. Духовный восторг его был выше, сладостнее и сильнее греховных вожделений плотской страсти.

А она, сжимая его в объятиях, лаская его, говорила ласковые слова, горячие, как пламень, и значительные, как клятва:

— Мой бесценный Ники. Ты моя великая любовь. Ты мой рыцарь — чистый, правдивый и благородный. Клянусь тебе не простой клятвой, но памятью матери: я буду любить тебя до последнего вздоха, до могилы. Я буду стремиться сделать тебя счастливым; я буду помогать тебе, буду твоим верным другом, буду оберегать тебя от всех напастей жизни. Я отдам тебе все мое сердце и душу, я отдам тебе всю себя без остатка…

Они вышли к ожидавшим их родственникам счастливые, возбужденные и радостные. На всех лицах просияла улыбка. Великолепный Вильгельм — император — встал, широко раскрыл для объятий руки, сделал два шага навстречу, обнял Николая Александровича и поцеловал руку у принцессы. Он обожал театральные позы, напыщенные речи, был честолюбив, красив и горд. Всегда затянутый в мундир, с пышными усами, он хотел быть всюду первым. Он сказал торжественно:

— Поздравляю тебя, Ники, и тебя, прекрасная Алиса, с счастливейшим событием в вашей жизни. Вы заключили священный союз любви и дружбы, который, я не сомневаюсь, будет вечным и ненарушимым. Через этот семейный союз еще теснее сблизятся наши народы и окрепнет дружба Германии и России. Я рад и горд, что Наследник русского престола избрал себе по сердцу германскую принцессу. Я всегда считал тебя, Ники, моим братом и другом. Теперь ты стал мне еще ближе. Ты можешь всегда рассчитывать на мою дружбу и поддержку; я тебя никогда не подведу.

Николай Александрович все принял за чистую монету. Он так был доверчив. Он еще не знал, что в красивых словах может скрываться ложь. Он еще не научился распознавать лицемерие от искренности, красивую фальшь торжественных речей от правдивых слов, облеченных в простую форму. В том настроении, в котором он находился, он готов был целовать каждого, поверить всякому, кто подходил к нему с приветом. Его голова была в тумане, и через этот туман ему улыбался сияющий добрый и прекрасный мир.

— Тебя, Алиса, — продолжал Вильгельм, — я прошу помнить всегда, что ты родилась под нашим германским небом, хотя и росла на туманных берегах Темзы. Не забывай никогда, что ты дочь германского герцога — славного Людвига IV — рыцаря без страха и упрека.

Звенел в огромной зале хрустальный, нежный звон бокалов с золотистым пенным вином. И сладок и музыкален был этот серебристо-поющий звон для счастливейшей в мире обрученной пары.

Было двенадцать часов ночи, когда Николай Александрович остался один. Он по-прежнему был возбужден, радостен и светел. Этот незабываемый день прошел для него в чаду чудесных переживаний. Разве можно спать, когда внутри все поет и ликует, когда сердце готово вырваться из груди, когда душа в восторге несется к небу…

С детских лет Цесаревич привык молиться непостижимому, предвечному, живому Богу. На всю жизнь осталось воспоминание, как по вечерам мать подводила его к окну, показывала на темное загадочное звездное небо и говорила ему о надземном, бесконечном и тайном:

— Все это сотворил Бог, Ники. Все движется, живет и управляется Им. Эта необъятная Вселенная, эти стройные миры, в тайну которых не проникли ученые и, может быть, никогда не проникнут, — все это Царство Бога. Он там на небесах, там Его Престол. Но! Он незримо находится и здесь, на земле. Он дух вездесущий, Он живет и в нашем сердце, если оно чисто…

И слушая мать, мальчик замирал сердцем и умом перед непостижимой тайной: небеса, синий беспредельный простор, золотой престол на воздухе и сидящий на нем пресветлый старец. Ему мучительно хотелось увидеть живого Бога. Часто, лежа в кровати с открытыми глазами, Ники всматривался в полуосвещенный угол, где в мягком красноватом свете неугасимой лампады мерцал образ распятого Христа. Всей силой своей маленькой детской души, всем своим страстным воображением он хотел, чтобы маленький Христос на иконе стал большим, живым Христом, Который бы заговорил с ним, как человек, и показал бы ему руки, пробитые гвоздями.

Нередко детское желание увидеть Христа выливалось в другую форму. Он слышал, что умирающие дети безгрешны, что души их направляются в рай, где они лицезреют Бога и Христа — Сына Божия. Мальчику страстно хотелось умереть, чтобы увидать в лучах славы Бога, Которому служат сонмища ангелов, архангелов, херувимов и серафимов.

Все это детское, светлое и чистое крепко запало на душу. Зерно упало на добрую почву и, поднявшись, не засохло, плевелы и сорные травы страстей не заглушили его, и оно дало плод. А сколько соблазнов подстерегают человека в жизни!.. Как пленителен и сладостен грех!..

Все в том же состоянии приподнятого восторга Цесаревич опустился на колени перед иконой и начал молиться. Он благодарил Бога за все, что Он ему дал: за радость любви, за отца и мать, за Аликс, за Россию, за счастье человеческое. С умилением он шептал молитвы — святейшее святое слово: «Агнец Божий, вземляй грехи мира»… «Сердце чисто созижди во мне, Боже»… «Не имамы иныя помощи, не имамы иныя надежды, разве Тебе, Владычице»…

Кончив молиться, Николай Александрович решил написать письмо матери, чтобы поделиться с ней своими переживаниями. В двадцать шесть лет он был для нее все тот же маленький Ники: так себя чувствовал. Мать представлялась ему в мягком свете: душевно теплая, нежная, заботливая и всех умиряющая. В отце он видел идеал Царя-самодержца, идеал силы, величия и простоты. Письмо его дышало юношеской, простодушной, «кадетской» восторженностью:

Он изложил последовательно ход своих бесед, рассказал, как убеждал ее переменить религию и как она себя чувствовала:

Он закурил папиросу, прошелся по мягкому ковру и снова сел к столу. В его руках была изящная темно-малиновая тетрадь шагреневой кожи — его дневник.

— Еще не все, — сказал он вслух и улыбнулся радостно. «Еще одно, последнее сказанье»…

Красивым мелким почерком бежали строчки. Почти детское слышалось в его признаниях. Так чувствует себя «доверчивая младость». Он был человек с простой бесхитростной душой.

И закончив писать в дневнике, опять сказал с радостной улыбкой: «Исполнен долг, завещанный от Бога мне, грешному»…

Цесаревич спал здоровым, крепким, молодым сном. Снились ему сны золотые. Он видел, чувствовал и переживал все виденное живо, ярко и отчетливо, как будто наяву. Снилось огромное, ровное поле. И на нем, сколько видит глаз, стояли конные и пешие полки. А над ними, над бесчисленным множеством людей, простиралась необъятная, беспредельная гладь голубого неба, куда-то уходящего в неведомые дали. Сверкало на солнце оружие, блестела амуниция, каски, кирасы, султаны, ментики, парили над головами, распластав крылья, золотые орлы и колыхались флаги.

«Какой восторг, какая красота! — думал он, рассматривая маневренное поле. — Вот оно, христолюбивое русское воинство — мощь и сила России, ее слава и гордость. Вот они, потомки великого народа, вынесшего на своих плечах многовековую кровавую борьбу, великие испытания, исторические вихри и бури. Вот они, древнерусские богатыри, витязи киевские, тверские, суздальские, новгородские и всея Великие и Малые Руси».

Николай Александрович заметил, что и сам он стоит перед строем этого российского воинства. Гнедой красавец благородных кровей, с тонкой шелковистой кожей, в белых чулочках, с белой отметиной на лбу, стоит под ним недвижно, как будто чувствуя, что и он принадлежит к этой русской стихии.

Внезапно по фронту, голос за голосом, переливным криком донеслись слова: «Едет Император». Николай Александрович увидел, как далеко на фланге, верхом, показался отец. В тот же миг полились торжественные, величественные звуки, все нарастая, ширясь и разливаясь в прозрачном воздухе над этим полем, над этим несметным воинством:

Вместе со звуками медных труб слышался еще более могучий, еще более потрясающий, живой крик: «УРА!» Десятки тысяч людей, не смолкая, приветствовали Царя Русской земли. К ним присоединялись новые и новые тысячи голосов. Вот волна докатилась вплотную. Могучий всадник на белой лошади подъехал к полку. Оркестр заиграл гимн. Солдаты исступленно-радостно закричали «УРА!» Неизъяснимое, сладостное чувство овладело душой, и, сливаясь в одно дыхание, в одно чувство, с огромной солдатской массой, Цесаревич восторженно закричал, приветствуя отца.

Закричал и проснулся. Но сон продолжался наяву. Сразу не мог понять: сон или явь. Под окнами оркестр гвардейских драгун королевы Виктории исполнял русский гимн. Широким разливом, как волны морские, поднимались и затихали прекрасные звуки. Как радостно и гордо услышать на стороне чужой свой гимн, свою национальную молитву! Стояло утро, золотой свет наполнял комнату. Мир улыбался солнечными лучами. Сладкое чувство дрожало в сердце. Как прекрасна жизнь на Твоей земле, Боже Господи!..

— Ты не сердился сегодня, мой милый Ники? — спросила принцесса.

— Почему, моя душка Аликс?

— Потому, что твой сон, вероятно, прервали музыканты.

— О нет, моя ненаглядная. Наоборот, я был в восторге. Я был польщен вниманием. Мы, русские, как дети, любим ласку, ценим ее и за добро готовы платить сторицей. Это наша национальная черта. Дядя Сергей сказал, что концерт был сыгран в мою честь. Концерт — да — в мою честь, но гимн — в честь Русского Самодержца, в честь России. Это ты просила Granny, чтобы под моими окнами был концерт?

— Нет, это сделала сама бабушка. Ты ей понравился. Она никогда не ошибается в своих оценках людей. Она мне сказала: «Поздравляю тебя. Ники хороший человек». Бабушка видела за свой век множество людей из всех племен и народов мира. Я горда и счастлива мнением моей мудрой бабки. Это необыкновенная женщина. Я счастлива любить и быть любимой. Какое блаженство слить жизнь свою с жизнью любимого…

Как краткий миг промчались двенадцать дней, проведенных вместе. Воспоминания о них останутся на всю жизнь. Дни беззакатной любви. Дни светлого счастья. Дни невозвратные, как сон. Пришел час разлуки. «Проснулся с грустным чувством, что настал конец нашего житья душа в душу, — записал Цесаревич в дневник 20 апреля. — После кофе поехал с Аликс в Каленберг к вдовствующей герцогине, которая живет сейчас в своем замке на горе».

Это был прощальный визит к одинокой, доживающей век, полуглухой и полуслепой старухе. В эти часы перед разлукой им хотелось быть вдвоем. Так хотелось сказать много-много, смотреть в глаза друг другу и не насмотреться. Визит был кстати.

Поднявшись в гору, они пошли пешком. Резвились, рвали цветы, слушали жужжание насекомых, вдыхали запахи цветов и поля и говорили те нежные, вечно новые, чудные слова о любви, которые говорит все человечество. Кто не знает этих непорочных, чистых, ласковых слов, кому они не звенели упоительной сладчайшей музыкой и кого не влекли на заре жизни в голубую манящую даль?..

Любовь и молодость! Какие чудные, прекрасные слова! Это то, что остается для человека навсегда, как самое дорогое, заветное и, увы, невозвратное. Это то, что он охотнее всего вспоминает на закате жизни, и, вспоминая, светлеет, свежеет и как будто молодеет его уставшая и огрубевшая душа.

— Аликс, хочешь, мы побежим в гору еще выше, к небу, к солнцу?

— Охотно, мой милый, любимый Ники. С тобой — куда угодно, хоть на край света.

Плыли по небу молочно-серые тучи, ветер дул в лицо, трепал золотисто-каштановые волосы принцессы, отталкивал назад, а они, взявшись за руки, бежали, тяжело дыша, смеялись радостно, и хотелось им от великого счастья обнять весь мир.

— Мы бежим навстречу буре, Аликс, — кричал он. — Будет буря, мы поспорим, и поборемся мы с ней…

— Нет, мой милый. Мы бежим навстречу счастью. Оно обоймет нас, как этот голубой туман, и согреет, как солнце. Огромной любви не страшны житейские бури и невзгоды…

С горы открывался далекий серый горизонт. Внизу расстилался город. Простор и ширь влекли неодолимо. Сердце было во власти необыкновенных чувств. Душа, как синяя птица, стремилась к небу. Восторг бытия рвался наружу. Хотелось кричать, петь, говорить о своих чувствах.

— Боже мой, как хорошо. Благодарю Тебя за счастье, которое Ты мне дал, за жизнь, за любовь…

Он обнял раскрасневшуюся, цветущую невесту и целовал ее без конца в губы, целовал ее радостные, расширенные глаза, белые тонкие руки, завитушки волос и клялся ей в любви:

— Здесь так чудесно, воздушно и легко. Я люблю этот беспредельный простор, этот таинственный мир, это небо и цветущую землю. Душа моя полна, и от полноты ее ликует все во мне. Мне хочется продекламировать тебе изумительные стихи нашего поэта. Они созвучны моей душе, они так красиво выражают мои чувства. Когда ты узнаешь наш певучий, чудный язык, ты полюбишь его и поймешь, что нет красивее нашего языка.

Он перевел стихи на английский язык, и они восхитили восторженную невесту.

— О, если бы мы могли с тобою, моя дорогая Аликс, вот так, как пилигримы, одни, взявшись рука за руку, идти в эту чудесную синюю даль, благословлять вселенную, радоваться нашему счастью и чувствовать, как наши души поют прекрасную песню любви!

Она прижалась к нему, ласкала его лицо и тихо шептала:

— Какой ты хороший; ты поэт в душе. Как мне радостно и сладко быть с тобою…

Им не хотелось уходить. Растягивали минуты. Но была пора — приближался момент расставания.

В час дня он простился с Аликс. Она уехала с бабкой в Дармштадт. «Как пусто мне показалось, когда вернулся домой, — записал он в дневнике. — Я бродил один по знакомым и дорогим местам и собрал ее любимые цветы, которые отправил ей в письме»…

В тот же день, вечером, Николай Александрович покинул Кобург. 22 апреля он прибыл в Гатчину, где его встретили отец, мать, брат, сестры и великий князь Александр Михайлович. «Какая огромная радость — снова увидеться при таких счастливых обстоятельствах», — отметил он в темно-бордовой тетради.

В этот вечер Ники долго сидел у матери. Рассказывал ей о поездке, о своих переживаниях, впечатлениях, о красоте Аликс и о своей любви.

— Я, мама, люблю всех людей; все люди хорошие. Нас так приветствовали, столько желали нам счастья…

А она, мать, как всякая любящая мать, слушала с довольной улыбкой, задавала ему вопросы, и сердце ее билось спокойно и радостно.

Вернувшись в блистательный Санкт-Петербург, Николай Александрович — счастливый жених — снова вошел в обычную колею жизни, требовавшую от Наследника престола самых разнообразных и разносторонних служебных занятий. Заседания, приемы, встречи, прогулки с отцом, беседы с матерью, полковые обеды, дружеские пирушки, чаи, танцы, ужины в домах родовой, близкой ко двору, знати — текли ежедневно и отнимали у него много времени.

Любовь, которая питала его сердце, давала ему радостную бодрость, живость и энергию. Он чувствовал себя в каком-то необыкновенно повышенном настроении, точно переродился, будто возникли в его груди новые, возбуждающие его силы. Мозг работал отлично, все давалось легко и свободно; даже утомительные доклады в Государственном совете не утомляли и не усыпляли его.

Время сладких мечтаний начиналось для него тогда, когда он оставался один. Это было обыкновенно ночью. «На небесах покой и на земле молчанье, и всюду тишина»… С нежностью и умилением он перечитывал ее письма, в которых она восторженно писала о своей великой любви. Замечая на душистой бумаге следы засохших капель, он думал, что это ее слезы, и он целовал бумагу и шептал, радостно улыбаясь: «Милая душечка, дорогая Аликс, радость моя бесценная»…

В эти часы его незримого общения с ней она стояла перед ним стройная, светлая и сияющая. Для него она была прекрасная, распустившаяся роза. Он видел ее прелестное лицо, на котором сияла печать невинной девичьей чистоты; такой чистоты он не замечал у других женщин. Он видел милую улыбку ее прекрасных глаз, и эти глаза, влюбленные, ласковые, обвораживающие, проникали ему в душу и, как звезды, манили и звали. Сердце его замирало от нежности, от радостного сознания, что эта чудная девушка — его невеста.

Николай Александрович вырос в царской светлице под сильным влиянием матери, женщины необыкновенной, обладавшей огромной духовной силой и привлекательностью. Эта хрупкая, изящная маленькая Царица без всяких усилий, легко и просто, как-то незаметно, привлекла к себе сердца русского народа и заставила его полюбить себя. Она внушила мягкому, застенчивому сыну с мистическими склонностями благородную утонченность чувств. Для людей иного склада он мог казаться восторженно-наивным, жизненно несообразным, как бы не от реального, живого мира сего. Разлука наполняла его сердце красивой, светлой, поэтической грустью. Как туман на воде, ждущий первых лучей солнца, чтобы подняться и рассеяться в сияющем свете, так и душа его жаждала встречи, чтобы слиться с другой душой, которую она любила.

Так тихи и нежны были его чувства, навеянные разлукой. Иногда разлука казалась слишком затянувшейся; он нервничал и жаловался.

— Ты не находишь, Сандро, что время тянется как-то чертовски медленно. Будто старая хромая кляча бредет по разбитой дороге…

— Время, друг мой, тянется, как ему положено, — резонерски возразил Великий князь. — В ожидании есть своя грустная прелесть, своя мелодия. Чем больше ты будешь ждать, тем радостнее и восторженнее будет встреча. Все премудро и благо в этом чудесно устроенном мире. Человек — странник в жизни и мечтатель. А что такое мечта? Мечта — это белый парус в море, это прелестная бабочка, которая порхает весной и летом по цветущим лугам; это наша молодость, освещенная солнцем. Когда серые тучи закроют солнце и настанет студ и холод — капут бабочке, капут мечтам.

— Сандро, ты философствуешь, — сказал, смеясь, Николай Александрович. — Тебе надо отрастить длинную бороду, облечься во вретище и ходить по городам и весям, чтобы провозглашать «любви и правды чистые ученья». Истины твои холодные, они не греют душу, но против них ничего нельзя возразить. Только мало пользы от этих идеальных истин человеку, пока он не превратится в существо засохшее. Они его не смогут утешить и не смогут ни на что воодушевить.

Молодое сердце, когда оно стучит и бьется и гонит по телу горячую кровь, — требует чего-то другого. Наоборот, надо укрепить веру: «Все сбудется, чего сильно хочешь; за дальними берегами будет радость… ждет радость»…

И эта радость пришла. Одна фраза: «Николай, ты можешь поехать в Англию» — зажгла костер в его груди. Этот костер запылал, заиграл, засверкал искрами, летящими в небо.

— Ура, я еду в Англию, — сказал он Сандро, весь сияя от восторга. — Какая радость, какое счастье!

— Поздравляю. Гром победы раздавайся, веселися, славный росс, — ответил Великий князь, смеясь.

Николай Александрович по чувствам и настроениям был моложе своих 26 лет. Это был, по существу, еще юноша — восторженный, живой, подвижный, с душой непосредственной, свежей и чистой. Свидание с невестой пленяло его. Все мысли были уже там, на туманных берегах Темзы. Кто не испытывал в молодости подобных чувств, чье сердце не трепетало нежной горячей радостью в подобном положении, чью душу не освежали в старости воспоминания о пережитых сладких чудесных минутах…

«Укладывался для Англии, — с трудом верится такому счастью, что скоро, даст Бог, мне удастся увидеться и обнять мою ненаглядную Аликс»…

В этой записи, сделанной второго июня, поздно ночью, за полсуток до отъезда, — все трогательно, все звучит по-русски, по-простонародному. И «ненаглядная Аликс» (недоставало написать: Саша или Олечка), и надежда на Бога, без которой русский человек не может жить, и простодушное выражение своих чувств. Было стопроцентно очевидно, что наследник русского престола получил самое настоящее русское воспитание, русскую простонародную речь и русское народное миросозерцание.

С отъездом в Англию ему не терпелось. Боялся помехи, мало ли что может произойти. Проснувшись утром, пришел в отчаяние. Погода была скверная, налетали ливни со шквалами. «Обретался в некотором беспокойстве насчет ухода, но я ненавижу откладывать решение отъезда и очень рад на этот раз».

В четыре часа пополудни императорская яхта «Полярная звезда» вышла из Кронштадта и взяла курс на юго-запад. На море был мертвый штиль. «Полярная звезда» шла мягким ходом без качки. Скоро ушли берега; кругом расстилалась безбрежная даль Балтийского моря. Солнце спускалось к закату. Небо горело багряно-розовыми и нежно-золотистыми красками. Небесно-морская феерия была красоты неописуемой. Дорогой в закатных лучах встретили белую «Царевну», возвращавшуюся с пробного плавания.

Николай Александрович любил природу во всех ее видах, во всех ее спокойных и бурных проявлениях. Его восхищало море, и он часами готов был слушать неустанный рокот волн и шум прибоя; он любил зеркальную прозрачность озер, плавное, могучее течение рек, красоту и задумчивость лесов, ширь степей с ковыльным блеском, торжественное молчание мертвых пустынь и грозное величие гор. Он любил таинственную тишину ночей с мерцающими звездами и суетную яркость дня.

Все это он созерцал с тем ненасытным чувством, которое никогда не ослабевало в нем. Несомненно, эта любовь к природе, к ее тайнам, к ее величию и красоте, говорила о большой, мистически настроенной человеческой душе. «Целый день торчал наверху, до того было хорошо», — записал Николай Александрович в своем дневнике от 4 июня. «Проходили полосами тумана; собственно, он с нами милостиво обходился; паровая сирена действовала по временам»…

В коротких записках, которые Наследник делал ежедневно, чувствовался его большой художественный талант. Описания его были стильны, сжаты и великолепны. «День был ясный, чудный, море было синее с барашками. Яхту чуть-чуть покачивало, так как мы шли в полветра. Встречали небольшие пароходы с рыбаками»… «Скагеррак встретил нас тихою погодой и улегающеюся зыбью Немецкого моря. К 6-ти часам прочистилось, и горизонт стал ясным»…

Пять дней продолжалось путешествие. Пять дней Наследник престола находился в офицерской морской семье и с неотлучным Димкой (Димка — князь Дмитрий Голицын). Вместе с ними он кушал, играл в bull, шутил, слушал по вечерам дружеские разговоры и кадетские рассказы. Он заразительно смеялся, когда рассказы были смешны; он умел улавливать юмор и подмечал тонкое остроумие. А рассказы были живые, веселые, с юмористическим огоньком. Они отражали пеструю, красочную, анекдотическую жизнь. Сыну Царя, будущему Императору, все нужно было знать, чтобы не быть оторванным от многообразной русской действительности. А он был любознателен, интересовался всем: и все воспринимал его впечатлительный ум.

Много наслушался он рассказов за эти дни во время вечерних «бродячих закусок», когда loving сuр Цесаревича обходила стол несколько раз. Кадетский морской корпус прожил долгую жизнь. Немало событий прошло в его стенах за два столетия; немало выдающихся людей вышло из его колыбели. Неписаная история, как предание, подметила и отметила все достойное преклонения, она же сохранила для памяти и добродушно-смешное. Рассказы о Сенявине и о знаменитых русских флотоводцах переплетались с анекдотами из красочной, богатой кадетской жизни. Родной корпус жил в сердцах молодежи, и как не вспомнить недавнее былое! Продекламировали и вольное переложение песенки Беранже «Два гренадера» на кадетский лад: «Выпуска старшого двое из отпуска пьяные шли, и оба душой приуныли, увидя свой корпус вдали»… Наследник смеялся добродушно, без укоризны; на него напал, по его выражению, «хохотун». Отсмеявшись, спросил: какая судьба постигла печальных героев? — «Заснули в пути, Ваше Высочество», — ответил лейтенант под общий взрыв молодого, здорового смеха.

Интимная близость Наследника престола, его доступность и добродушие были всем по душе. Мичмана и лейтенанты были в восторге; их молодые сердца сильно бились влюбленной преданностью. Во имя этого человека каждый из них совершил бы радостно и смело самый красивый подвиг. Россия знала священные слова: «вера, Царь и Отечество»; эти слова на протяжении многих веков вдохновляли русский народ на служение Царю и внушали ему веру и верность. Делясь впечатлениями о своем высоком госте, старший офицер сказал: «Его царственная простота, скромность при полном отсутствии высокомерия — будут его лучшим украшением… — Помолчав немного, он добавил в раздумье: — Были у нас цари, которые в истории получили наименования: „грозный, великий, благословенный“ и так далее. Этот, я думаю, получит по справедливости: „смиренный и благочестивый“»…

Погода стояла великолепная; это делало путешествие особенно приятным. «Вот мы уже прошли половину Немецкого моря, а переход до сих пор можно назвать озерным — до того он был удачен», — пометил Цесаревич в дневнике от 7 июня. Только раз или два пробежал радостный дождь. Над безоглядной морской далью сверкало летнее солнце. Море сонно рябилось бриллиантовой зыбью. Иногда в далеком тумане появлялись смутно берега чужой земли и исчезали, как видения. Ночи были чудесны. Не передать и не описать красоту звездной чаши небес, красоту лунного света, застывшего в беспредельности над простором воды, яркую полосу золотой дороги, сверкающей и куда-то уводящей в неведомую даль.

На душе у счастливого жениха было радостно и легко. Свежие, чистые чувства, благоуханные, как дым кадильный, заставляли радостно биться сердце… «Итак, Бог даст, завтра я увижу снова мою ненаглядную, дорогую Аликс. Теперь уже я схожу с ума от этого ожидания»…

Трогательны, наивны, а вместе с тем светлы и прекрасны были его экзальтированные чувства, его нескрываемая восторженность. «Я счастлив так сильно потому, что в моей груди слились три большие любви: к родителям, к невесте и к матушке-России. Мне, брат, трудно хранить холодное, бесстрастное спокойствие», — сказал он Дмитрию Голицыну.

И действительно, ему не сиделось на месте. Утром 8 июня встал рано. Нетерпеливо, быстро оделся и вышел наверх. Надо хоть как-нибудь подогнать время. Надо постараться не замечать его, не следить за часовыми стрелками. Ходил по палубе, блестевшей зеркальной чистотой, поглаживал усы тем жестом, который потом остался на всю жизнь, и часто всматривался в туманно-серую даль, где с нетерпением ожидал увидеть берега Англии. Небо в этот день было тусклое, сумрачное, дул холодный ветер. Острова встречали гостей свежей погодой.

Около полудня «Полярная звезда» вошла в устье Темзы. С этого времени Николай Александрович не покидал палубы. Он любовался красотой берегов, с интересом провожал многочисленные встречные суда, наблюдал за темпом рабочей жизни на пристанях большой реки.

— Слава Богу, еще несколько часов — и я обниму мою душечку, — думал он вслух. — Боже мой, как я счастлив, как хороша жизнь!

Наконец пришел тот миг, который он так нетерпеливо ждал. В Грейвзенде «Полярная звезда» стала на бочку. Лил в это время проливной дождь с ветром и бурей. Погода была совсем не подходящая для спуска на берег. Но кто не безумствовал в двадцать шесть лет, когда нет сил усмирить горячее непокорное сердце?! Разве любовь принцев и принцесс не такая же вечная человеческая любовь, как у других?.. Николай Александрович не захотел ждать. — «Этот потоп будет продолжаться вечность. Покорно благодарю. Пусть себе льет, а я буду делать свое дело»… Может быть, любовь несла его на крыльях. Его не занимали почетные караулы, встречи. Дороже всех церемониалов была она «душечка Аликс».

«Съехал на берег штафиркой под проливным дождем… В три с четвертью встретился с дорогой Аликс. Снова испытал то счастье, с которым расстался в Кобурге», записал он вечером в свой дневник.

Пять недель, проведенных в Англии, были, вероятно, счастливейшим временем в жизни жениха и невесты. Души были безмятежно покойны и светлы. Ни одного облачка на горизонте. «Счастье наше так велико, полно и сладостно, что его нельзя описать; можно охарактеризовать только одним словом: „блаженство“». С каждым днем все больше, крепче и сильнее росла взаимная духовная близость. Николаю Александровичу нравилась девственная непорочность во взгляде, в выражении лица, во всей стройной, красивой фигуре Аликс. Ему казалось, что ни у одной женщины он не встречал подобной духовной чистоты. Она была для него ровно тот ангел, который пролетал в полунощи над грешной землей и пел небесную песню:

Она была для него цветок красивейший, нежнейший, окропленный росою: невинная, чистая, святая. Бессчетное количество раз целовал он дорогие, задумчивые порой, порой сияющие глаза, румяные щеки и тонкие руки.

Той же безмерной любовью отвечала она ему на его ласки, на его признания. Первая запись, которую она интимно сделала в его дневнике на чистой странице, говорила о ее мистической духовной настроенности:

С беззаветной преданностью, которую мне трудно выразить словами. Много горячих поцелуев. Да благословит тебя Господь, мой ангел. Навсегда, навсегда…»

Николай Александрович вырос в патриархальной, нравственной русской семье. Честь, благородство, правдивость были ее качествами. И он впитал в себя понятия рыцарские. Ему казалось, что он был бы бесчестным человеком, если бы что-то скрывал, что-то таил, что-то делал такое, о чем он не мог бы сказать открыто. Как у всякого молодого человека, у него были увлечения, грешки, забавы и утехи. И он искал случая рассказать об этом Аликс.

Однажды вечером они сидели на берегу моря. Стояла сонная ночная тишина. Только волны неустанно шумели, набегая и разбиваясь пеной о береговые камни. Небо и земля были залиты серебристым лунным светом. Мерцали редкие звезды. На море лежала, переливаясь и сверкая, полоса света. Ночь навевала мечтательность и душевную прозрачность. Поэты сказали бы, что эта ночь дышала феерической, чародейной красотой и что она колдовала. Сердца и души так легко открывались для сокровенных признаний, для самых нежных и ласковых слов!

Аликс была в светлом легком платье, без шляпы, с вуалевым шарфом на голове. Они сидели на белом камне, который солнце нагрело за день. Тела их тесно соприкасались; они чувствовали тепло друг друга, и эта близость жгла и как будто сливала в одно тело, в одно биение сердца.

— Милая моя, душечка Аликс. Я не знаю, как выразить тебе мои чувства. Любовь полонила меня. Ты стала моей госпожой, моей царицей. Я люблю твою душу, сердце, ум, твою набожность, твою чистоту, твои взгляды на жизнь. Я так сильно и крепко тебя люблю, что и высказать не сумею. Порою мне кажется: ты не только моя возлюбленная, дорогая невеста, ты моя родная, милая сестра. Мы родились друг для друга, нас соединила воля Провидения, и ничто никогда нас не разъединит…

Она повернула к нему прелестное лицо. Под лунным светом она была, как богиня, прекрасна. Таинственной глубиной блестели глаза; полуоткрытые жаркие губы как будто ждали поцелуя; под легкими складками платья проступало точеное, живое, горячее тело. Нежным, почти материнским движением рук она обняла его, прижала крепко и поцеловала долгим горячим поцелуем. В этом поцелуе соединились ласка и нежность сестры, целомудрие и стыдливая девичья страсть невесты. Так истомно и сладко затрепетало тело!

— Ты прав, Ники. Есть нечто чудесное в любви двух душ. Они сливаются воедино и ни одной мысли не таят друг от друга. Радость и страдания, счастье и нужду они переживают вместе, и от первого поцелуя до последнего вздоха они поют о любви. Истинная любовь — дар Божий. С каждым днем она становится все сильнее, глубже, полнее и чище. С беззаветной преданностью к тебе я останусь навсегда. Мои самые горячие желания и молитвы, — это сделать тебя счастливым.

Они снова погрузились в созерцание. Часто молчание любви красноречивее слов. Их влекла и чаровала огромная таинственная стихия моря. В душе были восторг и умиление. Будто сливались они с какой-то неразгаданной мировой тайной. Всем очарованным сердцем чувствовали могущество и силу Божества, отблеск какой-то неисследимой предвечной тайны, отблеск Творца, создавшего Вселенную.

«Ни одной мысли не таят друг от друга»… Аликс высказала это суждение как ее общий идейный взгляд на взаимоотношения близких людей. Но это прозвучало для жениха как напоминание. Ему захотелось тотчас же все рассказать Аликс, исповедаться перед ней в своей прошлой жизни. Николай Александрович лишь одно мгновение колебался: а не огорчит ли он своим сознанием невесту, не нанесет ли он ей рану; не лучше ли обождать? Но он не удержался на этой мысли и сказал:

— Аликс, ты такая чистая и непорочная, что мне хочется очень сильно, какое-то непреодолимое чувство подсказывает мне… Одним словом, я хотел бы тебе рассказать о моей прошлой жизни то, чего ты не знаешь. Я не хочу ничего скрывать… Но, может быть, это тебя огорчит…

— Мой дорогой, милый Ники. Это меня не огорчит. Мы каждый год ходим к исповеди; несем наши сокровенные и тайные грехи в надежде, что милосердный Господь все простит. Наоборот, я хочу, чтобы твоя душа всегда была открыта передо мною, как и моя перед тобою. Говори и ничего не бойся.

Ободренный жених поведал о своих невинных амурных прегрешениях. А когда он кончил рассказ, Аликс ему сказала:

— Обожаемый, бесценный мальчик, да благословит тебя Господь. Что прошло — прошло безвозвратно и не вернется вновь. Будущее скрыто для нас, и только настоящее мы можем считать своим. Так сказал один очень умный человек. Говори мне обо всем, душка. Смотри на меня как на частицу тебя самого. Мой единственный, любимый…

А на другой день, вероятно, чтобы окончательно покончить с вопросом о сделанных признаниях, Аликс написала в его дневнике, на странице от 8 июля:

Николай Александрович остался очень доволен и собой, и Аликс. Собой — потому, что все рассказал, поступил честно и благородно; об Аликс он подумал: какая большая душа. Она поняла, что все его прошлое было лишь мимолетное и бесследное, а настоящая, большая, сильная любовь — только к ней…

Принцесса Алиса была женщина своеобразная. Она имела, конечно, и все те черты, которые присущи большинству девушек: стыдливость, скромность, любовь к красоте, уюту и чистоте, духовное благоухание, поэтическую мечтательность и томление по мужчине. Она была изящна в словах, в движениях, в жестах и в платье; очарование ее девственности можно было бы сравнить с прелестью распустившегося на ранней заре цветка. Духовно и физически, как и все девушки, она тянулась к мужчине.

Но вместе с этим у нее были свои собственные качества, собственные чувства, сложившиеся и образовавшиеся под влиянием той обстановки, в которой она росла. Маленькая девочка после смерти матери была взята бабкой к английскому двору, где царствовал культ вековых традиций, старинных обычаев и строгой пуританской морали. Она была любимицей бабки — королевы Виктории, женщины умной, властной, сильной, волевой и во многих отношениях замечательной. Под ее непосредственным, неотразимым влиянием развивался характер молодой принцессы.

С ранних лет Аликс приучилась к труду, к деловой серьезности и к порядку. Нравственные начала и крайняя религиозность пропитали ее душу. Она соединила пылкость страстной натуры с деловым спокойствием, духовный мистицизм — с жизненным реализмом, скромность — с властной гордостью.

Принцесса хотела видеть в будущем муже человека, который бы отвечал ее духовным запросам. Найдя такого человека, она отдала ему всю свою душу. Любовь к Ники поглотила все ее чувства; он стал для нее бог и кумир, источник ее земного счастья. Все ее письма, все сделанные ею записи в дневнике жениха говорят только об этом.

«Я твоя, будь в этом уверен. Ты пленен в моем сердце, и ключик затерян, и ты всегда останешься там, дорогой Ники»… «Мне снилось, я любима, и, проснувшись, убедилась в этом наяву и благодарила на коленях Господа!»… «Всегда верная и любящая, преданная, чистая и сильная, как смерть»… «Почему я не могу на этом чистом листе написать одно слово: СЧАСТЬЕ»… «Верная, всегда ожидающая, всегда любящая, всегда открывающая к тебе простертые объятия»…

Мистицизм, влечение к загадочному, таинственному и неведомому были ее нормальными свойствами. Она воспринимала мир не как обыденность, к которой люди привыкли, но как нечто, полное тайн. Как-то раз они сидели вдвоем. Николай Александрович делал записи в дневник. Она смотрела на него восторженными, ласковыми, преданными глазами. В мрачном Виндзорском дворце часы пробили полночь. Аликс с милой улыбкой взяла книжечку у жениха и, продолжая прерванную строчку, написала по-английски:

В один из «дивных вечеров», когда Николай Александрович «умирал от любви к ней» (его выражение), они сидели у раскрытого окна. Смотрели на небо, усеянное звездами. Одни звезды сияли ярко, ровно, другие мерцали переливающимся светом, будто горели, и пламя, казалось, то вспыхивало, то затихало, как живое, непонятное, таинственное. Разными были оттенки пламени: то синевато-фосфорные, то красноватые, как свет малиновой лампадки.

— Гори, гори, моя звезда, звезда любви моей блаженной, — полудекламируя, полунапевая, в упоении, в восторге произнес жених. В это время по небу, чертя блестящую яркую дугу, пронеслась падающая звезда.

— Какая божественная, манящая тайна, Ники, — весь этот красивый звездный мир. Я иногда пытаюсь разрешить неразрешимое. Всей силой моего воображения я переношусь в небо; я хочу угадать, на какой звезде имеет Свое местопребывание Творец, создавший непостижимый космос. Мне кажется, что на какой-то звезде стоят чудесные хрустальные дворцы, огромные, как вселенная, и там живет вечный, лучезарный Бог. Иначе не может быть. Мне легче представить Его в понятном для меня виде — белого старца, в одежде, как снег, чем в виде непонятного Духа, как учит Церковь… Иногда мне становится больно, что я не могу проникнуть в эту тайну…

И помолчав немного, она спросила:

— Ники, ты веришь в прорицателей, в волхвов, кудесников, ясновидцев?

— Верю так же, как дети верят в сказки. Впрочем, в сказки верят не только дети. Во время моей поездки по Японии я посетил одного отшельника-японца, по имени Теракуто. Он жил неподалеку от Киото. Меня сопровождал Жорж греческий и маркиз Ито в качестве переводчика. Внешний вид монаха меня поразил. Белый как лунь старик был как бы из нездешнего мира. То, что он мне сказал, вернее предсказал, необычайно и жутко. Я об этом не хочу думать. Он сказал, что я выше всех, рожденных женами; что над моей головой витает опасность, но она будет устранена… через несколько дней на меня был произведен террористический акт; что мне суждены два венца: один земной, другой небесный, что земной померкнет, а небесный будет сиять; что Россию и меня ждут великие испытания, что я останусь один, всеми покинутый, и буду принесен в жертву злобе демонической. В заключение он сказал о бессмертии и что стану я, осиянный светом, преградой злу в мире…

По лицу Аликс пробежала тень; безотчетная тревога сжала ее сердце. Так проносящаяся туча закрывает радостные лучи солнца. Овладев собою, она спросила:

— Ты чего-нибудь боишься, Ники? У тебя бывают когда-нибудь мрачные мысли, предчувствия?

— Не знаю. Иногда сосет, но очень редко. У меня веселый нрав. Я не хочу об этом думать. На все воля Божия…

— Мой милый, бесценный мальчик, что бы с тобой ни произошло, я разделю твою долю. Ни в какой беде я тебя не оставлю, не покину; я буду молиться за тебя, я буду бороться с судьбой за твое счастье…

День за днем бежали чудесные, светло-радостные, быть может, никогда неповторимые больше в будущей жизни дни. Можно ли описать, рассказать эту мучительно сладкую боль любви, нежность, слияние двух душ, двух чувств… Сердце трепетало от радости, от близости, от безгрешных чистых объятий и поцелуев. Сердце жило восторгом. Какой-то поэт написал в стихах: «Кто без любви спокойно прожить на свете мог, тот был счастливый смертный, но кто любил, тот бог»… любовь обожествляла и действительно вдохновляла человека. «Ум жаждет вечности, он дышит широтой, и надобно любить, чтоб мыслить вдохновенно»…

Часто Ники и Аликс, красивые, стройные, свежие, молодые, сопровождали королеву Викторию во время ее выездов на смотры, парады и церемонии; сопутствовали они ей и во время ее прогулок. Старая и почтенная дама с белоснежными волосами, с розовым цветом лица, со вкусом одетая, производила царственное впечатление. Никто не расскажет, о чем она думала, глядя на сияющую счастьем пару. Давно перегорели страсти, жизнь прожита, осталась на дне души только перетлевшая зола. Но в глазах ее и на лице светилась умиленная душевная теплота. Точно воскресала перед ней ее собственная любовь, точно подогревала золу пылающими углями любви своей внучки и Ники.

Последние пять дней пребывания в Англии Николай Александрович и Аликс, вместе с королевой, провели на острове Уайт, в Осборне. Еще интимнее, еще ближе были они здесь. Стояли жаркие дни. Неустанно шумело и билось о берег море, носились над ним огромные морские чайки и гортанно, резко кричали; виднелись вдали паруса рыбачьих лодок, проносились быстрые большие пароходы. А на голубом небе сияло июльское солнце, все было зелено, радостно, и жизнь-обманщица манила в даль, где в голубых испарениях земли как будто пролегала дорога, которую люди ищут в своих мечтах, — дорога к счастью.

Здесь дворцовый этикет не был строг. Тут Аликс и Ники имели еще бóльшую свободу. Они бродили по берегу теплого моря, как дети, беззаботные и затейливые, играли, резвились, рассказывали занимательные истории, заразительно смеялись, дурачились и целовались. Они вели себя, как все влюбленные во всем мире. А вечером как-то она записала в его дневник: «Люблю ночью сидеть у моря и, мечтая, глядеть в его глубину, когда бледная, светлая луна отражает в волнах свой серебристый веер».

А в другом месте: «В каждом языке есть одно заветное слово: по-английски — forget me not (не забудь), по-французски — souvenir».

Утром 11 июля шел теплый дождь; он перешел потом в густой белесый туман. Солнце скрылось за серым полотнищем туч. Тихая покорная грусть опустилась над землей. Это был «грустный день разлуки после более месяца райского житья»… Как будто природа захотела разделить те чувства, которые овладели молодыми людьми с утра.

И когда «Полярная звезда», набирая ход, уходила от берегов Англии, он стоял на борту, смотрел туда, где осталась Аликс, и будто шептал: «Adieu. Прощай, дорогое время блаженного, безоблачного счастья. До скорого свидания, мое незакатное солнышко, моя дорогая, любимая душечка»…

Стоял тихий солнечный сентябрь, без гроз и без дождей. Была обычная картина русской осени, мягкой и чудесной. От нее веяло нежной грустью, для многих безотчетно милой сердцу. Чистое небо, глубокое и беспредельное, легкие белые тучи, заснувшие на голубом фоне, пустынные синие дали, хлопья летящей по опустевшим полям паутины и иногда четкие треугольники в небе и звенящее курлыканье журавлей — все это возбуждало в душе мягкое очарование и тихую, покорную печаль.

Старый заповедный лес в Спале, место царских охот, был тих и безмолвен. Солнечные лучи пронизывали его и играли на листьях. Легкий золотисто-голубой туман сквозил среди чащи, и это создавало и увеличивало торжественное великолепие. Пахло чудесным запахом разогретой хвои и первой увядающей листвы. Деревья соперничали в красоте осенних нарядов: розовых, красных, оранжевых и золотистых.

По пустынной широкой аллее, усыпанной опавшими листьями, шла невысокого роста, худенькая, очень красивая дама в черном костюме и в черной шляпе с большими полями и молодой офицер в форме лейб-гвардии Гусарского полка. Красивый темно-синий доломан с пересекающими грудь шнурами облегал его стройную фигуру. Можно было подумать, что это брат и сестра: разница в летах была малозаметна, а сходство было большое, особенно в очертании глаз, бровей и носа. Однако это были мать и сын — Государыня Мария Феодоровна и Наследник престола Николай Александрович.

На лицах их было озабоченное выражение; что-то их беспокоило, что-то причиняло им нравственное страдание. Долго шли молча, не замечая, как чудесно сквозили золотые лучи скользящего к закату солнца, как тихо падали желтые листья и как разноголосо, беззаботно распевали в чаще веселые птицы.

— Ах, как жаль, что папа так долго упорствовал, не желая дать осмотреть себя врачам, — сказал сын, прерывая молчание.

Государыня быстро поднесла к глазам белый платок и, остановившись, начала вытирать бегущие слезы. У нее много накопилось этих слез, и по-человечески просто хотелось выплакать горе. На дружную, долгие годы спокойно жившую семью свалилась большая беда. С некоторого времени Император Александр стал чувствовать недомогание. О докторах и лечении он не хотел слышать: «Что вы, уморить меня хотите?.. Все пройдет само собою»… Царь надеялся на свой сильный организм и огромную физическую силу: подковы ломал. К тому же он был еще сравнительно молод. Ему шел сорок восьмой год.

Но болезнь прогрессировала. Недавно Государь почувствовал, что неведомая хворость подточила его богатырские силы. Он еще упирался, не хотел видеть врачей, но он также не мог видеть слезы жены. Царь любил свою хрупкую, маленькую красавицу-Царицу. Сперва позвали профессора Захарьина из Москвы. Знаменитый доктор успокоил семью и посоветовал переехать в Крым. В Спалу вызвали из Берлина профессора Лейдена. Немец нашел здоровье Государя в тревожном положении. Под свежим впечатлением его слов мать и сын гуляли по лесу.

— Мама, не плачь. Прошу тебя. Не теряй мужества и веры. Доктора не вылечат, Господь вылечит. Бог даст, болезнь пройдет и папа снова оправится, станет богатырем, как и раньше. Ты увидишь…

Мать улыбнулась сквозь слезы. Она поняла, что сын недалек от того, чтобы также расплакаться. Это было ей приятно. Это пало на ее сердце как утешительный бальзам. Это было необъяснимо, но она почувствовала мгновенно душевное облегчение.

— Дай Бог, дай Бог, мой мальчик. Только бы папа следовал советам врачей… Я не могу понять, откуда пришла эта странная болезнь. Говорят, что это могло отразиться крушение в Борках, когда папа, спасая нас, проявил огромную силу. Но с тех пор прошло шесть лет, и никогда папа не жаловался на недомогание. Он вел нормальный образ жизни. Одно только — папа много, чрезмерно много, умственно работал, и, как говорит Лейден, он переутомился и надорвался, но ведь это, я думаю, не смертельно. Не правда ли, Ники? Отдохнет и поправится. Молись за твоего отца…

— О мамá, я всегда молюсь за вас. И опять буду молиться. Я еще вот что хочу сказать и спросить. Меня иногда смущают некоторые мысли, которых я не могу систематически продумать до конца и не в состоянии связно изложить тебе. Они порождают в душе моей неопределенность, смутность, страх… Ты вот говоришь: откуда пришла болезнь? И не знаешь. Я спрашиваю, откуда и почему появляются несчастья? Брат Георгий был жизнерадостный юноша, но произошло падение, которого он не хотел, которого никто не предвидел, и вот — он болен туберкулезом. Аликс была веселая, красивая, умная, хотела жить, готовилась стать матерью, но произошел трагический случай — и она умерла. То же произошло с рядом других лиц. Не находимся ли мы во власти загадочной, нам неведомой, силы, которая распоряжается нашей судьбой? Не предопределяет ли наше будущее таинственный рок, в который верили древние народы?.. А Церковь говорит: «волос единый не упадет с головы без воли Божией». Но ведь Бог милосердный, а не жестокий… Как же примирить с этим происходящие несчастья, горе и страдание? Бог не может творить зла. Кто же его творит? Дьявол?! Значит, мы не только под Богом ходим, но и дьявол распоряжается…

— Чему же ты удивляешься, Ники. Да, конечно, в мире действуют две силы: светлая и добрая — Бог; темная и злая — дьявол. Это совершенно согласно с нашим христианским учением. Вспомни, как дьявол возводил Христа в пустыне на высокую гору, показывал царства мира и сулил отдать их Ему за поклон. За один только поклон… Вспомни, как Христос изгонял бесов, мучивших людей. Да и в самом человеке иногда действуют два естества: одно влечет на соблазны, к греху, другое возвышает к небу. Надо это не только произносить, но и поверить в это…

— И все-таки, мамá, трудно переносить испытания, не роптать, когда тяжко болит душа. Если все случайно, непрочно, шатко, без фундамента, тогда все наши упования, надежды — только мираж, мечта, погоня за грезой. Я читал на днях персидского поэта Хайяма. Вероятно, он в жизни много страдал, потому что таким страшным пессимизмом звучат его слова, сказанные за много тысячелетий. В одном месте он пишет: «Я пришел в этот мир, совершенно не зная, зачем и откуда, подобно воде, подчиняясь необходимости и удаляясь из него, подобно ветру, который мчится через пустыню неизвестно куда»…

— Мой сын, в жизни все бывает — и радость, и горе. В подавленном, удрученном состоянии человек способен горько плакаться и сетовать на судьбу. При удаче — он ликует. Вот мое мнение: радость принимай как милость; горе — как наказание или испытание. Страдая, молись. Мы каждый день повторяем: «Да будет воля Твоя». Надо, чтобы эти слова произносили не только уста, но чтобы их произносило и наше сердце.

— Какая ты хорошая, мама. Как я тебя люблю… — И столько теплоты, ласки и нежности послышалось в его голосе. — Вот такая, как ты, будет и Аликс. Сегодня у меня целый день происходила борьба между чувством долга и страшным желанием полететь в Вольфсгартен к милой Аликс. Первое чувство восторжествовало. Мое место здесь. Я не могу помочь папá, но я должен и я готов делить с тобою горе. И когда я принял это решение, мне стало легко. Мне только кажется, что, будь Аликс с нами, мы бы легче переносили наше горе…

Душевные страдания, нравственное напряжение и томление, которые семья переживала в Спале, продолжались и после переезда в Крым. Тревога, как прилив и отлив, то поднималась, то ослабевала, смотря по тому, как чувствовал себя Император. Лечение, прописанное профессорами, не остановило болезни. День за днем незаметно слабели физические силы. Богатырский организм безуспешно боролся со страшным недугом. Всей силой своей огромной воли Царь пытался преодолеть болезнь. В первые дни по приезде в Ливадию он совершал прогулки пешком и в экипаже; скоро должен был прекратить выезды, но каждый день вставал и сидел в кресле, потом и это кончилось: он слег, чтобы больше не встать.

Дни и ночи Государыня проводила около больного мужа. Старалась скрыть свое волнение и свои муки: боялась дурно повлиять на его настроение. Можно было удивляться, как хватало у этой хрупкой, слабой на вид женщины столько нравственных сил, чтобы преодолеть крайнюю усталость и изнеможение. Ее выдержка и самообладание были великолепны. Ни одной слезы она не проронила в присутствии мужа. Она улыбалась, она ободряла его, вела такие разговоры, которые успокаивали больного, старалась показать, что болезнь совсем несерьезна, надо только следовать указаниям врачей.

Николай Александрович страдал по-своему. Когда отцу становилось хуже, он падал духом, приходил в отчаяние и скорбел невыносимо. Быть в таком состоянии долго он не мог. Чтобы оторваться от этой мучительной атмосферы, чтобы размыкать горе, он уезжал в горы или спускался по обрывам к морю. Ему казалось, что во время его отсутствия непременно произойдет облегчение в болезни отца и он опять будет счастлив. Когда же Император чувствовал себя лучше, Николай Александрович по-детски радовался и забавлялся, как юноша, весело и беззаботно. В возможность смерти отца он совсем не верил и самую мысль об этом он гнал прочь.

Каждый день Николай Александрович делал записи в дневник. В интимных, простодушных, порой даже наивных коротеньких записях он отмечал то, что, по его мнению, было достойно внимания. Он был весь тут налицо: сердечный, мечтательный, добродушно-жизнерадостный, простой и обыкновенный, как самый обыкновенный человек. В этих записях нередко проскальзывал веселый насмешливый юмор. Каждый день мечтал о счастье, о своей «ненаглядной душке Аликс» и о том, что вот-вот на земле установится такое положение, когда все люди вдруг станут счастливыми и исчезнет горе с земли.

Десятого октября принцесса Алиса приехала в Ливадию. День встречи опять был днем величайшего счастья. Николай Александрович не боялся упреков в том, что он жениховался в то время, когда отец находился в таком тяжком состоянии болезни. На замечание матери: «Не лучше ли повременить, Ники?» он с жаром ответил: «Мамá, какое же тут жениховство. Аликс почти член нашей семьи. Она самый близкий нам человек. Я считаю, ее место здесь, у изголовья нашего дорогого папá. Мы будем с ней вместе молиться за его скорое выздоровление».

Любовь — огромная двигающая сила. Может быть, иногда она бывает слепой, не терпит «ума холодных рассуждений», порой толкает человека даже на преступления, но во имя ее часто совершаются дела величайшего самопожертвования, самоотречение, и движимый ею человек способен преодолеть все препятствия. В основе своей она сила радостная: светлая, действенная и животворящая. Только тот, кто любил в молодости, любил любовью, а не страстью разбуженной крови, тот поймет, какое сладкое, чистое сердечное томление пережили Аликс и Ники, ожидая встречи.

Они ехали тесно прижавшись. Он обнимал ее горячее тело, говорил нежные слова о любви, о том, как он тосковал и томился в разлуке, как постоянно мечтал о встрече и как он рад ныне быть с ней вместе. Она смотрела на него сияющим, радостным взором. Она светилась счастьем, нежно ласкала его и целовала стыдливо, боясь, что кучер заметит ее поцелуи. Она шептала ему:

— Ты мой прекрасный господин, и я твоя добровольная рабыня. Любящая, преданная, верная рабыня, готовая, не задумываясь, отдать за тебя жизнь. Быть твоей — для меня невыразимое блаженство. Я испытываю чувства, которых нельзя описать. В разлуке я была постоянно с тобой; я чувствовала тебя, мой возлюбленный лаусбуб[1], и днем и ночью; я знаю и верю, что для истинной любви не существует расстояний…

Коляска катила по гладкому шоссе среди роскошной природы благодатного Крыма. Везде зелень, везде цветы и тенистые аллеи. Слева часто открывался синий, бескрайний простор моря, справа — заоблачная высь темных гор. И над всем бездонная, ровная синь неба и радостное ликующее солнце.

— Милая моя, разлюбезная, душечка Аликс, я был так растроган твоим желанием миропомазаться по приезде, что буквально впал в остолбенение от радости. Мне было так приятно, что ты первым актом по вступлении на Русскую землю, которая станет твоей второй и единственной родиной, ты пожелала приобщиться к нашей святой православной вере.

— Мой милый Ники, это и не могло быть иначе. Твоя родина — отныне моя родина. Твоя вера — моя вера; твой народ — мой народ. Женщина, выходя замуж теряет свою отцовскую фамилию, свое подданство и сливается с мужем, с его семьей, с его народом, с его жизнью. С переездом русской границы для меня легла грань не территориальная, но грань духовная. Сзади осталась моя прошлая жизнь, когда я была немкой по рождению и англичанкой по воспитанию. Впереди новая жизнь, в которой я буду только русская.

Они проезжали татарскую деревню. Толпы народа в красочных пестрых одеждах приветствовали их. На площади, у мечети, почтенный, важный, спокойно-величавый татарин, белый как лунь, поднес им хлеб-соль, вино, фрукты и виноград, а старуха-татарка — цветы.

— Да благословит вас Аллах, — сказал старик. — Хорошо быть молодым; ах, как хорошо. Когда-то и я был молодым, и я любил, и у меня была красивая жена. А ты еще лучше. Ты, как звезда, красивая, — обратился он по-детски, радостно улыбаясь, к принцессе. — Любишь. Вижу, что любишь. И ты его будешь любить всегда. У нас тут поют старую песню: «Любовь без горя, любовь без слез, что сине море без серебристого прибоя». Тоже и роза без шипов не бывает, но как она душиста и прекрасна. Горе проходит, слезы высыхают, а любовь живет, она бессмертна. Так пожелал Аллах. Да будет благословенно его великое имя…

Этот старый татарин, с улыбкой ребенка на загорелом лице, с живыми мудрыми глазами и с белыми крепкими зубами, очаровал молодую пару. Николай Александрович был в восхищении. Ему понравились простота, добродушно-отеческий тон и вся речь татарского патриарха. А когда любовь и радость поют чудесную песню и сердце готово выпрыгнуть из груди — трудно ли не прослезиться. На глазах Наследника российского престола показались слезы. Он обнял и расцеловал старика. Это был красивый жест, стоивший больше многих умных пропагандных речей. Раздался восторженный гомон:

«Один Аллах на небе, один Аллах для всех. И ты один. Пусть будет тебе хорошо»…

— Аликс, это честный, преданный и верный престолу народ, — сказал Николай Александрович, когда коляска катила дальше. — Это самый замечательный край на земле. История его овеяна сказочными легендами. На протяжении тысячелетий менялись тут обитатели. Античная Греция, блестящий Рим, Венеция и Генуя оставили здесь следы. Тут возникали и падали царства. Тут прошла самая красочная история. Степи Тавриды — это колыбель скифов, сарматов, хазар, печенегов, половцев и последних хозяев его — ногайских татар. Уже в IX веке Россия занимала этот чудный край. В Херсонесе, где ныне только развалины, святой равноапостольный князь Владимир крестился.

На одной из полян, где море близко подходило к дороге, они остановились, вышли из экипажа и сели в тени огромного дерева, на горячую траву. Перед ними расстилалась даль моря, над ними простирался голубой океан неба, по сторонам вдали высились серебристые утесы, в молчаливом спокойствии стояли огромные сосны, и доносился снизу шум прибоя.

— Ты знаешь, чего бы я хотела сейчас? — сказала принцесса. — Положи свою голову ко мне на колени, сделай вид, что ты дремлешь, я буду тебе петь песню о любви, буду ласкать твои волосы и буду думать, что я не на земле, а в каком-то чудном месте, которое люди называют раем. Большего блаженства человек не может получить.

С детским почти восхищением и восторгом он исполнил ее желание, положил свою голову к ней на колени и закрыл глаза. Она ласково шевелила его волосы и тихонько напевала:

Что обозначало по-русски:

— Как тут красиво, мой дорогой Ники. Я хотела бы частицу бесценную нашего счастья отложить на будущее, чтобы у нас никогда оно не переводилось. Разве этого нельзя сделать?

В Ливадии молодым устроили торжественную встречу. У дворца стояли стрелки Его Величества в почетном карауле. Сам Император, превозмогая болезнь и слабость, встал с постели и приказал одеть себя в мундир. Прием произошел в парадном зале. Жених и невеста чувствовали себя не очень храбро; они оба были застенчивы, и мужество их оставило.

«Мною овладело страшное волнение, когда мы вошли к родителям», — сознался Николай Александрович, записывая в дневник обстоятельства приезда.

После недолгих разговоров и расспросов, чтобы не утомлять сильно больного, сразу же прошли в домовую церковь, где отец Иоанн Кронштадтский отслужил краткий благодарственный молебен. Принцесса Алиса приехала в Россию, чтобы стать Александрой Феодоровной — Императрицей Всероссийской.

Утром 17 октября Александр III, Самодержец Всероссийский, причастился Святых Тайн. Этот человек недаром возглавлял Россию. Он был настоящий русский православный Царь со всеми духовными чертами, присущими его народу. Чувствуя приближение смерти, он спокойно приготовился к ней: исповедался, причастился, всем простил и у всех попросил прощения. Днем долго слушал отца Иоанна. Священник говорил отрывисто, властно и убежденно. Говорил о вечности, о загробной жизни, о бессмертной душе человеческой. Жизнь — миг, вечность за гробом. Надо только перебороть в себе земное притяжение.

Вечером 18 октября Император позвал к себе сына. Ночью он не спал: утром почувствовал очень худо; всех вызвали наверх в его комнату; к обеду боль успокоилась. До этого Ники был как-то в стороне. Его как будто отодвинули от больного. Дяди, тетки, министры, господа из свиты и пять докторов заслоняли отца от сына. Они совещались, решали, спорили, и никто никогда не обратился к сыну, хотя он был Наследник престола. Это сразу заметила Аликс и сразу же ему решительно сказала:

— Дорогой мальчик, будь стойким и прикажи доктору Лейдену и Груббе приходить к тебе ежедневно и сообщать тебе, в каком состоянии они находят папá. Пусть они говорят тебе все подробности относительно того, что они находят нужным для него сделать. Таким образом, ты обо всем всегда будешь знать первым. Только тогда ты сможешь убедить папá делать то, что нужно. И если доктору что-либо необходимо, пусть приходит к тебе. Не позволяй другим быть первыми и обходить тебя. Ты любимый сын отца, и тебя должны спрашивать и тебе говорить обо всем. Выяви свою личную волю и не позволяй другим забывать, кто ты.

Александр III сидел в глубоком кожаном кресле, огромный, исхудалый, ослабевший, с отросшей бородой, в которой сверкали серебряные нити. На осунувшемся лице резко выделялись чернотой скулы, складки кожи и глубоко запавшие глаза. Бледные, худые руки бессильно лежали на боковых стенках кресла. В комнате был полусвет, и от этого приглушенного огня резче и сильнее было впечатление от умирающего и от всей обстановки, окружающей эту близкую смерть.

Николай Александрович сел напротив отца. Сердце у него стучало и прыгало. Он был угнетен, прибит, подавлен. Он еще не знал, о чем будет говорить с ним отец, но чувствовал душевный трепет и тот разлившийся, дрожащий внутренний холод, который томит и грозит человеку предчувствием бед. Впервые у него как бы раскрылись глаза, и он увидел отца в страшном предсмертном состоянии и понял, что тут, незримо где-то, у порога, стоит ангел смерти. В комнате вместе с ним была только одна мать.

— Николай, я скоро умру и потому хочу поговорить с тобою, — начал отец. Он не назвал, как всегда, «Ники», но «Николай», как будто хотел этим подчеркнуть важность разговора и то, что Ники скоро станет Николаем II. — Вероятно, это будет наша последняя беседа. Моя сдача и твой прием. На часах России, у русского знамени, станешь ты. Тебе предстоит взять с плеч моих тяжелый груз государственной власти и нести его до могилы, так же, как нес его я и как несли наши предки.

— Папá, дорогой папá, ты должен жить, — сказал Николай Александрович и захлебнулся. В груди сперло, захватило дыхание. Он припал к отцовской руке и поцеловал ее рыдая.

— Ники, жизнь наша в воле Божией. Это от нас не зависит. Совесть моя перед Богом и перед моим народом чиста. Я могу отойти спокойно. Я делал то, что, по моему разумению, могло принести пользу России. Может быть, были недовольные моим правлением, но они принадлежат к особому сорту людей, у которых утрачено национальное чувство.

Я передаю тебе царство, Богом мне врученное. Я принял его тринадцать лет назад от истекавшего кровью отца… Твой дед с высоты трона дал русскому народу гражданские и политические права: он освободил крестьян от крепостной зависимости; ввел новый, свободный, скорый и правый суд; дал новый порядок жизни. Кроме того, он освободил от турецкого ига славянские народы. В награду за все это он получил от русских революционеров бомбу и смерть…

В тот трагический день передо мною встал вопрос: какой дорогой идти? По той ли, на которую толкало так называемое передовое общество, зараженное либеральными идеями Запада, или по той, которую подсказывало мне мое собственное убеждение, мой высший, священный долг Государя и моя совесть. Я избрал мой путь. Либералы окрестили его реакционным…

Наши устремления были разные. Их влекли политические завоевания, с парламентской трибуной, с борьбой партий и с той лукавой, порочной и лживой говорильней, на которых построена демократическая система правления. Я отверг политику во имя других ценностей — духовных и материальных. Я считал, что счастье человека заключается не в том, что он будет обладать правом в какой-то момент выбирать в парламент некоторых шумливых, нахальных политических честолюбцев, а в том, чтобы он был богат, сыт, одет и благоустроен.

Меня интересовало только благо моего народа и величие России. Я стремился дать внутренний и внешний мир, чтобы государство могло свободно и спокойно развиваться, нормально крепнуть, богатеть и благоденствовать. Но либеральные демагоги пытались и пытаются опорочить установленную мною систему. Они утверждают, что только они могут дать свободу и счастье народу. Эти господа проявляют сектантскую нетерпимость и тупость, не желая понять, что русский Царь не есть деспот и тиран…

Государь замолчал. Ему трудно было говорить. Тяжелое, неровное дыхание прерывалось частым мучительным кашлем. Отдохнув немного, он продолжал:

— Политические умники кричат, что мы самая отсталая нация, что самодержавный строй есть анахронизм, что мы не шагаем в ногу с веком и задерживаем рост страны. Эти господа не знают России, не знают жизни, не знают истории. Самодержавие создало историческую индивидуальность России. Сила России в единении Царя с народом, вся жизнь которого слагалась с самодержавием и вне которого нет русской истории. Рухнет самодержавие, не дай Бог, тогда с ним рухнет и Россия. Падение исконной русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междоусобиц.

Я завещаю тебе любить все, что служит ко благу, чести и достоинству России. Охраняй самодержавие, памятуя при этом, что ты несешь ответственность за судьбы твоих подданных перед Престолом Всевышнего. Заботься неустанно о мирном преуспеянии, о процветании и благоденствии Отечества и не щади трудов для блага общего. Вера в Бога и в святость твоего царского долга да будет для тебя основой твоей жизни. Будь тверд и мужествен, не проявляй никогда слабости. Выслушивай всех, в этом нет ничего позорного, но слушайся только самого себя и своей совести.

Жизнь сложна и разнообразна. Для государственного управления огромной империей необходимо иметь определенные принципы, как вехи при дороге. Надо твердо знать, чего ты хочешь, и этому следовать неуклонно…

В политике внешней — держись независимой позиции. Помни: у России нет друзей. Нашей огромности боятся, и потому все готовы утопить нас в ложке воды. Не строй себе иллюзий, не надейся ни на чью дружбу. Избегай войн, щади жизнь твоих подданных и не стремись проливать чужую кровь.

В политике внутренней — прежде всего покровительствуй Церкви. Она не раз спасала Россию в годины бед. Укрепляй семью, потому что она — основа всякого государства. Покровительствуй наукам, искусствам и постепенному росту просвещения. Стремись, чтобы все твои подданные были грамотными, но не умножай недоучек, которые всегда будут бродильным началом революции. Способствуй развитию творческих, производительных и ремесленных сил для увеличения общего благосостояния. Страна наша богата, в недрах ее неисчерпаемые ценности, развивай промышленность. Меня называли дворянским царем; ты постарайся стать царем крестьянским. Помоги крестьянству стать зажиточным и независимым; это самая большая национальная задача; я ее не успел выполнить, постарайся сделать ты. Богатый мужик на своей земле — это самый крепкий консерватор…

Государь опять остановился от страшной усталости. На лице его было страдальческое выражение; глаза лихорадочно блестели. Видно было, что он превозмогал себя. Он еще силился что-то вспомнить и что-то сказать.

— Вот тебе, Николай, мое отцовское завещание. Ты вступаешь на тяжелый путь. Это не только почести и первенство, без которых можно легко обойтись, но также и крест. Для многих царствование кончилось мученической кончиной. Тебя будут окружать разные люди; умей разбираться в них. Не обольщайся льстивыми словами. Честные придут только по твоему зову, а лукавые лизоблюды будут сами кружиться. Вот перед тобой мать, поклонись ей, слушайся ее и всегда в важных делах советуйся с ней.

Николай Александрович опустился перед отцом на колени. Император положил на голову сына правую руку и произнес торжественно, медленно и внятно: «Благословляю тебя, мой сын, на служение России и призываю на тебя Божие благословение»…

На дворе стояла чудная, еще достаточно теплая южная ночь. На темном огромном небе мерцали звезды. Их было бесконечно много. Синий бархат был усеян далекими огнями. Звезды везде: куда ни глянь, везде светящиеся искры — большие, маленькие, светлые желтоватые, фосфорические, недвижные, дрожащие вспыхивающие.

Почему они влекут так к себе взор? Почему человек, тонко чувствующий, глядя на небо, испытывает какое-то непонятное, необъяснимое очарование, грусть и притяжение? Почему он с такой любовью поэтизирует эту небесную звездную красоту? Уж не потому ли, что бессознательно чувствует, вспоминает что-то навсегда забытое, какую-то сказку о потерянном рае? Не оттуда ли пришел человек на землю, чтобы здесь трудиться, страдать и томиться, и не потому ли он так страстно тянется к этой вселенской бездне?

А на земле, в окружающих Ливадию сонных садах, стояла безмолвная темень, покой и тишина. Смутно чернели очертания гор, и не сразу можно было понять, что это: тучи, застывшие островами, или вздыбившиеся до неба массивы Яйлы. Среди деревьев пискали какие-то, еще не успевшие заснуть птицы.

Николай Александрович вышел от отца совершенно потрясенный. Он чувствовал боль, отчаяние, ужас. Мысли были бесформенные, тупые, возникали и исчезали тотчас же. Была бессознательная тяга идти куда-то вперед, безразлично куда, в смутном желании убежать от самого себя, от этой страшной боли, которая стиснула его бедное сердце. Сначала шел по пустынной вечером дороге, потом свернул на тропинку, поднимался в гору, цеплялся за какие-то камни, останавливался на маленьких площадках, потом шел снова, забыв о времени и расстоянии.

В груди у него что-то тяжело давило. Он не чувствовал воли к сопротивлению. Несчастье, свалившееся на него, превосходило его моральные силы. «Господи, Господи, да что же это такое. За что же Ты нас так сильно наказываешь?» — произносил он вслух. В безнадежно острые моменты отчаяния по лицу его скатывались слезы; он их не замечал. — «Что за испытание! Ужасно! Одно упование и надежда на милосердного Господа; да будет Его святая воля»…

И чем дальше шел, тем больше утомлялся физически; глуше становилась боль, спокойнее думал, сознательнее рассуждал. Высоко в горах он остановился. Внизу, по скату, как светлячки, горели огни Ялты. В заливе, на рейде, мигали разноцветные фонари: красные, зеленые и желтые. Море покрывала тьма, чернели береговые утесы. Мир видимый жил своей таинственной жизнью. «Ночь тиха, пустыня внемлет Богу, и звезда с звездою говорит»… И начал он молиться невидимому и неведомому Богу. В душу, потрясенную и смятенную, вливалась тихая, усыпляющая тишина.

Вот донесся откуда-то снизу молодой, сильный, звенящий голос:

Ему ответил другой, женский, мягкий и нежный:

А потом, слившись вместе, зазвенели красивым дрожащим аккордом:

Николай Александрович прислушался к пению. Может быть, почувствовал русскую стихию, великий простор и русскую душу. Тайным путем пришла в сердце надежда и отодвинула сжимающую тоску. Горят огни! Свет во тьме светит! Много ли надо человеческому сердцу, чтобы его воспламенила искра?.. Он страстно внимал пению. Вот другой голос поплыл в ночной тишине:

Сразу же, мгновенно, в его уме возникла мысль об Аликс. Он почувствовал к ней, родной и близкой, острую жалость. Она круглая сирота, всем чужая, неласково принятая, остается там одна, в тревоге, не зная, что с ним, где он. Захотелось страстно приласкать ее, сказать ей самые нежные слова о своей любви, быть с ней вместе.

Он стал быстро спускаться с горы. Думал о ней. Думал о том, что «прилепится человек к жене своей и будут два в плоть едину». Смутно мелькали мысли, которых он не пытался разрешать. Жизнь сложна, загадочна и непонятна. Вот они встретились, появилось таинственное чувство, которое принесло им счастье. Вот появилось страдание, — почему оно? Разве вся семья отца не стремилась к светлому, хорошему и доброму? За что же ее посетили горе и беды? И опять перед ним проплыл пугающий вопрос о судьбе…

Придя к невесте, он сказал:

— Прости, дорогая Аликс. У меня была на душе нестерпимая боль, и я хотел один, сам, разогнать ее. Я бродил в горах, пока не заглушил в себе гнетущей тоски. Отец умирает; это для меня теперь почти очевидно. Он преподал мне последние советы, как завещание. Нервы мои распустились. Я не справился с собой…

Пока он говорил, она смотрела на него печальными, слегка испуганными глазами. Она хорошо понимала, что событие приняли для всех, и для нее в частности, характер стремительный, к ним никто не был подготовлен. Она сама холодела от робости, одиночества и непривычной обстановки. Но сейчас дорогой для нее человек переживал тяжелую душевную драму; он нуждался в утешении. Она собрала всю силу воли. Она укоризненно улыбнулась ему, обняла, поцеловала и сказала:

— Не падай духом, Ники. Господь ведет тебя по Своим путям. Не бойся испытаний. Где бы ты ни был, повсюду стоит над тобой твой ангел-хранитель. Где ты — там твой Бог; где Бог — там твоя поддержка. Говори мне обо всем. Делись со мной всеми твоими переживаниями. Смотри на меня, как на частицу тебя самого. Пусть твои радости и печали будут моими. Ближе тебя — для меня нет никого на свете…

Она снова обняла его, прижалась к его щеке и, касаясь завитками душистых волос, говорила ему:

— Ты мой единственный, любимый, мое бесценное сокровище. Неси твое бремя со стойким терпением и надеждой. Если сердце разрывается от большого горя, подними свои глаза к небу. Бог даст тебе силы нести твой крест. Богу известны твои слезы, и они Ему приятны…

Сколько убежденности, веры, твердости было в ее словах! Она сама была прекрасна, как ангел. Может быть, на земле не было прекраснее девушки, чем принцесса. Недаром ее называли звездочкой и солнечным лучом. Эти глаза, соболиные брови, розовые щеки с милыми ямочками, полные губы, светящиеся медью волосы, идеальная грудь, плечи и стройное тело — были шедевром природы.

Тоска, терзавшая сердце, как роса под солнцем, испарилась. Радостно было думать, что эта прелестная девушка есть его невеста.

— Милая Аликс, ты очень хорошая женщина. Ты будешь моя бесценная попутчица в жизни. Это огромное счастье иметь тебя как друга, как близкое, родное существо. Есть ветхозаветное предание от времен Соломона. Царица Савская, вернувшись из Палестины, привезла песенку, в которой были такие слова: «Солнце сушит воду; воду побеждают горы; горы извергают огонь; огонь несет горе; горе побеждает любовь; любовь приносит женщина. Женщину ничто не победит: женщина дает жизнь»… Я тебе признаюсь: ты моя жизнь, ты моя любимая и желанная…

Томление духа, которое Великий князь Николай Александрович начал испытывать давно, в последние дни возросло в огромной степени. Он ясно видел, как гасли физические силы отца, как на лице его уже проступала мертвенная бледность и синева. 18 октября, поздно вечером, он записал в свой дневник тревожные строчки. Они были коротки, но в них отразилась вся кроткая, мягкая и любящая душа его:

19 октября Император Александр III, Самодержец Всероссийский, встал с кровати в последний раз. Несколько часов он просидел в кресле. Это опять дало надежду, которую все так жадно хотели иметь. К вечеру он слег.

Последний роковой день Великий князь описал подробно. Кончина отца потрясла его. Он совершенно пал духом. Плакал горькими, неутешными слезами. Порою ему казалось, что это только страшный кошмарный сон, что вот он проснется и все увидит иным, увидит отца здоровым, увидит вокруг себя веселые лица и не будет на душе мучительной тоски, горя и тревоги.

Это еще не был монарх, умеющий скрывать свои слабости, душевные страдания и волнения. Он был юношески молод, деликатен, чувствителен. Он переживал свое горе точно так же, как переживал бы его всякий человек, простой и не сановный. В то же время он понял, а может быть, только смутно почувствовал, что на плечи его легла огромная тяжесть власти, а вместе с ней и ответственности за судьбы России. Обнимая своего шурина, мужа сестры Ксении, Великого князя Александра Михайловича, сверстника по летам, он воскликнул в слезах:

— Сандро, что я буду делать? Что будет с Россией? Я еще не подготовлен быть Царем. Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами. Помоги мне, Сандро…

В первые дни после смерти отца молодой Государь жил в атмосфере горячки. Тысячи различных неотложных дел, забот и разговоров поглотили его внимание и время. Ему некогда было задуматься серьезно и глубоко над тем превращением, которое с ним произошло. Записи в дневнике пестрели короткими фразами: «Целый день отвечал на телеграммы и занимался делами с последним фельдъегерем»… «Только и делал, что отписывался от туч телеграмм»… «Писал телеграммы без конца»…

Смерть отца накладывала на него траур, печаль и скорбь. Но рядом с этим, умиряя его сыновние страдания, стояла светлая, огромная любовь к Аликс, скорое венчание и совместная жизнь. Идти одной дорогой, бок о бок, чувствовать биение ее сердца, дышать одним воздухом, молиться одному Богу — представлялось ему как самое дорогое, заветное и радостное счастье. Эта волна влекла его к широким синим горизонтам, к таинственным прекрасным берегам. Сила жизни — сильнее преград, сильнее смерти. Перед торжествующей любовью постепенно отступало горе. Уже 21 октября Государь записал в дневник:

А она — «дорогая душка Аликс», прекрасная, как распустившийся цветок, — ласкала белыми тонкими руками его волосы, ласково смотрела на него чудными голубыми глазами и говорила ему нежные слова:

— Родной мой, бесценный мой, не могу выразить тебе, как я люблю тебя. Быть твоею, отдать тебе всю мою душу и сердце, всю силу моей любви для меня есть величайшее счастье. Это счастье наполняет меня восторгом. Я лечу, как птица к небу. Есть ли что-нибудь выше и чище этой любви. Господи, за что Ты мне послал такую радость…

Трудно было думать и не мог думать в такие минуты молодой Император о том, что кончилась его беззаботная, счастливая молодость. Кончилась невозвратная и неповторимая пора жизни. Перед ним лежала неведомая, дальняя дорога. Он не знал, куда она приведет его, но верил в счастливую звезду, верил в то, что говорила ему умная, рассудительная, солнечно-радостная Аликс:

— Мой милый Ники. Ты Богом поставлен на царство. Твой долг теперь трудиться неустанно для блага подданных. Я хочу, чтобы твое царствование было самым блестящим, самым замечательным. Я хочу, чтобы русский народ тебя любил так сильно, как я тебя люблю; чтобы он благословлял твое имя и гордился тем, что ты его Император…

Стремительно бегут годы человеческой жизни. Бегут неустанно к последней роковой черте, за которой перестает биться неугомонное, жаждущее жизни сердце. «Земля и в землю отыдеши»… Где-то, на каком-то кладбище, вырастет могильный бугорок, и все. Только одним человеком убавится… Знаем все, что это неизбежно, но не можем примириться с концом. «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть»…

Мы страстно любим жизнь. Она влечет нас, внушает сладкие мечты и обманывает. Нам постоянно кажется, что счастье наше впереди, что вот-вот мы его настигнем, схватим и цепко будем держать в своих руках. И мы бежим, бежим… Часто жалуемся, озлобляемся, негодуем и даже проклинаем. А придет конец, униженно просим: «Смертюшка, помоги нам донести вязанку дров». Мы жить хотим. Нас привлекает голубеющая в тумане земля и земное счастье. Нам безумно жаль путей пройденных, времени невозвратного. Мы готовы примириться с горем, болезнями и старостью, лишь ТОЛЬКО бы ЖИТЬ, лишь только бы пить из чаши бытия.

Налей, чтобы упиться, чтобы в вине, в соблазнах и страстях человек, венец творения, мог урвать у жизни хотя бы суррогат счастья. Манит человека сладкими переживаниями греховный путь, путь забвения, самообмана, — мираж, ласкающий сердце.

Бог дал человеку трудную жизнь на земле. Соблазненного змием, Он выгнал его из рая. «Ты будешь в трудах и лишениях добывать хлеб насущный», — сказал Он Адаму. «Ты будешь в болезнях рождать чада», — назначил Он Еве. И начал голый человек бороться за тепло, за кусок хлеба и начал плодиться и размножаться. Нам нет никакого дела до того, было так или это только библейский миф. Но миф продолжает осуществляться в жизни. Неустанно человек борется за место под солнцем, за свое животное благополучие. Библия, египетские иероглифы, история позднейших народов, все немые скрижали красноречиво говорят о неустанной борьбе, о жестоких, кровавых делах человеческих. «И по милости Твоей истреби врагов моих и погуби всех, угнетающих душу мою, ибо я Твой раб», — взывал к Богу псалмопевец, царь Давид. «Убей, погуби, истреби» — вот крик человека, его страстный вопль к Богу или к дьяволу.

Уже в первом поколении появился братоубийца Каин. Зависть толкнула его на злодеяние. Потом, вскорости, объявился Хам — мужчина духовно выхолощенный, насмеявшийся над своим отцом, сделавший попытку привлечь к этому и своих братьев и готовый осквернить насмешкой все святое, Божественное и чистое. Напоследок пришел Иуда, предавший на смерть Богочеловека. Зловещие тени остались от этих имен в памяти человечества. Каин, Хам и Иуда — представители смертных грехов на земле, как мифический Вечный жид, продолжают жить среди народов, размножаясь и бессчетное количество раз повторяясь.

Евангелие повествует, как Бог посеял пшеницу, а ночью пришел дьявол и тайком разбросал на поле семена плевел. Выросла пшеница, и выросли плевелы. Все перемешалось. Сорные травы были крепче, упорнее, грубее, с цепкими корнями, и начали они заглушать пшеницу. Если бы они могли говорить, мы бы услышали: «Это поле для нас; только мы имеем право владеть им. Пшеница — неженка, аристократ, она требует за собой ухода, забот, мягкой постели, теплых дождей; право за нами — нас больше»… Эта символическая притча о пшенице и плевелах подразумевает духовно-нравственную борьбу в человеке за его душу и сердце, но она также символична и по отношению к борьбе общественной, государственной и классовой.

Борьба дьявола с Богом началась по Библии с соблазна Адама и Евы. Дьявол внушил им лукавые мысли: «Не верьте Богу. Он запретил вам вкушать плоды с древа познания добра и зла только потому, что, вкусив этих плодов, вы будете сами как боги; вы будете знать, что есть добро и что есть зло»… Как было легко соблазнить доверчивых, еще не знавших греха людей. Вкуси… и все будешь знать. Вкусили — и пали. Совершив грехопадение, устыдились наготы и прикрыли свой стыд фиговыми листьями. Спрятались, как напроказившие дети. А когда позвали к ответу, сваливали с себя вину и оговаривали других. «Жена, которую Ты мне дал, она сорвала яблоко, и я ел». «А меня соблазнил змей; я тоже не виновата», — оправдывалась Ева.

Дьявол был настойчив в своих домогательствах. С упорством и изобретательностью он умножал соблазны и одевал их в красивые одежды. Он разжигал греховные начала плоти и делал человека рабом страстей. Он шептал ему: «Не верь в небесное царство; никто там еще не был и оттуда не возвращался. Умрешь — и кончено. Лови каждый момент твоего бытия, потому что он безвозвратен и неповторим. Рай только здесь, на земле. Вкушай от сладкого древа жизни».

Так, от далеких времен, от Моисея с его скрижалями Завета («Не сотвори себе кумира, не укради, не убий, не прелюбодействуй, не пожелай жены ближнего твоего, ни раба его, ни осла его…»), от времен Христа и до наших дней идет неустанная борьба в человечестве между началом Божеским и дьявольским, между тесным путем к небу и широким — к соблазнам и порокам. Люди ожесточенно борются за блага земные, за власть и силу, за господство над другим человеком. Златой телец с библейских времен играл для многих роль кумира. Дьявольское было милее и сладостнее человеку, чем трудное, суровое воздержание и скудость во имя непостижимого, величественного неба. Между подвижниками и дельцами лежала пропасть. На одной стороне было смирение, целомудрие, терпение и любовь, на другой — гордое самомнение, жажда славы и земных утех. Только смерть неумолимо говорила: «Все тлен, химера и суета сует»…

Шли века. Возникали и исчезали царства, менялись режимы, умирали народы. Один строй управления сменял другой строй. Лилась потоками кровь во внешних завоевательных войнах и в политической и классовой борьбе. Царствовали жестокость, дикость, насилие. Вчерашние господа становились сегодня гонимыми, объектом истребления. Средние века считались самыми темными в истории Европы. Их сменила эпоха Возрождения. Зародились идеи гуманизма — попытка подменить христианские заповеди о любви к ближнему идеалами гражданскими. Пожелали устроить рай на земле без Бога.

В 1789 году вспыхнула во Франции Великая революция. Народ восстал против феодального строя. Вожаки провозгласили увлекательные лозунги: Liberté, Egalité, Fraternité. Эти слова украсили фронтоны всех общественных зданий. Во имя их рубили без счета головы. Родовая знать была разгромлена и сошла с политической и общественной арены. Остатки ее замкнулись в своей среде. К власти пришли новые люди, вышедшие из народных низов. Они начали строить новую жизнь.

Но что изменилось в основном существе через сто пятьдесят лет? Что произросло на земле, обильно политой человеческой кровью? Вернулся ли и восстановился ли потерянный рай? Все ли стали богатыми, умными и просвещенными? Наступила ли благодетельная пора всеобщего довольства? Исчезла ли навсегда ненависть, зависть и злоба? Оправдала ли жизнь идею — добиться счастья и справедливости путем насилия?

Пойдите во Францию, в Париж — город-светоч, пойдите по всем городам Европы и посмотрите сами, чтобы ответить на эти вопросы и лично убедиться: стоила ли игра свеч и облегчила ли революция материальные тяготы людей? Каждое утро и вечер рабочий, отерханный, бедно одетый, тощий и злой, рулит на запыленном, грязном велосипеде на работу и с работы. За плечами у него висит замызганная сумчонка с бутылкой красного пинара. Он ненавидит труд и ненавидит богатых. Он прибит нуждой, и он страстно мечтает завладеть для себя буржуйским добром. Он дико озлоблен и путь грабежа, насилия и мести считает единственным средством изменить свое положение. Осталось все почти так, как было.

Кто же выиграл? Рабочий пролетариат слепо идет за коноводами. Эти «защитники рабочего класса», эти «идеалисты» с широкой глоткой и ловко привязанным языком, знают, что делают и во имя чего делают. Для них социальная борьба есть средство к жизни. Они ловко администрируют в синдикатах, заседают в бюро и из самых последних низов поднимаются до парламентских кресел. Им не нужны научные знания, житейский опыт и практические способности. Надо только уметь увлекать толпу, надо сулить ей блага земные и разжигать страсти. Эти честолюбивые божки из плебса умеют обрабатывать массы. За ее счет они живут богатой, привольной и жирной жизнью.

Революция, как большой пожар, разбросала искры по свету. Идеи ее сказались везде. XIX век был временем расцвета революционных движений. Почти во всех государствах происходили вспышки бунта. То, что происходило в Европе, не могло не отразиться в России. Европа не знала Россию и ненавидела ее. Она готова была идти крестовым походом для «освобождения народов России от царской деспотии». Европа любовно выращивала революционные бациллы и прививала их на Русской земле.

12 апреля 1848 года Ф. И. Тютчев в статье «Россия и революция» написал пророческие мысли:

Россия жила своим укладом, непохожим на западные формы государственной жизни. У нее была своя душа, таинственная для иностранцев âme slave. Другие духовные, моральные и политические ценности исповедовала она. Даже при крепостном праве человек-крестьянин был братом человека-помещика. Эксцессы, излишество и самодурство бар были печальными и прискорбными явлениями, но они не замутняли чистого и светлого образа Святой Руси.

Царство духа, Царство Божие должно быть внутри нас, проповедовал Лев Толстой. «Свет Христов просвещает всех». «Благословенно Царство Отца и Сына и Святого Духа», — шептал, крестясь на храмы, богатый и бедный, знатный и простолюдин, читая золотом сияющие надписи над церковными вратами. Святая Русь не была выдумкой. Она вышла из нашей истории и слилась с ней. Она в наших монастырях, лаврах, в чудотворных иконах, среди дремучих лесов, на просторах полей, на разливах многоводных рек, в нашем русском сердце.

Россия — Дом Пресвятой Богородицы. Страдающая, ласковая Заступница мира холодного, прибежище в несчастье и горе — Она была русскому народу родной и близкой. Церковь коленопреклоненно пела Ей в восторге, в тихом шепоте, в умилении: «Под Твою милость прибегаем, Богородице Дево, молений наших не презри в скорбех, но от бед избави нас, Едина Чистая и Благословенная».

И так же умиленно, нежно и ласково писали о Богородице русские светские поэты и писатели. Духовным взором они видели Ее, Мать Пресветлую, на просторах нашей родины, ходящей по нашему православному христианскому царству.

Революция возымела желание разрушить историческую Россию. Одним ударом покончить с монархическим строем и со старой святорусской жизнью. Спокойное, плавное, величавое течение русской реки к свету, к правде Божией, к благоденствию и процветанию она захотела изменить на течение бурное, мутное, кровью окрашенное. «Карфаген должен быть разрушен», — повторял неустанно Катон перед сенатом в Древнем Риме. «Самодержавие должно быть уничтожено. Долой самодержавие» — стало ходячим лозунгом революции. «Долой религию, долой богов», — провозгласили подпольщики — сыны дьявола, сыны погибели.

Сто лет готовила революция пожар в России. Первыми пионерами явились представители просвещенного общества — русская знать. Их не устрашил кровавый террор Робеспьера, казни Людовика и Марии-Антуанетты, бесчинства, насилие и ненасытная кровавая работа гильотины на площади Конкорд. В воздухе веяло флюидами чего-то нового, свежего, многообещающего. Что-то слышалось хорошее, прекрасное, человечное в лозунгах братства, равенства и свободы. Это заражало; верили во что-то лучшее, а казни и изуверства шли не в счет.

Уже в 1819 году двадцатилетний Пушкин, посетив родовое имение, написал стихи, заключительная часть которых стала знамением века:

Молодой национальный поэт отразил в стихах лучшие чувства своей возвышенной, благородной души. Он не был революционером; он был враг насилия. Он мечтал о подлинном духовном братстве людей; он пламенно взывал о милости к падшим, смягчении диких нравов, о свете науки, о том радостном земном царстве, когда все будут довольны и жизнь чудесна, когда не будет насилия, когда уйдет навсегда та суровая эпоха, при которой «барство дикое, без чувства, без закона, присвоило себе насильственной лозой и труд, и собственность, и время земледельца».

Пушкин никогда не думал о насильственном ниспровержении трона. Другие пошли дальше. 14 декабря 1825 года произошла первая стычка исторической России с теми силами, которые влекли ее на новый путь. Пролилась первая русская кровь во имя того, что смутно понимали устроители бунта и чего совсем не понимали солдаты гвардейских полков, вызванные из казарм на Дворцовую площадь[2]. В мучительном, пугливом оболванении кричали они среди тусклого серого дня: «Да здравствует Константин и жена его Конституция!» Бары же, учинившие свалку, помышляли о республике.

Граф Растопчин, сжегший Москву, когда в нее вошел Наполеон, после восстания сказал саркастическую фразу: «Во Франции революцию делали сапожники. Это понятно: желали стать барами. У нас революцию сделали баре. Неужели из желания стать сапожниками?»

Растопчин был прав. Он взял быка за рога. Никаких политических программ, кроме наивных рассуждений, у устроителей 14 декабря не было. Это были политические дети, русские идеалисты, в большинстве своем мягкотелые, неспособные на пролитие крови, не умеющие вообще что-либо делать продуманно и планомерно. Вышли на площадь и топтались, не зная, что предпринять, пока их не разогнали. Они, как дети, играли с огнем и не помышляли, что могут вызвать пожар. Вероятно, их вдохновляли те же чувства, что и А. С. Пушкина.

Император Николай Павлович твердой рукой придавил революцию. Роковой день 14 декабря запечатлелся ему на всю жизнь. Россия избежала грозившей опасности, но могла случайно и не избежать. «Блюдите, како опасно ходите», — сказал он одному из допрошенных революционеров. «То, что Император предвидел с 1830 года, революция не преминула осуществить до последней черты. Все уступки, все жертвы своих убеждений, приносимые монархической Европой, в надежде найти какое-то миролюбивое сожительство, были сделаны впустую. Революционная партия, почти не скрывая своих действий, изощрялась подрывать самую почву под их ногами» (Тютчев).

Император служил интересам национальной России. Он чувствовал тлетворное, отравленное дыхание революции, и он не стеснялся в применении соответствующих предупредительных мер. Сколько злопыхательства, ненависти и яду излило на него революционное подполье: «жестокий самодур, тиран, палач, деспот, жандарм Европы, Николай Палкин»… Но лучшие умы России думали о нем иначе. В своем ответе «Друзьям» Пушкин писал:

В другом роде, но так же похвально и красноречиво отозвался о царе Тютчев: «…к счастью, на российском престоле находился Государь, в котором воплотилась „русская мысль“, и в настоящем положении вселенной „русская мысль“ одна была настолько отдалена от революционной среды, что могла здраво оценить факты, в ней проявляющиеся».

Умирая, Николай Павлович завещал сыну обновить Россию, сделать то, чего он, к сожалению, по условиям обстановки не мог сделать.

Эпоха Великих реформ, совершенно изменившая внутреннее устройство России, «зоря новых дней», началась 19 февраля 1861 года. В этот незабываемый русский день Император Александр II подписал Положение об освобождении крестьян от крепостной зависимости. 5 марта он объявил об этом манифестом, который заканчивался замечательными словами:

Это была чудесная, золотая, благословенная страница в жизни России. Можно было думать, что «зоря новых дней» удовлетворит и утихомирит либеральное русское общество. Мечта сбылась. Благоразумие и государственная мудрость требовали освоить и наилучшим способом применить реформы, которые коренным образом перестраивали жизнь. Увы, «кающиеся дворяне» забыли о благоразумии. «Не хочу быть столбовой дворянкой, а хочу быть вольною царицей»… «Реформы не коснулись основного начала русской государственности — самодержавия. Мы желаем иметь конституцию»…

Рядом с просвещенным барством, которое желало «довершение государственного здание созванием общего собрания выборных людей от земли русской для обсуждение нужд общих всему государству», начали действовать новые силы, далеко оставлявшие за собой «кающихся дворян». Революционное движение продолжало развиваться. По всей России тайно распространялись революционные прокламации, бунтовали студенты, зародились тайные общества, ставившие целью ниспровержение государственного строя; начался террор со стороны подполья; началось хождение в народ с целью устройства социальной революции.

Представители революционной общественности — «энтузиасты, идеалисты и демократы» — думали и убеждали так думать других, что «царское правительство и бюрократия страдают основным грехом: они не имеют достаточно живого знакомства с делом, далеки от народа и потому неспособны подготовлять полезные для народа решения». Надо, чтобы управление перешло в «свежие общественные учреждения», тогда все пойдет иначе, все будет великолепно и в России наступит царство благополучия.

Царская бюрократия на революционном рынке котировалась очень низко. Это было, по мнению свободолюбцев, сборище каких-то идиотов, тупиц, помпадуров, держиморд, воров и мерзавцев. Сколько злословия, зубоскальства, насмешек и издевок было направлено в ее адрес! Даже сам превосходительный царский чиновник М. Е. Салтыков во множестве произведений изощрял свой острый сатирический язык, чтобы высмеять своих собратьев. В «Сказке о ретивом начальнике» он писал:

Глашатаи революции со всей их сознательной ложью и бессознательными заблуждениями встречали иногда отпор со стороны людей, далеко заглядывавших вперед и хорошо разбиравшихся в правде и в неправде. Один из таких, князь П. А. Вяземский, о котором Пушкин заметил:

написал блестящее стихотворение, в котором дал тонкий, замечательный анализ революционной братии, мечтающей облагодетельствовать Россию:

На жизнь Императора Александра II было совершено несколько покушений (Каракозов, Соловьев, взрыв в Зимнем дворце). Несмотря на это, царь продолжал работать в направлении реформ, оставаясь по-прежнему на троне человеком. Он делал прогулки по столице без всякой охраны. Он считал для себя позором охраняться в своей стране среди своих подданных. На 4 марта 1881 года было назначено заседание Совета министров под председательством Государя для обсуждения проекта дальнейших преобразований. Это заседание не состоялось: 1 марта враги России убили Венценосца.

Страна была поражена. Вспыхнул взрыв негодования. Подлое, отвратительное преступление было заклеймено всенародным проклятием. Как будто прозрели очи и увидели русские люди в крови растерзанного царя ту бездну, куда влекла Россию революция. Предатели затаились и ушли в глубокое подполье.

Царствование Императора Александра III, продолжавшееся тринадцать лет, прошло спокойно. Царь, ломавший подковы, Царь, спокойно относившийся к политическим убеждениям «насвистанных скворцов», Царь-великан во всех отношениях, конечно, сломал бы всякую попытку к мятежу, беспорядкам и волнениям, если бы это угрожало спокойствию государства. «Насвистанные скворцы» это отлично понимали. Царь был так прост и величав, что даже у этой беспардонной братии вызвал чувство невольного преклонения перед силой. Революционное движение, не находя отклика в массах, быстро замерло.

Оно вспыхнуло снова, когда на престол России взошел молодой Император Николай Александрович. Дворянство, общественные круги, представители науки, торговли и земские люди решили поднять старый вопрос о конституции. А вслед за ними заволновалось и зашевелилось революционное подполье. Духовный маразм начал овладевать русским обществом. На сцену жизни поднимались люди с опустошенными, выхолощенными душами, для которых не было ничего святого. Периодическая пресса вела ожесточенную пропаганду, подрывая государственные устои.

Прошло двадцать два года с того дня, как Государь возложил на себя бармы Мономаха. Душа в душу прожил он в эти годы с «милой Аликс». Это была редкая любовь. Они создали идеальную семью, какая когда-либо была на свете. Но счастье обмануло их золотые мечты. Никому, вероятно, не пришлось пережить столько горя и страданий, как пережили они.

22 февраля 1917 года, около трех с половиною часов дня, на Александровском вокзале в Царском Селе, в особом царском павильоне, собрались чины свиты Его Величества. Они поджидали приезда Государя, который в этот день уезжал в Ставку.

Тут был престарелый граф Фредерикс, министр императорского Двора, дворцовый комендант генерал Воейков, адмирал Нилов, командир конвоя граф Граббе, князь Долгоруков, начальник военно-походной канцелярии генерал Нарышкин, флигель-адъютант полковник Мордвинов и лейб-хирург профессор Федоров.

Это было ближайшее окружение Государя. Многие сопровождали его во всех поездках. Каждый из них видел его почти ежедневно, соприкасался с ним в той или иной степени, в зависимости от исполняемой должности: одни больше, другие меньше. Каждый из них множество раз слышал разговоры Государя, его смех, видел его очаровательную, влекущую улыбку, видел его ласковым, веселым или грустным, озабоченным и сумрачным. Общество приписывало этим господам большое влияние на Императора и на дела государственные. При этом, конечно, судили, рядили, злословили и сплетничали.

Граф Владимир Борисович Фредерикс сидел отдельно от других; он недавно плотно позавтракал, и его клонило ко сну; он то закрывал глаза, то силился их открыть и смотрел уставшим, мутным взглядом. Он был стар, как Мафусаил. Это был красивый старик с породистой барской внешностью. У него был прямой, стройный стан, благообразное и благородное лицо с пушистыми, холеными белыми усами и белой, коротко подстриженной бородкой. Только глаза потеряли свой блеск, вылиняли, выцвели и потускнели.

Фредерикс от старости все забывал, путал и не всегда все понимал. Бывали случаи, когда, обращаясь к Государю, он серьезно спрашивал: «А ты будешь сегодня на высочайшем обеде?»… Или говорил кому-либо из обращавшихся к нему с просьбой: «Поговорите об этом деле с министром императорского двора». Про старика ходило много забавных анекдотов. Он служил пищей для петербургских салонов. К былям прибавляли еще больше небылиц. Впрочем, о старике говорили всегда благожелательно, с юмором, но и с почтением.

Фредерикса давно нужно было уволить на покой. Но Государь ценил его за прошлые заслуги, за службу трем императорам, за преданность и верность. Желание Фредерикса служит Царю и Отечеству до последнего издыхания, до могилы, — было в глазах Государя символом высокой патриотической идеи и отражением тех красивых, благородных чувств, которые одушевляли некогда исчезнувшее рыцарство. Любила старика и Царица Александра Феодоровна: нередко она писала супругу: «Присматривай за милым Фредериксом; он стал совсем как ребенок»…

Неподалеку от Фредерикса и тоже отдельно сидел его зять Владимир Николаевич Воейков. Это был плотный, плечистый, мускулистый, подтянутый молодой генерал, с лицом сухим, неулыбающимся, со взглядом твердым, жестким и холодным. Сослуживцы не любили его за неприятный характер. Он был неразговорчив, сух и резок. Его считали человеком честолюбивым, самовлюбленным и с большим самомнением.

Молва сделала Воейкова личностью одиозной и ненавистной. Ему приписывали особенно отрицательное влияние на Государя. Его считали алкоголиком, который вместе с Ниловым спаивал Николая II. Милюков утверждал, что это делается для того, чтобы «держать слабого, пьяного Царя в своих руках». Проверить правду было очень легко. Но правда в борьбе с Царем была не нужна. Для этой цели было другое оружие — испытанное и неотразимое: клевета. «Что можно ожидать от такого Царя, которого окружает вечно пьяная компания», — вздыхали сокрушенно радетели отечественной свободы. «Что можно ожидать от министров, пришедших к власти через распутинскую квартиру»?.. Государь пил очень мало; Воейков никогда не прикасался к спиртным напиткам. Это был типичный карьерист, образцово несший свою службу. Никакой интимной близости с Государем у него не было, и никогда Государь не спрашивал у него советов.

В стороне, в другом конце зала, отдельной группой, сидели Нилов, Граббе, Мордвинов, Долгоруков и Федоров. Кирилл Анатольевич Нарышкин стоял у окна, задумчиво смотрел на белую снежную даль и барабанил пальцами, выбивая различные мотивы. День был солнечный, сухой, небо — синяя чаша, без туч, ветра не было, вдали над лесом стоял прозрачный молочно-серый туман. Зимний пейзаж Царского Села в снежном, белом наряде был прекрасен и очарователен.

— Вы что нахохлились? — спросил Нилов, упитанный, как телец для заклания, с двойным подбородком, с полным брюшком, добродушно-веселый и неунывающий. — В чем дело? — обратился он к флигель-адъютанту Мордвинову. — Я не люблю, батенька, людей с тяжелой думой на челе, угрюмых, сумрачных, унылых. От мрачных мыслей никогда не бывает ничего путного. Вы же не собираетесь совершить преступление? Надеюсь также, что вы не готовитесь стать доктором философии и, вероятно, меньше всего у вас есть желание отправиться в обители райские, где вас еще не ожидают.

— Ваше превосходительство, Константин Дмитриевич, вам хорошо; у вас благодатный характер; вам даже моря не страшно, — вы моряк, — оно вам, кажется, всегда по колено. К сожалению, я воспринимаю жизнь иначе, чем вы, и чаще впадаю в дурное настроение. Вчера я получил известие, что вся моя усадьба, со всем имуществом сгорела. Для меня это разорение; я человек не богатый. Кроме того, я уезжаю на этот раз с тяжелым, гнетущим чувством. Мне кажется, что в наше отсутствие здесь, в Петербурге, произойдет что-то ужасное… Все говорят о неизбежной революции…

— Ну вот, поздравляю. Еще один начал пророчествовать, — сказал Нилов. — Любопытно послушать, что скажет флигель-адъютант Его Величества. Прорцы нам, чадо!..

— Константин Дмитриевич, вы все изволите шутить. Вы как будто сознательно не хотите видеть грозящей России опасности и всем нам с ней вместе. Может быть, это очень красиво и мужественно — бравировать опасностью, сидеть на пороховом погребе, ожидать взрыва и посмеиваться. Но я не думаю, чтобы это было очень благоразумно. Вы надеетесь, что взрыва никогда не будет, но даже и в этом случае не мешает быть осторожным…

Мордвинов вынул золотой портсигар и нервно закурил. Что он нервничал — было сразу заметно: по резкости движений, по дрожанию рук и по выражению озабоченного, сумрачного лица.

— Я убежден, что кто-то сеет смуту в народе, кто-то готовит революцию, используя продовольственные затруднение и царящие в обществе настроения. После Нового года начали распространяться слухи о том, что столица скоро останется без продовольствия и хлеба. Неужели вы не видите, что все объяты психозом, все ждут революции, как манны небесной. Она освободит их от чего-то, она принесет им что-то… Людей тянет к пропасти. Хоть гирше, да инше… Сплетни, провокация и клевета разливаются грязными потоками. Этим сплетням верят не только внизу, но и наверху.

— И вы раскисли оттого, что люди сплетничают, — насмешливо произнес Нилов. — Батенька мой, вы как невинный младенец, который всему удивляется. Сплетни всегда были и будут. От начала и до скончания века. Общество будет всегда судачить друг друга. Сплетня — это один из основных элементов легкого разговора. Сплетня — это соль, без нее разговор будет пресным… Вы как Чацкий — человек с опасными уклонами…

Нилов открыл рот и остановился. Какая-то новая мысль осенила пьяно-возбужденную голову. Добродушное, бритое, «актерское» лицо приняло постепенно суровое выражение, а в уголках толстых губ продолжала змеиться веселая улыбка. Наконец он как будто что-то вспомнил и вдруг начал декламировать:

— Откуда это, милый друг? Из «Горя от ума». Наше отеческое, родное, стародавнее. Всегда так было. Может ли наше общество обойтись без этого легкого, приятного вина?.. Вы только послушайте и не перебивайте:

— Хороший талант зря погибает, — проворчал сумрачный Мордвинов. — Только, увы, я не Чацкий и вы не Фамусов и живем мы совсем в другое время… Мы живем в подлое время…

— Да, столица полна слухами, — присоединился к разговору Граббе. — По пословице: «На чужой роток не накинешь платок». Молва бежит повсюду, как ручьи текут. Сейчас, например, все говорят, что Протопопов дал Распутину пятьдесят тысяч, чтобы стать министром. А вчера слышал из достоверных уст, что великая княгиня Мария Павловна, уезжая на Кавказ, сказала: «В Петербург я вернусь только тогда, когда здесь все будет покончено»… Никому не секрет, как надо эти слова понимать…

— Откуда известно, что Протопопов дал Гришке деньги? — спросил Нилов. — Кажется, такие вещи делаются обычно келейно? Доверять такому слуху опасно, а делать из него те выводы, которые сделал Милюков, просто недостойно порядочного человека, претендующего на роль демократа, учителя и моралиста.

— Протопопов, конечно, скрыл факт передачи денег, а пьяный Распутин взял да все и выболтал, — догадливо, иронически заметил Граббе, улыбаясь в пушистые, холеные усы.

— Может быть, выболтал, не знаю. А может быть, всю историю со взяткой придумали задним числом, после смерти старца. Но вот результаты сплетен мне хорошо известны, — опять сказал Мордвинов. — Недавно я посетил моего родственника, генерала Зыкова. У него был убит единственный сын. Я поехал, чтобы выразить старику соболезнование. Он сразу же заговорил о слухах и буквально начал кричать, не сдерживая себя: «Что это такое? Какой позор!.. Распутин ставит министров. Вот до чего дошли! Развратный, пьяный мужик правит государством. Какой срам! Разве это можно терпеть?.. Стоит ли после этого умирать на войне?..» Сплетня, господа, сделала свое подлое дело. Почтенный человек, убежденный монархист, заслуженный ученый поддался на удочку…

— Да-с, дела и делишки, что и говорить, — протянул Граббе. — Как не попасться на удочку, когда так много приманки. Взять хотя бы убийство Гришки. Ведь не ради же молодечества и не по пьяному делу стрелял Великий князь Димитрий в Распутина? Было, значит, за что! Знал, что делал.

— Ha днях я посетил моих хороших знакомых, — продолжал Мордвинов. — Было много гостей. Разговор шел, конечно, на милую тему о последних слухах. Говорили о том, что измена свила гнездо во дворце, что там подготовляют сепаратный мир с Германией, что с этой целью в Петербург приезжал брат Государыни, герцог Дармштадтский, что делами государства правит мистический кружок, что царица неверная жена, замыслившая устранить Государя и, подобно Екатерине II, сесть на престол, и так далее.

Я заявил со всей доступной резкостью, что все это гнусная ложь и что подобные разговоры недостойны для общества. На это мне снисходительно, мягко и укорительно, с видимым сожалением о моей слепоте, сказали: «Конечно, ваше положение обязывает вас так говорить. Мы вас понимаем и за резкость не сердимся, но ведь вы сами отлично знаете, что это правда. Смешно было бы, право, не знать того, что знают все»…

Мордвинов безнадежно махнул рукой, показывая жестом, что все идет к черту. Он, нервничая, выбросил затухшую папиросу, двумя пальцами провел вдоль шеи, под воротником, как будто освобождал себя от удушья. Вид у него был расстроенный — он действительно скорбел и негодовал. Вынул новую папиросу и опять закурил, сильно затягиваясь.

— Русское общество с ума сошло. Эта игра в революцию кончится очень плачевно…

— Не каркайте, Анатолий Александрович, и не судите, да не судимы будете. Те, кто не согласны с некоторыми порядками, конечно, не менее нас с вами патриоты, — заметил опять с улыбкой Граббе. — Всякое следствие имеет свои причины и резоны. Может быть, потому и осуждают, что болеют душой. Надо стать на их точку зрения и тогда станут понятными их чувства. Общество было шокировано приближением Распутина к трону. Оно восприняло это как национальный позор. Общество восстает против участия Государыни в делах управления империей, считая это ненормальным. Родзянко на последнем докладе не постеснялся заявить об этом Государю. Он ему сказал о недопустимости, чтобы министры делали государственные доклады кому-либо иному, кроме него, Государя. Это не по-русски. Недопустимо, чтобы на судьбы империи влияли какие-то темные, таинственные и безответственные личности. По словам Родзянко, Государь был сильно взволнован докладом; он схватился руками за голову и воскликнул: «Неужели я двадцать два года старался, чтобы все было лучше, и двадцать два года ошибался?» На это Родзянко заметил: «Ошибались, Ваше Величество!»

— Ох уж этот Родзянко, — вздохнул Федоров. — Он ведет странную политику. Его имя определенно связывают с революционным движением. Ему внушили, что взоры общества обращены к нему, что только он, по своему положению председателя Думы, может вывести заблудившуюся, усталую Россию на светлую стезю победы и спасения. На его честолюбии играют. Он не очень умный человек. Фимиам лести вскружил ему голову. Роль национального вождя в трудную историческую годину ему очень нравится. Он мыслит неглубоко и упрощенно: надо устранить Царицу и учредить ответственное перед Государственной думой правительство; после этого тотчас же настанет тишь, гладь и божья благодать.

— Одним словом, не мешайте мне, хочу быть спасителем; хочу быть Мининым и Пожарским сразу…

На круглом лице Нилова просияла довольная, блаженная улыбочка. Продолжая говорить, он спросил:

— Да он не Рюрикович ли, чего доброго? Может быть, ему нравятся бармы Мономаха? Чем не царь всея Руси! И имя подходящее: Михаил Владимирович… и голос отменный: бас отличный… Только вот, господа, мое мнение. Не дай нам бог дожить до революции. Это будет совсем не то, о чем мечтают наши общественники. Мы все будем висеть на фонарях: правые и виноватые; и зубры беловежские и бараны, которые идут ныне впереди двуногого стада, и в упоении говорят речи, и с гордостью почитают себя вождями общественного движения…

Добродушное лицо Нилова перестало улыбаться; оно приобрело новые, суровые черты, как будто это был другой человек; карие глаза уже не смеялись, смотрели строго и холодно:

— По поводу сказанного милейшим графом я замечу: Государыня Императрица Александра Феодоровна есть одна из выдающихся женщин. Ее ум, выдержку, характер, волю признают за ней даже враги. Потому так и ожесточены против нее. Не вижу ничего зазорного и дурного в том, если какой-нибудь министр спросит у нее совета о делах государственных… Говорят и сплетничают много; замочки бы следовало повесить на сахарные уста. Много людей заблуждающихся, безвольных, растерявшихся, а еще больше лукавых рабов, неверных «верноподданных»… А в общем, скажите, Анатолий Александрович, мы сейчас сплетничали или нет?

Мордвинов не ответил; может быть, не нашелся сразу, что сказать. Граббе, кажется, был недоволен, что ввязался в разговор. Долгоруков не проронил ни слова, хотя внимательно слушал. Федоров ответил за всех:

— Константин Дмитриевич, в качестве резюме я вам вот что скажу. Анатолий Александрович, несомненно, прав. Время действительно тревожное и подлое. На это закрывать глаза нельзя. Тревожное потому, что в умы вошла навязчивая, нелепая мысль о неизбежности каких-то событий. Это вроде заразы. А подлое потому, что оно действительно подлое, нездоровое, аморальное. Люди нравственно опустились, размельчали, сбросили с себя моральные шоры. Говорю главным образом о столице. Как в провинции — не знаю. Царит у нас вакханалия, содомский грех, погоня за развратом, за чувственными, животными наслаждениями и за деньгами. В судах — громкие процессы. Печать изощряется в поношении и в поругании режима. Не слышно почти голосов благородных, возвышенных, национально достойных. Государственная дума — это здание, где митингуют различные господа и говорят зажигательные речи; Милюков сказал, что Дума — это «как бы аккумулятор общественного недовольства и рупор общественных настроений»…

— Господа, прибыл Государь, — громко сказал стоявший все время у окна Нарышкин.

Синий императорский «роллс-ройс» остановился у царского павильона. Свита быстро выстроилась для встречи…

Государь вошел под руку с Императрицей. На нем была походная шинель светло-серого солдатского сукна с красными петлицами и с георгиевской розеткой по борту. На голове мягкая офицерская фуражка с кокардой. Сильно постаревшее, исхудалое лицо было в частых глубоких морщинах. Оно было землистого, серого цвета, с большими темными кругами под глазами, с синевато-пепельными, сухими губами. Лучистые синие глаза смотрели спокойно, но что-то неуловимое, затаенное, грустное было и в глазах, и в осунувшейся, постаревшей фигуре.

Не менее сильно изменилась также и Царица. Время, болезни и горе рукой беспощадной превратили когда-то молодую, свежую, стройную красавицу в отяжелевшую, полную женщину, на лице которой застыла маска печали, страданий и скорби. Уже давно она болела сердцем, отеком ног; нервы ее были издерганы до последней степени, но она крепилась и боролась. Государыня оставила дома больных детей, чтобы проводить супруга. Она лучше, чем кто-либо, понимала его душевное состояние. Она безошибочно научилась угадывать малейшее движение его чувств. Она знала, что его благородное, чистое, жертвенное сердце изранено, что самые заветные желания не осуществились, что светлые надежды разбиты, что он жестоко страдает, чувствуя кругом враждебную атмосферу. Она знала, что за счастье русского народа он боролся одиноко, скрывая от всех непосильный гнет креста. Всей силой души, ума и сердца она стремилась, как разумела, как могла, облегчить крестную ношу Государя. Она билась сама в тенетах клеветы, вражды и ненависти, не замечая, что ее борьба вызывает удесятеренную злобу и противодействие врагов. «Она губит Россию», «она ведет монархию к самоубийству», — кричали они. Царица стремилась поддержать нравственные силы мужа; она не могла молчать, не могла оставаться безучастной и спокойной, когда он страдал. Она помогала ему выправить руль корабля, идущего в бурю против тяжелых, мутных волн.

Прощаясь с ним в роковые часы, она говорила ему последние слова, как напутствие. Она убеждала его быть твердым; она уверяла его, что все переменится внутри, когда Россия одержит победу:

«— Замолкнут тогда все эти гадкие, мерзкие Родзянки, Гучковы и Милюковы. Россия пойдет гигантскими шагами к светлому будущему. Надо только напрячь все усилия для победы… Они ненавидят меня, потому что я стою за твое дело, за Беби, за Россию… Я более русская, чем они, попрекающие меня немкой. Я борюсь за разумный порядок, за труд, за полезную для государства инициативу; я восстаю против праздности, лени, роскоши, разврата и прожигание жизни. Они не отнимут у меня права быть русской. Мои дети воспитаны русскими, моя душа слилась с Россией неразрывно»…

Государыня не знала компромиссов ни со своей совестью, ни со своими убеждениями. Прямолинейно, настойчиво отстаивала она то, что, по ее мнению, было хорошо, полезно и нужно. Она принадлежала к разряду людей негнущихся, не умеющих лукавить, льстить, разводить дипломатию. Она жила обособленной, замкнутой жизнью; это отчуждало от нее приближенных и увеличивало количество недовольных. Она не умела и не хотела уметь нравиться. Государственные дела она понимала не хуже любого министра. Ее беспокоили война, снабжение, транспорт и продовольственные затруднения в столице. Она говорила мужу:

— Все делается не так, как нужно, — отстает, опаздывает. Ничто не делается быстро, умело и решительно. Почему Германия, окруженная со всех сторон врагами, стиснутая блокадой, до сих пор справляется с трудностями войны? Только потому, что там есть порядок, нравственная дисциплина, сознание долга, обязанностей и чувство ответственности. Там весь народ, от первого до последнего, стремится к единой цели — победе. Там не митингуют, там борются, там жизнь и смерть каждого поставлены на карту. А у нас — все пустые слова и ради пустых слов, мы в богатейшей стране кричим о голоде…

Государыня волновалась; лицо ее горело красными пятнами, в глазах были мольба, любовь и страдание. Она спешила все высказать, что наболело на душе, что она, вероятно, говорила уже много раз и к чему возвращалась постоянно:

— У нас все газеты захвачены евреями. Даже «Новое время» подкуплено Гучковым и Рубинштейном. Сзади, за занавесом, скрывается таинственный дирижер, управляющий силами революции. Под его палочку пляшет Государственная дума и ведется отвратительная подлая пропаганда против тебя, меня и правительства. Надо бороться с ними тем же оружием. Надо иметь свои газеты, которые бы обезвреживали зловредные влияния. Надо показать им силу, хлопнуть кулаком по столу, надо лишить людей, сеющих смуту, возможности продолжать злое, преступное, антигосударственное дело. К сожалению, у наших министров нет ни умения, ни дерзания, ни мужества.

Надо окружить тебя такими людьми, которые были бы бескорыстно верны тебе, которые бы честно и нелицемерно служили тебе и России, которые бы знали, что надо делать для пользы государства. Если люди на войне проливают свою кровь за Отечество и гибнут тысячами, то они вправе желать, требовать, чтобы люди в тылу помогали им в борьбе с внешним врагом. Там, на боевых полях, не митингуют, там герои, а здесь гниль и тля.

Одному Богу известно, сколько я перестрадала, когда заболевал Беби, когда все профессора и доктора были не в состоянии помочь ребенку. Только один Григорий действительным образом облегчал его болезнь. Они убили нашего друга. Они отняли у меня, матери, последний луч надежды. Они безжалостные, бессердечные люди. Всякий, кто возводил хулы на Григория и поносил его, — шел против тебя и России. Я часто говорю тебе об этом, но, Господи, как тяжко жить, как страшно на душе. Меня пугает его предсказание. Неужели впереди бездна… Просыпаясь, я вижу этот кошмар наяву. Я цепенею вся…

Прощаясь, она целовала его глаза, его руки, как мать, как жена, как друг. Она торопилась влить в его душу пламенную веру, в его сердце — спокойствие и силу. Но еще больше волновала его. Она почти шептала последние слова:

— До свиданья, мой драгоценный, мой ненаглядный, любимый мой, солнышко мое, муженек мой, мой собственный. Верь мне, я навсегда, до смерти, твоя жена и друг. О, как страстно я хотела бы видеть твое дорогое лицо не омраченным заботами, не уставшим от трудов и тревог, не обеспокоенным, но сияющим солнечной улыбкой твоих чудных глаз, как тогда, когда начиналась наша любовь.

Бог возложил на тебя тяжелое бремя, но Он подаст тебе мудрость и силу и вознаградит за кротость и терпение. Наступит, наконец, хорошее время, когда ты и наша страна будет вознаграждена за все сердечные муки, за всю пролитую кровь. Все, кто были взяты из жизни, горят, как свечи перед Престолом Всевышнего. И там, где бьются за правое дело, там будет окончательная победа…

Прощай, мой дорогой. Ты для меня все самое ценное и святое в жизни. Я так хотела бы быть тебе полезной, облегчить твою ношу, утешить тебя, когда ты страдаешь, отдать тебе все мои силы, всю мою любовь и всю мою кровь до последней капли. Но мы все врозь и врозь… Я одна, чужая всем, и ты там один…

Усилием нечеловеческой воли Царица удержала себя, чтобы не расплакаться. Перекрестила его, снова поцеловала в глаза, в губы и, придерживаясь руками за стены, медленно вышла из вагона. Это была трепещущая белая чайка, смертельно раненная, бьющаяся о полую, мутную воду подбитыми крыльями, стараясь преодолеть слабость, боль и последнее томление…

Поезд тронулся. Государь остался один. Через окно он увидел прощальную улыбку жены, а потом на глазах ее навернулись крупные слезы, заполнили орбиты. Царица что-то хотела сказать, но затряслись губы, и так она осталась стоять недвижная, одинокая.

Рано спустились зимние сумерки. Надвинулась темная звездная ночь. Долго, не замечая времени, ходил по кабинету взволнованный Император. Временами останавливался, отодвигал шелковую штору, смотрел на небо, мерцающее светом звезд, на тускло-лиловые, белые, унылые пространства, на запорошенные снегом леса, темные балки, черные одинокие строения и глухие, без огней, села. И все думал и думал о страшном положении, которое отняло у него покой, отравило ядом душу и сердце и из которого он тщетно искал выход. Неустанно в голове проносились мысли, возвращались назад, кружились, как черные птицы кружатся на закате дня в жестокую зимнюю пору. Утомленный Государь опустился в кресло, склонил голову на руку, и прошла перед ним трагическая история его царствования.

Вот в солнечном, золотисто-голубом тумане встала перед ним Ливадия: старый дворец, заросший плющом, роскошные осенние цветы, пальмы, кипарисы, сосны, синее небо и безбрежный простор моря, который так часто зачаровывал его взоры, волновал и завораживал душу.

В верхнем этаже, в спальне, умирал отец. Это была тяжелая, мучительная пора. Первый большой удар, который поразил его. Смерть отца в возрасте сорока восьми лет была нежданной. Царствование пришло внезапно. Слишком рано. Он не был к нему подготовлен: не было опыта для управления огромной империей, не было житейской практики, навыка, деловой твердости в обращении с людьми, умения ставить важные государственные вопросы в имперском масштабе. Надо было много и многому учиться, а это не могло прийти сразу.

Он был молод, едва только вышел из юношеского возраста, а приходилось говорить с людьми, убеленными сединами, с членами Государственного совета, с высшими государственными сановниками, наконец, с дядями, перед которыми он робел или смущался. Надо было выслушивать доклады, ставить резолюции, давать указания и принимать ответственные решения. Это его смущало, как смущало бы каждого честного и порядочного человека. Он внутренне сжимался, боялся показаться смешным, незнающим и непонимающим, глубже уходил в себя, поначалу должен был подчиняться влияниям дядей, старых советников отца, и часто действовать по чужой указке.

Все это не способствовало развитию в характере тех властных, твердых черт, какие были у отца. Душевно мягкий от природы, он не мог победить свою неуверенность, застенчивость и свою деликатность в отношении к людям. Эти свойства характера были для него источником длительных нравственных страданий.

Он не любил громких, пышных, торжественных фраз, публичных выступлений, помпезной обстановки, а жизнь поставила его перед необходимостью быть постоянно на виду, говорить речи, принимать делегации, участвовать в торжественных шествиях, подчиняться слепо установленному этикету.

В нем постоянно жило два человека. Один, который переживал огромное нравственное напряжение перед всякими публичными выступлениями, когда мозг его как бы цепенел, мысли разлетались и им овладевало непобедимое, подавляющее чувство застенчивости. И другой человек, который в домашней, частной обстановке личным обаянием, живостью ума, красотою и образностью речи очаровывал и обвораживал своих собеседников.

Враги и сплетники считали его «недалеким, безвольным, слабохарактерным, тряпичным и жалким»… Они не знали его, не понимали его и не стремились узнать и понять. Злорадствуя, насмехаясь и зубоскаля, они не видели или не хотели видеть его напряженной, неустанной, неизменной устремленности ко благу и счастью русского народа, к величию и процветанию России.

Да, он был мягкий, добрый, застенчивый и скромный Царь. Он не был грубым, кровожадным деспотом («Кровавый Николай»), каким его обычно выставляли революционеры. Он не был способен выводить крамолу верхов, как Иоанн Грозный, и не умел заставить богатых, знатных бездельников работать, как это делал Петр со своей дубинкой. Он был мельче их по натуре. Никто никогда не видел его в состоянии бешенства, запальчивости, гнева, как это часто бывало с Иваном Васильевичем и с Петром Алексеевичем. Его самообладание граничило иногда с наружным безразличием. Особая щепетильность говорила ему: «Помазанник Божий не может показывать своих чувств, как обыкновенный человек». Болезненная деликатность лишала его мужества высказывать свое неудовольствие прямо в глаза. Он расставался с не удовлетворившими его министрами очень ласково, не говоря им об этом. Часто после обворожительного приема злополучный сановник, возвратясь домой, находил рескрипт об отставке, написанный в самых теплых тонах. Это своеобразное поведение Царя давало повод огорченным министрам говорить о царском двуличии. И это все он знал.

У него часто бывали колебания, сомнения, противоречие и даже непоследовательность. Все это происходило из желания сделать как можно лучше, разумнее, правильнее. Империя была огромна, ее населяли разнообразные народы со своим особым историческим своеобразием, с разной степенью культурности, с разным бытом, религией, родом занятий. Огромны были интересы государства, и не всякий проворный умник мог бы с категорической определенностью сказать, что надо делать и как делать, что полезно для блага государства и что вредно. Производить опыты на живом теле народа Царь не мог.

У него бывали ошибки и промахи. Иногда поддавался влияниям окружающих лиц, принимал решения, которые потом не оправдывались жизнью. Он это сознавал, огорчался и еще строже относился к своим решениям. По существу, это были мелочи, не стоящие внимания, хотя досадные и неприятные. Главное заключалось в его стремлении ко благу Отечества. Если Петр Великий был подобен бурному, кипящему потоку, который стремительно несся к намеченной цели, ломая, срывая и уничтожая все на своем пути, то он, Император Николай II, мог сравнить себя с тихой, покойной рекой, которая так же неустанно катила вперед свои воды, смывала постепенно и медленно, без рывков, старое во имя нового.

За свое царствование Государь достиг огромных результатов. Эти результаты могли бы быть еще бóльшими, если бы жизнь складывалась так, как он хотел, если бы враги престола и режима не срывали его начинаний, не замедляли хода реформ и не ввергали Отечество в смуты и войны.

Расхождение с обществом началось чуть ли не с первых дней его царствования, когда он пришел с душой, открытой для добра. Он боготворил отца, который для него являлся образцом христианского монарха. Он думал, что вся Россия преклонится перед памятью умершего Царя-Миротворца, что она вся признает благодетельную ценность той мирной, спокойной жизни, которую он дал, достойно охраняя интересы и честь России. И в этом сыновнем убеждении он объявил свой первый манифест к народу.

Горя нашего не выразить словами, но его поймет каждое русское сердце, и мы верим, что не будет места в обширном государстве нашем, где бы не пролились горячие слезы по Государю, безвременно отошедшему в вечность и оставившему родную землю, которую он любил всею силою своей русской души и на благоденствие которой он полагал все помыслы, не щадя ни здоровья своего, ни жизни…

Увы, недолго он находился в приятном убеждении насчет «горячих слез». Тотчас же за похоронами начали поступать сведения о желании некоторой части дворянства и земских людей внести изменения в систему государственного управления и ограничить его самодержавную власть, которую отец завещал охранять неприкосновенной. Это поспешное изъявление затаенных чаяний русского дворянства у раскрытой еще могилы оскорбило его как сына и огорчило как человека. С горьким чувством он услышал, что Император Александр III закупорил политическую жизнь в России и что это было большой ошибкой.

По совету старого мудрого Победоносцева, которого ненавидело радикальное общество, он решил дать отпор вековым домогательствам дворянства и стремлениям земских людей расширить базу своей деятельности и разделить с ним его права и прерогативы.

«Пусть все знают, — сказал он собравшимся делегациям дворян, земских и городских деятелей, — что я, посвящая все силы благу народному, буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял их мой незабвенный покойный родитель»…

Государь отлично вспомнил свой первый промах. Он случайно оговорился, сказал не то слово, которое следовало, и не сумел поправиться. Это может случиться со всяким, но слово сорвалось и пошло гулять по России. Его обсуждали вкривь и вкось. Старое родовое дворянство было задето за живое, было оскорблено. Более спокойные считали, что Государь неудачно выбрал время для политических изъявлений. Так или иначе, но «бессмысленные мечтания» стали жупелом в борьбе с Государем. Этих слов ему не простили и их не забыли за все эти двадцать два года.

А затем замелькали, как спицы в колесах, одна за одной неудачи, несчастья, удары судьбы. Что-то роковое и обреченное было в этих Ходынках, войнах, смутах, убийствах, в этой неустанной борьбе политических врагов, сеявших крамолу, подтачивавших трон и стремившихся низвергнуть Россию в пропасть.

В 1905 году, когда Россия вела тяжелую войну с Японией, на далекой восточной окраине, в стране вспыхнула революция.

Вспыхнула потому, что это был удобный момент для нанесения режиму смертельного удара. Загорелась пожаром Россия. Забастовали фабрики и заводы, остановились железные дороги, перестали действовать телеграф и почта, не выходили газеты, жизнь в стране замерла, и только революция дышала кровавым пламенем, пожарами помещичьих усадеб и выше и выше поднималась революционная волна.

Крамольная интеллигенция приветствовала японские победы; не скрывая, она злорадствовала по поводу наших неудач и страстно желала русского поражения. Она надеялась ценою русского позора, ценою национальных интересов купить победу над самодержавием. «Макаки бьют казаков», «Чем хуже, тем лучше» — крикливо и бесстыдно шумели по всей России. «Нужно только навалиться всей силой на колеблющееся самодержавие, и оно рухнет»… Передавали слух, что Милюков приветствовал микадо с победой.

9 января революционные вожаки, хитрые, лукавые и вероломные, двинули к Зимнему дворцу, под прикрытием икон и царских портретов, рабочий пролетариат столицы. На бесчисленных митингах они разожгли у рабочих жестокую, слепую, накаленную добела ненависть к правительству, к буржуям, ко всякому, кто носит «крахмальный воротничок», и к Царю как носителю верховной власти. Царю несли петицию. Эту петицию главари составили в обычных формах революционной шпаргалки. В ней были жалкие слова, от которых пахло приторной, лукавой фальшивкой:

Но, кроме этих перлов революционного творчества, которые должны были вдохновить толпу, в петиции было еще четырнадцать пунктов, имеющих смысл, темный для толпы и хорошо понятный для вожаков. В этих четырнадцати пунктах и заключалась вся соль, вся суть предпринятого марша «голодных, ищущих правды». От Царя требовали самоупразднения и требования заканчивали словами: «Пусть Царь на эти требования согласится и клятвенно обещает их исполнить…»

Интеллигенция стремилась к установлению политического режима в России и добивалась власти уже давно. Она считала, что самодержавный режим отжил свой век, что он является пугалом для Западной Европы, что он мертвит русскую жизнь. Она полагала, что власть должна принадлежать ей. Она жила обычными демократическими настроениями. Она уже утратила черты исконной, кондовой России. Но к власти еще более страстно и напряженно стремилось революционное, цепкое подполье, фабричные рабочие и чернь. У этих уже совсем не было никаких русских национальных черт, ее интересы ограничивались неизменными вожделениями безродной черни, интересами брюха. Их боевым лозунгом была знаменитая фраза из Интернационала: «Кто был ничем, тот станет всем»…

Что должен был чувствовать он, Царь земли Русской, когда рушились его дальневосточные планы, его надежды твердой ногой стать на берегах Тихого океана? В своих мечтах он видел, как русские суда бороздят беспредельные просторы морей и как колышется и плещется в лучах восходящего солнца русский флаг. Что должен был чувствовать он, видя, как проливалась русская кровь на улицах столицы?..

«Тяжелый день, — записал он в дневнике 9 января 1905 года. — В Петербурге произошли серьезные беспорядки. Войска должны были стрелять в разных местах города. Было много убитых и раненых. Господи, как БОЛЬНО И ТЯЖЕЛО»…

Сердце Государя было полно скорби. Он отверг все проекты, которые ему предлагали, и решил лично переговорить с представителями рабочих, как говорит отец с провинившимися детьми. Он им сказал:

Революция привела к преждевременному миру накануне нашей победы. Японцы исчерпали свои средства, накопленные раньше, перед войной, Россия же их только сосредоточила.

«О, если бы Бог даровал нам победу, — писало „Новое время“. — Как бы Русь воспрянула, как отлетел бы от нее весь дым и чад, все это удушье, бестолковщина и безначалие»…

«И неужели хоть на полгода времени нельзя вдохнуть в интеллигенцию России чувства патриотизма?..» — с горьким чувством заметил Куропаткин.

Революция привела Россию к Манифесту 17 октября, коим были дарованы политические свободы и учреждена Государственная дума.

«Милая моя мамá, — писал Государь Императрице Марии Федоровне после подписания Манифеста. — Сколько я перемучился, ты себе и представить не можешь. Я не мог телеграммой объяснить тебе все обстоятельства, приведшие меня к этому страшному решению, которое я, тем не менее, принял совершенно сознательно… Ни на кого я не мог опереться… Единственное утешение — это надежда, что такова воля Божия, что это тяжелое решение выведет дорогую Россию из того невыносимого хаотического состояния, в каком она находится почти год… Мы находимся в полной революции, при дезорганизации всего управления страною. В этом главная опасность. Но милосердный Бог нам поможет. Я чувствую на себе Его поддержку и какую-то силу, которая меня подбадривает и не дает пасть духом. Уверяю тебя, что мы прожили здесь года, а не дни, — столько было мучений, сомнений и борьбы»…

Приветствуя собравшихся членов Государственного совета и Государственной думы, Государь открыто, честно, с надеждой и верой сказал им:

Протянутую Царем искренно и чистосердечно руку Дума отвергла. Отвергла потому, что у нее была другая цель, продиктованная революционным настроением и иными сторонними влияниями. Об этой цели Столыпин позднее мужественно, открыто сказал Думе: «…ВАМ НУЖНЫ ВЕЛИКИЕ ПОТРЯСЕНИЯ — НАМ НУЖНА ВЕЛИКАЯ РОССИЯ…»

Первая Дума закончила свою деятельность знаменитым Выборгским воззванием с призывом не платить налогов и не давать солдат в войска.

Дарование свобод и учреждение Государственной думы не остановило борьбы, на что так надеялся Государь. В течение десяти лет Дума была факелом, от которого летели по всей стране искры пожара. Начавшаяся война с Германией и Австрией вызвала патриотический подъем. Но это продолжалось недолго.

На один момент приостановилась борьба, а затем атака власти и режима вспыхнула с новой разъяренной силой.

Перед Государем, как призраки, замелькали тени врагов. Вот проплыл огромный, полный, заплывший жиром, с одышкой, с куполообразной головой, с желто-карими тусклыми глазами председатель Государственной думы Михаил Родзянко.

До мельчайших подробностей вспомнил Государь их последний разговор. Родзянко говорил долго, топтался и кружился вокруг одних и тех же вопросов, как кружится ночная бабочка вокруг огня, и закончил словами:

— Общество требует реформ; требует создания ответственного министерства, пользующегося доверием народа; требует устранения Императрицы от государственных дел; требует настоящего народного представительства с правами, требует удаления Протопопова. Растет народное недовольство.

Мы накануне огромных событий, последствий которых предвидеть нельзя. То, что делает ваше правительство и вы сами, до такой степени раздражает население, что все возможно. Всякий проходимец всеми командует. Если проходимцу можно, почему же мне, порядочному человеку, нельзя?

Государь вспомнил этот момент. Тогда он подумал: «Какую сморозил глупость: позавидовал проходимцам; какой недалекий человек».

Родзянко же продолжал, как ни в чем не бывало:

— В моем докладе я указываю вам целый ряд мер.

Это искренно написано. Я изложил вам правдиво то, чего требует общество. Подумайте, Государь, и сделайте так, как я вам советую. Спасайте себя.

— Я сделаю то, что мне подскажет моя совесть, и то, что мне положит Бог на душу…

— Ваше Величество, вам, во всяком случае, надо очень помолиться, усердно попросить Господа Бога, чтобы Он показал вам правый путь, потому что шаг, который вы теперь предпринимаете, может оказаться роковым…

Государь остро почувствовал язвительную насмешку. Она обожгла его самолюбие, как удар бича. Он встал и, смотря в упор на тяжелое, багрово-красное лицо Родзянки, на заплывшие, невыразительные глаза, медленно и твердо сказал с ледяной холодностью:

— Вы говорите, что общество требует… А не кажется ли вам, что я также могу потребовать от общества и предъявить ему еще более длинный список обвинений, в начале которого стоит подлинная измена и подлинное предательство. Предательство не только в отношении меня, трона, но предательство более страшное: предательство Родины, России, в момент грозной и тяжелой войны.

Революция может вспыхнуть, но история и Бог нас рассудят, кто был прав и кто был виноват, кто защищал интересы родной земли, а кто защищал интересы фрондирующего общества и интересы революции в прямом смысле.

Общество изолгалось, исподличалось, потеряло чувство моральной ответственности. Милюков сказал в Думе гнусную ложь, и вы его не остановили, вы не потребовали его исключения, вы не передали дело о нем прокурору, вы не заявили на всю Россию, что Милюков солгал, сказал неправду. Вы солидаризировались с ним.

Не кажется ли вам, господин председатель Государственной думы, что русское общество пропиталось бунтарской психологией, что оно денно и нощно болтает о заговорах и революциях? Не стал ли Таврический дворец местом, откуда распространяется пропаганда по всей стране?

Вы требуете реформ во время напряженной войны, когда все силы народа должны быть направлены к единой цели — победить врага. Хорошо ли вы делаете, удачно ли вы выбрали время, если вас действительно интересует победа? В моем правительстве нередко были блестящие, умные и дельные министры, но что вы с ними сделали? Вы их затравили! Вы требуете убрать Протопопова, но ведь несколько месяцев тому назад он был товарищем председателя Думы — вашим товарищем. Сколько раз я приспосабливал выбор министров в угоду Думе, но вы травили всякого, кто приходил к власти сегодня.

Обществу нужна революция и только революция. Но революция — опасная игрушка: она опрокинет трон, но она разнесет и уничтожит все то, что вы так слепо отстаиваете. Снимите красные очки и посмотрите вокруг себя с благоразумием. Не мне искать доверие у вас. Это вы должны заслужить его вновь перед монархом.

— Ваше Величество, я ухожу в полном убеждении, что это мой последний доклад вам.

— Почему?

— Потому, что я полтора часа вам докладываю и по всему вижу, что вас повели на самый опасный путь… Вы хотите распустить Думу. Я уже тогда не председатель и к вам больше не приеду. Что еще хуже, я вас предупреждаю: я убежден, что не пройдет и трех недель, как вспыхнет такая революция, которая сметет вас и вы уже не будете царствовать…

Родзянко вынул белый батистовый платок и вытер вспотевший лоб и губы. Он был горд в этот момент своей ролью политического деятеля.

— Нельзя так шутить с народным самосознанием, с народной волей, с народным самолюбием, как шутят те лица, которых вы ставите. Нельзя ставить во главу угла всяких Распутиных. Вы, Государь, пожнете то, что посеяли…

— Увы, я сеял добрые семена, а вы их вытоптали и насадили крамолу и плевелы. Бог даст, матушка-Россия выйдет из бед…

— Бог ничего не даст, — резко, быстрой скороговоркой, перебивая Царя, возразил Родзянко. — Вы и ваше правительство все испортили. Будет революция…

Вслед за Родзянко перед мысленным взором Царя появился новый враг — самый умный и самый опасный. Это был Милюков. К его голосу прислушивались; его окружал ореол борца за «истинную демократию»; его имя было известно по всей России. Милюков нанес сокрушительный удар по монархии. С того рокового дня, 16 ноября, трон зашатался и революция подошла к России гигантскими шагами. С трибуны Государственной думы прозвучали слова об измене Царицы.

С того дня душа Государя и его чувства вошли в полосу беспросветного мрака, душевной тоски и бессильного отчаяния. Все рушится, разлагается, все уничтожает яд пропаганды. Царь увидел вокруг себя паутину, которую планомерно и тщательно выткало революционное подполье и либеральная общественность вместе с беззаботной знатью. За этой паутиной смутно вырисовывалась тень огромного красного паука. Царю кажется, что паук корчит гримасы, сладострастно потирает мохнатые лапы и нагло ждет добычи, попавшей жертвы…

Государь чувствовал тупую мучительную тяжесть в голове; она была налита горячим свинцом. В ушах раздавался незатихающий звон и шум. Все тело ломило, одолевала слабость; в отчаянии хотелось забвения, чтобы осталась бесчувственной, бренной уставшая плоть. Но душа, не переставая, тревожно ныла; в однообразном, монотонном гудении колес и рельс, в тишине безлунной ночи было что-то гнетущее, печальное и безнадежное.

Он встал и начал снова ходить. «Надо разогнать это настроение, — думал он, — нельзя поддаваться ему, иначе раздавит в порошок, как мельничный жернов». Но перебороть душевную тоску не смог. На его плечах лежала судьба империи, исход войны, внутреннее спокойствие в государстве. Тяжелые мысли не уходили. Давило одиночество в борьбе. Мужественных Столыпиных не было. Сам он был неспособен рвануть, как Петр, так, чтобы все затрещало, чтобы закружилось и потемнело в глазах, — или сам погиб, или других раздавил и все поставил на своем. Свои огорчения он переживал в себе самом, не давая им вырваться наружу. Он безумно устал, жаждал покоя, а покоя не было…

«Кто виноват? — спрашивал он себя не раз. — Виноват я или бедная Аликс или виноваты они, что между нами легла пропасть? Разве я не стремился возвеличить Россию, сделать ее сильной и богатой, благоустроенной и счастливой? Почему против нас вооружились все, даже члены семьи, даже родная сестра Аликс — смиренная монахиня? Как могла набожная, богобоязненная Элла приветствовать убийц Распутина и молиться за людей, проливших кровь брата?! Значит, и она осудила нас; значит, и она считала Распутина исчадием ада, злом, которое надо было уничтожить».

Он силился уйти от себя, отделиться, отойти в сторону и посмотреть на все глазами постороннего человека. Он совершенно честно и искренно хотел уяснить и понять истоки, начало и конец того клубка, который затягивался петлей на шее России. Он знал, что одним из порочных звеньев в ходе событий был Распутин.

«Они кричат: „Распутин — позор России и наше несчастье“. Но в чем заключается этот позор? В том ли, что во дворец иногда допускался простой сибирский крестьянин; в том ли, что он помогал сыну в то время, как наука была бессильна? В том ли, что Распутин совершенно искренно любил Россию и желал ей блага? Они говорят, что „через распутинскую переднюю проходили кандидаты на министерские кресла“. Но мне лучше их известно, что это неправда. Я выбирал министров, выбирал, руководствуясь моими собственными соображениями. Они вопили, что Распутин — это олицетворение сатаны, что это самый грязный, аморальный, падший человек. Но верно ли это? Не сказал ли митрополит Питирим, что Григорий — человек необыкновенный, что в самом худшем случае это „святой черт“… Разве не видели Григория, как он тайно молился, исступленно бился о камни и по лицу его катился чуть ли не кровавый пот…»

Государь на минуту оторвался от грустных мыслей. Паровоз дал протяжный гудок, поезд замедлил ход, застучали на стыках колеса, через окно промелькнула пустынная, скудно освещенная станция, черные фигуры железнодорожных служащих, серые строения, проплыла околица, и снова потянулось снежное поле.

Они приписывали Распутину пагубное участие в управлении государством, но, даже если бы это было так, разве не отозвался о нем умный Витте словами весьма похвальными: «Это замечательный человек; человек большого ума. Он лучше, нежели кто, знает Россию, ее дух, настроение и исторические стремления. Он знает все каким-то чутьем»…

«Как разгадать этого рокового человека?! Одни видели в нем только худшее и порочное. Для них он был „мерзавец, негодяй, шарлатан, великий комедиант и удобная педаль немецкого шпионажа“». Но Аликс со всем ее благочестием поверила в него всем сердцем; для нее это был святой старец, ищущий и взыскующий Бога. Со всем тем этот человек обладал могущественной тайной силой — он творил чудеса.

Государь вспомнил одну из ужасных сцен, когда наследник умирал. Десять дней он лежал с температурой 40 градусов. Наступил роковой вечер. Царица, не отходя, сидела у кровати сына, бледная как полотно. Сам он ходил в тревоге в соседней комнате. Тогда он спросил у Федорова:

— Можно ли сыну сделать операцию?

— Нет, Ваше Величество. Кровоизлияние слишком глубоко. Операция потребует не меньше двух часов. Ее можно сделать только под хлороформом. Такой продолжительности не выдержит сердце Цесаревича; он умрет на операционном столе.

— Что же делать?.. Не думаете ли вы, что кровоизлияние может само рассосаться?..

— Ваше Величество, как врач и как верноподданный, я обязан говорить правду; я не могу утешить вас в этом отношении. Спасти может только чудо.

И это чудо совершилось. Во дворце появился Распутин. Его вызвала, минуя все запреты, обезумевшая от горя и отчаяния Царица. Сибирский мужик снова торжествовал. Наутро температура пала, а через две недели наследник уже был здоров. Что должен был думать он, мать, окружающие? Какой силой сотворил выздоровление простой, почти неграмотный крестьянин? Божеской или дьявольской? Святой он или окаянный грешник?.. Падал старец? Да, падал. Валялся в грязи, как пес на блевотине, но пришел момент — и сотворил он то, что на языке религии называется чудом.

Рядом с чудом, с проявлением сил необъяснимых, были у Григория и «подвиги». Старца определенно спаивали и толкали на бесчинства. Государь вспомнил рапорт Джунковского о похождениях Распутина в Москве. Точно жаром обдало его: чувство стыда разлилось до корней. Среди пьяных, подбадривающих на откровенность, на интимные признания собутыльников, пьяный Григорий похвалялся своим могуществом: «Сама Сашка вышивала мне эту рубашку. Сама ручку мне целовала… Сам тоже завсегда целует»…

Было ли так, как доложено и написано, или присочинили, приукрасили и прилгали любители сочных сплетен, но слух побежал по России, попал в полицейский рапорт, стал достоянием канцелярий. Страдая от стыда, от возмущения, Царь жестоко винил себя, что не пресек вовремя безобразий, что дал возможность лиходеям России, используя Распутина, таскать по кабакам его имя и делать посмешищем его — носителя шапки Мономаха.

«Боже мой, как все это вышло постыдно, недостойно и гадко»…

По-новому представилась ему распутинская эпопея, толпа половых эротоманок, психопаток и истеричек, жаждущих «освятиться от батюшки». В неприглядном свете увидел он окружение старца, его свиту: Манусов, Рубинштейнов, Симановичей, Монасевичей и сброд прочей темной братии; всех их общество непременно связывало с дворцом. Предстал его взору Григорий — пьяный, красный, потный, с растрепавшимися жирными волосами, по-мужичьи отплясывавший вприсядку под гармонь камаринского и дико, хрипло напевавший: «Ах вы, сашки-канашки мои, разменяйте вы бумажки мои. А бумажечки новенькие — двадцатипятирублевенькие. Раскамаривай!..»

Не раз Царь намеревался отстранить Распутина. Старец получал приказ покинуть столицу, выехать в Покровское и больше не показываться. Но, как только наследник заболевал, как только доктора признавались в своем бессилии, как только появлялась роковая угроза — все моментально менялось. Государь не мог не уступить Царице-матери, не мог разбить ту трепетную веру, которая ее поддерживала в борьбе за жизнь сына.

— Меня не интересуют сплетни и клевета, — обычно отвечала она. — Если даже все, что говорят о нашем друге, есть правда, я и тогда не соблазнюсь. На Русской земле было много юродивых, имена которых горят перед Господом. А какие непотребства учиняли они при жизни! Были мытари, были и фарисеи. Одни не смели поднять глаза к Богу, каясь в своей греховности, другие похвалялись своей святостью. Пусть хулители Григория почаще вспоминают евангельское повествование, как привели к Христу блудницу, чтобы спросить: «Следует ли ее побить камнями за блудодеяние?» В иудейской толпе нашлась совесть. «Кто из вас не грешен, пусть первый бросит в нее камень». И толпа в смущении разошлась. А у наших праведников совесть луженая.

«Не общество ли само вовлекало Григория в разврат, пьянство и беспутства? — продолжал думать Государь. — Не они ли спаивали его и пьяного заставляли плясать, делать непотребства, быть всеобщим посмешищем, перенося все это на дворец, который позорит себя связью с подобным типом? Не они ли заставляли пьяного старца рассказывать о посещениях дворца, об отношении к нему Царицы, искусно при этом намекая: не освящалась ли от него сама матушка-Царица? Кто ниже пал духовно: совращаемый или совращающие?..»

Весть об убийстве Распутина Государь встретил спокойно. Он мог даже почувствовать облегчение, как человек, который долго нес тяжелую ношу, устал, измучился, и вот наконец она свалилась с плеч. Когда ему донесли о подробностях убийства и о том, как молодые князья пытались скрыть концы в воду, Царь вознегодовал.

— Как не стыдно, — сказал он, когда к нему обратились с просьбой о смягчении участи Дмитрия Павловича и Феликса Юсупова. — Князь из Дома Романовых и ближайший родственник действовали как обыкновенные убийцы из-за угла. Ставили себе высокую патриотическую цель, а в какой обстановке они осуществили свое желание… Спаивали, травили ядом, стреляли в безоружного, добивали. Много ли в этом доблести, мужества и чести? Никому не дано право убивать. Но если они думали, что совершают подвиг, надо было делать его как подвиг…

Убийство Распутина показало, как глубока стала пропасть, разделившая Государя с его родственниками, с оппозиционно настроенной Думой, с радикальной русской интеллигенцией. «Первый звонок революции подан», — сказал Милюков, весь сияя и радостно потирая руки. «Атмосфера расчистилась, но вряд ли избежать катастрофы», — заметил Великий князь Николай Михайлович. «Пуля, убившая Распутина, попала в самое сердце царствующей династии», — восторженно провозгласили республиканские ублюдки.

Борьба с троном продолжалась и после убийства Распутина. В качестве боевого лозунга поставлена была новая цель: «Надо покончить с Царицей и с Протопоповым»… Государю донесли, что существует нечто подобное на заговор с задачей — произвести переворот и убить Царицу. В разговорах на эту тему принимали участие якобы и некоторые из членов Императорской фамилии. Государь вспомнил о полученных им многочисленных письмах, коллективных и отдельных, от разных лиц. Ему захотелось перечитать эти письма. Он носил их в своем портфеле.

«Пока производимый тобою выбор министров, — писал Великий князь Николай Михайлович, — при том же сотрудничестве, был известен только ограниченному кругу людей, дела могли еще идти; но раз способ стал известен всем и каждому и об этих методах распространилось во всех слоях общества, так дальше управлять Россией немыслимо.

Неоднократно ты сказывал мне, что тебе некому верить, что тебя обманывают. Если это так, то то же явление должно повторяться и с твоей супругой, горячо тебя любящей, но заблуждающейся благодаря злостному сплошному обману окружающей ее среды. Ты веришь Александре Феодоровне. Оно и понятно. Но то, что исходит из ее уст, есть результат ловких подтасовок, а не действительной правды. Если ты не властен отстранить от нее эти влияния, то, по крайней мере, огради себя от постоянных систематических вмешательств этих нашептываний через любимую тобою супругу.

Если твои убеждения не действуют, а я уверен, что ты уже неоднократно боролся с этими влияниями, постарайся изобрести другие способы, чтобы навсегда покончить с этой системой… Твои первые порывы и решения всегда замечательно верны и попадают в точку»…

Слова письма, как иглы, вонзались в сердце. Государь знал, что Великий князь либерально настроен, что он принадлежит к придворной фронде, что при случае он не прочь сыграть в Филиппа Эгалите. Знал также Государь, что Николай Михайлович умен, образован, способен неплохо разбираться в сложных, запутанных процессах жизни и давать верную оценку.

Государь снова встал и начал ходить. Так было легче думать, чтобы разогнать тоску. Ах, эта тревога, эти муки душевные — они терзали его. Спали занесенные снегом поля, спала ночная лиловая мгла, спали люди, звери, птицы. Только властелин этой огромной страны не спал и не находил себе покоя.

«Может быть, он действительно прав, — думал Государь, — во всяком случае искренен. Он написал ужасное письмо, потому что желает блага. Но ведь все мои советники на словах желают только блага, а смотришь — выходит плохо. Николай Михайлович гордится независимостью своих взглядов, но ведь ни для кого не секрет, что мнения его не свободны от влияния окружающей среды. Он грешит тем грехом, в котором упрекает других. Он судит о вещах, рассматривая их под своим углом зрения и находясь при одном настроении — непроходящей ненависти к Аликс, к Распутину и Протопопову. В таком положении легко ошибиться…»

Опять сел, опять начал курить. Вот в руках Государя другое письмо. На плотном золотисто-кремовом листе с бледно-голубым маленьким гербом в левом углу бежали строчки крупного почерка Великого князя Александра Михайловича. Их связывала долголетняя сердечная дружба; великому князю поверял он свои заветные мысли. Но вот пролегла и тут черная полоса. Дружба осталась, но появилась сдержанность, натянутость, какая-то неловкость в отношениях.

«Нельзя править в полный разрез с желаниями всех верноподданных, — писал Великий князь в письме, датированном 4 февраля 1917 года. — Репрессивная политика только расшатывает монархический принцип. Твои советники продолжают вести Россию и тебя к верной гибели. Недовольство растет с большой быстротой, и чем дальше, тем шире становится пропасть между тобою и народом… Приходишь в полное отчаяние, что ты не хочешь внять голосам тех, которые знают, в каком положении находится Россия…»

Еще прошла по сердцу новая волна страданий. Государь находился в том состоянии морального и физического переутомления, когда человеку трудно отдавать себе ясный отчет в своих переживаниях, чувствах, настроениях и в огромных сложностях жизни огромной страны. Все представлялось как бы в густом тумане, через который едва-едва проступало что-то смутное, неопределенное, тревожное, страшное, зловещее…

И как всегда в минуты острых нравственных страданий и душевной тоски, Государь обратился к Богу, ища у Него защиты, в молитве успокоения. В спальне, в мягком свете электрических ламп, отсвечивал бледным сиянием серебра образ Христа, привезенный ему из Иерусалима. Это была голова Иисуса в терновом венке. Острые шипы вонзились в мертвенно-бледное тело. По лбу и по щекам стекала каплями кровь. В голубых глазах, устремленных ввысь, светилось неземное вдохновенное сияние, а в заостренных углах осунувшегося лица была запечатлена нечеловеческая мука.

Государь долго смотрел на лицо Христа, не произнося ни слова. Как будто хотел оторваться от земли, оставить свою плоть и приблизиться духом к величайшей тайне. Скоро он увидел, как вокруг головы Спасителя залучился свет. Ему стало казаться, что Христос ожил, смотрит на него. Что-то дрогнуло в сердце, оборвалась тяжесть земная, и зашептал Государь, обращаясь к Распятому. Он сказал Ему, что пришел со своим крестом, что устал в пути, что душа изранена, что сочится кровью сердце, что все благие намерения обратились в прах…

Когда Государь окончил молиться и, утомленный, сел в спальне на кровать, он увидел белый конверт, лежавший на подушке. Это было письмо от Аликс, положенное камердинером по ее приказанию. Иногда, расставаясь с мужем, Царица оставляла ему такие письма. В этом было что-то девическое, нежное, родное.

«Мне так страстно хотелось бы помочь тебе нести твое бремя, — писала Царица. — Что я могу сделать? Только молиться и молиться за тебя. Наш дорогой друг в ином мире тоже молится за тебя — так он еще ближе нам…

Только будь тверд, покажи им властную руку. Я знаю слишком хорошо, как ревущие толпы ведут себя, когда ты близко. Они еще боятся тебя и должны бояться еще больше, так что, где бы ты ни был, их должен охватывать все тот же трепет. И для министров ты тоже такая сила и руководитель…

Боже мой, как я люблю тебя. Все больше и больше; глубоко, как мать, с безумной нежностью… Да хранят тебя светлые ангелы. Христос да будет с тобою, и Пречистая Дева да не оставит тебя…

Чувствуй мои руки, обвивающие тебя, мои губы нежно прижаты к твоим, — вечно вместе, всегда неразлучны. Прощай, моя любовь».

Сердце Государя сжалось от острой жалости. Он понял по тону письма, что писала его Аликс в состоянии крайнего душевного напряжения, надрыва и надлома. Он живо почувствовал душевную драму больной, истерзанной, затравленной и оклеветанной женщины. Что-то растерянное, неестественное и по-детски жалкое слышалось в ее утверждениях о трепете ревущих толп.

— Милая, дорогая, бесценная Аликс, — прошептал он. — Вот во что обратилось то солнечное счастье, о котором мы когда-то мечтали…

На глазах Государя навернулись слезы и медленно скатились по бледно-серым щекам.

А за окном тянулась длинная зимняя ночь. Стояла полупрозрачная темень. Уходили вдаль неживые снега. Синий императорский поезд мчался к Смоленску.

Государь прибыл в Могилев, где находился Штаб Верховного главнокомандующего, 23 февраля, после двухмесячного отсутствия.

Был морозный, сухой, безветренный вечер. Догорала заря. Тускнели багряно-золотистые краски; царственное великолепие на небесах постепенно переходило в темные тона. Над долиной Днепра спускался сумрак; дальние леса по ту сторону реки чернели над белыми снегами. Тишина немая стояла над засыпающей землей. Кое-где уже зажгли огни.

На вокзале Государя встретили старшие чины Ставки. Так было всегда. Но в этот раз обычная встреча произвела на него более живое, радостное и бодрое впечатление. Увидев собравшихся генералов, Государь почувствовал какую-то особенную, почти родственную, близость к этим седоусым старикам; каждый из них стоял у большого дела — творил то, что помогало победе над врагом. Государь надеялся, что здесь, в провинциальной тишине, вдали от кипящих, шалых страстей столицы, он найдет душевное успокоение и моральную поддержку. Он по-настоящему сильно любил христолюбивое русское воинство. Военная среда была ему ближе, понятнее, роднее. Изверившись почти во всех, Государь верил генералам, офицерам и солдатам. Он думал, что армия — это гранитная твердыня, о которую разобьется немецкий меч и русская крамола.

«Армия никогда не посрамит земли Русской». Эти слова он говорил не раз и не одному из своих подданных. Однажды, воспользовавшись добрым расположением Государя, один из царедворцев В. И. Мамонтов сказал ему:

— Ваше Величество, я ни минуты не сомневаюсь в доблести наших войск, я верю в их беззаветную храбрость и их желание победить врага, но я боюсь, что ежеминутно могущие начаться волнение в тылу помешают вам окончить войну, как вы надеетесь…

Государь воскликнул с нескрываемым изумлением:

— Да вы с ума сошли; вам все это приснилось, и приснилось когда же? Чуть не накануне нашей победы? И чего вы боитесь? Сплетен гнилого Петербурга и крикунов в Думе, которым дорогá не Россия, а их собственные интересы? Можете быть спокойны… Победа теперь уже не за горами.

Армия вызывала восхищение Царя и восторженные отклики: «Армия — страж России. Армия — это все лучшее, что Россия дала. На боевых полях льется священная, жертвенная кровь за Отечество»…

Воля к победе была у Государя сильнейшим императивным чувством. Мысль о победе стала навязчивой идеей. Дни и ночи он думал только о выигрыше кампании. Победа открывала перед Россией широкие, светлые горизонты. Государь верил в победу, потому что для этого были налицо все данные: враг измотан, Россия пережила свои трудные моменты, армия вооружена, сильна, она способна и она готова выиграть последнюю битву.

Вместе с тем Государь не закрывал глаз на возникшие в последнее время серьезные затруднения с довольствием войск и больших городов. Продукты питания и военное снабжение проходили далекий путь из Сибири. На этих колоссальных пространствах проблема железнодорожного транспорта приобретала исключительное значение. Паралич сообщений мог привести к неожиданным роковым последствиям.

В том положении, в каком находился Государь, каждый человек мог бы ослабеть, опустить руки, поддаться чувству усталости, апатии или озлобленности. Но он ни на один момент не забывал лежащей на нем ответственности и его исторической миссии. Воля к победе, воля к жизни и чувство долга превышали в нем личные переживания. С целью наладить все вопросы, которые его тревожили, Государь прибыл в Ставку.

— Здравствуйте, Михаил Васильевич, — сказал он подошедшему Алексееву. Крепко пожал старику руку, поцеловал его и спросил с большим искренним сочувствием: — Как ваше здоровье? Помогло ли вам лечение в Крыму?

— Благодарю, Ваше Величество. Поправляюсь, но еще не чувствую себя здоровым.

— А мне очень хотелось бы, чтобы силы ваши восстановились и чтобы вы больше совсем не болели. Я не раз молился Богу о ниспослании вам здоровья.

Государь внимательно рассматривал внешний вид старого генерала. Алексеев был в теплой зимней шинели и в фуражке с надвинутым на лоб козырьком. Лицо было болезненное, изнуренное и бледное. Даже от мороза оно ничуть не покраснело. Государь это заметил. Мягким, задушевным голосом сказал:

— Ваше здоровье необходимо для России и для нашей победы.

Алексеев благодарно и радостно улыбнулся. Серые глаза его загорелись внутренним светом, заиграли морщинки, и шевельнулись жесткие, седые, туго закрученные генеральские усы.

Здороваясь с чинами Штаба, Государь у каждого что-нибудь спрашивал, обменивался короткими словами и ласково улыбался. Подойдя к начальнику военных сообщений, он спросил:

— Скажите, Тихменев, все ли вы перевозите, что необходимо для продовольствия армии?

— Мы перевозим все, Ваше Величество, но должен доложить вам откровенно, что удается это лишь потому, что дают нам к перевозке очень немного, — ответил генерал Тихменев.

— Да, да… я знаю… это очень тяжело и горько… — Лицо Государя нахмурилось, улыбка сбежала с него. Он перевел глаза на стоявшего рядом полевого интенданта генерала Егорьева и сказал ему: — Я вас прошу, достаньте непременно продовольствие для армии, а вы, Тихменев, его перевезите. Я не сплю по целым ночам, когда думаю, что армия может голодать…

Во время обеда Государь сказал Алексееву:

— Меня тревожит внутреннее положение. Нездоровая, неспокойная атмосфера сейчас в Петербурге. Клевета, сплетни, вздорные слухи и политиканство, как заразная болезнь, поразили столичное общество. Нам надо выиграть только два месяца. Если ничего не произойдет до весны, Россия будет спасена. Надо преодолеть транспортные и продовольственные затруднения. Я так горячо прошу Бога спасти Россию! Помогите мне в этом.

Алексееву послышались трагические нотки в голосе Императора, особенно в последних словах. С полной искренностью, поддавшись впечатлению минуты, он ответил:

— Ваше Величество, мы все сделаем, что будет в силах человеческих для нашей победы. С Божьей помощью мы справимся со всеми трудностями. Худшее мы уже пережили…

Но у Алексеева была на душе одна страшная тайна. И он ее скрыл от Государя. Скрыл не без внутренней борьбы; скрыл сознательно, успокаивая свою совесть мыслью, что роль его была пассивна и что так лучше будет. Когда Государь делился с ним своими сокровенными мыслями, рассказывал о своих терзаниях, тревогах и надеждах, Алексеев чувствовал, как маленькое пятно на совести жгло его душу.

Алексеев был человек простой, сердечный и скромный. Он не принадлежал ни к типу карьеристов-честолюбцев, ни к типу царедворцев. Он был только человек дела. Государя любил без слащавости и относился к нему как верноподданный. Когда в пасхальную ночь 1916 года, перед Светлой заутреней, Государь зашел к нему в комнату и поздравил его своим генерал-адъютантом, старик прослезился и, чего совсем не ожидал Государь, поцеловал ему руку.

А потом в его сердце влили капельку яда. Однажды, во время болезни, в Севастополе, его посетил Александр Иванович Гучков. Этот человек ненавидел Государя и еще более — Царицу.

Кто он был? И друзья, и враги сходились в общей оценке. Обычно говорили: «Неугомонный и неутомимый интриган; человек авантюрного склада; умный, талантливый и просвещенный честолюбец; натура страстная, беспокойная и кипучая; характер властный и упорный; искренний патриот, влюбленный в Москву и в Московскую Русь; один из самых больших общественных деятелей».

Начиная с шестнадцатого года Гучков увлекся идеей государственного переворота. В его голове постоянно теснились мысли о заговоре, постоянно он строил всевозможные планы низложения Императора и шел вплоть до его убийства. Он разъезжал по фронту, агитировал среди тех, кого хотел привлечь на свою сторону, чутьем угадывал среди генералов единомышленников и, увлекаясь сам, увлекал других. С целью прозондировать почву он посетил больного Алексеева.

— Вы, может быть, не представляете во всей полноте, широте и глубине внутреннее состояние России, — сказал он Алексееву. — Не представляя и не учитывая этого, вы не можете вести войну. Мрачна и безотрадна картина дней нашей жизни. Всюду, во всех отраслях, царит полное расстройство, разруха и распад. Все гниет. Правительство состоит из ничтожных личностей, мелькающих и исчезающих с быстротой молнии. Царь безволен, слаб, бесхарактерен и целиком находится под влиянием Царицы. А она, в свою очередь, под влиянием Распутина и шайки крупных и мелких мерзавцев. Национальные чувства оскорблены. Между Царем и Россией легла пропасть.

Государственная дума исчерпала все возможности для мирного выхода из создавшегося положения, ее желание очень скромное: ответственное министерство. Но Царица внушает Императору: «Не уступай. Ты повелитель, ты самодержец, ты поставлен Богом. Стукни кулаком, покажи смутьянам свою сильную руку. Сошли в Сибирь или, еще лучше, прикажи повесить Милюкова, Гучкова и Родзянко»…

С фанатической настойчивостью, не желая ни с чем считаться, Царица защищает Распутина. Она отстаивает человека, которого ненавидит и проклинает вся страна. Белая горностаевая мантия Царя, увы, достаточно уже выпачкана в грязи. Все попытки открыть ей глаза оканчивались плохо для лиц, пытавшихся это сделать. На все представление следовало одно: «Дай понять всем, что, преследуя нашего друга или позволяя на него клеветать, они действуют прямо против нас».

Я не говорю выдумки. В моих руках есть ряд документов, касающихся деятельности «святого старца». Один из них озаглавлен: «Выписка из данных наружного наблюдения за Григорием Распутиным за время с 1 января 1915 года по 10 февраля 1916 года». Под этим документом стоит подпись начальника петроградского охранного отделения генерала Глобачева.

Самые буйные предположения насчет цинизма, порнографии, голого разврата и диких кутежей не дадут того, что дает этот сухой полицейский документ. Новеллы Декамерона — стыдливая наивность в сравнении с тем, что описано в этом рапорте охранки. Буквально день и ночь Распутин проводил в разврате, пьянствовал, буянил, безобразничал и, совокупляясь, освещал «благодатью» психопатствующих поклонниц. Похотливость грязного мужика превосходит всякое воображение.

Невозможно читать этот документ спокойно. Все существо клокочет от негодования, стыда и боли. Вот до чего мы дошли…

Гучков говорил с великолепным ораторским искусством: горячо, красиво, страстно. Голос его менялся, то холодел, чеканил слова, то повышался, то срывался. И вместе с тем менялось выражение его лица: оно то загоралось страстью, негодованием, то принимало спокойный, холодный вид, то улыбалось саркастической улыбкой.

— Что же я могу вам сказать в заключение? Везде настроение большой близкой грозы. Лопается народное терпение. Самодержавие приблизило собственную гибель. Нужен переворот, иначе будет такая революция, какой Россия еще не переживала за все свое историческое существование.

Алексеев слушал молча, не перебивая, не делая замечаний и вставок, ничего не переспрашивая. Его умные серые, слегка косящие глаза смотрели спокойно, не мигая, не уклоняясь в сторону. Иногда казалось, что он что-то раздумывает, что в этой большой голове с высоким лбом формируются какие то мысли. Но ни одно движение на лице, ничто не давало возможности понять, что думает этот большой человек и как он относится к сказанному.

Гучков замолк. У него был огромный опыт по части закулисных интриг. Он легко распознавал движение человеческих чувств; раскусывал, так сказать, людей, кто чем дышит и чем пахнет. Но здесь он ничего не уловил. И с некоторой тревогой ждал ответа.

— Вы все сказали? — спросил Алексеев после некоторого молчания.

— На эту несчастную тему можно говорить и очень много, и очень долго.

— Тогда я поставлю вам дополнительный вопрос: как вы предполагаете совершить переворот? В какой форме?

— Простейший способ — заманить Царя в ловушку, например захватить его на какой-нибудь глухой станции, арестовать и потребовать отречения. Если откажется — убить и объявить народу о внезапной смерти, скажем, от сердечного припадка. Существует второй план: уничтожить Царицу, а Государя принудить отказаться от самодержавных прерогатив. Вариации могут быть различны. Важна цель — спасение Отечества, а способ не имеет значения…

— Кажется, вы ничего мне не сказали нового, за исключением рапорта Глобачева; но я не имею вкуса и охоты к чтению полицейских новелл о Распутине, — начал свою речь Алексеев. — Вы, конечно, сгустили краски. Вы впали в ошибку и переоценили значение тех событий, о которых вы говорили.

После трех лет войны каждое государство испытывает те или иные затруднения. В этом отношении Россия находится скорее в выгодных условиях. Во всяком случае, положение наших врагов гораздо хуже нашего.

Мы переживаем, несомненно, тяжелое состояние: хромает транспорт, мало поступает продовольствия. Но тяжесть заключается не только в этом. Страшнее для нас та атмосфера, которая господствует в столице. Я считаю, что эта атмосфера создана искусственно и Государственная дума сыграла в этом деле не последнюю роль.

То, что волнует вас, Думу, петроградцев, придворные круги и либеральное общество, вовсе не волнует Россию, которой нет никакого дела до того, будет или не будет у нас ответственное министерство, сам ли Государь избирает своих министров или ему кто-то советует. И совсем по-иному поймет простой народ, почему «господа» так вооружились против Государя за то, что он приблизил к себе простого крестьянина.

К вопросу надо подходить спокойно и объективно, не давая чувству страстности и негодование овладеть головой. Распутин расцвел только потому, что русское общество находится в процессе глубокого нравственного разложения. Обвиняем других, когда сами кругом виноваты.

Выгодно ли нам раздувать в настоящее время дело о Распутине, бороться за ответственное министерство, вопить о внутренних нестроениях и накалять страсти? Нет — невыгодно. Выгодно ли нам раздувать все эти беспочвенные разговоры о слабом, бесхарактерном Царе, о засилье Царицы, о перевороте? Нет — невыгодно. Ведя борьбу против Царя, сея в народе смуту, подогревая революционный дух, вы, господа, рубите сук, на котором держится Россия, вы готовите взрыв.

Не странно ли вам, Александр Иванович, что сумасшедшая атмосфера начала особенно сгущаться в тот самый момент, когда мы победоносно провели наступление этого года, захватили огромную территорию — всю Буковину и часть Галиции, взяли более полумиллиона пленных и когда мы готовы к новой большой кампании, быть может, последней. Ведь мы подошли к порогу конца войны.

Вы утверждаете, что Дума борется за сплочение всех сил народа во имя победы?! Но можете ли вы поручиться, что, сея ветер, вы не пожнете бурю? Не разразится ли все это смутой, которая выведет Россию из числа воюющих держав и кончится для нас небывалым военным разгромом? Не забывайте, что армия устала. Я именно это и предвижу. Вы, господа, стали на опасный путь.

Надо все чувства и страсти подчинить главному — довести войну до победного конца, а все второстепенные вопросы, как бы они ни были остры, отложить на после. Надо прекратить внутреннюю борьбу. С тем, что есть, мы победим врага, с революцией — никогда.

Когда они расставались. Алексеев сказал:

— Давайте условимся. Разговора, который был, — не было. Вы мне ничего не предлагали и ни во что меня не посвящали.

Позже Алексеев узнал, что Гучков не раз посетил Брусилова и Рузского, вел с ними разговоры и встретил сочувственное отношение к плану государственного переворота.

В Могилеве Верховный вождь Русской армии и Самодержец Всероссийский занимал две маленьких комнаты в неуютном губернаторском доме. Одна из них служила спальней, другая — рабочим кабинетом. В спальне стояли столик, два стула, умывальник и две узкие походные кровати: одна для Государя, другая для Наследника. На стене, у изголовий, висели различные иконы. Никакой роскоши и никаких специальных удобств не было.

Эта спартанская обстановка удивляла людей, привыкших представлять царскую жизнь в блеске и великолепии дворцов. Поражала их также простота и непритязательность Царя, его скромный серый солдатский наряд, походная защитная рубаха, потертые шаровары и не первой молодости, не раз уже чиненные, боксовые сапоги.

— Ваше Императорское Величество, — обратился однажды, в приливе верноподданнических чувств, могилевский губернатор Александр Иванович Пильц — мужчина длинный, с длинной жилистой шеей и тонкими ногами, похожий на цаплю, — разрешите мне пополнить ваше жилище какой-либо обстановкой из моей квартиры.

— Зачем? — удивленно спросил Государь. — Здесь все есть, что нужно.

— Уж очень пусто и неуютно, Ваше Величество. У меня любой коллежский регистратор живет лучше, — сознался Пильц.

— Вот как, — улыбнулся Государь. — Послушайте, Пильц, как вы думаете, на фронте наши офицеры и солдаты спят на пуховиках, живут в уютной обстановке? — И не давая смутившемуся губернатору ответить, добавил: — Они спят зачастую на голой сырой земле. Они несут огромные лишения, подвергаясь в то же время опасностям. Сейчас мы не имеем права думать о наших личных удобствах.

— Ваше Величество, «кесарево — кесареви, а Божие — Богови». Каждому свое.

— Это верно. Земная власть возложена на меня Богом. Вся моя жизнь принадлежит России. Но «кто хочет быть первым, да будет всем слуга»…

В этот вечер своего приезда Государь не работал у себя в кабинете, как обычно, до глубокой ночи. В халате, в мягких туфлях, он сидел около камина, смотрел, как пылали, потрескивая, поленья; как переливался дрожа золотисто-белый, раскаленный жар; как тускнели перегоревшие угли и, тихо оседая, рассыпались серебристо-серой золой. Созерцание навевало покой на душу.

После суетного Петрограда он почувствовал себя здесь легче, свободнее; встреча с генералами оживила его надежды и бодрость. На душу спустился мир, которого он так жаждал, какое-то состояние нежной и смутной печали овладело им при виде давно покинутых мест, комнат, вещей и всего, с чем была связана жизнь в течение этих двух тревожных лет.

Мысли Государя неслись к прошлому, от которого веяло грустью и очарованием невозвратно минувшего. Огромная память легко восстанавливала в мельчайших подробностях картины пережитого. Это прошлое он противопоставлял настоящему, в тайной надежде найти указание для будущего. В воспоминаниях проходили событие большого исторического значения. Он вспомнил незабываемые минуты, когда после объявление в Георгиевском зале о начале войны он вышел на крыльцо Зимнего дворца. Огромная площадь была полна народом. Она гудела глухим гулом, как шум больших водопадов. В этом народном гуле десятков тысяч людей была живая душа России. При виде его толпа дрогнула, раздался могучий крик: «Ура» и все как один опустились на колени.

«БОЖЕ, ЦАРЯ ХРАНИ», — запели первые ряды. «БОЖЕ, ЦАРЯ ХРАНИ», — подхватили другие дальше, и скоро вся площадь, весь народ пел национальный гимн. В этот момент «БОЖЕ, ЦАРЯ ХРАНИ» было наивысшим выражением русских чувств. Лица горели страстным возбуждением, экстазом восторга, по щекам текли слезы. Россия поднялась на брань.

И так близки были русскому сердцу и каждой душе заветные, великие слова:

Дивным, величественным звукам внимало синее бездонное небо, внимала Александровская колонна, императорские орлы, парящие над дворцом, ангел победы и бешеные кони над аркой Главного штаба; внимал Великий Петр, вздыбивший горячего коня, блестящая Екатерина и все творцы великой славы и блеска империи, прошедшие здесь свой жизненный путь.

Затем в первых числах августа Государь посетил первопрестольную столицу. Стояли жаркие дни. Над Москвой — сердцем России — поднималась светлая, бездонная, яркая синь неба. С волнением смотрел он на величавую красоту белых кремлевских храмов, на блеск золотых куполов и на своеобразный, характерный для Московии, русский стиль старинных башен.

Гудели медные, литые, сладкозвонные колокола сорока сороков церквей. Бесчисленные толпы народа восторженно встречали следовавшего Императора, падали перед ним на колени, протягивали к нему руки, крестили ело и кричали с любовью: «Здравствуй, Царь-батюшка!» Старая Москва била челом своему Царю.

В этот день Государь сказал собравшимся москвичам, людям всех возрастов, полов и званий:

Дни пребывания в первопрестольной столице оставили большое, яркое и сильное впечатление. Это зависело от многих причин. Оттого, что в эти дни стояла великолепная погода, сияло в глубине голубых, спокойных небес яркое солнце и мрели в осенних прозрачно-синих туманах подмосковные лесные дали, подернутые первым багрянцем. Оттого, что гудел при встрече торжественный перезвон колоколов и толпы народа приветствовали его с любовью и восторгом. Оттого, что старая московская знать встретила его по-московски, с открытой душой, широко и хлебосольно.

Но не это было самое главное. Главное заключалось в глубоком, мистически-религиозном настроении, которое он почувствовал в стенах древних московских храмов, где каждый камень говорил о прошлом, о старине далекой-далекой. Оно обожгло его страшным, таинственным огнем. Он молился у святынь кремлевских, перед потемневшими ликами, где в грозную годину молились предки; он чувствовал эти священные камни, на которых стояли в Бозе почивающие Цари московские и всея Руси. Он просил святителей и чудотворцев о помощи, о даровании победы; он хотел прошлое великой страны слить с настоящим и настоящее сделать достойным прошлого.

В эти московские дни Государь посетил Успенский собор, где короновались цари и где почивали Святейшие Патриархи Гермоген и Филарет. Он побывал в Архангельском соборе и долго стоял на коленях в безмолвии у гробниц великих державных Государей. Он съездил в Троице-Сергиеву Лавру, где престарелый архимандрит Товий благословил его иконой, написанной на гробовой доске святого Сергия Радонежского.

В одну из ночей ему показалось, что он проснулся, услышав какой-то необыкновенный шум. Он прислушался. За стенами дворца гудел глухой гомон множества людей, слышалось ржание коней, гулкий топот, пронзительные свистки паровозов, громыхание колес, отдаленная военная песня и чей-то близкий надрывный женский плач.

Ему далее казалось, что он подошел к окну. Над Москвой стояла полная луна. В светлой синеве сказочной ночи таинственно высились, мерцая темным золотом, купола церквей. Замоскворечье тонуло во мгле серебряного тумана. Город был как призрачный, и красота его была неописуемая… Очарование продолжалось. Государю чудилось, что светлая мгла живет, что ее наполняют бесплотные тени, что на улицах и площадях движутся потоки предков в странных одеяниях. Память развертывала великую летопись родной страны, родного народа и этого чудного города, не раз осаждаемого, захватываемого врагами, горевшего и восстававшего из пепла.

Ему представилась Россия, поднявшая меч для защиты маленького сербского народа, для защиты свободы, чести, права и правды. Представилась не в образе величавой, царственной, порфироносной жены, но в виде простой крестьянки в платочке, с застывшим, невыплаканным горем в глазах, согнувшейся под тяжестью непосильной ноши, под тяжестью креста.

Сердце Государя пронизала острая жалость к русской женщине, к русской матери, у которой война отняла сыновей, к жене, оставшейся без мужа-кормильца. Он был по душе крестьянский царь; жалел искренно простых бедных людей, которые несли на своих плечах все государственные тягости, нужды, пользовались малым, не притязали на многое, а в минуту военной грозы шли безропотно защищать родную землю от врагов.

Гулко пробили у Ивана Великого два часа. Как по команде, будя тонкую серебристую мглу, отозвались колокола московских церквей. Государь окончательно проснулся. Понял, что он находился в состоянии полусонном, полубредовом, промежуточном, когда человек полубодрствует, полудремлет и когда сознание притушено, пригашено, находится как бы в полумраке. В глазах еще стоял скорбный образ согнувшейся русской женщины в слезах. В ужасе перед страшным роком он думал, что потечет потоками кровь народа, что самые молодые, здоровые и сильные пойдут на поля брани и многие из них никогда не вернутся назад. Он знал, что неизбежно будут множиться по лицу родной земли горе, беды и слезы. Знал, что будет разносить по полям ветер страшный воющий плач осиротелых матерей, жен и сирот. Знал и… плакал.

С начала войны Государь неустанно колесил по родной земле: встречал и провожал войска, идущие на фронт, молился вместе с ними, благословлял их на великий подвиг биться смертным боем с врагами, вливал в их души ту грозную русскую силу, которая множество раз проявлялась потом на полях, обагренных кровью.

Государь оставался внешне спокойным. И только Бог да Государыня знали, какие душевные терзания переживал человек, считавший себя ответственным за исторические судьбы России. В первом «военном» письме Государыня писала мужу:

И не дожидаясь ответа, полная нетерпения, Царица писала ему на следующий день новое длинное письмо, информируя подробно обо всем, что произошло в его отсутствие:

Картина за картиной, как на экране, проходили перед Государем города, которые он посетил, люди, которых он видел; проходила вся Россия, пришедшая в движение. Вспомнил трогательный, яркий случай. В Новочеркасске, при выходе из собора, ему поклонился старик-казак, высокий, стройный, с большой белой бородой, в военной форме, с вахмистерскими лычками, с колодкой Георгиевских крестов и медалей, «забалканец», как его называли. Он сказал:

— Царь-батюшка, в турецкую кампанию я видел твоего деда — Царя-Освободителя; после я видел твоего родителя — Царя-Миротворца; ныне вижу тебя — Царя-Благочестивейшего. Господь сподобил меня жить при четырех Императорах. Но я еще силен и готов снова пойти воевать за матушку-Россию и за мой славный тихий Дон…

Но были и в этот вечер моменты, когда Государь не мог вспомнить, о чем он думал. Происходили какие-то странные провалы и обрывы в сознании. Набегала волна и уносила целиком в таинственную тьму, как бы в небытие, когда казалось, что в цепи мыслей получались зияющие пустоты, как будто никаких мыслей вовсе не было.

— О чем я думал? — спрашивал себя, очнувшись, Государь. — Что со мною? — И не мог вспомнить. Но знал твердо, что он, несомненно, о чем-то думал и что мысли его были нерадостными. Им овладевала та безотчетная тревога, которая, набегая волнами, не давала ему покоя, как ни старался он отпугнуть ее или утолить ее остроту. Она, как ржавчина, точила неустанно душу и сердце.

Однако, оторвавшись от Петербурга, Государь, несомненно, почувствовал успокоение расходившихся нервов. Во время пути его встречали подданные и радостными криками приветствовали. Значит, не было у них той специально петербургской вражды и ненависти, которые родились в салонах, в Думе, в подполье и которые усердно насаждали в рабочих кварталах профессиональные пропагандисты.

Подкладывая поленья, Государь вспомнил впечатление давно позабытых лет. В детстве он любил смотреть на пылающий камин, на золотистое мерцание раскаленных углей; ему нравились полутьма, таинственность, багровые отблески огня на лице и нежное, ласкающее тепло. На душе стало мягче, тише, покойнее.

Ложась спать, Государь, по обыкновению, молился. «Отче наш, Иже еси на небесех», — читал он раздельно, внятно и поминутно крестясь. Всякий раз он находил в словах молитвы что-то близкое, сливающее его с огромным миром, с беспредельными космическими пространствами вселенной, с Отцом неведомым и непостижимым. «Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя»…

В этот вечер в Могилеве было много разных оживленных разговоров. Старый губернский город был все-таки провинция, несмотря на нахождение в нем Штаба Верховного главнокомандующего. Приезд из столицы двух-трех десятков лиц, давно отсутствовавших, естественно, вызвал расспросы о жизни Петербурга, о знакомых, о слухах и сплетнях, о том, как живут разные дамы и разные господа и что есть нового в мире. Каждый вопрошал и говорил о том, что его больше всего интересовало. По складу характера, по темпераменту и по настроениям — люди разные, и влечения у них тоже разные. Одних развлекали и услаждали разговоры о женщинах, о дамах света и полусвета, о том, как живет очаровательная H. Н. и аппетитная Катрин М., как встречали и проводили Новый год — тема, никогда не теряющая соблазна; других занимали вопросы о том, что говорят в столице, слухи, сплетни и скоро ли у нас произойдет революция.

— Что новенького, ваше превосходительство? — спросил штабной полковник у генерала Дубенского, приехавшего в литерном поезде из Петрограда. — Вы наш современный Нестор-летописец. Все видите и все знаете. Пишете не мудрствуя лукаво. Ваши писания для меня настольная книга. Как ложусь спать, на сон грядущий, так и читаю ваши произведения, и навеваете вы мне сны золотые. Всегда думаю: вот человек, который пишет и пишет незаметно правдивые сказанья — «да ведают потомки православных родной земли минувшую судьбу».

На губах полковника змеилась подозрительная, хитрая улыбка. Белобрысое лицо с рыжими бачками блестело, как вымытое в масле; глаза ехидно играли, и что-то иезуитское таилось в насмешливом взгляде. Лицо как будто говорило: «Подсижу и тяпну».

— Да что же я могу вам сказать? — ответил польщенный генерал. — Я люблю жизнь в Ставке, мне у вас нравится. Всегда приезжал с радостным возбуждением. А вот на этот раз ехал неохотно, с тревогой покинул столицу. Неспокойно в Петербурге. Того и гляди, как бы не полыхнуло пожаром.

— А вы что же, ваше превосходительство, имели в виду возложить на себя роль брандмейстера и принять меры к его тушению? Надеялись справиться собственными силами? Или, может быть, к нам пожаловали за поддержкой?

— Ну, уж там тушить не тушить, а все-таки в такое время быть вместе с семьей лучше.

— Тэк-с, тэк-с… Иными словами, — nous aurons bientôt la révolution. N’est ce pas, Votre Exellence?

Полковник говорил все с той же насмешливой улыбочкой, не меняя тона и не меняя выражения.

— С вашего позволения, я вам доложу мое скромное мнение. Пожары зарождаются иногда самопроизвольно. Залежалось что-нибудь очень долго, началось гниение, а там, смотришь, и пожарник возник. Например, нельзя в XX веке жить так, как жили в XVII, XVIII или даже в XIX. Жизнь идет вперед и редко поворачивает вспять. Это закон, егоже не прейдеши. Нельзя переть против рожна и плыть упрямо против течения. Надо уметь сдавать позиции и уходить заблаговременно, пока не дали по шапке.

— Увы, мы действительно находимся накануне великого перелома, — заметил отец Георгий, высокий, плотный священник, с пышной львиной гривой темно-каштановых волос, красивый, выхоленный, щеголевато одетый в темно-лиловую шелковую рясу. — Государь мистически относится к своим державным прерогативам. Он Помазанник Божий…

— Что вы, отец Георгий, разводите мистику, в которую, наверное, и сами не верите, — перебил полковник. — Ведь он же по натуре совсем не самодержец. Жизнь разобьет его «августейшую» мистику, как и вашу собственную. Монархический строй и религия отживают свой век. Девять десятых бьющих поклоны около церковных зданий — христиане только по названию, крестятся по инерции, потому что не смеют еще порвать с пережитками старины…

— Вы разве атеист? — спросил сильно удивленный отец Георгий. Спросил тихим, подавленным голосом. Он не удивился бы услышать подобное заявление из уст революционного подпольщика, свергающего и отвергающего все нравственные идеалы; не удивился бы услышать эти слова от студента, рисующегося новизною взглядов, или от либерального общественного деятеля, стыдящегося молиться в храме. Но говорил штабной офицер, в полковничьем чине и уже немолодой годами. Пораженный, он впился в белобрысое, насмешливое лицо полковника, ожидая от него ответа.

— Какое это имеет значение. Мой ответ на ваш вопрос — утвердительный или отрицательный — ничего не может ни объяснить ни разъяснить, ни прибавить ни убавить, ни доказать ни опровергнуть. Это личный, лишний и бесплодный вопрос, к делу не относящийся.

Полковник чеканил слова. Он был очень доволен красотою их построения. Продолжал насмешливо улыбаться. Он знал, что эта улыбка нервирует и подавляет собеседников. Для себя лично он считал ее «демонической».

— Я повторяю, отец Георгий, девять десятых не верит ни в чудеса, ни в таинства (в скобках — вспомните Льва Толстого); не могут нормальные люди верить в загробную жизнь и интересоваться селениями райскими, которые вы нам обещаете. На смену идет революционный реализм. Он воспринимает мир без мистики; он не верит в то, что не познается разумом. Христианство зародилось как религия рабов, религия дефективных, низших, убогих, жалких, обделенных природой, придавленных в жизни. Высшая добродетель — «блаженны нищие духом».

Новые социальные учения несут новую религию, выдвигают новый идеал жизни. Этот идеал не смирение и не примирение, но борьба. Борьба беспощадная и жестокая. Вместо блаженства на небе они обещают блаженство здесь, на земле. Это заманчивее и понятнее. Они говорят человеку: борись за свое раскрепощение. И человек-раб будет бороться. Потому что новая религия — тоже религия рабов.

Поверьте мне, отец Георгий, рухнет старый мир, основанный на нравственном законе. Рухнет христианство под напором стихийных сил рабов. На какой-то период восторжествует новая религия, основанная на материализме. Вместо братства и любви звездой манящей будет новый идеал: социальная справедливость. Пока не разочаруются и в этом. А там… Впрочем, что будет там после — мне это неинтересно.

Лицо у отца Георгия горело сплошным алым цветом. Слова, как иглы, вонзались в его сердце. Он с заметным нетерпением ждал, когда полковник кончит говорить.

— «На камне созижду церковь Мою, и врата адовы не одолеют ее», — крикнул он звенящим голосом. — Церковь пережила гонения, ереси, расколы и не погибла, потому что она — дело рук Божиих, а не человеческих. Не погибнет церковь во веки веков!

Вы с иронией относитесь к таинствам. Вы отрицаете их существо, потому что не можете постигнуть разумом. А так ли уж велик разум человеческий и не больше ли его наша душа? Бог есть тайна непостижимая, величайшая, сладостная. Бога никто не видел, но даже дикарь чувствовал повсюду Его незримое присутствие.

И только современный, развращенный ум интеллигенции создал в самонадеянной гордыне новые теории о жизни без Бога, без религии, без таинств, без святости и без любви. Бесплодная и страшная попытка побороться с Богом. Уже не один боролся и пал. Разве не слышит человечество отчаянный, исступленный крик Юстиниана: «Ты победил меня, Галилеянин»?

Страшно было смотреть на отца Георгия. Мягкий, деликатный, светский, почти «паркетный» батюшка на этот раз был грозен. Глаза его метали молнии, руки потрясали в воздухе, и что-то действительно было в нем от ветхозаветных обличающих пророков.

— Царство Божие подобно евангельской ниве. Вышел сеятель сеять. Одно зерно упало при дороге, и затоптали его прохожие и поклевали птицы. Другое упало на каменистую почву, скоро взошло и скоро засохло. И только зерно, упавшее на добрую почву, произросло и дало плод. Люди глубокие, цельные, чистые сердцем никогда не отрекутся от Христа, потому что Христос — это любовь, а любовь — это жизнь.

Русский народ и русские Цари дали нам непревзойденные, чудные образчики святости. Самое величайшее из всего, что создал русский народ за свою тысячелетнюю историю, это Святая Русь. И эту Святую Русь вы ныне хотите превратить в Русь безбожную, бессовестную, выхолощенную. Не будет этого! Проклянут вас за это потомки. «Горе тому, кто соблазнит единого от малых сих. Лучше бы ему не родиться на свет»…

Вы не случайно предрекли падение самодержавия вместе с падением христианства. Они связаны нераздельно между собою. Я не знаю другого такого монарха, который бы так искренно, просто и глубоко верил в существо Божие. Я часто присматривался к Государю, к чертам его лица, к его жизни, и я не раз испытывал на себе духовное очарование Государя.

Государь — подлинный, настоящий христиан. Он любит обряды и истово выполняет их без тени ханжества или лицемерия. Он на коленях выстаивает во время пения «Слава в вышних Богу» или «Отче наш» на литургии. Он делает поклоны до самой земли, касаясь лбом. А многие ли из вас делают это?

Меня не раз охватывал трепет, когда он смиренно целовал мою руку. Ведь это Царь, всесильный Самодержец, повелитель миллионов людей, владыка величественнейшего царства, так кротко проявляющий свое смирение перед Царем Небесным.

Я никогда не забуду один поразительный случай. Это было в 1913 году. Я освящал Морской собор в Кронштадте. На торжестве присутствовали Государь с Царицей, вся Императорская семья, Государственный совет, министры, Государственная дума и высший генералитет. Во время проповеди у меня невольно вырвались слова: «В этом величественном доме Божием и Царь земной, при всем своем могуществе, должен чувствовать свое полное ничтожество перед Царем Небесным».

Некоторые из слушавших мою проповедь сделали большие глаза, нашли ее чересчур смелой. Каюсь, я забеспокоился. Сказал об этом Государю. И вот, что он мне ответил: «Не волнуйтесь. Вы сказали правду. Я так о себе всегда и думал. Что я перед лицом Бога, перед Сотворившим Вселенную, перед Управляющим мирами? Что мы все перед этой вечной тайной Божества? Что мы? „Пепел, призрак, тень и дым. Исчезнем все, как вихорь пыльный, и перед смертью мы стоим, и безоружны, и бессильны“»…

Святая Русь и Государь связаны неразрывной связью. Ни один из Дома Романовых не относился с такой любовью к этому пресветлейшему творению русской души. Из мук и страданий тысячелетних, из неустанной борьбы с врагами, из покорности нечеловеческой, из беспредельной веры в Бога вышла богоносная Россия. Вышла вместе с самодержавием. Их судьба нераздельна; она в веках слилась на исторических дорогах.

В качестве простого смертного я нередко думал, как думают многие: почему Государь так отстаивает свои державные прерогативы, почему он не хочет уступить желаниям общественности? Ведь ему же будет лучше. Иногда даже осуждал его. Но когда я подумаю об этой тысячелетней нерасторжимой слиянности Царя и России; когда я устремлю мой взор в даль веков и передо мной предстанет Русь Киевская, Суздальская, Тверская, Черниговская, Московская, тогда я говорю себе: «нет, Государь прав». Без самодержавного Царя не будет Святой Руси.

— Вы очень красноречивы, отец Георгий, убийственно красноречивы, — сказал полковник с той же загадочной, насмешливой, полупрезрительной улыбкой. — Для людей чувствительных, старозаветных, старорежимных, вынутых из нафталина, ваша речь — сладкая манна. Для божественных старушек она, несомненно, будет убедительна. Но для господ, взрывающих основы, для тех, кто зовет на «последний и решительный бой», — все, что вы сказали — это, простите за сравнение, яичница на постном масле.

Кроме того, я не понимаю, почему вы метали гром и молнии в мой огород. Я не о себе говорил. Я говорил о том, что есть, с чем нельзя не считаться, что, быть может, завтра станет действительностью.

Почему необходимо играть в прятки? Потому, что это нам не нравится. Но ведь от этого ничто не изменится. Хуже будет, когда, обезумев, мы будем кричать: Sauve qui peut — и останемся в дураках. Впрочем, господа, кто желает спать — спокойной ночи.

Весь XIX век русская интеллигенция страстно мечтала о политической свободе. Ей она пела гимны, на нее молилась, за нее боролась. Политическую борьбу вознесла на горние вершины духа. Она озарила ее светом поэзии. Она идеализировала ее. Она сказала: «Это священная борьба народа за свои права, за свободу». «Юный революционер с сияющим правдой лицом и все вообще непокладливое, одержимое, грозовое, пресыщенное электричеством» — грезилось как идеал. Почти с религиозным экстазом молодежь шла в народ, чтобы проповедовать устно и письменно свою правду. В этом служении народу она, не знавшая ни жизни, ни народа с его желаниями, видела свой высший долг, свое призвание, свое предназначение. Она хотела только одного: «глаголом жечь сердца людей», будить недовольство и смуту.

Эти нежные, поэтические строчки написал на листке бумаги студент Морозов на политической сходке при первой встрече с молоденькой Верой Фигнер. Вспыхнувшую в сердце любовь к девушке он соединил вместе с любовью к прекрасной принцессе Свободе, с клятвой служить стране родной путем борьбы за какое-то неведомое, прекрасное будущее.

С молитвенным вдохновением, с восторгом шла революционная молодежь — «враги внутренние» — на бой с государственным режимом. «Идея революционного преображения мира воплощалась у них в романтическом образе больших кораблей, несущих усталым, обездоленным людям какую-то неясную и нечаянную радость»…

Правительственные кары только воспламеняли дух революционной общественности к действию. Лязг кандалов, в которые когда-то заковывали преступников, отправляемых в Сибирь, был для нее сладчайшей музыкой. Она опоэтизировала его и популяризировала по всей России.

Каторги, ссылки и тюрьмы вызывали нежнейшие воспоминания у тех, кто их прошел. Политкаторжане как бы включались в благороднейший рыцарский орден чести. Они были воинами бескорыстной, неподкупной борьбы за идеал. Перед горячим, затуманенным взором, как мираж, вставали Сибирь, Урал и Николаевский тракт. На студенческих сходках, в веселой компании, они распевали:

Звоном могучего колокола годами, десятилетиями разносились по стране страстные, пламенные призывы к борьбе. Они падали, как искры. Они увлекали русскую учащуюся молодежь своими чарами. Они гипнотизировали и завораживали сердца пленительной мечтой, сказкой о чем-то светлом, сверкающем, как горный хрусталь. Они говорили о лучезарных далях, где скрывается счастливая земля — потерянный рай. Они видели нового человека, озаренного духом свободы, — сильного человека в сером армяке.

Революция 1905 года вызвала пьяный восторг — угар. Развернулась дикая стихия, как пожар, как половодье. «Революция открыла подлинное лицо проснувшейся жизни»… «мы сами ждем от себя вихрей. Какое важное время. Великое время. Радостно», — писал верный паж Прекрасной Дамы Александр Блок. А когда бунтарская стихия была подавлена, революционные сладкопевцы — поэты и писатели разразились проклятиями.

взывал Александр Амфитеатров. С его революционных уст срывались слова, напоенные желчью, гневом и яростью. Он грозил, проклинал и вопил в истерическом трансе:

Так, от Рылеева до Блока, почти все русские писатели и поэты были певцами «гражданской скорби». «Где трудно дышится, где горе слышится, будь первый там». Протестуй, добивайся, борись за угнетенных и униженных. Это было очень благородно, похвально и достойно. Это свидетельствовало о возвышенных чувствах, о той душевной настроенности, которая была пронизана христианским началом братства. Желая народу счастья, добиваясь этого счастья, интеллигенция усматривала таковое в плоскости политических свобод. Но эта дорога была чуждая русскому народу.

Две идеи, две правды, две устремленности, взаимно противоположные, несходные, враждующие, разделили Государя и либеральную русскую общественность. В основе каждой была любовь. Любовь всечеловеческая у интеллигенции и простая, отеческая любовь у Государя. Проповедники политических свобод желали видеть Россию растворившейся в западноевропейском демократизме с его партийной борьбой. Государь стремился только к возвышению и возвеличению России, чтобы каждый подданный был сыт, обут, одет и благоденствовал.

Так ли действительно была беспросветна, темна, жестока, уныла, затхла, гнетуща и безотрадна русская жизнь, как о том кричали люди радикального направления в политике? Так ли была она по-настоящему Русью темной, голодной и холодной, страной безденежной, безграмотной, бесхлебной, безрабочей, бессудной, беззаконной, безземельной, бесправной и подъяремной, где Царь был деспот, а народ холоп и раб?! Не было ли в этих страстных горячих утверждениях огромной доли преувеличения?..

Не двигалась ли Россия вперед гигантскими шагами к просвещению, к развитию промышленности, к использованию национальных богатств, к устроению и улучшению форм государственного управления, к установлению социальной справедливости для всех классов и к обогащению всего народа?

Не тормозила ли политическая борьба поступательный ход России к светлому, прекрасному и величавому будущему и не тратились ли силы понапрасну? Были ли освободительные идеи передовой интеллигенции какой-то особенной живой, воскрешающей и возрождающей водой? Была ли Россия под властью самодержавного, православного, верующего Царя — гниющим трупом, мертвым царством, мертвым, каторжным домом, который надо было сбрызнуть живой революционной водичкой, а еще лучше — разрушить до основания?

Исходила ли будирующая общественность из реального учета сложной жизни и не увлекалась ли она борьбой, потому что гналась за воображаемой Синей птицей, потому что «тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман»… Нужна ли была эта долгая, страстная и упорная политическая борьба и не лучше ли было бы для блага и счастья России, если бы интеллигенция все силы свои и весь свой пафос отдала на служение родной земле вместе с Царем?

Много ответов на эти вопросы можно привести, стремясь уяснить правду и восстановить правду. Придет отдаленное время, и будет документально установлено, что Россия двигалась к просвещению семиверстными шагами. Множились школы, двери науки были для всех открыты, к 1920 году должно было быть введено всеобщее образование. Десятки, сотни выдающихся ученых украшали своими именами наши университеты. Откуда они взялись в отсталой, темной стране? Как мог появиться Ломоносов уже в XVIII столетии?

Русская литература и поэзия достигла мировых высот. Имена Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Тургенева, Толстого, Достоевского, Тютчева и Чехова известны почти во всем культурном мире. «Слово о полку Игореве», «Поучение» Владимира Мономаха, Летопись Нестора — являются бесценными сокровищами многообразного русского духа. Как могла развиться литература в стране деспотизма и рабства, где свободный творческий дух скован полицейским режимом? Как мог появиться Горький?

Русские композиторы — Глинка, Даргомыжский, Бородин, Чайковский, Мусоргский, Римский-Корсаков, Рахманинов и множество других — воспели национальную Россию в чарующих божественных звуках. Русский театр, русский балет — не достиг ли он предельных высот, не занял ли он первое место, не дал ли он миру Шаляпина и Анну Павлову? Как могли произойти эти чудеса, если Россия была отсталая страна, гниющий труп, мертвый каторжный дом?

А непревзойденная иконопись Рублева в XIV столетии, а художественное творчество Репина, вышедшего из крестьянских детей, а Суздаль, Новгород, Псков, Ростов Великий, Киев, Московский Кремль — это все не наше, русское? А русские терема, деревянные дворцы, шатровые церкви — не поражают своей самобытностью и красотой?

Стыдно было нам, русским, говорить в XX столетии о нашей отсталости, некультурности и дикости. Люди устремляли свой взор назад, забыв при этом и татарское иго, и Смуту, и множество тяжких войн. А впереди, если бы они смотрели туда русскими глазами, они бы увидели — «какой простор, какая ширь»…

«Правда и милость да царствуют в судах», — возвестил Император Александр II. Правда и милость — какие чудные и многозначительные слова! Самые выдающиеся, культурные юристы признали, что русский суд, после Великих реформ, превзошел все суды культурных западных стран.

Кричали и кричат о нашей бедности, о нищете. Да так ли уж мы были бедны на самом деле?

Это из литературы. А что говорят сухие цифры? В 1916 году было собрано: 1 млрд 304 млн пудов ржи, 1 млрд пшеницы, 588 млн пудов ячменя, 771 млн пудов овса, 750 млн пудов свекловицы, 120 млн пудов сахара, 34 млн пудов льняного волокна, 27 млн пудов семени, 20 млн пудов хлопка, 2 млн пудов хлопкового масла и 7 млн пудов табака.

Не считали ли Россию житницей Европы? Не конкурировала ли она с Америкой за хлебные рынки? Да, была, конечно, и бедность. (Где ее только нет?) В народной толще еще оставались не стертые историей следы крепостного права. Еще не было забыто и изжито воспоминание о нем. В душе человека жила смутная мечта о какой-то утраченной правде, о другой жизни, где человек человеку не волк, а брат. К несчастью, была большая рознь между высшими и низшими классами, между барами и мужиками, между господами и «чертями сиволапыми». Этот пережиток старины уходил в историю, но медленными шагами.

Почти все Государи выражали сильное желание уничтожить или хотя бы смягчить крепостное рабство — эту горькую несправедливость, исторически сложившуюся под давлением государственной необходимости. Жизнь тасовала карты по-своему, и только Императору Александру II удалось осуществить мечту.

Государю Николаю Александровичу досталось наследство, которое требовало дальнейших мероприятий к улучшению земельного вопроса: помещичье землевладение было бельмом в мужицком глазу; существование его вызывало ненависть. Общинное крестьянское землепользование продолжало оставаться в качестве пережитка старины, уменьшая активность и инициативу. Еще находились государственные сановники, которые считали общину исконной русской стихией и убеждали молодого Государя не менять векового уклада.

К огромному вопросу приходилось подходить медленно и осмотрительно. Знакомясь с жизнью государства, Николай Александрович увидел, как оскудевало крестьянство, скованное общиной, и как богатело оно на своей земле. Пятый и шестой годы показали, в какой степени грозен и зловещ этот давний, неразрешенный земельный вопрос. Революция заглохла, но тлеющий костер остался. Он мог вспыхнуть снова. Страшен был анархический кровавый лик революции с ее исступленной ненавистью. Страшен был в человеке проснувшийся зверь.

Государь не мог одним манифестом сразу разрешить сложный вековой вопрос. Он избрал спокойный путь, который без потрясений вел страну вперед к светлому будущему. Столыпинская реформа открыла выход из общины, крестьянин становился собственником земли. Переселенческий отдел ежегодно увозил миллионы людей из тесной Европы на богатейшие, обширные сибирские земли. Крестьянский банк ссужал крестьян долгосрочными кредитами на выкуп помещичьих земель; за время царствования Николая II тридцать миллионов десятин земли перешло в крестьянские руки. Было много сделано, будущее сулило блестящую эпоху, вспыхнувшая война приостановила рост.

Россия шла к своему рассвету мирным путем. Интеллигенция не приняла реформ сверху, с высоты престола. Она продолжала революционную тактику борьбы с Царем. Сколько нужно было бросить в души соблазна, чтобы разрушить тайное очарование и мистику, которая окружала трон! Сколько нужно было усилий, чтобы выветрить, рассеять и уничтожить духовную силу, которая незримо крепила Царя и народ в одно монолитное целое! И они достигли своего. Если капля долбит камень и ржа точит железо, то как могло не поддаться воздействию слов человеческое сердце? «Горе тому, кто соблазнит единого от малых сих»…

Интеллигенция лила воду на чужую мельницу и сама себе рыла могилу. В глубоком подполье, скрыто, по низам, орудовали другие силы — люди с опустошенными, выхолощенными душами. Эти люди представляли из себя единение рабов, без нации, без традиций, без веры в дух, без любви, без красоты, без нравственности. Это были низы, чернь, объединенные в ненависти, в зависти, в духовном убожестве. Это о них сказал Достоевский в «Бесах» словами Степана Трофимовича Верховенского:

У этих людей большевицкой, коммунистической партии, вождь которой Владимир Ленин находился за границей, ложь и провокация были возведены в систему. У них ничего не было святого. Они отрицали все: духовные понятия, совесть, честь, порядочность, мораль. Все это буржуазные предрассудки. Реально существует только материализм, борьба классов, борьба за кусок хлеба. В этой борьбе надо перегрызть, перервать горло всякому, кто станет поперек дороги. Главари этой партии, скрываясь по заграницам, пользовались покровительством западных демократий и лгали, клеветали и поносили ненавистный им царский режим.

«Борьба против самодержавия имеет общеевропейское значение, — писал из Сорренто Максим Горький, обращаясь к англичанам. — Если правительство одержит верх, у ваших дверей будет существовать очаг, вокруг которого зародятся разные катастрофы. Британцы! Вы должны сделать выбор. Будете ли вы поддерживать ТИРАНА с его сателлитами или молодую, поднимающуюся демократию?.. Черные вести идут из России — подлые вести о том, что духовно мертвое, спившееся кровью, пьяное от сладострастия жестокости, обезумевшее от преступлений русское правительство начинает варварский поход»…

Какие цветы красноречия! Какая напыщенность и пошлость выражений! Верил ли Горький в то, что писал? Или сознательно лгал? Или —

О русской «несвободе» кричали все: кричали в Думе, в судах, в толстых периодических журналах и в ежедневной прессе. Суды над политическими преступниками неизменно превращались в суды над государственным режимом. Политические раковые опухоли все больше и больше поражали организм России. Причину болезни видели в одном: в режиме самодержавия. Писателю-революционеру Горькому вторил просвещенный интеллигент-барин, красавец и умница, блестящий адвокат и выдающийся депутат Думы. Не за границей, а в России, не тайком, а гласно и публично он говорил:

Ему рукоплескали, его поздравляли, жали крепко руки, его мужеством восхищались. Он искренно верил в то, что говорил, потому что это был его политический идеал — идеал свободы, рожденный в душе человека-романтика. А дальше, ниже, в другой среде, шел духовный маразм, нравственное и художественное омертвение и опустошение душ, что-то напоминающее картины из мертвого, сумасшедшего дома. На виду у всей столицы, стараясь всех перекричать «крикомордным» криком, балаганом, бредом сумасшедшего, «люди грядущего» — «вкупе и влюбе массомясая, быкомордая орава» (так они называли сами себя) вопили словами «простыми, как мычание», открывали миру свои «новые души, гудящие, как фонарные дуги». Они звали «человечий табун» в земной рай, который они построят «для всех, кроме нищих духом», — «в него будет вхож и нераскаянный убийца, и любовями всевозможными разметавшийся прелюбодей»…

Хулиганствуя, кощунствуя и богохульствуя, «они вливали в души тепло прохладной „шпаны“ всех мастей, сортов и рангов яд. Долой вашу любовь, долой ваше искусство, долой ваш строй, долой вашу религию»…

Этих людей не держали в сумасшедших домах, хотя они представляли полноценный и драгоценный объект для психиатров. В них находили что-то своеобразное, не затхлое, новое. С диким восторгом застоявшихся жеребцов (по выражению Розанова) петербургские снобы слушали человека в желтой кофте, который плевался, сморкался и вопил в прокуренном зале на Обводном канале:

Шел третий год войны. В жерло печи, пасть которой на русском фронте начиналась у Балтийского моря, а кончалась у Индийского океана, в Персии, символический кровавый Молох неустанно бросал человеческие массы. Под знаменами России находилось уже 15 миллионов солдат. Напряжение государства достигло неимоверной степени. Миллионы погибли, миллионы калек, изуродованных, ампутированных — разошлись по стране. Миллионы матерей, вдов и сирот оплакивали родных и близких, миллионы находились в страхе. Чувствовалась надвигающаяся усталость.

В этой войне у России были и победы, и поражения. Они были у всех воюющих. Война не бывает без неудач. Англичане к этому относились спокойно: «Мы можем проиграть все сражения, за исключением последнего»… У нас в России было иначе. Великая Галицийская битва, брусиловское наступление и громкие победы на Кавказе, блеснувшие золотым сиянием славы, — показали искусство вождей и доблесть войск. Но эти победы не внушили интеллигенции чувства национальной гордости, уважения и доверия. Интеллигенция охотнее видела наше поражение в 1915 году, когда мы отступали без снарядов. «Как можно воевать с таким никудышным правительством? Как можно доверять ему судьбу государства?..»

В 15-м году общественность окончательно свернула на роковую дорогу. Государственная дума раз навсегда решила, что царское правительство может быть только плохим. Взаимная неприязнь и страстность усиливали борьбу. Началась систематическая травля правительства. Ругать правительство, презирать правительство стало правилом хорошего демократического тона. Чем больше правительство подвергалось нападкам, тем неспокойнее шла его работа; чем нервознее было состояние травимых министров, тем хуже они могли управлять своими министерствами. Получился порочный круг. Частой сменой министров Государь пытался найти таких, которые бы удовлетворили Думу. Свистопляска только ухудшала положение.

А рядом с этим, пользуясь этим и руководя русскими настроениями, работали, не покладая рук, три инородные силы: немецкая, английская и еврейская. Работали независимо друг от друга, имея в виду каждая получить свою выгоду от разложившейся, уставшей и обессиленной России. Они не распределяли между собой ролей, не сговаривались, не разделяли зон влияний, не осведомляли друг друга о своих планах и намерениях и не создавали коалиций. В данном отрезке борьбы наличие посторонних сил признавалось весьма благоприятным.

Германия задыхалась в тисках блокады. Она умирала с голоду. Женщины рожали детей без ногтей и волос. Картофельная шелуха стала нормальным блюдом. Надо было во что бы то ни стало разорвать страшное кольцо. Надо было освободиться от железных объятий русского медведя. В борьбе на жизнь и смерть надо было уничтожить хоть одного врага. Судьба послала им поддержку, которой они предусмотрительно воспользовались.

В июле 1914 года главарь Социал-демократической партии Ульянов-Ленин, обретавшийся за границей, предложил германскому министерству иностранных дел свое содействие по разложению России для поражения ее в начавшейся войне. Это предложение было отвергнуто. Упрямый предатель на этом не успокоился. При содействии еврея Парвуса он возобновил свое предложение германскому Генеральному штабу. Там он встретил согласие. Сделка была заключена. Ленин получил многомиллионные кредиты и начал работу. Государственный изменник стремился использовать войну и полученные деньги пустил на пропаганду революции. Так на время цели Германии слились с целями русского революционного подполья.

«У пролетариата нет родины, — поучал Ленин своих единомышленников через Швецию и Финляндию. — Для него не должно существовать национальных интересов, ради которых якобы капиталистические правительства посылают на убой миллионы людей. У рабочего класса может быть только один враг — буржуазия и только одна цель — сломать становой хребет государственным режимам… Надо разъяснять товарищам, что религия, благословляющая на бойню, есть величайший обман, при содействии которого буржуазия и чиновники держат народ в покорности и рабстве»…

Ленин знал цену деньгам. Цинично он говорил, усмехаясь: «За деньги можно купить всякого: бедняка, потому что у него нет денег и он их страстно желает иметь; богача, потому что он любит деньги»… За деньги продавались подручные коммунистической партии — «парторги»; за деньги покупались и сбивались с толку темные, озлобленные, недовольные рабочие. За деньги велась пропаганда, за деньги организовывалось общественное недовольство. «За германские марки мы устроим русскую революцию, — говорил Ленин своим ближайшим сподвижникам, — а на русские рубли мы устроим то же самое в Германии».

Чем туже становилось положение рейха, чем больше разливалось брожение в России, тем неограниченней отпускались кредиты. 18 февраля (2 марта по новому стилю) 1917 года Рейхсбанк ордером за номером 7433 уведомил представителей всех немецких банков в Швеции, что деньги, назначенные на пацифистскую пропаганду в России, пойдут через Финляндию и подлежат выдаче Ленину, Зиновьеву, Каменеву, Троцкому, Суменсон, Козловскому, Коллонтай, Сиверсу и Меркалину.

Так легла зловещая, жуткая тень предательства на русское революционное подполье, и главнейшим образом на главаря этого подполья Владимира Ленина.

Англия вела старую традиционную политику. Поклявшись воевать «до последнего русского солдата», по ироническому замечанию Государя, она, скрепя сердце, согласилась на передачу России Константинополя и проливов, благо она их сама не смогла взять. Казалось, что многовековая мечта России близится к осуществлению. На Айя-Софии запылает золотым огнем православный крест, двуглавый орел снова расправит крылья над древней столицей Византии.

Но, поставив подпись золотым пером под дипломатическим документом, коварный Альбион продолжал свою историческую игру. Англия не любила русский самодержавный строй. Он ее пугал всегда. Ей казалось, что он навис над ее индийскими владениями, что он угрожает ее мировому могуществу. Надо было от него избавиться. Посольство Его Величества короля приложило к этому усерднейшие старания. Английским послом в Петербурге был сэр Бьюкенен. Это был невзрачный, скорее плюгавый, пожилой мужчина с некрасивым лицом, покрытым красными пятнами, с лысиной, которую он зализывал зачесами. Бьюкенен стал советником и руководителем для наиболее влиятельных членов Государственной думы и земства.

Начиная с конца шестнадцатого года в английское посольство все чаще и чаще стали захаживать Родзянко, Милюков, Гучков и князь Львов. Политическим боярам русского парламента беседы с Бьюкененом и его советниками были очень приятны. Им нравилось, что их считали за европейцев и истинных демократов. В беседах с англичанами они горько сетовали об отсутствии в России настоящего демократического образа правления. Они вводили посла в курс русских дел, настроений, слухов и сплетен. Ненавидя правительство слепой ненавистью, они не находили для него ни одного доброго слова. В их обрисовке это были круглые идиоты, бесталанные, бесцветные, лишенные воли и инициативы тупицы. По мнению этих «верноподданных», «Царь Николай II был упрямый, но безвольный, нервный, но притупившийся ко всему, изверившийся в людях, задерганный и осторожный на словах, сам себе не хозяин. Он перестал понимать положение и не делал отчетливо ни одного шага, совершенно отдаваясь в руки тех, кого сам поставил у власти». Делами России правил «мистический кружок», а в него входили Царица, «наивная, преданная и несчастливая подруга Императрицы А. А. Вырубова» и ряд «темных личностей».

Англичане не стремились вызвать в России революцию. Это им было невыгодно. Война еще не кончилась — для победы над Германией участие русского медведя было необходимо. Их желание было более скромное: ослабить монархию, отнять у Императора самодержавные права и прерогативы и установить в России обычный западноевропейский демократический строй.

По поводу деятельности Бьюкенена, Великий князь Александр Михайлович сказал крылатую фразу: «У Императора Александра III такой посол вылетел бы из России, не успев получить верительных грамот»…

Евреи, так же как и демократы, ненавидели русский самодержавный строй. Только в одной «дикой, варварской стране, управляемой деспотической властью Царя и чиновников», существовал для евреев ограничительный закон о процентной норме и пресловутая черта оседлости. Эти препятствия евреи прекраснейшим образом обходили. Сам закон давал для этого верные лазейки. Черта оседлости представляла обширнейшее пространство в богатейшей, культурнейшей части на западе России. Но формально — закон был, и это оскорбляло самолюбие людей еврейской национальности.

Талантливый, предприимчивый, изворотливый, неразборчивый в средствах, многими ненавидимый и многих ненавидящий, презираемый и сам презирающий, гонимый и много горя перенесший за свою историческую жизнь, Израиль мечтал о наступлении золотого века. Тысячелетиями он мечтал о пришествии мессии — еврейского царя, который поставит еврейский народ первым между народами. Две тысячи лет назад Симеон, увидев принесенного в Иерусалимский храм Иисуса, воскликнул вдохновенно:

Христос не оправдал надежд и чаяний Симеона. Он пришел «кроток и смирен сердцем». Пришел Владыкой вечной правды и агнцем за грехи человечества. «Царство Мое не от мира сего», — сказал Он мучителям, поднимая голгофский Крест.

Поколения сменяли поколения, а мечта по-прежнему оставалась в душе. Она манила и влекла избранный народ, как манит нас недосягаемая звездная даль. В 1877 году Ф. М. Достоевский написал в «Дневнике писателя»:

Самодержавный русский Царь мешал евреям подняться на последнюю ступень мирового могущества. Его и его министров они не могли купить ни за какие деньги. Это определяло отношение евреев к Царю. Уже в революцию 1905 года сотни миллионов рублей были переданы на русскую смуту американскими банкирами-евреями: Яковом Шиффом, Кун Лоэб, Гугенгеймом и Максом Брейтунгом.

Ни один народ в России не доставлял правительству столько хлопот, забот и неприятностей, как евреи. За них и против них шла постоянная борьба. Еврейский вопрос был как оселок, о который натачивали страсти. О евреях нельзя было говорить плохо. Всякий, кто говорил неодобрительно, непременно зачислялся в ряды черносотенцев, что на языке либералов означало держиморду, квасного патриота, грязную скотину. Вспыхивавшие иногда еврейские погромы целиком заносились за счет правительства. «У нас погромы устраивает полиция», — раз и навсегда объявила левая печать. Для чего нужны были полиции погромы, ради каких сладострастных побуждений — об этом зачем же было долго говорить, раз у нас такой порядок.

Война, усталость, недовольство, повышенная нервность и страстность, слепая ненависть, моральное гниение и болезнь государственного и общественного организмов были так благоприятны для осуществления заветных целей. Судьбу Императора Николая II и судьбу России решили подлинно темные мистические силы в другом месте. Нужно было довести русских Иванов до белого каления, до остервенения, до полного непонимания происходящего. Нужно было исподволь создать такое положение, при котором внутренняя баталия стала бы неизбежной. Нужно было, чтобы семена дали огромное произрастание, страшную детонацию.

«ЗА СВОБОДУ, ЗА МИР, ЗА ХЛЕБ, — кричали на фабриках и заводах. — ВОЙНА ДВОРЦАМ — МИР ХИЖИНАМ».

«ЗА ДЕМОКРАТИЮ, ЗА ПОДЛИННОЕ НАРОДНОЕ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО, — провозглашала интеллигенция во главе с Государственной думой. — ЗА СПЛОЧЕНИЕ НАРОДНЫХ СИЛ ДЛЯ ПОБЕДЫ НАД ВРАГОМ».

«ЗА ЗЕМЛЮ И ВОЛЮ», — объявляла партия социал-революционеров, взявшая на себя опеку над великим крестьянским морем.

О России хоть и упоминали отчасти, но мало думали о России вечной. Ее уже не было в душе у петербургского рабочего, у либерального интеллигента и даже у выветрившегося аристократа. Внушили себе твердо и определенно, что все члены государственного тела России поражены, что болезнь не может пройти сама собою, что нужна сложная и большая операция. НУЖНА РЕВОЛЮЦИЯ. Так решили люди, которые гордо и самонадеянно считали себя «ОБЛАДАВШИМИ ГОСУДАРСТВЕННЫМ СМЫСЛОМ».

Какие это были жалкие люди!

— Кого бы я ни приблизил к себе, как бы он ни был до того мил, приятен, ценим, любим и уважаем, как бы он ни был честен и благороден, умен, энергичен и опытен, — на другой день буквально он становился в глазах политиканствующего общества лицом недостойным, ненавистным, никчемным и ничтожным. Как будто служить Царю и Родине стало делом зазорным, малопочтенным, компрометирующим человека, — сказал Государь Родзянко во время его доклада о непопулярности премьер-министра Штюрмера.

В этих горьких, тоскливых, выстраданных словах была огромная, роковая для России правда. Всякий, кто подходил к ступеням трона, кто служил и хотел служить своему Царю верно и нелицемерно, кто не будировал, не злословил, не критиковал и не восставал против принципа самодержавного режима, кто пользовался царской лаской, — непременно подвергался нападкам, травле, лишался доброго имени и авторитета и зачислялся в разряд людей малопочтенных, а то и просто черносотенцев.

О людях придворных отзывались еще того хуже. Их презирали, третировали, как лакеев и холуев, на их счет зубоскалили и смеялись злорадно. «Я в шахматы играю, я двери открываю»… Царь, конечно, мог ошибаться в выборе министров и приближенных, но не все же окружали его дураки, проныры, лизоблюды, мелкие честолюбцы, интриганы и авантюристы.

16 сентября 1916 года Государь назначил управляющим Министерством внутренних дел Александра Дмитриевича Протопопова. Он пользовался уважением и доверием в думских кругах; он состоял в должности товарища председателя Государственной думы; он был лидером партии 17 Октября; он ездил весной 1916 года, по избрании Думы, за границу — в Англию и во Францию, вел там политические беседы, Милюков называл его в это время своим «милым другом и товарищем». Но как только он стал министром — все молниеносно изменилось. От него отвернулись думские круги; отшатнулся, как от чумного, «милый друг» Милюков. Он сразу потерял все свои достоинства, сразу стал человеком, у которого «честолюбие бегало и прыгало», стал посмешищем, полусумасшедшим маньяком, который почувствовал вдруг «откровенную преданность и искреннее обожание к Хозяину земли Русской». Он стал самым ненавистным министром. Каждый его шаг вызывал истерию злобы. «Этот прохвост задался планом спасения России, которая представляется ему все больше и чаще в виде царской вотчины»…

Протопопов скоро заметил происшедшую перемену в отношениях к нему. Резкая оппозиция Думы его смутила. Он решил переговорить начистоту, выяснить причину охлаждения и вдруг возникшей неприязни. Он решил попытаться найти утерянный контакт, выложить душу, найти былое дружеское общение и заставить людей понять его. Он хотел просить их трудиться с ним вместе для блага и счастья Родины. Он страдал нравственно, и это душевное состояние его угнетало.

19 октября, через месяц после назначения Протопопова, на квартире у Родзянко произошла встреча и драматическое объяснение с бывшими друзьями и политическими сотрудниками. На этой встрече присутствовали, кроме Родзянко и Протопопова, Шингарев, граф А. Д. Капнист, Н. В. Савич, П. Н. Милюков, И. Н. Ефремов, В. В. Шульгин и еще несколько депутатов.

«Друзья» встретили Протопопова холодно, сухо, молча, вульгарно выражаясь — «мордой об стол». Некоторые смотрели на него с таким выражением, как будто хотели сказать: «Как ты низко пал!» Другие переговаривались между собою и как будто совсем не замечали несколько взволнованного министра и не интересовались его личностью. Если бы Протопопов не был так возбужден, он, несомненно, заметил бы, что атмосфера была для него душная, спертая, злая; он понял бы, что это свидание не сулит для него приятных последствий. Но министр был взволнован, бледен, руки у него слегка дрожали, и он не догадался сразу, что стучит в глухую стену, что его никто не услышит и никто не отзовется.

Когда все уселись за большим длинным столом в прекрасной, богато обставленной, обширной комнате с золотыми лепными потолками, хозяин, величественный, важный барин — «демократ» Родзянко — спокойно, глухим басом изложил причину и цель собрания:

— Вы желали высказаться, господин министр; я предоставляю вам слово.

— Господа, я прибыл сюда, чтобы побеседовать по душам, по-приятельски, как это было раньше. Я заметил, что вы изменились в отношениях ко мне. Мне непонятно, почему я лишился вашей дружбы? Разве я стал хуже, чем был два месяца тому назад? Я готов ответить на все ваши вопросы, чтобы рассеять недобрые чувства, восстановить дружбу и найти общий язык. Я прошу только, чтобы наша беседа была конфиденциальной и то, что я буду говорить, и то, что вы мне скажете, осталось в этих стенах и не ушло дальше этой залы.

— Час секретов, милостивый государь, ваше превосходительство, господин министр, прошел, — крикнул Милюков с желчным сарказмом, подчеркивая и оттеняя каждое слово. — Я лично не могу взять на себя никаких обязательств в этом отношении, будучи обязанным дать отчет об этом заседании своей партии.

Милюков смотрел на Протопопова насмешливым уничижительным взглядом. От него веяло холодом, как от льдины, и в словах его был ледяной холод. Милюков был некрасив. У него было большое лицо с грубыми, жесткими чертами. Седеющие, липкие волосы были зачесаны небрежно спутанной полоской по левому краю головы. Черные брови поднимались крутыми дугами; узкие злые глаза смотрели холодно через очки в старинной золотой маленькой овальной оправе. Черные густые усы закрывали рот. Он был одет в черный костюм, с жилетом, подпирающим под самый воротничок, с белыми откидными крахмальными кончиками.

Внешний вид Милюкова был не из очень приятных. Что-то сухое, жесткое, даже отталкивающее было в выражении его глаз. Лицо его, вероятно, очень редко согревала улыбка. Внешней сухости соответствовала сухость внутренняя, духовная. Пуришкевич сказал о нем: «Любовь Милюкова к народу — профессорская, от ума холодных рассуждений, а потому она холодная, неживая, мертвая. Любовь его напоминает мне студенистую протоплазму, в которой нет крови, нет тепла, а вечно скользящая жижа — начало, которому не суждено оживиться кровью»… Дорошевич сказал о нем: «Это бог бестактности».

— В таком случае я не могу говорить и прошу вас, господин председатель Думы, и вас, господа, извинить меня, что побеспокоил вас своим посещением и был причиной настоящего собрания. Что произошло, что вы не желаете говорить по-товарищески?

Милюков внезапно, шумно, отодвигая стул, вскочил со своего места, подбежал к Протопопову и, ожесточенно размахивая рукой, точно отбиваясь от невидимых врагов или нападая на них сам, закричал во весь голос, задыхаясь и дрожа:

— Вы желаете знать, что произошло? Я вам скажу… я вам скажу… Человек, который выпустил на свободу Сухомлинова, которого вся Россия считает изменником, который освободил Манусевича-Мануйлова: человек, который преследует прессу и политические организации, — такой человек не может быть нашим товарищем. Запомните: не может быть… Впрочем, говорят, что Распутин принимал участие в вашем назначении.

Протопопов вздрогнул, еще больше побледнел, поднялся, потом сел, справился с собой и сказал спокойно:

— Вы хотели меня оскорбить. Я вам отвечу пункт за пунктом на ваши обвинения. Сухомлинов не находится на свободе; изменен только режим его предварительного заключения…

— Он находится под домашним арестом, и делаются демарши к его освобождению, — прерывая Протопопова, снова выкрикнул Милюков.

— Да. Что касается прессы, то она зависит не от меня, а от военного министерства. Я ездил к Хабалову и просил его освободить редактируемую Милюковым газету «Речь» от предварительной цензуры. Я желал бы ответить вам сейчас и о Распутине, но я мог бы сказать только в конфиденциальном порядке, а меня хотят заставить сделать сообщение для прессы. Милюков зажал мне рот. Я мог надеяться, что после нашей совместной поездки по загранице наши сердечные симпатии улучшили наши взаимоотношения. Я ошибся. Ничего не поделаешь. Я желал бы достигнуть с вами согласия для общей работы на благо нашей Родины. Но если это невозможно, если мне противопоставляют столь огромную враждебность, я буду действовать один, в одиночестве.

— Прежде чем говорить по-товарищески, надо установить ясно: можем ли мы быть еще товарищами? — спросил Шингарев тихо.

Он смотрел на Протопопова недоверчивым, сомневающимся взглядом. Лицо у него было не злое, как у Милюкова, — мягкое, доброе, типичное лицо русского интеллигента-идеалиста.

— Увы, мы не знаем, как произошло то, что вы оказались министром. А между тем идут слухи, что Распутин участвовал в вашем назначении… Почему вы вошли в министерство Штюрмера, которого все совершенно определенно считают изменником? Вы не только не отдалились от него, но вы сообщили в вашем интервью, что ваша программа была его программой и что Штюрмер развил ее в Думе. Другой изменник Сухомлинов был освобожден вами, как только вы стали министром. Вы заняли место лица, которое было уволено за то, что воспротивились этому. Вы выпустили на свободу также Манусевича-Мануйлова — личного секретаря Штюрмера, относительно которого имеются подозрительные слухи. Наконец, в возбуждении рабочих, которое наблюдается ныне, ваше министерство действует, как и предшествующие, при помощи провокации, распространяя лживые новости среди народа. Вы явились к нам не в простом сюртуке, но в жандармском мундире. Вот то, относительно чего мы желали бы выслушать ваши объяснения, прежде чем восстановить отношения, которые мы можем иметь с вами.

— Я пришел сюда с намерением говорить дружески. Но я вижу, что здесь я только подсудимый. Больше того, вы имеете полную возможность говорить все, что вам вздумается, в то время как мне Милюков не дал этой возможности своим заявлением, что все, мною сказанное, будет завтра же напечатано в газетах. Я не могу вам сделать в этих условиях доверительные изъявления, которые бы опровергли вздор, болтовню и сплетни, которым вы, господа, поверили в кредит. Например, я видел Распутина несколько лет тому назад и в обстоятельствах совсем других, чем вы думаете. В действительности, и в этом есть истина, я был кандидатом Императора, которого я ныне знаю близко и которого я люблю. Но я не буду настаивать на этой особенной точке зрения на мое назначение…

— Прежде всего мы должны отсечь вопрос о наших взаимоотношениях, — заговорил в свою очередь Шульгин. — Все мы вас обвиняем. Я обвинял вас публично, и я почитаю моим долгом повторить вам мои обвинения. Я предупреждаю, что вам придется пережить несколько неприятных минут. Мы не знаем больше, что о вас думать. Есть ли вы мученик и пришли ли вы туда с желанием сделать что-то, тогда как в этой среде ничего нельзя сделать? Есть ли вы честолюбец, которого прельстил блестящий пост? И вы соблазнились, не скрывая от себя, что вы ничего не можете сделать? Вы видите, в какое положение вы себя поставили. Были люди, которые вас любили, очень вас ценили… А сейчас?! Вы пали очень низко… Вы удалили от вас единственных людей, которые вас могли бы поддержать там. Этот разговор, который мы имеем сегодня, мы должны были бы иметь перед тем, как вы приняли власть. Поэтому совершенно понятно, что Милюков считает невозможным хранить секрет этого заседания. Завтра, когда узнают, что мы имели с вами разговор, могут заподозрить нас, что мы имеем с вами тайное соглашение. Вам это нисколько не поможет, а нам повредит, как погубило вас. Если мы не достигнем сегодня никакого результата, я готов допустить возможность, чтобы ничего не разглашать. Можно будет сказать: «Говорили, но не нашли базы для соглашения». Но если мы придем к чему-либо по тем или иным пунктам, то будем вынуждены сообщить публике те основания, которые легли в основу нашего соглашения.

Речь Шульгина подлила масла в огонь. Она показала Протопопову, что люди, с которыми он пришел беседовать, ни на какие соглашение не пойдут. Он ясно увидел лежащую между ними и им пропасть. Он понял, что «друзья» считают его чуть ли не подлецом, общение с которым марает их в общественном смысле. Раздраженный, едва сдерживая себя, чтобы не закричать так же, как Милюков, он ответил с негодованием и возмущением:

— Если здесь говорят, что я более неуважаем, я отвечу вне этого дома, лицом к лицу, с пистолетом в руках. Что касается общественного мнения, в глазах которого я якобы низко пал, то я имею возможность быть точно осведомленным относительно такового. Много несчастных и бедняков приходили ко мне со своими нуждами, просьбами и тревогами, и никто не возвращался без того, чтобы не быть утешенным и облегченным. Я знаю оценку этой публики; она совсем другая, чем та, которую я нахожу здесь… Я исполняю волю Императора. Я всегда исповедовал монархические убеждения. Вы хотите насильственных потрясений; вы хотите изменения режима. Вы этого не достигнете. А я, служа моему Царю, сделаю немного-понемногу хоть что-нибудь.

— Сегодня положение таково, господин министр, — ехидно заметил депутат Стемпковский, — что, выражаясь точно, сделать «что-нибудь» — это очень мало и плохо, это хуже, чем ничего.

— Я буду делать то, что смогу сделать…

— Я извиняюсь перед моими товарищами прежде всего в том, что я говорил в повышенном тоне, — заявил Милюков. — Это был крик сердца. Это будет в последний раз. Я сознаюсь, что мои отношения с Протопоповым стали наиболее дружескими во время нашей поездки по Европе. Ничто мне тогда не позволяло думать, что Протопопов будет действовать так, как он действует ныне. Теперь время изменилось. Чувства ни при чем. Мы здесь не друзья, а политические враги…

Вы сказали, что вы монархист. В каком смысле вы монархист? Являетесь ли вы поклонником абсолютной монархии или вы стоите за конституционный образ правления? Если вы монархист в этом последнем смысле, то зачем вы нам заявляете о своих монархических чувствах? Вот на этот вопрос я желал бы получить ответ.

— Да, я всегда был монархистом. Теперь же, когда я лично узнал Государя, я его полюбил еще больше. Я не знаю почему, но Государь также относится ко мне с любовью, и я этим горжусь, — с сильным возбуждением произнес Протопопов.

— Не волнуйтесь, господин Протопопов, — с язвительной насмешкой отозвался граф Капнист. — Не объясняйтесь в любви, здесь ведь нет «обожаемого» монарха…

Капнист самодовольно рассмеялся. Красивое лицо Протопопова горело от волнения. Он находился теперь в том состоянии, когда его не пугали и не тревожили больше нападки врагов. Оне ему были безразличны. Он сам готов был нападать. Он почувствовал, что ему незачем давать ответы этим людям. Но, поддаваясь чувству, крикнул, пылая:

— Вам хорошо это говорить. Вы сидите спокойно в кресле, а я нахожусь в положении человека, которого травят. О, между нами огромная разница. Вы — граф, вы, господин Капнист, имеете огромное состояние, вы имеете огромные связи. В то время как вы ни в чем не нуждались, я начал свои первые шаги бедным студентом. Я давал уроки по 50 копеек. Я ничего не имею и теперь, кроме поддержки моего Императора. Но с этой поддержкой я буду идти до конца, какое бы ни было ваше отношение ко мне…

— Я еще не кончил, — с холодным самодовольствием сказал опять Милюков, видя волнение своего политического врага. — Мы подошли к моменту, когда терпение страны исчерпано окончательно. Надо принять срочно экстраординарные меры, чтобы успокоить народ…

— Надо создать министерство доверия при вашем благосклонном участии, — с горькой насмешкой отпарировал Протопопов. — Вы напрасно оперируете мнением страны, голосом народа. Вы мнение страны не знаете и собственное настроение выдаете за голос народа…

— Невозможно жить больше в атмосфере гнетущих недоразумений, вызванных вашим назначением, господин Протопопов.

— Протопопов сказал нам, что он монархист, и заявил о своей любви к Царю. Но выше Царя есть Родина. Если Царь ошибается, если он идет дорогой, которая может быть опасной для Отечества, долг монархиста, любящего Царя, — указать ему на ошибки. Господин Протопопов, выполнили ли вы свой долг? — спросил Шингарев. — Мы этого не знаем, но по тому, как вы действуете, и после вашей декларации, которую мы выслушали, — в этом можно сомневаться…

— Протопопов утверждает, что он не знает, кому он мог бы передать портфель министра, — сразу запальчиво, с высокой ноты, точно в присутствии глухих людей, громко заговорил кругленький, невысокого роста, краснощекий и благообразный Иван Николаевич Ефремов. — Это не имеет значения. Какой бы ни пришел новый человек, дело не двинется. Он ничего не сможет сделать в правительстве, которое правит без программы и без поддержки нации. Положение настолько тяжелое, что его невозможно изменить простой заменой министров. Нужна не перемена министров, которую мы наблюдаем теперь довольно часто, — нужна перемена правительственной системы…

Родзянко слушал спокойно, как нападали на несчастного министра думские тузы, одобрительно улыбался, покачивая крупной головой в знак согласия и был доволен. Наконец, он произнес почти торжественно свое собственное мнение:

— Последние слова Ивана Николаевича содержат глубокую истину. Я совершенно согласен, что надо менять режим. Я вам могу подтвердить, господин Протопопов, что то, что вы здесь сейчас услышали, — это есть единогласное мнение всех членов Думы. Вы не найдете ни одного, который бы думал иначе.

Протопопов хотел коснуться еще некоторых вопросов. Он вынул из портфеля бумаги и стал объяснять положение продовольственного вопроса. К нему подошел граф Капнист и тоном человека, который убеждает, призывает к благоразумию, а в то же время почти требует, сказал:

— Господин Протопопов, подайте в отставку…

Милюков с места крикнул: «Вы ведете Россию к разрушению и гибели. Уходите»… Еще чей-то голос сказал насмешливо: «Господин Протопопов, идите лучше спать»… Послышались шуточки и насмешки. Кровь ударила в голову Протопопову. Как будто публично били его по щекам. Под гул голосов он крикнул в каком-то истерическом трансе:

— Меня поддержит земство. Земство пойдет со мной…

— Никто вас не поддержит. Напрасные иллюзии и бесплодные надежды. Не пойдет за вами земство, — гудели голоса насмешливо. — За поддержкой советуем идти в «мистический кружок», к Гришеньке, к Андроникову и к Бадмаеву. Спросите совета у Аннушки…

Протопопов встал, сделал общий поклон и повернулся уходить.

— На прощанье я могу вам подать докторский совет: идите ложитесь спать, вы нуждаетесь в отдыхе, — сказал Шингарев.

На дворе стояла черная осенняя ночь. С моря дул холодный ветер, моросил мелкий дождь, скрипели и шумели печально деревья. Пустынные, мокрые улицы тонули во мгле. И такая же мутная печаль и тоска были на душе у человека, дерзнувшего пойти против течения во имя своего Царя.

В конце декабря 1916 года в одной из зал Таврического дворца происходило заседание Особого совещания Государственной думы. Председательствовал Гучков. На заседании рассматривались вопросы о снабжении армии. По этой причине присутствовал военный министр генерал Беляев. Для него это была миссия трудная и весьма неприятная. Он находился как бы в стане врагов. Государственная дума неизменно и неустанно штурмовала самодержавие и правительство. Депутаты играли в политику с таким же энтузиазмом и самозабвением, как дети играют в любимую игру. Почти на каждом заседании с чьих-либо уст срывались слова, напоенные желчью, ненавистью и негодованием. Думали и верили, что, разваливая камни под троном, они служат русскому народу.

«Россия — это очень большой сумасшедший дом, — написала как-то в приливе откровенности или прозрения передовая либеральная писательница Зинаида Гиппиус. — Если сразу войти в залу желтого дома, на какой-нибудь вечер безумцев, вы, не зная, не поймете этого. Как будто и ничего. А они все безумцы»…

— Власть наша охвачена процессом гниения, — начал Гучков вступительное слово. Он смотрел куда-то в пространство, мимо Беляева и временами бросал взгляд на членов совещания. На носу поблескивало золотое пенсне. Живые черные глаза выдавали его душевное состояние, скорее радостное, чем печальное. Может быть, радовался он тому, что все начинается как обычно. Мы наступаем, враг пассивен и не обороняется. Мы можем его штурмовать по заведенному порядку, не боясь потерь. Будем танцевать кадриль или еще лучше — танго. «Сонечка, полегче дрыгайте ногами и не поднимайте кверху зад»…

— Если бы нашей внутренней жизнью и жизнью нашей армии руководил германский Генеральный штаб, он не создал бы ничего, кроме того, что создала наша русская правительственная власть…

Гучков приостановился и внимательно на этот раз посмотрел на генерала Беляева. Взгляд его говорил красноречиво и выразительно: «ты видишь, я говорю прямо и меня ничуть не смущает присутствие вашего превосходительства».

— Наш ветхий государственный корабль несется без руля, без ветрил и, можно сказать, без капитана. Происходит в стране грозное и зловещее явление: наступает паралич транспорта, а с ним — паралич всей жизни государства, страшный, как смерть.

Гучков заметно рисовался. На его красивое лицо купидона падали лучи заходящего солнца. Он изредка с удовольствием раздваивал свою седеющую круглую бородку. Он чувствовал себя в ударе, это его возбуждало, слова звучали страстно, увеличивая силу производимого впечатления. Белая рука с крупным бриллиантом отбивала такт костями согнутых пальцев на ударных местах речи.

— Правительство, раздираемое различными влияниями, лишенное воли, в лучшем случае бездействует. Во главе его нет боевого атамана, нет людей, способных на творчество. Надо ли говорить, что общество относится к нему с недоверием. Оно стало притчей во языцех. Над ним смеются, его презирают, его больше уже не боятся. Но оно, как нарост, как струп, не дает пробиться живым силам страны.

— Александр Иванович, пощадите, — сказал с улыбкой и без малейшей тени волнения генерал Беляев. — Вы нас били, не давали встать и опять бьете. Если вы полагаете, что этим битьем вы облегчаете положение, оказываете нам содействие и исполняете ваш долг перед Россией, то вы напрасно тратите ваше несомненное красноречие. Смею сказать, вы глубоко заблуждаетесь. Процессом гниения заражена вся столица, и прежде всего то общество, в котором вы занимаете столь высокую и руководящую роль. Это мое глубочайшее убеждение. Давайте лучше говорить о деле.

— Ваше превосходительство, я присоединяюсь полностью к вашему мнению, — сказал с места человек могучего сложения, с окладистой русой бородой и густой львиной шевелюрой. — Очень жаль, что правительство медлит и до сих пор не вскрыло этот гнойник. Пора прекратить безобразие. Нам не нужны доморощенные демократы. Нам нужны мужи совета, земские люди, русские люди, а не западные граммофоны…

Мгновенно зашипел и закипел левый сектор:

— Это провокация… Это оскорбление… Долой черносотенца… Господин председатель, поставьте этот вопрос на голосование… Мы требуем…

— Требуйте, требуйте. Я вас, милостивые государи, не боюсь, — огрызнулся бородатый. — Я иду по русской дороге и с нее не сверну. Я от черноземной России, у меня крепкие руки… — И он показал в сторону шипевших огромный крепкий кулак.

— Господа, заседание продолжается. Переходим к очередным делам…

Из дома Мережковских было видно: налево — закат солнца, в глубине прямой, уходящей в розовый вечер Сергиевской улицы. Направо — Таврический сад, за которым сквозь чащу голых деревьев смутно проступал дворец со светло-голубой крышей и золотым куполом. Белый дворец среди голого леса был сказочно прекрасен.

Здесь, в просторной, богатой барской квартире писателя, часто собирались на огонек друзья, знакомые и полузнакомые представители русской интеллигенции — самой передовой и культурной. Сюда приходили ученые, философы, религиозные мыслители, писатели и поэты. Они составляли как бы некий духовно-политический орден «свободолюбивых». Из них мало кто примыкал к политическим партиям и вел политическую работу, но все они были не равнодушны к идейным сторонам общественного вопроса. Они все были заражены духом либерализма и русского мессианства: «Мы принесем Европе свет с Востока». И сами Мережковские, и их гости сочувствовали левым течениям, полагая, что только эти течения несут России и миру пылающий факел свободы.

Война не изменила порядка жизни этих людей. Так же, как и раньше собирались для дружеских, долгих разговоров, ходили в театры, ездили отдыхать от «военных тягот» в Кисловодск. Ни одной жертвы не принесли для войны, но все брюзжали и сетовали: «Война всем, кажется, надоела выше горла. Однако ни смерти, ни живота не видно… никому»… «Все взяты на войну. Или почти все. Все ранены. Или почти все. Кто не телом — душой». «Роет тихая лопата, роет яму не спеша. Нет возврата, нет возврата, если ранена душа»…

Как-то вечером у Мережковских сидели заглянувшие на огонек приятели. В гостиной разливался мягкий, голубоватый, точно лунный свет, от которого так было хорошо и уютно в зале. Хозяйка дома сидела в мягком глубоком кресле и вела разговор:

— Для всех, кто не потерял здравого смысла, ясно: война для России, при ее современном политическом положении, не может окончиться естественно. Раньше конца ее, несомненно, будет революция. Это предчувствие, более того — это знание. Слышны раскаты громов. Приближается гроза. Каким голосом, каким рупором надо кричать об этом. С правительством, которое мы имеем, вести войну нельзя. Не может Россия в позоре рабства дотащиться до конца. Целую кучу людей окрестили «пораженцами» за то, что мы хотим окончания войны на основе честных, святых слов Вильсона: «мир без победителей и без побежденных». А у нас пораженцем зовут всякого, кто во время войны смеет говорить о чем-либо ином, кроме полной победы.

Но что же будет? Революция или безумный бунт? Она ли, настоящая, нужная, верная и желанная, или «оно» — стихийное восстание снизу — бунт и крах? Страшна только революция снизу. Кто ей поставит пределы? Кто будет кончать ненавистную войну? Несчастная Россия, несчастный народ…

Зинаида Николаевна Мережковская — дама бальзаковского возраста, но молодящаяся — принадлежала к литературной богеме. Это была худощавая, плоскогрудая, тонкобедрая женщина с тонкими чертами лица, острого, сухого, не очень красивого, но умного и интересного. Это был типичный синий чулок, по меткому выражению Пуришкевича. Не любили в России баб, когда они путались в мужские дела. Оберегали их от огрубения и омужествления. Считали основным предназначением женщины — рожать детей, быть хорошей матерью, женой, хозяйкой. Берегли женщину — как цветок.

— У нас нет ничего крепкого, — продолжала Мережковская. — Вырождающееся правительство и призрачный парламент — Дума. Интеллигентный слой слишком тонок. Его раздирают внутренние несогласия и противоречия. Если бы не было одной, всех объединяющей, священной ненависти к самодержавию, то интеллигенция представляла бы печальную картину разобщенности. Единственная либеральная партия — кадетская — в сущности, не имеет под собой никакой почвы. У нее нет связей с низами. Как будто живем в безвоздушном пространстве. Что вы думаете, господа, на этот счет? Ты, например, Димитрий? — обратилась она к мужу, сидевшему рядом.

— Не знаю, что будет. Будет ли переход из одной формы к другой, или это будет выход из всех государственных форм — это решить сейчас трудно. Во всяком случае, уже и теперь ясно, что это игра опасная не только для русских, но и для европейцев. Европейцы наивно думают, что мы переживаем болезнь политического роста, что мы перебесимся, что все равно выше головы своей не прыгнем, кончим тем же, чем и они, остепенимся, взнуздаемся в парламентский намордник, откажемся от социалистических и анархических крайностей и удовольствуемся буржуазной, демократической лавочкой вместо града Божьего.

Пожалуй, и действительно было бы так, если бы мы не были европейцами наизнанку. Мы разбиваем головы об стену, летим пятами вверх… Души России они, европейцы, не знают. Душа России останется для них вечною загадкой. Во всяком случае, на конституционной монархии мы не остановимся. Да и не может русская монархия дать конституцию. Для Царя православного отречься от самодержавия — значит отречься от православия.

Но когда все исторические формы государственности и церковности будут низвергнуты, тогда в политическом и религиозном сознании народа зазияет пустота, которую не наполнят никакие существующие формы европейских государств, не только конституционная монархия, но и буржуазно-демократическая республика. В России «немедленный социализм» — это брак пятилетней девочки — растление. Русская революция так же абсолютна, как и отрицаемое ею самодержавие. Все живое цветет и благоухает, только мертвое тлеет и смердит. Я боюсь смерти. Смерти духа и свободы. Боюсь, что придет то, о чем сказал Победоносцев: «Россия — это ледяная пустыня, по которой ходит лихой человек». Боюсь человека-зверя, охваченного безумием…

Мережковский замолк. Голос у него был тихий, мягкий. Лицо тонкое, тело сухое, не сильное, без одной грубой черты. Молчали несколько времени и все остальные. Как будто все погрузились в свои мысли, чтобы вдуматься в сказанное, осознать сложнейший и мучительный вопрос о жизни, разобраться в настоящем и угадать неведомую дорогу, по которой Россия пойдет в будущем. Каждому из них светил далекий маяк — мечта. Виделась жизнь человечества, на которую изливались лучи божественного духа. От папирос и сигар поднимался струйками голубой дым.

— Я не принадлежу к числу ненавидящих и осуждающих, — произнес, докурив папиросу, господин с умным, слегка угловатым лицом, с задумчивым взглядом серых глаз, в которых светилась не то тоска, не то упрямство и боль. Это был философ Василий Васильевич Розанов. Одни ему симпатизировали, другие ненавидели. — Я часто задавал себе вопрос: «За что общество ненавидит Царя и государственную власть? Чем провинилось злополучное правительство, на которое, как на бедного Макара, валятся все шишки? Есть ли это реакционеры, душители свободы, отменные идиоты или отпетые дураки? Есть ли это гнусные, подлые, отвратительные люди? Или это преступники, изменники, или какие-то необыкновенные монстры?» Ни то, ни другое, ни третье. Такие же почтенные русские люди, как все, с такими же недостатками и достоинствами. Одним словом — не лучше и не хуже других. Несчастье их заключается в том, что они иначе думают, чем другие.

Ругать правительство, злословить по поводу Протопопова и зубоскалить насчет интимных прелестей Аннушки стало модным у нас. Потому, мол, кричим, что наш государственный аппарат — ни к черту. Но я убежден, что сами кричащие будут еще более ни к черту. У этих хоть опыт есть. Когда был во главе правительства умница, молодой, полный сил, талантливый, энергичный, мужественный Столыпин — разве наше общество не орало во все тяжкие: «Долой!»? Орало, да еще как орало. Оно добивалось и поныне добивается власти для себя. В этом только и есть смысл борьбы. Для этого только общество и мечтает о великих потрясениях. Нам хоть архангелов дай — будет все равно… Есть старая поговорка: «Слепой слепого ведет — не оба ли упадут в яму». Слепое общество пытается вести темный, слепой народ. Закончится это грандиозным крушением: все полетит к собаке под хвост и хам воцарится…

Розанов приостановился. Подпер рукой умную голову, задумался спокойно, потом добавил:

— Нет, общество наше заслужило казни себе. Это общество — зажиревший жеребец на стойле: самодовольный, хвастливый, чавкающий маслянистым ртом. Съел правду этот жеребец. Ему надо жиру спустить. Я хорошо знаю, что Аракчеев — это варварство, казнь. Но есть времена, именно вот золотенькие, именно вот благоутробные, когда хочется не рассуждений и не философий, а казней.

Розанов говорил медленно, своеобразно. Голоса не повышал, держался на одной ноте, ударные слова растягивал. Говорил для себя так убедительно, что для слушающих становилось очевидным: он не допускает возражений. Интересный был человек. Правее его сидел красивый мужчина в русской поддевке — писатель Леонид Андреев. Как в одежде, так и в писаниях он оригинальничал, манерничал и умничал. Темы избирал страшные. Лев Толстой сказал о нем злую фразу: «Он пишет о страшных вещах, а мне совсем не страшно». На петербургском небе Леонид Андреев был один из модных писателей.

— Зинаида Николаевна подняла страшный вопрос. Страшнее смерти, — начал Андреев. — Мы бессильны его разрешить, так как от нас ничего не зависит. Мы можем только высказывать наши суждения. В моей душе живет два чувства. Я ненавижу Николая. Ненавижу всеми фибрами моего существа. Я прихожу в исступление, когда мне попадается на глаза его портретно-медально-монетное лицо, с проборчиком и рыжей бородкой. В эти минуты я бешено жажду революции. Но вместе с тем какой-то робкий, предостерегающий голос говорит мне: «Революция сейчас может оказаться прыжком в пропасть». Я знаю, что, когда она придет, к ней опять примажется всякая сволочь. Знаю, что может случиться то, что предвидят Дмитрий Сергеевич и Василий Васильевич. И потому я чувствую раздвоенность и не могу остановиться на каком-либо решении. Как все, я иду в общем стадном движении безвольно, покорно и понуро.

— Не бойтесь, милый друг, грядущих событий, — ответил почтенный старик с большими пышными космами снежно-белых волос. — Это будет красивый, сильный и могучий прыжок. Мы увидим штурм старого, одряхлевшего мира. Нам откроются огромные, необъятные горизонты. Мы увидим то, что грезилось в мечтах всю жизнь. Мы увидим дорогу в царство свободы, мы увидим ее лучезарное сияние…

— Мы увидим, герр профессор, людей, захлебывающихся в крови, горы трупов, моря человеческих слез, миллион страданий. Это будет апофеоз вашей свободы, — заметил с насмешкой Розанов.

— Ах! Как это у вас мрачно все получается, — сказала недовольная хозяйка. — Точно наваждение какое-то или кошмар — зловеще и жутко. Я женщина, живу не только разумом, но и чувством. Я верю в светлое, разумное. Я не фаталистка. Я думаю, что люди и их воля что-то весят в истории. Если начнется ударами, периодическими бунтами, то авось, кому надо, успеют понять и принять меры. Что-то же значат думские лидеры! Наконец, на стороне революции такой выдающийся человек, как Керенский. Я в него верю; не потому, что он красиво говорит. Слова что. «Слова — как пена, невозвратимы и ничтожны». Он умный парень и связан с низами. Надо верить в революцию очистительную, благостную, живую, как весенний дождь; страна вздохнет свободно, радостно, вся заликует, переродится. Над обновленной Россией без кандальных цепей, без змеиного шипения, без ярма самодержавия, блеснет яркое солнце свободы.

— Ночью, при свете фонарей, и грязная вонючая лужа тоже блестит, — пробурчал Розанов. — Керенский, милейшая Зинаида Николаевна, просто болтун. Плохенький адвокат, плохенький политик и плохенький человек. Плохенький в кубе…

— Вам, может быть, больше нравится Протопопов с его «божественной слезой». Он уже хотя и робко, но начал прорицать. Готовит на крышах пулеметы… Со стороны взглянуть — комедия. Чужие смеются. У меня смех в горле останавливается. Ведь это — мы. Ведь это Россия в таком стыде…

Мережковская замолкла, поджав тонкие губы. Мужчины курили. Мягкий свет лился с потолка. В мире ничего не произошло оттого, что люди спорили…

У камина, в доме на окраине швейцарского города, сидел вождь партии большевиков — Владимир Ильич Ленин. Из железной коробки он подбрасывал совочком круглые угли в чугунную решетку, где горел огонь. Кругом него сидели подручные. Он им говорил и поучал. Рядом с ним находилась его царственная супруга, Надежда Константиновна Крупская — толстая баба, как ведьма: глаза навыкате, ноздри навыкате, мочальный волос сбит в пучок, отвислые груди у живота. Около нее сидел кучерявый и толстозадый Овсей Аронович Зиновьев. С другой стороны от Ленина жеманилась Розочка Равич — предполагаемая любовница вождя, из-за которой не раз происходили семейные потасовки. Тут были еще Сокольников-Бриллиант, Розенблюм и Айзенберг.

С 17 лет Владимир Ульянов ушел в революцию. Вся семейка была мятежная. Он стал профессионалом революции, от нее кормился, от нее ждал великих и богатых милостей. Тридцать лет он только тем и занимался, что подготовлял крушение Старого Мира. В качестве первого объекта и будущего плацдарма он избрал Россию. Осилив мучительный, скучнейший труд Карла Маркса — сына раввина Мордехая Маркса-Леви, — Ленин уверовал в новое учение с фанатическим пылом сектанта. Мир существующий, жизнь человечества, складывавшуюся веками, он не хотел знать. Он ее отрицал начисто, во имя несуществующего, что, по его мнению, должно было заменить старое. Он отверг духовное начало в жизни. Для него это была выдумка буржуазии. Кроткому учению Христа «Не хлебом единым жив будет человек» он противопоставил: «Только хлебом». «К черту мистику! Мы вырастим нового человека. Мы вырастим такой эгоизм и такую ненависть, которая победит весь мир… Наша сила — это каждый товарищ должен понять — ненависть к богатым, к крахмальному воротничку, к Богу».

Внешний вид Ленина был не безобразный, но мало похожий на тот, что значился в фишке Департамента полиции: «Рост 2 аршина 5 с половиною вершков, телосложение среднее, наружностью производит впечатление приятное; волосы на голове и бровях русые, усы и борода рыжеватые; глаза карие — средней величины; голова круглая — средней величины; лоб высокий»… Рыжих волос на голове осталось мало; лоб был лыс и оттого казался большим. Сухощавый, плечистый, он имел большие руки с узловатыми пальцами. В полицейской фишке не было двух самых примечательных данных. Полиция не обратила внимания на большие оттопыренные уши и на окраску райков глаз. Глаза у него были золото-красные, как у обезьяны-лемура. Все вместе создавало впечатление человека холодного, упорного, упрямого, черствого и жестокого.

Потирая руки, Ленин сказал собравшимся:

— Я получил хорошие вести оттуда. Скоро начнется…

Он вдруг как-то необыкновенно захихикал. Можно было подумать, что это смеется полуидиот. Крупская беспокойно повернула жабьи глаза. У Ленина часто бывали припадки, подобные эпилепсии; не раз наблюдала она признаки умопомешательства. Но Ленин оправился и продолжал:

— Некоторые из наших товарищей выражали неудовольствие по поводу известных вам денежных источников. Эти добродетельные революционеры боялись потерять свою никому не нужную невинность. Они кричат против экспроприаторов, против грабителей, против уголовных… А придет время восстания — и они будут с нами. На баррикадах взломщик, рецидивист будет полезнее Плеханова. Нельзя в оценке партийных товарищей подходить с узенькой меркой мещанской морали. Иной мерзавец, может быть, для нас именно тем и полезен, что мерзавец.

Все должно быть сделано во благовремении и не стесняясь в средствах. На все нужна сноровка. Все надо делать так, чтобы ни одно усилие зря не пропадало. Чтобы разжечь печь, надо сначала наложить в нее бумаги, на бумагу положить достаточное количество сухих щепок, сверху насыпать уголь, который быстро разгорается, а уж потом, когда заговорится и запылает, — тогда сыпь все, тогда и камни будут трещать, накаляться и пламенеть жаром.

Устроить революцию — это то же, что растопить печь. Только идиоты могут думать, что революцию можно сделать на священном гневе. Нужны деньги, большие деньги. Нужна пропаганда, нужна демагогия, нужна долгая агитация, чтобы разбить крепость режима. Сколько усилий потребовалось, чтобы доказать, что режим сгнил, изжил себя, выветрился, выродился, что он мешает жизни, что при нем бедные люди влачат жизнь подневольных рабов. Путем пропаганды мы внушили рабочим и всякой городской сволочи, что дальше так жить нельзя. Долой самодержавие! Для либеральных дураков мы подсунули другое: «Да здравствует свобода. Да здравствует Синяя птица, сидящая в тюремной клетке. Долой тюремщиков. Да здравствует прекрасная мечта!..»

Что получилось в результате? Царя обожествляли, за него молились и на него молились. Ему пели многолетия, его чтили, его боялись, перед ним падали на колени… Эту мистику мы разбили. Ныне Николай никому не страшен. Он пугало только для глупых ворон… Разжечь у рабочих ненависть к богатым было нетрудно. Также нетрудно было вытравить боязнь. Мы внушили: «Вставай, проклятьем заклейменный мир угнетенных и рабов… Ничего не бойся, за тобой сила. Эти фабрики и заводы будут твои; богатства богатых будут твои; все будет твое; ты будешь царствовать над вселенной… Вставай, чтобы победить. Это будет твой последний и решительный бой. В борьбе обретешь ты право свое… Кто был никем — тот станет всем… Тебе нечего терять, кроме своих цепей, а приобретешь ты целый мир. Разве может быть что-либо хуже, чем твоя распостылая жизнь. Вставай, борись»…

Превращение империалистической войны в гражданскую — вот твой идеал. Революционные партии пролетариата должны стоять за поражение своего буржуазного правительства. Без борьбы за поражение своего буржуазного правительства в империалистической войне нет подлинного пролетарского интернационала…

— Все сказанное интересно, правильно, поучительно и нашей партией принято в качестве постоянных ударных лозунгов, — заметил Зиновьев, который не так уж сильно чтил вождя и сам не прочь был сыграть в вождя. — Мы с нетерпением ждем новостей, о которых вы упомянули.

Ленин слышал вопрос, но не ответил — сидел некоторое время молча. Его скуластое, монгольское лицо с раскосыми глазами, на которое падал отсвет пламени, было подобно лицу дьявола — Мефистофеля. Полумрак усиливал это впечатление. Бездушный революционный робот не прочь был сравнить себя с тем, кто, согласно библейскому мифу, восстал против Бога. Отрицая существование Бога, Ленин готов был признать символическое существование дьявола. Первый бунтарь и он — сливались в одно. В больном, пораженном сифилисом мозгу рождались иногда мысли маниакальные. Перед ним проносились тысячелетия. Он мировой протест от начала и до конца. В нем дух того первого, который сразился с воинствами деспотического Бога. В нем дух того народа, который Бог избрал и не раз проклинал потом. Он грех и зло, клевета и ложь, грязь и бесстыдство, распущенность и вероломство, падение и порок, материализм и духовная смерть. Он вторая половина мира, которой предстоит сразиться и заполнить собою весь мир.

— Вы знаете, товарищи, какую роль играет для революции Петербург, — продолжал после молчание Ленин. — Там начнется восстание, там разыграются решающие бои. Захват этого города будет знаменовать победу общую. Этот огромный город, расположенный у чертей на куличках, имеет ненасытное, прожорливое и вместительное брюхо. Каждый день нужны миллионы килограмм для его прокормления. Все до последнего фунта надо подвозить из-за тридевять земель: зерно — с юга, масло — из Сибири, мясо — со всей страны. Это петербургское брюхо — наш настоящий, незаменимый союзник. Растут и множатся в Петербурге огромные продовольственные трудности. Люди часами стоят в длинных очередях, мокнут под дождем, мерзнут на северном ветре, усталые сидят на ледяной земле. И часто уходят с пустыми руками, часто раздаются в белесой зимней мгле проклятия, плач и беспомощные всхлипывания. Мы этому должны содействовать. Часто, вместе с подступившим голодом и слабостью, накатывает на душу отчаяние и овладевает человеком жажда мести тем, кто создал эту невыносимую жизнь, то есть ненависть к правительству и к буржуям. Трудности жизни превращают рабочего в отличного революционного бойца. Мы работаем не покладая рук. Мы сеем и сеем семена грядущей революции. Нам везет чертовски счастье. Нам помогают слюнявые идиоты из Государственной думы. Я ничего не сочиняю. Нахамкес прислал мне драгоценнейший документ. Слушайте, слушайте, черт вас всех побери…

Ленин снова засмеялся. Но это был скорее не смех, а какое-то истерическое, идиотское хихиканье. Он точно захлебывался. Лицо подергивалось, голову вскидывал прыгающими движениями как-то набок. Как будто хотел освободиться от занозы, резавшей ему мозг. Жаба снова беспокойно зашевелилась… Гости с недоумением смотрели на него и на нее. Но миг смущения продолжался недолго. Ленин вынул письмо и начал читать, низко наклонившись к огню:

— Вот, что донес по команде начальник охранного отделения Глобачев.

Вот, товарищи, какова обстановка. Что надо сделать еще? Только шепнуть в народе: «Хлеба нет, муки осталось на несколько дней, продуктов нет, подвоза нет и не предвидится, надвигается голод и смерть. Спеши запасаться чем можешь». Начнется продовольственная паника. Напуганный обыватель бросится к пекарням, в мучные склады. Будут драться смертным боем за лишний кусок, за лишний фунт. Тут не дремай и не зевай. Это начало…

Когда ночью товарищи расходились по домам, Зиновьев сказал шедшим с ним по одной дороге Розенблюму и Айзенбергу:

— Ленин, кажется, того; на него порою накатывает; гниет; сифилис себя дает знать… «Ходит птичка весело по тропинке бедствий, не предвидя от сего никаких последствий»…

В феврале месяце на Выборгской стороне, на квартире у рабочего Сергея Аллилуева, человека ничем не замечательного, с пьяным лицом, на котором красовался сизо-багровый, взрыхленный нос, происходило тайное собрание различных типов — представителей революционного подполья. В продолговатой комнате, выходившей на задний двор, с единственным окном, закрытым ставней и завешанным для предосторожности серым байковым одеялом, сидело тесно человек пятнадцать. В центре — Овший Моисеевич Нахамкес.

Нахамкес был мужчина лет сорока, с самым обыкновенным лицом, без особых примет. Такими полон мир. Ничего зверского и отвратительного; ничего красивого и приятного. Темные волосы были зачесаны назад и торчали под ежика. От пейсов, по скулам, тянулась тонкая рыжая полоска, которая на подбородке заканчивалась совершенно рыжей, почти красной, вьющейся редкой порослью.

Овший Моисеевич именовал себя обычно Стекловым. Эту фамилию он безуспешно пытался закрепить за собою. С этой целью подавал прошение на Высочайшее имя. По-видимому, родительское прозвище ему не очень нравилось. Правда, от него несло местечковыми ароматами: чеснока, кислятины и вони. При этом имени воображение рисовало огненно-горящего кучерявого еврея в длинном лапсердаке и в маленькой кургузой шапочке — еврейском картузе. Овший Моисеевич совсем не был таким. Может быть, к перемене фамилии его побуждали не столько эстетические чувства, сколько реальные, практические соображения.

Нахамкес был членом Российской социал-демократической рабочей партии. К работе он не имел никакого непосредственного касательства. Никогда в жизни он не держал в руках ни серпа, ни молота, ни топора, ни пилы, ни шила, ни дратвы, ни иголки, ни нитки и никаких других орудий производства. Он был очень гордый. С шестнадцати лет Овший Моисеевич посвятил себя и все свои силы революционной деятельности, подобно другим сородичам. Война застала его в Германии. В качестве русского подданного он был арестован. Но просидел в узилище недолго, скоро «спелся» и был препровожден через Стокгольм в Россию. Немцы поручили ему специальную работу: «шпионить, возбуждать страсти и разлагать». Увы, плохо работала российская контрразведка. Ни корпус жандармов, ни охранное отделение не знали, что поднадзорный еврей Овший Нахамкес состоит платным немецким агентом.

Остальная компания представляла разношерстный сброд рабочих на различных предприятиях, червонных валетов и серию столичного жулья. По внешности люди были примечательные: что ни личность, то бубновый туз. Конечно, какими же могли быть цветы подполья?.. Если бы Репин захотел изобразить почтенное сообщество, он, несомненно, дал бы живую картину, только не «Запорожцев», а тюремных обитателей. Тут были типы дегенеративные, деклассированные, с каиновой печатью на лицах. Тут Остапов и Тарасов не было. Только одни Смердяковы. Это даже не были горьковские бездомники, бродяги, люди, опустившиеся до дна, но не потерявшие в себе образ Божий. Тут были только такие, о которых сказано: «Вставай, проклятьем заклейменный»… На лицах этих людей клеймо горело.

— Товарищи, я открываю настоящее собрание, — объявил Нахамкес. — Товарищ Иоселевич будет себе записывать в голове, о чем мы будем тут говорить.

Все готово к последнему бою, и потому я говорю: товарищи, бьет двенадцатый час. Близится революция; мы ее разыграем как по писаному. Пятый год дал нам богатый опыт. В эти дни надо усилить везде пропаганду и агитацию: на фабриках, в казармах, в очередях. Идите и скажите товарищам рабочим и товарищам солдатам: «За оружие!» Повсюду неустанно повторяйте, что царское правительство было правительством угнетателей. Оно дало рабочим кабак, в котором они пропивали последние гроши. Оно дало подневольный, проклятый труд, голод и холод. Рабочего спаивали водкой, чтобы отвлечь его от борьбы с капиталистами и с самодержавием. Попы в церквах старались убедить рабочих и их семьи, что покорность и непротивление существующим порядкам освящены Самим Богом.

С десятилетнего возраста, не зная радостей детства, мы шли на фабрики, чтобы не подохнуть с голоду. Рабочих ничему не учили. Их готовили прожить свою жизнь в качестве покорных рабов у богатых кровососов. Вы посмотрите на себя и посмотрите на них. Они бары, господа, а вы сволочь, холопы, челядь, холуи… А крестьяне? В лучшем ли они положении находились, чем вы? Кто владеет землей? Царь, помещик и христолюбивая церковь, обещающая народу Царство Небесное, чтобы не думали о царстве земном. Тридцать тысяч царских бояр имеют земли гораздо больше, чем десятки миллионов крестьян. В полуразвалившихся, гнилых, покосившихся хатах живут беспросветно и безотрадно «любезные верноподданные». По всей стране простирается мутное царство нищеты, грязи, темноты и пьянства. Вот эта дикая, голодная, подневольная Россия и есть та «Святая Русь», о которой возглашают попы и повторяют царские блюдолизы.

Эту темную распостылую жизнь славословит черносотенная печать, славословят помещики, еще недавно менявшие крестьянских девок на собак; славословят царские опричники, потому что им сладко живется. Они стараются скрыть, замазать правду. А она жжет, горит, прорывается. Борцов за угнетенный народ не останавливают ни ссылки, ни тюрьмы, ни казни. Сколько погибло нашего брата на виселицах, на каторге, в Сибири в ссылках. Вот как изобразил нашу сладкую жизнь бывший крепостной, откупленный Жуковским у помещика, Тарас Шевченко:

По мере того как говорил Нахамкес, тяжелые, сумрачные, злые, исподлобья лица багровели и глаза наливались кровью. Как будто наполнялись сердца тяжелой кипящей влагой, от которой жгло внутри нестерпимым жаром.

— Ах, как я их ненавижу, проклятых, — сказал резник с бойни. Ему было лет тридцать. Он был приземистый, широкоплечий и широкогрудый. Большая голова была вдавлена в туловище. Мутные, недобрые глаза зверя смотрели с кровавой искоркой. Он ненавидел всех. Ежегодно забитая им жена рожала детей. Бил он ее нещадно. Жалкое сизое существо ходило постоянно в багровых кровоподтеках. — Да будет ли когда-нибудь она, эта распроклятая революция, товарищ Стеклов?

— Революция не только будет, она уже почти есть. Если вы видите, что на реке лед посинел, если вы слышите в весенний день отдаленный гул, треск и раскаты, подобные орудийным, вы говорите: «ломает лед». Так сейчас кругом, везде, повсюду: на фронте, в тылу, в городе, в деревне, — по всей России трещит лед, гудит молва, поднимаются волны революции. Сломаны твердыни самодержавия. Двуглавый орел больше ни эмблема силы; это уже ощипанная ворона, распустившая крылья. Разрыхлены, размельчены, выветрились силы, поддерживавшие режим. Нужен только толчок, чтобы гнилое свалилось, сгоревшее рассыпалось, отжившее умерло.

О, кровавый Николай, палач, душитель и угнетатель! Ты дорого заплатишь за страдание моего народа, за погромы, за черту оседлости и за твою полицию.

Рыжевато-желтое лицо Нахамкеса налилось кровью. Распаляя других, он сам распалился. Его гортанный крик прозвучал, как вопль у Стены Плача, как вой одинокого, томимого темными чувствами зверя. В сердце еврея вспыхнули древние чувства ветхозаветного народа, который на протяжении всей Библии боролся с врагами, сладострастно разбивал о камни головы воинов и младенцев. Припадок исступления длился недолго. Нахамкес снова продолжал тем же тоном:

— В подготовке революции принимает участие и буржуазия. Она помогает нам в нашей борьбе. Она, несомненно, стремится к захвату власти, считая, что только она может и должна править народом, а мы должны ей за это целовать ручки и кланяться в ножки. Не знаю, найдутся ли среди вас такие простаки, которые бы пожелали пойти в новую кабалу, сменить одно ярмо на другое. Я спрашиваю вас, товарищи, поклонимся ли мы в ножки капиталистам и помещикам? Пожелаем ли мы снова тянуться в струнку перед начальством? Пожелаем ли мы, чтобы нами по-прежнему командовали и лупцевали по мордам их превосходительства и их благородия?

Нахамкес бил на эффект и любовался производимым впечатлением. Он отлично знал свою незамысловатую и ожесточенную аудиторию. Знал, что слова его вонзаются, как иглы в самое чувствительное место. В ответ по комнате пробежал хриплый, негодующий гул голосов, послышались ожесточенные плевки, заходили скулы и заиграли желваки на щеках.

— На, пусть выкусят, — вскипел побагровевший, угрюмый рабочий, большой, скуластый, с нечесаными грязными волосами, с низким лбом, с тяжелыми, почерневшими руками. В приливе охватившей злобы он вскочил и показал комбинацию из трех пальцев. — Я задушу каждую сволочь, каждую падлюку, которая пойдет на соглашение с гадами. Довольно они попили нашей кровушки, — крикнул в бешенстве… И разразился трехэтажной, непечатной бранью, вспоминая мать.

— Не забудьте, товарищи, — подлил масла в огонь Нахамкес, — что буржуазия — это не только прежнее рабство для рабочих и крестьян, это еще и война до победного конца. Сколько уже погибло нашего брата — разве им дорога наша жизнь? Сколько еще может погибнуть, чтобы они жирели? С войной надо покончить. Немцы такие же люди, как и мы. Там тоже страдают рабочие люди. Зачем им сражаться с нами? Бороться, товарищи, надо за собственное дело, за социализм, за освобождение всех трудящихся, подавленных и порабощенных классов…

— Ну, канешна, за наше дело, за сицилизм. Штобы, значит, все было общее. А не то што Сонька для всех, а барыня в шелках и неизвестно для чего. Все так все…

Парень был жиголо, сутенер, кот и плут. Профессии соответствовала наружность. Лицо ничтожное, бесцветное, с водянисто-серыми, наглыми, бегающими глазами. Прилизанные, рыжевато-соловые, жидкие волосы прикрывали просвечивающую лысину.

— Товарищ Саенко, вы не по вопросу дня. На повестке у нас стоит: «долой войну» и «да здравствует революция».

— Да-к я же и говорю «долой войну»: Соньку — в министры, а барыню — для всеобщего пользования. Это вам што? Я, товарищ, можно сказать, такой же почетный дезентир, как и вы. Давай риволюцию хоть сейчас…

— Все надо делать со смыслом и по плану, товарищ Саенко. Поспешно только блох ловят. Надо все подготовить основательно.

— А чего же ждать-то? — спросил рабочий в черной поддевке и в серой кепке, надвинутой на лоб. В глазах у него бродил русский хмель — «дай порвать». Рябое лицо с приплюснутым носом, с вихром выбившихся волос, дышало удалью. — Чего же ждать-то? — повторил он настойчиво. — Вы же сказали: все готово. Пустим кровь буржуям, и пойдет потеха…

— Товарищи, это будет очень скоро. Мы подождем отъезда Николая в Могилев. Лучше, когда его здесь не будет, потому что есть еще дураки, для которых он «царь-батюшка». Как только уедет, мы остановим работу на фабриках и пойдем требовать хлеба. Это и будет начало революции.

Граф Владимир Николаевич Коковцов, бывший премьер, ехал на свидание к своему другу и бывшему сотруднику Николаю Николаевичу Покровскому, министру иностранных дел. На сердце у него было неспокойно, тревожно и сумрачно. Он настолько углубился в свои мысли, что не заметил, как проехали Моховую, Сергиевскую и шофер остановился у квартиры министра.

Коковцов был человек незаурядный. Выдающийся ум, знание и опыт он соединял с настойчивостью и почти нечеловеческой работоспособностью. В жизни он шел своей дорогой. Почти ни с кем не сближался; имел на все свое собственное мнение; отстаивал с прямолинейным упорством то, что считал правильным; дипломатическая гибкость, податливость и изворотливость ему были несвойственны. В сорок с лишним лет он был министром финансов, а к шестидесяти годам — графом Российской империи. Он слыл за человека колкого, сухого, трудного, неспособного к сентиментальным излияниям и к тому образу жизни, который вели все. «Сухарь», — говорили про него в обществе. Правые его не любили, а левые ненавидели. Красноречивые депутаты его побаивались: он часто их «сек», как мальчишек.

Коковцов ничего не делал спроста. Он ценил время, ценил труд, ценил самого себя. Никогда он не поехал бы к кому-нибудь на свидание по пустякам, ради удовольствия или для приятных разговоров. Таких потребностей у него не было. Все, что он делал — делал по обязанности, по чувству долга, как он его понимал. Накануне Коковцов был у Императора. Это свидание его расстроило. Хотя граф был уже не у дел, но счел своим долгом побеседовать с министром о делах огромного государственного значения.

Покровский принял графа в обширном кабинете. Они сели в углу друг против друга. Коковцов — невысокий, сухощавый, благообразный, с приятным румяным лицом, безукоризненно одетый, с бриллиантовой булавкой в галстуке. Покровский — большой, нескладный, в мешковатом просторном мундире, висевшем на нем, как на вешалке; обряди его в блузу дворника, поставь у ворот — и он отлично сойдет за такового.

— Как вам известно, я не был в Царском Селе с января прошлого года, — начал Коковцов. — За это время ничто не изменилось во дворце: тот же швейцар, тот же скороход, те же конвойцы у дверей, те же альбомы и книжки в приемной, те же картины и портреты на стенах, те же лица из окружения — Бенкендорф и Боткин. Только один человек изменился там. Вот об этом человеке я и приехал с вами поговорить.

Государь принял меня, стоя у окна, у самых входных дверей. Он не сел сам и не предложил мне сесть, как это делал обычно раньше. Вид его поразил меня. Он был неузнаваем. Осунулся, потемнел, весь в морщинах, как глубокий старик. Глаза потускнели, выцвели, белки пожелтели, и было в этих когда-то прекрасных глазах выражение безжизненности, беспомощности, усталости и как будто выжидание чего-то пугающего и страшного.

Во время разговора он не смотрел на меня пристальным взглядом, как это бывало раньше, а все блуждал по сторонам, и казалось, что его не интересует то, о чем я докладывал и что мысли его прикованы к чему-то другому, что было в глубине его сознания. Принужденная грустная улыбка не сходила с его лица. С трудом я подавил охватившее меня волнение. Жалость сжала мне сердце. Боже мой, до чего довели человека!

— Ваше Величество, — сказал я, — что с вами? Вы так устали, так переменились с прошлого января, когда я видел вас в последний раз. Я позволю себе сказать вам, что вам необходимо подумать о вашем здоровье. Те, кто видят вас часто, очевидно, не замечают вашей перемены, но она такая глубокая. Вероятно, в вас таится какой-нибудь недуг?

Государь повернулся ко мне и, стараясь убедить меня в противном, сказал тихим, прибитым голосом:

— Я совсем здоров и бодр. Мне приходится только много сидеть без движения, а я так привык регулярно двигаться. Повторяю вам, Владимир Николаевич, я совершенно здоров. Вы просто давно не видели меня. Да я, может быть, немного побледнел, потому что неважно спал эту ночь. Вот пройдусь по парку и снова приду в лучший вид.

Слова Государя не рассеяли моего чувства. Наоборот, моя тревога еще более возросла при дальнейшем разговоре. Когда, поблагодарив Государя за назначение меня попечителем лицея, я спросил его, угодно ли ему дать мне теперь же указание по тому делу, которое он мне поручает, Государь пришел в какое-то непонятное для меня, совершенно беспомощное состояние. Странная улыбка, какая-то бессознательная, болезненная, без всякого выражения остановилась на его лице. Он смотрел на меня так, как будто искал поддержки, как будто хотел, чтобы я ему подсказал, напомнил то, что он забыл.

— Ваше Величество, — сказал я, — министр-председатель сообщил мне о вашем желании, чтобы я подготовил материалы для будущих мирных переговоров.

Государь еще больше растерялся. Он смотрел на меня удивленным, беспомощным, виноватым взглядом, продолжая как-то странно улыбаться. Его молчание показалось мне бесконечным. Наконец он сказал:

— Ах, да, я говорил с Покровским и хотел высказать вам мое мнение. Но я еще не готов теперь к этому вопросу. Я подумаю и вам скоро напишу, а потом, при следующем свидании, мы уже обо всем поговорим подробно.

Продолжая улыбаться все той же беспомощной, угнетенной, неврастенической улыбкой, Государь подал мне руку, и мы расстались. Слезы буквально душили меня. Выйдя от Государя, я сказал Боткину: «Неужели вы не видите, в каком состоянии находится Государь? Ведь он накануне душевной болезни, если уже не во власти ее. Вы, господа, все понесете тяжкую ответственность, если вы не примете мер к тому, чтобы изменить всю создавшуюся обстановку»…

— Владимир Николаевич, на то, что вы мне рассказали, я вам отвечу вот что. После возвращения Государя из Ставки я видел его несколько раз. Душевного расстройства у него, конечно, нет. Но несомненно, что он устал душевно и телесно сверх меры, сверх предела, положенного для человеческих сил. Этого отрицать невозможно. Также невозможно отрицать и того, что усталость влияет на душевное состояние человека, на его внешний вид, на его поступки и дела, на его отношение к окружающему миру и на те решения, которые ему приходится принимать.

Вы знаете не хуже моего, какая сложилась сейчас обстановка в государстве. Общественность ведет ожесточенную кампанию против Государя и Царицы, пуская в ход и ложь, и клевету, и провокацию, и чудовищные слухи, которых непосвященные не могут проверить и принимают на слово. Достаточно указать на выступление Милюкова. Вы помните, что, обвиняя Царицу в измене, он сказал: «Не думайте, господа, что я говорю необоснованно. У меня имеются на руках документы, подтверждающие все мои слова, и я впоследствии их опубликую». Он солгал бессовестно и подло, солгал «ради революционной тактики».

Столкнулись в непримиримом противоречии две идеи: идея сохранения принципов управления государством, как это сложилось в течение столетий, и идея народоправства, по типу западных демократий. Государь крепко стоит на своем не только потому, что он считает свою идею правильной, оправданной историческим ходом жизни России, но также и потому, что не верит в силы нашей демократии и подозрительно относится к ее способностям. Государь не желает ломки сейчас, в период войны.

Веруя в Промысел Божий, в какую-то высшую, неземную правду, Государь надеется, что нависшая над Россией туча сама собою пронесется и не разразится бурей. Он возлагает огромную надежду на нашу победу, в которую он верит без всякого колебания. Ha днях он мне сказал: «В военном отношении, технически, мы сильнее, чем когда-либо. Скоро, весною, будет наступление, и я верю, что Бог даст нам победу, а тогда изменятся и настроения, смущающие сердца. Мы все должны думать не обо мне лично, а о России. Только бы Господь сохранил ее»…

Если бы у Государя не было веры в скорую победу, то, конечно, при создавшейся обстановке следовало бы или уступить общественным вожделениям, или установить на время диктатуру и крутыми мерами подавить растущее движение и общественное недовольство. Но вот эта вера, этот фатализм Государя лишает возможности так или иначе разрубить гордиев узел.

Покровский замолчал. Молчал некоторое время в раздумьях и Коковцов. Потом сказал:

— Из всего надо делать практические выводы. Государь устал, его измучили сплетни, политическая борьба, ему вреден воздух Петрограда, — надо Государю отдохнуть, надо уехать отсюда. Пусть поедет в Крым, на Кавказ; наконец, пусть совершит путешествие по России. Там он встретит горячий прием, встретит преданный народ и совершенно иную обстановку. Это его успокоит, восстановит силы и нервную систему. Без этого, я убежден, он не выдержит, а это сулит России огромными потрясениями. Вынуть камень, составляющий основу дома, это значит потрясти все здание.

Государь верит в народ и верит народу. Это я хорошо знаю, как знаю и обратную сторону — любовь народа к обожествленному им Царю. Поездку нужно так организовать, чтобы он без средостений соприкоснулся с крестьянством. Я не могу до сих пор забыть речь, сказанную волостным старшиной Мочаловым во время юбилейных Романовских торжеств. Она действительно была хороша и проста:

На лице сухаря показалось явное волнение. Всегда ровный, одинаковый, как будто совсем бесстрастный, как манекен, он подозрительно закашлялся, отвернул лицо в сторону и вытер его белым батистовым платком. Это продолжалось момент. Опять сановник был спокоен и продолжал:

— Духовный склад мышления Государя, вся нравственная сущность его души, вся моральная основа его жизни покоятся на вере, ею освещаются, ею пронизаны. Государь страстно хочет видеть в человеке лучшие качества и огорчается глубоко, когда видит зло, постоянное злостное враждование, интриганство, лицемерие, зависть, подсиживание и ту моральную распущенность, которая так внедрилась за последнее время в нашем образованном обществе. С полным правом можно повторить слова инокини Марфы Ивановны: «Русские люди измалодушествовались». Государя доконал последний год. Поездка по России ободрит Государя и покажет ему, что, кроме вечно бунтующей Думы, есть русский народ, для которого он — Хозяин земли Русской. Кажется, у поэта так сказано: «Гремят словесные витии, кипит словесная война, а там, во глубине России, — там вековая тишина». Вот эта тишина и будет для Государя целительным лекарством.

Приближались времена апокалипсические. Надвигалась великая страшная ночь на Русскую землю. Смута в умах, в сердцах и в душах людей уже горела и жгла, как отрава ядовитая, смертная. Близился хаос, из утробы которого должно было выйти красное чудовище, о котором сказано в Писании: «И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя»… Гады, большие бесы и малые бесенята в подполье пришли в движение, в ярость неукротимую. Ветер бунтарства свистел и выл над столицей. Целый народ охватила болезнь — бесноватость.

Революционный романтизм, растление душ, духовная пустота, шутовство и балаганщина, половая распущенность и извращенность, бешеная погоня за острыми наслаждениями, озорство, самовлюбленное самолюбование, зубоскальство и моральное, грязное болото с пороками — вот что было в эти предпоследние дни в Петербурге.

гремел с эстрады одетый в желтую кофту, огромного роста, с размалеванным лицом поэт Маяковский. Публика выла от восторга, слушая уродливые, аморальные нелепости и скоморошьи кривляния. А за ним выступали другие бесноватые и бросали в толпу, как боевой сигнал, слова революционных призывов к борьбе:

Петербург был центром и рассадником заразы. Сюда поступали заграничные директивы, шли деньги, шла пропагандная литература, приезжали через Финляндию большевицкие эмиссары, здесь был центр немецкой агентуры. Отсюда растекались по стране слухи, сплетни, провокация и пропаганда. Отравленные словесные ручьи текли в города, в фабричные поселки, в казармы к тыловым солдатам, в окопы, на фронт.

В тылу притаились окопавшиеся шкурники, трусы, слизняки, матерые стервятники, спекулянты и прожигатели жизни. Лучшие гибли на фронте, худшие в тылу, как паршивые овцы, заражали паскудствами других. Они больше всего вопили о тягостях войны, кричали о наших неудачах, о непорядках, о никчемности правительства. Вся художественная литература этих лет была заражена революцией. О революции мечтали, она была желанной любовницей.

Уезжая в Ставку, страдающий, скорбный Государь сказал швейцарцу Жильяру — воспитателю сына:

«Вы не можете представить, как тяготит меня пребывание в тылу. Здесь, в Петербурге, как будто все, до воздуха включительно, отравлено и загрязнено. Эта атмосфера ослабляет энергию и расшатывает характер. Здесь слухи самые пессимистические, новости самые нелепые, самые невероятные принимаются на веру и охотно распространяются. Здесь только занимаются интригами и заговорами; живут лишь интересами эгоистическими»…

Было что-то отдаленно схожее, подобное с теми словами, которые сказал тоскующий и любящий Христос, взирая с Елеонских высот на Иерусалим, освещенный закатом:

Россия не оценила царских забот, не полюбила его душевную мягкость и кротость, не поняла его и не пошла за ним. Государь страдал невыносимо. Душа его была ранена смертельно. Нередко он просыпался среди ночи с холодным потом на лбу, после кошмара, лежал с открытыми глазами, и чудился ему ужас, и слышался ему воющий, страшный крик: «Распни Его!»…

В любой столице мира, в любом большом городе, какой бы ни существовал в государстве режим, есть кварталы, населенные беднотой. Дома здесь невзрачные, темные, запущенные, заплеванные; улицы сдавленные, тесные, унылые, без деревца и зелени; дворы грязные, с отвратительной вонью нечистот и помоев. Отовсюду глядит безотрадная глухая тоска, давящая, серая, бетонная, как проклятие.

Пройдите по рабочим кварталам, по ярмаркам, вдоль балаганов и увеселительных мест, где толчется народ, — и вы увидите среди прочих лиц — лица мужские и женские, на которые природа не бросила света и не оделила их своими дарами. На них как будто легла печать вырождения и дегенератизма, или они еще не вышли из пещерного периода первобытного человечества. Вы увидите людей бесцветных, тусклых и тщедушных, с тупым, тяжелым, иногда животно-звериным выражением, лишенных красоты и гармонии. Они находятся на самой низкой ступени культурного развития. Они представляют примитив, который на языке более развитых классов носит название плебса, или по-русски — чернь. Их духовные потребности минимальные, или они вовсе отсутствуют.

Эта отсталая часть человечества (по выражению некоторых: отбросы, мусор, люди, обиженные природой) существует на земле в таком жалком виде в силу многих бытовых и социальных причин. Главнейшими из них являются: бедность, жизнь в худых жилищных условиях и усиленное деторождение при отсутствии возможностей к выращиванию здоровых, сильных людей. Народная мудрость определила это положение красноречивыми словами: «У богатого телята, у бедного ребята». Изменить условия жизни, в которых бьется человечество, может только духовно-нравственное и религиозное перевоспитание народа.

Можно и должно жалеть человека, ибо все мы равны перед Господом. Нужно и должно желать каждому человеку добра и блага, потому что каждый имеет право на милосердие. Смерть уравнивает всех. Судьба одна: и лежащего в пышном мавзолее, и положенного в бедную могилу в сырой земле.

Но все это только в духовном, философском смысле да по учению нашей христианской церкви и мировых возвышенных религий. В живой, органической и социальной жизни деление человечества продолжается, как неизменно и постоянно продолжается борьба. Во всей природе, во всем животном и растительном мире существует отбор, порода, сорт. Также и среди людей. Встречаются гении, таланты и выдающиеся умы; существуют люди средних способностей и, наконец, — тупицы и идиоты. Одни проходят по жизни, бросая лучи света, будя мысль и дух, создавая и творя духовные и материальные ценности. Другие исчезают бесследно, как тля и черви.

Лучшие, светлые, выдающиеся умы настойчиво стремились и стремятся поныне поднять от земли человеческий дух и разрешить мучительные социальные проблемы на основе гуманности и братства.

…«Боже, дай нам избавленья, дай свободы и стремленья, дай веселья Твоего. О, спаси нас от бессилья, дай нам крылья, дай нам крылья, крылья Духа Твоего» (Д. С. Мережковский). Философы и мыслители не разрешили «проклятых вопросов», а бились они над их разрешением веками и тысячелетиями. Человечество оказалось бессильным достигнуть равенства духа, ума, сердца и чувствований.

«Ина слава солнцу, ина слава луне, ина слава звездам… Звезда бо от звезды разнствует во славе», — ответил Христос на мучительный вопрос апостола о равенстве на земле. И этими словами Учитель выразил величайшую правду, вечную и не стареющую: «Кесарево — кесареви, а Божие — Богови». Свобода и равенство только перед Богом. Разнствование человеческое было, есть и, вероятно, будет до скончания века. По-прежнему таинственное, творческое, обновляющее начало в жизни будет выделять лучших и отсеивать худших. Природа консервативна в своем творчестве. Она обновляет мир медленно, постепенно и без потрясений. Вечна в своих формах Вселенная: все движется по раз начертанному пути.

Мировые катаклизмы на земле, некогда происходившие, и случающиеся по временам извержения вулканов и землетрясения оставили только дикие горы, скалы, камни и голые безжизненные нагромождения.

Революция представляет тот же катаклизм в жизни народов. Она несет с собой разгул темных, низменных страстей; она родит безумие и похоть к убийствам; она выпускает на свободу человека-зверя. Революция — это чаще всего бунт черни против господ, когда устанавливается главенство толпы, над которой предводительствуют революционные бесы: садисты, циники, провокаторы, паразиты и негодяи, совокупившие в себе все пороки.

«Хлеба… хлеба… хлеба…» — раздавался пронзительный женский крик. Сотни женщин, старых и молодых, безобразных, сизых, озлобленных, с бескровными губами, безгрудых, почти бесполых, с глазами острыми и ненавидящими, с телами тощими, — шли по снежной белой улице и сипло, зловеще и жутко кричали: «Хлеба… хлеба… хлеба…»

С бабами вперемешку двигались толпы мужчин. Они были под стать «прекрасной половине». Для этого эскорта, конечно, их никто специально не подбирал по наружности, так пришлось, но парни были аховые, жуликоватые хулиганы и озлобленные рабочие. Одеты были разнообразно, но преобладали короткие черные чуйки и на голове ушастые треухи.

Закутанные в шали и полушалки, захлюстанные, задрипанные, с мокрыми от снега, обвислыми подолами, сбивавшимися от движения ног в грязные жгуты, бабы казались исступленными по виду. В сердцах у них горела, а может быть, клокотала, та острая, предельная злоба и ненависть, которая делает человека невменяемым и превращает его в озверелое животное, жаждущее крови. Только тогда, когда зубы вопьются, а ногти вонзятся в трепыхающиеся тела, тогда может насытиться кровожадное чувство.

Давно и от многих причин родилась ненависть. Колыбелью ее была вековечная нищета, грязь, дикость и убожество. Она росла годами на фабриках и заводах, она подогревалась завистью ко всем, кто был хоть чуточку лучше одет, кто был красивее, смазливее, кто лучше устроился, лучше жил, лучше ел. Эти женщины жили без любви и радости. Им чужда была нежность и душевная мягкость. С годами ненависть вошла в плоть и в кровь. Сердце очерствело, ожесточилось и окаменело. Оне ненавидели весь мир.

Мужчины были довольны и веселы. Во-первых, за это выступление, за участие в устройстве голодных беспорядков им хорошо заплатили. Кто?.. Да разве это важно. Деньги не пахнут. Спасибо благодетелям. Во-вторых, самое буйство с неподчинением властям, предвидение схваток с фараонами, возможность безнаказанно грабануть и побуянить, зрелище чего-то нового, разгульного, широкого — захватывало и увлекало.

Изредка к женскому пронзительному, исступленному крику о хлебе присоединялся мужской хор: «Долой войну!.. Долой полицию!.. Мира и хлеба!..»

Напрасно первый встретившийся фараон, в черной теплой ватной шинели, плотно набитый и неуклюжий, кричал толпе, вращая глазами, с неприятным, тревожным холодком на сердце: «Разойтись, разойтись!.. Не дозволено собираться в демонстрации». Толпа валила дальше. Парни показывали блюстителю порядка кулаки, громко хохотали и весело кричали: «Кончилось, брат, твое царство, — пошел к черту, легавый».

И шли, шли, шли толпы, разбивая белый снег, выпавший за ночь. А он — блюститель порядка — стоял, одинокий, растерянный, напуганный, и чувствовал, что он оплеван, осмеян и бессилен. Жалкими выпученными глазами смотрел фараон на черную массу людей, нарушивших порядок, нарушивших закон, и что-то беспокойное щемило под ложечкой. Яростно, почти с ожесточением, засвистел он, кого-то осведомляя, точно кричал в пустое пространство: «Слушай!.. Слушай…»

Толпа двигалась в направлении к центру. Требовать хлеба в рабочих кварталах, на Выборгской стороне, или в Полюстрово, или на Охте, или в Колпино, — было бессмысленно. Надо было бросить вызов на Невском, у дворцов, у Казанского собора, у Гостиного двора, пронести его по Литейному до Знаменской площади, расплескать по всей фешенебельной части столицы.

— Мы должны создать впечатление огромности и стихийности народного движения, — сказал Нахамкес. — Совершенно неважно, что поначалу не будет порядка или будет казаться, что его нет. Важно, наоборот, чтобы весь Петербург погрузился в анархию, чтобы всем стало ясно, что революция началась. Не надо забывать, что подготовка сделана и силы революции будут действовать в том направлении, как указано, и так, как нужно.

В этот день над Петербургом небо было безоблачное, ясное и бездонно-глубокое. Снег в садах и на деревьях лежал белый, девственный, чистый и мягкий. Чем ближе к центру, тем наряднее, богаче и красивее становилась картина. Чудная панорама открывалась на ту часть города, где перекинулись через Неву огромные мосты, где поднимался вдали над морем крыш, в голубом тумане, золотой купол Исаакия, где сверкали на солнце башни дворцов, где чертила в небо золотая игла Петропавловской крепости.

Чем дальше, тем больше и больше увеличивалась толпа за счет любопытных, державшихся, однако, стороной по бокам улицы. За Финляндским вокзалом ее встретила конная и пешая полиция. Перед этими «когортами» Протопопова гарцевал на коне полицмейстер Выборгской части полковник Шалфеев, мужчина солидный, тучный, с гладко выбритыми щеками, с бородкой наподобие лопаточки. Конные стояли величественным строем. Сидя на откормленных лошадях, уверенные в своей силе, они спокойно поджидали мятежное скопище. И вот подошли и стали. Две стены: голодные, озлобленные, спровоцированные рабочие, мятежная чернь — и государственная полиция, которой доверена охрана порядка.

— Разойтись! — запальчиво закричал Шалфеев, держа в правой руке повисшую плеть. — Прошу вас разойтись по домам, иначе я вынужден буду прибегнуть к иным мерам воздействия. Я не допущу беспорядков в моем районе.

Для этой толпы голодных, жалких людей у него не нашлось простых, благоразумных слов, которые бы дошли до сердца и мягко и просто успокоили страсти и утихомирили возбуждение. Он чувствовал себя только начальством, которому дано право держать, вязать и не пущать.

— Хлеба, хлеба, хлеба, — завопили, завизжали, заулюлюкали и завыли бабы.

— Какой он смелый да жирный, — закричали парни. — Небось жрет, сукин сын, в свое удовольствие!..

— Замолчать, мерзавцы!..

— Сам замолчи! Хлеба, хлеба, хлеба!.. — выли жутким, отчаянным воем женщины.

— Господа, честью вас прошу разойтись. В Петрограде есть шесть с половиной миллионов пудов муки. Этой муки хватит на месяц. Кроме того, есть много муки в мучных складах. Для кормления войск у интендантства имеются свои запасы.

— Врешь, врешь!.. — выбежал вперед потрепанный пожилой рабочий в рваной шапчонке и в рваном пальто. Он кричал, захлебываясь, как безумный. С перекошенного рта летела брызгами слюна. Глаза, налившиеся кровью от бешенства, были круглы. — Покажи нам этот хлеб, покажи нам эти сухари!.. — кричал он резким голосом.

— Стой, стой! — вопил в свою очередь Шалфеев густым, слегка хриплым басом. — Вот объявление, вот объявление… — Перекрикивая гам, багровый от натуги, он начал громко читать приказ командующего войсками генерала Хабалова:

На момент толпа как будто затихла, прислушалась, присмирела. Скажи Шалфеев: «Братцы, сейчас вам привезут хлеб и я сам буду наблюдать за его раздачей», — может быть, голодный зверь повернул бы назад. Но этого не случилось. Шалфеев не был психологом. Заметив заминку, он закричал на стоявшего впереди оборванного рабочего:

— А тебе, сукин сын, мерзавец, я покажу кузькину мать! — И сделав начальственный жест в сторону полицейских, добавил: — Забрать этого подлеца!..

Как от спички загорелась сухая солома, сразу вспыхнуло и морем огня взметнулось пламя. Из толпы выбежала вихрем баба — жалкое, отвратительное, ничтожное существо. Сизо-землистое лицо ее, перекошенное флюсом, подергивалось конвульсиями, точно ей не хватало воздуха. Это была настоящая, классическая мегера.

— На, на, посмотри, — завизжала она острым, пронзительным криком и, подняв полы пальто, высоко заголила мокрый подол юбки.

Этот бесстыжий, грубый жест бабы употребляли в момент самого сильного и непреодолимого желания оскорбить и унизить врага — «плюнуть ему в морду».

Шалфеев всего ожидал, только не этого. Он как-то опешил и инстинктивно замахнулся на бабу плетью. В этот момент на него ринулись, как голодная волчья стая, рабочие. В мгновение ока Шалфеева стянули с коня; кто-то саданул его по черепу, и лицо залилось кровью; кто-то рванул руку, свернул ее в кисти, хрустнули кости, и рука повисла, сломанная. Шалфеев закричал отчаянно, громко и дико, как зверь. Закричал от боли и предсмертного страха. Он стал белее бумаги.

На выручку начальника в свалку бросились полицейские — конные и пешие. На миг черная масса завертелась водоворотом.

Мелькали в воздухе палки, плети, летели камни, бутылки, осколки льда. Победа осталась за толпой. Через несколько минут она, прорвав кордон, двинулась вперед к Неве, и в знак победы в голове подняли красное полотнище.

Литейный мост, самый длинный на Неве, занимали заставы от воинских частей. За мостом река разделялась и уходила двумя рукавами к Финскому заливу. Одним — она обнимала острова Аптекарский, Каменный и Крестовский, другим — Васильевский. Нева лежала белая, широкая, пустынная, сверкающая снежными алмазами. С моста прямой стрелой отходил Литейный проспект; были видны в солнечно-дымном, голубеющем тумане Летний сад, башни Петропавловской крепости, дворцы у набережной, Финляндский вокзал, Арсенал и купол Таврического дворца. Картина открывалась дивная, красоты изумительной, невыразимо-чудесной, единственной и неповторимой.

Когда толпа подошла к мосту, передние увидели стоявшего в ожидании высокого, стройного, молодцеватого унтер-офицера лейб-гвардии Московского полка, с четырьмя Георгиевскими крестами на груди. У него было слегка рябоватое, смуглое лицо, крупное, смело и решительно очерченное, с твердым, холодным взглядом черных глаз. Он стоял не шелохнувшись, как статуя из бронзы.

— Ишь дьявол стоит, — сказал кто-то, ухмыляясь, но с почтительным выражением. — Такой не побегеть…

— Тут, брат, наверно, наше дело не выгорит, — отозвался другой.

Толпа, замедляя ход, подошла к мосту. Передние остановились, задние подтягивались и сжимались в плотную массу.

— Служивый, можно переходить? — спросили передние.

— Нет, нельзя.

— To есть как это нельзя и почему нельзя, товарищ гражданин? — спросил жиденький господин в черном пальто с бархатным воротником, в пенсне на покрасневшем носу и с маленькой бородкой клинышком. По выражению лица и по тону голоса было заметно, что он старается язвить и показать «солдафону» свое превосходство и презрение.

— С каких это пор мосты охраняются войсками? От кого это они охраняются? От русских людей, поднявшихся на защиту своего права; от людей, которых морят голодом? Не объясните ли вы нам, любезнейший и достопочтеннейший, эту странную загадку?

— Не мое дело входить в обсуждение этих вопросов. Мое дело исполнить приказ, и я его исполню.

— Вы что же, Царя-батюшку защищаете и на немцев работаете, сепаратный мир в царском дворце готовите? Не пройдет этот номер. Товарищи, вот пред вами типичная шкура, которая хочет выслужиться…

Унтер-офицер сделал шаг вперед. В глазах его вспыхнул мгновенно огонь. Лицо точно преобразилось. Он сделал еще шаг, приближаясь к штатскому господину. Толпа затихла; будто озноб пробежал по телу. Расширенные, остановившиеся зрачки смотрели, впиваясь, в побледневшее лицо другого; от них нельзя было оторваться; они приковывали, как гипнозом. В них была суровая, грозовая сила. Еще шаг, сильный взмах кулаком — и оратель, как метеор, мелькнул и распластался на снегу.

Лицо унтер-офицера приняло прежнее спокойное, строгое выражение. Он повернул спину и отошел назад. В его манере держаться, в холодном бесстрашии, в его взгляде было что-то импонирующее, подавляющее. Толпа почувствовала огромную нравственную силу и склонилась перед ней.

— Ишь, черт, как бьет, — сказал с завистью и как будто с почтением тот рабочий, который восхищался унтером при подходе толпы. — Ловко свистнул. — И сказав эту сентенцию, ни к кому не обращаясь, тихо засмеялся.

— Товарищи, раз по мосту нельзя, так есть же лед. Мы и по льду можем пройти, — крикнул прыщавый юноша в форменном пальто и фуражке, ученик какой-то технической школы.

Выход был неожиданно найден. Через несколько минут по белому снегу пустынной Невы потянулся черный человеческий муравейник.

В эти часы в штабе градоначальства было тревожно. Командующий войсками генерал Хабалов, высокий, плотный, широкоплечий, чернявый, в очках, с большим крючковатым носом на крупном сером лице, по прозвищу Крокодил, нервно курил, о чем-то думал, беспокойно, автоматически мял бумагу в руках и изредка спрашивал у выходившего и приходившего генерала Балка:

— Ну что, как? Какие сведения?

Когда Балк сообщил ему о происходящем на Неве, у Литейного моста, Хабалов как-то осел; глаза его округлились, в них, как в зеркале, отразились испуг, внутреннее волнение, тревога, беспомощность и расслабленность.

— Что же делать? — спросил он глухо и нерешительно у подведомственного ему генерала.

— Спросите мнение у военного министра, ваше превосходительство, — как будто с насмешкой ответил Балк.

— Да, да. Я спрошу… Это хорошо… Послушаем, что он скажет…

Хабалов говорил медленно, точно старался что-то осмыслить, что-то понять, что-то перебороть внутри себя. Телефонная трубка дрожала в его руке. Слышен был разговор.

— Они переходят Неву по льду… В толпе несколько тысяч человек… Да, да, в голове несут красное знамя… Положение очень трудное. Стрелять по бунтовщикам — это одно, а стрелять по толпе, требующей только хлеба, — это совсем другое… Ну конечно… Я подумаю…

Балк из отрывочных фраз кое-что понял, но не все.

— Что он предлагает? — спросил у опустившегося в кресло Хабалова.

— Разгонять толпы, по возможности не прибегая к оружию. Он говорит, что ужасное впечатление произведет на наших союзников, когда толпа разойдется и на Невском останутся трупы. По переходящим Неву по льду предлагает стрелять, но так, чтобы пули ложились перед толпой. Я считаю эту меру бесцельной… Да, да — бесцельной и бесполезной…

Прыщавый юноша в форменной шинели шел впереди толпы, а за ним два парня несли метра полтора красного кумача. Юноша пристал к толпе случайно, когда избивали Шалфеева. Но теперь он чувствовал себя ведущей частицей этого черного людского потока. Ему казалось, что он совершил нечто необыкновенное, замечательное, сверхгероическое. Распаленная фантазия рисовала ему картины головокружительные. Он славный полководец, ведущий за собой «несметные полчища». Он герой, чье имя будет у всех на устах. Честолюбивый бесенок подсказал ему фразу, недостававшую для величия минуты: «И слабым манием руки на русских двинул он полки». Юноша вспомнил фразу, и лицо его расцвело.

С той стороны Невы набережная чернела от множества людей, с любопытством наблюдавших за необычайным зрелищем. Было видно, как легкий ветер колыхал складки красного полотнища над толпой, рассыпавшейся по белому простору реки. У широких спусков на Неву — ворот через гранитный парапет — спешно собиралась полиция.

— Очень эффектно, очень эффектно, — говорил соседу один из наблюдавших. В тоне голоса было полное, невозмутимое спокойствие. Никакой тревоги, только любопытство. — Посмотрим, посмотрим, чем это кончится.

— А не лучше ли нам подобру-поздорову подальше отсюда. А то не ровен час, как бы не случилось «в чужом пиру похмелье». Как бы не влипнуть в грязную историю.

— Ну что вы! Что может быть? Стрелять, наверное, не будут. А если и начнут стрелять, то мы спрячемся за этим гранитом. В крайнем случае махнем через улицу в подворотню. Упустить такую редкую возможность, как бой толпы с полицией, просто грешно. Такие события не часто бывают. Смотрите, смотрите…

Голова толпы приостановилась. Черный муравейник надвигался сзади, полз вправо и влево, рассыпался, удлинял крылья и все больше и больше сближался с берегом. Прыщавый юноша был теперь на виду у всех. Он что-то кричал, что-то кому-то повелевал и что-то показывал «манием руки».

Очевидно, заметив наряды полиции, сгруппировавшиеся у проходов, в чьей-то голове мелькнула мысль: прорваться в обход через гранитную стену. Может быть, приказ отдал кто-нибудь из тех, кто шел сзади за красным флагом, а может быть, счастливая мысль пришла в пылкую голову все тому же прыщавому юноше, богоданному «полководцу». Толпа следовала, как стадный зверь, который не рассуждает.

У берега озверелые, грязные и словно помешанные люди, мужчины и женщины, бегом бросились к гранитному парапету, ползли, как черви, на стену, переваливаясь животами через гранит, и вмиг, смешавшись с толпой зрителей, заполнили улицу.

На набережной происходило что-то небывалое и дикое, как сцена из сумасшедшего дома или один из эпизодов столпотворения. Некоторое время была настоящая каша. Бесчисленное множество людей смешалось в зыбкую гущу. Одни сторонились на тротуары и в подъезды, другие сбивались в толпы, третьи кружились, натыкались, пробивались в сторону, четвертые неслись прочь. Бабы визжали дикими голосами: «Хлеба, хлеба, хлеба»… В короткое время полиция была смята. Мятежная толпа прорвалась на Литейный проспект. В голове ее хриплые голоса запели:

— Ну, теперь пошла писать губерния, — сказал тот господин, что сгорал от любопытства. — Посмотреть, чем все это кончится.

В офицерском собрании лейб-гвардии Московского полка на Сампсоньевском проспекте в субботу вечером, 25 февраля, как бывало обычно, собрались офицеры запасного батальона. Так они собирались и раньше по вечерам, каждый за своим делом: кто поужинать, сыграть в картишки, потанцевать, а кто просто провести время в дружеской компании.

Офицерское собрание полка в довоенное время играло роль клуба, роль храмины, где закладывались, воспитывались и укреплялись основы товарищества, дружбы, приязни, хороших взаимоотношений и где люди как бы роднились и сливались по-настоящему в одну большую, тесную, дружную полковую семью. Так бывало везде: будь то в столице, или в большом областном центре, или где-нибудь в самой глухой дыре, на великой границе Российской империи.

Это чувство необыкновенной привязанности, благородной любви к своему полку и горделивое, почтительное преклонение перед его прошлым, перед его золотой славой, запечатленной на страницах полковых историй, дышало особой мужской нежностью и красотой. Прошлое в поэтических образах уходило вдаль, затянутое пленительным солнечным туманом времени. Тут, в этом полку, прошла молодость и жизнь отцов и дедов, проходила собственная молодость каждого, о чем человек вспоминает всегда не без теплого, душевного волнения.

И все эти чувства находили живое, волнующее, чудное выражение в стенах собрания. Здесь в торжественных залах висели портреты Государей, полковых шефов, начальников, героев, командиров полков, офицеров, картины славных боев, в которых отличился полк, и исторические картины подвигов армии Российской.

Здесь находился полковой музей, в котором любовно собирались и хранились священные реликвии прошлого — бесценные свидетели славы, купленной кровью предков.

Здесь принимали Государей, начальников и молодых офицеров, пришедших со школьной скамьи. Здесь провожали старых товарищей, уходивших из полка, и не одна слеза скатилась в этих стенах по стариковским щекам, когда человек прощался со своим прошлым навсегда.

Но теперь было необычное время. Тревожные события развертывались, нарастая с каждым днем, с каждым часом. Можно было ожидать, что беспорядки, начавшиеся третьего дня, выльются в форму жестокого, страшного, анархического бунта или даже революции. Положение самих офицеров становилось трагическим. Против них велась ожесточенная пропаганда; на них науськивали солдат и чернь; их травили; их иначе не называли, как злейшими врагами трудового народа, мордобоями и кровопийцами.

В углу Турецкой гостиной, затянутой сверху донизу дорогими коврами и материями, с огромным, чудным ковром на полу, подальше от зыркающих глаз и подслушивающих, жадных ушей прислуги, сидела после ужина одна из групп этих самых «кровопийц» и вела оживленный, хотя и не очень веселый разговор. Турецкий фонарь с высоты потолка испускал мягкий темно-красно-синий свет. Все до полной иллюзии напоминало здесь горячий, таинственный, сказочный Восток.

Их было человек семь-восемь — розовая, жизнерадостная молодежь. В центре, на мягком диване, под большой картиной, изображающей выступление полка в Турецкий поход 1877 года, сидел невысокого роста, коренастый, рыжеватый 25-летний штабс-капитан Александр Николаевич фон Ферген, доблестью венчанный герой, тяжело раненный под Вильной, кавалер Георгиевского оружия. Лицо у него было твердое, волевое, глаза упрямые и смелые. Такие не трепещут и не бледнеют перед опасностью.

Рядом с ним справа сидел поручик Александр Верига, красивый молодой блондин, с румянцем во всю щеку, безусый, с нежно-золотистой кожей и пухлыми юношескими губами. За смешливый нрав, за душевную мягкость и за этот румянец товарищи в корпусе ласково называли его Девочка; иногда, приветствуя, пели: «Девочка милая, девочка, славная, девочка, радость моя». Но Девочка ходил в атаку во весь рост, пулям и снарядам не кланялся и попал в тыл с тяжелым ранением.

По другую сторону от Фергена сидел, покинувший студенческую аудиторию, подпоручик Шабунин, стройный, тонкий, изящный, с одухотворенным лицом, прекрасный товарищ и доблестный офицер. Бывший студент, по народной терминологии тысяча девятьсот пятого года, «враг внутренний», — он скоро завоевал среди кадровых офицеров полка любовь и дружбу за свою духовную чистоту и порядочность.

Перед ними полукругом, как молоденькая стайка птичек, разместились на мягких стульях юные прапорщики. Это была совсем зеленая, безусая молодежь, только недавно окончившая училище и ожидавшая командирование в полк. Их лица были нежны; карие, голубые, черные и серые глаза блестели; куда-то манила их жизнь, как таинственная незнакомка. И все им казалось красивым, чудесным, и везде чудилось новое неизведанное и радостно-влекущее…

— Мы подошли к роковой грани. Решается судьба России. Все, что происходит сейчас, похоже на бордель, на предательство или на массовое психическое умопомешательство, — говорил Ферген, сдвинув густые рыжеватые брови.

— Мы вовлечены в порочный круг событий и играем, к сожалению, пока пассивную роль. На одной стороне — бунтующая чернь, рабочие, фабричный пролетариат, для которых ненавистно слово «Отечество», на другой — слабонервная, размякшая, перетрусившая власть, потерявшая волю, самообладание и респект. Вы чувствуете определенно, как благодаря непротивлению нарастает мятежная волна.

Господа, есть народ и народ. И ценность одной и другой группы разная, и разная их количественная величина. Есть многомиллионный русский народ, достойный уважения и гордости; народ, создавший великое государство, давший миру замечательных монархов, государственных деятелей, полководцев, ученых, писателей, поэтов, мыслителей, художников, композиторов, изобретателей, строителей, инженеров, архитекторов и так далее и так далее. И есть просто чернь, рвань, ни на что не способная и ничего не создавшая. Она распропагандирована, развращена, темна, невежественна и совершенно лишена чувства национальной гордости, ее интересы не поднимаются выше потребностей брюха.

Сейчас вот эта самая чернь, представляющая количественно ничтожное меньшинство, учиняет бунт под кричащим, бьющим по нервам, лозунгом: «Хлеба». Либеральные ханжи вопят: «Это возмутительно! Полиция разгоняет несчастных, голодных людей с применением жестоких, зверских насилий. Сумасшедший Протопопов расстреливает толпы из пулеметов, поставленных на крышах». Не правда ли, господа, какая жуткая фантастическая картинка: сумасшедший министр носится по крышам и стреляет, стреляет и косит, как смерть.

Бунт есть бунт. Во дни войны с внешним врагом его можно рассматривать только как преступление, как государственную измену. Никакие резоны не могут оправдать происходящих событий. И тем не менее политиканствующие Маниловы из Государственной думы, сами бунтовщики лицемерно и лукаво кричат, что режим прогнил, что бунт есть не что иное, как акт самообороны государственного организма против гниения во имя победы. Если они в это верят — они дураки; если не верят — они подлецы.

Для меня и те и другие — и те, которые бунтуют и которые подстрекают, — одинаково: сволочь. Но чернь темная и голодная может рассчитывать на снисхождение, тогда как эти сытые, обеспеченные и праздноболтающие достойны только веревки.

Я хочу сделать вывод из сказанного мною. На фронте погибли за русскую честь и славу миллионы лучших сынов. Их кровь ценнее, чем жизнь десятков или даже сотен тысяч черни, ныне бунтующей. Я предпочел бы, чтобы погибли эти сотни тысяч от голода, чем погибла бы Россия.

Ферген закурил папиросу, жадно затянулся раз, другой и замолчал. Привычка курить с сильной затяжкой осталась у него от войны. Тогда под пулеметным огнем и шрапнелями, обдаваемый пылью земли, бравируя опасностью, он курил, глядя расширенными глазами на поле, разделявшее их от врагов. «Гвардия не ложится, гвардия не сдается, гвардия — вперед!» — подавал он команду своим подчиненным.

В ответ заговорил Шабунин. Голос у него был мягкий, музыкальный, бархатный.

— Я беседовал вчера и сегодня со многими знакомыми, — сказал он. — В кругах общественности, среди горожан и студентов распространено мнение, что беспорядки вспыхнули стихийно сами собой, что ими никто не руководит, что это горячий пар, который вырвался из герметически закупоренного котла.

Большинство приветствует бунт как начало «освобождения» и осуждает и порицает наше участие в разгоне толп. Публика загипнотизирована словами о свободе; она зачарована представлением о новой золотой эре, которая наступит тотчас же после падения существующего режима. Эта эра грезится им в виде чего-то лучезарно-светлого, радостного, сияющего.

Люди, которые еще недавно были самыми лояльными верноподданными, которые никогда никаким стеснениям не подвергались, теперь говорили вещи совершенно дикие: «Нынешний режим — это режим каторги и кнута. Окружающие Царя — это свирепые палачи, чудовища, вампиры»…

Но что особенно невероятно и феноменально — эти же самые господа шепотком, один на один, передавали мне, что этот бунт купленный, спровоцированный. Бабы, которые сотнями собирались в очереди у пекарен и голосили «хлеба» — купленные, им за это заплатили; парни, которые валяли трамваи, жгли полицейские участки и били витрины — купленные; рабочие, которые митинговали, срывали с работ тех, кто не хотел бастовать, и при этом жестоко избивали их, — купленные.

Забастовки на фабриках начались благодаря провокации. Распространились тревожные слухи о том, что фабрика Путилова закрыта; произведено более шестисот арестов среди рабочих и бесчисленное количество обысков; причем полиция якобы проявила жестокость и насилие, не имеющие прецедентов. Это дало толчок к прекращению работ везде, в качестве пассивного протеста. Провокация хлебная и провокация забастовочная дали взрыв.

Вы видите, господа, что этот взрыв «священного негодования», что эта «национальная революция», что этот «трепет свободы» есть явление весьма сомнительного свойства и во всяком случае совсем не то, о чем кричат негодующие, бьющие себя в перси ораторы с трибуны Государственной думы и о чем говорят в обществе безликие, мягкие, розоватые, сладковатые рахат-лукумы.

— Это чудно сказано, — рассмеялся Верига. — Сегодня я слышал от одной рахат-лукумки, личности либеральной, стриженой и в пенсне, слова, сладость и аромат которых вы можете оценить сами. Изрекла она эти слова по поводу нынешних событий: «Этот февраль, как пышная, цветущая роза, будет самым благоуханным месяцем в истории России»…

Там же я слышал и другую сенсацию. Рассказали ее «милостивые государи» из того сорта людей, которые все знают, все тайны им открыты, министры у них приятели и сам Иван Александрович Хлестаков — родной дядюшка.

Они уверяли, что беспорядки устроены самой полицией, что все это состряпал «наш душка министр-провокатор Протопопов». Устроены беспорядки с двойной целью: во-первых, заключить сепаратный мир, чего якобы добивается дворцовая партия. Нормально выйти из войны нельзя, не нарушив союзного договора. Это можно сделать только в том случае, когда в государстве вспыхнет революция. А во-вторых, Протопопов страстно желает помериться силами со своими политическими врагами, для чего и придумал этот трюк.

Когда им на это резонно возразили и сказали, что это абсурд, нелепость и невероятная чепуха, — они таинственно и многозначительно заявили, что это так же верно, как Бог свят, и что в правительстве все министры держатся того же мнения.

Во время этого разговора выяснилось, что в Петербурге на миллион восемьсот тысяч жителей, из которых четыреста тысяч рабочих, имеется всего три тысячи полицейских. Господа прапорщики, надеюсь, вы можете быстро в уме подсчитать, сколько «придержаемых» приходится на одного фараона? Но можно и без подсчета сразу сказать, что Петербург — подлинно богоспасаемый город, потому что только Бог мог поддерживать в нем порядок при таком числе полиции.

В гостиную в это время вошел, тяжело опираясь на палки и слегка горбясь в плечах, высокий, суровый по внешности капитан, смуглый, с густыми черными усами, завитыми в кольца, с густой длинной бородой. Он шел, слегка прихрамывая. Внешний вид его говорил о сильной воле, о сильном характере, о непреклонной твердости. Он как-то приковывал к себе внимание. Глядя на него, невольно думалось: этот человек, очевидно, немало пережил и не раз, быть может, смотрел в глаза смерти.

Вошедший капитан только недавно стал ходить. Целый год он пролежал в госпитале после жестокой контузии и ранений. Доктора порой не надеялись его спасти. Но сильный молодой организм тридцатилетнего человека переборол болезнь; только в минуту волнений дрожали руки и слабо подчинялись ноги.

Вслед за капитаном вошли еще несколько молодых офицеров.

— Господа, — обратился капитан к присутствующим, когда все расселись и стали ожидать, что скажет сегодня начальник охраны Выборгского района. — Я хочу вас информировать о том, что происходило в столице за эти дни и, в частности, что было сегодня.

Мы переживаем исключительно грозное время, когда наши души и сердца, наши чувства и мысли должны быть слиты в одно целое, в одну волю, в одно желание, в одно непреклонное решительное действие. Иначе погибнет наша Россия и мы с ней погибнем.

Я буду говорить с вами как старший товарищ, ничего не скрывая, ничего не преувеличивая, давая оценки, как перед собственной совестью. Я буду называть вещи собственными именами, ибо не время теперь замалчивать правду во имя деликатности или субординации. Врагов, потакателей, шляп и предателей надо называть по имени и отчеству, как бы высоко ни было их служебное положение.

Мы должны быть готовы противопоставить себя революционной толпе. Должны быть готовы в этой борьбе встретить смерть, потому что, если мы смалодушничаем, мы сами окажемся недостойными тех императорских мундиров, которые мы носим, тех погон, которые являются символом благородства, чести, верности, доблести и жертвенной готовности отдать жизнь свою за Родину и за своего Царя…

Капитан опустил голову. Скулы его ходили, руки дрожали мелкой дрожью, как бег секундной стрелки. Было видно, как нечеловеческим усилием воли он старается перебороть вспыхнувшее волнение. А когда переборол, снова стал говорить:

— Вчера бастовало до двухсот тысяч рабочих. Забастовщики снимали силой тех, кто не подчинялся добровольно. Установить число рабочих этой последней категории, конечно, невозможно.

Толпы мужчин и женщин в разных местах стремились прорваться к центральным артериям, и главным образом на Невский. Иногда это им удавалось. В три часа на Знаменской площади, у памятника Императору Александру III, произошел митинг. Среди голосов раздавались крики: «Да здравствует республика!», «Долой полицию!»

В это время в Государственной думе шло возбужденное заседание. Дума превратилась в клуб революционеров. Депутаты Родичев, Чхеидзе и Керенский произнесли возмутительные, преступные речи. Керенский звал к цареубийству. Председатель военно-цензурной комиссии генерал Адабаш испросил разрешения военного министра не печатать речей этих преступников.

В час дня в Мариинском дворце состоялось экстренное заседание правительства, на котором присутствовали Родзянко и председатель Государственного совета. Принято решение — передать продовольственное дело городскому самоуправлению. Надо заметить, что белый хлеб был и есть в достаточном количестве. Недоставало только черного хлеба. Бабы, которые собирались у булочных по 20–30 человек, были специально кем-то наняты для учинения демонстраций.

Сегодня утренние газеты вышли не все; вечерние не вышли вовсе. Бастовало 240 000 рабочих. Действия толпы стали более агрессивными: в жандармов бросали ручные гранаты, петарды и бутылки. Утром избит полицмейстер Выборгского района полковник Шалфеев. При рассеянии толпы на Знаменской площади убит пристав Крылов.

В 5 часов у Гостиного Двора демонстранты запели революционные песни. На сделанное предупреждение разойтись, иначе будет пущено в ход оружие, бунтовщики сами открыли огонь из револьверов и ранили солдат. Вследствие этого взвод драгун спешился и открыл стрельбу по толпе, которая мгновенно рассеялась. Было убито три и ранено десять.

Сегодня Родзянко просил князя Голицына подать в отставку, так как движение бунтовщиков направлено против правительства, которое ненавистно рабочим, и на это князь Голицын ответил отказом и указал на портфель, где находился заранее подготовленный указ Государя о роспуске Думы.

В связи с переживаемыми ныне событиями я только что доложил по команде о нижеследующем:

1) Три дня войска гоняют без толку туда и сюда, не давая им возможности исполнить свой воинский долг. Это мыканье нервирует, утомляет и раздражает людей.

2) Распределение участков для занятия войсками не соображено с действительным положением, благодаря чему войска занимали такие отдаленные от центров пункты, где никаких сборищ не было и, наоборот, оставались свободными те улицы и площади, по которым двигались толпы.

3) Запрещение стрелять по мятежникам вызывает, с одной стороны, наглость — толпы смелеют, в беспорядки вовлекаются новые и новые тысячи, — а с другой стороны — солдаты, не получившие еще воинских основ воспитания, вчерашние крестьяне и рабочие, смущенные происходящим, деморализуются, распускаются и уже не прочь потворствовать бунтовщикам и даже присоединиться к ним.

4) Запрещение толпе двигаться по улицам, но разрешение идти по тротуарам сводит усилие войск на нет и фактически лишает войска и полицию возможности остановить беспорядки.

На основании вышеизложенного я, по долгу присяги, заявил решительным образом, что высшее начальство проявляет бездействие власти, благодаря чему мятеж ширится и беспорядки, вовремя не остановленные и не прекращенные, грозят великими бедствиями для нашего Отечества. Я заявил также, что я не могу участвовать в попустительстве и потому самостоятельно отдам приказ подчиненным мне командам стрелять по мятежникам.

Господа! Бунт, который мог быть подавлен в первый день, разгорается. Воля министров, воля генерала Хабалова парализована. Командующий войсками похож на человека, потерявшего сердце. Все поддались общему психозу. Революцию давно ждали; вот она пришла — и перед ней спасовали, все опустили руки, все как будто заранее решили, что борьба не только бесполезна, но и как бы не очень почтенна.

Начало этому положено давно. Вы помните, как с половины прошлого года в полках начали распространяться таинственным образом прокламации возмутительного свойства. Вы помните, что эти прокламации распространялись от имени какого-то комитета Государственной думы. Тщетно офицерство протестовало против вторжения политики в казарму и просило высшее начальство принять решительные меры к прекращению подобной агитации в войсках. Мы предлагали тогда и меры, какими следовало бы бороться со злом. Увы, наш голос остался гласом вопиющего в пустыне. Штаб округа сам играл в политику; он не внял нашему протесту; он игнорировал нашу тревогу и нашу скорбь за нашу Родину.

И вот змея, которая росла в революционном подполье, выползла наружу. Может быть только два положения, два решения: или мы убьем змею, или она нас смертельно ужалит и мы погибнем.

Капитан встал. Поднялись и все офицеры. Бывают в жизни минуты, когда под влиянием различных причин, в момент сильных переживаний — радости или горя, под впечатлением слышанных слов, музыки, пения, при виде необыкновенных картин земли, величественных явлений природы или при виде страшных событий, — человеком овладевает необъяснимое чувство, просыпаются какие-то скрытые силы; они влекут его безотчетно, смело, стремительно, легко. В такие минуты человек находится как бы вне себя: он Бог, он царь, он червь, он раб…

— Надо убить змею, — раздельно повторил капитан, как загипнотизированный. Руки его снова задрожали. В выражении лица была та бешеная, упрямая решимость, которую он испытывал не раз, когда хриплым, неестественным, почти звериным голосом кричал в последнюю минуту: «В атаку, в штыки, вперед!»

Огромный театр на Неве, в котором разыгрывался один из самых драматических эпизодов русской истории, по выражению Хабалова, «кипел как котел». Уже свистела и выла буря; уже стонали поля, мутные воды революции; уже носился буревестник, о котором так страстно пел революционер Максим Горький:

На огромной сцене — пространство между Невой, Лиговкой, Николаевским вокзалом и Вознесенским проспектом — лицедействовало множество актеров. Они принадлежали к разным классам, были различной значимости, различного социального и культурного уровня. Были первые, и были самые последние. Одни играли по обязанности, прижатые к стене, вынужденные защищаться и защищать. Другие — из любви к искусству словоговорения и по сердечному влечению к идеям демократии. Третьи — прекраснодушные, по врожденной маниловщине. Четвертые буревестники — потому что душила их звериная злоба и ненависть. Пятые — пристроились в качестве мирных статистов из любопытства. Шестые — из любви к разнообразию: им надоело, приелось старое и захотелось нового, независимо от того, будет оно лучше или хуже. Седьмые и прочие участники в игре — по стадному чувству: куда другие, туда и мы. В стороне от всех обретались нейтральные.

Неблагодарную роль «классических злодеев», реакционеров, мракобесов и угнетателей — играло обезличенное, растерявшееся правительство со своими агентами: полицией, жандармерией и войсками. Роль «благородных отцов», добродетельных гуманистов история предоставила председателю Государственной думы Михаилу Владимировичу Родзянко, профессору русской истории Павлу Николаевичу Милюкову, отпрыску купеческой московской семьи Александру Ивановичу Гучкову, депутатам: Пуришкевичу, Родичеву, Шингареву, Шульгину, Савичу и тем, кто заседал в Думе, слушал, голосовал и иногда говорил. К ним примыкали неизлечимо больные «гражданской скорбью» интеллигенты.

На ролях подстрекателей, поджигателей и смутьянов, актеров не бог весть каких, состояли в Думе два: грузин Николай Чхеидзе, похожий на озабоченную, грустную, большую обезьяну с косящими злыми глазами, с зализанной лысиной — субъект тупой, озлобленный, неряшливый и неприятный, и Александр Федорович Керенский, молодой человек с блуждающими, беспокойными глазами, бритый, бледный, истерик, неврастеник, плохенький адвокат по бракоразводным делам и большой честолюбец.

Затем, как в каждой исторической пьесе, был «народ». Это те, кто двигались многотысячными толпами, выкрикивали лозунги, били полицию, валяли трамваи, бесчинствовали, били витрины, под шумок грабили, пользуясь сумятицей, жгли в судах и в полиции компрометирующие документы, носились чертями на грузовиках, обвешанные оружием, с красными полотнищами, стреляли и убивали.

Режиссер, как и подобает каждому режиссеру, скрывался за кулисами, невидимый для публики, таинственный, как Мефистофель. Он незаметно руководил ходом событий и направлял игру огромной труппы, которую он не репетировал, но действиями которой распоряжался и играл, как опытный, искусный шахматист.

Во главе правительства стоял в эти роковые дни князь Н. Д. Голицын. Это был старый аристократ, барин, человек чистый, честный, благородный. Власть его не тешила, и он не стремился к ней. Когда Государь предложил ему пост премьера, он усердно просил освободить его от этой чести. Без всякой рисовки, как подлинный барин, он сказал Государю:

«Я стар, Ваше Величество. Я ни о чем больше не мечтаю, как только об отставке и отдыхе. Я хотел бы закат моей жизни провести в тишине и покое, вдали от политической грызни и бурь, к которым я не имею ни вкуса, ни привычки. Вы возлагаете на меня тяжелую, непосильную ношу»…

Государь, изверившийся в людях, искал порядочного человека, не честолюбца, льстеца и царедворца. Он упросил старика принять должность.

Правительство состояло из четырнадцати лиц. Среди них были генералы, адмиралы, профессора и служилые сановники. Про многих из них не смогли бы сказать худого слова даже люди, ведшие борьбу с правительством. Были и высокопорядочные люди, честные, умные и знающие свое дело. Но, к несчастью, не было ни одного с твердой, упрямой, большой волей и с сильным характером. Не было, что называется, «боевого атамана», орла, способного видеть и до смерти драться. Для мирного, спокойного времени это была бы очень приличная власть, но они не годились для борьбы. Как и все, неслись в общем водовороте к катастрофе. Ничья личность не выделялась заметно, кроме одной. И выделялся этот один только потому, что общество избрало его козлом отпущения, возненавидело больше всех.

Министр внутренних дел А. Д. Протопопов не оправдал надежд, не справился со своей задачей. Молва сделала его личностью одиозной. Его больше всех травили, чернили. О нем не говорили иначе, как в юмористическом тоне. Злая насмешка — очень тонкое и сильное оружие. Милюков назвал его «загадочной картинкой» и добавил: «Этот роковой человек принес к подножию трона истерический клубок своих личных чувств и мыслей». В обществе было широко распространено мнение, что Протопопов заражен манией величия, что на него временами «накатывает», что он психически ненормален, что в деле он дилетант, лишенный не только государственного, но и просто здравого смысла. Все это Протопопов знал. Он не был тем человеком, которому «начхать с высокого дерева» на общественное мнение, на все сплетни, издевательства и насмешки. Он был чувствителен, самолюбив и потому болезненно переживал гудевшую вокруг его имени травлю. Даже в составе министров он чувствовал недоброжелательство к себе. Нелюбовью к полиции были заражены очень многие, если не все. Через четыре месяца пребывания на посту он стал больным человеком. К революции он подошел с надорванной волей.

В эти дни министры сходились, беседовали о событиях, обменивались впечатлениями, сетовали по поводу того, что «кабинет не может поладить с Думой, потому что Дума не хочет ладить с ним», выслушивали доклады Глобачева, Хабалова и Протопопова, высказывали различные мнения и, не принимая никаких решений, расходились, чтобы затем снова собраться. Это была «деятельность» машины на холостом ходу. В ответственный час истории, когда звонок пробил сигнал революции, господа министры сразу выпустили руль управления. Тянули кто в лес, кто по дрова. Покровский говорил, что «с Думой работать нужно и требование ее принять нужно», — Протопопов, Добровольский и Раев считали, что Думу надо «разогнать». Протопопов говорил, что «беспорядки следует прекратить вооруженной силой», а насмерть перепуганные министры кричали: «Что вы, что вы, стрелять по народу»… Арест рабочей группы, произведенный Протопоповым без ведома министров, привел их в ужас и дрожь.

— Вас смущает этот арест. Он был необходим. Мы еще, слава Богу, не толстовцы. Непротивление злу не входит в правительственную систему управления. Вы говорите о наших ближних, о малых сих. Это очень великодушно и похвально. Но эти малые охотно перегрызут вам горло и не только не будут сокрушаться по этому случаю, но будут торжествовать и похваляться геройством…

События все сильнее разгорались, ширился их масштаб, увеличивалось число бастующих рабочих, увеличивалась дерзость толпы. Государь приказал Хабалову «прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией». Надо было наконец на что-то решиться. Приказ Государя смутил министров и подтолкнул их. На частном совещании у Голицына постановили распустить Думу и ввести осадное положение.

Увы, эти меры были уже ни к чему. Их приняли слишком поздно, момент был упущен. Сбылось крылатое петровское изречение: «Промедление смерти безвозвратной подобно». Бездействие власти привело к ее крушению.

Родзянко имел представительную, сановитую внешность. Он был высок ростом, плотен, могуч как дуб. У него было выразительное, властное, крупное лицо с высоким лбом, с крупным орлиным носом, с твердым подбородком, окаймленным седой бородкой клинышком. Во всей фигуре была видна порода и кровь старинного дворянского рода. Взгляд был по-стариковски сух, холоден; полосу сентиментальности он уже давно миновал. Что-то внушительное было в выражении и в чертах его лица: может быть, оттого, что чувствовал монументальную важность своей политической роли. Костюм из дорогой материи свободно облегал его массивное тело. В толпе он заметно выделялся и производил впечатление.

В руководящих кругах Думы Родзянку не считали своим, не считали умным, не считали способным широко и всесторонне обнимать сущность происходящих событий. Им откровенно и бесцеремонно пользовались, как тараном, направляя его шары в сторону ненавистного самодержавия. За спиной, среди своих, Милюков иронически высмеивал «боевое увлечение Родзянки ролью председателя Думы». Он отзывался о нем как о человеке, который «от широких общественных и политических течений стоял далеко» и вследствие этого делал «невольные упрощения недоступной ему стороны картины и преувеличение силы факторов, доступных его наблюдению»…

Родзянко был честолюбив. Знаки внимания и почета кружили ему голову; лесть ласкала его чувства. С того момента как он стал председателем Думы, он возмечтал и возомнил о себе необыкновенно. Избрание подняло его на очень большую высоту: он имел право личного доклада у Государя, его имя стало известно не только в России, но и за границей. Атмосфера Думы, влияние общественных страстей, парламентские дебаты, большая политика — все это кружило ему голову. Ловкие политические интриганы скоро сумели сделать его «своим», сумели убедить его в том, что на него легла огромная задача — вывести Россию из тупика. Родзянке внушали, что русский парламентаризм — ненастоящий, что самодержавная монархия отжила свой век, что Царь смотрит на Россию как на свою вотчину.

Постепенно он усвоил убеждение, что на нем лежит обязанность не только указывать Государю на ошибки и недочеты в управлении, но также и поучать Царя, указывать ему на его личные ошибки и промахи и побуждать к исправлению таковых. Родзянке внушили, что не всегда царская власть была самодержавной, что было время, когда с Царем заседала Боярская дума, что первые Романовы не раз созывали Земские соборы. Усвоив эту мысль, он перестал видеть в Царе тот единственный, самодовлеющий источник власти, на котором держалась вся Россия после эпохи Смутного времени.

А ко всему этому примешалась несчастная история рокового человека Григория Распутина. Она больше всего повлияла на Родзянку, на его отношение к Царю и в особенности к Царице. О «мистическом круге» говорили все, говорили везде, говорила постоянно дома его жена. Оба Родзянки ненавидели Царицу жгучей ненавистью. Жена ненавидела еще больше, чем муж.

Она внушала Родзянке фанатическую непримиримость. Вместе с мужем она делала политику. Она писала направо и налево негодующие письма. В одном из них, к княгине З. Юсуповой, она сообщала:

Несмотря на весь окружающий нас мрак, я твердо верю, что мы выйдем победителями как в борьбе с внешним врагом, так и с внутренним. Не может Святая Русь погибнуть от шайки сумасшедших и низких людей; слишком много пролито благородной крови за славу и честь России, чтобы дьявольская сила взяла верх»…

Оба Родзянки горели предельной любовью к России. Их патриотизм был вне всяких сомнений. Но ненависть, овладевшая их сердцами, затуманила разум, заслонила действительность, и они с яростным ожесточением рубили сук, на котором держалась Россия и сидели сами. Ненависть, как и любовь, обладает могущественной силой. Она ослепляет умственное зрение и обостряет чувства. За этой черной страстью Родзянки уже ничего больше не видели, кроме Распутина и «мистического круга»; не видели огромного прогресса, который в царствование Императора Николая II шел гигантскими шагами во всех областях жизни, не заметили, как развивалась империя.

— Ах, какое это несчастье, какое несчастье, — повторял Родзянко не раз, тяжело, по-стариковски вздыхая и хлопая себя по ляжкам. — Скандал на весь мир… Стыдобушка всесветная…

С такими чувствами и настроениями Родзянко подошел к порогу революции. Он был убежден, как невинный младенец, что в приходе ее он, Родзянко, не виноват ни слухом ни духом, что она пришла как нечто неизбежное, стороннее и независимое и что настоящим виновником ее является только Царь и его окружение.

Когда ему сообщили о начавшихся голодных беспорядках, он взволнованно, с чувством горечи, а вместе с тем с нескрываемым, откровенным злорадством сказал сокрушенно:

— Довели!.. Вот теперь пусть пожинают плоды. Сколько раз я говорил Царю и предупреждал его: плохо это кончится. Меня не послушали…

Родзянко сыграл трагическую роль. Он видел сучок в глазу брата, но не видел бревна у себя. Это бревно он не увидел до самого последнего рокового момента. Увлекаясь роком, он не прозрел и тогда, когда уже гудел и пылал пожар. Борьба с Царем и его правительством продолжалась. Ни одного человека не нашлось в Думе, который бы в эти страшные дни крикнул громким голосом: «Стой! Впереди опасность. Назад!» О нет, в Думе лились речи страстные, полные пафоса и негодования. От таких речей мертвый встрепенется и самый ледяной человек полезет на стену.

Воспламененный этими речами, французский политический журналист послал в Париж красноречивую телеграмму: «Вот что привело к революции. Нищета огромных масс населения, остававшегося в невежестве и в грязи. Взятки и лихоимство сверху донизу. Абсолютная власть центра распутного, развратного и слабого. Скандал при дворе. Измена военного министра. Провокаторская работа министра внутренних дел. Беспорядок публичный и частный. Все это неуклонно революционировало дух народа. Анархия транспорта и начавшийся голод сделали все остальное»…

Родзянко проявлял в эти дни несвойственную ему горячую, даже кипучую деятельность. Начавшиеся беспорядки вывели его из привычной, спокойной, размеренной колеи. События сразу понеслись, закружились, замелькали, и вместе с ними понесся он в неведомую даль. Отяжелевший, толстый, упитанный человек с одышкой, с высоким давлением крови, он как-то вдруг преобразился, почувствовал какую-то юношескую пылкость и легкость. Он председательствовал в Думе, совещался с лидерами политических партий, вел переговоры с министрами, говорил по телефону и без телефона, выслушивал доклады и сообщения, обсуждал, прислушивался и в промежутках ездил по городу и наблюдал за движением мятежных толп.

Сочувствовал ли камергер Его Величества начавшимся беспорядкам? Осуждал ли он людей, поднявшихся на бунт в период тяжелой войны? Пытался ли он каким-либо способом остановить события, чреватые трудными и огромными последствиями для России? Тушил ли он пожар? Нет, нет и нет.

Мысли Родзянко бежали по запутанным, кривым, извилистым дорогам. Он не сочувствовал беспорядкам, но и не осуждал бесчинствующий народ; он не помогал непосредственно бунтующим, но не принимал никаких мер, хотя бы идейного порядка, к тушению пожара. Крик о хлебе Родзянко своеобразно воспринимал — как крик о недоверии к власти, как требование ее устранения.

— Зачем вы проливаете кровь? — спросил он у Хабалова после первой огневой вспышки на Невском.

— Затем, что войска не могут быть мишенью для мятежников и должны отвечать на выстрелы.

— Но ведь говорят, что бомбу бросил городовой.

— Господин председатель Думы, вы знаете не хуже меня, что бомбы до сих пор бросали только революционеры…

— Подайте в отставку, — сказал Родзянко Голицыну. — Уйдите от власти. Вы видите, что вас ненавидят. Эти беспорядки произошли по вашей милости. Правительство, вами возглавляемое, проявило полную неспособность организовать страну для войны и победы. Вам никто не доверяет. Уйдите от власти, чтобы не довести Россию до разгрома, позора и гибели. Уступите место тем, за которыми пойдет страна к светлому будущему, — тем, кому страна верит.

— Михаил Владимирович, позвольте мне вам сказать откровенно и не в обиду. Мне кажется, что вы и ваши единомышленники немного увлекаетесь; вы слегка страдаете чувством излишнего самомнения и самоуверенности, — ответил с тонкой, едва заметной усмешкой старый князь. — Та чернь, которая ныне бунтует, вряд ли кому-нибудь из нас поверит. Напрасно вы так крепко полагаетесь на ее любовь. Я очень сомневаюсь, чтобы ее особенно интересовали политические вопросы в вашей редакции.

Князь замолчал, опершись на руку, согнутую в локте. По лицу его пробежала тень. Очевидно, какая-то тайная забота омрачила красивые, благородные черты. Умные, спокойные глаза устало смотрели в одну точку. Может быть думал: «Все рушится»…

Когда они прощались, уже в дверях, князь сказал Родзянке:

— Михаил Владимирович, мы с вами старики. Когда за плечами седьмой или восьмой десяток, поздно увлекаться. Не забудьте, что «старость ходит осторожно и осмотрительно глядит». А что касается суда истории, которым вы меня припугнули, то я вам напомню притчу о мытаре и фарисее. До свидания.

Родзянко, выйдя от князя, задумался над его словами, но они его не убедили. Россия будет жить и не погибнет. Та перемена, которой добивается Дума и осуществления которой желает, как ему казалось, весь народ, только укрепит государство. Кончится правительственная свистопляска, прекратится влияние тайных сил, и Россия возродится. Обновленная страна объединится, и сольется в одном общем могучем усилии, и двинется победным маршем вперед к светлому будущему, к новой жизни.

Рано утром 26 февраля Родзянко послал Государю в Ставку свою первую телеграмму:

В этот день Родзянко видел, как по льду Невы широкой лавой шли толпы. Опершись на палку, он стоял у берега, небритый, сумрачный, и что-то холодное, тревожное пробегало в груди. Пристальным взором он смотрел на двигавшуюся вдали массу. От переносицы к высокому лбу поднимались резкие, крутые изломы. Тяжелые складки ослабевшей, старой кожи свисали над глазами, под которыми бороздили глубокие морщины. Губы были плотно сжаты. Все выражение лица было суровое, резкое и властное. Он напряженно думал, и это было сразу видно.

Родзянко не скоро очнулся. Черная лавина людей приковывала его внимание, а в мозгу шла своя независимая работа. Он вспоминал и мысленно перечитывал телеграмму, посланную Царю; она казалась ему дельной, убедительной и горячо написанной. Он думал о событиях, которые поставили его перед роковыми решениями; он думал о страшной загадке: к каким берегам приведут эти события. Он не чувствовал особой близости к массам; знал, что и сам для них чужой. Но судьбу свою связал с бунтовщиками, и уже нет возврата назад.

— Совсем как черва ползет, — сказал кто-то вблизи.

Родзянко повернул голову. Рядом с ним на пустынной набережной остановился человек из народа; быть может, мастеровой, мелкий лавочник или бакалейный приказчик. В другое время Родзянко не стал бы разговаривать, но сейчас его потянуло, как Гарун-аль-Рашида, узнать, как относятся к событиям эти простые люди, именем которых пользуются все политические деятели и он в том числе.

— Скажи, братец, что ты думаешь вот по поводу этих… — Родзянко хотел было сказать «беспорядков», но остановился; ему показалось, что этого говорить нельзя, и он добавил: — Вот этих народных волнений? — Он кивком головы указал в сторону переходивших.

— Что мы можем сказать, барин. Вам, наверно, виднее. Отец мой всегда говорил: «Бога бойся, сынок, Царя чти, властям повинуйся»…

— А если власти ни к черту, — перебивая, с гневом выкрикнул Родзянко.

— Ну, барин, да ведь и на это есть текст из Священного Писания. «Несть власти аще не от Бога». А если каждый из нас начнет осуждать начальство, то какой же выйдет толк?..

— К черту с твоими рассуждениями, — побагровев, раздраженно, закричал Родзянко и прибавил презрительно: — Псалмопевец. Кутья подлая…

Родзянко круто повернулся и пошел прочь. А человек из народа с удивлением и недоумением смотрел на высокую, плотную фигуру в черном пальто с бобровым воротником и не понимал, почему так разозлился богатый, важный барин.

До полудня было спокойно. Воскресенье — законный день отдыха. Пролетариат, потрудившийся в предыдущие три дня во славу революции, на время почил от бесчинственных дел своих. Котел закипел к четырем часам, когда в центральной части столицы снова стали собираться толпы. Большая масса двигалась по Невскому, огромное скопище направлялось по Лиговской улице, чернела снова Знаменская площадь, и с занесенного снегом массивного, тяжелого памятника Александру III ораторы произносили зажигательные речи. Как будто горящие головешки кто-то швырял по столице.

В этот день у Родзянки чувства натягивались, как струны, — все выше и туже. Когда он услышал залпы, по телу пробежал озноб. Сердце сжалось, точно сдавила его невидимая рука; в волнении он вызвал генерала Беляева — военного министра.

— Ваше превосходительство, что же это такое — на улицах стреляют… Мало пролито крови, мало позору; ведь это несчастье, ужас… Что вы делаете?!

— А какие меры против бунтовщиков вы предложили бы нам, Михаил Владимирович? — почти насмешливо спросил Беляев. — Может быть, мы им последуем, если они чудодейственно и бескровно заставят мятежников спокойно разойтись по домам?

— Я советую вам рассредоточивать скопление людей с помощью пожарных. Скажите об этом Хабалову.

— Эта мера ничего не даст. Она только возбуждает… Поливать бунтовщиков водой — это лить на мельницу революции. Увы, против бушующей улицы есть одно лишь действительное средство: патроны.

— Но убивать безоружных людей, господин военный министр, преступно, преступно, преступно…

Родзянко точно сорвался с нарезов и кричал в телефонную трубку, весь багровея.

— Власть, изжившая себя, власть, неспособная накормить голодных людей, может их только расстреливать…

— Я это уже слышал. Я знаю ваше мнение и мнение ваших друзей. Когда из-за угла подло убивают полицейских и солдат — это героизм; а когда стреляют по бунтовщикам — это зверство. На улицах, господин председатель Государственной думы, царствует демагогия, которая увлекает дикие, темные, анархические массы к учинению бунта. Коноводит — уголовный элемент. Все это может кончиться хаосом и крахом. Я позволю себе вас спросить: что сделала Дума, чтобы прекратить вредные для государства волнения, чтобы избавить нас от тяжелой необходимости стрелять? Ведь обязанность Думы не только критиковать, издавать новые законы, но также исполнять законы существующие.

Родзянко закричал в ответ:

— Я ищу возможности смягчения происходящих событий, а вы их разжигаете…

— В этом можно усомниться. Достаточно вспомнить речи Керенского и Чхеидзе. Вы проявляете странное непротивление злу. Больше чем однобокое. Вы повернулись лицом в сторону революции и заняли непримиримую позицию в отношении правительства. Муж государственный, муж благоразумный и справедливый на совет нечестивых не идет, с грешными не якшается и с губителями Родины не сидит вместе…

Родзянко весь налился кровью. Он бросил трубку, схватил ее опять и закричал в приливе злобы:

— Я с вами не буду больше разговаривать… — Он снова порывисто бросил трубку и быстрыми шагами забегал по обширному кабинету.

Вечером проворный, всезнающий и вездесущий думский журналист (был такой у Родзянки осведомитель и борзописец), докладывая ему о происшествиях дня, сообщил о бунте в запасном батальоне лейб-гвардии Павловского полка. Взбунтовалась четвертая рота эвакуированных солдат.

— Это было замечательно революционно. Представьте огромную массу солдатни с разгоряченными, свирепыми лицами, воодушевленных идеей освободительного движения, которые вылетели из казарм и как вихрь понеслись к площади храма Воскресения. На бегу они стреляли в воздух, кричали новые заветные слова о земле и свободе, о воле и мире. Я слышал также голоса: «Да здравствует Государственная дума».

На площади, где стояли войска, они потребовали прекращения стрельбы и увода всех в казарму. А потом сами открыли стрельбу по взводу конно-полицейской стражи. Этот момент был самый необыкновенный. Как будто воздух ловил их слова и крики. Восторг народа был полный; многие плакали и целовались с солдатами.

Журналист не захотел портить великолепного впечатления и умолчал о последующем, но Родзянко сам спросил:

— А что же было потом?

— Потом? Ну, потом пришел батальонный командир и полковой священник, начали солдат стыдить, уговаривать и грозить. Предложили им вернуться в казармы, сдать оружие и выдать зачинщиков.

— Ну и что же? вернулись? выдали? — нетерпеливо спросил Родзянко.

— Да, вернулись, но не все; двадцати одного человека все-таки недосчитались; а выдали девятнадцать человек…

Вечером Родзянко, возвратившись домой, усталый, но возбужденный, нашел у себя на квартире следующий указ:

Как буйнопомешанный, Родзянко закричал голосом раненого человека и бешено ударил со всего маху кулаком по столу:

— Они безумцы, безумцы! Устранить единственный оплот порядка, устранить сейчас Думу — надо не иметь головы на плечах…

— Миша, Михаил Владимирович, успокойся, — сказала встревоженная жена. — Тебе вредно волноваться…

— Да как же не волноваться? Устранить Думу в самый роковой момент…

Родзянко долго потом сидел в кресле, мучительно обдумывая новое для него положение. На лбу выделялись резкие морщины, а с боков глаз чернели налившиеся вены. Вопрос был сложный и страшный. Решить его надо было теперь же, не медля и не откладывая. От того решения, которое примет он и Дума, будет бесповоротно зависеть судьба России и судьба его лично. Обстановка не предоставила никакой лазейки для третьего решения. Завтра будет уже другой Родзянко: тот ли, который подчинился Царю в момент, когда, быть может, так была близка желанная победа, или другой Родзянко — бунтовщик, ослушник и изменник.

— Миша, как же ты думаешь поступить? — спросила жена. — Давай посоветуемся. Твоя судьба — моя судьба; вместе шли, вместе пойдем до конца, что бы ни предстояло впереди. Телеграфируй Царю; объясни ему положение, настаивай на принятии немедленных решений; скажи ему, что настал последний час, когда решается судьба Родины и династии. Пиши Алексееву, Брусилову и Рузскому — проси их поддержать твои требования перед Царем.

Спокойный, ласковый, дружеский тон жены подействовал на Родзянко успокоительно. Настал момент какой-то нравственной реакции. Старик сердечно поцеловал руку жены и начал писать. Было уже за полночь.

В понедельник 27 февраля утром Родзянко послал телеграмму:

В тот же день Родзянко написал Рузскому. Он нарисовал ему мрачную картину. Изложив обстоятельства бунта, он, ко всему прочему, добавил то, что, по его мнению, должно было воздействовать на психику Главнокомандующего.

«БОЖЕ, ЦАРЯ ХРАНИ» — слова, которые перестали волновать сердце так называемого передового русского общества и вместе с ним городской черни. Они стали ненавистны для них. Царь православный превратился в их представлении в того страшного Змея Горыныча, которым пугали детей в сказках. Сто лет твердили, что этого кровавого змея надо устранить и уничтожить. И вот поднялся ветер революции.

День 27 февраля был пасмурный, тусклый. Большими хлопьями мягко падал снег. Дали заволакивала белесая, мутная пелена. Все было бело, торжественно, призрачно, и какая-то особая, почти сказочная, таинственная красота стояла над запорошенным северным полночным городом.

Рано утром на перекрестке полупустынных улиц в отдаленной части на Выборгской стороне раздался долгий пронзительный свист. За ним последовало трехголосое трио — громкий, протяжный крик с растяжкой на последнем звуке: «Го-го-г-о-о». А потом снова зазвучал призывный свист.

Три парня: два в черных поддевках, один в коричневом кожаном пальто, в сапогах с короткими порыжелыми голенищами, в шерстяных, сплющенных спереди, каскетках, с красными вязаными шарфами на шее, — приложив пальцы к губам, раздувая щеки, усердно свистели на весь квартал. Вдали, в тусклой, снежной перспективе улицы, появились новые группы свистунов. «Го-го-го», — отозвалось оттуда и понеслось дальше.

Из ворот и подворотен, из заснеженных домов и домиков, из подвалов и чердаков — начали появляться черные фигуры. Скоро широкая белая улица почернела от множества людей. Тысячи мужчин, женщин, мальчишек и девчонок соединились, сгрудились, составили как бы одно существо, имя коему толпа.

В это время на патронном заводе у Невы зловеще выли сирены. Туда со всех сторон спешили из Полюстрово и Охты новые толпы рабочих. На перекрестках к идущим присоединялись другие мятежные сборища. Черная масса росла, множилась и нестройной лавиной двигалась вперед.

Это был первый день, когда на улицы столицы вышли многочисленные народные массы. Из бестолковщины, из настойчивых попыток проникнуть на Невский проспект и в центральную часть города, чтобы прокричать там: «Хлеба!», из битья стекол и витрин, из валяния трамваев и поджогов — из всего беспорядка первых четырех дней начал обнаруживаться искаженный злобой, дикий, ощеренный, кроваво-красный призрак революции.

«Темные ночи проходили в тревоге. В темные ночи по ту сторону Невы, в рабочих кварталах и на заводах бродила жестокая агитация», — писал в Париж французский журналист — сотрудник l’Illustration. «Силы рабочих организуются. Инертность правительства толкает даже самых боязливых смыкаться вокруг комитета революции. В те часы, когда массы теснее сжимают свои ряды и выбирают начальников, старый режим бездействует. Правительство не знает, что происходит под покровом серых петербургских ночей»…

И действительно, министр внутренних дел как будто не замечал пожара. Он продолжал писать успокоительные бодрые телеграммы. В тот вечер он сообщил Воейкову: «…Войска действовали ревностно… Охранным отделением арестовано на запрещенном собрании 50 посторонних лиц, 136 партийных деятелей и революционный руководящий коллектив из пяти лиц… Поступили сведения, что 27 февраля часть рабочих намеревается приступить к работам»…

Кто-то неведомый, тайный и неуловимый направлял движение толп. Одни с Выборгской стороны двигались к казармам лейб-гвардии Московского полка; другие с Полюстрово и Большой Охты тянулись к Неве, чтобы перейти на левую сторону; третьи шли с восточных и южных окраин для атаки дворцов, казарм, государственных учреждений и жизненных центров.

Путиловцы несли боевые красные знамена. На первом деревянном щите, обтянутом кумачом, был намалеван Царь в короне набекрень, с видом пьяного удалого молодчика; справа от него — толстый жирный митрополит с плотоядным, хитрым, елейным лицом; слева толстяк в долгополом купеческом сюртуке, с цепочкой через раскормленный тучный живот. Под рисунком стояла надпись: «Царь, поп и богач на плечах у трудового народа. Долой Царя! Да здравствует республика!»

Плакат несли двое. Маленький, почти карлик, на кривых тонких ножках, с бледным нездоровым лицом, со злыми ненавидящими глазами, с тонким, поджатым сизым ртом и большими оттопыренными ушами — двадцатидвухлетний подмастерье Николай Ежов. Другой был горбун, тоже с серым лицом, но с умными, печальными глазами, с поданными вперед острыми плечами, над которыми возвышался, как безобразная кочка, сдвинутый вправо горб.

Когда их снаряжали в поход, Иоселевич спросил:

— Ви не боитесь, товарищи? Ви же будете себе сегодня как изменники. На вас будут смотреть все народы. Ми вас возьмем в объектив. Ну так ви же будете первые люди. И ми вам заплатим, — подмасливал Иоселевич гортанным голоском.

— Ты не прельщай нас, жидюга, — с ненавистью вдруг крикнул Ежов высоким, тонким, пискливым голоском. — Знаю без тебя, на что иду, знаю все… Я ненавижу бар, ненавижу всех проклятых, потому и иду. Подавись ты, жид, своими деньгами.

— Ви несознательный товарищ, — нервно сказал побледневший, обиженный Иоселевич. — Ви, так я себе вижу, почти недостойны нести это червленое знамя…

— Пошел прочь, проклятый жид, — взвизгнул Ежов. Его маленькое, карликовое тело затряслось; от головы до пяток, до последнего нерва он горел и дышал ненавистью. Эту ненависть вместе с завистью к богатым он впитал всеми частицами скудной, темной души в темных грязных улицах на Лиговке и среди мрачных, закоптелых заводских зданий.

27 февраля принесло роковые решения. Пример павловцев подействовал заразительно; о нем передавали из уст в уста. Ночь, как волшебница, подменила солдат. Легли с одним настроением — встали с другим. Лежали скученно, тесно на трехэтажных нарах. Стояла духота — спертый, смрадный воздух. Едва мерцали в углах притушенные лампочки. Из темноты несся чей-то горячий, страстный голос:

— Сегодня мы стреляли по голодным людям. Вдумайтесь, друзья, в эту страшную правду, в эту проклятую жуть: стреляли по голодным людям. Мы убивали наших братьев за то, что они просили хлеба, за то, что они голодали, устали на работе; за то, что они хотели принести хлеба голодным детям. И не принесли. Мы им послали пули…

Этот неведомый, незнаемый, некто в сером: может быть, солдат, может быть, специальный оратор со стороны, — говорил так, таким тоном, с такой интонацией, с таким искусством, что каждое слово, как игла, вонзалось в сердце, душило человека, жгло все внутри.

— Подумайте, мы стреляли в тех, кому не хватает больше слез, чьи глаза выплаканы, чье сердце иссушено, как змея гложет его тоска, чья жизнь от рождение до могилы — труд и горе. Я слышу сейчас жалобный детский плач, в моих ушах постоянно звенит крик малюток, просящих есть: мама, тата, хлеба, хлеба…

В казарме стало напряженнее и тише. Глухая ночь и жуткие слова наэлектризовали умы. Чувства стали восприимчивее и острее. Почудилось, будто говоривший плачет.

— Сегодня мы убивали их отцов и матерей, — продолжал после молчания оратор. — Проклят тот, говорит Писание, кто вместо хлеба подаст просящему камень…

Рано утром учебная команда лейб-гвардии Волынского полка собралась перед казармами. Это была дисциплинированная, отчетливая, более других подготовленная часть. Накануне вечером солдаты спокойно, с заметным озлоблением, стреляли в рабочих на Казанской площади. Сегодня лица их были сумрачны, взгляд тяжелый и выжидательно злой. Что-то произошло с ними.

— Не пойдем, — завопили они разом, когда капитан Лашкевич подал команду к движению. — Не пойдем… Не желаем больше убивать голодных, не желаем стрелять в наших братьев.

Крик был исступленный, с надрывом, с истерией. Что-то подкатило к сердцу и вырвалось в виде бессвязных диких слов и воплей, как звериный вой.

Лашкевич побледнел. Медленно опустил в кобуру руку и достал черный вороненый наган.

— Не желаете? — спросил он хрипло, раздельно, почти по слогам. — Значит, военный бунт?..

Он поднял револьвер. Не то хотел оружием привести к повиновению, не то понял, что все кончено и больше не стоит жить. Сразу раздалось несколько выстрелов. Лашкевич упал вперед на притоптанный снег, раскинув руки. Кровь брызнула и начала заливать место под уткнувшейся головой.

В 7 часов командир запасного батальона, дрожа от волнения, сообщил Хабалову по телефону:

— Сейчас начальник учебной команды капитан Лашкевич не то убит солдатами, не то сам застрелился перед строем. Взбунтовавшаяся команда самовольно, с оружием в руках, двинулась на улицу.

— Приказываю вам обезоружить и вернуть команду в казармы. О происшествии я сообщу военному министру…

Вслед за учебной командой на Греческий проспект двинулись остальные роты. Некоторые с исступлением и энтузиазмом кричали о своем желании присоединиться к народу. Но масса шла понуро, нерешительно, неуверенно, несмело, сбитая с толку, как бы раздавленная грандиозностью событий. Она колебалась, была смущена, дрожала от страху за свое участие. Среди них не было офицеров. И все происходящее им было не по душе. Почти против их воли их втягивал водоворот.

Волынцы слились с толпою рабочих, к ним присоединились литовцы и рота Преображенского полка. С каждым мигом мятежное сборище увеличивалось: вливались новые людские потоки. Но настоящего пафоса все-таки не было. Громили казармы жандармского дивизиона, разнесли помещение школы прапорщиков инженерных войск, а в настроениях огромного большинства было все то же: колебание и страх. Не было того безумства, которое обжигает сердце человека, когда все нипочем, море по колено и душа просит чего-то огромного и стихийного.

Восторг начался от ничтожной и случайной причины. На углу одной из улиц к голове толпы подошел неизвестный офицер — подпоручик Георгий Астахов — и закричал высоким тенором: «Братья, я иду с вами!» И этого было довольно. Дикое «ура», как буря, внезапно пронеслось по толпе. Как будто надо было нажать какую-то кнопку, чтобы вспыхнуло электричество. Загремели голоса многих тысяч: «Да здравствует свобода!»

Откуда-то, по ком-то, может быть, ни по ком, раздался пулеметный огонь. Люди, еще кричавшие о свободе, метнулись в дикой панике. Но пулеметный огонь замер, и толпа снова ободрилась. «В Думу, в Думу…» — раздались голоса. Пройдя по Литейному проспекту, свернули на Шпалерную улицу. Впереди шли бабы, помахивая платочками. Сзади кричали: «Вперед, вперед. Нас ведет офицер».

Таврический дворец — это красивая сказка русской истории. Сказка о том, как небогатый, незнатный дворянин стал любимцем великой Екатерины, ее некоронованным супругом, как он превратился потом в блестящего всесильного вельможу и как делами своими он прославил имя свое.

Здесь, в этом элегантном белом доме с колоннами, не раз бывала красавица Екатерина: не раз раздавался ее мягкий, серебристый, грудной смех, то в нежном, страстном tête-à-tête с Потемкиным, то в кругу блестящих царедворцев. Иногда, очень редко, тут появлялся великий, непонятый чудак — знаменитый Суворов.

Белый дворец, построенный Растрелли для светлейшего князя Потемкина, напоминал дворцы ханов в завоеванном Крыму. Издали, с высоты птичьего полета или с колокольни ближайшего собора, он вместе с огромным садом казался белым видением у синих вод огромной многоводной реки. Зрелище привлекало взор, и что-то нежное, смутное, позабытое будило в душе восторг и вдохновение.

Умер светлейший князь, умерла в глубокой старости пережившая его, рыхлая, уже заживо гнившая Екатерина, и кончилась неповторимая, прекрасная сказка. Кончился золотой век блестящей из Цариц. Дворец опустел, в холодных нежилых залах воцарилось немое молчание, история перевернула страницу. Остался только памятник о славе минувшей, о людях, вознесших Россию на небывалую высоту. Тот, кто крепко верит в загадочное и таинственное, в бессмертие человеческой души, тот может верить, что здесь, в этом обширном дворце, витают таинственные тени ушедших.

Спустя более ста лет, в 1906 году, в Таврическом дворце появились другие люди, не очень блестящие, не очень замечательные и не очень сановные. Это были уже не екатерининские орлы. Они принесли с собой тупую серую тоску, гражданскую скорбь и мечту о бесформенном поравнении всех. Здесь заседала Дума, говорились речи и утверждался вместо исконного самодержавия принцип торжествующей демократии. Наступали политические сумерки России, близился упадок государства.

Заседание Думы, которого не должно было быть, но которое тем не менее состоялось, закончило десятилетнюю борьбу Думы с Царем актом революционного присоединения ее к возникшему бунту.

Когда Родзянко поднялся на председательское место и сел под огромным портретом Государя с грустными, как на всех портретах, задумчивыми глазами, в зале были заняты почти все места. Родзянко был взволнован. Помятое после бессонной ночи лицо, небритый, отросшие волосы и набухшие под глазами мешки еще более увеличивали впечатление тревожности его душевного состояния.

Родзянко не опустил подбородок на согнутые в локтях мягкие руки, как делал обычно, когда спокойно слушал речи депутатов. Он сел прямо, недвижно, как истукан. Милюков усмехнулся и, по привычке к злословию, шепнул Шингареву: «Родзянко, кажется, проглотил аршин». Когда в зале воцарилась тишина, Родзянко поднялся — огромный, массивный, суровый — и прочитал указ Государя о роспуске Думы.

— Предлагаю считать этот указ мертвым письмом, — крикнул с места вскочивший Милюков.

— Мертвым… мертвым… мертвым, — прокатилось эхом по всем креслам и замерло в вышине.

— Предлагаю принять резолюцию, — опять крикнул Милюков. — «Государственная дума, заслушав доклад о роспуске, постановила перейти к очередным делам. Заседание Думы продолжается».

Раздался взрыв аплодисментов и вместе с ним многоголосый крик: «Продолжается… продолжается… продолжается»…

Обезьяноподобный Чхеидзе с тоскливым, желто-матовым лицом, занимавший место в левом секторе, поднялся, худой, тощий, черный и, простирая к депутатам руки, крикнул с надрывом и страстью:

— Государственная дума! Ты слышишь на улице крик свободы. Ты знаешь, что сегодня настал исторический час — час великих решений. Крикни и ты громко: «Долой самодержавие! Долой монархию!»

Как безумные, сорвались депутаты левого сектора с мест. Они махали руками, что-то вопили исступленно, чего нельзя было разобрать в поднявшемся гаме, стучали ногами, свистели и били яростно в ладоши. Со стороны можно было подумать, что эти люди, подобные бесноватым, находятся в состоянии невменяемости.

Так некогда перед Лифостротоном — судилищем Пилата экзальтированная толпа фанатиков при виде Человека в терновом венце беснуясь, кричала исступленно: «Распни Его»… И на вопрос проконсула: «Какое же зло сотворил Он?» — они еще сильнее вопили: «Распни, распни Его»…

Узнав о случившемся, Голицын приказал Хабалову очистить Таврический дворец от депутатов. Рота преображенцев была послана для исполнение приказа. Когда солдаты вошли в зал, Родзянко встал, депутаты спокойно продолжали сидеть. Родзянко понял, что настал критический момент. Эту схватку с правительством надо выиграть, иначе игра закончится плачевно. Он напряг все силы ума и воли, чтобы решить: что надо сделать, как поступить?

Пронеслось мгновение, в течение которого бешено работал мозг. Тело дрожало мелкой дрожью, сердце учащенно билось, внутри томил какой-то холодок, но ощущение тревожности было лишь смутное и затуманенное.

Вспомнил ли Родзянко знаменитую фразу Наполеона, сказанную у деревни Лаффрей, когда он, после бегства с Эльбы, возвращался в Париж и встретился с войсками Людовика XVIII, преградившими ему путь, или это произошло случайно, но сцена в Думе сильно напомнила сцену в Лаффрей.

— Преображенцы, — громко крикнул Родзянко. — Я старый офицер лейб-гвардии. Приветствую вас нашим российским возгласом: «Здорово, молодцы преображенцы!»

И точно барабанная дробь, в ответ сорвался стройный, отчетливый крик: «Здравия желаем, ваше высокопревосходительство!» Крик прокатился гулко под высокими сводами, по широким коридорам и отозвался эхом в Екатерининском зале, где уже гудела толпа. Родзянко выиграл ставку.

С того момента, как Дума стала на сторону бунта, — бунт превратился в русскую революцию. Произошел брак по расчету. Дума нуждалась в народе. Ведя длительную борьбу с Царем, она, в сущности, находилась в безвоздушном пространстве; говорила страстные речи, но не чувствовала опоры под ногами. В свою очередь мятежный народ хотел как-то узаконить плод любви несчастной. Темным, хитрым, звериным инстинктом он чувствовал необходимость укрыться за кого-то на случай ответственности. При нужде, потом, если начальство потянет к ответу, можно будет сказать, от всего отпираясь: «Мы люди темные; нас соблазнили — а мы што? — мы ничего»…

Когда первая толпа всякого чина и звания: рабочие, солдаты, редкие матросы, студенты, гимназисты, бабы, мальчишки и любопытствующие — подошли к Думе, к ней вышел, вернее стремительно выбежал, без шапки и без пальто, Александр Федорович Керенский.

В его движениях была порывистость, страстность и возбужденная, какая-то ненормальная суетливость. На нем прилично сидел хорошо сшитый черный сюртук; бритое, нервное, подергивающееся лицо подпирал высокий стоячий белый крахмальный воротничок с отвернутыми кончиками; белую крахмальную манишку рубахи украшал черный официальный шелковый галстук.

— Товарищи, братья и сестры! Первое слово, которое я вам скажу…

Керенский побледнел, захлебнулся, глаза расширились, им овладел экстаз, по лицу пошли судороги. Похоже было, что он близок к припадку эпилепсии.

— Свобода! — задыхаясь, крикнул он. — Священная свобода. Поколения русских людей жили и умерли с мечтой о ней. Тысячи и тысячи прошли крестный путь служения своему народу, вынесли пытки, тюрьмы, ссылки, каторгу и Сибирь — во имя свободы. Братья!.. братья!.. нет ничего лучше, ничего прекраснее, как это великое слово… свобода…

Керенский вздрогнул, спазмы стали душить его горло, холодный пот обливал его лицо. Он горел, как в лихорадке, хотя на дворе было 14 градусов ниже нуля.

В ответ ему раздался страшный крик зверя: «Да здравствует свобода». В вое толпы было что-то нечеловеческое, похожее на звериный рев и по широте — на гул морских волн.

Керенский начал говорить о бессмертной идее равенства и братства; о режиме, который душил и угнетал трудовые массы, и о той новой счастливой жизни, которую народ теперь завоевал.

Впереди на ступеньках, ближе к Керенскому, стоял пьяненький рабочий, добродушный по виду, блаженно улыбающийся и красный от опьянения. Он смотрел в рот Керенскому и в такт речи покачивал головой.

— Ишь как чешет, сукин сын, — сказал он одобрительно. Помолчал немного, опять заговорил: — Ты это харашо говоришь про тех, которые трудящийся. Дай я тебя поцалую, сукин сын, в твои сахарные уста…

— Замолчи, замолчи, — зашипели соседи.

— Што? Замолчи? Я замолчи, когда слабода? — рыданул пьяный.

— Ш-ш-ш-ш, — зашипели еще сильнее. — Замолчи ты, скотина…

— Ты мне не сипи, а за скатину я тебе в морду дам, — крикнул во весь голос ближайшему соседу. — Ты што ля, не слыхал, как товарищ антилигент сказал: «слабода». Што хочу, то и делаю…

Это был первый триумф Керенского. Солдаты подхватили его, трепещущего и бледного, на руки и высоко подняли над головами. Огромная толпа ревела. Раздавались крики и возгласы: «Да здравствует свобода; да здравствуют борцы за народ; да здравствует революция»…

Когда триумфатора опустили на площадке под белыми колоннами, к нему на шею бросился какой-то штатский господин, обнял его, облобызал и, истекая восторгом, умиленно и подобострастно воскликнул: «Тебя, как первую любовь, России сердце не забудет».

С 27 февраля Таврический дворец превратился в вооруженный военный лагерь, — в главный штаб революции. Повсюду, у входов и выходов, в коридорах и у окон на улицу, стояли пулеметы, топорща черные жуткие стволы. У стен были сложены ружья и лежали на полу в деревянных ящиках груды патронов. Все залы и проходы были полны солдат, вооруженных рабочих, студентов, студенток и учащейся молодежи. На лестнице у главного входа, между колонн лежали мешки с мукой для раздачи бедным.

Везде шли митинги. Ораторы сменяли друг друга; говорили без конца; может быть, была какая-то потребность для массы в потоке этих слов, а может быть, попросту у ораторов чесались языки. Тема была одна, вариации разные. Поздравляли с победой, проклинали «кровавого Николая» и обещали медовые горы и кисельные берега. Все это непременно даст новая власть, прекрасная фея — демократия.

Некоторые «оратели» — от слов «орать и горлодерствовать» — несли нестерпимую чушь и белиберду. Говорили что-то дикое, сумбурное и бессмысленное, как бред. Вряд ли они сами понимали то, что говорили. Один из таких «орателей», детина огромного роста, нескладный, несуразный, с лошадиным крупным лицом, со вдавленными щеками, с подбородком, собранным в желтый комок, с глазами тусклыми, как у залежавшейся, протухлой рыбы, говорил, размахивая руками и подмигивая глазами. На груди у него была анненская лента.

— Видали… Вот еще што. Товарищи, которые сознательные, так они усе понимают. Конешно… Провод прямой у Берлин без аннексий и контрибуций. Те, которые толстопузые, так им што? им нипочем… Правильно, товарищи? Вон оно што значит — победа трудящихся…

— Кто здесь говорит? — спросили знакомые у Пуришкевича, послушав ораторов в разных залах.

— За две категории могу поручиться, — сказал с улыбкою убийца Распутина. — Те, которые зовут к углублению революции — это определенно немецкие агенты; а те, которые говорят вздор — это дураки. А в общем, кругом сволочь…

В Думу стекались все новости и сразу же становились общим достоянием. Говорили, что суд горит, что во дворе жгут дела, что политические заключенные выпущены из тюрем, а заодно, на радостях, и уголовные, что Арсенал взят, что Петропавловская крепость занята, что полицейские участки горят, что части гарнизона переходят на сторону восставших, что со всех общественных, правительственных и учебных зданий сорваны императорские орлы, что начались аресты министров и сановников и что убито много генералов и офицеров.

Вечером в кулуарах Думы Милюков, чувствовавший себя именинником (имя его, Родзянко, Гучкова, Керенского и Караулова повторялось тысячами восставших), сказал победоносно своим политическим товарищам:

— Из всех заседаний Думы сегодняшнее было самое историческое; из всех решений, которые когда-либо принимала Дума, — это было важнейшее и самое замечательное…

В полночь в «Европейской» гостинице французский журналист Mr. S. de С., подводя итог своим впечатлениям, писал в Париж:

С утра начальник охраны Выборгского района чувствовал ломоту в теле и тупую, ноющую боль в перебитых костях. Волнения минувших дней не прошли бесследно. Чаще стали дрожать руки и нет-нет подергивалась челюсть. В мозгу гвоздем сверлила догадка: «Возвращается контузия», но он превозмогал физические недомогание и продолжал ревностно исполнять службу, ему порученную.

В четыре часа он был на ногах. Надо было проводить и напутствовать роты, назначенные для занятия различных участков на Выборгской стороне. Стояла ночь. В белесой мгле смутно чернели казармы, темнели деревья вдоль решетки у аллеи Лесного проспекта. Было тихо-тихо. На обширной полковой площади лежал глубокий, почти везде утоптанный снег. Тускло светили фонари, в домах было темно, и не было слышно обычного гула столицы. Блистательный Петербург еще спал.

Подходя к темной линии выстроившихся рот, капитан думал, что сказать. Это было не так просто. Чувства и мысли теснились в его сердце, в его мозгу. Но их было много, они были сложны, они готовы были все рваться сразу. А нужно было сказать коротко и то самое, что могло быть понятно простому человеку, недавно одетому в солдатскую шинель, и что могло удержать его от соблазнов.

В ночной темноте раздался дружный стройный возглас:

«Рады стараться, ваше высокоблагородие». По голосу, по силе и по интонации капитан отчетливо уловил твердое настроение своих солдат. Он почувствовал, как сразу отлегло на сердце. «Они исполнят свой долг, московцы не подведут, не изменят», — подумал он, наблюдая, как с площади через большие ворота на Сампсоньевский проспект во тьму уходили солдаты.

Капитан не принадлежал к числу тепло-прохладных, эластичных, резиновых людей, легко меняющих оболочку, легко приспособляющихся к текущим обстоятельствам, легко и быстро, без надрыва, без внутренней борьбы, отвергающих то, во что верили, сжигающих то, чему поклонялся вчера. «Вера и верность» — символ, священный для гвардии, был по-настоящему символом всей его жизни со школьной кадетской скамьи.

Он был человек прямой, мужественный и по-солдатски твердый. Перед начальством не заискивал, не расстилался мелким бесом и не старался угодничать. «Офицеру не пристало быть ласковой телкой, чтобы извлекать из этого выгоды…» — сказал он однажды во время разговора о ком-то, преуспевающем в чинах на служебной лестнице. В службе был суров, как монах; в жизни частной — мил и приятен; с нижними чинами — прост и доступен, но строг; на популярность не бил, но заботился о вверенных людях всемерно. «Я ваш старший брат. Мой долг — учить вас, воспитывать духовно, укреплять физически и делать из вас достойных сынов Отечества. Помните, что мы, солдаты, состоим на службе России»…

К служебным волнениям, которые капитан переживал в эти дни очень сильно, примешивалось и свое личное, человеческое. Он отлично знал, какая смертельная опасность вьется над его головой. Это его не страшило, как не страшило во время кровавых боев на фронте. Но тогда было лучше, тогда он мог не волноваться за семью — государство о ней позаботится. Теперь, в случае несчастья, семья обречена была бы на нищенство.

К обеду вернулся прапорщик Камень-Овский, которого капитан посылал посмотреть своими глазами, что происходит на той стороне. С волнением прапорщик, уже пожилой человек из запаса, рассказывал:

— Там, Николай Николаевич, бурлит, как в котле. Это уже подлинная огромная революция. Видели вы когда-нибудь развороченный муравейник? Вот если бы этот муравейник заснять, увеличить да пустить на экран, то получилась бы примерная картина происходящего.

Впечатление таково, как будто весь Петербург высыпал на улицы. Куда ни глянь — повсюду многотысячные толпы, повсюду массовое движение, везде кишмя кишит. В воздухе висит беспорядочная стрельба; проносятся с пронзительным визгом мотоциклы; несутся грузовики с солдатами, видел несколько броневиков; царит атмосфера огромного напряжения; чувствуется, что толпа охвачена экстазом; ее влечет огромный огневой порыв на борьбу с властью; она верит, что победа принесет ей такое счастье, которого на земле никогда не было. Раздавить эту силу тем не менее можно: толпа труслива и жалка; я видел, как люди разбегались в панике, заслышав выстрелы. Но найдутся ли части, способные пустить в ход оружие? На этот счет у меня уверенности нет.

Сегодня уже можно определенно сказать: это не бунт из-за хлеба и очередей; это социально-политическая революция. Везде над толпой реют красные флаги. Я записал несколько лозунгов: «Долой самодержавие», «Да здравствует мир», «За землю и свободу», «Рабочим нечего терять, кроме своих цепей». На одном плакате был изображен гигант-рабочий с поднятым кулаком; коваными сапогами он топтал генералов, офицеров, буржуев, духовенство и бюрократию. Под ним стояла надпись: «Владыкой мира будет труд».

Камень-Овский еще рассказывал о виденном и слышанном, как в дежурной комнате раздался телефонный звонок.

— Господин капитан, вас просит полковник Михайличенко из градоначальства, — доложил дежурный офицер.

Капитан поспешно взял трубку. Замолкнувшие офицеры внимательно следили за выражением его лица, стараясь угадать на нем: хорошие или дурные вести сообщает Михайличенко. Лицо Николая Николаевича просветлело, стало радостным. «Да… да? — полувопросительно спрашивал он. — Ну слава Богу, слава Богу»…

— Господа, — сказал капитан торжественно, — полковник Михайличенко передал, что на той стороне все покончено. Восстановлен полный порядок. Теперь очередь за нами. Надо, чтобы московцы показали себя верными слугами престола. Надо усмирить бунтующие массы здесь. Выборгская сторона — это очаг и оплот бунта. Прекратятся безобразия у нас — и мятеж пойдет на убыль.

Капитан из кармана вынул записную книжку и отметил время разговора. Он всему поверил, что сказал Михайличенко. Ему и в голову не приходило, что его старший начальник сказал неправду: солгал сознательно, чтобы возбудить, усилить и укрепить нравственные и физические силы, чтобы вдохнуть радостную волю к победе и поддержать огонь в последней непобежденной точке.

А испытания уже стояли у дверей. Как в древних греческих трагедиях, один за другим прибегали вестники. Первый из них сообщил, что четвертая рота, занимавшая Литейный мост, обезоружена. Второй вестник донес, что на Лесном проспекте против казарм собираются огромные массы. Готовится атака.

На обширном полковом дворе, откуда утром ушли роты, Николай Николаевич устроил короткое учение роте поручика Вериги. Он сам подавал команды, следил за правильным и отчетливым исполнением перестроений и ружейных приемов. Никто бы не мог заподозрить, что капитан волнуется, что над полком нависла опасность, что сейчас придется драться.

Когда рота двинулась к Лесному проспекту, капитан задержал Веригу и сказал ему:

— Саша, может быть, не увидимся больше. Давай простимся и поцелуемся… — Голос дрогнул, на глазах навернулись слезы, и опять конвульсии затрясли все тело.

Третий вестник прибежал на площадь и доложил, что многотысячные толпы приближаются к воротам полка по Сампсоньевскому бульвару.

— Передай приказание прапорщику Камень-Овскому — немедленно вывести всех людей к решетке и взять все винтовки, какие только найдутся в помещении.

Из окон офицерского собрания Николай Николаевич увидел приближение толпы. Широкий, белый, прямой как стрела, Сампсоньевский бульвар был черен от народу. В толпе двигались тяжелые грузовые автомобили. Против горсточки людей, одетых в солдатскую форму, поднялись тысячи.

Капитаном незаметно овладело странное, необъяснимое душевное состояние. Он как бы погрузился в самого себя и перестал ощущать реальную действительность. Сначала перед ним пронеслись обрывки забытых воспоминаний. Яркий солнечный день, глубокая бирюзовая синь беспредельного неба, очарованная тишина теплых, дымчатых лесов, красноватый поезд, мчавшийся к западной границе, и залихватская удалая песня: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана». Московцы ехали на фронт. Война началась, и что-то ликующее, радостное пело в душе.

Потом пришел первый большой бой. Ночь, мутный блеск луны, смутно темнеющая в сумраке возвышенность, откуда огнем лился стальной дождь. Жутко, пронзительно грохотала артиллерия, стоял несмолкаемый «смех» пулеметов, и висела над лесом и в прозрачной мгле долины неустанная, густая трескотня ружей. Полк понес огромные потери, но одержал блестящую победу.

Затем начало вдруг казаться, что все, что он видит, есть только сон, кошмар, бред или фантастика. В глазах, устремленных в какую-то незримую точку, мутилось, расплывалось кругами, красные флаги ширились, удлинялись, вот они слились в одно полотнище, и все стало красным.

— Господин капитан, — услышал Николай Николаевич тревожный голос. Он очнулся. Перед ним стоял растерянный, бледный и плачущий прапорщик Камень-Овский. — Господин капитан, рота отказалась стрелять…

— Что же вы плачете? Эх вы, шляпа. Пойдемте посмотрим, будут ли они стрелять. Сколько винтовок?

— Двадцать четыре.

— Больше не нашлось?

— Никак нет.

— Сколько патронов?

— По две пачки на ружье.

— Немного…

— Рота, смирно, — крикнул капитан во весь голос. — Го-товсь. По толпе у ворот пальба ротой, целить в ноги, рота, пли!..

Залп вышел превосходный; ни одного срыва, как на смотровой стрельбе. Эффект получился также блестящий. Толпа стремительно ринулась вперед, давя друг друга; мгновенно площадь опустела.

Глядя на паническое отступление врагов, со стороны казавшееся трагикомическим, капитан пробормотал презрительно: «Сволочь, трусы… Кричат о свободе, а в каждом сидит раб подлый и дрянь»…

Первое донесение от поручика Вериги было бодрое и благоприятное. «Враг отбит; я его тесню к морю»… «Не увлекайтесь; вернитесь назад и не покидайте указанного вам места», — ответил капитан.

Увлечение Вериги оказалось роковым. Сзади надвинулись новые толпы и ударили в тыл. Рота очутилась между двух огней. Около четырех часов, когда уже сильно стемнело, к капитану прибежал бледный унтер-офицер и закричал:

— Ваше высокоблагородие! Поручик Верига убит, подпоручик Шабунин кончается. Толпа ворвалась во двор и направляется сюда.

В это время тысячи бунтовщиков снова вели атаку на Сампсоньевском против главного входа. В чугунные ворота били тяжелые грузовики, раскатываясь задом. Грохот ударов, беспорядочные звуки стрельбы, взрывы гранат и дикие крики представляли вместе что-то нестройное, страшное и жуткое.

В этой напряженной обстановке, в потемках наступающей ночи известие о смерти боевых товарищей и о приближении мятежников сзади явилось для нравственных сил человека чрезмерным. И горный орел, сраженный пулей, падает вниз. Капитан тошнотворно почувствовал такое состояние, как бы ему нанесли страшный удар по темени. Засверкали молнии, и пошли красные круги. Мелькнула последняя мысль: «Все погибло, надежды растоптаны, впереди ужас, прощай, бедная Надя» — и затем настало как бы небытие. Как подкошенный или сбитый ударом, капитан покачнулся и грохнулся наземь без сознания.

Унтер-офицер и подбежавшие солдаты из офицерского собрание в мгновение ока подняли упавшего. Чувствовали, что дорога каждая минута.

— Надо спрятать его, — повелительно сказал унтер-офицер.

— Куда?

— Лучше всего в ванную комнату. Туда вход почти незаметен…

Они быстро ушли, а через несколько минут внизу раздавались бешеные крики ворвавшейся толпы: «Где они, мерзавцы? Убить проклятых гадов… Убить и растерзать на клочки, бросить собакам на съедение»…

На другой день смертная очередь пришла за Фергеном. Было около шести часов вечера. К офицерскому флигелю на Сампсоньевском подошла большая смешанная толпа; тут были солдаты из роты Фергена и множество вооруженных рабочих из разряда тех, что, не зная пощады, не разбирая правых и виноватых, упиваясь кровью, расправлялись с так называемыми классовыми врагами. Предводительствовал бандой убийц высокий рыжий студент-еврей.

Ферген сидел с капитаном Нелидовым и пил чай. Он услышал шум на дворе, но продолжал спокойно разговаривать. Раздался сильный стук в дверь, сопровождаемый густой матерщиной. Вбежал перепуганный денщик:

— Ваше высокоблагородие, прячьтесь, пришли по вас.

— Я, мой друг, от немцев не прятался, ни от кого не прятался и от сволочи прятаться тоже не буду.

Денщик снова бросился к дверям. Слышен был шум, удары чем-то тяжелым в дверь, крики и возгласы: «Ферген, сволочь, выходи».

— Саша, — сказал побледневший, трясущийся Нелидов, — умоляю тебя: беги через окно; в темноте ты легко скроешься.

— Ни за что. Друг мой, ты меня знаешь: ни за что. Чтобы Ферген бежал перед сволочью — этого никогда не будет. — И улыбаясь спокойной улыбкой, он продекламировал: — «Приходит час, судьбой определенный. Благословен и день забот, благословен и тьмы приход». Давай поцелуемся, друг мой. Помолись о моей душе. Пришел мой конец.

— Выходи на улицу, — раздался уже вблизи нечеловеческий звериный крик.

Ферген пошел прямой, твердой походкой. Голова была приподнята, глаза смотрели пронзительно. На груди у него был полковой значок — Андреевский крест с Георгием Победоносцем в центре, знак Павловского училища и орден Св. Владимира 4-й степени.

Подбежал денщик. Рыдая, бросился на колени, ловил и целовал руки:

— Прости меня, ваше высокоблагородие, если в чем согрубил…

Ферген поцеловал его. Вынул бумажник.

— Это тебе. Матушке моей напиши, что я умер…

Нелидов услышал через раскрытые двери страшный крик, в котором ничего не было человеческого. Это был дикий звериный вопль голодного зверя, жаждущего крови, или сумасшедший смех палача. Чтобы не слышать, он закрыл уши, сдавил голову, бросился в угол и замер. Его трясла лихорадка, он был как безумный.

Ферген умер ужасной смертью. Его били прикладами, подняли на штыки, а потом, уже едва трепыхающееся тело, в котором еще билась жизнь, разорвали на клочки.

Через несколько минут Нелидову показалось, что шум стих. Он открыл уши. Стояла непонятная могильная тишина. В жилые комнаты несло наружным холодом. Ничего не понимая, он вышел на освещенное крыльцо. На залитом кровью снегу лежал труп и оторванные руки. А около него стояла толпа солдат и плакал денщик. Слышались всхлипывания и шепот: «Господи, что же мы наделали? Как же это можно — свово командира убили»…

Все это было похоже на бред, на страшный сон. И как в бреду, не одеваясь, без шапки, Нелидов рванулся вперед, на ходу крикнул: «Будьте вы прокляты!» — и быстрыми шагами пошел в темноту холодной, безрадостной ночи.

Родзянко ходил в Думе мрачнее тучи. Его монументальная, важная фигура была по-прежнему величественна и сановита. Кажется, он достиг того, к чему стремился. Дума и сам он лично попали в фокус революционных событий. С внешней стороны он сделался персоной исключительно знатной. Он ходил с красным бантом, говорил о «нашей революции», о нашей победе и о нашей свободе, а в душе гнездился чернее черного мрак, и он сам боялся заглянуть туда пристально.

Лицо у Родзянки было хмурое, бледное и окаменелое. Как будто застыло на нем выражение глубокого смущения и просто отчаяния. Как он ни старался держаться независимо и бесстрастно, ему это плохо удавалось: в глазах отражалась тревога, разочарование и крайняя степень усталости.

Часто, проходя по залам дворца среди разношерстной толпы, где вместе одновременно митинговали, лузгали семечки, курили, плевали на пол, портили воздух и публично, нисколько не стесняясь, на весь зал издавали непристойные звуки, он чувствовал нестерпимую гадливость и отвращение. Хотелось бросить все к черту и бежать куда глаза глядят от этого зрелища, от этого загаженного места, от этих толп.

Когда Родзянке 27 февраля, вечером, сообщили, что Нахамкес, присяжный поверенный Соколов, Чхеидзе и еще какие-то личности устроили в помещении Таврического дворца собрание неведомых людей и объявили об образовании Совета рабочих депутатов, он поморщился и промычал что-то невнятное, как будто хотел сказать, что он принимает сообщение к сведению.

В первый момент это известие не произвело на него тревожного действия и не поразило очень сильно. Он больше всего удивился некоторой наглой бесцеремонности устроителей собрания, не потрудившихся даже предупредить его. Но подумал, что «лес рубят — щепки летят». Когда происходят столь грандиозные события, можно ли волноваться по поводу таких мелочей. В горячке, в суматохе, в разговорах и в общей напряженности, которую он переживал, он не имел времени вдуматься в такой факт, как появление под крылышком Государственной думы революционной организации.

Тревога, щемящая догадка и раздражение заползли к нему в душу на другой день, когда ему сказали, что на улицах столицы расклеено «возмутительное воззвание Совета рабочих депутатов». Это воззвание он нашел расклеенным во множестве на внутренних и внешних стенах Думы. Что-то совсем грубое, площадное, базарное ворвалось в беломраморные стены дворца.

Родзянко остановился около одного из кричащих воззваний и прочитал:

Содержание ударило обухом. Родзянко налился кровью.

— Да что же это такое? — завопил он вне себя, обращаясь к членам Временного комитета Государственной думы, созданного в качестве первого революционного правительства. — Кто власть — мы или они?..

— Народ — власть, — дерзко, ехидно и наставительно сказал Керенский.

— А что же мы? — спросил опешивший Родзянко. — Что же мы? — повторил он уже раздраженно.

— Мы тоже власть, если народ нас признает за таковую и если мы оправдаем доверие революции. То, что вы возбуждаете подобные вопросы, показывает, что вы еще не уяснили смысла, сущности и размера происходящих событий. Сейчас опасно раздражать народ и идти против его воли.

— Но народ, наполняющий этот дворец, уже выявил к нам свое доверие. Он приветствует нас, а не самочинный Совет. Никто не посмеет сказать, что Дума была не с народом… Всякое двоевластие может оказаться гибельным как сейчас, так и впоследствии…

— Я не советую вам употреблять слова, оскорбительные для воли народа. Совет образовался точно так же, как образовался Комитет Государственной думы. Все старое рухнуло, и на развалинах появляется новое, выдвинутое из недр народа. Увы, господин Родзянко, должен вас огорчить: Дума так же рухнула, как и все прочие царские установления.

— Скажите, а вы не состоите в Совете? — вдруг неожиданно спросил Родзянко, осененный какой-то мыслью.

— Да, я избран товарищем председателя.

— Вы что же, как двуликий Янус, решили ехать на двух лошадках?

— Я вам не позволяю говорить со мною в таком тоне и делать подобные догадки, — высокомерно и холодно ответил Керенский.

К сердцу Родзянки, к сердцу старого барина, подкатила волна горячего страстного негодования. Ему хотелось крикнуть, оборвать «мальчишку», затопать ногами, поставить его на место, но он сдержался. Звание председателя Думы и почтенная старость не позволили ему вступить в пререкание с «щелкопером и свистуном». Он почитал спор с ним ниже своего достоинства. Всякий раз, когда на трибуне появлялся Керенский, он вспоминал ядовитую фразу Пуришкевича. «Этот молодой республиканец с блуждающим взглядом, кажется, онанист, может быть, морфинист, во всяком случае, несомненный хлыст, истерик и лезет в дамки».

Оставшись с друзьями, Родзянко излил свои подозрения, догадки и душевную тревогу. Как ревнивый муж, обостренным чутьем он угадывал за спиной Думы таинственную работу, какие-то шашни, какие-то неуловимые влияния. Он чувствовал, что соперник бесцеремоннее, напористее и наглее, что для него все средства хороши, что он ближе и понятнее плебсу с его анархической душой и ненавистью к барам.

— Кругом низкая ложь, фальшивые слова и приветствия, не имеющие никакой цены. Сегодня они тысячами валят сюда, чтобы заявить о своих чувствах готовности отдать себя в распоряжение Думы и поддержать ее в борьбе с правительством, а завтра они пошлют нас всех к черту и пойдут за теми, кто им пообещает грабеж, насилие, кисельные реки и всякую чепуху.

— Об этом ныне поздно говорить, Михаил Владимирович, — спокойно и увесисто сказал Милюков. — Что сделано, то сделано. Надо смотреть вперед. Пока еще нет ничего страшного в том, что появился Совет рабочих депутатов. В 1905 году он тоже был. Все это неизбежно поначалу. С Советом надо войти в контакт, договориться и сделать так, чтобы возможно меньше было трений, пока не окрепнет правительство.

— Павел Николаевич, вы, как всегда, все основываете на рассуждениях вашего отличного разума, а я сейчас угадываю грядущее чутьем, чувством. И оно мне подсказывает, что мы в плену у неведомой нам враждебной стихии. Нас обойдут, обманут и предадут. Вот чего я боюсь…

Последующие события скоро подтвердили догадки Родзянки. В тот же день вечером ему принесли первый номер газеты «Известия», выпущенной Советом рабочих депутатов. Редактором газеты значился таинственный Нахамкес, которого он никогда не видел, но имя которого уже слышал; оно не внушало ему приятных чувств. Каждая статья кричала, вопила, звала к борьбе, звала к поддержке Совета как единственной законной народной власти. Каждая строчка была напитана ядом. Но что больше всего поразило Родзянко — это большевистский «манифест». Он несколько раз перечитал его, и все страшнее и тяжелее ему становилось.

«Немедленная и неотложная задача Временного революционного правительства, — говорилось в „манифесте“, — войти в сношение с пролетариатом воюющих стран для революционной борьбы народов всех стран против своих угнетателей и поработителей, против царских правительств и капиталистических клик и для немедленного прекращение кровавой человеческой бойни, которая навязана порабощенным народам»…

«Манифест», как красная тряпка перед разъяренным быком, вызывал у Родзянки ожесточенные мысли и чувства. С острой ненавистью смотрел он на красные строчки и распалялся духом, и кипело у него возмущенное сердце. Как смели эти безымянные, никому не ведомые люди, только что вынырнувшие из подполья, назвать свое гнусное, дезертирское писание манифестом? Как смели они провозглашать идеи антинациональные, пораженческие и преступные? Как смели они вносить анархию в умы, и без того расстроенные смутой, в атмосферу напряженную?..

Он кипел от негодования, а внутренний холодный голос, как бы насмехаясь над его чувствами, говорил ему: «Что, брат, не нравится? Не любишь эти песни? Ничего не поделаешь. Назвался груздем, полезай в кузов. Слушай, что они говорят, и внимай. Они других песен петь не умеют, они других слов не знают. Им чужды национальные интересы, они не связаны никакими традициями, никакой мистикой и поэзией. Они шпана — каторжная, кандальная шпана, которая теперь желает командовать. Они „Боже, Царя храни“ петь не станут; над двуглавым орлом умиляться не будут. Им подсунут Интернационал, где для них есть слова более понятные: „Мы свой, мы новый мир построим. Кто был ничем, тот станет всем“»…

Следующий день явно обозначил поворот к обрыву. «Шпана» работала вовсю, машина гудела на полном ходу, неслась на всех парусах. Везде: на улицах, на площадях, в общественных местах, в театрах, в синема и в очередях — шли митинги, разглагольствования, произносились речи, шла агитация. Ораторы взбирались на перевернутые трамваи, на выступы фонарей, на столы, на памятники и заливались соловьями. Повсюду на стенах пестрели афиши, плакаты и листовки.

И все слова сказанные, и все слова написанные были Родзянке одинаково ненавистны, чужды и враждебны. Холодея от страшных мыслей, сознавая полное бессилие изменить ход событий, чувствуя себя в положении человека, оказавшегося среди огромного пожарища, он проходил по залам, где бесчинствовала чернь, и думал неотвязную думу о том, что произошло нечто непоправимое, огромное, роковое и что это «нечто» связано с его именем, с его участием.

Самое страшное к Родзянке пришло позже. Среди толчеи, хаоса, столпотворения Вавилонского к нему подошел болезненно-бледный, высокий депутат Савич и, вручая листовку, сказал: «Полюбуйтесь. Свеженькое»… Родзянко начал читать, но прочитанное скользило, не давалось и уходило, не доходя до сознания. Получались отдельные слова, но общий смысл был в тумане. Душевное состояние его было так потрясено, так нарушено, что мозг как бы отупел. В его руках был знаменитый «Приказ № 1».

— Что же это такое? — растерянно произнес Родзянко. — Ведь это же моральный развал, подрыв дисциплины, натравливание против офицеров. Это самая большая услуга немцам. Как же можно воевать при подобных условиях?..

Обхватив ладонью небритую седую бороду, Родзянко как бы окаменел, застыл в глубокой мучительной думе, ничего не замечая. В руках его дрожал злополучный приказ. А сбоку за ним наблюдал с усмешкой на тонких губах, с искорками в веселых глазах, неунывающий, энергичный, живой, быстрый в решениях горный инженер Пальчинский — правая рука Гучкова.

— Михаил Владимирович, — обратился Пальчинский. — Когда-то Куропаткин рекомендовал терпение. Сейчас надо запастись также и спокойствием. Зло сделано. Нельзя идти против течения. Надо сделать вид, что приказ появился с благословения правительства. Необходимо его канализировать, а вместе с тем — ограничить рамки действия столицей.

— Да кто их выбирал? Кто им дал право отдавать приказы? — нетерпеливо спросил Родзянко.

— Этот вопрос мы им задали и получили в ответ: «Никто не выбирал. Мы сами себя выбрали». В настоящее время это неважно. Важно, будут ли их слушать и будут ли за ними следовать массы. Нужна сложная, тонкая и деликатная политика. Если бы вы видели сумасшедшего генерала Потапова, который то и дело бегает на собрание Совета и из кожи лезет, чтобы там понравиться; если бы вы слышали, какие высокопарные речи загибает о «демократических началах» генерал Рубец-Мосальский, если бы вы познакомились с настроениями и мыслями наших «младотурков», — то вы бы меньше удивлялись революционному правотворчеству Нахамкесов и Соколовых.

— Люди больны, — продолжал Пальчинский, — и диагноз для всех один: психоз, истерия, чертовщина, свих. Как, например, можно объяснить такое превращение. Почтенный полковник Генерального штаба, богач, баловень фортуны, карьерист, человек, которому режим дал все блага жизни, — 24 февраля он «имел счастье представиться Его Императорскому Величеству», завтракал за царским столом, был восхищен Государем и с большим удовольствием рассказывал, что «у него те же светлые голубые глаза и та же светлая очаровательная улыбка». Ровно через два дня, 26 февраля, этот самый полковник, неизвестно зачем появившийся в Петербурге, сразу же бросился в революцию. Сейчас он в штабе у Гучкова, носится по столице, шифрует и расшифровывает, организует военное управление, подготовляет революционные войска для отпора на случай, если бы Иванов пришел в Петроград, и работает с таким жаром, с таким увлечением, как будто революция была мечтой его жизни, его стихией. Невероятно? Да! Факт? Да.

Поверьте, Михаил Владимирович, то, что произошло, должно было произойти. Если цыпленок в свое время не пробьет яйца, он задохнется. Для того чтобы Россия могла жить и дышать, могла выйти к свету, она должна была разбить скорлупу. Смотрите на событие спокойно и просто. Представьте себе, что вы перешли из одной обжитой комнаты в другую, где вам все кажется неуютным, неудобным и стеснительным. Освоитесь — и все будет хорошо.

Конечно, вам тяжело пока читать и слушать то, что пишется и говорится. Вы ведь, по существу, барин. Какой вы революционер?! Но вы не должны упускать из виду, что ни одна революция не проходила без крови, излишеств и крайностей. Когда чернь исчерпает весь запас ненависти, тогда начнется переход к спокойным, нормальным и здоровым условиям жизни. Пока же надо искусно лавировать, чтобы разлетевшаяся под кручу Россия не свалилась в грязную канаву или не расшиблась на крутом повороте.

Родзянко слушал, смотрел на молодое, свежее, улыбающееся лицо Пальчинского, на его живую, энергичную, жестикулирующую фигуру и, понемногу успокаиваясь, думал: «Ты умен, подвижен, как ртуть, легок в мыслях и в действиях, тебе все просто, для тебя жизнь играет, а я тяжел, стар, мне за вами не угнаться. Мне поздно начинать новую жизнь, поздно идти дальше, чем я могу, чем я предполагал… И так сделали революционером»…

А Пальчинский между тем все говорил и говорил. Ему нравилась роль утешителя и разъяснителя.

— Все образуется. Не надо только впадать в уныние и опускать руки. Не надо подходить к революции строптиво, как делает это Пуришкевич. Может быть, то, что он говорит, очень красиво, хлестко, эффектно и даже справедливо, но ведь толпа — не Государственная дума. Зачем дразнить собак, в особенности когда они злые.

— А разве Пуришкевич сказал что-нибудь возбудительное? — полюбопытствовал Родзянко. — У него язык богатый и сочный. Он любит подавать свои мысли под острым соусом. Ему принадлежит ряд выражений, ставших поговорками.

— Пуришкевич не только сказал, но и написал. Прочитывая расклеенные прокламации, там, где теснится толпа, он, не стесняясь ни временем, ни местом, ни окружающей аудиторией, заявил: «Писали, видно, добрые мерзавцы. Чувствую вонючий запах плебса и слюну бешеной собаки»… А написал он сатирические стихи, которые уже ходят по рукам в рукописном виде.

— Неужели? Я не знал за ним этих способностей; не знал, что он может стихи писать. Что же он изобразил?

— Боюсь, Михаил Владимирович, оскорбить сие почтенное, важное, государственное место. Стихи неблагопристойные.

— Ну, место сие и без того превратилось в хлев. А вы расскажите с многоточием…

— С многоточием можно. Только я не совсем хорошо помню. Начинается оно, кажется, так, хотя я не уверен, что именно так:

Родзянко рассмеялся. Его скверное настроение почти рассеялось, он крепко и благодарно пожал Пальчинскому руку и снова занялся делами.

Революционерка по духу и по настроениям Зинаида Гиппиус-Мережковская вечером 28 февраля в исступлении кричала перед иконой: «Господи! Спаси Россию. Спаси, спаси, спаси! Внутренно спаси, по-Твоему веди»… Она была напугана до смерти стрельбой, темными, зловещими слухами и видом и делами революционного народа, о свободе для которого она так много говорила. В эти дни перед их домом прошли десятки тысяч людей. Плыли по воздуху красные флаги, трепыхали под ветром кумачовые полотнища. Шли солдаты без воинского вида, бабы, рабочие, подростки и разная рвань, как она определила внутренно. Летела чаще других хриплая, простуженная песня Интернационала:

Улица шла, оживленная криками, воплями, стонами, грохотом грузовиков, ружейной стрельбой, пулеметными вспышками, топотом бесчисленных ног, экстазом толпы, опьяненной безначалием, отсутствием властей и анархической жаждой — «дай порвать». В душе человека жила и живет темная, дикая, страшная сила, которая, просыпаясь, превращает его в существо получеловеческое, полуразумное, неспособное бороться с охватившей страстью. Под бессмысленными, озорными, хулиганскими ударами толпы погибло немало произведений искусства, созданий упорного труда, вспышек творчества гения. Низы как будто мстили за то, что они низы; как будто в дикости и тьме ненавидели то, что рождено светом. Темные низкие страсти плыли вместе с толпой.

У Мережковских побывали в эти дни многие: знакомые, малознакомые и просто посторонние — солдаты с обыском. Притащился из Царского Села Андрей Белый, о котором хозяйка сказала: «гениальное, лысое, неосмысленное дитя» и упрекнула его за дружбу с Ивановым-Разумником, «этим писателем, которого точно укусила ядовитая змея»… Заходил взволнованный А. В. Карташов и в экстазе объявил: «Сам видел собственными глазами, Питиримку повезли. Питиримку взяли и в Думу солдаты везут»… (Питиримка — это митрополит С.-Петербургский, а Карташов — профессор Духовной академии). Истинно помутился свет божий. На короткое время заходил Розанов и ушел после нескладного разговора с хозяйкой.

— Ну что — «она» или «оно»? — спросил он Мережковскую. — Сбылись ваши мечты. Покорно вас благодарю за доставленное удовольствие.

— Вы хотите позубоскалить немного, Василий Васильевич? Напрасно благодарите — я тут ни при чем, да и благодарить пока не за что. Я знаю всякие кислые известия о нарастающей стихийности, о падении дисциплины, о вражде Советов к думцам. Уже намечаются, конечно, беспорядки. Уже много пьяных солдат. Уже налицо таврическое двоевластие. Но я видела много хороших лиц, сияющих от радости. Я видела юных, новых, медовых революционеров с горящими от восторга глазами. Им блеснула заря свободы… Да разве могла произойти невиданно молниеносно революция, если бы ее не хотел народ?..

Розанов продолжал:

— В Таврическом дворце содом, бедлам, мусор, солома, грязь, отхаркивания, мерзость, густой махорочный дым, вонь и визгливые истерические крики ораторствующих идиотов среди непроходимой толпы праздного плебса…

— Этот плебс — ваши ближние. Вы получили блага культуры, они нет; это не их вина; но они все-таки ваши ближние, которым вы должны желать блага, если не любить…

— А вы их любите через окно вашего дома на улице, и вы воображаете, что это любовь, которая им очень нравится и без которой они никак не могут обойтись. Ничего не стоящая иллюзия… Кругом преступное легкомыслие, демагогические вожделения, партийные интриги и сусальный восторг. Как же: «великая бескровная», «рухнул деспотизм», «заря свободы»… Все это лицемерие и ложь. Вопили, что революция нужна для того, чтобы сплотить и объединить все силы страны для победы над немцами. А что же получилось? «Войти в сношение с пролетариатом воюющих стран против своих угнетателей и поработителей, царских правительств и капиталистических клик для немедленного прекращения человеческой бойни, которая навязана порабощенным народам»… Разве можно было сомневаться, что будет именно так.

— А вам хочется, чтобы проливали кровь. Вам не страшно, что разрушается душа человеческая; вам не кажется, что эта бойня — безнравственна. Вам никого не жалко. Вам не жалко мать, у которой убили сына. На нее нельзя поднять глаз, ее нельзя утешить. Перед ней все рассуждения и все мысли смолкают. Да, я жажду чуда, чтобы война кончилась; нас таких жаждущих много.

— Это женское рассуждение, основанное на непосредственном восприятии чувств. Вы не заглядываете вперед; да, вероятно, вы и не можете заглянуть дальше сегодняшнего дня. Запомните мои слова. Вы увидите не потоки, а моря крови; нашей русской крови; может быть, и моей, и вашей. Читали ли вы когда-нибудь историка французской революции Луи Мадлэна? Он пришел к заключению, что существует подлинное революционное помешательство. Коллективное безумие превращает народное возбуждение в кровавую бойню. Все, что есть преступного, подлого, темного в нации, подымается на поверхность, а вместе с ними вся зверская жестокость и все отвратительные страсти.

— Я же вам когда-то говорила, что я против стихийных крайностей. Я ставила роковой вопрос: «она» или «оно». Я желала, чтобы была «она» — революция, несущая свободу, равенство и братство. Бог даст — крайностей не будет. Мы уже имеем думский комитет и Совет рабочих и солдатских депутатов. Их связывает Керенский. Это очень хорошо. В Керенском есть горячая интуиция и революционность; он наиболее яркое лицо. Я в него верю.

— Временный комитет Думы — это кучка ничтожных фантазеров; это политические Маниловы. Керенский — зеро. Болезненно-тщеславный господинчик, актер, страстный любитель позы и пышности. И больше за ним ничего нет. Единственная сила — это Совет рабочих — самозваное представительство подполья и черни и оплаченное представительство германского Генерального штаба. Эту сволочь надо было бы, во имя вековых русских интересов, арестовать, или еще лучше и проще — перестрелять…

— Для вас, очевидно, мало стреляли протопоповские пулеметы?

— Зинаида Николаевна, я считал вас умной женщиной; зачем же вы говорите глупости? Если бы Протопопов имел пулеметы на крышах и перекрестках, у нас не было бы революции. Я видел этих революционных героев, которые сверкали пятками от одного выстрела.

— Простите, я чувствую головную боль, — сказала хозяйка, и они расстались.

С вечера 27 февраля в Думу начали свозить арестованных министров и бывших сановников режима. 1 марта привезли Сухомлинова. На дворе ревела толпа, требуя выдачи царского генерала. Смущенные думцы не знали, что делать, и беспомощно переговаривались.

— Сволочи! — резко, с негодованием крикнул Сухомлинов. — Раз вы ничего не можете — выводите, предатели. Я сумею умереть не как трус и подлец.

И выйдя перед беснующейся толпой, крикнул:

— Вы чего хотите? Моей головы — вот она; царских погон — возьмите их.

И сорвав золотые погоны, он швырнул их в толпу. Мгновенно рев прекратился. Произошел психологический шок.

— Да мы ничего; мы хотели только посмотреть, — сказали передние.

С утомленным, бледным лицом, белизна которого резко выделялась на фоне черного пальто и шляпы, с каплями слез на голубых глазах, Царица стояла на перроне Царскосельского вокзала, провожая мужа. Синий императорский поезд, окутанный дымом и белесым паром, уходил, набирая ход, и скоро скрылся за поворотом. Донесся издали густой протяжный гудок, некоторое время слышался отдаленный грохот колес и рельс, потом все смолкло. Она осталась одна.

Разлука с мужем всегда вызывала у нее нежную, тихую грусть, печаль и тоску одиночества. Такие чувства она переживала неизменно. С годами почти ничто не изменилось. Это было поистине редкое супружество. Она любила его почти так же пылко и страстно, как в молодые годы. Он был для нее по-прежнему желанным, любимым и дорогим. В каждом письме, а писала она в разлуке ежедневно, встречались интимные строчки, в которых она выражала свою большую любовь:

«…Я жажду твоих поцелуев и ласк; мне их никогда не достаточно…» «Помни о последней ночи, о том, как мы нежно прижимались друг к другу…» «Завидую своим цветам, которые будут сопровождать тебя. Крепко, крепко прижимаю тебя к груди, целую каждое любимое местечко с нежной любовью. Я вся твоя, собственная, для которой ты — все в этом мире…» «Положу свою усталую голову на твою грудь в это утро и постараюсь найти спокойствие и силу для разлуки…»

В этих постоянных напоминаниях о любви, о духовной и физической близости, о слиянности двух в одно — проявлялась та особая сентиментальность натуры, романтизм, извечно женское начало, которое так сильно было заметно в молодые годы принцессы. Кажется, что свежесть и яркость девичьих чувств у нее осталась и в зрелые годы. Как будто это были ее слова, которые сказала прекрасная Суламита в Книге Песни Песней Соломона: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь… Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее»…

В это последнее расставание чувства любви и тихой грусти соединялись с другими чувствами, безотрадными и гнетущими. Государь оставил ее одну в обстановке мучительной и тревожной: дома лежали больные дети; в Петербурге открыто говорили о грядущей революции и ждали ее с нетерпением; ненависть к ней всех, о чем она хорошо знала, достигла высшего, предельного напряжения. Это было непосильно для усталой, одинокой, затравленной женщины. Душевное состояние ее было ужасное: сердце надрывалось от боли. Только помощь небесная могла облегчить ее страдания. Часто она искала успокоения у икон, у горящих киотов вдали от людей. Не раз она писала мужу о своих чувствах, упованиях и молитвах:

Она стояла на перроне прямая, неподвижная и скорбная. Беспомощно опущенные руки были сжаты впереди и подергивались нервной дрожью. Если бы это была простая баба-крестьянка, она завыла бы во весь голос истошным, надрывным, жутким воем; если бы это была дама из общества — она забилась бы где-нибудь в уголок и, захлебываясь от рыданий, выплакала бы свое горе. Но ей и этого было нельзя: на нее отовсюду смотрели сотни любопытных глаз.

Царица собрала все свое мужество, волю, самообладание и выдержку. Поборов волнение, она вышла. Солнце спускалось к закату; синева неба темнела; над городом сгущался серый туман; стояла немая зимняя северная тишина; в церквах раздавался медленный, протяжный, великопостный звон. Этот звон как будто разбудил в ее душе что-то; она вспомнила, как однажды Государь сказал ей: «Я очень люблю церковный благовест; он так много говорит моей душе. Поколения сходили в могилу, проходили века, а колокола над Русской землей все гудят и гудят. Это неумирающий голос Святой Руси»… Государыня с умилением подумала о муже.

Начался Великий пост — время, когда человек пытается по-настоящему или в какой-то слабой степени сбросить с себя бремя грехов и опутывающих всю жизнь соблазнов. «Покаяния отверзи мне двери…» — несется в полутемном храме, напоминая человеку о неизбежном конце и о том таинственном суде, когда каждому будет воздано по делам его. Государыня почувствовала горячую, страстную потребность в молитве. «Упасть к ногам Владычицы и просить Ее, просить…» — кричал ей внутренний голос. Она приказала везти себя в Феодоровский государев собор.

Величественный храм был сооружен ее усердием, ее заботами и почти целиком на ее средства. Он чудесно сквозил сказочным видением среди чащи высоких лип и больших деревьев, на берегу прозрачно-синего Царскосельского пруда. В ясную погоду храм отражался в глубине вод, как древний град Китеж на дне заповедного озера.

Царица тянулась душой к временам древним, к той далекой старине, когда люди были ближе к Богу, когда они ревновали об истинном благочестии, когда они шли на казни и муки, радуясь и славословя Бога. Она любила древнее русское зодчество, старую русскую иконопись. Ее восхищала Русь Киевская, Суздальская, Тверская, Черниговская, Господин Великий Новгород и соборный Псков. Она благоговела перед памятью строителей Русской земли, ее святителей и подвижников. Она сливалась с ними духовно и ратовала о Царстве Божием на земле.

Для Феодоровского собора Царица избрала новгородский стиль. Белые стены храма говорили о девственной, безгрешной чистоте и непорочности, об отрешенности от земных страстей; сине-небесные краски крыш и подкрылий устремляли взор к небу; уходящий ввысь купол возносил мысли к Престолу Всевышнего, к блистанию славы Божества, а узкие, высокие окна и тесные двери говорили о суровом монастырском подвижничестве и о том, что только тесными вратами можно войти в Царство Небесное.

В храме Царица прошла в особый, потаенный, скрытый от взоров, тесный притворчик. Перед старинными иконами XIV и XV веков мерцали зеленые, синие и малиновые лампады. Мягкий полусвет падал из алтаря через полуоткрытую дверь.

— Господи, Ты все знаешь и видишь, — произнесла она, упав на колени. Опустилась тяжело и замерла недвижно, устремив взор на образ Богоматери в мягком свете лампад. — Мати Всепетая, исцели мою больную душу, — шептала она беззвучно. — Дай мне силы нести крест. Враги мои восстали на меня, ополчились ненавидящие и преследуют клянущие. Ты знаешь, что я никому не хотела зла… Избавь меня от этих невыносимых мук… Но если нужно нести крест, если на это есть воля Твоего Сына, я буду нести его, только помоги, не оставляй меня… Сын Твой падал под тяжестью Креста, что я могу, слабая… Помоги мне…

И она зарыдала. Слезы катились по бледным щекам. Сердце надрывалось от боли, от жалости к несчастному, забитому судьбой мужу, к детям.

— Прости меня за то, что я слабая, не могу простить моим врагам. Они оклеветали меня. Они не пожалели меня как мать, не пощадили как женщину, очернили как жену. Они затоптали мое имя, мою честь, в грязь и надругались над моими чувствами… Но Ты, милосердная, прости меня и их прости…

Спустились давно сумерки. В узкие окна смотрела вечерняя темнота. Из глубины храма доносился древний великопостный напев: «Помощник и Покровитель бысть мне во спасение: Сей мой Бог, и прославлю Его, Бог отца моего, и вознесу Его: славно бо прославися»…

Царица вышла из храма успокоенная и облегченная. Теперь она снова чувствовала силу нести крест.

Трагически сложилась судьба этой женщины. Когда-то она мечтала, как мечтает каждая девушка, о большом человеческом счастье. Она была молода, прекрасна собою, была любима и сама любила так, как, может быть, не любила ни одна женщина. Ее высокие нравственные качества, доброе отзывчивое сердце, глубокая религиозность и выдающийся ум — давали основание думать многим, что она станет любимицей народа, что ее будут благословлять подданные. Но жизнь сложилась совсем иначе и совсем не так, как грезилось молодой принцессе.

Новая родина духовно полонила молодую Царицу. Беспредельный, таинственный простор земли, равнины, горы, пустыни, леса, моря и реки, весенние грозы, зимние бураны, вьюги, ветры степные — все стихийное, широкое, могучее полюбила она пламенно и страстно. Здесь она нашла то, чего нет нигде на белом свете, чего не могла иметь тесная, меркантильная, обездушенная Европа. Нашла русскую правду и русскую святость. Она открыла здесь новый духовный мир, какого не было на культурном, просвещенном Западе, где почти все говорили и крепко утверждали:

Здесь — и в жизни, и в философии, и в духовных исканиях — люди исповедовали идеал вселенского, всечеловеческого братства и христианской любви. Там, на Западе, воздвигали роскошные дворцы и замки, превозносили гордость человеческую; здесь в смирении и в простоте строили монастыри, скиты и лавры. Там поклонялись золоту, здесь — чудотворным иконам, мощам святых угодников и святыням народным. Там гордыня и стяжание — здесь тихая сень и смирение. И возлюбила Царица Святую Богоносную Русь.

Но глухо осталось к ней русское общество. Русская знать и русская интеллигенция не заметили и не оценили нравственной чистоты молодой Царицы и ее восторженной любви к новой Родине. Да и как они могли оценить, когда сами уже растеряли бесценное достояние своего народа! Не понравилась обществу любовь Царицы к патриархальной семейной жизни, к ее скромному, непритязательному трудолюбию, к умеренности и к некоторой замкнутости.

Для «шумного света», с его специфической атмосферой, с чудесно раскрашенной фальшью, лестью и ложью, с пьяным разгулом, с бессонными ночами, с цыганщиной, с чувственными развратными наслаждениями, с пересудами и сплетнями, с леностью и с утраченным чувством русскости, — Царица была слишком пресной. Почти с первых лет легла трещина между Царицей и обществом. Началось, как это часто бывает в жизни, с мелочей. Александра Феодоровна была робка, стыдлива и застенчива. По этой причине она краснела, смущалась и избегала общества; она не умела и не могла очаровывать так, как очаровывала людей вдовствующая Царица Мария Феодоровна. И общество поставило ей в минус «надменность, нелюдимость и холодность».

А когда между людьми ложится тень неприязни, антипатии и вражды, тогда они перестают видеть неприятного им человека нормальными глазами, с нормальной точки зрения и представляется он им, как в кривом зеркале, — в искаженном виде: выпячиваются, растягиваются и расширяются одни стороны и суживаются, мельчают и приобретают комический характер другие. Судят пристрастно, осуждают строго.

Год за годом Царица рожала детей или ходила беременная. Казалось бы, в этом ничего не было противоестественного, шокирующего и смешного. Весь свет рожает. Но «свет» думал иначе. «Она опять ходит брюхатой», — говорили одни; «Плодовитая немецкая фрау», — острили другие; «Это же неприлично для Царицы. Рожает, как простая баба», — возмущались третьи.

Так же жестоко общество осудило увлечение молодой Царицы православными церковными обрядами и ее любовь к ладанкам, крестикам и иконам. «Это уж, извините, не православие, не мистицизм, а какая-то примитивная психопатия и ненормальная исступленность», — авторитетно высказывались одни. «Мы все христиане, но это не значит, что мы должны увешивать наши комнаты образами. Это не только смешно, но это пахнет языческим фетишизмом, это почти идолопоклонство. Бог есть Дух, а не икона», — судили вкось и вкривь другие отечественные «богословы».

Так и не наступила весна в отношениях Царицы и общества. Чем дальше шло, тем хуже. Осенние непогоды сменились суровыми зимними вьюгами, метелями и свинцовым небом. Приближение ко двору Вырубовой и Распутина привело к длительной борьбе, которая оказалась одинаково роковой для обеих сторон.

Дружба с Вырубовой началась в 1905 году. К этому времени Царица уже была душевно надломлена. Отношения с высшим обществом испортились вконец. Ее томило и угнетало одиночество. Как всякий человек, она искала сближение с кем-нибудь; искала общения, искала женщину или девушку, с которой она могла бы проводить время, делиться своими мыслями и чувствами, гулять и развлекаться. Может быть, это и явилось главной причиной приближения «Аннушки» духовно и телесно, характером и умом с ней совершенно разной, слепленной из другого теста.

Фрейлина Анна Александровна Вырубова, сбежавшая от мужа в первую брачную ночь, была на десять лет моложе Александры Феодоровны. Круглоликая, с искорками в глазах, с толстыми чувственными красными губами, с тяжелой грудью, с крутыми бедрами, затянутая в тугое платье, резко выделявшее сладострастные формы молодого тела, — она вызывала у мужчин грешные желания.

«Хорошая баба, аппетитная самочка», — говорили гвардейские офицеры, щеголеватые молодые люди и господа более солидного возраста, бесцеремонно рассматривая женщину жадными похотливыми глазами. «Жаль, что она немного проста, немного вульгарна и похожа на провинциалочку»…

Возможно, что эта простота и непосредственность Вырубовой больше всего нравилась Царице. Ежедневно они проводили вместе долгие часы, вели беседы, читали, пели, играли на рояле или просто созерцали.

— Я каждый день благодарю Бога за то, что Он даровал мне такую подругу, — говорила Царица уставшему мужу, когда семья сходилась вечером вместе.

Дружба странная и, по мнению света, необъяснимая, продолжалась, несмотря на все пересуды, злословия, грязные намеки и оскорбительные сплетни общества. Царица как будто шла наперекор всем. Невольно возникали вопросы: есть ли это сознательное, упрямое желание не считаться с тем, что говорят, или она действительно ничего не замечает и живет в своем хрустальном уединении, отдыхая душой в обществе Аннушки. Вероятно, поначалу это так и было, а потом пришло упрямство и раздражение.

В последние годы отношения с Вырубовой были неровные и часто тепло-холодные. Безмужняя дева-женщина стала проявлять приступы раздражительности, близкой к истерии, и нередко капризничала. Это огорчало Царицу. Иногда она жаловалась супругу на неуравновешенность и неблагодарность Аннушки. В письме от 4 апреля 1914 года она писала Государю:

Но, жалуясь и страдая, Царица не могла изменить дружбе. Она была бессильна отстранить от себя Вырубову, ставшую ей необходимой. При дворце в это время появилась другая, еще более зловещая фигура, связь с которой поддерживалась при содействии Аннушки. Вырубова была «фонографом слов и внушений» Распутина. Как в классических драмах, рок нагромождал вокруг несчастной семьи трагические обстоятельства.

В 1904 году, после десяти лет супружества, Царица родила мальчика. Наконец сбылось то заветное желание, о чем она так страстно и неустанно просила Бога. Она любила этого ребенка в своих мечтах задолго до его появления. Она отдала ему всю свою материнскую нежность, ласку и заботу. Он был для нее свет и радость, тот солнечный луч, который блеснул для больного, уже уставшего сердца, чтобы его согреть.

Но радость матери не была полной и не могла быть полной. Она томилась страшным предчувствием. Душу ее точила тайная тревога. Она хорошо знала страшную наследственную болезнь Гессенского дома; от гемофилии умерли ее дядя, брат и два племянника. Царица ужасалась при мысли, что она может передать эту болезнь своему сыну. Она вся холодела, сжималась и трепетала, когда по ночам, в расстроенном воображении, предчувствие переходило в уверенность.

Судьба была безжалостна. Скоро родители убедились, что их возлюбленный сын болен проклятой болезнью. Оружие скорби прошло душу и сердце Царицы. С этого момента она уже больше не знала покоя. Черным, безысходным мраком затянулись дни ее жизни. Одна мысль владела ею беспрестанно: «Мой сын болен. Надо бороться за его жизнь»… Были продуманы все предосторожности, были приняты все меры; были призваны к лечению медицинские светила: врачи, хирурги и профессора. Но все было напрасно: наука была бессильна, а уберечь от случайностей живого по характеру ребенка было невозможно.

Убедившись в бесплодности усилий человеческих, Царица обратилась к последнему прибежищу. Только один Бог может спасти ее мальчика, только Он может совершить чудо; только от Него зависит послать здоровье, радость и счастье. Часто в мягком полумраке потаенных углов храма, прячась от людей, она смотрела немигающими, застывшими глазами на образ Богоматери и беззвучно шептала слова, которые ей подсказывала материнская любовь и материнская скорбь.

Приливы и отливы следовали в болезни. Когда после припадка мальчик, медленно набираясь сил, розовел, оживлялся и весело играл, сердце матери ликовало; пасхальным звоном раздавался для нее тогда звонкий смех сына. В душе воскресала надежда. Умиленная и радостная, сияя от счастья, она говорила близким: «Господь услышал меня. Он сжалился надо мною».

Но радость скоро сменялась печалью. Страшная болезнь набрасывалась снова. Наступали дни тревоги, наступали минуты беспросветного, мучительного, долгого отчаяния. Только мать, только любящая беспредельно, до самозабвения, мать может понять и перечувствовать ту невыносимую боль, которую чувствовала Царица.

В одну из жутких, страшных минут к постели умирающего мальчика князь Путятин привел «старца» Григория Распутина, человека с горящим взглядом ветхозаветного пророка.

«Верь в силу моей молитвы, — сказал необыкновенный сибирский крестьянин. — Верь в могущество моего заступничества перед Богом, и твой сын будет жить».

Царица содрогнулась. Надломленная долгой борьбой, доведенная до предела наивысших страданий, она почувствовала трепет в душе, точно обожгло огнем. Ее поразил громовым образом этот человек с непонятной, загадочной силой. Давно уже ее душа влеклась к таинственному и непостижимому. И вот перед ней стоял «Божий старец», который властно сказал: «Верь! Верь в чудо!..» И она поверила.

Распутин был высок ростом. Вид имел типично мужицкий. Одет был в просторную белую рубаху навыпуск, пояс терялся в складках; черные штаны были вправлены в высокие сапоги. Длинные монашеские волосы с неровным пробором посредине мягко падали на плечи и сливались с растрепанной густой черной бородой. На исхудалом бледном лице выделялся крупный нос и глубоко сидящие, острые, пронизывающие, серовато-зеленые глаза. В этих лихорадочных глазах был весь фокус и вся таинственная сила этого человека. В минуты напряжения они как будто излучали магический, мерцающий свет.

Царица поверила в силу Распутина; поверила безоглядно, не оставляя для себя никаких сомнений. Не раз она собственными глазами видела чудо. Видела, как под таинственным, напряженным взглядом «старца» кровотечение останавливалось, болезнь как бы переламывалась и мальчик поправлялся. Видела и еще большее чудо.

Однажды, это было в октябре 1912 года в Спале, Цесаревич тяжко заболел. Врачи потеряли всякую надежду его спасти; с минуты на минуту ожидали рокового конца. Распутин находился в Сибири, за несколько тысяч верст. Тут же ожидал прибывший для доклада Государю министр иностранных дел С. Д. Сазонов. Во дворце была напряженная, какая-то странная, притаившаяся тишина.

Сазонов сидел задумчиво в кресле. Он был человек либерального образа мыслей. Обычный тепло-прохладный интеллигент со скепсисом. В Распутина не верил, над «чудесами» смеялся; почитал их выдумкой или простой случайностью. Сейчас он думал о том, какие последствия повлечет за собою смерть Наследника, в чем он не сомневался.

Внезапно дверь в зал раскрылась. Вошла Императрица. На ней не было лица. Белая как полотно, с обрезавшимися глазами, она еле держалась на ногах. Но взгляд у нее был радостный, на губах светилась легкая улыбка.

— Врачи не констатируют у наследника никакого улучшения, но я больше не тревожусь, — сказала она Сазонову. — Я только что получила от отца Григория вот эту телеграмму.

Сазонов, находившийся в атмосфере общей тревоги, взволнованно взял из рук Государыни тонкий синий почтовый бланк. На нем было написано:

Утром весь дворец говорил о чуде. Температура у Наследника пала, кровотечение остановилось и болезнь пошла на убыль. Сазонов разводил руками, подергивал плечами и искренно удивлялся происшедшему. За завтраком он сказал профессору Федорову: «Это невероятно; это совершенно непостижимо и необъяснимо; это какое-то чудо, факт которого нельзя оспаривать».

Так судьба связала Распутина с царским дворцом. Постепенно росло его влияние. Распутин был предан престолу, обладал здоровым практическим смыслом; советы подавал дельные и умные. И если его слушались иногда, в этом ничего не было предосудительного. Государь мог слушать чьи угодно советы и дорожить мнением каждого верноподданного, если это мнение было разумным и полезным. Однако участие Распутина в жизни дворца было роковым для престижа династии.

Вокруг Распутина роем кружились авантюристы, темные финансовые дельцы, сексуальные, эротические психопатки и разные пресмыкающиеся твари. Через Распутина добивались министерских постов честолюбивые карьеристы с невзыскательной, гуттаперчевой совестью. При содействии Григория ловкие дельцы устраивали свои темные дела. Его все больше и больше втягивали в пьяные оргии. «Святой старец» скоро стал притчей во языцех. Во время пьянства он вел себя непристойно, безобразничал, нередко похвалялся своей близостью к Царю и Царице. Это раздражало общество и оскорбляло национальную гордость. Распутин познал силу над людьми, власть денег, власть плоти, сладость греха.

Борясь за жизнь сына, Царица неминуемо и неизбежно должна была бороться за Распутина. В том положении, в каком находился вопрос лечения, у нее не было выхода. Какая мать согласилась бы сознательно принести своего ребенка в жертву политическим или общественным соображениям? И разве не естественно было то, что она хваталась за последнюю слабую соломинку, за призрачную надежду, в которую она поверила?

Как всякая другая женщина, Царица одинаково больно переживала свои страдания, печаль, тревогу и тоску, ее сердце было изранено. Она постоянно чувствовала душевный гнет. Это было выше сил человеческих. В сорок два года она была больной, разбитой женщиной с седеющими волосами. Но она боролась.

Александра Феодоровна обладала сильной мужской волей. Чем больше жизнь ставила перед ней препятствий, тем больше она сопротивлялась. Она не останавливалась перед преградами, не отступала перед врагами и не предавалась малодушию. За свою правду она боролась исступленно, до полного напряжения сил. Для нее не было и не могло быть таких жертв, которые бы она не принесла во имя любви к мужу, к сыну и к России. Свое здоровье, покой и все свои силы, физические и нравственные, она бросала не жалея, не считая и даже не думая, что их когда-то может не хватить. Любовь повелевала ею; любовь и жалость были для нее движущей силой, которая восполняла недостаток сил физических и которая как бы гальванизировала эти силы, когда они были на исходе или когда их уже больше не было.

Увлеченная борьбой, Александра Феодоровна шла вперед, как исступленная слепая. Она уже не замечала, кто враг и кто друг. В ожесточении отбрасывала от подножия трона даже таких верноподданных, которые горячо любили Царя, желали блага России и не помышляли ни о каких конституционных изменениях. Врагом был всякий, кто восставал против Распутина или неодобрительно о нем отзывался. Несчастная женщина была в том нравственном и психическом состоянии, когда уже не могла остановиться, оглядеться и трезвыми глазами посмотреть вокруг. Она ни одного мгновения не сомневалась в своей правоте.

Пропасть между троном и обществом катастрофически увеличивалась, расширялась и углублялась. Все меньше и меньше оставалось вокруг престола преданных людей. В стане врагов оказались даже члены династии. Для пропаганды политических врагов режима были открыты огромнейшие возможности. Они их использовали умело, искусно, с выдающейся энергией. Душой Царицы овладели мрачные тени. Повсюду чудились враги и недруги. Она замкнулась в себе, прекратились балы, вечера, торжественные приемы, парадные обеды. Александровский дворец, как монастырь, погрузился в созерцательное, молчаливое и грустное одиночество.

Тучи сгущались, тяжелели, срывались порывы ветра. Наконец грянул гром. В ночь на 16 декабря во дворце князя Юсупова был убит Григорий Распутин и труп его брошен в реку. Убийство совершили ближайшие родственники Царя: двоюродный брат Великий князь Дмитрий Павлович и прекрасный Феликс Юсупов, женатый на племяннице, княжне Ирине Александровне. Помогал им обоим член Государственной думы В. М. Пуришкевич.

Весть об «исчезновении Гришки» распространилась в Петрограде с быстротой молнии. Сенсация была огромная. Газеты, соперничая друг с другом, стремились поднести читателю самый сногсшибательный полицейский материал, Надо было использовать необыкновенный случай. Чего только не писали в эти дни проворные борзописцы! Фантазия работала с необыкновенным подъемом. Печальные были стыдливо прятались в потоках небылиц. Общество было в восторге. На лицах сияло радостное возбуждение. Знакомые и незнакомые обсуждали событие, и все говорили, облегченно вздыхая: «Слава богу!»

— Messieurs les assassins, je vous salue[4]! — сказал на другой день Великий князь Николай Михайлович, войдя в комнату Дмитрия Павловича, где находился и встревоженный Феликс Юсупов. — Ценю ваш благородный порыв. Вы избавили Россию от грязной гадины. Вы расчистили воздух. Кошмар кончился, а то и я на старости лет попал бы в убийцы, хотя и питал всегда глубочайшее отвращение к убийству ближнего и ко всякой смертной казни. Но то, что вы сделали, есть только полумера. Надо обязательно покончить с Александрой Феодоровной и с Протопоповым. Вы видите, у меня мелькают замыслы новых убийств…

А в это время в Александровском дворце одинокая Царица металась, как безумная. Горе ее было безгранично, отчаяние беспредельно. Она почти находилась в состоянии невменяемости. Рухнула ее последняя, единственная надежда. Никто уже теперь не сможет облегчить страдание ее мальчика, не сможет спасти его. В безумии сидит она в своей комнате. Ей слышится как будто шепот, последнее страшное предсказание Григория:

Николаю Михайловичу не удалось организовать убийства Царицы. Его к этому подстрекали, возбуждали и умоляли действовать, но время было упущено. Князь Юсупов был сослан в провинцию, Дмитрий Павлович командирован на Кавказ, других исполнителей не было. 31 декабря сам Великий князь получил царский указ о высылке. В бешенстве, задыхаясь от охватившего его раздражения, не сдерживая себя, он сказал пришедшему Шаховскому: «Меня ссылают в Грушовку. Александра Федоровна торжествует. Но надолго ли стерва удержит власть?..»

Бешеный поток проклятий, сорвавшийся с великокняжеских уст, подхватил свет. Вспышка ненависти к Царице, как расплавленный металл, наполнила чувства салонной аристократической знати. «Не желаем терпеть власть узкой, больной психопатки», — кричали повсюду с зубовным скрежетом. «Не желаем, чтобы нами управляла своенравная, властолюбивая, сумасшедшая немка»… «Не желаем, чтобы шайка авантюристов позорила Россию. Протестуем, протестуем, черт побери»… «Vous vous croyez une Marie Thérèse, mais vous vous trompez. Vous devez ne vous occuper que des enfants et des mères»[5], — написал Царице в обширном, на тридцати страницах, дерзком послании обер-егермейстер Иван Петрович Балашов.

Второго января Государыню посетила обер-гофмейстерина Е. А. Нарышкина. Начавшийся новый год не сулил ничего доброго. Царица была расстроена, раздражена, чувствовала упадок сил. Она жаловалась на людскую несправедливость, неправду и неблагодарность. Она негодовала на высшее общество, но больше всего на членов династии, демонстративно не пришедших поздравить Государя. На глазах ее то и дело навертывались слезы:

— Мне так безумно жаль Государя. Он такой мягкий, добрый, кроткий, сердечный, отзывчивый, полный самоотречения. Он работает сверх сил человеческих; ему нужен душевный покой, а они отравляют ему существование…

Нарышкина искренно, от всей души, жалела несчастную, измученную, издерганную и уставшую женщину. Хотела утешить, но и не могла скрыть правды:

— Государыня, мы переживаем время очень тревожное и неспокойное. Все озлоблены. Чернь ведет себя возбужденно и дерзко. Положение очень опасное. Вы знаете мою преданность и любовь к Государю и к вам. Это облегчает мне сказать то, что повелевает долг. Против вас в обществе царит слишком острое недовольство и раздражение. Можно опасаться непоправимых последствий. Это будет ужасно. Я осмеливаюсь подать совет вам и Государю: уступите Думе, пойдите навстречу пожеланиям страны. Вам будет лучше.

— Нет, нет и нет, — с жаром воскликнула Царица. — Si nous cédons d’une ligne, demain il n’aura plus d’Empereur, plus de Russie, plus de rien… Il faut être ferme et montrer que nous sommes les maîtres[6]. Я знаю, меня многие ненавидят. Ну что ж, Бог нас рассудит…

Крупные слезы заполнили ее голубые глаза, и она снова заплакала.

Царица была искренна в своем чувстве. Лукавство было ей несвойственно. Но также были искренны и те, кто осуждал ее за вмешательство в дела управления. Сложилось твердое общее мнение, что виновницей надвигающейся катастрофы является Государыня, только она одна. Это мнение решил высказать ей Великий князь Александр Михайлович. Седьмого февраля он был принят Императрицей. Больная Александра Феодоровна лежала в постели. Прекрасное, одухотворенное лицо ее со следами физических и нравственных страданий было серьезно и сухо. На стенах спальни висели многочисленные иконы и горели повсюду лампады.

— Аликс, я чувствую волнение, приступая к разговору с тобой, — начал Великий князь. И он действительно волновался. — Я буду говорить только правду, как на исповеди. Пусть все святые угодники, иконы которых я вижу здесь, будут свидетелями того, что я пришел к тебе с благими намерениями и буду говорить от чистого сердца. Мое желание открыть тебе глаза на политическое положение страны, чтобы изменить курс, хоть в последний момент, пока не поздно. Может быть, ты в последний час поймешь, что мы накануне революции, что пропаганда проникла в гущу населения, что все клеветы и сплетни принимаются за правду и что престиж престола поколеблен…

— Это неправда, — резко перебила Государыня. — Народ по-прежнему предан Царю. Только предатели в Думе и в петроградском обществе мои и его враги.

Она повернула негодующее лицо к сидевшему рядом у кровати Государю, как бы желая ему сказать: «Ты слышишь, что говорят?»

— Аликс, я пришел как друг, как самый близкий, верный друг, который сам страдает, видя происходящее. Я не пришел препираться с тобою. Ты отчасти права в своем утверждении, но только отчасти. Нет ничего опаснее полуправды, Аликс. Нация верна Царю, но нация негодует по поводу того влияния, которым пользовался Распутин. Никто лучше меня не знает, как ты любишь Ники, но все же я должен признать, что твое вмешательство в дела управления приносит престижу Ники и народному представлению о самодержце вред.

В течение двадцати четырех лет, Аликс, я был вашим верным другом. Я и теперь ваш верный друг, но на правах такового я хочу чтобы ты поняла, что все классы населения России настроены к твоей политике враждебно. У тебя чудная семья. Почему тебе не сосредоточить заботы на том, что даст твоей душе мир и гармонию? Предоставь твоему супругу государственные дела.

Лицо Александры Феодоровны покрылось багровыми пятнами; оно выражало негодование, возмущение и страстность. Государь спокойно курил, молчал, и только скорбная тоска была в его глазах. Не давая прервать свою речь, Великий князь продолжал:

— Ради Бога, Аликс, пусть твои чувства раздражения против Государственной думы не преобладают над здравым смыслом. Поверь мне: коренное изменение политики смягчило бы народный гнев. Не давайте этому гневу вырваться наружу…

Царица улыбнулась, и в этой улыбке ее были презрение, нетерпеливость и насмешка.

— Все, что вы говорите, смешно. Ники — самодержец. Как может он делить с кем-то власть, свои божественные права.

— Вы ошибаетесь, Аликс, — возразил, приходя в возбуждение, но все еще сдерживаясь, Великий князь. — Ваш супруг перестал быть самодержцем 17 октября 1905 года. Надо было тогда думать о «божественных правах». Теперь это, увы, слишком поздно. Быть может, через два месяца в России не останется камня на камне, что бы напоминало о самодержцах, сидевших на троне наших предков.

Царица вспыхнула и, повысив голос, резко заметила, приподнявшись на подушке:

— Я не думала, что вы желали меня видеть только для того, чтобы сказать примерно то, что говорят наши враги и что мне хорошо известно.

— Аликс, не забывайте, — в бешенстве, с яростью закричал Александр Михайлович, — что я молчал тридцать месяцев. Я не проронил ни слова о том, что творилось в составе нашего правительства, или, вернее говоря, вашего правительства. Я вижу, что вы готовы погибнуть вместе с вашим мужем, но не забывайте о нас. Разве все мы должны страдать за ваше слепое безрассудство? Вы не имеете права увлекать за собою ваших родственников в пропасть…

— Я отказываюсь продолжать этот спор, — с ледяным холодом прервала Царица. — Вы преувеличиваете опасность. Когда вы будете менее возбуждены, вы сознаете, что я была права.

Александр Михайлович встал. Красивое, мужественное лицо его было бледно. Он едва сдерживал себя. На душе у него кипела злоба. И в то же время он чувствовал неловкость, неудовлетворенность и такое сильное возбуждение, от которого нервно дрожало тело. Вот результат его посещения: дикая сцена, почти ссора и взаимная пропасть. Надежда рассеялась, как дым. Думал сделать благо, вышло еще хуже. Теперь уже ничем не поправить их взаимоотношений.

Царица верила только в свою правоту. Ни малейшего сомнения не закрадывалось ей в душу. Никто не смог бы убедить ее в том, что ее деятельность причиняла вред России. «Раз я хочу блага, как я могу делать зло? Несчастья происходят не оттого, что я помогаю мужу в делах государственного управления, когда он отсутствует, — а потому, что русское общество разболталось и вместо дела разводит базар, занимается не тем, чем нужно и что должно во время войны». И она тоже была по-своему права.

Кружились и завывали над Русской землей ледяные ветры. Надвигалась роковая ночь, одна из тех исторических ночей, когда больная Россия погружалась в пучину анархии и кровавой смуты.

Утро проснулось солнечное и яркое. Огромные залы Александровского дворца были залиты золотисто-блещущим, торжественным светом. Лучи весело играли, сверкали и отражались на зеркальном паркете, на позолоте рам, на красном дереве, на хрустале люстр, на мраморе колонн, и заглядывали повсюду, куда было доступно. В этом свете было какое-то живое, радостное, трепещущее начало. «Сиянье люстр и зыбь зеркал слились в один мираж хрустальный»… Розовый, чуть-чуть туманный воздух и чистая синь неба предвещали близкую весну.

Одеваясь, Царица сказала комнатной девушке Анне Степановне:

— Как хорошо сегодня, Анюта. Господь посылает свет, чтобы разогнать мрак. Свет — это сияющий лик Господень; мрак — это дьявол. В солнечном свете мы черпаем радость, бодрость и надежду. Древние люди поклонялись солнцу, как Богу. Не знали еще Бога, но чувствовали в темноте своей, что Он есть. Свет — это великая тайна и милость Господня. В духовном смысле — свет и во тьме светит. «Свет Христов просвещает всех»…

Государыня задумалась; перестала одеваться; устремила взор на иконы, смотрела несколько мгновений, потом, что-то решив в уме своем, о чем думала часто, добавила:

— Надо вечно благодарить Бога за все, что Он дает людям. А за то, что отнимает, — не надо роптать. Значит, так нужно. Мы не знаем Его воли. Не знаем, почему Промысел ведет нас часто по тернистой дороге. Вот теперь вокруг тьма и мрак. Люди озверели, кровь льется потоками, как будто побеждают нас силы зла. По легкомыслию, по непониманию мы склонны к скороспелым решениям. Мы готовы осуждать. Наш развращенный ум и оскудевшее сердце соблазняют нас: «Или Бога нет, или Он жестокий и несправедливый»… Но что мы знаем, ничтожные и жалкие в этом мире? Ничего. Надо отдаться на волю Провидения, иначе жить нельзя, иначе мы погибнем духовно под тяжестью неразрешимых вопросов…

Днем Царица съездила на могилу Распутина. Она искала у него, мертвого, помощи, веруя беспредельно, что смерти нет. Вернулась обратно бодрая, посвежевшая, даже порозовевшая на морозе. На душе у нее было светло, и она написала Государю длинное, нежное письмо:

Царица точно игнорировала опасность, как будто находилась в состоянии слепоты к окружающей действительности, к тому невыносимому положению, которое сложилось в столице. Страдая, находясь в постоянном мучительном напряжении, тревожась за мужа и сына, она не хотела признать величину и степень опасности, решительно отвергала мысль, что вокруг трона горит, что его окружают не верноподданные уже, а враги, его ненавидящие. Она простирала свой духовный умственный взор к необъятной России, к народу, который она противопоставляла высшим и культурным классам, и верила в эту Россию и в этот народ. Грозящей общей опасности не понимали и те, с кем она боролась за свою правду.

«Чтобы люди, с криком и грохотом колес несущиеся к пропасти, услышали то, что им кричат те, которые хотят спасти их, им надо прежде всего остановиться»… Так сказал Лев Толстой в одном из своих произведений. Увы, этого желания остановиться, сделать передышку, оглядеться вокруг у русских людей не оказалось в роковые февральские дни. Они продолжали бег, его ускоряя.

Чем выше место, с которого падают, тем больнее падение. Чем неожиданнее горе, тем оно сильнее. Это общий закон, как доказанная аксиома. Начало душевного пожара пришлось на вечер. Вечером у сына обнаружился сильный жар. Он горел в огне, метался, плакал от головной боли и, раздирая сердце матери, повторял: «Мамá, больно; ой, как больно»… В эти минуты, когда сердце у матери надрывалось от боли и, бессильная помочь, она только ласкала волосы и лицо Наследника, — Протопопов вызвал к телефону графа Бенкендорфа и сообщил весть о начавшихся беспорядках:

Так около шести часов вечера 23 февраля для Государыни начался один из самых роковых моментов ее жизни. Началось последнее испытание, последняя борьба женщины, матери и жены с вихрем, на нее налетевшим. Душу Царицы бросили в огонь раскаленного пламени. Или перегорит она и ничего не останется, кроме золы, праха, или выйдет чистый сплав, по яркости подобный солнцу, по крепости — крепче закаленной стали.

Душевное томление, тревога и пронизывающая боль нарастали с каждым днем, сжимая в тиски уставшее, больное сердце, нанося ему кровавые раны. С каждым днем кривая нравственных страданий быстро и резко шла вверх. Болезнь сына осложнилась, состояние его здоровья внушало самые худшие опасения. Плач, стоны и метание мальчика вызывали у нее нестерпимые мучения. Она бестрепетно и спокойно отдала бы себя на распятие, лишь бы избавить его от страданий. Вслед за сыном заболела третья дочь и две горничных. Дворец превратился в больницу. А из Петрограда шли вести одна страшнее другой.

Царица забыла про сон и усталость. Духовное напряжение и нервный подъем, которые в эти дни были у нее так сильны, непрерывно возбуждали ее силы. Почти все дни и ночи она проводила у постели детей. Ходила по комнатам неслышно, как тень. Если символическое выражение: «сердце разрывается на части от горя» — верно, то здесь был момент наивысших страданий. Молитва и вера не заглушали, не рассеивали жестоких мук. Человеческое, земное обуревало душу. Тянулись бесконечно минуты, часы и дни страданий. Иногда она простиралась на полу в своей спальне, трепетала, содрогалась душой, замирала телом и оставалась недвижно в этой позе уныния, скорби и уничижения перед лицом неведомого Бога. Один раз Анюта случайно увидела и услышала, как она у древнего образа Иверской Божией Матери говорила: «Пречистая! Холодно и страшно мне. Осени, закрой Своим покровом, защити, пошли утешение»…

Вечером 25 февраля приехал с докладом Протопопов. Либеральное общество и революционная молодежь привыкли представлять министра внутренних дел в облике человека демонического, держиморды и зверя. Протопопов был не из таких; мрачная слава окружала его зря. Внешне он был приятен, красив, хорошо одет, чисто выбрит, пышные черные усы весело смотрели кверху. Наружно министр был спокоен, бодр, и на лице его иногда играла улыбка.

Протопопов доложил Государыне о происходящих событиях, о принятых мерах к подавлению беспорядков и, полный надежд, выразил уверенность, что через несколько дней ему удастся со всем покончить и наступит успокоение.

— Ваше Величество, прошу вас не волноваться и не тревожиться. Все завершится благополучно: меры приняты, бунт будет ликвидирован, и враги получат по заслугам. Могу добавить к этому: за вас и за Россию молится Григорий. Припомните мой сон, о котором я имел счастье вам докладывать 15 января. Я как сейчас вижу синее небо в белесых тучах, и среди облаков отец Григорий со вздетыми руками молится за Россию. Я явственно слышал его слова: «Я молюсь за Русскую землю и буду охранять ее от врагов». Мы не должны волноваться. Будем надеяться на хороший конец.

Говорил ли Протопопов правду (конечно, он мог видеть такой сон) или подыгрывал на чувствах Государыни, верил ли он в силы полиции, войск и в принятые меры для подавления беспорядков или только храбрился и хорохорился, — это, в сущности говоря, не имело значения, потому что Государыня нуждалась в успокоении и все сказанное готова была принимать за чистую правду. Она с жадностью ловила слова, которые несли ей хотя бы призрачную надежду. Со слепым доверием она отнеслась к рассказу о Распутине; она не почувствовала никакого кощунства в том, что человек, проклинаемый Россией, представлен в роли святого — молитвенника за Русскую землю. Она верила в святость старца, а то, что он грешил и падал — это для нее не имело значения, потому что «несть человека, иже жив будет и не согрешит».

Воскресенье 26 февраля прошло почти спокойно; до половины дня выступлений бунтующей толпы не было. Только около десяти часов Протопопов вызвал к телефону личного камердинера Императрицы Алексея Андреевича Волкова и сказал ему:

— Доложите Государыне. В Петрограде бурно. Объявлено осадное положение. Сегодня в разных местах были кровавые столкновения. Войска ненадежны. Казаки переходят на сторону революционеров. Газеты не вышли. Бастуют все фабрики и заводы. Трамвайное движение остановилось. Некоторые улицы забаррикадированы восставшими. Завтра решится все. Надеюсь, наша возьмет верх. Я приказал полиции занять посты на чердаках…

Сообщение министра, которое Протопопов читал, по-видимому, по составленному тексту, сильно разволновало старого слугу. Он неодобрительно покачивал головой, вздыхал, кряхтел и повторял односложно с досадой: «Так, так, так»… Хотел спросить: «А на кого же и на что вы надеетесь, господин министр, если казаки переходят к мятежникам, а остальные войска ненадежны?..», но из деликатности и учтивости не спросил, а только подумал. За успокоительными словами старик видел бунт, который разрастался.

Волков не любил Протопопова; не чувствовал к нему доверия; считал его несколько странным, легковесным и неположительным. Чрезмерные любезности, которые Протопопов расточал перед всеми, его раздражали. «Не министр, а просто патока; точно человека медом вымазали… — бурчал он иногда сердито. — Министру надлежит быть сановитому, спокойному, дельному и не заискивающему перед каждой шушерой»…

Волков прожил большую и интересную жизнь. Тридцать пять лет он провел в царских дворцах, видел сильных мира сего в интимной обстановке, вне этикета, со всеми человеческими достоинствами и недостатками, с выдержкой и слабостями, в горе и в радости. Перед его глазами прошли блестящей вереницей короли, королевы, князья, вельможи, министры и особы высокого духовного сана. Поле наблюдения было огромное, и глаза его многое видели. С великим князем Павлом Александровичем он изъездил всю Европу, был для него близким человеком и по его просьбе благословил его, когда Великий князь женился на госпоже Пистолькорс. Последние семнадцать лет прошли во дворце при царствующем монархе.

Из всех лиц, окружавших Царя и Царицу, это был самый преданный, верный и бескорыстный человек. Свою близкую к трону службу он не использовал и не желал использовать для своей выгоды. Он служил Царю без лести и коварства. Почитал Царя, как отца, и, как Сусанин, готов был отдать за него жизнь. Трагедия Царицы-матери прошла на его глазах, ее жестокие душевные страдания волновали его простую русскую душу, и часто он смахивал стариковские слезы.

Волков знал, как больно переживает Царица наступившую смуту, как она томится в ожидании все худших и худших известий. Трудная была его роль сказать правду; каждое слово могло причинить ей невыносимую муку. Знал старик, что она, выслушав спокойно, не будет спать потом целую ночь, будет долго стоять на коленях, как черная монашенка, будет исступленно молиться. Замедляя шаги, останавливаясь, он шел с докладом и напряженно обдумывал каждое слово. Он сам страдал.

— Матушка-Царица, министр внутренних дел просит доложить вам, что беспорядки продолжались и сегодня. Кое-где стреляли. Трамваи не ходят. Завтра он ожидает решающий день и надеется, что правительство справится с волнениями. Вот только казаки как будто переходят к бунтовщикам…

— Этого не может быть, — с живостью воскликнула взволнованная Царица. — Это ошибка; казаки не пойдут с бунтовщиками.

— Ваше Величество, так просил доложить министр внутренних дел.

— Никогда не поверю. Казаки против Государя не пойдут. Они всегда были верными. Изменят и предадут другие, может быть, многие, но казаки не изменят. Как можно думать, что казаки оставят своего Царя.

— Государыня, люди-то ведь изменились. Они забыли и Бога, и Царя. Нельзя ныне всем верить и на всех полагаться, как делаете это вы, — с горечью возразил Волков.

Старик только досказал последние слова, как раздался опять телефонный звонок. Снова говорил Протопопов:

— Доложите Ее Величеству, что я твердо надеюсь подавить восстание. Я также предполагаю, что завтра рабочие станут на работы.

— Конечно, это так и будет, — сказала Царица, когда ей Волков передал слова министра. Бледная улыбка надежды мелькнула на ее лице. — Господь не допустит, чтобы погибла Россия. Господь посылает нам испытания, но Он же наш помощник и покровитель. Святой Серафим сказал: «Бываете укоряемы — благословляйте, гонимы — терпите, хулимы — утешайтесь, злословимы — радуйтесь». Зачем нам впадать в отчаяние…

Последнее известие привез секретарь министра на другой день. Вид у него был насмерть перепуганный, лицо бледное, растрепанное, голос срывался, хрипел, будто у него пересохло в горле. По одному внешнему виду можно было судить, что приехал он не с добрыми вестями.

— Ваше Величество, положение в столице ужасное. Горит Литовский замок, горят полицейские участки, тюрьма, суд. Сожжен дом министра двора. Больная графиня Фредерикс и ее дочь ночью увезены неизвестно куда. Полиция бессильна. На войска нельзя надеяться. Некоторые полки перешли на сторону бунтовщиков. Возрастает анархия. Толпа наглеет и бесчинствует. Из тюрем выпущены уголовные преступники. Идут убийства офицеров. С минуты на минуту ожидается арест правительства.

— Что же делать? — спросила Царица упавшим голосом. Вероятно, этот вопрос вырвался невольно. Что мог посоветовать перепуганный, потерявший самообладание полицейский чиновник? От ошеломляющего удара как бы затянуло сознание туманом. Огромность событий плыла перед ней какой-то роковой бесформенной массой. Она почувствовала, что под ней открылась пустота, как пропасть. Так падает раненая птица. — Что же делать?..

Вопрос остался без ответа. Почти всю эту ночь Царица сидела в кресле недвижно. Несколько раз входила бесшумно обеспокоенная Анюта и заставала ее все в одной и той же позе.

— Государыня, может быть, вам нехорошо? Не пригласить ли врача? — спросила робко, любовно и с той женской мукой, на которую было так отзывчиво ее жалостливое сердце.

— Нет, Анюта, сегодня мне нужен другой врач. Ту болезнь, которая гложет и надрывает меня, может исцелить только Тот, во власти Которого вся наша жизнь. Да будет святая воля Его…

В первом часу Царица читала Евангелие. Она нашла то место от Луки, где повествовалось о страшной ночи в Гефсиманском саду, когда Иуда предал Христа. Она читала, перечитывала это короткое повествование и, как из источника живой воды, черпала силы для великого борения.

К утру она задремала, сидя в кресле. Ей представился сад у подножия Елеона с оливковыми деревьями, звездная палестинская ночь, заснувшая мертвая тишина в горах и в долине и какой-то мерцающий свет среди деревьев. Она подошла ближе и увидела Христа, распростертого на камнях. Агнец Божий готовился быть преданным в руки грешников. И затрепетав, Царица проснулась.

На другой день больше никто не приезжал. Связь с Петроградом оборвалась. Доходили только те случайные слухи, которые распространялись в Царском Селе. Не было вестей и от Государя. Телеграммы возвращались назад с пометкой красным карандашом: «Местопребывание адресата неизвестно». Царица была вне себя. Отчаяние ее было безграничное. Она не находила себе места, когда оставалась одна.

Но мужество не покидало ее. Сила воли была огромная. Как только входила она к детям, лицо ее принимало спокойное, ласковое выражение. Она даже улыбалась, чтобы подбодрить больных, от которых скрывала о событиях в Петрограде. Спокойно беседовала она с людьми, ее окружавшими. Ничто не выдавало пока ее волнений. Лицо ее было по-прежнему величаво и прекрасно. Это была подлинно Царица. Это была женщина — мать и жена, перед величием духа которой, перед ее человеческим достоинством нельзя было не преклониться, независимо от того, была ли она невольной, ослепленной виновницей несчастий, поразивших Россию, или сама была жертвой ослепленной человеческой злобы.

Да, она приняла удар одна. В трагические дни Царицу покинули все. Нужно было обладать большим гражданским мужеством, чтобы в эти дни не убояться показать свою симпатию или проявить участие к женщине, которую русское общество огулом считало виновницей катастрофы. Мужество в эти страшные дни вообще оставило русских людей, и они его не проявили. Катились в пропасть, а видели зарю новой жизни. Одни благоразумно отошли подальше; другие самодовольно облачились в прокурорскую тогу: «Мы предвидели, мы предупреждали, мы подавали советы, нас не послушали, и вот результат»… Третьи просто злорадствовали, удовлетворяя чувство ненасыщенной ненависти. Четвертые больше всего думали о делах своих, старательно помышляя о том, как спастись и незатронутыми выйти из грозы, потрясающей основы. Никто не пришел к Царице со словами смелыми, бодрыми и сильными, чтобы поддержать ее дух в трагические минуты. Никто не предложил себя и свое оружие для попытки, пусть даже безнадежной и заранее обреченной, остановить ход событий и спасти трон. Кругом нее была жуткая пустота одиночества. Только немногие разделили ее волнения, тревоги и скорбь: Бенкендорф и Боткин, да простые русские души — Анюта, комнатная девушка, и Алексей Андреевич.

Потоки революционных событий неслись и гудели в непосредственной близости от Царского Села. В любую минуту искры пожара могли перекинуться на Александровский дворец. Царица отчетливо сознавала эту огромную роковую опасность и ее больше всего боялась. Когда вечером 28 февраля в поздний час пришло известие о том, что весь Петербургский гарнизон перешел на сторону бунтовщиков, что правительство перестало существовать и министры находятся под арестом, что в столице царит анархия, льется кровь и Таврический дворец стал штабом революции, — Царица крикнула Бенкендорфу: «Я надеялась на Бога, на Его помощь и милость, но и Он нас оставил. Вот совершается над Россией гнев Божий, суд Божий»… И не докончив слов, она вышла из гостиной.

Как потом и почему она оказалась в классной комнате сына, она не могла припомнить. Она сидела на табурете в состоянии, которое после ей самой казалось странным и необъяснимым. Сознание ее было затуманено. Она видела над собой плывущие потоки вод. Волны катились и переливались, не покрывая ее. Как будто стеклянное дно ограждало ее, и через это дно она видела бешеную массу проносящейся воды. Потом сверху упала кровяная капля и все сразу окрасилось в багряный цвет. Напряжением внутренних сил она встряхнула себя. «Надо овладеть собою», — мелькнула мысль. Недаром в жилах ее текла мужественная кровь. Она встала, и опять к ней вернулась сила, двигающая ее вперед. Если бы дело касалось только ее, она не устрашилась бы. Ее самое не смутили бы крики темной, анархической толпы, которые раздавались в эти дни: «Долой Алису… Долой гессенскую немку… Долой монархию»… Но дело касалось мужа, сына, трона и России. Она должна бороться до последней возможности.

Царица переборола мучительное томление духа. Она решила пригласить Великого князя Павла Александровича. Страх за грядущее отнимал у нее покой, но он же возрождал и удесятерял ее духовную сопротивляемость. Еще недавно, после убийства Распутина, она отказалась принять Великого князя, когда он пришел просить ее о смягчении судьбы своего сына. Теперь она сама умоляла его прибыть к ней немедленно. Перед лицом событий, ломающих все, она сломила свою гордость и свое ожесточенное негодование, которое питала к членам династии.

— Государя нет здесь, — сказала она Великому князю. — Некому принять меры, необходимые к подавлению бунта. Военные власти проявили малодушие и трусость. Государь вряд ли знает о настоящем положении дел в Петрограде. Если ему кто-либо сообщает о происходящем, например Родзянко, то можно опасаться, что сведения ему передаются в соответствующем освещении, дабы вынудить его к принятию их требований. Поезжайте на фронт. Попробуйте привести людей, которые будут нам верными. Надо любой ценой спасти трон, находящийся в опасности. Нельзя допустить, чтобы бунт петербургских рабочих привел к крушению государства.

— Я не могу исполнить этого поручения, — ответил решительно Великий князь. — Я не был начальником гвардии. Ни она меня, ни я ее — мы друг друга не знаем. Я для гвардии человек чужой.

— Господи, да разве можно останавливаться над такими вопросами? — заметила с горечью Царица. — Сейчас дорога каждая минута. Нужна инициатива без промедления; нужно противодействие бунтующим силам.

— Я сомневаюсь в целесообразности моего участия, — возразил Великий князь. — Моя инициатива в этом направлении ничего не даст. Скажу откровенно: у меня создалось такое впечатление, что сейчас все войска разложены и революционизированы. Таково дыхание в воздухе. Все жаждут перемен: от генералов и общества до народных низов. Люди устали от войны, и эту усталость использовали революционеры. Я вам советую: напишите письмо Ники и пошлите с кем-нибудь из флигель-адъютантов. Ему лучше известно, на кого можно опереться. Пусть сам распорядится, как нужно.

Отказ Великого князя огорчил Царицу. Даже самая неудачная, маловероятная попытка все же представлялась ей лучше, чем бездействие. Не в ее характере было оставаться сидеть сложа руки. В тот же вечер она вызвала флигель-адъютанта Линевича, передала ему письмо и приказала немедленно выехать на розыски Государя.

Около девяти часов вечера маленькая баронесса София Карловна Буксгевден — фрейлина Императрицы — постучала к Жильяру, воспитателю Наследника. На хорошеньком личике девушки отражался крайний испуг. Она вся дрожала. Вероятно, сердце ее билось, как у пойманной птички.

— Mr. Gilliard, je viens d’apprendre tout de suite, que la garnison Tsarskoie-Selo s’est mutinée et que l’on tire dans la rue. Il faut avertir l’Impératrice qui est auprès des grandes-duchesses…[7]

Известие было неожиданное и страшное. Людям все еще казалось, что петербургские события пройдут стороной. Царица поспешно вышла в коридор. На ее утомленном и грустном лице застыл тревожный вопрос. Как будто без слов спрашивала: «Что еще? Какое новое несчастье?» Буксгевден рассказала об известии, только что переданном по телефону. «Взбунтовавшиеся войска и толпа направляются ко дворцу». Девушку бил нервный озноб; наконец она, рыдая, захлебнулась, мужество оставило ее, полились слезы, и она забилась в истерике.

— Софи, мое милое, бедное дитя, не надо волноваться. Трудно переживать то, что происходит. Но Господь над нами, и Матерь Пречистая осеняет нас Своим омофором. Они здесь, около нас, с нами. Чего же нам бояться?..

Втроем они подошли к окнам. На дворе стояла мглистая ночная темень. Небо было в тучах. Снег смутно, серыми пятнами белел в углах площади и висел гроздьями на ветках спящих деревьев. Перед главными воротами дворца и вдоль чугунной решетки стояли роты сводно-гвардейского полка. Пулеметчики устанавливали пулеметы. Генерал Ресин — командир полка — разговаривал с группою офицеров; по его жестам было видно, что он отдавал приказания.

Царица глядела в темноту уставшими от бессонных ночей, много слез выплакавшими глазами. Может быть, еще не совсем ясно понимала и осознавала, что происходит там, во тьме, за оградой дворца. Может быть, смутно надеялась, что страхи преувеличены, опасность не так велика и все понемногу успокоится и рассеется. Подошедшей дочери, Великой княжне Марии Николаевне, сказала с полным самообладанием:

— Получено сообщение, что в Царском неспокойно. Солдаты вышли из повиновения и безобразничают. Я не думаю, чтобы они не образумились. Их бесчинства могут радовать только врагов России. Конечно, они русские люди, которых злодеи вовлекают в смуту и ведут на путь безумия… они поймут, что долг перед Родиной повелевает хранить порядок и воинскую дисциплину.

Три женщины и один мужчина стояли у окна в полутемном огромном зале дворца; свет проникал из соседних комнат, падая треугольниками на паркетный пол. Они старались разглядеть происходившее на замерзлом дворе, услышать слова или команды и понять, как велика опасность. Сильный драматический сюжет для художника представляла эта группа людей, что-то выжидающих. Тревоги настоящей еще не было, но она уже где-то росла, напрягалась, откуда-то незримо ползла. Серая, угрюмая ночь зловеще хранила страхи и подготовляла в своей темноте неслышно надвигающуюся драму.

Вот кто-то подбежал к генералу Ресину и что-то ему доложил, послышались крики, вероятно команды; солдаты быстро начали расходиться вдоль чугунной решетки. Прибежал старик Волков: «Ваше Величество, по телефону передали, что ко дворцу приближаются толпы мятежников… Только что ими убит полицейский»… Вот где-то совсем близко раздался сухой треск ружейной стрельбы… Стало очевидным: сейчас начнется кровопролитие, ужас, безумие.

Не говоря ни слова, как была, без пальто, с шерстяным платком на плечах, Царица бегом бросилась на двор. За ней спешила дочь, еще не понимавшая, что делает, чего хочет мать. На княжне было только черное шерстяное платье. Жильяр и София Буксгевден остались стоять у окна недвижно, потрясенные и дрожащие. В эти мгновения, когда кровь холодела или бежала горячим потоком, когда некогда было раздумывать, Царица поступала, подчиняясь инстинкту матери: защитить детей любой ценой.

Навстречу Царице от ворот быстрыми, крупными, пехотными шагами шел увидавший ее генерал Ресин, высокий, плотный, в теплой зимней генеральской шинели с отсвечивающими орлами пуговиц. Остановившись на положенной дистанции, он доложил:

— Ваше Величество, ко дворцу приближаются мятежники. Я приказал встретить их огнем, если они попытаются проникнуть во дворец.

— Благодарю вас, генерал, но я прошу избежать столкновения. Я не хочу, чтобы здесь пролилась кровь, чтобы стрельба обеспокоила детей. Пошлите сказать бунтовщикам, что во дворце лежат больные дети и больные слуги. Я среди них одна как мать и простая сестра милосердия. Я никуда не бегу отсюда и не побегу; я беззащитна. Сейчас, здесь — я только женщина…

Царица пошла вдоль ограды. Какие мысли руководили ею, она, пожалуй, не смогла бы ответить. Было подсознательное стремление видеть опасность перед собой, лицом к лицу, а не ожидать ее в жгучей, непереносимой тревоге, когда она вдруг нагрянет внезапно. Соприкосновение с солдатами вернуло ей мужество. Обходя людей, она разговаривала с офицерами и солдатами, просила воздержаться от неосторожных действий, могущих вызвать кровавую бойню. С задушевной прямотой и скорбью она говорила о страшном вреде для русского дела, который причиняет бунт. Она говорила еще о болезни дочерей и о тяжких страданиях Наследника. Слова ее будили в сердцах горячую отзывчивость и сочувствие. Самое появление Царицы с дочерью среди ночи, в необычайной обстановке, произвело заметное впечатление. Сверхсрочнослужащий фельдфебель сказал растроганно:

— До чего мы дожили. Обезумели люди — на Царя пошли. Кого послушали? Сицилистов да разных негодяев. Ты не бойся, Царица-матушка, мы тебя и царских детей в обиду не дадим…

На глазах Государыни появились слезы. Мужество, которое она проявляла в эти дни, и все нравственное напряжение должны были окончиться какой-то сильной реакцией. К горлу ее подкатил комок, она пошатнулась, протянула старику руку, сказала «спасибо» и вся в слезах пошла назад, повторяя: «За что, за что?»…

После бессонной, беспокойной ночи Царица снова послала за Великим князем Павлом. Он приехал не сразу.

— Où est mon époux? Est-il vivant? Que faut-il faire pour calmer l’agitation[8]? — быстро спросила она, подавая руку и целуя князя в голову.

Павел Александрович заметил, что за эти дни Царица осунулась и постарела на десять лет.

— Вот что надо сделать, — сказал Великий князь, протягивая сложенную вчетверо бумагу. Это был манифест о даровании полной конституции и учреждении ответственного правительства. Под ним стояли подписи Великих князей: Михаила Александровича, Павла Александровича и Кирилла Владимировича. — Этот проект мы вручили под расписку Милюкову. Над этим нельзя медлить ни минуты. Император не должен делать никаких оттяжек.

— Я согласна и одобряю, — ответила Царица. — Я лишена возможности сноситься с мужем. Мои телеграммы возвращаются назад. Если вы можете, — пошлите этот проект Государю возможно скорее…

Ночью Родзянко вызвал к телефону Бенкендорфа. Голос у него был встревоженный, нервный и осипший.

— Скажите Императрице, чтобы она и дети тотчас же уезжали из дворца. Грозит большая опасность. Сейчас ни за что нельзя ручаться.

— Дети тяжко больны. У Наследника и у старших княжон температура сорок градусов. Их нельзя везти, — ответил старый, седой, величественный граф. — И куда поедешь? — добавил он безнадежно. — Везде анархия и развал.

— Уезжайте куда угодно, — нетерпеливо и раздраженно бросил Родзянко. — Уезжайте скорее. Когда горит дом — и больных детей уносят. Вы не понимаете, как велика опасность. Вы живете, господа, как святые.

— Святые живут праведной жизнью, Михаил Владимирович. К сожалению, этого нельзя сказать относительно грешников, — спокойно отпарировал царедворец.

Когда Бенкендорф передал Царице разговор с Родзянко, она возбужденно, с горячностью, резко и громко сказала:

— Никуда, никуда не поедем. Пусть делают со мной, что хотят, но я детей губить не стану. Они пророчили мне судьбу Марии-Антуанетты, — пусть будет то, чего они желали. Я отдаю себя на волю Провидения.

Бенкендорф заметил, как по лицу Государыни пробежали мрачные тени. Оно изменилось, приняло ожесточенное выражение; запавшие глубоко глаза горели решимостью; левой рукой прижимала сердце, правая дрожала на спинке кресла.

Третьего марта Царица опять позвала Великого князя. Он казался ей симпатичнее, проще и душевнее других. Она ненавидела умного, злоязычного Николая Михайловича, резко была настроена против Кирилла Владимировича и не очень любила брата Государя, Великого князя Михаила. В этот день к полудню распространился слух об отречении. Но ни у кого не хватило мужества и смелости сообщить новость Царице. У нее был болезненный, измученный вид, лицо бледное, с темной синевой под глазами. Она еле держалась на ногах: видно, мужество покупала очень дорогой ценой.

— Что вам известно о Государе? Имеете ли вы сведения, где он находится, и что происходит вне Петрограда? — с живостью спросила она, как только они сели в салоне.

— Государь вчера, поздно вечером, во Пскове… — Великий князь сделал паузу, как будто запнулся, опустил голову и, понизив голос, закончил фразу, — отрекся от престола.

— А-а, — раздался протяжный стон, похожий на шепот.

Павел Александрович посмотрел на помертвевшее лицо. Ему стало не по себе. Испугался рокового исхода: выдержит ли больное сердце Царицы. С минуту молчал, смотря пустым взором по сторонам. Взгляд упал на висевший гобелен: «Мария-Антуанетта с детьми». Подумал: «Вот она, новая жертва». Вслух сказал:

— Ники передал власть Мише.

— Je n’y crois pas[9]! — вскрикнула вдруг Царица таким голосом, как кричат раненые от нестерпимой боли.

— Вот сообщения газет. Они с большим оптимизмом, на высоких мажорных нотах пишут о радостном событии, открывающем зарю новой жизни.

— Ce ne sont là que des mensonges, des inventions des journaux. Je crois en Dieu et en armée. Ils ne nous ont pas encore abandonnés…[10]

— Государыня, не только Бог оставил, но и вся армия присоединилась к революции. Увы, скольжение в пропасть видели очень многие, и, к несчастью, этого не видели вы, упорно закрывая глаза на то, что было вокруг…

Великий князь чувствовал, что он говорит безжалостные слова. Ему показалось, что только в этот момент, может быть, в первый раз, Императрица пала духом. Он вывел также заключение, что она поняла, какое зло причинила России и трону распутинская вакханалия.

Спустя два дня, Великий князь снова был у Императрицы. Она не могла больше говорить. Она плакала навзрыд, рыдала и просила то и дело сказать, что она должна делать. Распухшие глаза были красны от слез. В эти роковые дни она проходила через последние, наивысшие страдания. Она поднялась на Голгофу; ее распинали, в душу ее вбивали гвозди, и сочилась незримо для всех кровь из нанесенных ран.

Голгофу Царица преодолела. Уже 7 марта посетившая ее гофмейстерина Елизавета Алексеевна Нарышкина сообщила знакомым: «Была у Императрицы. Она спокойна, очень кротка, у нее необыкновенное, непостижимое величие души. Мне кажется, она не вполне отдает себе отчет в непоправимости совершившегося. Ждет Государя. Просила отслужить напутственный молебен, — ей отказали. Плакала, когда сообщили, что в церквах больше не поминают благочестивейшего Царя. Сейчас и это прошло. Она мне сказала:

„Бог сильнее людей. Христа евреи мучили, первосвященники Его проклинали, чернь над ним глумилась, — Ему плевали в лицо и били по ланитам, потом Его распяли. Но Христос воскрес, воссиял, смертью победил смерть и нам показал путь жизни. Меня не страшат испытания; я не боюсь мук, ни клеветы, ни глумления. Господь все видит. Он мой помощник и покровитель“».

Восьмого марта генерал Корнилов, по приказу Временного правительства, арестовал Царицу. Революция делала свое дело. Отречения Царя было мало: голодный зверь жаждал крови. Пропаганда звала улицу к расправам, к убийствам. А толпа страшна и беспощадна, когда у нее горят по-волчьи глаза, ноет чувство неудовлетворенной мести и кровавой бешеной слюной брызжет изо рта.

Утром 25 февраля из губернаторского дворца в Могилеве на Днепре вышел невысокого роста человек в серой черкеске, стройно облегающей фигуру, с Георгием 4-й степени на груди и в черной папахе. За ним шел высокий полковник в длинной шинели серого солдатского сукна и другой полковник пониже с погонами офицера Генерального штаба. Группа прошла вдоль решетки городского сквера, пересекла Днепровский проспект и по широкой лестнице поднялась в большое здание казенного типа.

В этот час на улице и на площади было обычное движение. Для человека чужого, нерусского, появление этой группы совсем не бросилось бы в глаза. Скромно вышли, скромно прошли и незаметно скрылись. Никто впереди и по бокам не гарцевал на коне, никто не разгонял толпу, никто не трубил в трубы и не провозглашал ничего. Жизнь текла обычным порядком. Только военные становились во фронт и отдавали честь, а штатские низко снимали шапки и долгим взглядом провожали прошедшего человека. Только это отчасти и говорило, что среди людей прошел кто-то не совсем обыкновенный.

Действительно, этот невысокий, скромно одетый человек, прошедший без помпы и церемоний, был тот, кого Церковь называла «благочестивейшим», кто олицетворял Россию, был краеугольным камнем в ее историческом строении и кто был Верховным главнокомандующим вооруженными силами огромной империи. Тихая, спокойная, благородная скромность Царя была скромностью всей земли Русской, всего народа. Она была его украшением, его подлинным величием.

Полтора года тому назад Русская армия оказалась в трагическом положении: без снарядов и патронов она должна была отступать в глубь страны; к середине августа были оставлены Польша, Литва, Белоруссия и часть Курляндии. 16 июля военный министр генерал Поливанов сообщил правительству о тяжком положении на фронте; свой доклад он начал словами: «Считаю своим гражданским и служебным долгом заявить Совету Министров, что отечество в опасности… На темном фоне материального, численного и нравственного расстройства армии есть еще одно явление, которое особенно чревато последствиями и о котором нельзя умалчивать. В Ставке Верховного главнокомандующего наблюдается полная растерянность. Она тоже охватывается убийственной психологией отступление и готовится к отходу в глубь страны, на новое место. Назад, назад, назад — только и слышно оттуда»…

Стремительный отход Русской армии вызвал катастрофические последствия. Отступали не только штабы, войска, интендантские склады, госпиталя, все тыловые учреждения, отступали также в паническом бегстве миллионы жителей. Начинался тыловой хаос. Надо было подлинно спасти Отечество и принять для этого исключительные меры, которые могли бы изменить ход событий и дать благодетельные результаты. В этот роковой русский час Государь решил стать во главе вооруженных сил.

Решение Царя вызвало страстный, несдерживаемый вопль русской общественности. «Надо не допустить до этого шага», — кричали, говорили, нашептывали отечественные «патриоты». «Государю не по плечу и не по знаниям непосредственное руководительство войною…» — авторитетно утверждал в Ставке генерал Ю. Н. Данилов. «Во имя спасение страны и спасение династии надо сломить волю Монарха и заставить его подчиниться, вместо мистики, политической реальности…» — говорил в салоне профессор барон Нольде. «Примите решительные меры противодействия, чтобы он отказался от своего намерения», — требовал от председателя Совета министров Михаил Родзянко. Наконец, восемь министров написали Царю коллективное письмо и подали в отставку: «Находясь в таких условиях, мы теряем веру в возможность с сознанием пользы служить Вам и Родине»…

Государь выдержал огромный натиск, выслушал множество верноподданнических любезных просьб, остался тверд и спасение Родины взял в свои руки. Вместо нравственной поддержки в грозную минуту он встретил дружный отпор, кликушеские предсказания гибели, завуалированную вражду и то отношение, которое на практическом языке можно было бы выразить словами: «Мы тебя, Царь-батюшка, в грош не ценим»… «Все попытки отговорить Царя указанием на опасность и риск занятия этой должности не помогли, — записал в своей книжечке профессор Павел Милюков. — Распутин убедил Императрицу и Императора, что принятие командования в момент, когда враг углубился в пределы империи, есть религиозный долг Самодержца. Мистический взгляд на свое призвание, поддерживаемый сплотившимся придворным кружком, окончательно парализовал все другие влияния. Отныне все попытки извне указать Царю на возрастающую опасность народного недовольства будут наталкиваться на пассивное сопротивление человека, подчинившегося чужой воле и потерявшего способность и желание прислушиваться к новым доводам. Ходят слухи, что это состояние умственной апатии поддерживается в Царе УСИЛЕННЫМ УПОТРЕБЛЕНИЕМ АЛКОГОЛЯ»…

Милюков негодовал и бичевал. По русской пословице о красном словце, он не щадил никого. Увлекаясь сладкозвучием, говорил и писал мысли несдержанные, невыношенные, по существу спорные, хотя и хлесткие. Душа у него была не русская, чужая, интернациональная — душа безродного космополита. Ему были чужды отеческие традиции, потому и осуждал так презрительно религиозную мистику Царя. А как ценна была эта мистика в русской жизни; как был дорог народу совестливый Царь, постоянно обращающий свой взор к правде Божией!..

Можно ли было осуждать Царя за то, что в тяжкие, страшные дни крушения военного фронта он взял в свои руки непосредственное руководство борьбой с вторгшимся в пределы России врагом? Можно ли было на основании этого выставить его как безвольного, бесхарактерного человека, подчинившегося стороннему влиянию, с пассивным упрямством и умственной апатией? Не достоин ли был самого сурового осуждение тот, кто с такой завуалированной легкостью возвел вину на неповинного, обвинив Царя в усиленном употреблении алкоголя, что было отвратительной неправдой? Из каких источников Милюкову были известны народные настроения и почему он связывал рост народного недовольства со вступлением Царя в командование армиями? «Я не могу сказать о настроениях моего села. А у них, видите ли, чувства всего народа как на ладони. Кто его спрашивал? Грех на душу берут эти люди. Неправду говорят; говорят отсебятину», — сказал в одном из разговоров Распутин.

Вступив в командование, Государь написал 25 августа свое первое письмо Царице из Ставки:

А умники продолжали шипеть и критиковать. «Вступление в командование всей армией Императора встречено с недоверием и унынием, — заявил недовольный генерал Данилов. — Всем хорошо известно, что он не обладает ни знаниями, необходимыми для этого, ни опытом, ни волей. Весь его внутренний облик мало соответствует грандиозному масштабу войны»…

Эти просвещенные, образованные генералы, как и представители оппозиционного штатского общества, давно перестали учитывать реальность духовной стороны. Они запамятовали, что для русского народа Царь является помазанником Божиим. «Царь и Бог» — вот что знал русский народ, вот что он соединял вместе. Умники ошиблись. Уже 25 августа пришла победа: «Я получил через Алексеева телеграмму от Иванова, сообщившего, что сегодня наша II армия (Щербачева) в Галиции атаковала две германских дивизии с тем результатом, что было взято свыше 150 офицеров и 7000 солдат, 30 орудий и много пулеметов. И это случилось сейчас же после того, как наши войска узнали о том, что я взял на себя верховное командование. Это воистину Божия милость и такая скорая»…

Произошло, по существу, чудо. Отступление, представлявшее грозное, стихийное и паническое бедствие, остановилось. Войска начали оправляться, пополняться, набираться сил. В 1916 году они ответили врагу огромным наступлением от Волыни до Карпатских вершин, нанесли врагу смертельный удар, от которого Австрия уже больше не оправилась. Но враги внутренние продолжали подтачивать корни во имя… «победы». Быть может, потому и противились царскому командованию, что боялись его победы?..

На одном из последних предреволюционных заседаний петроградских присяжных поверенных рассматривался вопрос о революции, как будто это входило в сферу деятельности почтенных господ адвокатов.

— Такого удара с тыла не выдержит никакой фронт, — сказал председатель сословия Н. П. Карабчевский. — При первой вести о нем фронт рассыплется в прах, как раз открывая врагу прямую дорогу в те ворота, у которых он пока еще только стоит.

В ответ ему закричал истерический Керенский:

— Поймите же, наконец, что революция может удасться только сейчас, во время войны, когда народ вооружен, и момент может быт упущен НАВСЕГДА…

Резолюция Керенского в пользу революции была принята огромным большинством. Кем был в это время Керенский и господа адвокаты — патриотами или предателями? Защитниками или врагами Родины?..

Огромный риск Царя удался вопреки всем предсказаниям. Произошел самоочевидный перелом в ходе кампании: от поражения к победе. Ученые генералы и генералы от политики сделали вид, что они никогда не ошибались. Они все авторитетно разъяснили: наступление немцев, начавшееся на Дунайце 19 апреля, должно было остановиться само собою, так как надо было наладить тыл и пополнить расход в огневых припасах; русское наступление в 16-м году удалось потому, что немцы в это время бросили свои силы на Верден, а австрийцы штурмовали на Изонцо. Так и не захотели признать, что победила мистика Царя, победила его вера в русский народ, победил воскресший героизм Русской армии. Горе людям духовно слепым, чьи мозг и совесть отравлены ядом.

«Алексеев очень хорошо делает доклады», — написал Государь Царице в первые дни своего сотрудничества с начальником штаба. Полтора года они работали вместе. Почти ежедневно встречались. Огромные оперативные вопросы, тщательно разработанные, предлагал Алексеев на решение Царя: «Как повелишь, Государь?» Ни одно темное облачко не промелькнуло между ними за это время. Царь доверял Алексееву и ценил его.

Они сидели вдвоем на углу стола, друг против друга перед большой картой, покрывавшей стол. У обоих лица были землистого, нездорового цвета. В комнате было тепло. Алексеев был в кителе цвета хаки, с аксельбантами Генерального штаба. На груди белел Георгий 3-й степени. Высокий умный лоб, темные нависшие брови, небольшие, внимательные серые глаза и ямочка на подбородке придавали лицу суровое, строгое выражение. Лицо было простое, непородистое, но умное и волевое.

Алексеев докладывал, изредка открывая то одну, то другую папку, вынимал оттуда нужные документы и прочитывал их Государю. Старик любил работать сам: каждая бумага должна была пройти через его руки. Как будто никому не доверял. Это было особое свойство характера; привычка, которая стала его второй натурой. Это вызывало скрытое неудовольствие и недоброжелательство подчиненных; это перегружало его самого сверх меры и утомляло до крайнего изнеможения. Но изменить порядок он не только не помышлял, но ему и в голову не приходило, что часть второстепенной работы можно было возложить на подчиненных.

Облокотясь на стол, сжимая правой рукой левую, Государь внимательно слушал. Иногда задавал короткие вопросы и, получив ответ, снова погружался в молчание. Память у него была огромная. Когда Алексеев доложил, что 3-й конный корпус графа Келлера отведен в район Кишинева — Оргеева, потому что чувствовался недостаток фуража и его трудно было подвозить в Румынию, Государь спросил: «Этот корпус дрался под Фульгой на подступах к Бухаресту и потом отходил с непрерывными боями до Фокшан — не так ли? я не ошибаюсь?» — «Никак нет, Ваше Императорское Величество, вы не ошибаетесь»… Глаза Государя смотрели спокойно, твердо, не мигая, но в глубине их просвечивало какое-то смутное отражение тайной тревоги, печали и скорби.

Два часа длился доклад. Алексеев развернул перед Царем огромную картину состояние фронта. Он начал с наличного состава вооруженных сил России, подчеркнув пополнение частей новыми укомплектованиями, отметил положение фронтов, армий, корпусов и дивизий, коснулся боевого снабжения, количества тяжелых, мортирных, гаубичных и полевых пушек, пулеметов и огнеприпасов, указал на трудности снабжения продовольствием колоссального количества войск. Затем он нарисовал краткую картину положения союзников и положения врагов. Заканчивая доклад, Алексеев сказал:

— В заключение я сделаю, Ваше Величество, общий вывод из моего доклада. Положение наших врагов тяжелое. Окруженные со всех сторон, они задыхаются в тисках блокады. Мало сырья, очень мало нефти, почти нет продовольствия. Людские резервы исчерпаны; под знамена призваны старики и юноши. Не хватает рабочих рук. Сельское хозяйство в упадке. Трудно будет потребовать от этих народов еще большего напряжения.

Наша подготовка к весенней кампании идет полным ходом. На фронте сосредоточены огромные живые силы. Техническое снабжение достигло такого же уровня, как и у наших союзников. На складах заготовлено достаточное количество огнеприпасов. Никогда мы не были так сильны, как к началу этой весны. В то же время могущество Франции и Англии непрерывно возрастает; силы их достигли полутораста дивизий. Одновременное наступление с Запада и с Востока, колоссальное сжимание тисков с двух сторон может оказаться роковым для держав центрального блока. Не впадая в большую ошибку, не делая почти никакого преувеличения, можно утвердительно сказать: исход войны очевиден и несомненен, Австрия и Германия будут разбиты. Спасти их может только чудо.

Однако, Государь, чтобы победа от нас не ускользнула, надо уберечь Россию от внутренних потрясений. Это единственное условие, которое необходимо для победы.

Алексеев больше ничего не добавил для разъяснения последней фразы, а Государь промолчал и ничего не спросил. Он не любил разговоров о внутреннем положении — это был для него самый больной вопрос, который не давал покоя и днем и ночью.

После обеда в субботу Государь совершил прогулку. Он нуждался в отдыхе, потому что дела государственные требовали от него сверхчеловеческих усилий. Он был Самодержец не только по титулу, но и по существу. Та мистика, которая определяла путь его царского служения и над которой передовая общественность изощряла перлы своего будничного острословия, заставляла его постоянно, напряженно трудиться. Чтобы не надорвались силы, он должен был на час-другой удаляться от тяготеющих забот и волнений. Государь любил прогулки, любил ходить пешком, в молодости ездил на коне, в Ставке выезжал на автомобиле.

Бобруйское шоссе бежало по живописным местам. Чередовались белые поля, запорошенные снегом перелески, сосновые рощи, среди которых невестами белели березы, темнели вдали деревни, синие купола церквей. Дул ледяной ветер. В поле курилась снежная пыль. Серые, мутные тучи неслись быстрым потоком. Государь был в походной рубахе, без пальто и в фуражке. Свита пожималась от холода, все были без шинелей, но никто не посмел спросить молчавшего Царя, почему он вышел так легко одетым. Всю дорогу Государь молчал и задумчиво смотрел по сторонам.

Первую остановку сделали у часовни в память Отечественной войны. Государь видел этот памятник, но, очевидно, его влекло какое-то возбуждающее чувство — постоять здесь, прикоснуться душой к прошлому, может быть, умиленно почувствовать гордость перед подвигами русского народа в великих испытаниях, получить для себя мужество и силу в борьбе. Давно отгремели великие события. В этих местах в августе 1812 года корпус Раевского дрался с превосходящими силами Даву и Мортье, сдерживая напор. Французы прорывались к Смоленску, чтобы отрезать путь отступления для Русской армии, окружить ее и уничтожить. Им этого не удалось.

Государь обошел вокруг часовни по глубокому, неразбитому снегу, утопая в нем. Он казался еще меньше ростом. Защитная рубаха сидела на нем мешковато, грубыми складками; широкие темно-синие шаровары, помятые и потертые, были вправлены в короткие голенища боксовых сапог. Царь не любил щегольства; может быть, сознательно хотел приблизиться внешним видом к народу, к русскому солдату. Внешне — в нем не было никакого величия. На посиневшем от холода лице, с большими темными, почти черными кругами под глазами, резко проступали морщины и складки кожи. Кажется, был обыкновенный, уставший человек, которого одолевали тяжелые думы. Но величие было; это чувствовали даже господа из свиты, — было величие внутреннее, духовное.

— Вот картина, достойная кисти художника, — сказал лейб-медик Федоров, обращаясь к Мордвинову. Он растирал руками замерзшие уши и бил нога об ногу, чтобы согреть закоченевшие кости. — Надо духовно перенестись к прошлому и соединить его с настоящим. Запорошенное, пустынное, молчаливое поле, где когда-то кипел горячий бой и лилась обильно кровь. Ни одного человека не осталось в живых, только безвестные могилы — незаметные бугорки земли. Но что-то осталось и незримо живет; что-то вот тянет нас сюда; что-то неслышно говорит нам, да так, что в душе пламя и плакать хочется… Прошло столетие, и это поле обходит Царь земли Русской…

Федоров помолчал немного, сделал несколько резких движений плечами, несколько взмахов, потер лицо и русую бородку и опять обратился к сумрачному Мордвинову:

— С кем только не дрался русский народ? Сколько надо было борьбы, чтобы отстоять свое существование, чтобы из отдельных племен, из отдельных враждующих княжеств создать великую империю. Стоит только оглянуться назад и представить мысленно позабытую зипунную Русь, чтобы побежали картины: представьте себе — степной город, розовеющий рассвет, городскую стену, на которой плачет Ярославна, а где-то к Каяле идут по степям полки Игоревы. Через два столетие на Куликовом поле у Непрядвы происходит великая битва с татарами. А ближе к нам поток двунадесяти язык во главе с Наполеоном. Устояла Россия. Неужели не устоит теперь?..

Мордвинов ответил озлобленно:

— Все это было, прошло и быльем поросло. Остался по названию Федот, да не тот. Как непутевый сын, русский народ размотал наследство. Все ценности переоценил, все охаял, ко всему подошел по-новому. В упадке религия, семья, искусство, нравственность. Модным стал Маяковский в разноцветной кофте; кумиром — Блок с ненавистью к монархическому режиму; героем дня — подпольщик, мечтающий о великом разрушении, и общество «огарки» с откровенным развратом. Мы летим к черту, под откос, в грязную вонючую яму. Мы жертва разложения, соблазнов, масонов и евреев. Таинственная рука уже пишет: «мене, текел, фарес»…

В лесу Государь сошел с машины… Вековые деревья стояли по сторонам дороги. Шоссе под снегом было гладко накатанное, почти зеркальное. Государь шел быстрыми шагами. Изредка встречались крестьяне. Не все узнавали Государя, а узнавшие останавливались, снимали шапки, низко кланялись и во все глаза смотрели на него, как на божество. Несколько раз Государь останавливался, вступал в короткие разговоры. Один старик с библейской бородой привлек его внимание:

— Надень, отец, шапку, давай поговорим…

Он спросил имя, фамилию, из какой деревни, как живет, большая ли семья, как он узнал его?

— Государь-батюшка, в горнице, около божницы, у меня висит твой портрет. Какой бы я был русский, если бы не узнал своего Царя. Какой бы я был сын Отечества, если бы мне сердце не подсказало, что передо мною отец!..

Четверть часа разговаривал с ним Государь, на прощанье подал руку, которую тот благоговейно поцеловал. Встреча Царю была приятна. Долго сумрачно молчавший, он сказал свите:

— Давайте закурим и пойдем дальше…

— Я пройдусь по этой дороге один, а вы оставайтесь здесь и ждите меня, — сказал Государь Воейкову и свернул на боковую аллею. Узкая просека уходила вглубь леса. По снегу виднелся едва пробитый след пешеходов. Пошел медленно, опустив голову. Дым от папиросы расплывался синим облачком. Свита осталась на большой дороге; некоторое время следили, как удалялся человек в защитной солдатской рубахе, и затем разбрелись. Воейков и Граббе гуляли поодиночке. Граббе, красивый, холеный, с пышными усами, в нарядной черкеске и мохнатой черной папахе, ходил, насвистывая марши. Федоров, Мордвинов и Лейхтенбергский маршировали быстрым шагом, стараясь разогреться.

— Государь очень страдает, — сказал Федоров. — Сегодня жаловался на дурной сон и на тяжелое, гнетущее состояние духа. Он получил сведение, что заболела третья дочь — Анастасия Николаевна. Во дворце теперь настоящая больница.

— По человечеству, его жаль. Но он сам виноват, — отозвался Лейхтенбергский. — Царю нельзя быть таким мягким. Наш россиянин любит твердость; простит и оправдает крутой нрав, но не поймет и не оценит мягкость и слабость. Твердая власть — это вовсе не есть реакция; во всяком случае — не всегда есть реакция. Великий князь Александр Михайлович сказал как-то, что он еще не встречал человека, который мог бы похвастаться знанием русского народа. Тем не менее я признаю правильным мнение некоторых, что у русского человека в натуре немало анархических черточек.

— Прибавьте к этому крайнюю жестокость, на которую способен наш христолюбивый собрат. Убить, разграбить, сжечь и изнасиловать — самое разлюбезное дело. Тут он охулки на руку не положит. Но, конечно, это мнение одностороннее… — присоединил Мордвинов. — Народ я, может быть, и не осудил бы. Только побывав в его шкуре, мы могли бы иметь о нем правильное представление. Но вот кого я ненавижу и кому ничего не могу простить — это наше так называемое передовое общество, которое лучше было бы назвать «передковым». Оно виновник смуты, интриг и предательства… Такого Государя, как Николай Александрович, надо было бы благословлять и превозносить…

Разговор прекратился на время. Холод давал себя чувствовать. Открывать рот было небезопасно. Седые сосны и ели стояли стеной, обсыпанные сверху чистейшим снегом. До глубины леса, до его сердца не доходили бури. Только гудел ветер глухим шумом, и в этом была поэзия; чудесна и могуча была музыка лесного царства. На вершине одной сосны сидели ворон и ворониха. Увидев людей, птицы прокаркали — наверно, выразили неудовольствие: «зачем сюда пришли люди», нехотя поднялись и улетели.

— Каркай, каркай, черт с тобою, — погрозил Мордвинов и, обратившись к лейб-медику, спросил: — Сергей Петрович, вы верите в предчувствия, в вещие сны, в дурной глаз, в колдовство, в разные флюиды и в прочую чертовщину. Как смотрит на это наука? Глупо это или есть что-то, чего мы не знаем?

— Верю, мой друг. Отчего же не верить? Мир хранит, наверное, много тайн, еще не раскрытых и не разъясненных. Тема очень интересная. Люди нашего поколения привыкли на все смотреть с насмешливым скепсисом. Мы люди бесплодного века: ни взлета фантазии, ни воображения, ни увлекательных сказок. Мы ни во что не верим. Мы ничего не оставим потомству. Мы бесталанные, скучные, серые люди…

— Все великие религии мира были созданы в глубокой древности. Все они имеют в основе тайну — страшную тайну непостижимого, всемогущего и вечного Бога. Каждая религия говорит о загробной жизни, то есть о том, чего мы также постигнуть не можем. В каждой религии есть сказание о чудесах. Но мозг наш, не имеющий сил проникнуть за какой-то предельный рубеж, постоянно стремится разложить веру в пользу безверия. Поэтому наша интеллигенция так теплохладна к вере. Змей-искуситель внушил ей: «Вы будете сами как боги — вы будете знать добро и зло». Добра и зла интеллигенция не узнала, но формулу о божественности своего разума восприняла охотно.

Наши предки, которых мы склонны считать людьми совсем некультурными, невежественными и дикими, обладали богатейшей фантазией, полетом воображения и проникновенностью в такие незримые, неосязаемые уголки, в которые мы теперь не способны проникнуть. Они населили наши леса, реки, жилища — лешими, русалками, водяными, домовыми, ведьмами и прочими таинственными силами. В этих таинственных наших сожителей мы тоже не верим.

Мы ко всему привыкли, и привычка сделала нас нечувствительными. Нас ничто не удивляет. Вокруг нас тайны, но мы их не замечаем. Мы отупели. Вот падает в землю зерно и умирает, зерна нет, но выросло новое растение; оно украшается такими цветами, такой окраски, что и сам премудрый царь Соломон во всей своей силе и славе не одевался в такие роскошные наряды. Вдумайтесь, как это произошло, откуда взялись эти божественные краски, как из мертвого вышло живое?!

Предчувствия, предзнаменования, вещие сны — все это явление того же таинственного порядка. Если сказать, что все это глупость, выдумка и фантазия, тогда, значит, надо похерить все, на чем стояло и стоит человечество. Тогда надо сказать, что не было на земле никаких тайн и чудес: ни вавилонских, ни индийских, ни египетских. Тогда, значит, и Христос не совершал чудес: никого не воскрешал, не исцелял и сам не воскрес. Но разве не чудо, что одиннадцать бедных, безвестных рыбаков проповедовали Евангелие Царства Божия — и вот почти весь мир ныне простирает свои руки к Распятому Богу…

Профессор говорил так, что каждое слово и каждое понятие становилось новым. Как будто дневное обычное освещение он заменил ночным, призрачным, лунным, и все казалось иным, таинственным и чудным.

— Я вам расскажу два случая, непосредственно связанные с Государем и с одним местом. Это будет иллюстрация к тому, что я говорил.

В пятнадцатом году Государь осматривал в Севастополе пластунский корпус генерала Гулыги, который предназначался для десанта в Турцию. По обыкновению, он посетил Георгиевский монастырь. Вы помните этот белый храм на горе, откуда открывается бесконечный синий морской простор. Внизу шумят, пенятся и бьются о скалы волны. Мягкий влажный ветер несется от далеких берегов Малой Азии. Здесь дыхание Божие и красота невыразимая. Здесь, в Херсонесе, крестился святой Владимир; тут каждый камень, изъеденный временем, влагой и дождями, говорит о старине, о промчавшейся невозвратно жизни. И вот эта святость и древность места влекла к себе Государя.

Во время молебна со двора послышался шум и возгласы. Государь не любит, когда нарушается благочиние службы. Он, недовольный, повернул голову и спросил у Шереметева: «В чем дело?»

А на монастырском дворе, откуда доносился шум, произошло событие действительно странное и необъяснимое. С давних пор среди скал внизу у моря жили в обете молчания два древних отшельника. Годами их никто не видел. На пустынной тропинке внизу им ежедневно ставили пищу. И только потому, что пищу забирали, братия знала, что схимники еще живы.

И вот монахи, работавшие во дворе, увидали, как по знакомой крутой тропинке от моря медленно поднимались в гору два человека. Это были старцы — выходцы из другого мира. Они дошли до монастырских ворот и стали около них.

Появление отшельников явилось событием чрезвычайным. Если бы на небе ночью появилась радуга — это произвело бы не большее впечатление. Люди простые, верующие, не искушенные современными соблазнами и не отравленные ядом безверия, увидели в этом явлении таинственное знамение. Потому и произошло волнение.

Государь пожелал увидеть старцев: «Можно ли с ними говорить? — спросил он у архимандрита. „Нельзя, Государь“». Приблизившись к отшельникам, Государь сложил руки, как складывают их, подходя под благословение. Его поразило вдохновенное выражение лиц; глаза смотрели на него ласково, но как бы были устремлены в какую-то неземную даль. Старцы не подали благословения, но молча поклонились ему в ноги до самой земли. Молча затем поднялись и начали спускаться вниз. Пораженный Государь долго смотрел им вслед, пока за выступами скал черные фигуры не скрылись совершенно.

«А ведь они ушли от нас в другой мир, — в раздумье сказал Государь. — В мир спокойного, светлого Царства Божия, в царство Духа»…

Несколько позже рассказанного случая, произошел второй. Мне о нем рассказал сам Государь. «Штандарт» направлялся в Ливадию. Была чудная светлая лунная ночь. В синей бездне неба мерцали одинокие звезды. Спокойное море искрилось, играло и переливалось серебристой рябью. Каждый из нас видел эту дивную красоту, когда в прозрачном голубом свете как будто рождаются и бродят призраки. Государь одиноко стоял на палубе и, очарованный, любовался ночной картиной.

Вот вверху, залитый лунным светом, показался феерически-белый Георгиевский монастырь. Красота его привлекла внимание Государя. Вдруг он заметил, как на серых скалах появилась одинокая фигура человека. По длинному одеянию Государь догадался, что это был монах.

Мгновенно он вспомнил здесь бывшее и, как на экране, увидел первое появление старцев. Как будто трепетом наполнилась душа. Монах стоял на краю скалы, отвесно падавшей в море. В бледном серебристом свете Государь разгадал черты одного из старцев. Он поднял высоко над головою крест и осенил им Государя. В том, что это благословение было обращено к Государю, сомнений не было. Так продолжалось в течение нескольких минут, пока «Штандарт» не отдалился от берега.

Вот вам факты, а выводы делайте сами. Добавлю только, что монахи Георгиевского монастыря и до сих пор гадают и спорят, почему старцы не преподали благословение Государю, а поклонились ему до самой земли. Самый факт появления старцев никаких сомнений не вызывает. Это тайна, недоступная пониманию обыкновенного человека; это вещее знамение.

— Монахам легко верить, — заметил с саркастической усмешкой Мордвинов. — Они люди простые, в гимназиях не обучались, плодов от либеральных наук в университетах не вкушали, с материализмом и скептицизмом незнакомы. Для них религия есть религия, а не опиум и не поповская выдумка для простонародья, для людей темных. Иначе обстоит дело у господ лакированных интеллигентов и в особенности у тупых, злых и завистливых недоучек. У них ум развращен, обуян гордостью всезнания и отрицания; у них на дне души — зола, а зола не горит и огня не дает. Обмелели мы духовно; обмелели до такой степени, что обнажились все наши нечистоты…

Мордвинов замолчал. На его крупном лице остановилось выражение как будто раздумья и в то же время раздражения. Прошли несколько шагов, и он снова заговорил.

— Сегодня ночью я видел дурной сон. Как будто мы переправлялись через какую-то большую реку. Сначала все было благополучно, а потом вдруг понеслись огромные мутные волны. Наше судно — не то большая лодка, не то паром — начало бросать, вот-вот перевернемся. Внезапно я заметил на волнах черное большое бревно. Я не успел сказать ни слова, как раздался треск. Государь пошатнулся и упал в мутную пучину. Раза два голова его показалась среди волн и скрылась. В диком ужасе я проснулся в холодном поту; кажется, я что-то кричал…

Федоров остановился как остолбенелый. На лице его был почти испуг. Быстро и возбужденно он сказал:

— Господа, это что-то невероятное. Сегодня Государь рассказал мне сон, как он переходил через реку по узкому шаткому мостику в одну доску. Кругом неслись полые мутные волны. Доски пригибались и шатались под напором воды. Внезапно мост сорвался и Государь вместе с ним…

Анатолий Александрович, никому не рассказывайте ваш сон. Это должно остаться тайной. Не дай бог это дойдет до Государя; нервы его и без того не в порядке. Он не должен ничего знать. Это надо скрыть…

Вечером Государь и свита вернулись в Могилев. Дежурный полковник Ставки уже дожидался их приезда.

— Генерал Алексеев просит вас доложить эти телеграммы Государю, — сказал он Мордвинову, затем как-то испуганно добавил: — Там, кажется, происходит что-то серьезное…

Это были первые телеграммы от Хабалова и Протопопова. В различных редакциях оба сообщали о начавшихся беспорядках, о разрастающейся забастовке рабочих, о разгроме лавок, о прекращении трамвайного движения, о демонстративных шествиях с красными флагами и революционными песнями, о столкновениях и об убийстве чинов полиции.

За большим дубовым столом светлой окраски, в секретной аппаратной комнате телеграфа, в мягком кресле, обитом черной клеенкой, сидел белобрысый полковник. Ему было убийственно скучно. Время тянулось скупо, медленно. Надоело сидеть, надоело ходить, надоело дежурить. Зверски зевал, был раздражен, и так как не было объекта, на ком бы он излил свою желчь, то чувство раздражения его душило. Развлекаясь, он барабанил пальцами, выбивал марши и с ненавистью говорил: «Черт бы его брал… Насточертело…» Но к кому относились эти слова и что они должны были обозначать, он не знал и сам. Ругал так, вообще. Иногда подходил к окну, смотрел в мутную темноту ночи, где не спеша падал снег, и тихо, под нос, напевал модный романс.

Большие круглые часы на стене четко, однообразно отбивали время: тик-так, тик-так, тик-так… Вторя им, стучал телеграфный аппарат, как пулемет на позиции: та-та-та… За ним, склонившись, сидел полусонный телеграфный чиновник. Та-та, тик-так, та-та… тик-так… Механическая жизнь текла неустанно, без перебоев. Бездушные предметы хрипели, стучали, повизгивали. Живые люди томились в тоске, в сонной скуке, в отсутствии какого-либо интереса. Было воскресенье, не было обычного оживления, в унылой казенной комнате царила тощая, серая тоска.

Полковник перестал петь. Его осенила другая идея. Он вынул из щегольского темно-зеленого френча маленькое карманное зеркальце, желтый роговой гребень и начал тщательно прилизывать жидкие, соломенного цвета волосы с английским пробором. Окончив эту работу и убедившись, что ни один волосок не торчит, он с такой же старательностью расчесал рыжеватые бакенбарды. Потом достал флакончик французских духов «Кер-де-Жаннет», пальцем надушил взбодренные усики, закрутил их в стрелку и, оставшись доволен своею внешностью, замурлыкал снова, уже весело и беззаботно:

Последнюю руладу он протянул громко, мягким тенорком. В этот момент часы, как пишут в старинных романах или как занимательно рассказывают любители увлекательных историй у камелька, за стаканом доброго старого вина, — часы судорожно захрипели, заскрежетали и, поднатужась, пробили десять. В этот момент телеграфный чиновник крикнул возбужденно:

— Господин полковник, весьма важная телеграмма от председателя Государственной думы, его превосходительства господина Родзянко.

Полковник быстрыми шагами подошел к аппарату и начал следить за лентой, на которой машина автоматически отбивала текст:

— Тэ-тэ-тэ… — повторял вслух, сам себе, как будто обрадованный полковник. — Ну-ну-ну…

— Тэ-тэ-тэ… Tout va très bien, Madame la Marquise[11], — оживленно сказал полковник, вставив неведомо зачем французскую фразу, которая, видимо, выражала его какую-то тайную мысль.

— Здорово загнул. Ловко. С ножом к горлу, и никаких чертей. Мы устраиваем революцию, а за разбитые горшки плати ты, царь-батюшка… «Молю Бога»… Врешь, старый хрыч; никому ты не молишься и ни о чем не просишь. Пустые слова бросаешь на ветер для красоты отеческого стиля. Любит божиться и клясться русский человек, хотя и не жид… Ну, кажется, сегодня любезный Венценосец здорово будет разглаживать пятерней рыжий ус.

Полковник быстрыми шагами, как будто подхваченный порывом ветра, помчался с телеграммой для вручения ее подлежащему начальству.

— Ваше превосходительство, исключительно интересное сообщение из Петербурга, — сказал он с живостью благообразному краснощекому генералу, невысокого роста и невоинственного вида. Только генеральские погоны и военная форма указывали, что этот человек принадлежит к военному миру. В рясе — он легко мог бы сойти за уездного батюшку; в вицмундире — за чина губернского управления не выше статского советника; а в длиннополом сюртуке и в сапожках гармоникой — за подрядского купчика. Это был генерал-квартирмейстер Ставки Александр Сергеевич Лукомский, творец мобилизационного плана Российской империи, блестяще проведенного в 1914 году.

Лукомский спокойно, внимательно прочитал телеграмму, потом перечитал ее сызнова и, подняв умную голову с низко остриженными под ежика каштановыми волосами, с удивлением взглянул на белобрысого полковника. Взоры их скрестились. Полковник смотрел в упор, без тени страха и смущения, еще не совсем понимая, почему на него так смотрит генерал. На губах его и в уголках глаз змеилась победоносная, заносчивая улыбка. Даже рыженькие холеные бакенбарды как будто смеялись вместе с хозяином. Полковник принадлежал к группе молодых генштабистов, которые свысока относились к «старикам». Почти в каждом штабе были такие «младотурки» — подполковники и капитаны. Даже самые выдающиеся генералы, как Алексеев, Брусилов, Каледин, Лечицкий и Радко, подвергались их суровой и самоуверенной критике. Они считали их людьми отсталыми, представителями отжившей военной школы, неспособными руководить большими операциями в современных условиях войны.

— Вы, кажется, чему-то радуетесь, полковник? Что вас привело в такое веселое настроение? — насмешливо спросил Лукомский. — Не по случаю ли праздника?

— Я всегда бываю доволен, ваше превосходительство, когда мои предвидения сбываются. Это дает мне основание с доверием относиться к самому себе и к тому, что мне подсказывает разум. Скажу без излишней скромности: моя дальновидность и прозорливость много раз оправдывались в жизни. Сегодня я горжусь собою.

По лицу Лукомского скользнула едва заметная улыбка. Скользнула — и как будто ее не было. Только в глубине умных глаз осталось что-то насмешливое и неопределенное.

— Вы что же предвидели? — с любопытством спросил он гордого полковника. А взгляд говорил: «Ну и дурак же ты, братец».

— Революцию, ваше превосходительство.

Длиннейшая телеграмма Родзянко была передана Государю в одиннадцать часов вечера. Прочитав ее, он сказал Фредериксу:

— Опять толстяк пишет всякий вздор. Он, кажется, помешался на мысли об ответственном министерстве. Странный человек. Вера его в чудодейственность этого парламентского средства равняется его глупости. Политическая карьера его испортила. У него развилось огромное, болезненное самомнение. Лицо, которому доверяет страна, — это, конечно, он, Родзянко. Увы, я ему не доверяю. Став у власти, он все загубит. Критиковать власть гораздо легче, чем управлять самому. Я не буду отвечать ему.

Телеграмма Родзянко, конечно, была неприятна ему. Но сильного беспокойства он поначалу не почувствовал. Родзянко повторил то, что говорил не раз, чем запугивал Царя в продолжение двух последних лет. Только когда он лег в постель и остался один, к нему пожаловали назойливые, давно знакомые, гостьи: душевное томление, беспокойство, мрачные предчувствия и неутолимая тоска полного, безнадежного одиночества. Он понимал, что власть Царя держалась на исторической традиции и освящалась свыше Божиим соизволением, милостью Божией. Но если традиция поколеблена, подточена, если под троном нет больше вековой опоры, а духовное начало перестало быть ценностью для русских людей, то как можно было бороться против гибельных тенденций? Царь не мог заснуть, хотя сознавал, что ему необходим отдых. Ночь тянулась, а он все ворочался на походной кровати, то закрывал глаза, то лежал с устремленным взглядом в окно, где темнело мутное небо без звезд.

Утром Царь встал с головной болью. Лицо у него было измятое, бледнее обыкновенного. Глаза как будто провалились внутрь; в них было скорбное, вымученное, страдальческое выражение. Резко выделялись надглазные кости; черные борозды пролегли от углов носа к бороде. Только огромная выдержка давала ему возможность держаться спокойно и не выдавать того, что он переживал. Эту выдержку некоторые готовы были признать за бесчувствие. Появилась подлая, злостная манера все расценивать наоборот. Царь проявлял мягкость — говорили о его слабости; когда он обнаруживал твердость — говорили о его упрямстве. Если Царь принимал советы других — говорили о его безволии; если он не принимал советов — обязательно говорили о влиянии «мистического кружка».

Утро 27 февраля было серое, мутное. На короткий момент показалось из Заднепровья багровое, в красных кругах, солнце и скрылось. Небо затянуло густой, непроницаемой, серой пеленой туч. Иногда срывались редкие снежинки и, медленно кружась без ветра, тихо падали. Что-то гнетущее, безотрадное было в состоянии природы. Эта сырая, промозглая мгла передавалась людям, влияла на их настроение, камнем давила на душу. Люди ходили хмурые, злые, раздраженные.

В этот день телеграф, телефон и радио принесли в Ставку множество известий. Каждое сообщение увеличивало напряжение. В столице шла большая политическая игра, ставкой которой, с одной стороны, были трон, режим и династия, с другой — революция, «свобода», «победа демократии». Брусилов, Рузский, Родзянко, Государыня, Беляев, Хабалов, Бенкендорф, брат — Великий князь Михаил Александрович, князь Голицын и другие извещали о кровавых событиях, о переходе войск на сторону восставших, о бессилии правительства, о растерянности потерявших сердце военных властей, о необходимости принятия срочных мер. Ни от одного человека Царь не услышал ободряющего слова.

«Государь… войска становятся на сторону населения и убивают своих офицеров… Положение ухудшается. Надо принять меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба Родины и династии…» — телеграфировал в полдень Родзянко. Звучал все тот же тревожный, роковой мотив бури; все те же слова с требованиями ответственного министерства и политических свобод.

Царь еще держал в руках эту телеграмму, еще внутренне переживал смысл заключенных в ней слов, как, кружась, водоворот принес новый телеграфный листок. «Революция вчера приняла ужасающие размеры. Знаю, что присоединились и другие части. Известие хуже, чем когда бы то ни было. Аликс». Через час новая телеграмма от Царицы: «Уступки необходимы. Стачки продолжаются. Много войск перешло на сторону революции»…

Весь день Государь оставался внешне спокоен, ровен, любезен, только менее разговорчив и более сумрачен. Спокойствие он покупал дорогой ценой. Это обманывало поверхностных наблюдателей. Никто не чувствовал и, вероятно, не подозревал, какую душевную драму переживал он. Господа, усвоившие мнение о «слабости» Царя, о его «безволии», с большим нетерпением ждали, что вот-вот он сдаст, раскиснет, размякнет. Мужество Царя их раздражало.

— Добру и злу внимая равнодушно, Его Величество улыбается, — острил в канцелярии полковник с рыжими бакенбардами. — На него одинаково действуют и хорошие, и дурные вести. Он остается безразличен и к тем и к другим. Надо думать, — это хорошо усвоенные особенности его высочайшего ремесла…

По-своему судили о Государе и те, кто духовно был на стороне Царя православного. Гуляя по Днепровскому валу, генерал Дубенский беседовал с профессором Федоровым и говорил ему возбужденно:

— Столичные события, несомненно, произвели переворот в душевных силах Государя. Он, кажется, не отдает отчета в обстановке и как-то безучастно относится к происходящему. От него нельзя ждать указаний и директив. Он будет оставаться пассивным, если ему не помочь. Неужели же ничего нельзя сделать? — восклицал старик в отчаянии. — Неужели нет среди нас человека смелого, способного взять на себя задачу подавления петербургского бунта?..

В это время Ставка продолжала свои занятия, как будто нигде ничего не происходило грозного и тревожного. Между делом спокойно разговаривали о волнениях в Петербурге, не придавая им исключительного значения. Многим из штабных казалось, что события имеют местный, эпизодический характер. Все знали, что рабочие вообще, а питерские в особенности, — люди озлобленные, неспокойные, бунтарски, анархически настроенные. Голодный «бабий бунт» объясняли недостатком хлеба: «муку подвезут» — и бунт сам собою кончится. В политике ничего не смыслили, политиканов попросту презирали, партийные программы представляли темный лес, неизвестно зачем и почему существующий. Слышали слова: большевики, меньшевики, кадеты, октябристы, прогрессисты, социал-революционеры, но все это проносилось мимо ушей, как пустой звук. «Мало ли на свете существует идиотов. Ну и пусть измышляют. Кому нужны их дурацкие выдумки?..»

Перед завтраком Государь долго беседовал с Алексеевым. Это был первый разговор на политическую тему с начальником штаба. Государь, как правило, обычно избегал подобных разговоров с людьми, не имеющими непосредственного отношения к политике. Теперь он начал беседу сам. Говорил спокойно, но почти непрерывно курил.

— Михаил Васильевич, я хочу поговорить с вами о событиях в Петербурге. Бунт рабочих столицы увлек за собой малосознательные, малодисциплинированные и нестойкие запасные части. Это может при дальнейшем развитии беспорядков угрожать государственным интересам России. Я не могу простить себе, что не настоял в свое время на том, чтобы в Петербург была введена гвардейская конница на место ненадежной пехоты. Господа, которым я предлагал это сделать, ссылались на отсутствие помещений и сложность этой операции в отношении пехоты. Я доверился, и вот мы пожинаем плоды этой фатальной непредусмотрительности: военные власти столицы не оправдали надежд, на них возлагавшихся. Родзянко, несомненно, в своих сообщениях, по обыкновению, увлекается и все преувеличивает. Но было бы еще большей ошибкой недооценивать событий. Надо принять необходимые меры, чтобы ликвидировать восстание, позорное и недопустимое. Я прошу вас высказать мне ваше мнение о тех мерах, которые следовало бы принять как в плане политическом, так и в плане непосредственного подавления бунта.

— Ваше Величество, я всегда ценил ваше доверие ко мне. Ныне ценю его в особенности. На ваш вопрос отвечу как верноподданный, как сын России. События слишком грозны и зловещи, чтобы скрывать то, что я о них думаю. На основании всех поступивших сведений я считаю, что сообщения председателя Государственной думы близки к истине. Бунт в Петербурге уже начал переливаться в революцию.

Есть два способа ликвидации восстания: или подавление его вооруженной силой, причем прольется русская кровь заблудших людей; или установление того режима политических свобод, о котором ходатайствует Родзянко, вместе с учреждением правительства, ответственного перед Думой. В первом случае — революция будет загнана внутрь, будут жертвы, павшие за свободу, будут мученики. Вы знаете, как это воспламеняет неспокойные, горячие головы. В честь этих жертв будут тайно и явно распевать по всей России их революционный похоронный марш…

— Какой марш? — тихо спросил Государь.

— Я знаю из него только один отрывок, Ваше Величество. На темную толпу он действует неотразимо, он ее наэлектризовывает. Вот его слова: «Вы жертвою пали в борьбе роковой, в любви беззаветной к народу. Вы отдали все что могли за него, за жизнь его, честь и свободу»… Революционная пропаганда проникла в массы. Со слепой верой от революции ждут чего-то спасительного. Подавить революцию можно, но, как сказал Наполеон, сидеть на штыках нельзя. Это противно нашему русскому духу.

Второе решение даст удовлетворение народным чаяниям. С ваших плеч будет снята огромная ответственность; прекратится эта долгая борьба общественности с троном; все силы народа будут направлены на борьбу с внешним врагом. Я думаю, что ваш личный авторитет еще выше поднимется в народных массах. Поэтому я дерзаю, Ваше Величество, просить вас принять второе решение.

Государь горько улыбнулся. Он хорошо познал людей, цену словам, уверениям и клятвам. Скромный, застенчивый, он давно научился смотреть на дела и людей мудрым, духовно-трезвенным, внутренним взором. Может быть, никто из его подданных, самых талантливых и умных, не видел государственной жизни с такой отдаленной перспективой, как он. Свой царский долг он рассматривал в свете Божьей правды, чистой совести, с постоянной мыслью дать ответ за всех и за вся.

— Михаил Васильевич, — начал он, и в словах его прозвучала укоризна. — Вы давно со мною. И вы еще не поняли меня, и, я вижу, вы не знаете меня. С тех пор как я принял власть, для меня не существует личных интересов. Только один-единственный интерес носил и ношу я в сердце — любовь к Отечеству и к родному народу. Я берег самодержавную власть не для себя, но для России. Я убежден, что перемена формы правления не даст спокойствия и счастья нам. Россия еще нуждается и долго будет нуждаться в самодержавной власти Царя. Наши политические деятели неспособны и не подготовлены к управлению огромной империей. Они оторвались от крепкого русского берега и стремятся к зыбким берегам чужим. Помимо всего, мы не можем заниматься сейчас, во время страшной войны, ломкой государственного строя. Все это хотят совершить не в интересах Родины, а в своих личных. Мне трудно поверить в разумность и искренность планов Родзянки и Гучкова. Первый из них — человек недалекий, ограниченный, но с большим самомнением, а второй — определенный авантюрист, ловкий, закулисный интриган и явно мне враждебный.

С первых дней моего царствование для меня начался крестный путь. Я стремился ко благу России, я хотел быть достойным моих державных предков; мне не нужны были ни слава, ни почести, ни богатства. Бог видит, что я об этом меньше всего заботился. Но лучшие мои стремление не нашли поддержки. Я скорблю, что общество избрало мою семейную жизнь объектом для своих салонных разговоров, для сплетен и насмешек. Оно отравило мне жизнь. Я несу такой крест, какого никто не нес из моих подданных.

Государь умолк. Не выдержала обычная стойкость перед ударами судьбы. Душевное волнение перехлестнуло через преграды. Он не мог его подавить. Опустив голову на согнутые в локтях руки, Царь застыл неподвижно. Так сидели они несколько минут. А когда Император Николай II поднял голову, Алексеев увидел на его глазах блестевшие слезы.

Царь быстро подавил минутную слабость. Алексееву стало не по себе. Он почувствовал жалость к человеку, затравленному роком. В глубине души шевельнулось чувство укоряющей совести. Вспомнил беседы с Гучковым, Львовым и Родзянко. Знал, что эти господа замышляют недоброе, что мятежные мысли полонили их, но не принял мер, не задушил предательства, и все, что знал, надежно спрятал в сердце. Под суровым выражением болезненного лица он скрыл волнение.

— Они хотят ответственного министерства, но разве в какой-нибудь стране существует безответственное правительство? Это только игра словами. Смешна, наивна и несерьезна мысль, будто правительство, ответственное перед Думой, станет вдруг лучше, работоспособнее и талантливее. В угоду им я в последние годы привлекал к власти людей, принадлежавших к общественным кругам, которые занимали в их рядах руководящие роли. Они оказались на поверку хуже опытных и знающих свое дело чиновников. Я привлек Протопопова, у которого мысли скачут, они тотчас же вооружились против него. Уступки, которые я делал им, только подливали масла в огонь. Я не вижу разумной, национальной серьезности в их требованиях, перед которыми я мог бы склониться со спокойной совестью…

— Ваше Величество, правильное решение можно принять только при правильном учете обстановки. Я всецело разделяю мысли, высказанные вами. Но обстановка сложилась против вас, против старых форм жизни. Я нисколько не сомневаюсь, что многое произошло под влиянием злонамеренной пропаганды и упадочных настроений в русском обществе. Однако этот вопрос сейчас не имеет значения. Обнаружился резкий припадок болезни; надо принимать исключительные меры, чтобы спасти Россию. Ведь мы имеем еще не законченную войну, мы стоим перед лицом врага, разгром России будет национальным позором, будет величайшим бедствием. Во имя этого надо уступить, Государь.

— Все ли генералы в Ставке думают, что я должен уступить настойчивости Государственной думы и передать управление империей в руки людей неспособных?

— Ваше Величество, генералы надеются, что с образованием министерства народного доверия будет положен предел для бунта. Во всяком случае, явится более реальная возможность для борьбы с мятежниками.

— Уступками не спасешь положения. Вы, вероятно, забыли, что значит анархия, — с горечью заметил Царь. — Уступить мятежным требованиям — это значит разжать руки, вися над пропастью. Уступить — это значит для меня умыть руки, как Пилат. Я не хочу быть Пилатом в отношении моей Родины.

— Государь, но ведь висеть над пропастью долго нельзя, — тихо, подавленным голосом сказал Алексеев. — Надо выбирать путь, где меньше риска, где вероятность спасения более очевидна.

— Михаил Васильевич, я знаю, что иду против течения. Но этот путь диктует мне моя совесть, мой царский долг перед Россией и перед историей… А если я помеха счастью России… — в голосе Царя послышалось скрытое рыдание… — то я готов даже не только царство, но и жизнь отдать за Россию…

— Что же это такое? — спрашивал Дубенский, обращаясь то к тому, то к другому. — Алексеев не отдает распоряжений, Воейков, говорят, устраивает квартиру для жены, и никто ничего не делает. Разве же так можно?.. Надо Государю помочь, надо Петербургу показать твердую руку… Петербург не вся Россия… Надо крамольникам посбавить форсу…

26 февраля, после завтрака, воспользовавшись случаем, Дубенский подошел к выходившему Воейкову. Вид у него был нахохленный, взъерошенный, как у воробья в холодный серый день. Дворцового коменданта старик считал всесильным фаворитом, сухим, надменным и гордым. По этой причине он его боялся. Разговор начал издалека.

— Чем изволили заниматься, Владимир Николаевич? — заискивающе, ласково спросил, не без тайного страха.

— Вас это очень интересует? — отрезал Воейков раздраженным тоном. Он не терпел подобных разговоров. Не чувствовал потребности к общению, не касающемуся служебных дел. Раз навсегда усвоил себе за правило: с ним может разговаривать только тот, кого он сам вызывает на разговор, и только тогда, когда он желает разговаривать. — Никому нет дела до моих занятий, ваше превосходительство. Ведь я вас не спрашиваю, чем вы изволили заниматься… Впрочем, я могу удовлетворить ваше любопытство. Я развешивал по стенам квартиры картинки, прибивал шторы и занавески на окнах. Вы удовлетворены?..

— А вас разве не тревожат петербургские события? Сегодня уже третий день, как идут беспорядки. И ничего не предпринимается… Ведь так нельзя…

Воейков поднял удивленно одну бровь. Сверху вниз, вкривь и вкось посмотрел на старика. Подобный разговор он уже считал дерзостью и нахальством. Ответил холодно и резко, подчеркивая ударные слова:

— Кажется, это не входит в круг ваших прямых обязанностей, ваше превосходительство? Вам ведь никто не поручал заниматься этими делами? У вас ведь никто не спрашивал мнение по поводу этих дел? Это ведь вас не касается, ваше превосходительство?

Неожиданно для самого себя старик разозлился. Вспомнил о своем возрасте, о своем чине, о том, что его сыновья бьются за Отечество и что он достоин не меньшего уважения, как и Воейков. Сказал ему сухо, строго и нравоучительно:

— Пожар надо тушить вовремя, чтобы не дать ему разгореться. Это касается всех нас, русских людей, касается России, ваше превосходительство. Принятие нужных мер зависит от вас и от генерала Алексеева. Это ваш долг — верноподданнически доложить Государю…

— Да вы что, учить меня вздумали? — крикнул Воейков, обрывая старика. — В Петрограде имеется двести тысяч солдат. Этого достаточно, чтобы усмирить бунтующую сволочь. Было бы лучше, если бы на эту тему болтали поменьше, кого это не касается…

И повернув широкую, плотную спину, туго затянутую кителем, Воейков пошел своей дорогой.

Генерал-майор Дмитрий Николаевич Дубенский был на олимпе человек небольшой. Он не был богат и знатен, не принадлежал к высшему обществу, не вершил важными государственными делами и не числился любимцем кого-либо из сильных мира сего. Он состоял в должности историографа. До войны писал патриотические брошюры для народа; во время войны вел своего рода летопись описаниям путешествий Государя по фронту, по городам и весям, по России. Никого особенно не интересовали его писания. Писал, но мог бы и не писать. Внешность имел представительную, рост порядочный, чувства благонамеренные.

Судьбе угодно было, чтобы этот ничем не замечательный человек сыграл некоторую роль в ходе русской трагедии. На сцене его никто не заметил. Его игра прошла за кулисами. Действовал он по собственной инициативе, побуждаемый благородными, патриотическими чувствами. Но то, что он сделал, оказалось в общей сумме роковым для России.

Неудача беседы с Воейковым еще больше расстроила старика. Он долго не мог успокоиться. Искал возможность вылить кому-нибудь то, что чувствовал, открыть свою душу. Вечером, беседуя с лейб-медиком Федоровым, жаловался на Воейкова:

— Зазнался очень. Стал недоступен. Его никто не любит. Фанфарон какой-то. Около Государя много людей, а посоветоваться не с кем. Ни Великие князья, ни Фредерикс, ни Нилов, ни Воейков — в советники не годятся. Фредерикс очень порядочный человек, верный, преданный, но слишком стар. Никто из них не имеет веса в глазах Государя. Никто из них не понимает сложную, мистическую, чистую душу Государя. Он тут одинок, а истинного, верного друга с ним нет. Будь Царица здесь, мы не сидели бы сложа ручки. Из всех штабных, я думаю, мог бы изменить положение в столице только один генерал Иванов.

— Да, но ведь он очень стар… Куда ему усмирять бунт. Для этого нужны люди помоложе и поэнергичнее. Жаль, что далеко отсюда находится Келлер. Этот бы усмирил и навел порядок.

— Это ничего, что стар. Он умен, осторожен, религиозен, честен. Его имя известно всей России. Он пробил себе дорогу сам, упорным трудом; вышел в люди из простой семьи. Молодой да ретивый генерал может зарваться и натворит Бог знает чего, а этот все взвесит, каждый шаг обдумает…

В 6 часов вечера 27 февраля Дубенский и Федоров ехали на станцию. Старый извозчик трюпал[12], поднимаясь в гору. Погода была сырая, мокрая и мутная. От освещенных окон падали тусклые полосы света. За Днепром, далеко, во мгле мигали огоньки поселка. За городом все тонуло в холодном сумраке. На запасных путях стоял полуосвещенный огнями императорский поезд. Неподалеку от него, в собственном салон-вагоне жил генерал-адъютант Николай Иудович Иванов.

Посетителей гостеприимно встретил высокий старик, с коротко остриженными «под гребенку» серебристыми волосами и с длинной, в полгруди, густой, совершенно белой бородой, с которой сливались вместе седые, но еще темные усы и волосы на щеках. На старике был просторный китель светло-защитного цвета с генерал-адъютантскими погонами и аксельбантами и темно-синие длинные брюки с генеральскими лампасами. На груди белел Георгий. Гостям он был рад.

— Ваше высокопревосходительство, мы к вам по делу, — начал Дубенский, когда все уселись в мягкие кресла и бывший главнокомандующий Юго-Западным фронтом, еще недавно повелевавший сотнями тысяч людей, стал самолично разливать чай из большого серебряного чайника. — Приехали специально к вам, чтобы слезно вас просить.

— О чем же? — улыбаясь, спросил старик. Ему, несомненно, было приятно, что к нему обратились с просьбой. Значит, еще не совсем вышел в тираж. Начинающееся забвение он переносил с большой, трудно скрываемой горечью. — Я теперь мало что значу. Прошло мое время, — как будто похваляясь, ответил он.

— Вам, может быть, предстоит еще более славная задача, чем та, которую вы блестяще выполнили. Столица во власти взбунтовавшихся рабочих и деморализованных солдат. Начинается разруха, которая грозит небывалыми бедствиями. Необходимо прийти на помощь Государю. В Ставке ему не с кем посоветоваться. Он душевно измучен. Кроме вас, некому помочь. Государь, по всему видно, сам не проявит инициативы. Вам надо отправиться в Петербург и водворить порядок.

— Поздно теперь, господа. Части зашатались, и верных мало осталось. Мне самому ничего не надо; жизнь идет к концу; меня уже забыли… Конечно, я рад буду и счастлив помочь Его Величеству, но как это сделать? Необходимо иметь хоть небольшую, но твердую часть. Важно до Царского Села доехать, охранить Царицу и семью, а там уж действовать, как Бог укажет. Боюсь, что поздно…

— Ваше высокопревосходительство, неужели так и катиться в пропасть, неужели у нас нет верных частей? Да хотя бы Георгиевский батальон, тут под боком. Надо все это подсказать Государю. Алексеев очень болен и медлит с принятием мер. Вы сегодня за обедом переговорите с Государем сами. Доложите ему ваши соображения, скажите, что готовы принять на себя поручение Его Величества. Государь, наверное, будет благодарен вам, если вы возьмете на себя тяжелую задачу по умиротворению столицы. Сейчас это подвиг, равный подвигу Сусанина. Бог вам поможет. Вас знает вся Россия. Ваш авторитет стоит очень высоко. Ваше имя внушает доверие…

Иванов слушал, слегка наклонив голову, опершись рукой на стол. Свет лампы падал сверху на белые волосы, отчего голова светилась, как нимб святого. Белый Георгий сверкал из-под серебристых волос бороды. Карие глаза, еще живые и блестящие, смотрели серьезно, внимательно и строго. Он и в самом деле был похож на Сусанина. Собеседники, видимо, убедили его; он сдался на уговоры и сказал:

— Дмитрий Николаевич, моя жизнь принадлежит Царю и Родине. Я готов отдать им последние силы. Если Государь мне поручит то, о чем вы просите, я соглашусь взять на себя это опасное и трудное поручение. Может быть, это будет моя последняя служба Царю и Родине. Меня смущает только, что поздно хватились. Момент упущен. Но я готов и ныне стать во главе войск против смуты.

Дубенский прослезился от полноты охвативших его чувств. Минута, которую они переживали в вагоне на запасных путях, была для него исторической. Он думал, что это поворотный рубеж, с которого начнется оздоровление. Очарованный, с растроганным, плачущим лицом, он поднялся и сказал Иванову:

— Витязь земли Русской! Позвольте земно вам поклониться. В роковые, судьбоносные дни России вы не поколебались стать на ее защиту и на помощь нашему страдающему Венценосцу…

Внезапно старик опустился перед другим стариком на колени и коснулся головой до самого пола. В этом поступке он не видел для себя унижения. Спасение России, жизнь за Царя — вот что руководило его действиями в эту большую минуту.

— Дмитрий Николаевич, что вы делаете? Я же не Царь и не Бог.

Старик поспешно помог Дубенскому подняться, и они троекратно, по-русски, облобызались.

Возвращаясь назад, Дубенский и Федоров увидели на Днепровском проспекте, у ярко освещенного изнутри дома, автомобиль дворцового коменданта.

— Смотрите, это Воейков хлопочет, подготовляя квартиру для жены. Он ждет ее на днях. Он, кажется, ни о чем не волнуется, — сказал Федоров.

— Ах, Сергей Петрович! Это достойно удивления. Я не могу понять, да и никто, наверное, не поймет, как такой близкий ко дворцу человек может заниматься такими пустяками, когда решается судьба всего нашего государственного строя, Царя, его семьи и всей России. Или он не сомневается в благополучном исходе, или он… — Старик не нашел сразу подходящего, нерезкого слова, дважды повторил застрявшее «или он…» и наконец закончил: — …или он очень легкомысленный человек и плохой царский слуга, хотя и службист.

Обед в Ставке, скромный, как всегда, прошел очень тоскливо и напряженно. Большинство кушали молча, и ни одно веселое, бойкое слово не сорвалось с языка в этот вечер. Все были подавлены и угнетены. Даже самые беспечные и жизнерадостные не могли побороть смущения. Поняли, что не голодный «бабий бунт» происходит в столице. Не балагурил, по обыкновению, неунывающий Нилов; сумрачно сидел красный, взъерошенный Воейков, тараща глаза; Алексеев был бледен и, видимо, пересиливал гложущий его недуг. У каждого на душе была своя тревога.

Государь молчал, был спокоен, но как-то особенно тих. Иванов сидел с ним рядом и с нетерпением ждал минуты, когда Царь заговорит сам. Только в конце обеда Государь спросил его:

— Вы слышали, Николай Иудович, Павловский полк вышел из повиновение и отказался действовать против бунтующей толпы?

— Так точно, Ваше Величество, — ответил поспешно старик, точно он боялся, что Государь встанет и уйдет. — Это очень прискорбно, но рассматривать молодых солдат запасного батальона как гвардейский полк никак нельзя. Какие же это павловцы? Только одно название. Было очень неосторожно сосредоточить в столице сотни тысяч мобилизованных, большинство из которых фабричные рабочие…

Не теряя минуты, Иванов высказал Царю свое мнение о необходимости посылки войск с фронта. Он рассказал, как в 1905 году ему удалось успокоить волнение в Харбине при помощи двух полков без единого выстрела. Это Царю понравилось. Уходя из столовой, он сказал:

— Николай Иудович, зайдите ко мне в кабинет через полчаса.

Когда Иванов прибыл к Государю, тот ему сказал:

— Я вас назначаю главнокомандующим Петроградским округом. Как вам известно, там в запасных батальонах беспорядки и заводы бастуют. Отправляйтесь безотлагательно. От генерала Алексеева вы получите необходимые указания как о составе войск, поступающих под вашу команду, так и об объеме ваших прав.

— Ваше Величество, верноподданнически благодарю вас за доверие. Готов послужить вам и России. Но я уже год как стою в стороне от армии. Я думаю, что не все части останутся верными, в случае народного волнения, а потому я полагаю, лучше не вводить войска в город, пока положение не выяснится, чтобы избежать кровопролития…

— Да, конечно, — ответил Государь машинально, занятый своими мыслями.

Назначение генерала Иванова произошло молниеносно. Еще в полдень имя это совсем не называлось. Правда, и разговор о посылке войск тоже не ставился как мера срочного порядка. Почти перед самым обедом были получены телеграммы о переходе войск Петроградского гарнизона на сторону восставших, об аресте министров и высших сановников, об убийствах, насилиях и бесчинствующей анархии. Докладывая Государю, Алексеев снова вернулся к ранее высказанной мысли о необходимости уступок и умолял Царя дать согласие на образование правительства, ответственного перед народом. Алексеев находился под сильным влиянием настроений и мыслей столичной общественности. Сведения, сообщаемые ему Родзянкой, он принимал на веру, не делая шагов к их поверке. Он как-то слепо воспринимал то, что ему внушал Родзянко: «С учреждением министерства доверия беспорядки пойдут на убыль и все может благополучно кончиться». Ко всему прочему, примешивалось незаметно отрицательное отношение к некоторым членам династии. В роковые дни он так и не сумел подняться на вершину государственного кругозора, чтобы все увидеть и принять мудрое решение.

Иначе думал, иначе чувствовал Государь. Он далеко проглядывал вперед и видел то, чего не видел Алексеев и никто из его окружения. В эти дни и часы в душе Царя шла огромная, напряженная борьба. Он не был человеком, у которого душа горит, как раскаленный пламень, и, вырываясь наружу, делает пожар. Душа его была подобна тихой свечке, которая светит в келье монаха, и сам он, весь во власти религиозной мистики, объятый ее Божественной силой, смотрел на мир и жизнь глазами пустынножителя, спокойными, провидящими и скорбными.

События понуждали Царя к принятию немедленных решений. Он и не поколебался бы их принять, если бы не встретил глухое противодействие, если бы не видел, что подавляющее большинство советников настроено враждебно против твердых мер. Разговор с Ивановым был решающим в этом вопросе. Появилась какая-то бледная, туманная тень надежды прекратить бунт без кровопролития, теми чудодейственными способами, о которых рассказывал старый главнокомандующий фронтом. Царь плохо верил в эту кисельно-сладкую возможность, но лучше какие-то меры, чем полное бездействие.

Генерал Иванов, получив назначение, воодушевился. Старая кровь заиграла. Он чувствовал необыкновенный подъем сил и неудержимую подвижность. До полуночи он вел переговоры с Алексеевым, Лукомским и с Петербургом. Только в час ночи прилег, рассчитывая утром двинуться в поход. Он только что задремал, как его разбудил адъютант: «Государь требует вас к себе»… Было два часа ночи. В вагоне Царя произошла новая беседа.

— …Ваше Величество, продовольственный вопрос в столице находится не в блестящем состоянии. Для успокоения людей их надо прежде всего накормить. Я прошу вашего соизволения дать мне право потребовать от соответствующих министров скорейшего подвоза продовольствия. Я докладываю об этом, памятуя сентябрь 1914 года, когда мои жалобы на отсутствие снарядов вызвали неудовольствие даже в Ставке. Я прошу ваших полномочий в отношении министров: внутренних дел, земледелия, промышленности и путей сообщения.

— Пожалуйста, передайте генералу Алексееву, чтобы он телеграфировал председателю Совета министров, чтобы все требования генерала Иванова всеми министрами исполнялись беспрекословно, — ответил Царь, протягивая руку. — До свидания, вероятно, в Царском Селе увидимся.

— Ваше Величество, позвольте напомнить относительно реформ…

— Да, да. Мне только что напоминал об этом генерал Алексеев, — как-то нетерпеливо заметил Царь. По лицу его скользнула тень неудовольствия, горечи и скорби. Капля по капле падали на его сердце разочарование и тоска смертельная. В эти дни он увидел рассеявшимися свои иллюзии, полностью убедился, что болезнь проникла и в ту воинскую среду, на здоровую национальную крепость которой он надеялся и во что верил слепо и беспредельно. «Один против всех», — все чаще и чаще думал он. Вечером кто-то «услужливо» прислал старую статью профессора Петра Струве. Крепкими, густыми красными линиями были подчеркнуты ударные места: «…Обратитесь против истинного врага страны!.. Этот враг — самодержавие и самодержавники!.. Все равно, кто он, надменный деспот или презренный трус… Царь Николай стал открыто врагом и палачом народа… Кто внутренний враг? Все население или упрямый Царь и его клевреты? Вся Россия или помазанник церкви, жалкий человек?»…

Душа надрывалась от нестерпимой боли… Он, готовый отдать жизнь свою за Россию, стал внутренним врагом, палачом, убийцей… Как жутко и жестоко обернулась жизнь! Ощеренный, оскаленный звериный призрак апокалипсического зверя восстал из бездны против него. Как бешеная слюна, летели повсюду броски лжи, клеветы и злословия. Не на кого надеяться. Только на Бога… А разве Его не распяли люди, для которых Он принес мир, любовь и благость? Ему предстал Христос, благословляющий детей, проповедующий заповеди блаженства, исцеляющий слепых и прокаженных и в заключение влекомый на казнь, как преступник… Шел четвертый час ночи, а он еще не ложился спать. Тупая, ноющая боль в левом боку сосала гнетуще, как будто сжимал кто-то сердце…

В 9 часов вечера 27 февраля генерал Алексеев вызвал к аппарату Юза начальника штаба Северного фронта генерала Данилова, того самого, который так критически относился к Государю и не любил его, затаив личную обиду после раскассировки бывшего штаба Великого князя Николая Николаевича, когда генерал Данилов должен был покинуть свой пост.

— Юрий Никифорович, Государь Император повелел: генерал-адъютанта Иванова назначить главнокомандующим Петроградским военным округом; в его распоряжение возможно скорей отправить от войск Северного фронта в Петроград два кавалерийских полка, по возможности из находящихся в резерве 15-й дивизии, два пехотных полка из самых прочных, надежных, одну пулеметную команду Кольта для Георгиевского батальона, который едет из Ставки. Нужно назначить прочных генералов, так как, по-видимому, генерал Хабалов растерялся, и в распоряжение генерала Иванова нужно дать надежных, распорядительных и смелых помощников… Обстоятельства требуют скорого прибытия войск… Такой же силы наряд последует с Западного фронта, о чем я буду говорить с генералом Квецинским…

Прошло пять дней от начала бунта, как Ставка, выполняя волю Царя, наконец, сделала распоряжение о посылке войск для восстановления порядка. Петроград уже был во власти бунтовщиков. Бесславно закончило свое существование правительство; запасные полки перешли на сторону революции; мятежная Дума создала Временный комитет — бледное подобие власти; в Таврическом дворце водворился совет рабочих и солдатских депутатов. Можно было бы вспомнить некогда сказанные слова: «Промедление смерти безвозвратной подобно». Можно было бы вспомнить русскую былину о витязе на распутье.

Роковая обреченность возникла и расплылась темной тучей над Русской землей. Пелена легла на очи, перестали слышать уши, погасло сознание. «Когда Бог захочет наказать — Он отнимает разум». Можно было видеть, предвидеть, предугадать, что бунт закончится катаклизмом. Уже гудели подземные гулы, уже сотрясалась земля. Но русский народ был слеп, был отравлен наркозом. Его, как самоубийцу, влекла бездна. И может быть, только один Царь понимал, какая опасность угрожает России.

О событиях в столице войска на фронте ничего не знали. Эхо докатилось до них позже, когда уже все было кончено. Но внутри страны кто-то заботливо и предусмотрительно разбрасывал листовки, «просвещал светом революции», звал на «последний и решительный бой» и возвещал торжественно о наступлении «зари новых дней». Семена разложения, покорности и непротивления были брошены и в души тех, кто, казалось, должен был быть застрахован от всяких соблазнов.

Георгиевский батальон, назначенный в распоряжение генерала Иванова, представлял из себя крепкую часть. Так думал Алексеев, так мог думать каждый военный, потому что белый крестик говорил о воинской доблести, о верности, о чести. Батальон был составлен из лучших солдат. Командовал им тяжко искалеченный генерал Пожарский. Славой венчанные были и все офицеры.

Вечером генерал Пожарский сообщил офицерам о возложенной на батальон задаче. Он отдал все распоряжения касательно выступления. Как старый военный, он все предусмотрел, на все обратил внимание. И все это было хорошо. Но, покончив с приказаниями, генерал пустился в политические рассуждения, дал оценку происходящим событиям, смутно высказал свое мнение: «должно признаться и нельзя не сознаться» и заключил свою речь словами: «В Петербурге я не отдам приказа стрелять в народ, хотя бы этого потребовал генерал Иванов».

Это были новые слова; страшные слова в устах генерала, георгиевского кавалера, начальника части. Произошла перемена в душе, необъяснимая и непонятная в нормальных условиях. Или слова «за веру, Царя и Отечество» были для него всегда пустыми, или произошел перелом под воздействием внушений и пропаганды, более сильных, чем верноподданнические чувства.

— Ваше превосходительство, тогда зачем же мы поедем? — спросил высокий красавец-капитан. — В этом случае нам останется только побрататься с восставшими и присоединиться к ним.

— Я об этом не говорил. Не ваше дело входить в обсуждение моих действий…

— Ваше превосходительство, я присягал так же, как и вы; целовал крест, Евангелие и полотнище нашего боевого знамени. Я так же, как и вы, ношу мундир Его Величества. Я не был клятвопреступником и не желаю быть изменником. Я поступлю так же, как и вы.

— То есть…

— Я не исполню вашего приказа и, если будет надо, буду стрелять…

Генерал Иванов выехал из Могилева в один час дня 28 февраля. Георгиевский батальон — его опора и надежда — уехал раньше; старик должен был его нагнать в пути. К моменту отъезда он заботливо собрал все сведения о положении в столице; они были ужасными. В его распоряжение назначалось восемь полков; сборный пункт в окрестностях Петрограда. План будущих действий исчерпывался словами: «Приеду, увижу, а там что Бог даст». В этих словах звучало что-то суворовское, но сам Иванов, к несчастью, не был Суворовым. Все последующие действия можно было бы охарактеризовать словами: «горьким смехом моим посмеюсь». Действительно, старик толок воду в ступе. Он не понимал существа происходящих событий; о социальных учениях, взрывающих и потрясающих основы, он не имел ровно никакого представления. Его основная мысль: усмирить мятеж без драки, без огня и кровопролития — была наивна и нелепа, как затеи ребенка. Это была главнейшая ошибка, превратившая «поход на Петроград» в пустое болтание по железным дорогам. Не поняв психологически того, что происходило в столице, он не мог принять единственно нужного и целесообразного решения. Очень скоро движение, на которое возлагалось столько надежд, превратилось в трагикомедию.

В 7 часов вечера Иванов прибыл в Витебск. Здесь он нагнал эшелон с георгиевцами. Отсюда двинулись вместе. Старик заснул сном праведника. Бессонная предыдущая ночь утомила его; не так уж велики стариковские силы в 67 лет. Спал как убитый. Проснулся в 7 часов утра. Поезд стоял, похрипывая под парами. На дворе было еще серо.

— Где мы находимся? — спросил он у денщика.

— На станции Дно, ваше высокопревосходительство.

— Как, за 12 часов проехали только двести верст вместо пятисот?

Денщик ничего не ответил. Иванов никого не распек; удовлетворился сомнительными объяснениями. Мысль о том, что их могли умышленно задерживать в пути, ему не пришла в голову. О молниеносности движения он вообще не думал.

— Что же мы стоим? — спросил он, напившись чаю. — Прикажите железнодорожникам двигаться дальше, — сказал он адъютанту.

В это время ему доложили о приходе поезда, в котором было много пьяных, буйствующих солдат.

— Задержать выступление, — приказал он решительно.

— Надо навести порядок. Как можно оставить дебоширов продолжать свой бесчинственный путь…

Главнокомандующий как будто обрадовался, что нашлось живое дело. Тут же на платформе начал чинить «суд и расправу», забыв, что для этого существует военно-полевой суд. «Расправа» была своеобразная: пьяных и дерзивших ему наглецов он ставил на колени. Считал это «отеческим воздействием». Это было смешно и не очень серьезно. Пьяные хулиганили, окружавшие смеялись во все горло. «Потеха да и только», — шумели в вагонах. «Это какой-то балаган, — возмущались между собой офицеры. — Что он, выжил из ума? Происходит черт знает что, а он занимается детской забавой…»

Три раза генерал Иванов останавливался в пути для подобной же операции. Сорок солдат, потерявших облик человеческий и угрожавших оружием, были им арестованы. В 6 часов вечера Георгиевский батальон прибыл на станцию Вырица, в непосредственной близости от Царского Села. Здесь он получил сведения, что в Царском неспокойно, что Тарутинский полк выгружается на станции Александровской. Генерал Иванов решил немедленно передвинуться в Царское, куда приказал явиться начальствующим лицам.

В ночь с 1 на 2 марта Георгиевский батальон стоял на станции в Царском Селе, не выгружаясь из вагонов. Находясь в таком положении, он действовать не мог; не мог бы и сопротивляться в случае нападения. Генерал Пожарский и не предполагал действовать. Прибывшим к нему представителям от города и от мятежных войск он заявил торжественно, что его солдаты стрелять в народ не будут и воевать со своими братьями не собираются.

— Мы будем держать нейтралитет…

Завывал, гудел, шипел змеей поднявшийся со взморья ветер. Такой же ветер, только другой, родившийся от столкновения людских страстей, гудел над Петроградом, над Царским Селом, над всей Россией. О чем пел этот буйный ветер? Не о том ли, что в темную ночь расползался по Русской земле черный мрак, что вытеснял он древний свет Святой Праведной Руси, что в душе народа проснулись стихийные дикие страсти, как пожар, все уничтожающий. Бывало подобное и раньше, но размеры были другие и не весь народ и не вся душа были поражены духовной анархией.

Долой святыни, жги иконы, на свалку древнюю святость, к черту тысячелетнюю историю. Эх, эх, без креста, без богов… Родился новый мир, новый свет. Свистит, воет дикий ветер; рвет кумачовые полотнища; красно-багровый свет революции горит пожаром. Еще слышится: «свобода, равенство и братство», но уже замирает, мешается с другим: «ненависть, классовое самосознание, смерть врагам»… «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!..» Эх, эх, без креста!.. За чечевичную похлебку, за химеру и утопию отреклись от исторических путей и от древнего наследства.

Старик Иванов, безвольный, дряхлый, но цеплявшийся за видимость власти, не разбирал слов, о чем поет петербургский ветер. Деникин сказал о нем: «Трудно представить более неподходящее лицо в усмирители и диктаторы». Не доносились петербургские песни и до ушей Алексеева. Рузский был ближе, слышал, о чем поют, но думал, что во втором отделении программа будет новая… Не было твердости монолита у тех, кто стоял наверху. Плохо верили в то, чему служили и поклонялись. В роковой час легко поддались впечатлениям и соблазну. Без поверки поверили тем, кому не следовало верить. Родзянко, Гучков и прочие одурачили царских генералов.

Ночью в Царском Селе Иванов получил шифрованную телеграмму от Алексеева. Начальник штаба сообщал: «Частные сведения говорят, что в Петрограде наступило полное спокойствие: войска, примкнувшие к временному правительству, в полном составе приводятся в порядок. Воззвание, выпущенное Временным правительством, говорит о необходимости монархического начала. Ждут с нетерпением приезда Его Величества, чтобы представить ему все изложенное и просьбу принять это пожелание народа»… Это была неправда, которую Алексееву внушил Родзянко.

Иванов размяк еще больше. Успокоился, как праведник.

— Чего же лучше; вот все и пойдет по-хорошему, мирно, гладко и без позорной междоусобицы, — сказал адъютанту.

В три часа ночи тихий сон его прервал прибежавший начальник станции:

— Ваше высокопревосходительство, на вокзал двигается тяжелый дивизион и первый батальон 1-го запасного стрелкового полка. Наверно, будут драться с вами…

Старик заволновался; известие ошеломило его. Поспешно начал одеваться; с трудом попадал тощими ногами в штанины. «Скорей, скорей, скорей отсюда», — шептал про себя. Адъютанту приказал:

— Эшелон с георгиевцами немедленно направить на станцию Вырица… Если пойдет толпа, тысячи уложишь, — добавил он в пояснение бегства.

Адъютант усмехнулся. Вспомнил польский анекдот: «То не со страху, то со злощи»… Передавая приказ, сказал дежурному офицеру:

— Старая шляпа; тоже в усмирители назвался…

Известие о движении войск Иванова на Петроград быстро распространилось среди тех, кто имел достаточно оснований, чтобы бояться тонкой веревки. Заволновались не только представители революционного подполья, но и вожди демократии. Родзянко, Гучков, Милюков и руководители думского блока были охвачены трепетом невеселого свойства. Ставка в игре была очень большая. Или победа, свержение Царя, гибель режима, может быть, гибель России, или позор и казнь. Поворота назад уже не могло быть. На митинге 2 марта в Екатерининском зале Милюков бросил в накаленную толпу слова, полные ненависти: «Или старый деспот, доведший Россию до полной разрухи, добровольно откажется от престола, или он будет свергнут».

Гучков метеором носился по казармам, по вокзалам, по ближайшим окрестностям, чтобы организовать отпор надвигающейся опасности. В одном месте его автомобиль обстреляли «союзники» — сознательные пролетарии — и убили адъютанта князя Вяземского. Положение было чересчур серьезное. Паническое настроение нарастало. Параллельно с Гучковым работали по линии железной дороги Бубликов и Ломоносов. 2 марта Ломоносов вызвал Лобанова — представителя Виндавской дороги.

— Что в Гатчине?

— Там тысяч двадцать лояльных войск.

— Что значит «лояльных»?

— Не революционных.

— Усвойте себе раз навсегда, что это бунтовщики. Лояльные — это те, которые на стороне народа. Итак, Гатчина в руках бунтовщиков. Дальше…

— В Александровской тоже несколько эшелонов, а главное — из Пскова поезд за поездом напирают новые войска.

— Снимите в Гатчине крестовины. А как карамболь с балластным поездом?

— Еще не знаю. Едва ли…

— Звоню в Думу… Военная комиссия?

— Я генерал Потапов, кто говорит?

— Я помощник Бубликова Ломоносов…

Гучков отлично понимал, что дело держится на волоске. Настал роковой момент: или-или. При первом настоящем давлении революционная «армада» засверкает пятками и рассыплется, как мука в решете. Надо было выиграть время; не допустить до столкновения; другим путем надавить на Царя; пустить в ход другие пружины. Старый, опытный интриган решил сыграть на генеральской доверчивости или глупости. Авось клюнет. Он уже знал, что Рузский потребовал от Царя отречения. Утром 2 марта Гучков послал записку Иванову: «Еду в Псков. Примите все меры повидать меня либо в Пскове, либо на обратном пути из Пскова в Петроград. Распоряжение дано о пропуске вас в этом направлении».

Иванов клюнул с большой охотой. Это соответствовало его предвзятой идее. Не расспросил, не разузнал, для чего и почему едет Гучков. Понял по-своему и с радостью ответил: «Рад буду повидать вас; мы на станции Вырица. Если это для вас возможно, телеграфируйте о времени проезда».

Потирая руки, Гучков сказал: «Не таких проводили». И тотчас же телеграфировал: «На обратном пути из Пскова постараюсь быть Вырице, желательнее встретить вас Гатчине Варшавской».

Свидание, которого Иванов так нетерпеливо ждал, не состоялось. Гучков в нем больше не нуждался. Отпала причина и цель. Незачем было больше водить старика за нос. «Тороплюсь в Петроград. Очень сожалею. Не могу заехать. Свидание окончилось благополучно». Слова, слова, пустые слова.

В этот роковой для России день поезд Иванова бродил по соединительной железнодорожной линии. Старик кого-то хотел видеть, с кем-то о чем-то говорить, но плавал без руля и без ветрил. Движение было бестолковое, ненужное, лишенное всякого смысла. На станции Сусанино поезд загнали на запасный путь и поставили в тупик. Здесь он получил грозную, дерзкую телеграмму от Бубликова, который обругал его, как мальчишку. Кто такой был Бубликов, старик не знал, но душа его преисполнилась смущения и тревоги. Вернулся назад в Вырицу и телеграфировал Алексееву: «Прошу принятия экстренных мер для восстановления порядка среди железнодорожной администрации»… Растерялся, почувствовал, что в этом огромном кипящем котле ему ничего не понять и ничего не сделать.

На следующий день получил приказ от Гучкова: «Главнокомандующим назначен Корнилов. Возвращайтесь в Могилев». Уже повсюду гудела весть об отречении Царя. Миссия его, Иванова, была бесславно закончена. Последняя миссия в жизни. Честно и ревностно служил, а кончил пустяками. Служба кончена, и жить больше незачем. По щекам покатились горькие стариковские слезы…

Решение о возвращении в Царское Село Государь принял почти внезапно. Это была та роковая, тревожная ночь, когда взволнованный Бенкендорф, поспешно глотая слова, торопился сказать Фредериксу о смертельной опасности, которая угрожала Царице. К Александровскому дворцу приближалась бунтующая чернь, натравленная вожаками из столицы. Последние слова, которые Бенкендорф сказал, вешая трубку, были: «Слышны недалекие выстрелы… Не дай бог, если толпа ворвется во дворец».

Государь находился в столовой и медленно пил чай. Как все эти дни, он был молчалив, задумчив и грустен. Лицо бледное, усталое, осунувшееся. Можно было бы сказать про него: «как снятый со креста»… Государь, по-видимому, находился в состоянии глубокой задумчивости. Белая рука его с перстнем то и дело разглаживала и покручивала усы. Он, кажется, ничего не замечал, и мысли его, и душа его — были далеко отсюда.

Неожиданно вошли в столовую Фредерикс и Воейков. Они никогда не пили чай вечером в общем зале. Уже это одно привлекло к ним внимание. Было и другое: встревоженный вид говорил со всей очевидностью, что они пришли вестниками каких-то пугающих событий. Фредерикс приблизился к Царю. В столовой настала мертвая тишина; все перестали говорить; хотели уловить, что скажет старый министр. Но Фредерикс сказал тихо:

— Ваше Величество, я имею вам доложить срочные известия, сообщенные сейчас из Царского Села…

Государь вздрогнул. На щеках его пробежала конвульсия; в глазах промелькнули испуг, тревога и страдание. Но быстро подавил волнение. Молча встал и вышел в соседнюю комнату.

— Боже мой, что же еще? Что значит этот неурочный доклад? — сказал Мордвинов сидевшему рядом Федорову. — Мне представляется какой-то надвигающийся ужас. Кажется, огромное черное чудовище в виде костистого чешуйчатого змея с кровавыми глазами схватило жертву и медленно, полураздвигая страшную кровавую пасть, впиваясь острыми зубами, втягивает ее в свое нутро. Всеми овладел гипноз безволия, покорности, паралича. А где же Георгий Победоносец? Неужели был только в гербе, как символ того, чего давно уже больше нет…

Вокруг Царя быстро возрастала жуткая, ледяная пустота. Незримый круг отчуждение медленно сжимался, превращаясь в маленькую точку земли — для Голгофы… Внутри круга почти никого не осталось, только малочисленные верные без активности и дерзания. За кругом бесновалась столичная чернь, отбросы города и рабочие. Доморощенные российские «народолюбцы» в слепом яростном усердии расшатывали и вырывали последние устои трона. Петербург выл, как голодный шакал. А дальше простиралась беспредельная страна, великая, смиренная, покорная, у которой никто не спрашивал мнения и с волей которой никто не считался. В роковой обреченности сплетались события и устремляли историческую Россию в бездну.

Выслушав доклад Фредерикса, Государь сказал тихо и подавленно:

— Да будет воля Господня. Если мне и моей неповинной семье суждено испить горькую чашу — я выпью ее без ропота. Чему надлежит быть — того не миновать. Русский народ сейчас болен. Я не могу осудить его за то, что он поддался лживым обольщениям. Ответственность падает на головы тех, кто соблазнил, кто обманул, кто отравил душу ядом… — Обращаясь затем к Воейкову, Государь приказал: — Немедленно сделайте распоряжение к срочному отъезду в Царское. Я хочу быть там возможно скорее…

Сердце Царя надрывалось от боли. Любовь и нежность к семье горела пламенем, чистым и прекрасным. Для них, во имя Аликс, сына и дочерей — он готов претерпеть все муки. К ним, обнять, приласкать, утешить, с ними слиться в общем родном чувстве, с ними найти успокоение в самом страшном горе — вот что диктовало ему сознательно и бессознательно решение об отъезде. Было и другое. Хотел во что бы то ни стало быть ближе к тому месту, где решалась судьба России. Была смутная надежда, что, находясь в Царском, он яснее, отчетливее увидит общую картину и сможет отдать нужные распоряжения. Покидая могилевский дворец, он записал в дневник: «…Отвратительное чувство быть так далеко и получать отрывочные, нехорошие известия»…

В 5 часов утра 28 февраля царский поезд покинул Могилев. Государь только что перед тем заснул. Всю ночь он вел деловые разговоры с Алексеевым, Ивановым, Фредериксом и другими генералами. Алексеев еле держался на ногах. Его лихорадило, он осунулся, лицо было бледным с желтизной, глаза мутные, больные. Прощаясь с царской свитой, он сказал: «Напрасно Государь уезжает из Ставки. В такое время лучше было бы оставаться здесь. Я пытался его отговорить, но Государь сильно беспокоится за Императрицу и за детей… Я не решился уж очень настаивать…» Что-то доброе и сердечное прозвучало в этих словах. Оне были сказаны упавшим голосом. Мордвинов охотно заключил, что Алексеев пожалел Царя. Всегда суровый на вид, редко когда улыбавшийся, старик как-то вдруг размяк; через обычную сухость лица пробилась человеческая нотка сострадания и жалости.

— Вы обратили внимание? — сказал Мордвинов Воейкову, когда автомобиль мчался на станцию по пустынным, сонным улицам города. — Алексеев, провожая Государя, был подавлен и расстроен. Разве можно сомневаться, что он верен Царю и его любит?!

— Алексеев просто болен, — пробурчал Воейков, — а кроме того, чужая душа — потемки… На дворе мороз, можно простудить горло, давайте лучше молчать.

— Вы как будто сомневаетесь в искренности Алексеева? — попытался опять заговорить, после небольшого молчания, Мордвинов. — У вас, вероятно, есть подозрения на этот счет? Интересно знать, на чем они основаны? Не на слухах ли? У Лукомского, например, даже говорили, что Государь перестал доверять Алексееву. Но вы сами видели, как Государь тепло с ним простился. Алексеев очень сердечно желал счастливой поездки и чтобы все кончилось благополучно.

— Ну и что же из этого? Родзянко тоже клялся в своих чувствах, а оказался предателем. Вот кого надо было бы повесить. Алексеев слишком много прислушивается к тому, что говорит Родзянко…

Воейков замолчал и не прибавил больше ни слова за всю дорогу. На вокзале, выходя из автомобиля, он, как будто вспомнив что-то, раньше выскочившее из головы, сказал:

— Я не сомневаюсь, что Иванов справится с мятежными запасными солдатами и с бунтующей шпаной. Вы представляете, какие песни запоют тогда милостивые государи из Думы? Как униженно будут клясться в своих верноподданнических чувствах. На этот раз им не удастся отвертеться от петли, которую они давно заслужили. Я с удовольствием припомню им «генерала от кувакерии»…

При свете ярко горевших фонарей Мордвинов увидел жесткую улыбку, скользнувшую по сухому, надменному лицу дворцового коменданта.

День 28 февраля был сухой, морозный и солнечный. Небо блистало нежнейшей голубизной, по-весеннему солнечно-радостной и непорочной. Алмазным блеском искрились снега, синели в прозрачной дымке неоглядные дали земли, темнели леса, особенно большие по Заднепровью; бежала вдоль поезда бесконечная лента древней Руси, где начиналась некогда русская история.

Синий императорский поезд шел без задержек, держа направление на Оршу, Смоленск, Вязьму, Ржев, Царское Село. Все было мирно, покойно, как всегда. Не было никаких признаков, указывающих на ненормальное положение, на нечто грозное и необыденное. На больших станциях царский поезд встречали и провожали местные власти. Присутствующий народ любовно и внимательно смотрел на Царя, на его утомленное, бледно-землистое лицо. Может быть, у многих шевелилась мысль о том, как нелегка царская ноша в этот грозный период тяжелой войны.

Подъезжая к одной из маленьких станций, поезд сильно замедлил ход; шел так медленно, как будто шагом; с ним можно было идти вровень. Вдали на платформе стояло множество людей. Вдруг, как огневая искра, прорезая тьму, донеслись звуки: «БОЖЕ, ЦАРЯ ХРАНИ». Как будто теплая, радостно-дрожащая волна залила души человеческие. Свита бросилась к окнам. Пехотный полк ехал на фронт. Часть рот стояла в строю; другие бежали вдоль царского вагона и кричали исступленно-восторженно: «Ура, ура, ура…»

Нилов начал задыхаться. Не выдержали нервы. Все эти дни он скрывал от всех, что было на душе; все отшучивался, все посмеивался; говорил о высоких фонарях, на которых так удобно будет висеть: «повыше от всякой сволочи»… По бритому лицу старого морского волка побежали слезы. Отвернулся, закрыл глаза белым носовым платком и задрожал. Спазмы в груди душили его.

— Скажите, пожалуйста, это не сон? Нормально ли действует наш разум? — спросил Мордвинов стоявшего рядом Кирилла Нарышкина. — Вы видели этих людей, у которых горели экстазом лица? Вы слышали это громовое ура, подобное тому, как на последнем смотру в Петербурге? Не находимся ли мы под гипнозом? Хорошо ли видят наши глаза? Не поддались ли мы сильно подстроенному впечатлению от родзянковских телеграмм? Может быть, весь этот бунт только наваждение, которое рассеется как дым? Ведь их, бунтующих, десятки, пусть сотни тысяч, а не бунтующих, верных — миллионы, вся Россия. Что вы скажете?

— Есть вещи, о которых трудно говорить, — начал Нарышкин. — Я боюсь высказать страшную мысль, но мне кажется, мы услышали гимн в последний раз. То, что Россия стоит в стороне, ровно ничего не значит. Победа достанется Петербургу, потому что он находится в наивыгоднейшем положении, потому что у него больше наглости. Революцию устраивали всегда по преимуществу мерзавцы, для которых закон не писан. Магия их воздействия: кисельные берега, медовые реки и золотые горы. Кому не лестно вдруг из полнейшего ничтожества стать на ступеньку выше? У них есть страсть — дикая страсть и злоба плюс ненависть…

Нарышкин говорил тихо и медленно, точно обдумывал каждое слово, прежде чем его произнести. По характеру он не был сангвиником. Не очень любил высказываться. Карие глаза на худощавом лице смотрели спокойно и как-то бесстрастно.

— Для победы над революцией — нужна решимость. А ее нет. Нет самого главного: одинакового отношения к происходящему и одинакового мышления относительно мер противодействия. Главная забота Алексеева — сохранить армию, оберечь ее от разложения; сохранение монархии и режима для него дело второе, как бы второстепенное. Но можно ли сохранить армию без монархии? Я этого не думаю. Поэтому мы и катимся курьерским поездом к тому, что у нас не будет ни монархии, ни армии…

«Кому повем печаль мою?» — вот слова, которые Государь мог бы сказать в эти дни. Его окружали те же лица, та же прислуга, та же обстановка, но некому было раскрыть душу, сказать о том, как больно ноет сердце, как тяжко томится и страждет смертельно раненная душа. Он чувствовал себя одиноким. Всегда, почти всю жизнь, он таил в себе свои переживания, охранял от всех свой внутренний мир, боялся порой обнаружить слабость и не был потому ни к кому интимно близок. Когда-то живой, веселый и жизнерадостный, он давно утратил эти свойства. Шапка Мономаха оказалась действительно тяжелой. Надо было отрешиться от личной жизни, взвалить на плечи непомерную ношу, днем и ночью, всегда и постоянно думать об управлении огромной империей. Это было свыше сил человеческих. В этом самоотречении во имя бесконечно любимой Родины он не встретил поддержки со стороны русского общества. Его трудов оно не облегчило, но затруднило государственную жизнь до предельной степени.

В пути Государь, как обычно, обедал и завтракал в общей столовой. Он входил тихо, деликатно здоровался, пожимая каждому руку, мягко, застенчиво улыбался и старательно скрывал свои тревоги и большое горе. В течение обеда он поддерживал общий разговор о самых обыкновенных вещах. Даже шутил, стараясь изменить мучительное настроение у своих собеседников. Только глаза, задумчивые и печальные, да обрезавшееся, заострившееся лицо с темными кругами, говорили без слов о тайных нравственных страданиях. Человек, которого подполье иначе не называло, как «деспот, вампир, кровавый Николай», — обладал тонкой, чуткой, христианской душой. Ему не было свойственно чувство мести, кровожадности и спокойной, бесстрастной жестокости. Он считал для себя наивысшим счастьем осушить слезы бедняку, дать воскресную радость каждому подданному.

В течение дня 28 февраля настроение у Государя было грустное, подавленное, но смягченное. Яркое солнце вливало бодрость: царствует Бог и вечно и премудро все сотворенное Им. Что человек?! — «выходит дух его, и он возвращается в землю свою; в тот день исчезают помышления его»… Красота древней исторической Руси, встречи на станциях, народные клики — все это отодвигало горе и заставляло забывать о столичной вакханалии. Вечером он наблюдал прекрасный, феерический закат солнца; ехали по лесу; на золотисто-багряном фоне неба четко выделялись тонкие ажурные ветви голых деревьев. Стояла тишина и неизреченная красота.

Может быть, Государь вспомнил милые, нежные стихи Жуковского, которые он когда-то пел дуэтом вместе с драгоценной Аликс. Он любил природу всей силой души, всем биением сердца и отзывался на ее влекущие красоты. Она не предаст и не обманет, как человек.

Тишина… торжественная, великолепная тишина! Горит, пылает вечерняя заря. Все смолкло — ни звука, ни колебания, ни ветерка. По лицу Государя пробегали свет и тени. Волосы как будто горели в закатном огне; отсвечивали, как нимб святого. Он стоял неподвижно, долго и, казалось, не замечал времени. Стоял, пока не погасли краски и золотисто-розовая игра света не уступила места холодным сумеркам. В этот день из Вязьмы он послал телеграмму Аликс:

Несомненно, он хотел подбодрить, утешить, успокоить. Ни одним звуком не обмолвился о грызущей сердце тревоге. Писал так, как будто чувствовал себя совсем неплохо; как будто относился ко всему спокойно и уверенно. Ночью опять вспыхнуло снедающее душу беспокойство. В Лихославле Государю передали телеграмму некоего господина с кондитерской фамилией Бубликов. Имя ничего не говорило ни уму, ни сердцу. Вероятно, маленький человек вынырнул случайно из серой гущи на гребень мутной волны. Бубликов сообщал всем железнодорожникам, что в Петербурге произошел государственный переворот, что старая власть, доведшая страну до краха, «создавшая разруху всех отраслей государственного управления», свергнута восставшим народом и что за дело взялись новые люди. Как и подобает «вождям», Бубликов «взывал» к железнодорожникам, прося их напрячь усилия, чтобы достигнуть наилучшей работы.

Телеграмма не остановила Государя и не устрашила его. Вождь армии и флота, Самодержец Всероссийский обладал мужеством гораздо бóльшим, чем те, которые кричали о его никчемности, слабости и безволии. Литерные поезда продолжали свой путь. После обеда Государь ушел к себе и больше не показывался. Но свита волновалась, нервничала, и беспокойство ее возрастало, прогрессируя. По линии ползли панические слухи. Ночь, тьма, полнейшее неведение, что впереди, действовали на них резким, угнетающим образом. Свиту обуревал страх. Долго почти никто не спал. Собирались в группы и тревожно обсуждали положение. Сидеть в одиночку, по своим купе, было нестерпимо. Особенно сильно волновались в первом поезде, шедшем впереди.

— Надо Государю доложить об опасности. Нельзя подвергать Его Величество диким случайностям, — говорил Дубенский барону Штакельбергу и генералу Цабелю. — На каждой станции может случиться злонамеренное крушение. Любой стрелочник может направить поезд под откос. Верить никому нельзя. На каждой станции может быть произведено злодейское нападение на священную особу Государя. Небольшой конвой казаков не сможет оказать достаточно серьезного противодействия…

На одной из станций перед Бологое в «свитский» поезд передали телеграмму из столицы. Неведомый сотник Греков решительно и громко приказал железнодорожникам литерные поезда А и Б направить не в Царское Село, по желанию Царя, а непосредственно в Петроград в его распоряжение. На страницах русской трагедии случайно мелькнула роспись новой личности. Думал ли сотник Греков, что эта роспись будет для него потом подобна каиновой печати? Что чувствовал молодой офицер? Может быть, опьяненный неведомой силой бунтарской удали, мальчишеским задором, он испытывал восторг и гордость!.. Слепая судьба в суматохе сунула ему в руки исполнение хулиганской исторической роли.

Телеграмма произвела эффект разорвавшейся бомбы. Чувство холодного, всеподавляющего страха разлилось от головы до пяток. Сердце упало, заныло, забилось, как пойманная птичка. Проклятая ночь безжалостно взвинчивала нервы и натягивала и напружинивала их, как струны. Были все вместе, не расходились, чутко ко всему прислушивались. Чувствовали, что поезд направляется в огромную пасть зверя. Тревожно судили и рядили. Решили писать. Дрожащей, неверной рукой, волнуясь и спеша, Дубенский написал письмо Федорову. Изложил обстановку и высказал мнение: дальше ехать нельзя, не следует. «Лучше повернуть из Бологое на Псков, там Рузский, там штаб, войска, там спокойная, тихая обстановка, там Государь все узнает, взвесит и решит»… На ближайшей станции высадили офицера с письмом и приказали дождаться царского поезда. В 12 часов ночи приехали в Бологое. Здесь их ждала телеграмма Воейкова: «Маршрут прежний. Во что бы то ни стало — пробиваться в Царское Село».

Последний душевный трепет этой ночи свитские пережили на станции Малая Вишера, куда прибыли в половине второго часа. Дубенский, Цабель, Штакельберг и другие господа устремились на перрон. Маленький, благообразный, ласковый старичок — начальник станции — словоохотливо рассказал им последние известия о петроградских событиях. Он еще не окончил своего повествования, как произошло новое событие. К станции подкатила дрезина; из нее выскочил высокий стройный офицер железнодорожного полка. На него все устремили внимание. На разгоряченном лице его были заметны следы тревоги и крайнего утомления. Подойдя к генералу Цабелю, прибывший доложил:

— Ваше превосходительство, станции Тосно и Любань заняты революционерами. Любань занята ночью солдатами-изменниками лейб-гвардии Литовского полка. Посты от железнодорожного полка сняты и разогнаны. Бунтовщики выставили повсюду свои караулы. Мне не удалось установить, есть ли у них орудия. В последний момент я вырвался на дрезине, чтобы доложить о случившемся и предупредить.

Можно было залюбоваться мужественным офицером, который бесстрашно мчался один на дрезине во тьме северной ночи, исполняя долг верности. Много, вероятно, было таких офицеров у русского Царя в это время, но их беззаветную преданность, их готовность умереть за Царя и за Родину не использовали, потому что это не входило в планы тех, кто стоял у руля событий. Ставка и высшее командование слепотствовали и в роковой слепоте покорно шли на поводу у политических пустозвонов. Были командиры корпусов, которые предлагали себя и свои части на подавление мятежа, но им ответили: «не ваше дело»…

«Страх и трепет найде на мя, и покры мя тьма»… Так, кажется, вопиял к Богу царь Давид. «Трепещу, окаянный», — стенал он, помышляя о врагах или о своих грехах. Страх и трепет обуял доблестных генералов. Любань находилась в 70 верстах, Тосно еще дальше, но генералы решили: «Положение очень грозное» — и немедленно отдали боевые распоряжения о занятии телеграфа, телефона, дежурной комнаты, о выставлении постов и о приведении станции в боевую готовность. Подсчитали и собрали в кулак все «боевые силы», включив и несколько железнодорожных жандармов. Собрали военный совет и решили: «Станция должна почитаться изолированной; без нашего ведома никаких сношений; свитский поезд перевести на запасный путь; мы будем ждать прибытия Государя»…

Когда меры предосторожности были приняты и настроение несколько стало покойнее, занялись чтением первых газет и листовок, полученных из столицы. Читали, возмущались, негодовали и перекидывались словами: «Какой наглый, хамский тон… какая мерзость выражений… какое самолюбование, самомнение и самоуслаждение… „мы-де — соль земли, квинтэссенция, мозги и совесть народа, борцы за правду и свободу, авангард демократии“»…

Действительно, революция говорила своим собственным языком; словами новыми, злыми, враждебными, странными и чуждыми для уха и сердца человека старого режима. Газетные строчки резали, как острый нож; кричали с той предельной напористой наглостью, с какой говорит лакей, почувствовавший бессилие своего господина и свою безнаказанность. Это была песня торжествующей ненависти, которую запели объединившиеся в столице Смердяковы.

«А деспот пирует в роскошном дворце и совесть вином заливает»… «Торжествуй, проклятьем заклейменный народ! Рабочие и солдаты столицы 27 февраля свергли власть кровавого Николая»… «Довольно богачи пили нашу кровь, питались нашим пóтом, ездили на рабочем горбу. Всем проклятым надо теперь перервать горло одним махом»… «Царская власть кончилась, но помещик Родзянко, купец Гучков, буржуазный профессор Милюков, прочие князья да дворяне остались; это есть враги рабочего класса — к черту их. Долой, гады, с дороги, — пролетариат идет!»… «Вся власть Совету рабочих, крестьянских и солдатских депутатов!»…

Цензовая общественность Государственной думы писала высоким, парламентским стилем и также звала за собою массы и обещала им чудеса в решете… «Сбросив негодную царскую самодержавную власть, Россия шагнет вперед гигантскими шагами… Мы празднуем светлый праздник освобождения… Дни Февраля останутся величайшим событием в жизни России… Безвольный, упрямый, неспособный к управлению шофер сменен. У руля стал сам народ, люди, которым народ доверяет. Перед Россией открылись огромные перспективы — путь к светлому будущему… Теперь весь народ, как один человек, сплотится в общей борьбе с внешним врагом и объединит свои усилия за счастье новой жизни»…

— Ну что?! — полувопросительно-полуиронически спросил генерал Цабель Дубенского. — Вот вы говорили и писали разные книжечки о богоспасаемой державе Российской и о народе-богоносце… Что-то не похоже… Может быть, в него вселился дух нечистый, как в стадо гадаринских свиней?.. Что скажете, ваше превосходительство?..

Для встречи царского поезда генералы вышли на перрон. Стояла сине-бледная, морозная ночь: в глубине чистого неба трепетно мерцали звезды; кругом простиралась глухомань и мертвая лесная тишина. В два часа ночи синий красавец-поезд тихо и плавно подошел к станции; точно выплыл из заводи прекрасный, гордый лебедь.

— Кирилл Анатольевич, а где же остальные? — спросил Дубенский вышедшего Нарышкина. Жадными, ищущими глазами он всматривался в темные окна купе.

— Все спят в поезде…

— Как спят?! Да вы что — едете, как праведники?! Вы знаете, что Любань и Тосно заняты революционными войсками? Ведь мы сообщили, что наши поезда приказано отправить не на Царское, а прямо в Петроград, где уже есть какое-то Временное правительство…

Нарышкин что-то промычал невнятное, чего никто не понял. Его, кажется, ничто не удивляло и уже не выводили из привычного равновесия никакие известия. Он не чувствовал охоты к разговорам; давно решил: «Все болтовня, одно и то же, вокруг да около; все те же бессильные слова; обыденные, избитые, изжеванные мысли и та же роковая обреченность судьбы»… Им владела страшная, неподвижная душевная апатия.

Дубенский был задет за живое; можно сказать, был поражен в своих самых горячих чувствах. Всю ночь он не спал, переживал страхи, волновался, обдумывал, писал предупредительные письма, предсказывал и советовал — одним словом, он действовал как государственный муж; по крайней мере, ему так самому казалось. И вдруг!.. Сзади сонное царство, никто не трепещет, не горячится и не высматривает беспокойно в окно; как будто всеобщий ноль внимания к его тревожным сигналам. Свое возмущение, неудовольствие и обиду он излил потом в дружеской беседе Федорову: «Царь едет, может быть, на пропятие, а они спят?!»

Воейков спал так крепко, что его не сразу смогли разбудить. Вышел в коридор с всклокоченными волосами, с помятым лицом и с выпученными, округлыми, странными глазами, что у него бывало в минуты внезапного нервного шока. Начали обсуждать, что предпринять; одни советовали — возвращаться в Ставку, другие — ехать в Псков. У одних было тайное недоверие к Алексееву, у других такое же к Рузскому. Выслушав мнения, Воейков прошел в вагон к Государю; вернулся очень скоро и объявил повеление: назад через Бологое, в штаб Северного фронта.

Псков. 8 часов вечера. Царский поезд, мягко замедляя ход, подошел к станции. Тускло, полуосвещенно, пустынно. На платформе только одинокий железнодорожник, а в самом дальнем конце — темный силуэт караульного солдата. Больше никого: ни военных, ни штатских, ни главнокомандующего фронтом, ни штабных генералов, ни должностных лиц, ни почетного караула. Как будто это прибыл не Царь Русской земли, Император и Самодержец Всероссийский… Так ли встречали его раньше? О нет!.. Далеко не так. Задолго собирались в большом числе, терпеливо ждали, почтительно и торжественно замирали при его приближении, ловили улыбку его глаз, волнуясь отвечали на его вопросы.

Почему же теперь не было обычной, церемониалом и уставом предусмотренной встречи? Может быть, было холодно и генерал Рузский боялся простудиться? Может быть, Государь сам распорядился, чтобы его не встречали, — из деликатности не хотел беспокоить людей зимним вечером? Нет! Не встретили потому, что генерал Рузский счел это ненужным. («Я распорядился, чтобы прибытие Царя прошло незаметно».) Приблизилось еще не осознаваемое ясно начало конца. Главнокомандующий фронтом по приказу Алексеева готовился разыграть последний акт трагедии русского трона; готовился вырвать у Царя его самодержавные права и привилегии. Поэтому он признал дальнейшие церемонии излишними. «Теперь не до встреч», — сказал он генералу Данилову.

Генерал-адъютант Рузский не только не встретил Царя, но и не очень торопился к нему. Лишь спустя двадцать минут на платформе показалась согбенная фигура главнокомандующего Северным фронтом. Он шел медленно, опустив голову, как будто о чем-то раздумывая. Это был седой болезненный старик, с бледным, желчным, хмурым лицом. Из-под очков в золотой оправе смотрели сумрачно и неприветливо подслеповатые небольшие серые глаза. На ногах его были резиновые галоши. Внешний вид не говорил ни о величии, ни о значительности, ни о том, что этот человек повелевает сотнями тысяч людей. Глядя на него, можно было подумать, что его снедает внутренний недуг: может быть, раздражает больная печень или тупой болью сосет геморрой. За ним, отступя два шага, шел начальник штаба генерал Данилов, и замыкал шествие высокий плотный брюнет в длинной гвардейской шинели, с походной сумкой через плечо — адъютант граф Шереметев.

Царь принял Рузского на короткий момент. Поздоровались и почти тотчас же расстались.

— Мы с вами поговорим, Николай Владимирович, после обеда, — сказал Государь. — Наш разговор будет долгим; не стоит его сейчас начинать…

Перед обедом свитские генералы окружили Рузского. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, в позе уставшего, раздраженного человека, у которого по пустякам отнимают драгоценное время. Он откровенно презирал эту толпу из царского окружения. Он снисходил до нее, и это уже его раздражало. Расспросы о положении, просьбы и выражение надежд, сыпавшиеся со всех сторон, возбуждали в нем желчь и ненависть. Ему хотелось сказать что-нибудь особенно резкое, обидное, пренебрежительное, чтобы заставить этих приближенных «наперсников» Царя спуститься с высот на землю и почувствовать заячью тревогу за свое личное положение. Почти злорадствуя, как будто это доставляло ему удовольствие, он рассказал о революции в столице. Из всех генералов он, кажется, лучше других усвоил революционную фразеологию.

Старый Фредерикс стоял тут же в толпе перед сидевшим Рузским. Он не все отчетливо слышал, и не все хорошо дошло до его сознания. Но внутреннее чувство и сердце внушили ему тревогу, подсказали ему, что Императору Николаю грозит большая опасность. Волнуясь, он обратился к Рузскому, стараясь возможно яснее и убедительнее изложить свою просьбу:

— Николай Владимирович, вы знаете, что Ее Величество дает ответственное министерство. Государь едет в Царское. Там находится Императрица и вся семья, Наследник болен корью, а в столице восстание… Когда стало известно, что уже проехать прямо в Царское нельзя, Его Величество в Малой Вишере приказал следовать в Псков к вам, и вы должны помочь Государю наладить дела.

Фредерикс говорил немудреные, нескладные слова, облекал их в неуклюжую форму, язык повиновался плохо, но что-то простое, сердечное и трогательное было во всем, что он говорил.

— Теперь уже поздно и трудно что-нибудь сделать, — с раздражением ответил Рузский. — Я много раз говорил, что необходимо идти в согласии с Государственной думой, меня не слушали. Дума давно настаивала на реформах, требовала их. Думу не послушали, потому что голос хлыста Распутина имел больший вес, чем голос достойных людей. Россия управлялась Распутиным и докатилась до Протопопова, до неизвестного и неспособного премьера Голицына, до всего того безобразия, которое сейчас. Посылать войска в Петроград уже поздно. Выйдет лишнее кровопролитие и лишнее раздражение. Войска, посланные для усмирения, надо вернуть назад. Да они и драться не будут: все перейдут на сторону восставших…

— Меня удивляет, при чем тут Распутин, — заметил с достоинством Фредерикс. — Какое он мог иметь влияние на дела? Я, например, даже совершенно его не знал…

— О вас, граф, никто не говорит. Вы были в стороне, вы не в счет. Вы не знали Распутина, зато другие знали…

— Что же, по-вашему, делать? — спросило несколько голосов сразу. — Вы видите, мы стоим перед пропастью. На вас только надежда. Неужели же не осталось начальников и частей, верных присяге?..

По лицу Рузского бледной тенью пробежала загадочная гримаса. Он почесал большое оттопыренное левое ухо и, смотря в упор на взволнованных свитских, сказал с иронической усмешкой:

— Что делать?.. Хм… Теперь, может быть, осталось одно: сдаться на милость победителей…

— Вы, кажется, сгустили краски, Николай Владимирович. Например, вы сказали, что все говорят о сепаратном мире. Вы ведь отлично знаете, что это неправда. Государь верен слову. Он не вложит меч, пока враг не будет разбит. Как же вы можете повторять неправду, а тем паче верить ей? — сказал огорченный и разволнованный Фредерикс.

— Вы говорите то, что вам внушил изменник Родзянко, — резко выкрикнул побагровевший Воейков. — Я имею другие сведения: бунтует чернь, столичные отбросы, которым если дать волю, так они камня на камне не оставят от того, чем была Россия. И ради этой бунтующей черни вы складываете оружие?.. Я лично переговорю с Родзянко по прямому проводу. Простой бунт превращать в мировое событие преждевременно…

Рузский презрительно и насмешливо усмехнулся. Дворцового коменданта он не переваривал и не скрывал пренебрежительного к нему отношения. Не будучи близок ко двору, к знати, он не имел внешнего лоска. Сухой по натуре, он чаще был резок и порой груб.

— А вы думаете, что он подойдет к аппарату, когда узнает, что вы хотите с ним беседовать? Сомневаюсь. С вами он не пожелает говорить…

Может быть, Рузский и еще что-нибудь сказал бы сконфузившемуся, почувствовавшему стыдливую неловкость Воейкову, но вошел скороход и громко доложил, точно отрапортовал: «Его Императорское Величество изволят направляться в столовую».

Обед был короткий, но как мучительно долго он тянулся! Только Государь спокойно разговаривал с Рузским и Фредериксом. Все остальные молчали. Чувствовались неловкость, напряженность, смущение. Проползла неслышно и незримо политическая змея и разделила людей на два лагеря. Отлетела, как душа, старая воинская благородная прямота, искренность и приятельство. Люди стали чужими…

Дубенский, который больше всех ратовал за Псков и за Рузского, был обескуражен и подавлен до последней степени. Чувствовал, что какая-то доля ответственности лежит и на нем. Он попробовал поговорить с Даниловым; просил его повлиять на Рузского, но получил категорический отказ и стереотипную фразу: «Я ничего не могу сделать. Меня не послушают. Дело зашло слишком далеко»… Удрученный Дубенский направился к Нилову. Старик не мог переносить душевную трагедию молча, в одиночестве. Ему нужен был разговор, как нужен для страдающего физической болью успокаивающий, облегчающий стон.

Адмирал Нилов был в купе, был возбужден, мрачен и, задыхаясь от негодования, говорил Долгорукову:

— Этого предателя Рузского надо арестовать и убить, иначе погибнет Государь и погибнет Россия. Только самые решительные меры по отношению к изменнику, может быть, смогут еще улучшить положение… Но на решительные меры Государь не пойдет… В этом весь ужас положения…

— О том, что Рузский изменник, ныне не может быть двух мнений, — поспешно вставил Дубенский. — Более быстрой, более сознательной предательской измены своему Государю представить себе трудно. Думать, что Его Величество сможет поколебать убеждение Рузского и найти в нем опору, нельзя. Государь оказался в ловушке. Он отрезан от всех. Вблизи только войска, подчиненные Рузскому, и только поэтому он так злорадно сказал о сдаче на милость победителя. А они уже давно искали его низложения.

— Царь не может согласиться на оставление трона. Это погубит всю Россию, всех нас, весь народ, — закричал Нилов, с несвойственным ему исступлением, стуча мясистым кулаком по столу. Государь обязан противодействовать этой подлой измене Ставки и всех предателей генерал-адъютантов. Кучка людей не может этого делать. Есть верные люди, войска, и не все предатели в России…

Так говорили они, изливая то, что было на душе и на сердце. Но мысли и чувства бились в глухой, замкнутой клетке, бессильные и неспособные превратиться в живое, дерзкое и безумное дело. В эти роковые часы крушения не нашлось ни у кого великого дерзания, чтобы, отдавая душу и кровь свою за Царя, подобно Сусанину, совершить достойный подвиг, который бы надолго остался в благодарной памяти народа. Не было смысла кричать: «убить Рузского», «оборвать влекущую к пропасти цепь», «показать врагам, что империя еще способна покарать изменников и преступников…», раз за этими словами не было действия, раз они не выходили дальше мягкого купе и, прошуршав, тут же замирали.

В это самое время, когда Рузского поносили и объявляли предателем, он, захватив все телеграммы и сообщения, ждал доклада у Государя. Миссия, которая ему предстояла, была трудная, ответственная и неблагодарная. Алексеев дал задание: добиться от Царя согласия на ответственное министерство без всяких компромиссов и ограничений и добиться отмены посылки войск на Петроград. Алексеев крепко надеялся, что эти меры ослабят внутреннее напряжение и явятся спасительными.

Рузский чувствовал волнение и усталость. Ночь на 1 марта он провел почти без сна. Физически он был человек хилый, худосочный и неинтересный. Он напоминал того «подслеповатого и желтого генерала с выражением постоянного раздражения на лице», которого вывел в романе «Дым» Тургенев. Только Брусилов мог поспорить с ним серой желтизной кожи, синевой губ и желчным выражением. Не было на свете человека, с которым он мог бы поговорить сердечно, задушевно, по-приятельски, вспомнить молодые годы и отвести душу. Он никого не любил, и к нему никто не питал приязни. Сверстники завидовали его блестящей карьере и при случае не прочь были высказать удивление: почему и за что этот ординарный, скучный человек так возвеличен?

Рузский был человек либеральных взглядов. Как и многие другие, он был насыщен столичными сплетнями и зубоскальными настроениями фрондирующей знати. Постепенно он дошел до критического отношения к политической системе управления, возненавидел Распутина, Царицу, Протопопова и для себя решил, что самодержавие отжило свой век и должно уступить свои права державному народу. При этом он не ставил вопроса: «А способен ли народ сам управлять огромной империей?» потому, что кучку крикливых и шумных политиканов принимал за самый народ. Роль, порученную ему Алексеевым, он не считал ни изменой, ни предательством и был бы возмущен, если бы его в этом упрекнули.

В 9 часов Рузский был в царском поезде. Тяжелая зимняя шинель была накинута на плечи. Под мышкой он держал черный кожаный портфель. Попросил Воейкова доложить Государю и в ожидании беспокойно заходил по коридору вагона. Предстоящий разговор его тревожил. Прошло десять, двадцать минут, полчаса, а Воейков не появлялся, и никто не приглашал его к Царю. Он находился в ненормальном, странном положении, которое становилось для него оскорбительным и неприличным. Шли обычные приготовления к ночи, и служащие с недоумением посматривали на медленно шагавшего главнокомандующего фронтом. По мере ожидания и усталости в нем поднималась и все больше и больше клокотала волна раздражения. Он не мог себе никак объяснить происходящего. Он знал пунктуальную точность Государя.

Не выдержав, дойдя, кажется, до высшей точки каления, Рузский направился в купе ненавистного ему Воейкова, чтобы спросить: в чем дело? Он застал дворцового коменданта за развешиванием фотографических карточек по стенам (у него к этому была необъяснимая страсть). Увидев Рузского, Воейков весело улыбнулся и, не оставляя работы, сказал:

— А, ваше высокопревосходительство, пожалуйте, очень рад, садитесь, хотите чаю или сигарку?.. А я увлекся приятным занятием; вот не могу справиться с этой рамкой: все криво выходит…

Гостеприимный хозяин артистически валял дурака. У него и к этому были способности. Он с затаенным удовольствием потешался и насмехался над Рузским. Близость к Царю избаловала его, и он давно усвоил чувство высокомерия ко всем и даже к самым почтенным, высоким генералам, стоявшим несравненно выше его в служебном отношении.

В бешенстве, Рузский чуть не кинулся на него с кулаками. Лицо его исказилось от злобы. Он едва сдерживался.

— Кровь бросилась мне в голову, — рассказывал потом Рузский. — Не садясь, я почти закричал от негодования и волнения: «Как вам не стыдно заниматься таким вздором в такие серьезные минуты, когда гибнет государство. Я целый час жду, а вы, видимо, еще и не докладывали Государю». Воейков попробовал обидеться и возразить, что он мне не слуга, не подчиненный и в его обязанности не входит вовсе докладывать Его Величеству. При этих словах я почувствовал, что не в состоянии сдерживать себя. Я завопил на него, затопал ногами и сам начал задыхаться; я сказал ему, что его прямая обязанность заботиться об особе Государя, а настал момент, когда события могут привести Царя к необходимости сдаться на милость победителей. Что я говорил еще, не помню. Воейков побледнел, вытаращил глаза, и через несколько мгновений я был у Государя…

Настала новая страшная ночь. 10 часов вечера. На опустевшей, безлюдной станции изредка пробегали черные фигуры железнодорожных служащих. У царского поезда ходили бравые часовые, солдаты железнодорожного полка. Было тихо, безветренно, морозно. На темно-синем бархатном небе горели бесчисленные звезды — мерцали таинственные огни в непостижимой пустоте. В недалеком расстоянии спал Псков — древний вечевой город. Белели в прозрачном сумраке соборы и говорили безмолвно, «что выше всех веков есть Вечность». Есть нечто беспредельное, величественное и прекрасное — подножие и престол Творца бездн.

Но людям земли это не внушало жажды подражания. «Довлеет дневи злоба его». Мелкие страсти были милее человеку, чем величавый покой… В этот час Рузский начал свой доклад Царю:

— Ваше Императорское Величество. Мне трудно говорить, ибо мой доклад выходит за пределы моей компетенции. Кроме того, я опасаюсь, что, быть может, вы не имеете ко мне достаточно доверия, так как привыкли слушать мнение генерала Алексеева, с которым я в важных вопросах часто не сходился и лично нахожусь с ним в довольно натянутых отношениях. Решению подлежат вопросы не военные, а касающиеся государственного управления. Может быть, Государь, вам вовсе неблагоугодно выслушивать мой доклад, который я взялся сделать лишь по желанию генерала Алексеева…

Государь сидел за столом, на котором были разложены карты Северного фронта. Он спокойно смотрел на Рузского и сказал без волнения, тоном глубокой искренности:

— Николай Владимирович, раньше я избегал беседовать с военными на тему о государственном управлении. Ныне мне не с кем посоветоваться. Я остался один. Правительство в Петрограде и, кажется, находится под арестом. Прошу вас говорить с полной откровенностью. Я готов выслушать все.

Так начался этот исторический ночной разговор, который с коротким перерывом продолжался четыре часа. Если бы Рузский сумел подняться на государственную высоту, сумел отбросить, как ненужный мусор, сплетни, толки, пересуды и клевету, разложившие русское общество и сделавшие его самого пленником предвзятых идей, он, наверное, упал бы перед Царем и сказал ему: «Прости, Государь, не понимал, заблуждался, был не прав в своих суждениях; ныне готов жизнь отдать за тебя, как и ты готов отдать ее за Россию»… Но путь, по которому шел Рузский, вел по наклонной плоскости под откос и не в направлении великого подвига. В эти роковые часы русской истории роль этого человека была огромной. Она могла быть спасительной, если бы он не потерял в бушующем океане событий ведущий идеал вековой тысячелетней традиции; если бы он угадал, где находится берег и где погибельная бездна. Но духовного компаса мудрости у него не оказалось. К тому же на него давил Родзянко, настойчиво подталкивал Алексеев и незаметно, как бы сторонкой, подбадривал к действию генерал Лукомский.

Рузский занимал место за столом напротив Государя. Перед ним лежал ворох бумаг, тщательно подобранных, пронумерованных красным карандашом, скрепленных металлическими застежками. На каждой бумаге была отметка часов и минут посылки и приема телеграмм и личные замечания главкома. Это был материал, излагавший ход революционных событий. Рузский и Данилов считали его достаточно красноречивым и убедительным, чтобы произвести впечатление на Государя. Вся задача заключалась в том, чтобы показать Царю на основании документов, что выхода нет, что для спасение России и трона необходимо идти на самые крайние уступки.

Доклад Рузский делал уверенно, горячо, потому что и сам находился под впечатлением родзянковских воплей. Окончив чтение телеграмм, он сказал с приподнятым возбуждением:

— Государь, вот та объективная, подлинная, страшная обстановка, которая угрожает нам военным разгромом, внутренней смутой и небывалой разрухой. К революции мы пришли в результате многих непростительных ошибок, совершенных и вами, Государь, и правительством, и многими другими. Долг перед Родиной повелевает мне сказать вам всю правду, как бы она ни была горька…

Рузский посмотрел вопросительно на Государя и этим взглядом спрашивал: «Можно ли говорить?» Государь ответил на этот красноречивый взгляд:

— Николай Владимирович, у меня тоже есть долг перед Родиной… большой долг. Я уже вам сказал о своей готовности выслушать все, что вы желаете и считаете необходимым мне доложить. Иначе, наша беседа не имела бы смысла. Вы можете говорить совершенно откровенно, и я буду стараться постигнуть мои ошибки и понять то, чего не понимал до сих пор. О моих ошибках я уже не раз слышал от председателя Думы, только я не знаю, кто их совершил больше…

О своем разговоре в эту ночь Рузский сообщил потом Данилову, что было, конечно, естественно. Может быть, по склонности человеческой к самолюбованию, рисовке и самооправданию, он кое-что сгладил, прикрасил, кое-что невыгодное опустил и представил картину так, как это ему казалось лучше. Вот его собственный короткий рассказ.

Полтора часа Рузский, по его собственным словам, возражал, спорил, доказывал и убеждал Царя, что для блага России и Наследника он должен идти на компромисс со своей совестью. Рузский не уточняет, какими аргументами он пользовался, но молва, пронесшаяся потом, говорила, что он поставил Императора в безвыходное положение и заострил вопрос ребром: или-или… Много после Рузский с огромным волнением, взявшись за свой Георгиевский крест, клялся, что «это гнусная клевета и на меня, и на Государя».

Около 12 часов ночи Государь уступил. В это время он получил телеграмму от Алексеева, который умолял соизволить на немедленное опубликование из Ставки нижеследующего манифеста: «Стремясь сильнее сплотить все силы народные для скорейшего достижения победы, я признал необходимым призвать ответственное перед представителями народа министерство, возложив образование его на председателя Государственной думы Родзянко, из лиц, пользующихся доверием всей России»…

Рузский мог торжествовать. Никто другой, как он, царский генерал-адъютант, не имевший никакого соприкосновения с политикой, закончил вековую борьбу русской общественности с Царем и вырвал у него полностью его самодержавные права. Но и это было не все. Он уже таил другие мысли. «Я знал, что этот компромисс запоздал и цели не достигнет, но высказать свое мнение, не имея решительно никаких директив от Исполнительного комитета или даже просто известий о происходящем, я не решался»… Очевидно, Его Высокопревосходительство шел этапами и «откровенность» имел довольно условного свойства.

Теперь ему оставалось сделать, может быть, еще более важное, но в порядке исполнения менее трудное. Надо было устранить угрозу, нависшую над революцией, и остановить движение войск Иванова. Этого движения господа, «пользующиеся доверием всей России», да и сам он, боялись больше всего. Рузский отлично понимал и не мог не понимать, что, в случае поворота событий, с крамолой и крамольниками церемониться не будут. Понимал он также и то, что вырванное силой при изменении обстановки будет лишено юридического значения. В 24 часа главком держал в руках царскую телеграмму Иванову: «До моего приезда и доклада мне — никаких мер не предпринимать».

В этот день Государыня послала мужу письмо, которое ему не было доставлено. Она писала: «…Не зная, где ты, я действовала, наконец, через Ставку, ибо Родзянко притворялся, что не знает, почему тебя задержали. Ясно, что они хотят не допустить тебя увидеться со мною прежде, чем ты не подпишешь какую-нибудь бумагу, конституцию или еще какой-нибудь ужас в этом роде. А ты один, не имея за собой армии, пойманный, как мышь в западню, что ты можешь сделать? — Это величайшая низость и подлость, неслыханная в истории… Если тебя принудят к уступкам, то ты ни в коем случае не обязан их исполнять, потому что они были добыты недостойным способом»…

Царица хорошо знала настроения, затаенные желания и планы заговорщиков. Один из вариантов плана предусматривал: «захватить Царя в пути и понудить»… Предусматривалось идти вплоть до убийства. Догадка Государыни была поэтому ненапрасной. Она имела все основания для тревоги и была по существу недалека от истины. Государь попал в Псков случайно. Но все, что произошло здесь, было заранее обсуждено между Алексеевым и Рузским в течение дня 1 марта. Ни тот и ни другой не были, конечно, заговорщиками, и никто из них не пылал политической страстью к разрушению старого строя во имя неведомого нового. Они лишь расхлебывали ту бурно кипящую кашу, которую варил Родзянко с приснопамятной братией и бунтующей чернью. Ошибка Алексеева и Рузского заключалась в том, что они стремились утихомирить бунт путем умилостивления поднявшегося Хаоса и разгулявшегося Хама.

В два часа ночи Рузский вышел от Государя. Он чувствовал усталость, переутомление и слабость. Болезнь и бессонные ночи подорвали вконец его физические, а вместе с тем и умственные силы. Только огромное нравственное возбуждение, во власти которого он был, подталкивало его вперед, как автомат. Было, кроме того, и радостное сознание исполненного долга. Он был опьянен успехом своей миссии. Надеялся, что это приведет к хорошему концу. Пуще всего боялся он кровопролития, если бы пришлось усмирять бунт. Самая мысль об усмирении бунта силою оружия казалась ему чудовищной. Французский республиканский генерал не задумался расстрелять несколько тысяч бунтовщиков и, произведя эту жестокую операцию, спас Отечество. Русский генерал страшился подобной операции и предпочел лечить гангрену путем примочек, охлаждающих компрессов и ряда других средств. Очевидно, имел нежное, чувствительное сердце. Рузский не знал, что в это время на улицах столицы уже лилась обильно кровь офицеров, жандармов и городовых; не знал, что хозяином улицы является не хлестаковствующий Родзянко («которому все доверяют»), а самозваный Совет рабочих и солдатских депутатов и столичная чернь. В этом незнании обстановки крылась основная ошибка Алексеева и Рузского, роковая для России.

На экране появилась новая картина. На одном конце провода находился толстый, грузный, багровый великан с одышкой, на другом — бледный, хилый генерал-адъютант и с ним рядом генерал Данилов. В 3 часа 30 минут начался разговор, который решил участь Царя и судьбу России. Родзянко, метивший в первые любовники революции, уклонился от свидания с Царем; сослался на вздорные, невразумительные причины, в которых невозможно было поймать логический смысл. («Причины моего неприезда две»: во-первых — «эшелоны, высланные на Петроград, взбунтовались и присоединились к Государственной думе», и во-вторых — «я получил сведения, что мой приезд может повлечь за собой нежелательные последствия, так как до сих пор верят только мне и исполняют только мои приказания»). Истинная причина была иная: герой революции, попросту говоря, струсил. «Я приеду, а Царь меня прикажет повесить», — проговорился он случайно.

Разговор тянулся четыре часа и закончился в семь с половиною утра. На серо-желтоватой, бесконечной ленте Юза легли черными крупными буквами все слова, сказанные в эту ночь. Слова страшные, медленно текшие из уст людей, духовно чуждых друг другу, которых случайно таинственный рок соединил в одном деле, в одном решении.

Первая половина разговора составляла повторение Родзянкой того, что было его излюбленной песенкой. Рассказав сказку про белого бычка, про свои предупреждения Царю о надвигающейся грозе, про ненависть к Царице, про стушевавшееся правительство, не принявшее никаких «предупредительных» мер, про «войска окончательно деморализованные», Родзянко заявил безоговорочно и безапелляционно: «Считаю нужным осведомить, что то, что предполагается вами — недостаточно, и династический вопрос поставлен ребром»… Родзянко еще не знает, что предполагается, царский манифест ему еще не передан, но он уже авансом все отвергает, потому что преследует единственную цель: «устранить ненавистную семью — Царя и Царицу».

С тупым ожесточением Родзянко долбит в одну точку. На свою совесть он принимает огромную ответственность, но упрямо думает, что вины на нем нет, что Отечество по достоинству оценит его роль в эти роковые дни. Он знает, что тут же, под боком, притаилась змея, которая уже выпустила свое жало, что укус ее может быть смертельным, но это не останавливает его. Наоборот, это подбадривает его к более решительным действиям: опираясь на шипящую змею — добиться отречения. Он не в состоянии рассуждать с холодным рассудком. Горизонты его очень ограничены. Он твердо ставит вопрос об отречении, потому что бунтующая чернь стремится к ниспровержению всех начал и в первую очередь — к ниспровержению Царя. Он желает убить сразу двух зайцев.

Родзянко по существу нового ничего не сказал; может быть, только несколько сгустил краски, по-иному их расположил и нажал крепче на педаль, чтобы усилить впечатление, — но Рузскому показалось, что волна в столице бушует и хлещет гораздо сильнее, чем он думал. Полагая, что от воли Родзянко зависит многое, чуть ли не все, что этот государственный муж играет решающую роль, что он имеет возможность направлять бег бешеной тройки, — он попытался воззвать к его национальным чувствам:

— Ваши сообщения, Михаил Владимирович, действительно рисуют обстановку в другом виде, чем она рисовалась здесь, на фронте. Если страсти не будут умиротворены, то ведь нашей Родине грозит анархия надолго, и это прежде всего отразится на исходе войны; между тем, затратив столько жизней на борьбу, необходимо довести ее до конца, соответствующего нашей великой Родине. Надо найти средства для умиротворения страны… В каком виде намечается решение династического вопроса?

— С болью в сердце буду отвечать, Николай Владимирович. Еще раз повторяю: ненависть к династии дошла до крайних пределов, но весь народ, с кем бы я ни говорил, выходя к толпам и войскам, решил твердо: войну довести до победного конца и в руки немцев не даваться. К Государственной думе примкнул весь Петроградский и Царскосельский гарнизон, то же повторяется во всех городах; нигде нет разногласия, везде войска становятся на сторону Думы и народа, и грозные требования отречения в пользу сына, при регентстве Михаила Александровича, становятся определенным требованием.

Повторяю, со страшной болью передаю вам об этом, но что же делать; в то время когда народ в лице своей доблестной армии проливал свою кровь и нес неисчислимые жертвы — правительство положительно издевалось над нами; вспомните освобождение Сухомлинова, Распутина и всю его клику; вспомните Маклакова, Штюрмера, Протопопова; все стеснение горячего порыва народа помогать по мере сил войне; назначение князя Голицына; расстройство транспорта, денежного обращения, неприятие никаких мер к смягчению условий жизни; постоянное изменение состава законодательной палаты в нежелательном смысле; постоянные аресты, погоня и розыск несуществовавшей тогда революции — вот те причины, которые привели к этому печальному концу.

Тяжкий ответ перед Богом взяла на себя Государыня Императрица, отвращая Его Величество от народа. Его присылка генерала Иванова с Георгиевским батальоном только подлила масла в огонь и приведет только к междоусобному сражению, так как сдержать войска, не слушающие своих офицеров и начальников, нет решительно никакой возможности; кровью обливается сердце при виде того, что происходит. Прекратите присылку войск, так как они действовать против народа не будут. Остановите ненужные жертвы…

Родзянко быль не в состоянии разобраться в степени вернопреданности революционных толп, «ликующих, праздноболтающих» и оставляющих тяжелый, удушливый смрад и грязь в белом Таврическом дворце. На любовь и верность плебса он не очень полагался и никак не рассчитывал; сегодня пьяно и шумно кричат: «Родзянко… Родзянко… да здравствует Родзянко!..», а завтра разорвут на части, как поступают ныне с другими. Не верил он также в стойкость революционных войск. «Эти вшивые шкурники разбегутся при первой хорошей стрельбе», — думал он озабоченно. Звезда его поднялась высоко к зениту, но как страшно на этой опасной высоте! Один взрыв, и все рассыплется и разлетится в пух и прах. В этой сумасшедшей пляске событий все смутно, неясно, неверно, рискованно. А выбора нет. Только одна дорога: с революцией. Заявления Рузского его смутили. Генерал резонно и правильно оценивал обстановку. Родина требует не продолжения бунта, а водворения порядка. Все, к чему стремилась Дума, достигнуто. Царь принес свою жертву; он дал свое согласие на все. «Вы видите, — сказал Рузский, — со стороны Его Величества принимаются какие только возможно меры, и было бы в интересах Родины и той отечественной войны, которую мы ведем, желательным, чтобы почин Государя нашел отзыв в сердцах тех, кои могут остановить пожар». Для Рузского важно теперь только одно: сохранить армию. «Переживаемый кризис надо ликвидировать возможно скорей, чтобы вернуть армии возможность смотреть только вперед, в сторону неприятеля»… Родзянко знает, что это правда. Во имя победоносного окончания войны Дума громила «неспособное правительство», которое теперь сидит в Петропавловской крепости. Но «сеявший ветер пожнет бурю». Родзянко слышит шипение наглой змеи. Она брызжет отравой, смертельным ядом. Змея не желает Царя. Он сам, Родзянко, вырыл пропасть. В душе его смятение, тревога, раздвоенность. Он лепечет Рузскому всякий вздор, в который сам и верит, и не верит.

— Вы, Николай Владимирович, истерзали вконец мое и так растерзанное сердце. По тому позднему часу, в который мы ведем разговор, вы можете себе представить, какая на мне лежит огромная работа. Но повторяю вам, я сам вишу на волоске и власть ускользает у меня из рук; анархия достигает таких размеров, что я вынужден был сегодня ночью назначить Временное правительство.

К сожалению, манифест запоздал; его надо, было издать после моей первой телеграммы немедленно, о чем я просил Государя Императора. Время упущено, и возврата нет. Повторяю вам еще раз: народные страсти разгорелись в области ненависти и негодования… Наша славная армия не будет ни в чем нуждаться; в этом полное единение всех партий, и железнодорожное сообщение не будет затруднено; надеемся также, что после воззвание Временного правительства крестьяне и все жители повезут хлеб, снаряды и другие предметы снаряжения; запасы весьма многочисленны, так как об этом всегда заботились общественные организации и особое совещание. Молю Бога, чтобы Он дал силы удержаться хотя бы в пределах теперешнего расстройства умов, мыслей и чувств, но боюсь, как бы не было еще хуже…

Слова Родзянко не успокоили Рузского. Он чувствует нетвердость, шаткость, неуверенность, зыбкость положения, и он опять рвется предупредить «государственного мужа»:

— Имейте в виду, что всякий насильственный переворот не может пройти бесследно; что, если анархия, о которой вы говорите, перекинется в армию и начальники потеряют авторитет власти? Подумайте, что тогда будет с Родиной?..

Но тревога Рузского проносится в пустоту. Родзянко чувствует, что разговор кончается, что строгий генерал не будет больше задавать вопросов, на которые так трудно отвечать, и он с легкомыслием незрелого юноши внушительно и бойко заявил:

— Николай Владимирович, не забудьте, что переворот может быть добровольный и вполне безболезненный для всех, и тогда все кончится в несколько дней. Одно могу сказать: ни кровопролития, ни ненужных жертв не будет. Я ЭТОГО НЕ ДОПУЩУ.

Поднявшееся на востоке солнце озарило кресты древних псковских соборов. Ночь кончилась. Начался день — страшный и позорный день в истории России.

Пути человека, которого миллионы людей в душевном умилении, в немудрой простоте сердечной называли земным Богом, в эти последние дни и ночи были таинственно схожи и подобны с таковыми же путями распятого Богочеловека. Разнились только время, место, обстоятельства и люди. Две тысячи лет назад вожди народа израильского, обуреваемые ненасытной ненавистью, предали на пропятие Того, кто провозгласил любовь, евангельские заповеди блаженства и новое начало в жизни. Они исступленно боролись за старину, за закон Моисея, за Субботу. Он же, любя тоскуя и чувствуя близость Креста, поднял и освятил земное до высоты небесного: «Приимите, ядите; сие есть Тело Мое…» «Пиите от нея вси, сия есть Кровь Моя Нового Завета, яже за вы и за многие изливаемая…» Теперь, в XX веке христианской эры, русские фарисеи, так же исступленно злобствуя и негодуя, боролись против Царя за новый строй жизни. Боролись как будто за народ, за его счастье и благоденствие, но в глубине, в тайная тайных, боролись за власть для себя, как боролись за власть и влияние «князи Израиля». Широкие демократические ворота открывали честолюбцам путь к недосягаемым дотоле вершинам, к парламентскому господству. Их сердцу была мила, приятна и любезна политическая партийная борьба, как у всех «порядочных людей» на Западе. Политика становилась их жизнью, их насущной потребностью. Государственная трибуна влекла этих людей, как огни театральной рампы. Они были отравлены воздухом Запада и без него «задыхались» в атмосфере самодержавия; «дышать нечем» — вопили они, стеная.

Оставшись один после ухода Рузского, Государь опустился в кресло и застыл надолго в неподвижной позе, как бы в состоянии некоего окаменения. Взор его был устремлен в одну точку, но вряд ли он вообще что-нибудь видел. Глубокие изогнутые морщины на лбу и бугры, поднявшиеся над переносицей, у начала бровей, говорили убедительно, что он напряженно думает, что он потрясен и переживает страшные минуты. О чем он думал? Спустя три недели после этих роковых дней и ночей Государь сказал Бенкендорфу: «Я теперь начинаю немного приходить в себя. Тогда в Пскове я находился, как бы в тумане, в каком-то полузабытьи»…

Душевное состояние Государя можно представить и почувствовать сердцем и простому смертному, хотя он резко отличался духовно от всех подданных. Русская радикальная интеллигенция, и в особенности нахватавшиеся верхов недоучки, склонны были видеть в нем такого же обыкновенного, как и они, человека — причем с малым количеством достоинств и с большим — недостатков. Так некогда члены еврейского синедриона видели в Христе лишь смутьяна, бунтовщика и обманщика, подрывающего древние законы религии. «Ты ли Христос, сын Бога Живого?» — спросил Каиафа и, услышав: «Я», разодрал одежды свои от нестерпимого негодования. Государь не был обыкновенным человеком. Душа его на каких-то значительных высотах сливалась с Божеством. Таинственную силу — творящий Дух Божий — он чувствовал в каждый миг, везде, во всем и с каждым дыханием воспринимал в себя незримого Бога. Отсюда вытекала ненавистная для врагов мистика.

Императору Николаю надо было пройти через бездну унижений, позора и мучительных страданий. Он душу свою полагал за Россию, а ему кричали: «Долой! Ты нам не нужен, ты нам враждебен, мы презираем тебя, мы отрекаемся от тебя»… Надо было смириться перед испытаниями, поднять крест и с крестом идти по пути Христа; подняться к тем высотам святости, на которые взошел Богочеловек, и повторить Его слова: «Отче, прости им; они не ведают, что творят». Но и Сын Человеческий страшился страданий и в смертном томлении взывал к Отцу: «Да минует Меня чаша сия», и падали капли пота на землю с чела Его, как капли крови. Государь мучительно думал, стремясь перебороть смертное томление, найти нравственные силы, чтобы утолить страдания, заглушить боль, усмирить тоску невыразимую.

Несколько раз старый слуга заглядывал к Царю и заставал его все в той же неподвижной, одеревенелой позе. Как будто он сидел у постели умирающего, близкого, любимого человека и надрывалось сердце от скорби, отчаяния и тревоги. Царь не цеплялся за власть, как думали и утверждали политические ненавистники, — она ему ничего, кроме горя, не принесла. Он не был честолюбцем и самовлюбленным человеком, как многие из тех, что рвались к власти. Он был совестливым Царем, добрым, мягким и в то же время твердым в отстаивании интересов своего народа. «В его голосе и особенно во взгляде какая-то странная смесь решимости и спокойствия, чего-то непоколебимого», — сказал о нем французский посол Морис Палеолог. Царь почитал себя первым слугой Отечества. Власть его была огромна, но также и огромны были его обязанности. Помощи себе он искал прежде всего от Бога, и недаром писалось в манифестах: «Божией милостью мы, Николай II»…

Прошел час. Старик снова заглянул в царские апартаменты. Государь стоял на коленях перед образами и молился. Может быть, так же, как Христос, взывал, просил и говорил Царю Небесному: «душа Моя скорбит смертельно»… Последнее, что увидел верный царский слуга в эту беспокойную, страшную ночь: Государь держал в руках фотографию сына, целовал ее и плакал обильными слезами. В первый раз старик увидел царские слезы. Это поразило его, как удар в сердце. Едва сдерживаясь от нахлынувших содроганий, он вернулся к себе и там зарыдал стариковским неутешным плачем. Он утирал кулаком катившиеся слезы, бессильный помочь тому, кого, обожествляя, бескорыстно любил и за кого жизнь свою отдал бы не задумываясь. Может быть, это был единственный человек здесь, единственный верноподданный, который, томясь и страдая, духовно делил с Царем его страшное нравственное одиночество.

Не все спали в эту ночь также и в Могилеве. Ставка, опережая события, уже заготовляла манифест об отречении. Сочинение его было поручено Алексеевым директору политической канцелярии при Верховном главнокомандующем господину Базили.

— Я всю ночь не спал, — сказал он утром, придя в штабную столовую, — составлял манифест об отречении императора Николая II.

— Но ведь это слишком серьезный исторический акт, чтобы его можно было писать одному человеку наспех, — заметили в недоумении некоторые.

— Да, конечно, документ огромной важности и составлялся впервые. Но медлить было нельзя и советоваться было не с кем. Я несколько раз ходил ночью из своей канцелярии к Алексееву, который и установил окончательный текст…

Ни жалости к Царю, ни скорби, ни особенной тревоги не вырвалось у тех штабных господ, которые присутствовали при этом разговоре. Они давно уже были подготовлены к мысли о возможности и даже неизбежности трагического конца. Капля по капле падали на чувства и на сознание слова, отравленные ядом, и постепенно сделали свое дело. Новость выслушали без удивления, без нервных, негодующих восклицаний, почти спокойно и почти равнодушно. Шепотки, сплетни и «достоверные сведения» сожгли в душе «веру и верность». Вместо былых горячих чувств к Царю появилось затуманенное, тепло-прохладное равнодушие. Размотали русские люди богатое наследство. Не так поступил простой русский крестьянин триста лет назад, когда на исходе Смуты вновь избранному царю Михаилу угрожала погибель от руки поляков:

Так или примерно так, а может быть, в каких-нибудь иных выражениях молился Иван Сусанин, заведя поляков в непроходимые дебри северных лесов. Один, в одиночестве совершил свой подвиг. Знал, что идет на смерть, и не убоялся. Ни с кем не советовался, ни у кого не спрашивал, как ему поступить: сам решил, сердце русское подсказало, любовь к Отечеству, разоряемому и гибнущему, вела его. И когда загорелась заря над лесами, Сусанин пал под ударами польских сабель. «Кровь чистая снег обагрила; она для России спасла Михаила»… Спасла добровольным хотением и безвестной жертвой одного человека.

От Алексеева, от генералов в Ставке и от главнокомандующих фронтами не требовалось личной жертвы. Они могли решать вопрос спокойно, с горячим сердцем и с холодным разумом. Им не угрожала смерть; над их головами не сверкали обнаженные мечи, их не волокли на казнь. Для усмирения столицы было много средств, и одно из них было совсем не кровопролитное: «Отрезать мятежный Петроград от всей России; прекратить снабжение; никого не впускать ни туда, ни обратно; считать зараженным городом, где свирепствует чума»… Так рассуждали люди, менее связанные с петербургскими настроениями, с высокой политикой, с Государственной думой и с революционной демократией.

Стоящий наверху горы должен лучше, дальше и больше видеть, чем пребывающий внизу. Перед ним открыты горизонты — близкие и далекие, ровные и бурно вздыбленные катаклизмами. Это одинаково верно для всех положений, в которых человеку приходится жить, творить, управлять и действовать. Туманы, закрывающие дали для государственного деятеля не есть оправдание. Его глаз должен быть вооружен мудростью, опытом, дальнозоркостью, расчетом и предвидением; нет этих качеств — человек не годится в пастыри стада.

Разговор Родзянко с Рузским, на который некоторые генералы из свиты возлагали столько безосновательных упований (они цеплялись за соломинку в пучине водоворота), не оправдал надежд и ожиданий. В действительности он оказался роковым для последующих событий, дав чувствительное основание людям, стоящим во главе, окончательно потерять голову.

Алексеев и Рузский расценивали Родзянко очень высоко; они видели в нем крупного государственного человека, за которым стоит Дума, общественное мнение (это червивое яблоко с розовато-красной корой) и вся «передовая» демократия; они полагали, что он, как всемогущий Зевс, в силах влиять на события, повелевать ими и направлять их; они думали, что он ведет сейчас государственный корабль в качестве зоркого и твердого капитана. Буря свирепствует, опасность велика, угрожающа, но голос капитана тверд, решителен и смел: «Ни кровопролития, ни ненужных жертв не будет. Я этого не допущу». Заносчивая самонадеянность и надменная гордость речи подкупает, завораживает, обманывает и внушает генералам превратные мысли; точно гвозди вбивает в сознание: «Время упущено, и возврата нет»… Нет выбора — возможно только одно-единственное: отречение. Чтобы умилостивить разъяренную стихию, нужны жертвы; надо Царя, как Иону, бросить в пасть зверю на погибель.

Алексеев поднялся рано после тревожной, беспокойной ночи. Умываясь, он не захотел бриться, что делал обычно каждый день. Вид у него был нездоровый, цвет лица желто-серый, измятый, по высокому лбу с глубокими морщинами синели вздувшиеся жилы; слегка косящие глаза лихорадочно блестели, как у человека с высокой температурой. Болезнь и старость давили на него тяжелым грузом. Напряженные, упорные мысли его блуждали понизу; подняться, как орел на высоту, он не мог. Думал только о том, как уберечь от развала армию, как сохранить ее боеспособность. Слова Родзянки внушали ему надежду. «Надо только принести одну жертву»… Это не так уж страшно, если за этим последует успокоение, нормальное течение жизни и разруха кончится. Какие семена сеяли в столице крамольные силы, которых побаивался Родзянко, он не знал и потому не загадывал вперед, что произрастет во времени. Не видел, куда влечет Россию революционный поток. Доверился слепо, забыв, что на земле, как и на воде, во время грозы вскакивают иногда наполненные воздухом пузыри и… лопаются.

В 8 часов утра Лукомский, елейно-розовый, свежий и внутренне спокойный, принес Алексееву знаменитую ленту ночного разговора. Взор у него был умильный, тихо воздыхающий о непорядках бренного мира сего, как будто говорящий: «Сочувствую, милый; все это на твою голову, ты будешь решать, и ты будешь отвечать; я могу посоветовать, мне это ничего не стоит, но я в стороне»… Алексеев молча принялся за чтение. Старческие руки с коричневыми пятнами слегка дрожали, и лента заметно чертила зигзаги. Несомненно, внутренне он волновался. Прочитав, сказал:

— Я предчувствовал это. Надо было тушить пожар, когда он еще не разгорелся. Родзянко прав. Скажите Данилову, чтобы Рузский немедленно доложил Царю о своем разговоре. Времени терять нельзя; важна каждая минута, и все этикеты должны быть отброшены.

— Присоединяюсь к вашему мнению. По моему глубокому убеждению, выбора действительно нет и отречение должно состояться. Я иду и незамедлительно исполню ваше приказание, — заявил Лукомский и поспешно вышел.

Алексеев взял себя в руки. Сколько раз во время этой войны приходилось ему стоять перед грозными событиями и принимать ответственные решения. Он еще раз пробежал ленту, отметил ударные места и, взяв бумагу, мелким бисерным почерком начал чернить телеграмму главнокомандующим фронтами. По мере того как писал, он незаметно для себя, почти автоматически, бессознательно, перешел на путь измены своему Царю. О присяге совсем забыл. Может быть, в глазах его этот акт уже не имел иного значения, кроме ритуально символического. Никаких укоров совести он не чувствовал; никакие тайные голоса ничего не говорили его сердцу. Не слышало духовное ухо похоронного набата, не видели его духовные очи, что собственными руками он роет могилу русскому трону и заколачивает гвозди в гроб.

Поставив подпись под телеграммой, Алексеев снова перечитал ее. Ему, очевидно, показалось, что точки над «и» поставлены нетвердо, и он добавил внизу:

Телеграмма предопределила ход дальнейших событий, судьбу Императора и судьбу России. Алексеев беспомощно признал победу революции и покорно сдался без всяких условий, питая в сердце надежду «ценой дорогих уступок» спасти от разложения армию. Он шел на поводу у Родзянки и под давлением «высокой политики», которую очень плохо понимал, духовно раздвоил в себе то, что было дотоле слитным, монолитным и исторически единым целым: Царя и Россию. Он думал, что, жертвуя одним, удастся спасти другое. Это была его жестокая ошибка. Трудно было надеяться, что, если вынуть краеугольный основной камень, на котором держалось здание, — оно не рухнет и не последует за сим новая, дикая, кровавая пугачевщина. Став на путь соглашательства, покорности и лояльности, Алексеев формально стал изменником в отношении своего Царя. И на этот путь измены он звал главнокомандующих фронтами, ища у них поддержки. Несомненно, будь на месте его другой генерал, более молодой, с более твердыми взглядами, более преданный Царю и менее обращающий внимания на демократические глаголы и вопли, он поступил бы иначе и уж во всяком случае померился бы силами с врагами Отечества. Увы, Россия была во власти рока.

В 10 часов 15 минут генерал Рузский вошел в царский вагон для доклада. Для доклада ли только?.. Он шел без свиты; только один адъютант шествовал сзади и, кажется, намеренно отставал. (Крупное лицо его было сумрачно и чем-то недовольно.) Рузский провел бессонную ночь, но был бодрее, не горбился, как накануне, как будто распрямился; на плечах у него была накинутая шинель с генеральской красной подкладкой, на голове фуражка, надвинутая на лоб, китель с аксельбантами перетягивал широкий кожаный военный ремень. Торчком поднимая руку к козырьку, он небрежно отвечал на отдание чести. Из окон вагона столовой на него с любопытством и неприязнью смотрели некоторые чины свиты. Солнце, поднимаясь, ярко сияло; небо было глубокое, синее, чистое; ветра не было; веселие и радость были разлиты в природе. Воробьи, сидевшие на ветвях деревьев, шумно и весело чирикали — может быть, разговаривали о своих житейских делах. У синего царского вагона стояли на часах красивые, статные казаки-конвойцы.

Рузский вошел в кабинет спокойно; по крайней мере, он хотел таким казаться. Вспоминая после об этих минутах, он сказал генералу Вильчковскому: «Я вошел к Царю, стиснув зубы». Для человека далеко не поэтической натуры это выражение было не символикой, а сущей правдой. Под внешней суровой твердостью он желал скрыть страшное внутреннее волнение. Он отлично понимал, что игра зашла слишком далеко; она могла окончиться внезапно и для него самого трагически: вошел главнокомандующим, а выйти мог лишенным всех должностей и званий. На душе было неспокойно и по другой причине. Разговор с Родзянкой зародил в нем сомнение и тревогу. Лезли в голову упорно и настойчиво назойливые вопросы: «Не играет ли он в руку врагов — внешних и внутренних, — понуждая Царя к принесению жертвы? Не будет ли риск отречение еще большим риском для России? Не оборвется ли тонкая ниточка родзянковских надежд и не полетит ли все в пропасть? Можно ли доверять самому Родзянко и так ли уж велика его государственная мудрость? Не врет ли Родзянко, умышленно сгущая краски и пугая отчаянным положением? Не впал ли он в состояние паникерства и не потерял ли он голову и сердце от избытка трусости? Не оправдаются ли слова Государя: „Вы плохо знаете наших общественных деятелей; они погубят Россию“?» На все эти вопросы у Рузского не было ответов. Однако и повернуть назад он был не в состоянии. Доклад Царю он начал словами:

— Ваше Величество. С вашего соизволения я имел беседу с председателем Государственной думы Родзянко. Разговор закончился только в 7 часов 30 минут утра. На ваше благоусмотрение представляю ленту этого разговора.

Он положил перед Государем большую катушку бумаги желтовато-серого цвета. Государь посмотрел на ленту с некоторым удивлением и, не прикасаясь к ней, сказал с обычной деликатной мягкостью и доброжелательством:

— Вы, вероятно, не спали всю ночь? Я очень вас жалею. То, что происходит ныне в Петрограде — преступно и позорно. Но я убежден, что русский народ в этом неповинен. Это только кучка изменников и подонки столицы учиняют бунт. Пожалуйста, прочтите, что тут написано.

Чтение для Рузского было мучительным: он задыхался, голос хрипел, срывался, горло пересохло, сухой кашель бил его, к голове прилила кровь, плохо сознавал, что читает, нравственное состояние и психическое напряжение парализовали мозг и волю. Государь слушал молча, внимательно, и ни одно движение не выдало его переживаний. По окончании чтения он встал и отошел к окну. Встал за ним и Рузский. «Настала минута ужасной тишины, — рассказывал потом Рузский об этом моменте. — Государь затем вернулся к столу, сел, предложил мне сесть и начал говорить с таким благородным спокойствием и выдержкой, которые меня поразили»…

— Родзянко давно пророчил мне безславный конец царствования, начал Государь. — Ныне он предлагает мне добровольно идти на Голгофу. Я готов принести любую жертву, если я буду убежден, что эта жертва принесет благо России… Да, я несчастливый Царь. Это верно. Я убежден твердо: рок меня преследует. Мои усилия не дали тех результатов, на которые я рассчитывал. Я, вероятно, рожден для несчастья, и они меня преследуют. Но ни перед Родзянкой, ни перед Думой я оправдываться не буду. Я — Царь России, поклявшийся перед Престолом Всевышнего в том, что буду заботиться о благе моих подданных. И только перед ним и перед своей совестью я дам ответ. Я уже вчера вечером ясно сознавал, что манифест об ответственном министерстве не поможет; господа, учинившие смуту, бессильны с ней справиться. Восстание можно подавить только твердыми мерами и применением силы. Все остальное — празднословие и пустая болтовня. Если надо, чтобы я отошел в сторону для блага России, — я готов на это, но я опасаюсь, что народ этого не поймет. Дважды во время пути меня приветствовали войска и толпы народа бежали за поездом. Этим простым сердечным русским людям я верю бесконечно больше, чем погрязшим в политические страсти господам из Думы. Мне не простят старообрядцы, что я изменил своей клятве, данной в день священного коронования. Меня обвинят казаки, что я бросил фронт…

Государь говорил еще некоторое время; потом начал задавать различные вопросы для уяснения обстановки. Он много курил и часто поглаживал усы. Только эти действия, может быть, свидетельствовали о некоторой нервности, которую он испытывал. Постепенно успокоился и Рузский: почувствовал, что ничто ему не угрожает. Оспаривая Царя, высказал мнение, что мысль об усмирении бунта силой была непопулярная и неудачная. «Нельзя усмирять восстание, раз во главе его стоит Государственная дума. Вы, Государь, не учитываете, что у нас существует парламентский строй. Я еще не теряю надежды, что манифест все успокоит»…

В этот момент Рузскому передали телеграмму Алексеева. Взглянув на нее, он задрожал, еще больше побледнел, как будто заглянул в пропасть, и упавшим голосом вслух прочел ее содержание.

— Что же вы думаете, Николай Владимирович? — спросил Государь.

— Вопрос так важен и так ужасен, что я прошу разрешения Вашего Величества обдумать эту депешу раньше, чем отвечать. Депеша циркулярная. Посмотрим, что скажут главнокомандующие остальными фронтами. Тогда выяснится вся обстановка.

Государь встал. Внимательно посмотрел на Рузского. В его взгляде была скорбь и грусть безысходная. Тихо сказал:

— Да и мне надо подумать…

Если бы в эти окаянные дни русской истории новый Иеремия жил на земле, он разразился бы великим плачем и воплем. «Плачь, Русская земля, слезами горькими и жгучими. Рыдай и бейся, потому что предала ты Царя благочестивого. Вой, как раненый зверь, ибо ты действительно ранена смертельно и рана твоя будет кровоточить годы и годы. Ты сама обесчестила и прокляла себя; ты сама выставила на позор, на всеобщий показ свой стыд. Ты сама обрекла себя на муки, на слезы, на кровь, на ярмо и иго»…

После завтрака Рузский пришел к Государю с компанией своих ближайших помощников — генералов Данилова и Саввича. Он сказал им: «Я вижу, Царь мне не верит. Пойдем к нему втроем, пускай он, помимо меня, выслушает и вас»… За два часа, что прошли после разговора с Царем, Рузский снова воодушевился. Утренних сомнений уже не было. Тревога, копошившаяся перед тем и похожая на совесть, его больше не одолевала. Это было заметно и по его внешнему виду. Маленькие желтовато-карие глаза смотрели бодро из-под старомодных золотых очков. На лице было выражение какой-то ужимки, чего-то похожего на затаенное самодовольство. Разговор со Ставкой и телеграммы, полученные из столицы, вернули ему спокойствие. «Царь должен отречься, хочет он этого или не хочет». За отречением в Псков выехали эмиссары Думы — Гучков и Шульгин. Надо опередить их и вырвать отречение до их приезда.

Последний акт трагедии начался в 2 часа дня и разыгрался в салон-вагоне столовой императорского поезда за плотно закрытыми дверями. На одной стороне был Царь, на другой — три «верноподданных» генерала. Сомнений не было — пришел час Голгофы. Это все чувствовали и все понимали. Царь был сильно бледен, заметна была огромная физическая усталость, но он был царственно спокоен. Взгляд его выражал внутреннее страдание, напряженное биение огромных чувств, сдерживаемых выдержкой и волей. В то же время этот взгляд говорил с немым, но понятным укором: «Вот пришли предающие меня; я им верил, но они мне изменили»…

Государь принял генералов стоя: было состояние напряженности и внутреннего холодка. Только несколько позже он сел и предложил им сесть. Рузский воспользовался предложением, — другие продолжали стоять. Может быть, проносились в мозгу мысли, что они стоят навытяжку в последний раз перед русским Царем в последние минуты его царствования. Саввич чувствовал себя не по себе. У него не хватило гражданского мужества отказаться от участия в деле, которое ему было чуждо, противно и непонятно. Он преодолевал сильное душевное волнение.

Рузский начал доклад с чтения телеграмм. Это были козырные тузы в большой психологической игре. Им владела основная мысль: побольше произвести впечатление, чтобы достигнуть поставленной цели. Сведения были действительно убийственные. Рузский сообщил, что Собственный Его Величества конвой перешел на сторону Думы; что Великий князь Кирилл Владимирович во главе с гвардейским экипажем прибыл в Думу и заявил о своей покорности; что главнокомандующий Московским военным округом генерал Мрозовский подчинился Временному правительству; что гарнизон Царского Села восстал и вся царская семья находится в руках мятежных войск.

— Ваше Величество, вы видите, как грозно и страшно несутся события, каждый миг приближая нас к катастрофе. Для спасения гибнущей России, для спасения династии и вашей любимой семьи есть только один выход — это ваше отречение от престола в пользу Вашего Августейшего сына Наследника Цесаревича.

— Я не знаю, хочет ли этого вся Россия… — заметил Государь.

— Ваше Величество, заниматься сейчас анкетой обстановка не представляет возможности. События несутся с такой быстротой и так ухудшают положение, что всякое промедление грозит непоправимыми бедствиями…

Раздавшийся стук в дверь остановил на момент разговор. Рузскому передали телеграмму Алексеева и ответы главнокомандующих. Он начал их читать Царю. Все оставили, все отреклись, предали, все умоляли об искупительной жертве. «Коленопреклоненно» просил Великий князь Николай Николаевич: «осенив себя крестным знамением, передайте Ваше наследие»… Сухо и коротко ответил Брусилов: «…единственный исход, могущий спасти положение и дать возможность дальше бороться с внешним врагом, без чего Россия пропадет, — отказаться от престола в пользу Наследника Цесаревича»… Бородатый Эверт, человек без собственного мнения, давший ответ лишь после того, как ему сообщили ответы Брусилова и Рузского, — написал совершенную неправду: «Ваше Величество, на армию в настоящем ее составе при подавлении внутренних беспорядков рассчитывать нельзя»… «верноподданный умоляет Ваше Величество, во имя спасения родины и династии, принять решение, согласованное с заявлением председателя Государственной думы». Только один Сахаров — главнокомандующий Румынским фронтом — дерзнул дать оценку событиям и назвал предложение Родзянки «гнусным»: «…Я уверен, что не русский народ задумал это злодейство, а разбойная кучка людей, именуемая Государственной Думой, предательски воспользовалась удобной минутой для проведения своих преступных целей. Я уверен, что армии фронта непоколебимо стали бы за своего державного вождя, если бы не были призваны к защите родины от внешнего врага и если бы не были в руках тех же государственных преступников источники жизни армии»… Закончил тем же, что и другие. «Переходя к логике разума и учтя создавшуюся безвыходность положения, я, непоколебимо верный подданный, рыдая, вынужден сказать»…

Телеграммы прочитаны. Настала жуткая, мертвая тишина. Государь сидел, опустив голову. Рузский и генералы смотрели на него во все глаза. Саввича душили спазмы, он задыхался, чувствовал: вот-вот упадет или разрыдается, как ребенок, от жалости к затравленному, любимому человеку. Государь курил папиросу за папиросой. О чем он думал и что чувствовал в эти страшные минуты, когда от него требовали во имя горячо любимой Родины, ее целости и независимости и во имя победы — отречения? Об этом он рассказал только матери и жене.

Рузский по русской пословице: «Куй железо, пока горячо» — опять приступил к Царю. Не надо давать ему много задумываться; надо было использовать минуту душевной подавленности: надо было ловить момент. На этот раз он выдвинул своих помощников:

— Государь, я вас прошу выслушать мнения пришедших со мной генералов. Они оба в высшей степени самостоятельные и при том прямые люди.

Но Государь молчал. Может быть, не слышал; может быть, слова пронеслись, как чей-то голос, где-то в тумане, не дойдя до сознания. Рузский повторил просьбу снова еще раз и, наконец, в третий раз. Государь очнулся. Он повернул голову к генералам, посмотрел на их лица и сказал:

— Хорошо, но только я прошу откровенного мнения…

Генералы заметили, что Государь отлично владел собой. Это их восхитило и позволило свободнее говорить.

— Ваше Величество, я надеюсь, что в моих верноподданнических чувствах к Вам Вы не можете сомневаться. Но выше всего — долг перед Родиной и желание спасти Отечество от позора и от принятия унизительных предложений ужасного врага, желающего нас покорить. Для спасения Родины и спасения династии я не вижу другого выхода, кроме принятия предложения Государственной думы.

— А вы такого же мнения? — обратился Государь к Саввичу.

Саввич заволновался, приступ рыданий сдавил его горло, на глазах показались слезы, побелевшие губы судорожно дрожали; он безуспешно делал усилие выговорить слово; наконец он осилил волнение и сказал:

— Ваше Величество, вы меня не знаете, но вы слышали обо мне отзывы от человека, которому вы верили…

— Кто это?

— Я говорю о генерале Дедюлине.

— О да.

Саввич опять почувствовал подступившие к горлу рыдания, еще момент — и он будет не в силах говорить или скажет совсем не то, что от него ожидает Рузский. Задыхаясь, глотая слова, он произнес поспешно:

— Я человек прямой, и поэтому я вполне присоединяюсь к тому, что сказал генерал Данилов.

Настало томительное общее молчание. Оно продолжалось несколько минут, но могло показаться, что оно продолжалось вечность. Наконец Государь встал. Левая рука его прижимала сильно бьющееся сердце. Как будто облако траурной печали покрыло лицо. Взгляд был полон скорби, тоски, покорности перед волей Провидения. Спокойствие, однако, не оставило его. И в скромности — он был царственно величав. Его можно было бы сравнить с раненным смертельно орлом; подлым трусом русский Царь не оказался. Он боролся за Россию изо всех сил, пока не был всеми покинут и остался одинок. В этом он усмотрел Высшую волю, управляющую и царями, и подданными, и подчинился ей.

— Я решился! Я отказываюсь от престола. — Он перекрестился. Перекрестились и генералы. — Да будет воля Господня над всеми и над моей несчастной Родиной… — Обратясь к Рузскому, сказал: — Благодарю Вас за доблестную и верную службу. И поцеловал человека, его предавшего. Затем сел, взял телеграфные бланки и собственноручно написал две телеграммы:

Было три часа дня. «Сердце, сердце, что ты плачешь?»…

Двадцать два года, четыре месяца и десять дней тому назад, в 3 часа дня, скончался император Александр III и в тот же миг — Le roi est mort, vive lie Roi — на престол российский взошел император Николай II. Может быть, случайно произошло совпадение, а может быть, некто или нечто неведомое людям, таинственное и надмирное, капризно соединило во времени, минута в минуту, начало и конец. Государь обсуждал страшный вопрос об отречении еще ночью, когда молился до холодного пота. Он знал, что враги не успокоятся, пока не добьются его падения. В христианском смирении, отвергая личную волю, готовый принести искупительную жертву, если то будет угодно Богу, любя, тоскуя и смертельно томясь духом, он взывал к Богу: «Просвети мои очи и укажи мне путь, по которому я должен идти»…

Триста лет назад, в хмурый, непогожий день, в разоренную, нищую Москву привезли в простом возке юношу, почти мальчика — Михаила Феодоровича Романова и сказали ему: «Царствуй над нами; мы упились довольно Смутой; мы жаждем покоя и порядка; подними нас из бездны падения и освободи гибнущую Русскую землю от чужеземцев, воров и разбойников».

Минули столетия. Московия превратилась в величайшую земную империю. Ее озаряли зарницы могущества и славы; ее охранял закон; в ней процветали науки и искусства; она шла гигантскими шагами к материальному благополучию; ее страшились враги; ее погибели добивались многие. Надо было свалить того, кто был живым вдохновением государства, кто являлся ее творческим началом, кто связывал ее народы вместе во имя общего блага и братства, кто был подлинно благочестивейшим Царем. Враги внешние и внутренние объединили усилия; они добились того, к чему страстно и напряженно стремились, не брезгуя никакими средствами… «Распни, распни Его»…

Пятясь задом, генералы вышли от Царя. За дверями вздохнули облегченно. Саввич чувствовал неприятное сосание под ложечкой, легкое дрожание рук и нервный холод. Ему было не по себе; он еще не был в состоянии осмыслить происшедшего и определить степень своей ответственности, но чувство, опережая разум, решительно и властно бросило ему обвинение. Данилов был сух, невозмутимо спокоен и как-то холодно безучастен; к сентиментальным чувствам у него не было расположения. Выражение на лице у Рузского менялось несколько раз. Когда он выходил от Царя, на нем было написано что-то похожее на удивление. Какой-то внутренний душевный процесс или непроизвольные чувствования отражались во взгляде. Как будто человек удивился тому, как просто произошло величайшее событие в жизни России. Потом появилось другое выражение: в полуприкрытых глазах то вспыхивало, то гасло чувство самодовольствия. Может быть, думал: «Я осуществил то, к чему стремились и чего добивались многие на протяжении столетия»… Наконец, третье выражение вспыхнуло, когда он увидел Воейкова. Голова откинулась слегка назад, он посмотрел на дворцового коменданта надменно, высокомерно и с откровенным презрением.

— В каком положении находятся дела в Петрограде? Какие решения вами приняты с Его Величеством для ликвидации бунта? — спросил Воейков, и в голосе его как будто что-то дрогнуло.

Рузский усмехнулся; насмешливо посмотрел в лицо Воейкову; потом взгляд его скользнул дальше, уставился на какую-то деталь царского поезда, и, наконец, покончив с осмотром заинтересовавшей его вещи, он сказал небрежно:

— Я думаю, ваше превосходительство, вот что: для усмирения мятежников и для ликвидации бунта следовало бы давно применить более основательное и испытанное средство, чем те, которые применялись до сих пор. Вы помните, как превосходно и эффективно действовала ваша «кувака» для разгона конной полиции. Вот ее бы сейчас следовало доставить в столицу в должном количестве. Все сразу кончилось бы. И вам польза, и всем весело, и бунту крышка…

Воейков сначала побагровел, потом побледнел, сжал кулаки, но удержался от страсти произвести физическую расправу и, прошептав какое-то короткое слово, что было заметно по движению его губ, круто повернулся и вышел.

В длинных синих вагонах с золотыми императорскими гербами, стоявших вдоль перрона и возбуждавших у толпы, издали наблюдавшей, сложное чувство почтительного, восторженного страха и болезненного любопытства, — шли события огромного напряжения. Их окружала глубокая тайна. Разговоры Государя и Рузского оставались тайной и для лиц царской свиты. На сцене их не было. Трагедия разыгрывалась без их участия. Но сами они томились и, по словам Дубенского, «переживали эти часы напряженно, в глубокой грусти и волнении». Каждый из них поступал в соответствии со своим темпераментом.

Старый Фредерикс был ближе всех к Царю; он кое-что знал из происходящего. Он был потрясен личным горем: толпа сожгла его дом, и старую больную графиню не то арестовали, не то куда-то выгнали. Но недаром он служил верой и правдой трем Императорам. В эти часы он страдал только за Царя. Он долгие часы ходил по коридору вагона, не имея сил от волнения сидеть. Удивительное, незабываемое впечатление производил этот белый как лунь старик, тщательно одетый в мундир с орденами на груди и с портретами трех императоров.

Воейков бодрился, но всем бросалось в глаза, что он подавлен и не может этого скрыть. Оскорбления и насмешки, которые бросал в его адрес хилый и тщедушный Рузский, приводили его в бессильное бешенство.

Опустив голову, понуро ходил взад и вперед князь Василий Долгорукий. На попытки заговорить с ним и обменяться мнениями он заявлял всем, слегка картавя и грассируя слова: «Нужно ли заниматься ненужными разговорами? Разве могут иметь значение наши мнения и суждения? Главное для всех нас одно: каждый должен исполнить свой долг перед Государем до конца. Не нужно преследовать своих личных интересов, а беречь только интересы Его Величества»…

Кирилл Нарышкин держался в стороне, уединенно, был задумчив, почти не участвовал в разговорах и чаще всего молчал. Другим одиночество было нестерпимо. Они сходились вместе, страстно и горячо обсуждали события, судили и рядили о мерах, которые следовало бы принять, и осуждали то прямо, то намеками Алексеева и Рузского. Это были разговоры для души; практического значения они не могли иметь, так как никто их не спрашивал и мнением их не интересовался.

Около трех часов дня многие из свиты собрались в купе у профессора Федорова. Никто ничего толком не знал; чего-то ждали; знали, что вместо Родзянки в Псков едут Гучков и Шульгин; делали вялые догадки о том, зачем они едут; цеплялись за соломинку и, как дети, строили наивные надежды, что кому-то удастся их убедить, уговорить и свести все к хорошему концу. Неожиданно в купе открылась дверь; вошел совсем побелевший в лице Фредерикс. Тихим, ровным голосом, без всякой аффектации, как всегда, он сказал единственную фразу — больше ничего не мог произнести:

— Savez-vous, l’empereur а abdiqué…[13]

Все мгновенно вскочили с мест. Все сразу заговорили, обращая вопросы к Фредериксу: «Как, когда, что такое, почему, не может этого быть?..» В ответ старик недоуменно пожимал плечами и разводил руками. У некоторых мелькнула догадка: Фредерикс сказал, наверное, чепуху. Это или старческое слабоумие, или явная путаница. Но граф Фредерикс находился в своем уме, в полном сознании и в твердой памяти.

— Государь получил телеграммы от главнокомандующих. Все они умоляли его отречься. Государь сказал, что, раз войска этого хотят, он не хочет никому мешать…

Снова посыпались вопросы: «Какие войска, что такое, не может быть, ведь у нас война?.. Отречься так внезапно, здесь, в вагоне, и перед кем, и отчего?.. Да верно ли это, нет ли какого-либо недоразумения, граф?..»

Фредерикс, сильно волнуясь, у него дрожали старческие руки, сказал в ответ:

— Государь уже подписал две телеграммы: одну Родзянке, другую Алексееву. Он сообщил о своем согласии отречься в пользу Наследника при регентстве Великого князя Михаила Александровича. Главнокомандующим вместо себя Государь назначил Великого князя Николая Николаевича.

— Эти телеграммы у вас, граф? Вы их еще не отправили? — поспешно спросили несколько человек.

— Телеграммы взял у Государя Рузский; он тут начальник и, наверное, уже исполняет.

Фредерикс заволновался еще сильнее; на лице показалось страдальческое, плаксивое выражение, на глазах, давно поблеклых, навернулись слезы. С отчаянием в голосе он сказал:

— Никогда не ожидал, что доживу до такого ужасного конца. Вот что бывает, когда переживешь самого себя… — Старик почувствовал, что силы оставляют его. Не желая показывать глубины своего душевного волнения и своих старческих слез, старый, верный слуга режима, как уходящая бледная тень, вышел, прямой, эффектный, красивый поздней осенней красотой.

— Бедный старик, — сказал Мордвинов голосом, в котором слышались слезы. — Он так нежно любил Государя, как сына. И вот дожил, чтобы увидеть бесславный конец царствованию самого благочестивейшего, православнейшего из русских царей…

Фредерикс заперся в своем отделении. Все остальные продолжали стоять в изумлении, как в некоей немой сцене, «отказываясь верить в неотвратимость всего нахлынувшего»… Это был момент оцепенения, когда все как будто подошли к краю пропасти и заглянули вниз, в пугающую, страшную бездну. Заглянули, замерли, и слова прилипли к устам.

— Ах, напрасно эти телеграммы Государь отдал Рузскому, — прерывая молчание, сказал со вздохом Граббе. — Это, конечно, все произошло не без интриг. Он-то уж их, наверно, не задержит и поспешит отправить. А может быть, Шульгин и Гучков, которые скоро приедут и сумеют отговорить и иначе повернуть дело. Ведь мы не знаем, что им поручено и что делается там у них. Пойдемте сейчас к графу, чтобы он испросил у Государя разрешения потребовать эти телеграммы от Рузского и не посылать их хотя бы до приезда Шульгина…

Слова Граббе показались для присутствующих лучом ярко вспыхнувшей надежды. Все внезапно воспрянули духом. Разом, скопом двинулись к Фредериксу.

— Я не только вырвал бы у Рузского телеграммы, я его немедленно арестовал бы, как государственного изменника, — сказал Нилов, свирепо горя глазами. — Эта измена давно подготовлялась и в Ставке, и в Петрограде. Думать теперь, что разными уступками можно помочь делу и спасти Родину, по-моему, безумие. Давно идет ясная борьба за свержение Государя. Огромная масонская партия захватила власть, и с ней можно только открыто бороться, а не входить в компромиссы…

Фредерикса застали в купе; он сидел, опустив голову на руки, и плакал. Старик охотно отозвался на просьбу и немедленно пошел к Государю. Выйдя от него, сказал Нарышкину:

— Пойдите к Рузскому и от имени Государя потребуйте телеграммы назад.

Другие к этому добавили:

— Телеграммы непременно отберите; ни на какие доводы не соглашайтесь; если телеграммы начали передавать, — немедленно снимите с аппарата…

Прошло в томлении полчаса. Нарышкин вернулся с пустыми руками. Рузский отказался вернуть телеграммы; он обещал их не посылать и заявил, что в последующем он поговорит с Государем лично. Итак, погасла, как фейерверк, вспыхнувшая надежда. В желании Рузского настоять на отречении и не выпускать этого дела из своих рук ни у кого больше не было уже сомнений…

А над Псковом блистало яркое солнце, и в лучах его на Детинце играли золотом и белизной древние соборы и храмы — свидетели промчавшейся невозвратной жизни. На базарах шла бойкая торговля, были открыты все магазины, спокойно двигались по улицам люди, проезжали повозки, извозчики, автомобили. Решалась судьба России, но здесь, в древнем городе, было спокойно и никто ничего не знал. В этом резком контрасте было что-то нестерпимо жуткое и страшное…

Гучков и Василий Шульгин выехали из Петрограда в 3 часа дня. О поездке их знали только члены Думского комитета, озабоченные больше всего тем, чтобы выпавшая власть не попала в другие руки и осталась за ними.

— Надо действовать тайно и быстро, никого не спрашивая и ни с кем не советуясь, — горячо и резко, как подлинный заговорщик, говорил в Думском комитете Гучков. — Если мы сделаем по соглашению с «ними», то это непременно будет менее выгодно для нас. Надо поставить их перед совершившимся фактом…

Гучков бил и направо, и налево. Направо он видел общественные круги, для которых мысль об отречении Царя была бы чудовищной и вызвала бы бурю негодования. Налево был самочинный Совет рабочих и солдатских депутатов, «бунтующие толпы черни, революционный сброд и всякая шпана», которым место в Сибири, а не в управлении государством.

Поездка в Псков была вырвана Гучковым. Ей предшествовало бурное, напряженное, ночное заседание Думского комитета. Яростный, негодующий Гучков, в которого вселился дух бесноватый, сурово и презрительно говорил своим перепуганным насмерть коллегам:

— Кто желает играть по маленькой — тому не место в революции. Трусливого и робкого не сделаешь героем; дряблый, малодушный и бесхарактерный — пусть лучше сидит с женой за кофейком. Не каждому дано рубить сплеча… Один ставит в игру пятачок, другой — рубль… Я хочу поставить все. Если мою шею украсит пеньковое ожерелье, я буду знать, за что повешен. Но если повесят меня, и вам не миновать той же участи. Вас еще страшит мысль об отречении, хотя вы и говорите, что она созрела в умах и сердцах. Поворота не может быть. Теперь возможно только единственное: вырвать отречение и взять власть в свои руки. К вопросу об отречении царя я стал близок не сегодня, как многие из вас. Я подготовлял почву для устранения Николая II любой ценой, любыми способами задолго до этих дней. Свойства характера Царя не давали возможности ввести его в политическую комбинацию. Сейчас, когда царские министры сидят в Петропавловке, устранение Царя является срочным и необходимым. Колебания в этом вопросе приведут к гражданской войне, а это будет ужасно для России и для вас лично, господа! Если вы не дадите мне полномочий — я готов сделать это за свой личный страх и риск. Я поеду, как политический деятель, как русский человек, и я добьюсь отречения или не вернусь вовсе… Положение ухудшается с каждой минутой. Идучи сюда, я видел много офицеров в разных комнатах Государственной думы. Они спрятались сюда, потому что боятся за свою жизнь; они умоляют спасти их… Надо решиться на что-то большее, что дало бы шок и вывело из этого ужасного положения с наименьшими потерями. Император Николай не может больше царствовать. Высочайшее повеление от его лица — уже не повеление: его не исполняют… Мы не можем спокойно и безучастно дожидаться той минуты, когда мятежный сброд и вся эта сволочь расправится и с монархией, и с нами. А между тем это неизбежно будет, если мы выпустим инициативу из наших рук. Надо дать России нового царя. Без монарха Россия не может жить…

Гучков, как и Родзянко, как и Милюков и сотни других российских «прогрессистов», очень легко и охотно вину за происходящие события возлагал исключительно на Царя, Царицу, «темные силы» и на неспособное и бездарное правительство. Себя он ни в чем не обвинял, считал невинным голубем, безупречным борцом за общественные идеалы и о своей патриотической деятельности был самого высокого мнения.

— На Государе и Государыне и на тех, кто неразрывно был связан с ними, — на этих головах накопилось так много вины перед Россией… Для меня давно уже стало ясно: Царь должен покинуть престол…

Гучков искусно плел паутину. Он в самом деле был ловкий интриган, профессор по части уловления душ. Он знал человеческие свойства, слабости, недостатки, знал, кого на чем поймать и как на кого воздействовать. «Гучков — это такая умная скотина, которая начиняет Алексеева всякими мерзостями, — писала умная Государыня. — Он добивается анархии; он против нашей династии. Омерзительно видеть его игру, речи и подпольную работу… — И она делала резонное заключение: — Гучкову место на высоком дереве»…

Было около десяти часов вечера. Над Псковом стояла тихая, ровная, звездная ночь. На опустевшей платформе взад и вперед одиноко ходил высокий Мордвинов в длинной шинели. Он ждал прибытия специального поезда из Петрограда. Свитские решили не допустить разговора Рузского с Гучковым. Рузского они определенно считали изменником и ждали от него только «пакостей». Мордвинову было поручено встретить депутатов и тотчас же провести их к Государю. Поезд запоздал; волнение у всех возрастало с минуты на минуту.

— Что ты там копаешься; торопись, а то Рузский перехватит, — нервно и нетерпеливо закричали сразу несколько человек на замешкавшегося Мордвинова.

Вот вдали, в ночной тьме, блеснули, как налитые кровью глаза чудовища, огни локомотива. Поезд шел быстро, шум его приближался и усиливался, прогромыхал на стрелках и через минуту остановился. Мордвинов вскочил на заднюю площадку классного вагона (их было всего два), открыл дверь и очутился в обширном темном купе, слабо освещенном лишь мерцавшим огарком свечи.

«Я с трудом рассмотрел в темноте две стоявших у дальней стены фигуры, догадываясь, кто из них должен быть Гучков, кто Шульгин, — рассказывал потом Мордвинов об этой необычайной встрече. — Я не знал ни того ни другого, но почему-то решил, что тот, кто помоложе и постройнее, должен быть Шульгин, и, обращаясь к нему, сказал: „Его Величество вас ожидает и изволит тотчас же принять“. Они были, видимо, очень подавлены, волновались, руки их дрожали, когда они здоровались со мною, и оба имели не столько усталый, сколько растерянный вид. Они были очень смущены»…

Мордвинов почти не ошибся в оценке того, что глаза его увидели в эти жуткие минуты русской истории. Депутаты выехали из Петрограда героями. «Ура» им, правда, никто не кричал (уезжали тайком), никто не произнес на Варшавском вокзале зажигательной речи и не обнял, целуя, но в сердце было такое состояние, будто кто-то играл победный марш. Они испытывали примерно такие же чувства, как человек, который с затуманенной головой, не очень хорошо сознавая, что делает, бросается вперед во имя чего-то большого, важного, что в неизмеримой степени превосходит обыкновенные дела людей. Но столица скрылась за далями, потянулась спокойная русская провинция, Псковщина, и стало казаться, что этот петербургский бунт есть что-то неживое, как страшный сон, химера, что-то ничтожное, вздорное и маленькое на маленьком окраинном пятачке Русской земли. И потускнели, и отступили ликующие чувства, поездка стала казаться дикой, бессмысленной, и засосали на сердце черные тревожные мысли.

Шульгин, который, по злоречивому замечанию левых зубоскалов, «в присутствии Царя впадал в блаженное состояние собачонки, которой щекочут за ухом», очень скоро почувствовал «душевную пустоту», «сердечное раскаяние» и мрачную неудовлетворенность. В голове кружилась мысль: зачем он едет? зачем он, «искренний монархист по крови», любящий мягкого, доброго Царя, сопровождает этого душевно чуждого человека, адъютантствует при нем и соучаствует в преступном замысле? Вспоминая после, он пытался ответить на эти вопросы. «Я отлично понимал, почему я еду. Я чувствовал, что отречение случится неизбежно, и чувствовал, что невозможно поставить Государя лицом к лицу с Чхеидзе»… Говоря о своем состоянии в момент приезда, Шульгин сознался: «Я дошел до того предела утомления и нервного напряжения, когда уже ничто, кажется, не могло ни удивить, ни показаться невозможным. Мне было только все-таки немного неловко, что я явился к Царю в пиджаке, грязный, немытый, четыре дня не бритый, с лицом каторжника, выпущенного из только что сожженных тюрем»…

Мордвинов испытывал страстное желание узнать: что происходит в столице и зачем приехали депутаты? Но в то же время чувствовал, что надо держаться независимой позиции и не дать понять этим господам, что петербургские события очень интересуют царского флигель-адъютанта. Он выдержал минуту, когда шли по путям, а затем все-таки спросил:

— Что делается в Петрограде?

Гучков шел, опустив голову; вероятно, он собирал в комок и свои чувства, и свою волю. Много в его жизни было событий авантюрных, полных опасностей и риска; но то, на что он шел сейчас, было нечто исключительное. Он не проронил ни одного слова. К тому же он не очень долюбливал «приспешников» Царя. «Я не люблю этих трехсотлетних раболепствующих холопов». На вопрос Мордвинова охотно и быстро ответил взволнованный Шульгин:

— В Петрограде творится что-то невообразимое. Мы находимся всецело в их руках, и нас, наверное, арестуют, когда мы вернемся…

В этих словах заключался жалкий лепет человека, который, как школьник, счел нужным отгородиться от мятежников. (Мы тут ни при чем, бунтуют «они».) Может быть, ему было стыдно быть сопричисленным к бунтующей шпане (другая была атмосфера); а может быть, искал сочувствия, хотел кулаком утереть слезы, чтобы хоть отчасти застраховаться на всякий случай. Но жалости в сердце Мордвинова он не вызвал.

«Мною овладело чувство презрения и негодования. Я хотел зло и ядовито сказать этим господам, прибывшим для каких-то переговоров с Государем: „Хороши же вы, народные избранники, облеченные всеобщим доверием. Не прошло и двух дней, как вам приходится уже дрожать перед этим народом. Хорош и сам народ, так относящийся к своим избранникам“»… Но этих слов Мордвинов не сказал; он задал новый вопрос:

— Что же вы теперь думаете делать? С каким поручением приехали? На что вы надеетесь?

Каждый вопрос был точен и определенен. Но ни на один из них Шульгин не мог дать ответа без затруднения. Он хорошо знал, зачем они приехали, но сказать об этом в присутствии мрачно молчавшего Гучкова побоялся, не посмел, не хватило гражданского мужества. Да и стыдно было сознаться, что приехали они с весьма непочтенной целью. Вопросы настойчивого полковника смущали Шульгина. Не известно ведь, зачем он спрашивает… Растерявшийся, подавленный собственным бессилием и беспомощностью, он как-то тоскливо, испуганно пролепетал снова, понизив голос до шепота, точно говорил по секрету:

— Знаете, мы надеемся только на то, что, быть может, Государь нам поможет…

Мордвинов так и не узнал смысла загадочных слов. Он торопился поскорее провести депутатов, чтобы не допустить случайной встречи с Рузским. Он действовал так, руководясь самыми лучшими побуждениями. Он радовался тому, что адъютант Рузского прозевал приезд. Стремясь уцепиться за что-нибудь, в наивном неведении, ища опоры там, где была гибель, Мордвинов не заметил, как в трагические обстоятельства совершающегося ворвалось нечто оскорбительное, недостойное и трагикомическое.

Опоздавший Рузский был раздражен и взбешен. Его маленькие глазки сверкали злобой, как у разъяренного хорька. Нервно, резко, по-начальнически он кричал кому-то в пространство, ясно предназначая свое неудовольствие в адрес свитских, потому что никого, кроме них, в коридоре не было: «Всегда будет путаница, когда не исполняют приказаний. Ведь было ясно сказано направить депутацию раньше ко мне. Отчего этого не сделали; вечно не слушаются»… Мордвинов хотел было его спросить, зачем он пришел, и предупредить, что Государь занят приемом, но Рузский торопливо скинул пальто, открыл дверь и решительно вошел в салон.

В католических храмах во время богослужения иногда звенят серебряные колокольчики. «Дзинь, дзинь», — раздается вдруг мягкий, нежный, дрожащий звон. Сидящие встают — знают, что в это мгновение входит Царь Славы; знают, что совершается страшное: люди судят и посылают на распятие Богочеловека. Надо просыпить спящих; надо, чтобы люди, ходящие во тьме и сени смертной, встрепенулись перед бездной греховной и увидели мерцающий на Голгофе свет Креста. И потому звенит иногда под сводами храма серебряный колокольчик.

В эту ночь русская интеллигенция, мнившая себя «солью земли» и почитавшая себя «разумом и совестью» народа, получила высшее удовлетворение. Она одержала полную политическую победу. Устами Гучкова она объявила Царю обвинительный акт, продиктовала условие и произнесла суд и приговор. Увы, в эту роковую ночь над Русской землей не гудели, как в католических храмах, тревожные колокола. Никто не разбудил спящих, никто не крикнул в ночную мглу беспечному народу: «Проснись, встань, посмотри, что делается, ужас какой, конец приближается»…

Гучков сидел рядом с Государем и говорил, опустив глаза и голову, положив правую руку на стол. Он ни разу не взглянул в лицо Царя, что было весьма неприлично. Может быть, скрывал смущение, которое могло шевельнуться в честной душе человека при виде того, кого желал отправить на Голгофу. Упитанный, выхоленный, внешне здоровый и крепкий, в добротном костюме, он являл резкую противоположность Царю — бледному, с исхудавшим лицом, с темными кругами под глазами, с морщинами, покрывавшими лицо, как кружевная сетка.

Шульгин внимательно следил за Гучковым; боялся, что он скажет что-нибудь резкое, злое, безжалостное. Он также наблюдал за Государем, стараясь угадать, какое впечатление производит на него речь Гучкова. «Государь смотрел прямо перед собой, спокойно и совершенно непроницаемо, — записал Шульгин в своих заметках. — Единственно, что, мне казалось, можно было угадать в его лице: „Эта длинная речь — лишняя“»… Гучков действительно говорил очень долго. Может быть, сказалась отчасти привычка многих «политических» господ к многословию. Он ни разу не употребил слов «бунт, мятеж, восстание»; у него все было приглажено, причесано, умыто. Вместо определенного понятия «бунт» у него фигурировало безликое, неопределенное, бесхребетное слово «движение». Бунт требовал от государства подавления его вооруженной силой, а перед движением — извольте снять шапки. «Всякая борьба с этим движением безнадежна»…

Гучков закончил свою речь словами: «Видите, вы ни на что рассчитывать не можете. Остается вам только одно — исполнить тот совет, который мы вам даем, а совет заключается в том, что вы должны отречься от престола… Я знаю, что то, что я вам предлагаю, есть решение громадной важности, и я не жду, чтобы вы приняли его тотчас. Если вы хотите несколько обдумать этот шаг, я готов уйти из вагона, подождать, пока вы придете к этому решению, но, во всяком случае, все это должно свершиться сегодня ночью. Я останусь час или полтора, и ко времени моего отъезда нужно, чтобы документ был в моих руках»…

Гучков действовал как хулиган, который, поймав жертву в темном углу, произносил многозначительно: «Кошелек или в морду»… Были только употреблены другие слова, но сущность оставалась той же самой. Хулиган политический действовал нахрапом, как действуют все обыкновенные хулиганы. В его словах, кроме того, была ирония и насмешка над тем, кто еще почитался Самодержцем Всероссийским. При этом он был так «великодушен и милостив», что готов был подождать часок-полтора, — «пока вы придете к этому решению»; но тут же присовокупил внушительно: «ко времени моего отъезда нужно, чтобы документ был в моих руках»…

Рузский слушал речь Гучкова в раздраженном состоянии. Начиная с отказа вернуть телеграммы, настроение у него упало. Ставка, потеряв терпение, чуть не ежеминутно требовала к аппарату генерала Данилова, передавала нарастающие, провокационно-панические сообщения (хотя в этот день в столице было почти все спокойно), упрекала за медлительность и требовала решительных действий. Неудовольствие Алексеева особенно раздражало его. Они никогда не были в приятельских отношениях, ни в чем не соглашались, и тайно для себя Рузский соперничал с Алексеевым на высокой служебной лестнице. Проделка свитских с депутатами переполнила чашу его желчи.

Когда-то Лев Толстой в запрещенной брошюре писал: «Всегда власть находится в руках тех, кто повелевает войском, и всегда все властители озабочены более всего войском, заискивают только в войске, зная, что если войско с ними, то власть в их руках»…

Увы, в трагические дни России высшее командование армией покинуло своего державного вождя. Самая маленькая поддержка, верноподданнический совет, преданное сочувствие могли сыграть великую, решающую роль и перевернуть ход событий. Даже в последний час, когда два штатских господина прибыли требовать отречения, еще не все было покончено. У смелых — есть крылья; у верных — есть вера и верность. Но крылья были бессильно опущены, а верность не выдержала испытания. Рузский простодушно поверил «милостивым государям», делавшим высокую политику. Он противоборствовал Царю, не поняв своей роли в истории.

Гучков желал показать Государю полную безнадежность положения. Он сказал ему:

Рузский мог авторитетно возразить на это; мог сказать, что мнение Гучкова представляет плод пылкой фантазии; мог заверить, что если будет надо, он сам пойдет во главе верных долгу и присяге войск. Такое заявление блеснуло бы, как луч солнца; оно могло бы сыграть огромную роль: оно прорезало бы мрак окружившей Государя ночи. Но Рузский поддержал Гучкова. Может быть, не отдавая отчета в том, какое значение могут иметь его слова в эту трагическую минуту, он заявил:

Все слова сказаны. Последний аккорд гучковской речи прозвучал в мажорном тоне. Это соответствовало величию момента. Так думал сам Гучков. Он находился в состоянии сильно приподнятых чувств, что было вполне естественно. Он играл на большой исторической сцене в классической трагедии. Перед ним был Царь, от которого он требовал отречения. Несомненно, что в какой-то мере к чувствам, самопроизвольно возникшим в этот момент, присоединился и наигранный актерский пафос, годами въедавшийся в его существо. Честолюбивый, жадный до эффектов, постоянно стремившийся быть наверху, играть первую роль, он выработал в себе черты постоянного игрока и артиста.

В мягко освещенном салон-вагоне, с зелеными шелковыми обоями, настала полнейшая тишина. Гучков и Шульгин ожидали сильно драматической, шекспировской сцены, повышенного тона, даже крика, движения сильных, истерических чувств. Рузский шепнул сидевшему рядом с ним Шульгину: «Он уже отрекся». Но «монархист по крови», блуждавший между готовностью к изъявлениям верноподданнических чувств и такой же готовностью принять участие в свержении монарха, человек среднего калибра, с мальчишеской склонностью к фантазиям в духе толстовского Коли или Марии Башкирцевой («Будь я мужчиной, я покорила бы Европу»), пропустил сведение между ушей и ожидал «безумных словоизлияний» и «эксцентрических» жестов.

Но Гучков ничего нового не сказал; все высказанное им было жеваное и пережеванное. Тактика и цель действий была одна и та же: обрушить на голову Царя гору убийственных фактов, оглушить, напугать, произвести давление на его психику, волю и разум и добиться вожделенных политических перемен. События благоприятствовали; явилась возможность требовать не только ответственного министерства, но и отречения. Государь сумел остаться спокойным. Процарствовав двадцать два года, он научился мудрости угадывать и понимать с первых слов то, что еще не сказано, что будет сказано и чего добивается и о чем старается верноподданный. Эти три дня показали ему, что надеяться больше не на кого. Он мог уволить Алексеева, Рузского, сменить весь высший командный состав, но он не знал, кем заменить уволенных, и не был уверен, что эта замена пройдет безболезненно для армии. Оружие скорби прошло через его душу. Россия отреклась от него… Один, в одиночестве думал он страшную думу. Это было выше сил человеческих. Помощь надо было искать вне земли. И он обратился к Богу, веря в Него беспредельно. Не раз посещал он обсерваторию; через большие телескопы наблюдал таинственное движение бесчисленных звездных миров, видел в беспредельности космической пустыни светлые туманности, скопление небесных тел и таинственные пылающие огни созвездий. Миллионы, может быть, миллиарды лет неслись эти загадочные миры по начертанным путям. Всякий раз, уходя, он уносил в душе трепет, умиление и восторг. Душа и сердце сливались в великом славословии: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение»… Как царь Давид, он самозабвенно преклонялся перед непостижимым величием Творца Вселенной. Только Он может указать путь. И когда, после напряженной, замкнутой душевной борьбы он пришел к решению сложить венец и бармы Мономаха, он почувствовал нравственное облегчение и успокоение. Боль не утихла совсем, но острота ее исчезла; сердце стало нечувствительным, как бы онемевшим. «Да будет воля Божия», — произнес он, осенив себя крестом, когда молился перед иконой Христа в терновом венке.

Государь обвел мимолетным взглядом присутствующих, на мгновение задержался на старом, седом Фредериксе (ему стало его жалко), скользнул по Рузскому, который прочитал для себя немой укор, и совершенно спокойно сказал, не выдавая внутреннего волнения: «Я вчера и сегодня, ранее вашего приезда и после разговора генерал-адъютанта Рузского с председателем Государственной думы, много думал над вопросом, который в определенном смысле поставлен группой общественных деятелей. Я вновь повторяю то, что говорил всегда: нет такой жертвы, которую бы я не принес за мою Россию… Во имя блага, спокойствия и спасения России я принял решение отречься от престола. До трех часов я готов был на отречение в пользу сына, но теперь…»

Тут голос у Государя дрогнул, на момент он остановился, но быстро преодолел волнение и опять спокойно, ровно, точно и просто продолжал:

— Теперь, еще раз обдумав положение, я пришел к заключению, что ввиду его болезненности мне следует отречься одновременно и за себя, и за него. Ни я, ни мать — мы разлучиться с сыном не можем. Я надеюсь, что вы это поймете. Поэтому я решил отречься в пользу брата. Давая свое согласие на отречение, я должен быть уверенным, что вы подумали о том впечатлении, какое оно произведет на всю остальную Россию. Не отзовется ли это некоторой опасностью?

— Нет, Ваше Величество, — ответил Гучков, — опасность не здесь. Мы опасались, что если объявят республику, тогда возникнет междоусобие. У всех рабочих и солдат, принимавших участие в беспорядках, уверенность, что водворение старой власти — это расправа с ними, а потому нужна полная перемена. Нужен на народное воображение такой удар хлыстом, который сразу переменил бы все…

Государь удалился к себе, чтобы подготовить соответствующий акт. Прошло еще некоторое мучительное время, как агония борьбы с наступающей смертью. На древних псковских колокольнях в Детинце в серой мгле над Пековой часы пробили полночь. За несколько минут перед этим Государь вручил своему врагу два листка среднего формата с отпечатанным на машинке текстом отречения. В заглавии не было установленных священных слов: «Божией милостью, мы, НИКОЛАЙ II, Царь и Самодержец Всероссийский»… Внизу справа стояла так хорошо знакомая министрам подпись: Николай. Влево и ниже от нее — подпись скрепившего документ Фредерикса.

Чувство неловкости, смущение и волнение овладело присутствующими. Скорее, скорее оборвать эти страшные мгновения. Государь пожал руки, собираясь уходить. Его спокойствие, выдержка и какое-то неизъяснимое духовное благородство потрясли Шульгина. Была жалость к человеку, «который в это мгновение искупал свои ошибки благородством мыслей, осветивших отказ от власти»…

— Ах, Ваше Величество, — вырвалось у него что-то похожее на крик сердца. — Если бы Вы это сделали раньше, ну хоть до последнего созыва Думы, может быть, всего этого…

Депутаты подходили к дверям. На Гучкова с ненавистью смотрел стоявший у дверей молодой офицер лейб-гвардии Московского полка. Вот он схватился за шашку… может быть, сейчас блеснет сталь… Государь заметил движение руки, быстро сказал:

— Соловьев, успокойся, выйди в соседнее помещение. Я не хочу ничьей крови…

Как будто в глубине двух тысячелетий возникла другая картина — и ветер веков донес из тьмы Гефсиманского сада: «Петр, вложи меч твой…»

Итак, свершилось… Заклевали серые птицы белого орла. Клевали и выговаривали ему: «Ты высоко летал, ты высоко сидел, ты не хотел поделиться местом с нами». Клевали и уговаривали: «Примирись с твоим падением; это делается для счастья России, которую ты беззаветно любишь, больше всех твоих подданных. Принеси себя в жертву; это надо, чтобы спасти Отечество от унижения и позора, от разгрома ее вековым врагом. Пойми, что русское общество не желает больше самодержавия, не желает клетки даже золотой, висящей в зеленом роскошном саду. Прислушайся к народным кликам. Мы опоздали на сотни лет. Лозунг революционной Франции La liberté ou la mort мы кричим только теперь, хотя он воодушевлял нас на протяжении столетия…»

«Он пал жертвой своих добродетелей, — сказал Великий князь Александр Михайлович. — Он благоговел перед памятью отца, верил в незыблемость данной им присяги, прилагал все усилия, чтобы остаться честным, обходительным и доступным. Рок превратил его хорошие качества в смертельные оружия разрушения»…

Он пал потому, что легионы бесов вселились в русский народ и расплодились в нем в большом множестве Смердяковы и Верховенские. «Интернационал распорядился, чтобы европейская революция началась в России, и начнется, ибо нет у нас для нее надежного отпора ни в управлении, ни в обществе. Бунт начнется с атеизма и грабежа всех богатств, начнут низлагать религию, разрушать храмы и превращать в казармы, в стойла, зальют кровью и потом сами испугаются…» (Достоевский).

Он пал потому, что военные и гражданские власти растерялись, струсили и сдались на волю победителя. Ни одной серьезной попытки подавить бунт не было сделано. Кругом была «измена, трусость и обман…» Он пал потому, что «Временное правительство грозило в случае отказа Николая II отречься от престола — приостановить снабжение Армии… Возражали Царю во имя победы; теперь готовы отказаться от победы, чтобы добиться отречения», — записал в своих воспоминаниях изменивший Брусилов.

Он пал потому, что тысячи причин, бездна пороков, грехов и соблазнов толкали Россию к погибели. Шутов, скоморохов, бесноватых, оглашенных, распутных, пляшущих, болтающих снобов и кривляющихся идиотов сделал русский народ своими кумирами. Он гоготал, как жирный жеребец в стойле, когда пророк революции в разноцветной кофте кощунствовал и богохульствовал публично:

Он расплывался, русский народ, улыбкой плотоядной, сладострастной похоти, когда из столицы текла потоком бесстыдная, открытая порнография:

Царь бросил вызов мировому безверию, бесчестию и стадному человеческому безумству, и восстали против него все силы ада. «Император Николай II — один из наиболее оклеветанных монархов», — сказал благородный англичанин генерал Вильямс. Милюковы, Гучковы, Чхеидзе могут кричать: «Самодержавие само приблизило катастрофу, забывши, что нельзя вести борьбу одновременно и с внутренним, и с внешним врагом…» Но они лгут. Царь мог бы сказать им словами пророка Иеремии: «А я, как Агнец кроткий, ведомый на заклание, и не знал, что они составляют замыслы против меня…» Если бы Царь вел борьбу с внутренней крамолой, место Милюковых было бы не в Таврическом дворце, а несколько дальше по течению Невы — в Петропавловской крепости.

Надломленный душевно, Государь не проявил суровой твердости прадеда Николая II и не защитил престол вооруженной рукой, как тот в декабрьские дни 1825 года. Не хватило мужества и решимости отстранить Алексеева и Рузского, призвать новых генералов, собрать верные присяге войска, обратиться к ним лично и повести их на мятежную столицу. А может быть, устав душой безмерно, изверившись во всех, разочаровавшись в верности верноподданных, не встретив ни от кого хотя бы самой малой моральной поддержки, он не захотел бороться за свои державные права, не захотел больше править неблагодарным, вероломным народом, которому он отдал всю свою любовь, сердце и душу и который идеализировал в поэтическом восторге перед матушкой-Россией.

В эти роковые русские дни не нашлось на Русской земле ни одного человека, кто бы гласно и громко осудил преступный бунт, кто бы крикнул Царю: «Накажи их, Царь-батюшка, суровой твердой рукой, как государственных изменников». Ни аристократия, ни дворянство, ни служилое сословие, ни города, ни земство — никто не оказал поддержки. Да Россия и не знала о том, что происходит в столице…

В час ночи из Пскова ушел императорский поезд на юг. В нем ехал уже не Император. В нем ехал несчастный человек, гонимый роком, затравленный, оболганный, оклеветанный, с разбитой душой. Он пал с огромной высоты, и удар был страшен. От этого удара затянулась острота сознания. Он еще думал в благородстве своих мыслей, что, принеся великую жертву, ему позволят жить на родной Русской земле. Он не сознавал, что это только первые шаги на Голгофу.

Почти в то же самое время на север ушел вагон с депутатами. Гучков долго ходил взад и вперед, возбужденный, поглощенный мыслями и чем-то недовольный. Наконец он не выдержал и сказал Шульгину в раздражении:

— Сцена отречения на меня произвела тяжкое впечатление. Я, откровенно говоря, ожидал другого. Полетел с трона, и хоть бы что. Никакого трагического понимания происшедшего события. Точно мы имели дело с ненормальным человеком.

У меня, правда, и раньше всегда было сомнение в этом отношении. Все-таки, при самом железном характере, при самообладании, которому равного нельзя найти, что-нибудь в человеке дрогнуло бы, зашевелилось и вы почувствовали бы тяжелое переживание. Чего же смотрели министры? Неужели они не понимали, что имеют дело с человеком, который не может считаться во всех отношениях нормальным? Он, по-видимому, человек с пониженной сознательностью, с пониженной чувствительностью, которая не дает ему возможности проходить все стадии и чувства, которые мы, нормальные люди, переживаем. Пала трехсотлетняя династия, а он изволите видеть — руки пожимает…

— А вы, Александр Иванович, очевидно хотели, чтобы он нам по морде дал?.. На меня эти два часа, проведенные в царском вагоне, произвели неизгладимое впечатление на всю жизнь. Я вспомнил другую сцену, бесконечно от нас далекую, которая всегда трепетно волнует душу верующего. Ночь, Гефсиманский сад, предательство, дворцы Анны и Каиафы, Претория Пилата, суд, крик исступленной толпы, избиение связанного человека во дворе Пилата и путь на Голгофу. Падая под тяжестью Креста, Христос сказал рыдающим женщинам: «Дщери Иерусалимские, не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших». Я боюсь, Александр Иванович, не придется ли плакать потом России?..

В древнейшей истории человечества эти четыре слова, вышедшие из-под пера Государя, фараоны Египта, цари Вавилона, Элама и Ниневии выгравировали бы на каменных скрижалях или на глиняных дощечках, чтобы остались они на тысячелетие в памяти людей, которые будут населять землю.

Как огненные знаки, вспыхнули эти слова в ту страшную ночь, когда переломилась русская история и пала в звериные, темные бездны революции великая Россия. Эти слова не сотрет время; не смогут смыть их раскаяния, оправдания и разъяснения. Они останутся на веки веков и будут свидетельствовать о недостойных делах и о малодушных чувствах, проявленных теми, кому было много дано. Они будут гореть на челе их, и с этой роковой печатью они — творцы февраля и двух дней марта — уйдут в историю.

Вырванное у Государя отречение не насытило аппетитов и не удовлетворило политических тузов и королей из Государственной думы. Передача власти Великому князю Михаилу спутала карты заговорщиков. Это новое положение не входило в их расчеты. Это могло угрожать их вожделенным, страстным желаниям, ради которых велась борьба. «Мы готовы примириться с воцарением мальчика, но мы не желаем взрослого Романова…» Став во главе бунта, они уже не могли повернуть назад. Рок фатально толкал их дальше и дальше по опасной дороге. Они боялись упустить власть; боялись, что ее вырвут из-под носа другие. Как зарвавшийся, азартный игрок, махнув на все рукой, они методически увеличивали ставки, ссылаясь на стихийность народного движения.

Этот мохнатый, веселый, игривый черт представлялся в виде немецких агентов из русских предателей, революционно настроенной интеллигенции, Совета рабочих депутатов и столичной черни. За ними стояла ошарашенная, оглупевшая, безликая масса петербургского народа: «стадо баранов», по выражению Врангеля-отца.

Думские «бояре» не спали в эту ночь. Они с нетерпением ждали сообщений из Пскова. Дождавшись, они горячо обсуждали неожиданный «сюрприз», подвергли «патриотической» критике простого, скромного, нечестолюбивого Великого князя и решили, что он в цари не годится. «Надо его убедить отказаться от принятия трона и задержать опубликование манифеста», — резюмировал прение Родзянко. «Надо не убеждать, а потребовать», — властно и безапелляционно заявил Керенский.

Рузский заснул тревожным, мучительным сном. Физически он устал сильно, но еще больше устал нравственно. На душе у него было смутно. Сцена отречения и прощания с Царем оставили на сердце неприятный осадок. Он чувствовал себя не по себе. Он был убежденный монархист, а действовал, как завзятый республиканец. Когда в последний раз он увидел бледного Государя с печальными, скорбными глазами, в душе его зашевелилось чувство какой-то гнетущей неудовлетворенности. С раздражением стал думать, что он был инструментом в чужих руках: в руках Алексеева, которого всегда не любил, и в руках кучки политических деятелей, игравших в революцию.

Он вернулся в Псков после трех часов ночи, проводив Государя и поезд с депутатами. Сразу же лег в постель. Его слегка знобило. Он не мог дышать заложенным носом, сильно храпел и вскрикивал. Душили кошмары. Вот он увидел среди непроглядной ночи странные таинственные огни, которые неслись на него, как бы конная лавина. Вот они промчались, обожгли его, и покатились огненные шары дальше по бесконечной равнине. Скоро он увидел: как бы огненное море наполнило пространство. В эту минуту денщик тревожно будил его:

— Ваше высокопревосходительство, председатель Государственной думы зовет вас к прямому проводу.

«Что ему еще надо?» — с раздражением сказал Рузский, вытирая пот на груди.

Было пять часов утра. Псков еще мирно спал. Над ним стояла холодная предутренняя темень. В этот час начался второй длительный разговор между Родзянкой и Рузским, который составил новое звено в ходе трагедии. Рузский подошел к аппарату закутанный, хмурый и злой. Коротко приказал чиновнику:

— Передайте, — у аппарата генерал Рузский.

— Здравствуйте, ваше высокопревосходительство, чрезвычайно важно, чтобы манифест об отречении и передаче власти великому князю Михаилу Александровичу не был опубликован до тех пор, пока я не сообщу вам об этом, — начал свою речь без всяких предисловий Родзянко. — Дело в том, что с великим трудом удалось удержать более или менее в приличных рамках революционное движение, но положение еще не пришло в себя и весьма возможна гражданская война. С регентством Великого князя и воцарением Наследника Цесаревича примирились бы, может быть, но воцарение его как императора абсолютно неприемлемо. Прошу вас принять все зависящие от вас меры, чтобы достигнуть отсрочки.

— Хорошо. Распоряжение будет сделано, но насколько удастся приостановить распоряжение, сказать не берусь ввиду того, что прошло слишком много времени. Очень сожалею, что депутаты, присланные вчера, не были в достаточной степени осведомлены с той ролью и вообще с тем, для чего они приезжали. Во всяком случае, будет сделано все, что в человеческих силах в данную минуту. Прошу вполне ясно осветить мне теперь же все дело, которое вчера произошло, и последствия, могущие от этого быть в Петрограде.

— Дело в том, что депутатов винить нельзя. Вспыхнул неожиданно для всех нас такой солдатский бунт, которому еще подобных я не видел и которые, конечно, не солдаты, а просто взятые от сохи мужики и все свои мужицкие требования нашли полезным теперь заявить. Только слышно было в толпе — «земли и воли», «долой династию», «долой Романовых», «долой офицеров», и начались во многих частях избиения офицеров. К этому присоединились рабочие, и анархия дошла до своего апогея…

Родзянко сообщил неправду; он соврал от первого и до последнего слова. В эти дни боевых столкновений не было, потому что не с кем было ратоборствовать. Вся солдатская масса уже перешла на сторону восставших и уже не раз совершала шумные, победоносные шествия к Таврическому дворцу, где с превеликим усердием кричала: «Ура Родзянке». Слова его не были словами государственного мужа. Это была кухонная болтовня кумы-сплетницы, у которой неудержимо играло воображение. Он порхал как бабочка над трагическими событиями и то пугал, то успокаивал и сулил несбыточные обещания.

— Войска мало-помалу в течение ночи приводятся в порядок, но провозглашение императором Великого князя Михаила Александровича подольет масла в огонь, и начнется беспощадное истребление всего, что можно истребить. Мы потеряем и упустим из рук всякую власть, и усмирить народное волнение будет некому. При предложенной форме возвращение династии не исключено, и желательно, чтобы примерно до окончания войны продолжал действовать Верховный совет и ныне действующее Временное правительство. Я вполне уверен, что при таких условиях возможно быстрое успокоение и решительная победа будет обеспечена, так как, несомненно, произойдет подъем патриотического чувства, все заработает в усиленном темпе и победа, повторяю, может быть обеспечена…

Рузский резко повернул негодующее лицо к стоявшему рядом Саввичу. Раздраженно, желчно сказал:

— Ерунду порет. Кого он дурачит и обманывает: себя или нас?.. — Вместе с сомнениями и с недоверием к Родзянке, которое опять поднялось у него, Рузский почувствовал еще и нарастающую ненависть. На ленте, против слов Родзянки, он написал: «Если Бог захочет наказать, то прежде всего разум отнимет». А в другом месте продолжил ту же мысль: «Люди, возглавившие революцию, даже не осведомлены о настроениях населения. Когда Петроград был в моем ведении, я знал настроение народа».

В конце разговора Родзянко сказал:

— Сегодня нами сформировано правительство с князем Львовым во главе, о чем всем командующим фронтами посланы телеграммы. Все остается в таком виде: Верховный совет, ответственное министерство, действие законодательных палат до разрешение вопроса о конституции Учредительным собранием…

Честолюбивый бесенок давно обосновался в сердце Родзянки. Не раз председатель Думы прозрачно намекал Царю о необходимости призвать к власти человека, которому доверяет вся страна. Повторяя эту мысль, он уверовал в нее сам. Теперь его бесцеремонно отодвигали в сторону. «Мавр сделал свое дело»… Однако «мавр» цеплялся за власть. Расстаться с «манией грандиоза», с ролью спасителя Отечества, ему было трудно. Он старался создать для себя позицию на самом верху. Но все, что он делал, неуклонно толкало его к политической смерти.

— Скажите, кто во главе Верховного совета? — спросил Рузский. Вопрос этот свел Родзянку с высот.

— Я ошибся, не Верховный совет, а Временный комитет Государственной думы под моим председательством.

Рузский был далек от политической жизни в столице. О тщеславных вожделениях Родзянки он ничего не знал. Но в эти дни он скоро заметил, как настойчиво Родзянко внушал мысль о значительности своей персоны. Сначала Рузский в это поверил, принял как должное, а затем его стало раздражать постоянное напоминание: «только мне доверяют», «только я могу», «только я не допущу»… Ответ Родзянки похож был на трагический анекдот. Рузский понял, что все пустота и ничтожество на фоне бурных, грозовых событий. Он оборвал разговор:

— Хорошо. До свидания. Дальнейшие переговоры должны вестись в Ставке…

Политическая роль Рузского кончилась. В скором времени кончилась и его служебная карьера. Не оправдались сладко-медовые, розовые надежды Родзянки и его коллег. «Великая, бескровная» бросила Россию в пучину смуты. Сорок лет служил Рузский верой и правдой; поднялся на самый верх; пользовался доверием Царя, огромной силой власти — и пал стремительно. Двумя роковыми днями сжег свою славу и честь. Выбросили, как ненужную ветошь. Когда понял, что совершил, когда увидел развал, он ужаснулся и в мучительной тоске написал военному министру Гучкову: «вы загубили армию…» Из Пскова уехал разбитый душевно, жалкий, хилый старик, больше никому не нужный.

Синий поезд с золотыми орлами через Двинск направлялся в Могилев. Стоял чудесный день: морозный, ясный, солнечный. Воздух был сух, прозрачен, и только самые отдаленные точки на горизонте да темные, голые леса вдоль Западной Двины серели в легком тумане. Еще никто не знал о происшествиях минувшей ночи. Железнодорожная администрация с такой же, как и раньше, тревожной аккуратностью встречала и провожала царский поезд. Государь не показывался в окнах своего вагона. Настроение едущих было подавленное и угнетенное.

На одной из глухих, пустынных станций поезд остановился. Государь вышел из вагона, чтобы подышать свежим воздухом. На нем была только серая черкеска, которую он любил носить. Лицо было бледное, глаза ушли в глубину орбит, но спокойствие и царственное величие как будто еще ярче проявились в горе. Это заметил вышедший навстречу Мордвинов. Сердце у него заколотилось в груди; хотел броситься к ногам, и клясться в верности, и просить прощения за изменивший народ. Они были одни; далеко сзади шел урядник конвоя. Мордвинову хотелось утешить, успокоить Государя. Ему было стыдно за все совершившееся.

«Я посмотрел на него и вдруг заговорил, почти бессознательно и так глупо и путано, что до сих пор краснею, когда вспоминаю эти свои взволнованные успокоения», — записал потом Мордвинов. Он сказал Государю:

— Ничего, Ваше Величество, не волнуйтесь очень, ведь вы не напрашивались на престол, а, наоборот, вашего предка в такое же подлое время приходилось долго упрашивать и, только уступая настойчивой воле народа, он, к счастью России, согласился нести этот тяжелый крест… Нынешняя воля народа, говорят, думает иначе… Что ж, пускай попробуют, пускай управляют сами, если хотят. Насильно мил не будешь, только что из этого выйдет…

Государь приостановился, посмотрел на Мордвинова и сказал тихо и с большой горечью:

— Уж и хороша же эта воля народа… Вы, Мордвинов, неправильно понимаете то, что произошло. Не воля народа, а воля преступной кучки. Так бывало не раз в мировой истории. Сегодня я читал о Юлии Цезаре. Вы помните, что в числе убийц был Брут, которого Цезарь любил. Этот человек, оправдываясь перед народом, сказал: «Если кто из вас спросит: почему Брут восстал против Цезаря? — я отвечу: не оттого, что я мало любил Цезаря, а оттого, что любил Рим больше его. Что лучше для нас: видеть Цезаря живым и быть его рабами или видеть его мертвым и быть свободными? Цезарь хотел иметь всю власть только для себя, и за это я его убил»… В этом оправдании одна демагогия и красные слова, которые бьют по воображению. Цезарь любил Рим не меньше убийц. Цезарь возвеличил Рим больше, чем кто-либо до него. Цезарь употреблял свою власть на благо народа… Та же политическая обстановка и у нас сейчас. Теми же словами и теми же понятиями играют и наши политические деятели… Генерал Рузский тоже клялся мне в любви…

— Кажется, и генерал Алексеев, Ваше Императорское Величество?

— Да и Алексеев… — Государь круто повернулся и, как будто скрывая волнение, быстро пошел вперед. Земля была сырая, грязная; вдоль тянулись штабеля дров. Шли некоторое время молча.

— Ваше Императорское Величество, вы сильно страдаете? — спросил взволнованный Мордвинов.

— Да. Все, что произошло, так чудовищно. Я не могу еще освоиться с новым положением. Так трудно перейти… — Государь не докончил своей мысли. Опять мучительно шли молча. Дорога вышла из станционного района. Впереди уходила широкая поляна; справа и слева тянулся лес. На опушке белело несколько березок. Над головой синело небо.

— Надо поворачивать, — сказал Государь.

— Ваше Величество, что же теперь будет? Что вы намерены делать?

— Я сам еще хорошо не знаю… все так быстро повернулось… На фронт, даже защищать мою Родину, мне вряд ли дадут теперь возможность поехать, о чем я раньше думал. Вероятно, буду жить частным человеком. Вот увижу матушку, переговорю с семьей… Думаю, что уедем в Ливадию или, может быть, в Костромскую губернию, в нашу прежнюю вотчину.

— Ваше Величество, уезжайте возможно скорее за границу. При нынешних условиях даже в Крыму не житье.

— Нет, ни за что. Я слишком люблю Россию, и я не хочу уезжать отсюда. За границей мне было бы слишком тяжело…

На станции Сиротино Государь передал Воейкову для отправки три телеграммы. Одна из них была адресована брату. Она гласила:

Об утреннем разговоре Родзянки с Рузским Государь не знал; не знал ничего о новых гнусных замыслах думских коноводов и не знал о том, что Алексеев отдал приказ главнокомандующим: «Манифест, разосланный ночью, не объявлять и войска к присяге Царю Михаилу не приводить». Знай он это, может быть, сумел бы предупредить брата от принятия рокового шага. Но таинственная, неведомая людям судьба и сознательная злая воля неумолимо направляли Россию к погибели. Все, что могло повернуть ход событий в другую сторону, тщательно и старательно скрывалось. Так была скрыта от Государя телеграмма командира гвардейского корпуса Хана Нахичеванского: «Прошу вас не отказать повергнуть к стопам Его Величества безграничную преданность гвардейской кавалерии и готовность умереть за своего обожаемого монарха». Ни Лечицкий, ни Каледин, ни Келлер — не знали о происходящих событиях. Ни у кого из начальствующих лиц на фронте мнение не спросили. Все решили сами.

В 8 часов 20 минут вечера царский поезд прибыл в Могилев. На станции Государя встретили чины Ставки и все военные агенты союзных держав. Было заметно особенное, подчеркнутое внимание к Государю со стороны иностранных генералов. Они, видимо, хотели засвидетельствовать отрекшемуся монарху те чувства, которых недоставало у «верноподданных» русских генералов. После обеда в поезде Государь переехал в губернаторский дворец.

В десять часов вечера к нему прибыл Алексеев. Он принес новое страшное известие. Ликующий Родзянко радостно сообщил, что Великий князь Михаил отказался принять престол до решения этого вопроса Учредительным собранием. Заговорщики добились своего. Манифест Великого князя вышел из-под их диктовки. Новое известие сильно огорчило Государя; может быть, сильнее, чем собственное отречение. Окончательно ускользала всякая надежда. После ухода Алексеева Государь записал в своем дневнике: «Миша отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой для выборов через шесть месяцев Учредительного собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость».

Оставшись один, Государь томился духом, мучительно думал и страдал невыносимо. Эти темные ночные муки безмерно ослабляли его нравственные и физические силы. Он все переживал один, замкнутый в самом себе. То, что было несчастьем для него и для России, не являлось, однако, в такой же мере несчастьем для его малодальновидных подданных. Забота о личном благополучии и о личном устройстве не покидала людей и в эти трагические дни. Могут сказать: «Живой о живом думает», но все-таки бывают исключительные психологические и исторические моменты, когда личное не должно выдвигаться на передний план, хотя бы из чувства человеческого достоинства.

В эту ночь, около полуночи, Дубенский встретил в генерал-квартирмейстерской части командира конвоя графа Граббе. Он был оживлен и как-то необыкновенно жизнерадостен.

— Почему вы здесь так поздно? Почему вы так оживлены? — спросил Дубенский.

— Я был сейчас у Алексеева и просил конвой Его Величества сделать конвоем Ставки. Он обещал…

— Зачем вы так поторопились с этим делом? — укоризненно, холодно и с чувством неприязни сказал Дубенский. — Ведь Его Величество в Ставке…

— Я это, Дмитрий Николаевич, отлично знаю и без вашего сообщения. Но не нужно упускать времени. Надо, знаете, ловить момент…

Граббе заторопился. Неожиданная встреча была ему неприятна, как будто поймали с поличным. Не вступая в дальнейшие разговоры, он быстро вышел из комнаты, как всегда элегантный и нарядный. Он, очевидно, не так уж убивался и скорбел, как Дубенский. Лови момент!.. Меняй службу и принципы, не зевай!..

Встреча и летучий разговор с Граббе удивили и сильно разволновали Дубенского. В голову полезли нехорошие мысли: резко и сурово он осудил проворно приспосабливающегося царедворца. «А где же честь и совесть?» — обращал он мысленный вопрос, не ожидая ответа. На улице было пустынно и холодно. Город спал мирным сном. Ни одной живой души, только у подъезда дворца в дубленых постовых тулупах стояли парные часовые от Георгиевского батальона. В царских комнатах, как и в былые дни, горел свет. Как будто ничего не произошло или то, что произошло, был лишь страшный сон. Дубенский долго стоял и смотрел на окна: не покажется ли силуэт Императора; вот промелькнула тень, старик быстро перекрестил ее и прошептал с исступленной мольбой: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси Царя православного от всех бед и напастей»…

Утром 4 марта один из штабных офицеров, в чрезвычайно возбужденном состоянии, сказал Мордвинову:

— Анатолий Александрович, Воейкова хотят арестовать. При настоящем положении дел тут нет ничего удивительного; никто из нас не гарантирован от насилий. Но арест дворцового коменданта здесь, в Ставке, в присутствии Государя, — это что-то такое, что превосходит самую подлейшую подлость. Им, очевидно, хочется унизить Царя, показать ему, что он теперь ничто, что господами положения являются они. От этих лакеев революции можно ожидать всего. Для хама и подлеца нет ничего священного и ничего запретного. Разнузданность страстей, жестокость и цинизм — это основные качества революционного человека. Предупредите Воейкова: пусть уезжает из Могилева.

Мордвинов исполнил поручение. Вечером Воейков и Фредерикс покинули город. Выбыли два самых близких человека из свиты. Что-то оторвалось с их отъездом. Какая-то обреченность, печаль была в этом вынужденном разрушении гнезда. Напрашивались сами непрошеные слезы. Были те чувства, о которых поется в старом романсе: «Так ветер всю красу наряда с деревьев осенью сорвет и по тропам унылым сада сухие листья разнесет. Их далеко развеет вьюга, кружа над мерзлою землей; навек разделит друг от друга, покрывши снежной пеленой»…

Прощаясь с сослуживцами и подчиненными, Воейков, по словам Дубенского, «бодрился, все время распоряжался своим огромным, в необычайном порядке, багажом, отдавал приказание прислуге и отрывисто переговаривался» с присутствующими. Он недалеко уехал. На одной из ближайших к Могилеву станций его арестовали и через Москву отправили в Петропавловскую крепость, где он тотчас же начал разыгрывать сумасшедшего. Фредерикса арестовали на другое утро.

Ветер революции крепчал сильнее и сильнее. Буревестники носились над мутной стихией. «Все гуще мрак, все пуще горе, все неминуемей беда…» Разгульные волны долетели и до Могилева. 7 марта состоялся солдатский митинг. Алексеев приказал офицерам быть при своих частях. Это не вызвало восторга. Не могли ослушаться приказа, но и не хотели идти. Генерал Цабель долго мучился сомнениями:

— Не знаю, как быть? Идти на революционный митинг с царскими вензелями — не могу. Снять — не хватает сил. Не снять — выйдет скандал…

— Лучше снимите, — посоветовал Дубенский.

Цабель перочинным ножом начал соскабливать золотую вязь. Руки у него дрожали, лицо налилось кровью.

— Михайлов, помоги мне, — обратился он к старому преображенцу-курьеру.

— Никак нет, Ваше Превосходительство, не могу, увольте. Никогда это делать не согласен. Не дай бог и смотреть…

На глазах у старика навернулись слезы. Сцена вышла тяжелая. Дубенский не выдержал, лицо сморщилось, и покатились по щекам капля по капле. Цабель бросил шинель на диван, опустился на стол и заплакал так горько, как плачут маленькие дети.

Алексеев прозрел, но очень поздно и только отчасти. Через семь часов после отречения он написал главнокомандующим фронтами, что «в сообщениях Родзянки нет откровенности и искренности» и что его заявление «о резне солдатами офицеров — сплошной вздор». Он, может быть, понял больше, чем написал, но стыдно было сознаться в своих догадках и в своих роковых ошибках. А догадки у него, несомненно, появились. Теперь он был почти убежден, что Родзянко сгущал краски, преувеличивал, вел по ложному пути, рисовал картину не ту, которая была в действительности, а ту, которая могла «побудить представителей армии неминуемо присоединиться к решениям крайних элементов».

Были ли у Алексеева сомнения, раздумья и неуверенность в эти дни? Да, конечно, были. И не могли не быть. После Царя он был первый человек в армии. Он мог принять любое решение. История поставила перед Россией задачу сложную, трудную и такую ответственную, какой еще не ставила никогда. Алексеев не смог подняться над событиями. Как и подавляющее большинство генералов, он был политически безграмотен. Трудно ему было отличить правду жизни от политической лжи; нужное для государства и народа от ненужного — от того, что было важно только для господ, играющих в политику. Ветер грядущей смуты гнал его, как и других, по тому пути, который неминуемо вел к грядущей катастрофе. Но в гуле и грохоте он не рассмотрел, что Россия летит в бездну. Он еще не увидел шевелящийся хаос.

Алексеев чувствовал неловкость и смущение перед Государем. Его совесть тревожило упорное молчание Царя. Во время доклада о последних событиях в Петрограде он не выдержал и сказал ему:

— Ваше Величество, я действовал в эти дни, руководствуясь моей любовью к Родине и желанием уберечь и оградить армию от развала. Россия тяжко больна; для ее спасения надо было идти на жертвы…

Государь пристально посмотрел на него и ничего не ответил.

В эти дни Государь продолжал идти по крестному пути. За четыре дня он физически изменился неузнаваемо. Прежде всего лицо. Оно было «пожелтевшее, посеревшее, похудевшее, как-то обтянутое и точно облипшее на висках и скулах». Глаза были полны печали и скорби, даже тогда, когда он улыбался. Он нуждался в нравственной поддержке. Эту поддержку могли дать ему только два любимых и любящих человека: мать и жена. В полдень 4 марта вдовствующая царица Мария Феодоровна прибыла в Могилев. Встреча произошла на станции. Никто не знает и никогда не узнает, о чем говорили мать и сын в пустом холодном сарае, что стоял напротив поезда прибывшей Государыни. Вышли они оттуда после долгого разговора. Государыня приветливо улыбалась доброй, мягкой, милой улыбкой; Государь смотрел спокойно и ровно, но что скрывала эта нечеловеческая выдержка?..

В 11 часов утра 8 марта в большом зале заседаний Могилевского суда собрались чины Ставки: генералы, штаб- и обер-офицеры и нижние чины. Собрались, чтобы проститься с отъезжающим Государем. Он вошел к ним одетый в серую кубанскую черкеску; на груди белел Георгиевский крест; в руках держал казачью папаху с бараньим мехом. Он пришел сказать «последнее прости». Сказать то, что вырывается само из души перед разлукой, быть может, навсегда. Слова прозвучали печально и скорбно. Это не была трафаретная речь, да и не способен он был говорить слова пустые, формальные и ненужные.

Вспоминая об этом последнем прощании, после которого никто уже больше его не увидел, генерал Николай Михайлович Тихменев отметил с огромным душевным волнением: «Это был страдающий человек. Но раньше всего, и больше всего, и прежде всего — это был полный царственного величия Император Всероссийский. Ибо не за себя страдал Он тогда, а за нас — и через нас за армию и Россию. Быть может, единственный Он видел, на краю какой гибели стояла тогда Россия…»

Наружно Государь был спокоен; по крайней мере, так многим казалось поначалу. Только дрожала правая, опущенная рука и все чаще он разглаживал усы привычным жестом. Об этих минутах скрытого душевного волнения Государь записал в своем дневнике: «Сердце у меня чуть не разорвалось…» Говорил он громко, отчетливо, чтобы слышно и понятно было всем. Голос его звучал задушевно и красиво. Последняя речь русского Царя к своим подданным: «Сегодня я вижу вас в последний раз. Такова воля Божия и следствие моего решения». Этими словами он начал свое обращение.

Он не рисовался. Поза, игра, рисовка — ему были несвойственны. Душа его была обнажена; она горела, как чистая свеча в полутемном вечернем храме, возбуждая и умиляя душу. В его словах звучала нежнейшая любовь к Родине, все поглощающая, жертвенная до самозабвения, до готовности все отдать за нее, даже самую жизнь.

Послышалось в его словах рыдание… «Правая рука его уже не дрожала, а как-то дергалась, — рассказывал потом Тихменев. — В зале была мертвая тишина. Никто не кашлянул, и все упорно и точно не мигая смотрели на Государя. Никогда в жизни не наблюдал я такой глубокой, такой полной, давящей, такой мертвой тишины в помещении, где было собрано несколько сот человек».

Государь начал обход. В разных местах стали раздаваться судорожные всхлипывания и глухие рыдания. У многих по щекам текли слезы, которых никто не скрывал и не стыдился. Все больше и больше нарастало душевное возбуждение. Государь пытался улыбаться, но улыбка не выходила. На глазах у него стояли слезы. Вот он подошел к офицерам Георгиевского батальона; вдруг двое из них зашатались и упали на пол в обмороке. В ту же минуту рухнул кубанский казак-конвоец. В зале начались картины, душу раздирающие. Тщетно кто-то просил: «Господа, пощадите Государя, не волнуйте его…» Но уже никто не волен был в своих чувствах. Государь не выдержал и весь в слезах быстро вышел вон из помещения, поцеловав на ходу подбежавшего к нему Алексеева.

Надо было все пережить, пройти через все испытания: через стыд, позор, глумление, насмешки, издевательства и заключение. Надо было без ропота, терпеливо подниматься на ту вершину мученичества, на которой жутко чернел голгофский крест.

Путь только начинался. В 4 часа 45 минут 8 марта Государь покинул навсегда Могилев. Все сделал, со всеми простился; написал трогательное обращение к армии, зовя ее на подвиг во имя России.

Было ветрено и морозно. Багрово-красная, как кровь, вечерняя заря покрывала небо. У многих сжалось сердце, когда у окна отходящего поезда показался Император. Из своего вагона Царица-мать крестила сына, и по щекам ее текли слезы. Оружие скорби пронизало ее сердце.

В полдень 9 марта Государь прибыл в Царское Село. На вокзале его встретил полковник Кобылинский и принял как арестованного преступника, которого доставили члены Государственной думы. Государь быстро прошел по перрону, ни на кого не глядя, и сел в автомобиль. Его сопровождал гофмаршал князь Василий Александрович Долгоруков. Стоял тусклый, серый день. Лежал еще не тронутый весенним теплом зимний снег. Ворота в Александровском дворце были заперты. Двуглавый орел над ними и вензеля на рамах были затянуты красным кумачом. У ворот на часах стоял солдат с огромным красным бантом. Автомобиль остановился. От дворца отделился дежурный офицер. Издали крикнул повелительно: «Открыть ворота бывшему Царю». Остановился сам в ожидании: руки в карманах, в зубах дымила папироска; смотрел нагло и дерзко, пропуская мимо себя Государя.

В вестибюле стояла группа прапорщиков в шинелях. Грудь их украшали красные банты. Стояли толпой, небрежно и вольно. При проходе Государя чести не отдали и не посторонились с дороги. Государь обошел их и первый поднял руку к козырьку. Сверху бежала Царица; Государь рванулся ей навстречу, и они радостно расцеловались.