Я сплю? Не могу кричать. Я точно сплю. Вокруг плотная темнота, которая сдавливает грудь. Дышать мне тоже трудно. Кажется, рядом кто-то ходит. Шаги. Я точно их слышу. Но почему не могу говорить? Это так странно. Будто стоишь перед забором, звенья которого как раз на ширине твоих плеч, но войти невозможно. Или мне кажется?

Утро. Прохлада и пыль — первое, что коснулось тела. В хорошо проветриваемой, громадной комнате, никого не было поблизости. Обзор с роскошной кровати позволял осмотреть каждую мелочь. Слева длинная стена с коричневыми стёклами во весь рост. За ними чей-то скромный дворик с небольшим металлическим столиком и двумя такими же стульями. Зелёные могучие деревья позади раскачивались от мощного порыва ветра, шумели, но вновь выпрямлялись и умолкали. Напротив кровати, деревянная старая дверь, её будто украли из чужого, бедного мира и засунули сюда не глядя. Синяя краска поверх ссыпалась, петли поржавели. Однако, изнутри на, толщиной с палец, крючок можно закрыться. Справа от редчайшего экспоната располагается глянцевый шкаф из красного дерева. Дверцы его слегка приоткрыты, часть вещей выпала, будто кто-то очень неряшливый рылся во внутренностях и, не найдя желаемого, оставил бардак. Ещё правее, где густая тьма мешала разглядеть хоть что-то, спрятался внушительный книжный стеллаж с немаленькой библиотекой. Там же, куда мой взор уже не доставал, находилась сломанная стена, которая, кажется, объединяла два совершенно разных, дома.

Вскользь осмотрев окрестности, я поняла, что не помню ни помещения, ни имени. Хотя бы могу формулировать мысли.

Меня вела дорога вопросов. Поэтому спустилась с белого постельного белья, на холодный, слегка пыльный пол. И ничего не прикрывало наготу, кроме какой-то старческой сорочки.

Вдали раздался звон, кажется. Я заглянула в соседнюю комнату. Она совершенно отличалась от предыдущей. Белая плитка с жёлтыми разводами отваливалась в местах контакта с влагой, ванная давно потеряла презентабельный вид, а раковина держалась на тонкой палке, приколоченной к полу. Сверху, свисала одинокая грязная лампочка на тонком, оголённом проводе. Запах сырости и плесени вызвали раздражение с внутренней стороны горла и кашель.

Преодолевая, наощупь, тёмный коридор с двумя рычащими холодильниками, я почувствовала запах дыма. И услышала грубый человеческий голос. Знакомый, наверное.

Двигаясь на звук, огибая белых монстров, нащупала влажную стену и круглую дверную ручку, та отвалилась при касании. Торчащая фанера, что служила, наверное, как прикрытие, упала, чуть ли не придавив мне пальцы ног. Передо мной открылся ещё один проход. Это была крупная кухня с бетонным, очень пыльным полом. Стопой я нащупывала крупный мусор, что резал тонкую кожу. Пока за густым, непроглядным дымом, подле деревянного окна, щели которого забиты жёлтой ватой, сидело за столом два пожилых мужика. Их внимание со стакана и сигареты сразу переключилось на меня.

— Ты наконец проснулась? — хорошенько затянул бычок и выпустил пар старик в чёрной зимней кепке.

Наконец?

— Долго же ты спала.

— Где я?

Любопытный вопрос, который вырвался из моего заветренного рта.

— Это не важно. Можешь поблагодарить меня. Я — твой спаситель. Доктор наук, исследователь в лучшей лаборатории страны. Ты — девочка, должна была умереть. Совсем ничего не помнишь? — сплёвывая зелёную мокроту в кулак, он кряхтел носоглоткой, издавая громкие, скрежеты.

— Совсем.

— Ты подхватила инфекцию. Мне пришлось использовать вакцину, которую не тестировали на людях. Иначе, ты бы превратилась в желе через минуты три, — спаситель разговаривал очень спокойно, размеренно, будто обдумывал каждое слово.

Мои волосы и одежда надолго сохранят запах дыма от сигарет.

— Мне очень жаль, что такое случилось, но выбора особо не было.

Выбора особо не было. Сияющая дыра чуть ниже шеи позволяла рассмотреть округу. Мне не стало хуже или лучше от его слов. Словно родившись десять минут назад, я исследовала новый, невзрачный, серый мир. И только пустота сопутствовала мне.

— Почему я ничего не чувствую?

— Побочное действие препарата, но это лучшее, что могло произойти. Извини, малышка.

Верно, я знала, что что-то не так. Почему-то его слова не задели меня, их насмешки и еле прикрытые улыбки тоже не смутили. Не представляю, что должна делать в эту минуту. Поэтому осмотрю дом.

Чем дальше моя нога ступает, тем холоднее становится. Местами стены разрушены, частично замазаны бетоном или вовсе вырваны с корнем. Словно огромный ребёнок играл со зданием, приделывая лишние, абсолютно никудышные части. Я выбрала свою конуру.

Книги. Они единственные, кто могли проявить мой интерес. Взяв с полки, «Там, где в дымке холмы», Кадзуо Исигуро, 1982 года, присела на край постели и, раскрыв плотный переплёт, замерла. Вчитываясь в каждое слово, я упускала нить повествования, потому что терялась в тягучей, плотной жидкости равнодушия. Смысл произведения, задумка, растворялась, как в соляной кислоте и более не касалась меня. Я пробовала снова и снова, пока не поняла, что потеряла нечто важное и невосполнимое.

Ближе к полудню мужики перебрались наружу. Их вид сильно ухудшился, а речь стала более невнятной. Слушать нытьё несостоявшихся алкоголиков — последнее, что придётся делать человеку без имени. За пышными гривами лесов я видела ярко-жёлтую крышу здания. Множество строителей сносили её часть с помощью крана, пока внизу, разинув рты, толпились люди. Наилучший вид на происходящее у меня был между прикроватной тумбочкой и стеклянной стеной, на полу. Пока внизу гулял, как в собственных покоях, сквозняк.

Не знаю, сколько прошло времени с пробуждения, желудок требовал пищи. Хотя желание трапезничать отсутствует. В прошлый раз, оказавшись на кухне, я заметила одинокую чашу с бледно-жёлтой кашей. Найдя её на месте, ладонью зачерпнула, не очень много, чтобы унести. На обратном пути, в тёмном месте, где ориентировалась лишь на жужжание холодильников, снова услышала стук тяжёлых шагов. Позади стоял мрачный силуэт спасителя. Сильный запах перегара совпадал с ароматом кухни. Я знала, мужчина стоял ближе, чем в метре.

— Алиса, — растянуто, шепелявым голосом, обращаясь ко мне, произнёс он, — это ты?

Я? Не знаю. Может быть.

— Я так по тебе скучал, — колыхаясь от собственного веса, мужчина сделал ещё небольшой шаг.

Наш рост сильно разнится, поэтому дышу ему куда-то в районе груди. Ничего не видно, поэтому мужчина ориентировался наощупь. Грубые пыльцы с маленькими белыми шрамами коснулись моего лица. Он провёл ими от губ до шеи, тыльной стороной коснулся плеч, а затем сильно сжал левую грудь. Наверное, ему нравилось молодое тело, которое никому не принадлежало.

Наконец, мой желудок получил желаемое. Абсолютно пустая каша без специй и соли из пшена вполне удовлетворила аппетит. Не знаю, почему именно это блюдо оставили для меня. Рыскать в поисках чего-то иного нет необходимости. Я наелась сполна.

Снова эта крыша. Когда её полностью снесли, большая часть рабочих покинула пост. И только одинокий кран остался там на ночлег. Кстати, спать мне не хотелось долго. С наступлением тьмы, я вернулась на кровать, почти не чувствуя пальцев ног. Это опасно? Наверное, ощущение любого дискомфорта, так или иначе, может привести к смерти. А, точно, смерть. Теперь я даже не могу сказать, боюсь её или нет. Значит, мне не стоит думать о таких вещах, как обморожение.

И снова утро. Иногда, мне кажется, что я до сих пор сплю. Но вспоминая сильный запах перегара своего спасителя не думаю, что дремлю. Я не могу сказать, есть ли у меня отвращение к нему или любовь. Смотреть и молчать — всё, что имеется в наличии. Удивительно, что от такого равнодушия я не сошла с ума, но, наверное, организм защищает меня, всё ещё.

Строители не вернулись к починке крыши. Возможно, сегодня выходной. Я не долго сидела в одиночестве. Спустя пару часов меня навестил спаситель. Так как наблюдать за стройкой не пришлось, всё время моё тело небрежно валялось на кровати.

Крупный пожилой мужчина сильно сутулился, хмурил брови и покачивался из стороны в сторону. Волосы, которые присутствовали не везде, серого цвета, торчали даже из носа. И снова запах едкого, непроветриваемого перегара.

— Как ты себя чувствуешь? — держа одной рукой поднос, он вошёл в спальню без стука, открывая дверь коленом.

— Никак, — единственное слово, которое без преувеличения описывало моё внутреннее и внешнее самочувствие.

— Но ты жива, значит, я сделал всё верно, — полностью игнорируя сказанное, он, с надменной улыбкой оставил поднос на тумбе.

Вся одежда знакомого в жутких разводах, грязная, от него пахло сигаретами сильнее, чем мочой.

— Чтобы инфекция вновь не распространилась, тебе нужно пить эти таблетки. Я сам буду приносить их, когда нужно, чтобы не напрягать тебя этим.

Я не замечала, какие у него кривые, жёлтые зубы. Впервые спаситель говорит со мной на таком близком расстоянии в хорошем свете.

— Знаешь, я очень скучаю по своей семье, Алиса.

Алиса. Значит, меня теперь так зовут? Мне всё равно, но быть с именем куда удобнее, чем без него. Наверное, оно принадлежит кому-то другому. Дорогому человеку или хорошему знакомому.

— Я часто думаю о том, если бы я не работал и проводил время с ними. Погибли ли они? — без драмы, как по сценарию, говорил он.

Уверенно спаситель расстёгивал ремень, спуская застиранные до дыр штаны. И чем меньше одежды на нём было, тем сильнее раздражался нос.

— Мне так не хватает женской любви, Алиса. Понимаешь?

Понимаю? Нет, я никогда тебя не пойму. Мне это ненужно.

Спаситель снова погладил мои чёрные, жидкие волосы, которые вальяжно лежали на плечах. При неаккуратных касаниях, некоторые участки черепа ныли. Наверное, иммунитету трудно справиться с телесными повреждениями.

— Я так скучал по тебе, — крепкой хваткой мужчина схватил меня за талию и перевернул, — я так долго этого ждал!

Не могу почувствовать ту боль, что испытывает его сердце. Не понимаю. Не понимаю. И даже, если было бы мне не всё равно, правильно ли говорить что-то в такой момент?

— Больше никогда не надевай эту тряпку! — двумя пальцами спаситель схватил трусы в области ануса, оттянул так сильно, что швы не выдержали и лопнули.

Правой рукой он держал мою голову, размазывая по мягкой постели, а левой, поднял бёдра на уровень своих. Его кисти трогали обнажённое тело везде, где желали. Периодически сжимая, оттягивая всё, за что могли схватить. Не оценю здраво наши габариты, но спаситель, кажется, крупнее меня. Обхвата кисти хватило бы, чтобы спрятать лицо, как минимум, а голову, как максимум. Но его бёдра не такие широкие, как мои. Наверное, я страдаю какой-то степенью ожирения или слишком долго спала.

— Ах, да, ты же ещё девочка, какое счастье, — встретив на пути какую-то маленькую, интригующую преграду, спаситель поднатужился.

Теперь нет. Ты постарался, чтобы в знаменательный день, я запомнила, какого это. И все следующие разы тоже. Выполняя прихоти спасителя, ласки любых частей тела, глотание органической жидкости, грубый, животный секс по три-четыре раза днём или ночью, не испытывала ничего, чтобы могло вызвать у меня самую маленькую, искреннюю эмоцию. Поэтому, мой спаситель позволял себе всё. Он никогда не бил меня, не унижал, но драл моё тело так, что ноги отказывали двигаться на протяжении часа. И каждый раз его визиты сопровождались приёмом медикаментов. Иногда спаситель ограничивался ласками. Я не знаю, какой у него род занятий и куда он пропадает иногда. На день, два, неделю. Спустя какое-то время мой организм начал привыкать, растягиваться, адаптироваться. Рвотный рефлекс, кажется, умер вместе со мной. А промежность почти не чувствовала инородных объектов, которые в меня засовывали с такой яростью, что иногда шла кровь.

Но однажды, медикаменты мне принёс не спаситель, а его собутыльник. Довольная рожа, которая привычна этому слою населения, говорила мне о чём-то, что я не заметила. Он не был так груб со мной, как спаситель, но тоже ни в чём себе не отказывал.

Как вы уже догадались, мои дни несильно отличались друг от друга. Питалась я редко, иногда раз в день или через сутки, посещала уборную также. В этом не было необходимости. Желудок требовал пищи не так часто, как ко мне приходили гости, что изрядно кормили чем-то склизким. Кстати, крышу, ребята починили. Сложив несколько бетонных плит, они замазали щели и оставили сушиться, а после покрасили в мутно-голубой цвет. Спустя несколько недель меня позвали на чаепитие во двор. За тем самым металлическим столом сидел спаситель со своим другом. Выбрасывая цветные карты на стол, они не заметили моего появления, но заулыбались, когда я встала рядом. Однако, моё времяпрепровождение с единственными людьми, которых знала, закончилось быстро. Поглотив несколько тёмно-коричневых печенек, меня стошнило на стол. Оказалось, что я беременна.

Мне достаточно часто приходилось слушать разговор пьяных вусмерть мужчин. В большинстве случаев, диалоги имели лёгкий, невзрачный характер о манипуляциях с банковскими картами, мошенничестве или подстрекательствах. Но иногда их общение как-то завязывалось на мне. Например, подслушивая разговор отшельников, поняла, что в мире происходит дефицит женщин. Инфекция, которая обитает в преимущественно влажных, трудно проветриваемых местах, поражает мужчин намного реже. Из-за активности вируса, смерть приходит быстро, но очень болезненно. Поэтому в одном из помещений однажды я нашла зелёную болотную жижу. По той же причине в числе зевак и строителей не обнаружила ни одной особи женского пола. Наверное, из-за того в числе моих гостей начали появляться новые лица, а спаситель купил себе машину с ревущим двигателем.

Почему ты молчишь? Что с твоим лицом? Куда ты смотришь? Частые вопросы в адрес человека, который видит по пять разных мужчин в день. Но, что мне им ответить? Я рада вас видеть? Или не рада? Закончите, пожалуйста, побыстрее, потому что мне скучно. Наверное, они ожидали увидеть не меня, а кого-то более харизматичного, эмоционального. Мне ведь даже поговорить с ними не о чем. Потому что прошлые сути я проводила в компании перелётных птиц. И ничего не испытывала.

Мой живот заметно вырос, отчего боли участились. Я продолжаю по наитию питаться, хоть иногда мне подсовывают фрукты и мясо, которые лень жевать. До сих пор спаситель не знает, что мне отлично слышно, о чём они разговаривают на веранде. Даже лучше, чем может себе представить. Он безусловно уверен, что ребёнок в моём чреве от него, не могу понять, почему, да и не хочу.

Меня позвали на прогулку. Причину не объяснили. В компании четырёх мужчин, лиц и имени которых сейчас даже не вспомню, я самая младшая. Ребята часто смеялись, шутили, рассматривали облака, болтали с мимо проходящими людьми, гуляли босиком по высокой, зелёной траве и полностью игнорировали моё присутствие. Я не понимаю, для какой великой цели нахожусь здесь. Пока не догадалась, что ни разу не видела женщину. Где-то в подсознании остались их слабые силуэты, формы лиц, носа, глаз, фигуры, но ни одной реальной особи. А ещё впервые почувствовала жар Солнца. На сверкающей поляне, где неподалёку скрипела старая, деревянная мельница. Там же, вблизи дороги, находился ларёк. Худой мужчина с пышной чёрной бородой торговал консервами и сушёной рыбой.

— Редко встретишь в этих краях милых леди, — он улыбался только мне. Возможно, был рад встретить девушку или думал, сколько стоит выпустить пар. Пытаясь понять природу некоторых вещей, я стану на шаг ближе к людям. Нет, не похожим на меня. Живым, тёплым людям.

— Тебе нравится здесь? Откуда ты? — пока нерешительная свора пересчитывала мелочь из карманов, продавец засыпал меня утомительными вопросами.

Я не знаю. Не знаю, что тебе сказать? Мне хорошо? Или плохо… наверное, жарко, но не очень. Откуда я? Тоже не помню. Разрываясь на два лагеря: безразличие и уныние — из раза в раз заталкиваю себя в тупик, проникая глубже и глубже.

— Это твои друзья?

— Нет.

— Вы просто общаетесь?

— Нет.

— Если будут обижать, ты в любой момент можешь прийти ко мне.

Прийти? Зачем? Чтобы меня пожалели? Или накормили? Мне ничего из перечисленного не нужно. И объяснять вам тоже, нет желания.

— Ясно, — меня вела дорога пустоши, незнания и полного равнодушия к людям. Потому что помещаясь в общество раз за разом, понимаю, что с ним ничего не связывает.

Наверное, прогулка являлась затишьем перед бурей. В следующем месяце мне некогда выходить наружу. Посетителей столь много, что паркет из нежно-бежевого стал тёмно-коричневым. Будто густую глину тонким слоем размазали по пути к кровати. Ах, да, один из постояльцев, который всегда плакал по время процесса, подарил мне белое, кажется, бальное короткое платье. Нижняя часть пачки сильно испачкалась и местами облезла. Последние дни спаситель не спрашивал меня ни о чём, иногда уезжал, забывая оставлять кастрюлю каши. Поэтому мне удалось заметно похудеть в бёдрах. А из-за беременности, наверное, увеличилась грудь.

Новый день. Очень тихо, даже слишком. Моя дверь всегда открыта, нет необходимости прятаться от кого-то. Всех гостей я встречала в углу комнаты, между облезлой тумбочкой и стеклом, выводящим во двор. Но время суток чем-то отличалось от предыдущих, меня посетило новое лицо.

Обычно гость приносил поднос с медикаментами, но у этого молодого мужчины ничего не было в руках. Кажется, он зашёл ко мне случайно, спутав дверь с ванной комнатой.

— Ой, извините, — сначала высокий, мускулистый парень испытал стыд, затем отвращение. Не знаю, почему могу отличить эти два разные чувства.

— Что здесь происходит? — задал вопрос пустоте низким, ровным голосом и сделал короткий шаг внутрь, осматриваясь по сторонам.

Я слышу, как твёрдая подошва стучит, касаясь хрупкого пола. Походные ботинки явно крупнее моей головы. Подбираясь всё ближе и ближе, мужчина увеличивался в размерах. Камуфляжные штаны, песочная футболка, горчичная кепка чуть набок. Движения медленные, неуверенные, даже осторожные.

Он боится меня? Или моего внешнего вида? Боится ли он вообще? Почему он идёт ко мне? Чего хочет? Что ему нужно? Поделись со мной частичкой внутреннего мира. Ответь на вопросы.

— Я думал, что всех эвакуировали. Почему ты здесь?

Почему? Я не знаю. Никто не знает. Наверное, потому что это моё место. И всех такой расклад событий удовлетворяет.

Совсем немного, и незнакомец дойдёт до кровати, теми же размеренными, осторожными шагами, чуть подняв руки перед собой. Наверное, ему любопытно. Чужое, неизвестное, даже, недосягаемое чувство для меня.

— Ты умеешь разговаривать?

— Да.

— Ты давно здесь?

— Да.

— Тебя обижали?

Обижали? Что это значит? Я не уверен, что могу сказать тебе, чужак. Ты первый из посетителей, кто задал мне такой странный, колкий вопрос. Наверное, я даже не задумывалась о подобном.

— Ты давно ела? — склонившись надо мной, я поняла, насколько он большой. Выбритые виски, крупное телосложение, татуировка знака бесконечности на плече, несколько шрамов вдоль запястья и предплечья. Волосы смолянистого чёрного цвета, бездонные морские глаза, зрачки, что сузились от слепящего Солнца, даже сквозь матовое стекло. Он был осторожен, с ног до головы осматривал меня, как новую, неизвестную ранее зверушку.

— Ты беременна? — заметно исказив низкий голос в злости и удивлении, спросил чужак.

— Да.

Две сильные руки подняли меня за подмышки и посадили на кровать. Кажется, парень даже крупнее спасителя и выше. От него пахло… мятой? Откуда я знаю, как она пахнет. И мыло, с клубникой и сливками. Светлые-голубые глаза с детской наивностью, каким-то мнимым здравомыслием, оценивали скромную, грязную девку. Никто из прожитого времени так не смотрел на меня. С пренебрежением? Нет, вовсе нет. Наверное, ему жутко. Или противно. А может всё разом.

— Что ты здесь делаешь? Как ты до этого докатилась? — он, положив ладони мне на плечи, слегка потряс, будто искал мелочь.

Если бы кто-нибудь знал, какая пропасть между мной и остальным человечеством. Ничего бы не изменилось. Возможно, меня бы жалели или унижали за неполноту. Это ведь лучше, чем смерть? Верно?

— Сиди здесь, я пойду приготовлю чего-нибудь, никуда не уходи! — обхватив двумя пальцами мою голень, парень сделал какой-то неизвестный мне вывод. И убежал прочь.

Что это было? Кто ты? Откуда взялся? Зачем мне всё это? Где спаситель? Да какая разница! Моё место здесь, пока вновь остатки разбросанной души не вернутся к хозяину. Если такой день, конечно, настанет.

Долго сидеть на холодной постели в одиночестве не пришлось. Объявился спаситель с алюминиевым подносом. Улыбаясь во все золотые зубы, сверкая идеально выбритой наполированной головой, что-то напевал под нос и скалился. Кажется, он рад меня видеть. Или я снова сделала неправильный вывод. На правой руке у него недостаёт одной фаланги, зато на пальце по соседству сверкает перстень с крупным изумрудом. Спаситель сильно изменился.

И снова мы придались плотским утехам. Порою спаситель забывал о моём маленьком паразите чрева. Вдавливал тело, как можно сильнее, в простыни. Сжимая горло так сильно, что иногда я засыпала. Наверное, ему нравилось приносить мне боль. Морщинистый лоб скукоживается, лицо искажается, кажется, в неприязни, а затем мужчина стонет.

Мне известно, когда близится завершение соития. Однотипные движения немного ускоряются, становясь грубее. Изо рта обречённого иногда вырывается уставшее пыхтение, пока на покрасневшие бёдра с синяками капает холодный пот. Жёстким толчком он углубляется сильнее, принося боль внизу живота. Корчась от боли, я механически дёргалась и сгибалась. А после всё заканчивалось.

— Я совсем недолго, видишь, — занося в комнату прикрытую крышкой тарелку, чужак открыл дверь плечом и остановился в проходе.

Чужак замер, забыв, как разговаривать и, наверное, двигаться. За несколько секунд оцепенения, мы встретились взглядами трижды, а может и больше. Спаситель тоже удивился нежданному гостю, поэтому среагировал не сразу, прокашлявшись.

— Стучаться не учили? — не останавливаясь, он зарычал, как дикий, бешеный зверь, заметно ускорившись, будто нагоняя упущенный момент.

— Извините, — исчезнув в тёмном проходе, чужак позабыл о настежь открытой двери. Я слышала, как быстро его шаги отдалялись. Затем они замерли, наверное, недалеко от входа на кухню.

В мрачном отражении сумерек, откуда еле-еле доносится гудение холодильника, мне чудились очертания пустого лица, слегка качающегося от толчков в бёдра. Не знаю, насколько мой вид жалок, но чужаку он откровенно не понравился.

— Помойся, — вытирая носовым платком член от излишних материалов, спаситель, с открытым пренебрежением, заговорил со мной впервые за сегодня.

Наверное, он прав. Последний раз я посещала ванную по желанию одного из гостей. Чуть больше двух недель назад. Уже не помню лица того мужчины, но точно знаю, какова на вкус его кровь.

Отдаляющиеся шаги спасителя медленно замирали, растворяясь в гудении мира. Вслед за ним распространялся шлейф едких цитрусовых духов. Они наполняли невзрачную комнату чем-то новым, неизвестным. И, возможно, если бы не знала их природу, то постаралась бы больше подумать об этом. Но мои мысли не долго оставались наедине с запахом этилового спирта и грейпфрута. Из коридора снова раздался шум. Твёрдая подошва нещадно била по деревянному полу, как дамский каблук. Откуда эта информация в голове? Неважно. Наверное, о моём существовании вспомнил чужак. Я слышала, как он остановился, совсем недалеко от входа в кухню, там же, где-то близко, тяжело пыхтел спаситель. Столкнувшись друг с другом, они заговорили о чём-то, что осталось вне досягаемости.

— Сын, я не знал, что ты вернулся, — скатывая мокроту в горле, мужчина постарше наполнил грудь воздухом, стараясь выглядеть чуть выше и крупнее. Он поправлял шёлковый воротник, серебряные запонки на чистом костюме, гладил наполированную лысину и идеально выбритый подбородок.

— Что за девушка у тебя там? Почему она… — робко мужчина осматривался назад, тонко намекая на неприкрытую дверь спальни.

— Тоже спустить хочешь? — нагло перебивая, низкорослый старик сделал шаг навстречу, неприлично сократил расстояние между ними, вплотную прижимаясь грудью к плечу чужака, — классика 300, по-быстрому 250, с пожеланиями 350.

— Чего? — выгнув бровь, спросил ещё раз собеседник.

— Долларов, деньги сразу, — намереваясь продолжить диалог, спаситель замешкался.

Достав из заднего кармана штанов несколько потёртых купюр, незнакомец отдал их, не глядя в глаза отца. Тот, схватив шершавыми пальцами, дрожал, пересчитывая во тьме банкноты с натянутой, злосчастной улыбкой. Пропасть, что встала между ними, достигла тех границ, когда невозможно всё вернуть вспять.

О чём они разговаривают? Какая разница? Я не знаю его. Кому нужна пустая бутылка с щелями, куда пролезет даже рука? Нам не о чем беседовать. Мне даже слов подобрать сложно. Он слишком, слишком недосягаем для потерянной, блудной души, как я.

Отчётливо слышу, как кто-то стоит за поворотом, в тёмном коридоре. Его дыхание неравномерное и громкое. Зачем он вернулся? Ждал очереди? Тогда почему не заходит? Что ему мешает? Боится? Эти вечные вопросы, которые не заканчиваются. Они ползают по оголённому телу, прогрызая себе гнёзда, и не отпускают, только быстрее и быстрее загоняют в тупик.

— Можно? — стуча костяшками по косяку, чужак наконец заговорил, вытягивая меня из водоворота необузданных, диких вопросов.

— Да.

Совсем немного его любопытный нос завернул за угол, уставившись в мою постель. С открытой неуверенностью, он осматривался, будто забыл, что находился здесь несколько минут назад.

Что тебе нужно?

— Я не хотел вам мешать. И вообще это не моё дело, но можно кое-что спрошу? Ты добровольно здесь находишься?

— Да.

— Я могу чем-то помочь?

— Мне нужно помыться.

Благодаря его бесплатной силе, я быстро закончу задание от спасителя. Находясь в ванной комнате, чужак почти не касался меня, иногда помогал, придерживал дверь и снимал одежду, будто впервые. На его взрослом, сформированном лице изображалось, наверное, удивление? Я не знаю. Но вид голой женщины, ему не понравился. Во всяком случае, моего исполнения.

Тишина, что образовалась между нами, сильно смущала незнакомца. Он будто боялся встретить мой взгляд, рассматривая битую, старую плитку ванной. Что происходит в твоей голове? Вот бы взглянуть, ненадолго.

Тёплая вода. Спустя пятнадцать минут мытья, кожа на пальцах разбухла и побелела. Чужак пенил жидкие, чёрные волосы, кончиками пальцев касался затылка. Он нащупал затянувшийся шрам, но не сказал про него ни слова. Вода, наполненная разными ароматами, стекала по плечам, затем по рукам, а после соединялась с маленьким озером внутри крохотной ванны.

— Меня Гоша зовут, а тебя? — еле-еле касаясь мягких ушей, он смывал остатки серы на внешней раковине.

— Алиса.

Наверное. Я не знаю. Получила его, как по наследству. Но не могу сказать точно, принадлежит ли оно в самом деле.

— Ты не любишь отвечать на вопросы, верно? — теперь Гоша хмыкнул, чуть приподняв рот и толстые, чёрные брови, — можешь расслабиться и отдохнуть. Я вижу, как тебе тяжело.

Мне тяжело? Верно. Веки такие неподъёмные, руки не слушаются. Тепло. Такое согревающее. Кажется, что вот-вот засну. И что же потом? Пустота? Что я чувствую здесь, внутри тьмы? Да, ничего, собственно. Никогда не чувствовала. И не начну, наверное.

Скрываясь от мира за тонкой кожей век, я намеренно прячусь по ту сторону грёз. Но даже там, где чудеса вполне реальны, слышу шорох внутри спальни. Что происходит? Где он? Рядом? Запах мыла. Никогда не задумывалась, нравится ли он мне. Нравится ли мне хоть что-нибудь? Не знаю.

— Алиса, просыпайся, — но из грёз меня позвал уже знакомый голос. Он сильно отличался от остальных своим неравнодушием. Грубый, но невероятно спокойный тон встречал меня на распутье. Натянутая улыбка не сияла поверх отёкшего лица с морщинами. Гоша молод, но силён, не только физически. Кажется, внутри его мощной оболочки тоже сияла гниющая дыра, которую он, тщетно скрывал от себя.

После дневного сна всё выглядит иначе, потому что даже сильному рассудку требуется время для перезагрузки. Куда не глянь, всюду чёрно-синяя паутинка, брешь между миром грёз и реальностью. Оттуда, иногда, сочится рука, желающая затянуть обратно, где мне есть место.

Не понимаю, почему Гоша всё ещё здесь. Наши глаза так близко, он даже не отворачивается от меня, видит абсолютно нагую, беременную малолетку, без капли стыда и совести. Ему не кажется моё существование бессмысленным. Может, он тот, кто скажет, что делать дальше?

— Ты уснула, я убрался в твоей комнате, постирал и погладил немного одежды. Надеюсь, ты не против? — Гоша сидел на деревянной тумбочке с тремя ножками, еле помещался на ней, расставив колени широко-широко, а локти сложил на крае ванной, склонив на них голову. В его взгляде что-то новое, не могу понять, почему он так смотрит на меня, разве я не противна тебе? Разве ты не хочешь сделать со мной всё то, что творили другие? Никто не гладил для меня, не стирал, не готовил и не убирал в комнате. Возможно, это и есть проявление человечности? О которой я знала, но никогда не задумывалась.

— Ах, да, я вспомнил, ты не любишь отвечать на сложные вопросы, — он прикрыл веки и наклонил голову в другую сторону, улыбнувшись, так легко-легко, что можно не заметить.

Не перестану смотреть на его сонливое выражение. Торчащие ёжиком короткие волосы, мягкие, розовые уши, свисающий металлический брелок, который покачивался от дыхания, дутые, крупные вены вдоль запястья, растянутую чистую футболку и выпирающую ключицу. А значительные габариты и широкие плечи добавляли его образу необычности. Вскоре он засопел, когда упёрся носом в руку, возможно, из-за деформации перегородки. Услышав странный звук, мужчина тут же поднял голову, будто ничего не произошло.

— Давай вылезай, замёрзнешь же, — стянув полотенце с вешалки, Гоша подал мне руку, слегка отвернув голову к выходу.

Действительно, вода за несколько часов заметно остыла. Кончики пальцев, губы и стопы посинели, совсем немного. По крупному животу стекали капли воды, раздражая кожу, доводя её до мурашек. Мой помощник обтёр каждый уголок тела, почти вслепую, не касаясь пальцами, лишь махровым, зелёным полотенцем. Иногда внутри пуза шевелился ребёнок, заставлял меня корёжиться, сгибаться от невыносимых болей. Щупая стену, я искала то, что поможет мне справится со спазмом.

— Тебе больно? Чем я могу помочь? — глаза Гоши бегали по мне вверх-вниз. В страхе, испортить что-то, он не предпринимал ничего. Пока я, держась за тонкую, крашеную трубу, пыхтела, словно бешеный бык.

— Одень меня, — мне хватило сил взглянуть на него, исподлобья, пока мокрые волосы стремились полностью спрятать мир за собой.

Поднося к моему носу штаны, какие-то тряпки, бельё, Гоша надеялся, что я выберу что-то. К сожалению, мне неведомо чувство постоянности.

— Это не подходит, — скрипя зубами, я выпустила горячий воздух и невнятно ответила ему.

Мне нужна одежда, юбка, какое-нибудь платье, без трусов, иначе он будет злиться. Я пытаюсь следовать вашим правилам. Пытаюсь сделать так, как меня просят. Что мне остаётся? Если внутри пустота, неиссякаемая брешь, из которой постоянно сочится грязь. Но почему никто не может меня понять? Зачем мне вообще всё это нужно? Я могу ходить так, холод несильно беспокоит меня. Выбери уже что-нибудь. Прошу тебя, Гоша.

— Давай это, — словно услышав молитву, мужчина приподнял тонкие локти, просунул мягкие рукава, расправив сорочку в крупную клетку.

После водных процедур мы прошли в спальню. Там действительно что-то изменилось. Коричневый паркет вернул свой глянец, заляпанные стёкла вновь пропускали свет, мусор, лишний хлам отсутствовал, а вещи, что лежали рядом со шкафом, нашли места получше. Даже постельное бельё сменилось на свежее, тёмно-бардовое. А угол, где я проводила большую часть времени, стал шире, потому что Гоша убрал оттуда тумбочку и постелил толстый, колючий коврик.

— Ты будешь не против, если я помогу тебе? — присев на постель, мужчина расставил ноги и поднял розовую расчёску. Он бережно ухаживал за моими жидкими, влажными волосами, распутывая шары с мусором и вплетёнными ворсинками. Сначала расправлял кончики, поднимаясь всё выше и выше к корням. А затем, растёр влагу полотенцем так, что моя голова стала похожа на одуванчик. Отчего Гоша посмеялся, возможно, он знал, что так произойдёт, поэтому не удивился.

— Теперь ты скажешь мне, как давно здесь? — заплетая очень лёгкую косу, заговорил мужчина, нарушая негласную, мнимую тишину между нами.

— Я не знаю.

— Ты сказала, что находишься добровольно здесь. Тебе платят?

— Нет.

— Откуда ты?

— Не знаю.

— Что ты вообще знаешь?

Действительно, кажется, я знакома с внешним миром, но в моих воспоминаниях ничего нет, кроме комнаты, в которой сплю с мужчинами. Не уверена, что способна ответить хоть на один твой вопрос, Гоша.

— Я завтра уезжаю, Алиса. Вернусь через пару недель. Ты будешь меня ждать?

Ты — единственный, кто разговаривал со мной дольше двух минут. Может быть, у меня есть шанс узнать о себе чуть больше, только благодаря тебе. Если я пойду вслед, оставишь ли ты меня позади? Какая разница? У меня нет выбора.

— Да.

— Мы обязательно выясним, что с тобой случилось, — завязывая последнюю прозрачную резинку на хвосте, Гоша погладил затылок и поправил одну петельку, указательным пальцем, — всё! Не удивляйся, что я так хорошо плету косы. У меня есть дочь. И жена, была когда-то. Но это всё в прошлом, теперь моя цель защищать весь мир, всего лишь.

Кажется, Гоша говорит о вещах, которые приносят ему боль, но тогда почему его голос такой спокойный? Неужели, он сдерживает себя? Зачем?

— Обещаю тебе, что вернусь, но, если случится так, что у меня не получится приехать, знай — я мёртв. Видишь ли, Алиса, есть вещи, которые не подвластны обычному человеку. Но теперь я знаю, что есть кто-то, кто нуждается во мне сильнее, чем остальной мир.

О чём ты? Кто это? Что ты говоришь? Почему даёшь такие обещания? Не понимаю, как можно испытывать что-то к кому-то настолько сильное? Дай мне чуть больше! Расскажи, как ты пришёл к такому!

— Я отвезу туда, где тебе помогут. Я смогу защитить тебя и твоего ребёнка. Не бойся меня. Только будь сильной и никому не говори о нас.

О нас? Неужели, что-то происходит? Со мной. Сейчас. Не уходи, расскажи побольше о себе, прошу тебя. Мне нужно заполнить пустоту внутри, я должна хотя бы попробовать, какого это, жить.

— Мы обязательно встретимся, Алиса, — наконец смогла разглядеть в его искренней улыбке грусть. Так выглядит отчаяние. Неведомое, чужое чувство, которое могу лишь наблюдать со стороны.

Оставляя меня наедине с остывшей тарелкой жареной картошки с мясом, Гоша вышел из помещения, прикрыв трухлявую дверь. Я не вижу его, но аромат чужака навсегда останется здесь, со мной, до смерти. Всматриваясь в отражение окна, заметила изменившийся внешний вид. Аккуратно собранные волосы дополняли круглое лицо, напоминали корону. Белоснежная кожа, платье с короткими рукавами, от которого пахло мылом. Позади нежная постель, без песка и абсолютно пустая, безжизненная комната. Этот парень что-то сделал со мной, дополнил существование смыслом. Я буду ждать тебя, чтобы узнать продолжение истории.

После исчезновения Гоши время стало предательски медленно идти. Я думала, что спросить у такого человека, чтобы лучше понять его чувства. Неужели, это действительно мой единственный шанс на спасение? И что будет в конце? Смогу ли написать что-то своё или мне до могилы придётся вкушать только чужое прошлое? Прошу тебя, вернись поскорее. Почему день так долго меняется с ночью?

За несколько суток меня посетило трое гостей. Последний так сильно увлёкся игрищами, что ударил мою голову об стену, пробив панель. На какое-то мгновение я потеряла сознание, а когда очнулась, на холодном полу, его уже не оказалось рядом. На следующий день в гости зашёл спаситель. Пробравшись в спальню с интригующим подносом в руках, мужчина с трудом держал равновесие. Он раскачивался из стороны в сторону, как море в период шторма, роняя в пути баночки с лекарством и мелкие монеты. Я видела, куда закатилась ёмкость с белыми капсулами. Возможно, секрет хранится в них? Не думаю, что спаситель позволит мне так легко раскрыть все его тайны. Поэтому нужно быть сильной, как того желал Гоша.

— Ты скучала по мне, родная? — он всегда говорил это при сильном алкогольном опьянении, гладя моё горло вверх-вниз, представляя, как погрузит внутрь нечто большое и склизкое. Отчего мой желудок будет выворачивать наружу.

Я видела сотни раз, как он, расстёгивая ширинку перед моим носом, с глазами переполненными мёдом и сверкающими зубами, смотрел на оголённое, беззащитное тело, как на товар с витрины. И мне известно, что за вкус у него, когда ноздри наполняются соплями, а глаза невозможно сомкнуть из-за наплывающих слёз. Та боль, из-за вырванных волос с затылка, и жжение внизу живота, где-то под сердцем моего малыша.

— Блядкие косички, зачем ты их сделала? — спаситель не мог намотать хвост на руку, чтобы жёстче погружаться внутрь бездонного рта, отчего злился и терял темп. Это мой шанс.

Пока он, упуская хватку, менял позу, потому что тонкие суставы не выдерживали его ожиревшего массива, я оттянула голову назад, выпуская мерзкого змея хозяину, и укусила за самое нежное, красное место. Зная, что последует за моим саботажем, пала на постель, подальше от сжатых до предела кулаков.

Поросячий визг спасителя дал понять мне, что всё сделано верно. Я уже не слышала, что он кричал, пока убегал в ванную комнату, оставляя за собой кровавые лужи, потому что впервые следовала за целью. Между шкафом и косяком лежала она, тёмно-коричневая баночка с белой этикеткой. Все капсулы высыпались из неё, пока я поднимала пропажу. Неважно. «Бензодиазепиновый транквилизатор. Показан к применению при лечении различных нервно-психических заболеваний». Что в других банках? «Анксиолитическое средство. Показан к применению при лечении неврозоподобных, психопатических, психопатоподобных и реактивных состояний». «Атипичный нейролептик, оказывает антипсихотическое и седативное действие. Показания: риск повторного возникновения суицидального поведения у пациентов с шизофренией или шизоаффективным психозом». Какие сложные названия, это всё для меня? Но я не никогда не хотела этого. Ничего не хотела. Зачем мне эти препараты? Они ведь нужны для больных. Я не чувствую себя такой.

Мне удалось расставить всё по местам до того, как спаситель вернётся. Но он ничего не приметил. Морщинистый лоб сжался пуще прежнего, в отражении души сверкала ярость, невиданная мне ранее. Не знаю откуда, но моё будущее было известно. Ослеплённый бесконтрольной ненавистью, за ампутацию, кажется, самой важной части тела, спаситель бил меня всем, чем мог. Попадая по лицу, животу, ногам, хлестал ремнём, лязгая бляшкой на ветру при замахе. Когда старая рука уставала приносить мне боль снаружи, приступал к наказанию изнутри, без жалости и здравомыслия, проникал руками, разрывая, царапая мягкие ткани. Но когда ему наскучила такая мера изощрения, использовал ноги. Совсем скоро постель стала столь гладкой от крови, что я скатилась на пол, там, получив пару финальных ударов по животу, погрузилась во тьму. Во рту чувствовался металлический привкус, пока конечности плавали в море густых воспоминаний. Что могло привести меня сюда? Лишь перемены, которых ждала дольше, чем существовала. И ничто не может изменить моей природы, кроме шанса, которого я не упущу, не отдам, даже тебе, спаситель.

Сколько прошло часов? Может дней? Я всё ещё жива? Да, жива. Острая боль, что расходится по всему телу, как вирус, не позволит мне ощутить иллюзию беззаботности. Ничто не даёт понять, что ты жив так сильно, как разорванные сухожилия, кровавые синяки на бёдрах и инородные объекты во влагалище. Нужно открыть глаза. Где я? Засохшая кровь мешает поднять веки. Ладони прилипли к полу. Мне нужно подняться. Чувствую запах крови. Свежей. И боль там, внизу. Да, я знала, что такое случится. Надо встать, упрусь спиной в угол, а руками в стены, всё выскальзывает и болит, ужасно болит. Не могу даже дышать, кажется, что вот-вот разорвусь пополам и никогда больше не поднимусь. Прости меня, умоляю, прости, я не желала такого будущего. Я ничего не желала. Но думаю, что ты не заслужил таких родителей. Никто не заслужил.

Вытащив золотую бляшку от ремня между ног, согнула колени, чуть-чуть съехав спиной. Не знаю, как выглядело моё лицо в тот момент, но, стянув зубы, я смотрела в потолок, пока руками, проникала вглубь чрева. Да, мой родной, тебе пора.

И не прошло больше пяти минут, как нечто горячее, склизкое, но безумно большое выпало из меня, с грохотом, скатилось ниже по паркету. Нас ещё связывала прочная, толстая нить, но уже известно, что на том конце провода абонент не смог достучаться до меня. Ни до кого. Спи спокойно, мой родной, я не забуду тебя. И никто после не падёт бессмысленной жертвой глупых, необразованных родителей. Я никогда не любила тебя, но такого будущего не желала. Прощай.

И снова грёзы. Густые, сверкающие во тьме, хаотичные звёзды кричат о потраченных судьбах и пустых обещаниях. Может, стала бы я такой же, имея чуть больше, чем ничего. Но сейчас, падая всё глубже и глубже в бездонную яму сверкающих ртов и мнимых эмоций, не слышу даже биения сердца, забывая, как дышать, держу самое дорогое, что когда-либо имела. И, не коснувшись его, потеряла, без возможности даже попросить прощения. Несправедливость. Смею ли я говорить о ней? Пустая оболочка без мнения. Как кукла в руках душевнобольного мастера, как ветер посреди адской пустыни, как девушка в толпе диких, бездушных людей. Вы слышите их? Шаги приближающейся тьмы. Она нашла меня, наконец. Теперь, даже такое низкое существо, как я, не будет одиноко.

И почему я не могу открыть глаз? Хотя бы раз взглянуть на окружающих мир, на то, что привело меня к концу. Тепло? Откуда? И запах мыла. И шум. Это человеческие голоса? Их так много. Неужели, я в раю? Не может быть. Столь грешное существо без цели и дара, никогда не ступит на чистую дорогу здравомыслия. Только если… его кто-то приведёт туда, под руку, не отпуская ни на минуту. Снова их слышу, голоса всё отчётливее звучат, но не разобрать, что они обсуждают. Думаю, мне пора.

От комы меня пробудило тепло. Нечто очень горячее прильнуло к щекам, шее, лбу и носу. Затем, в пространстве между сном и реальностью, я почувствовала запах тлеющего костра и немного дыма, что принёс попутный, весенний ветер. Решив поднять окаменевшую конечность, застыла, потому что в моих силах подвластны лишь веки. Что-то тугое сковывает запястья, грудь и ноги, не разрешает двигаться, даже для вдоха места не хватает. Тогда, раскрыв совсем чуть-чуть глаза, увидела танцующий, жёлтый цветок на фоне красного моря. Не думала, что увижу нечто подобное. Недалеко, на расстоянии вытянутой руки, сидит незнакомый мужчина в чёрной униформе. Все силуэты размыты, до сих пор организм не способен полностью восстановиться от длительного анабиоза. Поэтому я не двигалась, лишь наблюдала за окружением. Схватившись за тоненькие пальцы, рыжие платья танцевали вокруг брошенного тела, обжигая лицо. Со временем, глаза привыкали к ярким краскам, всё лучше и лучше распознавая очертания.

— Она очнулась, возвращайся, — вслед за хриплым звуком, будто из потустороннего мира, заговорил мужчина подле меня.

Наверное, шипение издавала толстая рация, что висела на кармане бронежилета где-то в районе груди. Исследуя всё больше местности, мне открылись новые, до момента неизвестные, горизонты. Я не узнавала окружения, запахов. И себя, в том числе, потому что собственные конечности не слушались. Единственное, что связывало меня с прошлым, отсутствие бесформенного, твёрдого живота. Да, конечно, я всё помню.

— Алиса, как ты себя чувствуешь? — с неравномерной отдышкой, влажным лбом и грязными руками, ко мне подбежал, снося верхний слой почвы, Гоша. Характерные черты и, единственный в своём роде, низкий, но чёткий голос, принадлежали только ему, — ты знаешь, что там случилось? Кто это сделал с тобой?

Сделал что? Почему твоё лицо выглядит так, будто не я виновник произошедшего? Неужели, ты снова расскажешь мне что-то новое?

— Я знал, что надо было забрать тебя сразу! Идиот, какой же идиот!

Ему… грустно? Гоша, что ты пытаешься сделать? Почему твоё лицо выглядит таким несчастным?

— Не видел ничего подобного даже на войне. Понимаю, что тебе страшно, но прошу, расскажи мне всё! — горячая, почти обжигающая кисть, держала меня за руку, очень крепко, но бережно, как хрусталь.

— Я родила и уснула. Спаситель разозлился, наверное, за мой поступок.

— Спаситель? О ком ты говоришь? Какой поступок?

Громадные вопросы размером, кажется, с Анды, прижали меня сплошняком к мокрой земле и не отпускали. Наверное, мне сильно недостаёт опыта в общении с людьми, особенно с теми, кто как-то присутствует в скучной жизни.

— Ты о моём отце говоришь? — заметно интонация Гоши сменилась с низкой и спокойной на грубую. Молчаливый напарник в полицейской форме скрылся за припаркованным камуфляжным внедорожником без крыши, что стоял в десяти метрах от лагеря.

— Почему ты так спокойно говоришь о человеке, который издевался над тобой, Алиса? — крепко сжав обмотанные плечи, Гоша приподнял меня над красным, потрёпанным спальником, — ты должна ненавидеть его, злиться! Всё, что угодно, но только не спускать ему всё с рук! Он — урод, Алиса. Никогда, никогда, слышишь? — теперь мужчина закричал, направляя ярость куда-то в воздух, — не называй его спасителем!

— Я должна злиться?

Мы не могли оторвать взгляда друг от друга. Возможно, нам стоило больше говорить о том, что происходит внутри. Во всяком случае, так я бы лучше поняла, как влияют эмоции на меня.

— Да, он ведь, насиловал тебя? — снова голос стих, Гоша стеснялся говорить о произошедшем. Наверное, моя жизнь имела больше изъянов, чем предполагала.

— Я не сопротивлялась. Поэтому, не думаю, что это можно назвать насилием.

— Но ты этого не хотела, так ведь?

Наконец, спустя столько времени, мой новый друг понял, что со мной происходят странные вещи. Я вижу смущение поверх любых других эмоций с его мимики. И чем дольше мы смотрим друг на друга, тем глубже он тянется за мной в бездну.

— Я не знаю. Я ничего не чувствую, кроме боли. Иногда мне скучно. Ещё реже я испытываю голод или нужду. Но когда спаситель брал меня, я не испытывала злости. Просто ждала, пока всё закончится. Как и другие гости.

— Часто приходили мужчины, которые обижали тебя?

— Каждый день. Иногда несколько за сутки. И пару раз три одновременно. Они называли меня — спусковым матрасом.

Раскрытые до предела веки, радужка, наполненная яркими-гневными красками, и искажённое до безумия лицо Гоши дали мне понять, что я должна чувствовать сейчас. Но пока, кроме усталости и чуть-чуть голода, не испытываю ничего.

— Расскажи мне всё, я должен знать, Алиса, — только сейчас Гоша отвернулся. Теперь я не вижу эмоций, гуляющих поверх него, однако, уверена, что он злится.

— Мне нечем поделиться с тобой. Я очнулась в той комнате, без воспоминаний и смысла. Мне ничего не приносит ни радость, ни горя. Я не знаю своих родителей и друзей у меня тоже нет. Никого, кто бы мог научить, как жить. Может, это прозвучит грубо, но покажи мне, что значит, испытывать эмоции. Потому что я так далека от вашего мира, что кажется, будто смерть мой единственный выход.

— Я дам тебе, что ты просишь. Даже, после всего, если ты захочешь умереть, исполню твою просьбу. Обещаю, — сейчас мы с ним похожи. Дав столь сильную клятву, Гоша в лице ничуть не изменился.

Военный палаточный лагерь в глуши низкорослых, бледных берёз. Неподалёку, ближе к беспокойной, узкой реке, находится обрыв, высотой, по меньшей мере, метров на десять. Вдоль его основания, повсюду, разбросаны пещеры, где на стенах моргали маленькие красные лампочки. Вблизи огромного костра, где хаотично расставлены двенадцать складных стульев, молодые мужчины играли на гитаре задорную мелодию и жарили половину барана. Тёмно-коричневые палатки с широкими входами, направленны друг на друга, колыхались от бушующего в низине ветра, образовывали неравномерный круг. Иногда к ним подбегали матёрые парни, забивая с помощью молота колья поглубже. А совсем далеко, за лагерем, рядовые мыли и залатывали машины после бойни. Их руки покрыты ссадинами, порезами и шрамами, глубокие, опухшие лица выражали лишь усталость. Казалось, я лишняя здесь. Но даже в таком чужом, холодном, сильно далёком, прибежище мне нашли укромный угол.

Сумерки спустились неожиданно, потому что большую часть дневного времени я провела на осмотре у медицинского работника. Оказывается, попав в кому, мой организм потерял много крови и перезагрузился. Находясь на тонкой грани между жизнью и смертью, я даже не заметила, как минуло несколько недель и наступила осень. Пока холодный ветер не принёс огненные листопады в лагерь.

— Сколько нам ещё торчать здесь? Я соскучился по нормальной кровати, — обсуждая обычные, совсем неинтересные вопросы, товарищи расселись вокруг пламенного союзника, что согревал их даже в самую скверную пору.

— Не больше месяца, я думаю. Гоша говорил, что у разведки хорошие новости, — я с трудом отличала молодые лица друг от друга. Все они очень похожи, круглые, с широкими ноздрями и узкими, прямыми лбами. А в тени танцующего костра, их вовсе не различить.

— Жену не видел так давно. Мы никогда не разлучались на такое количество времени. Интересно, как она, — человек, коротко постриженный, что сидел справа от меня, низкого роста, часто оборачивался, когда позади никто не шёл.

— Удивительно, как тебя не забрали, — указывая в мою сторону, теперь заговорил мужик слева, пережёвывая мелко нарезанную баранину.

— Ох, заскучали мы, без барышень своих, — грубо потрепав мне плечо, незнакомец в красных спортивных штанах с оголённым торсом закричал в ухо, когда проходил мимо.

— Кто меня должен был забрать? — без задержки, вырвался вопрос из обветренных губ.

— Ну, туда, куда всех увезли.

— Он хочет сказать, что мы не совсем знаем об этом. Собственно, поэтому мы здесь, девочка.

— Она — Алиса, мужлан, — все хором засмеялись. Кто-то вступился за меня, но я не узнала его голоса.

— Если ты заметила, мы тут не на пикник выехали.

— Чем вы все занимаетесь? — подойдя сзади, спросило новое лицо.

— Очень хороший вопрос.

Кажется, мои ровесники несильно желали продолжать разговор с брутальным командиром отряда. Густая борода и массивное тело заметно выделялись на фоне костлявых прихвостней. Поэтому, возле костра остались мы вдвоём.

— Наш отряд блокирует западный вход в город от мародёров. Но, кроме них, есть ещё множество причин, чтобы собрать людей. Например, незаконное утаивание женщин и использование их в некорректных целях. Таких мало, но не единицы. Чаще всего девушки тайно сбегают, поэтому найти их несложно. Кроме того, мы ищем информацию, которую от нас тщательно скрывает государство. И не без врагов, разумеется, — большое количество звёзд на плечах, наверное, говорило мне о важности человека рядом, но я не знала, что делать с подобной информацией.

Плотная, чёрная растительность на лице почти полностью скрывает лицо собеседника. Лишь тусклые глаза, на которые падает веко, могут рассказать о тяжёлой доле мужчины напротив.

— До сих пор мы не знаем, в каком месте держат наших супруг. Нам не докладывают, хоть мы уже давно зарекомендовали себя, как неплохие наёмники. Но знаем наверняка, что корпусов много. И сделано это, чтобы избежать распространения болезни. Пока дезинсекторы убирают очаги во влажных районах.

— Значит, мужчинам ничего не угрожает?

— Настолько, насколько женщинам — нет. Поэтому, я надеюсь, что Гоша найдёт лекарство для тебя. Если ты действительно была заражена и не погибла — это чудо.

— Чудо?

— Вакцины не существует, всё, что предлагают учёные — это крио капсула на неопределённый срок. Ну и затормаживающие процесс редкие лекарства. Поэтому, на твоём месте, я бы подумал о госпитализации, тем более после того, что с тобой случилось.

— Я не могу так поступить.

— Надеюсь, у тебя на то веские причины. Мне доводилось встречаться с людьми, кто охранял те корпусы. Кроме женщин, внутри никого нет. Их постоянно проверяют на наличие болезней. О всех трепетно заботятся, чуть ли не задницу за тебя подтирают, — он засмеялся, но ненадолго. Будто смутился быстро брошенных слов и сменил тему.

— В любом случае, ты подумай. Такая молодая, жить и жить. Будет очень обидно, если ты сваришься, — наверное, сейчас ему грустно, потому что мужчина не смотрит на меня.

Не знаю, почему старик ушёл, но я тоже последовала в свободную палатку. Внутри на невысоком, коричневом комоде стояла масляная лампа, чуть дальше заправленная кровать, деревянный стол, стул и парочка пыльных книг. Вход завешивался толстой тканью и одеялом из лебяжьего пуха, видимо, чтобы ночью в щели не задувал холодный, горный ветер. Эта комната, в сердце леса, отличалась от моей старой спальни. Нет широкой кровати и окон во весь рост, но, почему-то, здесь лучше. И я должна узнать, что кардинально меняет её.

Сильно похолодало. Наружу выбрались, слегка одурманенные дешёвым зельем, певцы. Позаботившись о красоте костра, они, собравшись в маленький, плотный круг, достали из чехлов гитары, на которых давным-давно облез тонкий лак. Они пели быстрые, чёткие мелодии, будоража настроение окружения, иногда переключаясь на что-нибудь размеренное и спокойное. И чем дольше шёл вечер, тем невнятнее становились припевы.

Так, спустя несколько часов, ко мне заглянул на огонёк один одичавший зверь в красных спортивных штанах. Смуглая кожа, чёрно-каштановые волосы, брови и знакомая мне улыбка с похабным намерением. Я знала, зачем солдат пришёл в покои, потому что однажды, его рука касалась меня под одеждой.

Наступило ранее утро, а веки до сих пор не сомкнулись на равнодушном лице. Потому что всё ещё, из дальней палатки, на крае лагеря, раздаются мужские стоны. Пока возле входа спят на влажной траве пьяные солдаты. Мои гости, все, без исключения, оставляли после соития деньги на комоде, когда ожидающий уже снимал штаны. Не знаю, сколько их за ночь пришло ко мне, но последний гость не успел закончить начатое. Ведь Гоша вернулся раньше. Озверев от ярости, он закричал, разбудив всех в округе, схватил гостя за рукав и потащил за собой по грязному полу. Торчащие из-под войлока палки, плотные растения царапали незнакомцу спину, доводя его до истерики.

— Что здесь происходит, Алиса? — толкая мужиков, что спали подле палатки, Гоша разговаривал громко и чётко, чтобы я наверняка услышала. Грубыми толчками, ударами, он будил гостей, выпроваживая каждого очень тяжёлым взглядом.

— Они попросили меня помочь им.

— Помочь? Что ты несёшь? — цепляя крючок за одеяло, он напрочь закрыл вход изнутри. Теперь мы остались одни при тусклом свете масляной лампы.

— Я не понимаю, почему ты злишься.

Гоша обернул меня колючим полотенцем и посадил на комод, сделав брезгливое, унылое лицо.

— А я не понимаю, почему не злишься ты! Алиса, у тебя недавно был выкидыш, ты почти умерла из-за своей незаконной деятельности. И теперь продолжаешь, здесь! После того, как я вытащил тебя оттуда! Прекрати позволять всем без разбора трогать себя, словно игрушку. Ты не вещь, Алиса, а живой человек, у которого есть границы. Нерушимые, слышишь? — он оживлённо жестикулировал, топтался, иногда осматривал комнату и глубоко дышал, прерывая фразы.

— Да.

— Я знаю, что тебе нелегко, поэтому, пожалуйста, послушай, — Гоша встал напротив, положив, крепко сжатые, ладони на комод, недалеко от меня, но не касаясь, — если ты не захочешь себе помочь, никто этого не сделает за тебя. Я здесь, рядом. И не брошу. Только обещай мне, что справишься.

— Пожалуйста, скажи мне, что надо делать, — всматриваясь в глаза, которых, из-за тусклого света совсем не видно, я забыла о дыхании.

— Злиться. Кричи, ругайся, говори, какие они животные, но не молчи, прошу тебя. Ты не будешь держать всё в себе вечно, — теперь он схватил меня за плечи, легко, но быстро отпустил.

— Ты останешься со мной? Сейчас?

— Если я тебе нужен, конечно.

Его искренняя доброта протёрла мои вспотевшие, блёклые глаза. Наверное, те парни пользовались глупостью и равнодушием одной слабой девочки, чтобы спустить негативные эмоции. В Гоше я не вижу подобных намерений. Он заправил, насколько возможно, чистую постель, переодел меня и умыл перед сном. А когда мы уснули, ближе к утру, совсем рядом, прижавшись спинами друг к другу, я поняла, насколько Гоша большой.

Новый день встретил нас истерикой. Ливень шёл стеной, полностью уничтожая видимость. Солдаты, одетые в жёлтые дождевики, ловили блуждающие по лагерю палатки. Нам с Гошей повезло чуть больше. Основа выдержала мощный ветер, поэтому, мы доспали положенные восемь часов. А когда время перевалило во вторую половину дня, наш путь продолжился верхом на металлическом друге, который, по удачному стечению обстоятельств, стоял вблизи спальни.

Горная дорога без асфальтового покрытия усыпана крупными камнями, лужами, вследствие обильного дождя, и мусорной травой с колючками. Машина иногда тряслась, падая в низины, разгоняясь на плавных возвышенностях. Каждой частью тела я испытывала недуг, вызванный этой неблагоприятной дорогой.

— Нам ещё повезло, смогли выехать незаметно.

Да, так Гоша сказал, крепко удерживая потёртый руль. Всё его внимание сконцентрировано на пути. И несмотря на бесчисленные препятствия, водил он аккуратно, сдержано, если можно так выразиться. До встречи с ним, всегда моя чаша малейшего здравомыслия склонялась к пути наименьшего сопротивления, где проще. Сейчас перевес явный, в его сторону. Подсознательно, я доверяю ему больше, чем собственному, больному мнению. И всё же, есть в нём то, что сильно выделяется. Ни внешность, ни теплота рук, что-то ещё, о чём, мне никогда не догадаться.

Нескончаемое разбрасывание моего тела по квадратному салону закончилось спустя шесть часов. Тогда пейзажи с гладких пожелтевших лугов сменились на небольшие холмы в зоне досягаемости. За одной такой возвышенностью находился разрушенный парк развлечений. Я не сразу заметила постройку, потому что во время пути Солнце незаметно скрылось за горизонтом.

— Ты можешь держать меня за руку, если боишься, — хлюпая здоровенными походными ботинками в гуще незастывшей грязи, Гоша не отходил от меня, невзирая на сильную разницу длины наших шагов.

Неведомая сила притягивает к нему. Наверное, потому что он первый, кто рассказывает о тех искренних вещах, которых мне не хватает. Ведь не всё делится на истину и ложь. Порою люди обманывают себя, вводя в заблуждение окружающих, включая близких. И то, в каком болоте они проснутся, вина коллективная.

Поэтому, я не отказалась от помощи, прижалась к крупному, надёжному плечу. Медленным, размеренным шагом мы вышли на влажное асфальтовое покрытие, местами пробитое до неизвестной глубины. Иногда на дороге Гоша подхватывал меня, чтобы перебросить через лужу, уводил в сторону, когда в мгле костлявая нога могла споткнуться о торчащую арматуру. Ведь разбитый асфальтовый путь, с перевёрнутыми знаками и белыми крупными следами, не предвещал ничего спокойного.

— Я уже был здесь, когда моей дочери исполнилось три. Мы с женой хотели сделать ей сюрприз, а она всё верещала, что ждала пони.

Темнота сгущалась нещадно быстро. Настолько, что лица Гоши совсем уже не видно. Лишь по голосу понимаю, что ему печально, от колкого прошлого.

— Здесь стояли ларьки, детям мороженное, а взрослым глинтвейн. А возле входа страшный клоун раздавал всем цветные гелиевые шары.

Скрип ржавой калитки, что доставала по грудь. И мы внутри. В кромешной тьме трудно что-то разобрать, я вижу лишь размытые силуэты, которые ничем не помогают. Унылая фантазия и отсутствие желания не позволяют мне заметить больше положенного.

— Стой здесь, я сейчас вернусь.

Моя путеводная звезда исчезла так же быстро, как появилась. В один миг тёплый, влажный воздух замёрз, принося раздражение и сухость внутри носоглотки. Но дикий плачь в пустыне прервался молнией с небес. В один миг, блеклый пустырь засиял морем падающих звёзд. Они тлели, переливались, озаряя, кажется, весь мир праздничным настроением. И даже в моём, безжизненном взгляде, отражался их манящий свет.

Гоша вернулся тихой поступью, без слов, положив ладонь на холодное плечо. Мы не смотрели друг на друга, не обмолвились крылатыми фразами. Ведь в застывших глазах, где царило спокойствие и мрак, родилось сокрытое счастье.

Миллионы радужных огней сопровождались расслабляющей, тихой музыкой. Гордые жеребцы, кружась в вечном танце, раскачивали соседний стенд с фигурками экзотических животных из обгоревшей пластмассы. По левую сторону от входа лежало сломанное гигантское колесо, которое уже никогда не возвысится над бескрайними полями. А за ним, слегка помяв красный, ребристый козырёк, стеклянный автомат со сгнившим попкорном.

— Мы нашли это место случайно. Я совсем позабыл про него. Так давно не был здесь.

— Я не видела ничего подобного. Хотя о существовании, конечно, догадывалась, почему-то. Какие эмоции вызывает у тебя это место?

— Радость. Мой отец был всегда слишком занят, чтобы водить меня по таким местам, поэтому я наблюдал со стороны. Сейчас во мне играет взрослый ребёнок, которому всегда давали мало внимания.

— Значит, ты тоже несчастлив?

— Несчастлив? — Гоша заметно удивился и посмотрел на меня, прогуливаясь лёгким шагом, — нет, вовсе нет. Несостоявшиеся родители — лишь этап, а не вся моя жизнь. И я их не выбирал. То, что произошло, апокалипсис, заметно пошатнул мою веру в лучшее, но я — часть военной группировки, которая борется за правду, только потому что до сих пор надеюсь на мир.

— Я не хотела тебя разочаровывать, просто…

— Алиса, не оправдывай свои поступки. Мы здесь, чтобы помочь тебе, а не сделать хуже. Просто будь собой.

Гоша до сих пор верит, что во мне ещё теплится человеческая сущность. Может, я действительно способна избавить себя от страданий? Начать, хотя бы немного, чувствовать пальцами что-то, кроме холода.

Мы разбили лагерь там, где не звенела громко музыка. Имея в арсенале все навыки для выживания в диких условиях, Гоша развёл костёр, организовал спальное место и, даже, оборудовал для меня небольшую уборную с проточной, тёплой водой из старого бойлера парка аттракционов. А на ужин приготовил горячую порцию фасоли с тушёной говядиной.

К сожалению или счастью, мы не разговаривали. Миллион хаотичных, беспорядочных слов крутились вокруг моей головы, но не досягали предельно скованного рассудка. Поэтому, я заснула на плече нового союзника.

Опускаясь каждую ночь во тьму, будто умираю. Ничто не снится, никто не приходит, и всё, как в замкнутой цепи, возвращается на места. Только еле ощутимая мгла, глубже проникает в каменную сущность.

Утро началось шумно. Появившись из неоткуда, несколько грузовиков, переполненных экипажем, заправлялись бензином из ржавых, алюминиевых канистр. А солдаты, одетые в гигантские бронежилеты и тёмно-зелёные каски, отдирали забившуюся грязь под колёса.

Среди толпы невзрачных людей, я искала Гошу. Тепло человеческих рук ещё не испарилось, поэтому, он ушёл недалеко. Рыская быстро-быстро глазами, нашла энергичную, но взволнованную пропажу.

— Алиса! — закричал юный авантюрист, — ты проснулась? — звучало, кажется, риторически.

Лёгкой трусцой, огибая мелкие лужицы и дыры в старом асфальте, где местами проросла дикая трава, Гоша подбежал ко мне, согнув руки и прижав к груди. До сих пор не могу понять, что происходит вокруг.

— Я должен уйти, — он говорил быстро, пока по щеке скатывался горячий пот.

Наш рост сильно разнится. Поэтому Гоша сел на корточки, положив вспотевшие ладони мне на плечи.

— Я пойду с тобой.

— Нет, Алиса, ты останешься с моими товарищами.

— Куда ты пойдёшь?

— У меня есть незаконченное дело. Оказавшись здесь, с тобой, наконец понял, что должен сделать. Это было так близко, а я не видел, — прикусывая нижнюю губу, он отворачивался, переводил дыхание, на его лице ни капли сомнения, лишь твёрдая уверенность в лучшее, — я должен защищать то, что мне дорого, поэтому не могу всё оставить, как есть. Ребята позаботятся о тебе, только помни, о чём мы говорили. Обещание, — протянув скрюченный мизинец, Гоша улыбнулся, натянув влажную кожу на лице.

— Ты меня бросаешь? — мы переплели наши пальцы, как слабенькие узлы каната, дали обещание друг другу, стали ближе, чем к кому-либо.

— Нет, глупая, конечно, нет, — его эмоции в момент вспыхнули и погасли, — я вернусь сразу, как только поймаю…

— Кого?

— Никого. Как только всё улажу, ясно? — крепко сжимая руку, Гоша ни на мгновение не отворачивался от меня.

Почему он так разговаривает? Я ничего не сделала. Всё, чего касаются мои гнилые руки — разрушается. Почему ты до сих пор смотришь на меня, словно я жива? Что с тобой не так? Ты стараешься, изо всех сил, зажечь во мне давно потухшие благовония. Но все попытки тщетны. Разве ты не видишь? Я мертва, уже давно, только тело моё почему-то до сих пор испытывает лишь… боль. Гнилую, мерзкую, до тошноты…

— Всё будет хорошо, Алиса, — он потрепал меня по голове, как доброго, хорошо знакомого друга.

И, если бы во мне блуждал одинокий свет, он точно бы, засиял. Отпуская, будто последнюю надежду на спасение, я смотрела на отдаляющуюся широкую спину, что махала мне бледной ладонью. Наверное, ты тот, кто действительно, сможет избавить от тьмы. Хотя бы немного.

Следующие дни ничем не отличались друг от друга. Шумные ребята каждый вечер напивались и кричали невнятные песни. А ближе к утру, от ночной дремоты, просыпалась дрозды.

Рассвет, отогревая промёрзлую почву, встречал выбегающих на встречу молодых солдат. Крикливый сержант отдавал приказы так, будто желал надорвать горло. Но, иногда, его менял пожилой мужчина, который почти не разговаривал. Тогда, ехидным шёпотом, кто-то рассказывал про меня гадости. Порою, перед посещением уборной, я находила на пороге разные пожертвования: грязное нижнее бельё, туалетную бумагу, порванные деньги и другие бытовые вещи. Однако, невзирая на утренние подарки, со мной никто не разговаривал, кроме близкого друга Гоши. Ежедневно, он встречает подле палатки-столовой и сопровождает почти всегда, когда случайно находит на территории лагеря. Парень невысокий, молчаливый, с ароматной туалетной водой и шрамом на лбу, что прорезает бровь. В его компании я всегда вспоминала насколько Гоша любит разговаривать.

На днях, товарищ вручил мне скромную баночку из коричневого стекла с белой наклейкой и надписью: «Алиса». Наверное, знакомый решил позаботиться о моём здоровье. Или кто-то другой. Не знаю, насколько можно доверять содержимому, но употреблять таблетки я не стала. Из-за прошлых инцидентов.

Однажды, возвращаясь с завтрака, моих ушей коснулся странный шорох возле медицинской палатки. Будто кто-то намеренно тупым ножом пытался порвать толстую, камуфляжную ткань. И чем ближе палатка, тем отчётливее становился звук. Но я ни одна, кто отреагировала на посторонний шум. Медицинский брат, что курил в стороне и рассматривал горы, тоже направился в сторону скрежета.

Сорная трава, что касалась щиколотки, скрывала за собой колышек и натянутую верёвку, что держала ткань. Там, среди влажный, грязных ростков, под москитной сеткой, где-то на земле, царапая от удовольствия палатку, отдыхала пушистая, маленькая хищница, что кормила отпрысков. Сливаясь с тёмно-коричневой почвой, она была почти незаметна в густой, чёрной шубе. Только местами, выдавая местоположение матери, пищали громко котята. Хищница же тихо пела им, чтобы дети в непроглядной тьме, находили её.

Инстинкты, которые хранились многие миллионы лет в них, работали безотказно, пока в тесный, уютный мир не вторглись люди. Тогда, суровая, но храбрая, мать перестала напевать мелодию и затаилась, не отводя испуганного взгляда с моего пустого лица. Я знаю, что нет страшнее зверя, чем существо, загнанное в угол, тем более, с детьми. Уверена, эта кошка не желает мне зла, она просто защищает то, что ей дорого. Искренне верит, что поступает правильно, потому что по-другому не может. Делает то, до чего я могу лишь догадаться.

— Да уж, надо было тебе разлечься именно здесь, — перекусывая пополам сигарету, мужик в белом халате почесал скудную щетину и приподнял край палатки, — животные тянутся к добрым людям. Знает же, сучка, что я не оставлю её здесь.

Исчезнув быстро с поля зрения, я снова осталась наедине с ураганом, внутри прохладной спальни. На этот раз, причина бесконтрольных диких мыслей из-за инстинкта материнства. Потеряв ребёнка чуть меньше месяца назад, я ни на день не переставала думать о нём. Но какими бы не были намерения, мне никогда не вернуть того мгновения, чтобы исправить ошибок прошлого.

Каждый раз ловя на мысли, почему эта боль терзает меня сильнее, чем сам процесс, я загоняю себя в тупик, где выход очевиден. Но почему такие лёгкие вопросы рвут мою запутанную душу? Если судьба действительно существует, она заливается слезами при виде моих тщетных попыток надеть ботинки, с помощью одной руки.

Добрый доктор в белом халате забрал бедолагу к себе, обустроив внутри большой коробки уютную спальню. На дно постелил стерильную тряпку, напихав внутрь вату, снаружи оставил кружку с водой и открытую банку тушёнки. Теперь, проходя мимо палатки с красным крестом, я всегда навещала подругу по несчастью. Поначалу, она несильно жаловала навязчивые визиты, но со временем привыкла даже к моей скучной компании. Оставляя детишек в спальне, хвостатая выпрыгивала наружу, на колени, продолжая тихие песнопения, вибрируя чуть ниже живота.

Почему ты так тянешься ко мне? Разве я заслужила подобное отношение? Вы очень похожи. Добры, немного безрассудны, но излучаете такое колючее тепло. Похоже, малышка, ты, стало быть, человечнее меня. Но я не забуду. Ничего не забуду.

Визиты к новому другу участились. Молчаливый доктор не задавал вопросов, потому что я не проникала глубже в помещение, чем на несколько метров. Поначалу, не замечала наполнения медицинского кабинета. Но в один из дней, рассмотрела всё подробнее. Вдоль правой стены три зелёные кушетки с прилагающими капельницами, на левой стороне стол, накрытый голубым покрывалом, компьютеры, аппараты, которые давно не включались. В середине, ещё один агрегат с множеством датчиков, цветных проводов и хирургических инструментов, запечатанных в плотные, бумажные пакеты. Вся мебель, кажется, на металлических ножках с колёсами из крашеной резины. Наверное, такое место плохо подходит для содержания дикого животного, из-за нарушения санитарных норм и этики, но никто из посетителей никогда не упоминает мохнатого друга в разговоре.

Посещая медицинскую палатку среди дня, не только при прогулке с другом, я заметила, как сильно зависима от маленькой матери. Часто в голову приходили мысли, что всё не так плохо, наверное. Пока однажды, не возвращаясь с прогулки, я не наткнулась на проблемы.

День почти ничем не отличался от предыдущего. За исключением, что навязанного друга я не видела с утра. Вот-вот опустятся сумерки, поэтому, не подозревая, торопилась домой, пока холодный, порывистый ветер не догнал меня. Но отвернув не вовремя голову, осмотрев окрестности на наличие человека, что произнёс моё имя с явным искажением, столкнула с ног парнишку с голым торсом, бегущего из сауны в бар. В ладони он держал приоткрытую бутылку с замазанной чёрной этикеткой. При столкновении, от испуга, наверное, парень выбросил сокровище, стекляшка упала на резиновые, сапоги с металлическим носиком и разбилась. Мне неизвестна ценность жидкости, но, судя по искажению некогда довольного лица, солдат разозлился.

— Смотри куда прёшь, профурсетка, — сильный толчок в плечо выбил равновесие, из-за чего я упала на стеклянные обломки, немного поранив ладони.

— Ты сам виноват, что не обошёл меня, — рассуждая здраво, без эмоций и скептицизма, ответила ему. Мне не остаётся ничего, кроме оценивания ситуации с холодной точки. Но наблюдая за лицом собеседника, я поняла, что ошиблась. Человеческие эмоции слишком сложны и запутаны, чтобы в одиночку распознать всю подводную, глубокую их природу.

— Тебя мало пиздили что ли, девочка? — звучало риторически, — Гоша привёл бутылку для кончи и забыл надрессировать её? — на его громкий голос реагировало всё окружение. Люди перешёптывались, не понимали откровенной злости солдата, который склонился надо мной, как высший зверь.

— Ау? Я с кем разговариваю? — щёлкая пальцами перед замершим лицом, парень повысил тон и сел на корточки, — ты вообще живая?

Я не знаю. Если бы кто-то смог ответить на этот вопрос. Наверное, я оказалась здесь зря. Мне нет места среди них. Я не получу заветных ответов, что требует моё сердце. Но бездушно уйти не могу. Обещала. Знаю, что Гоша пойдёт меня искать. А если что-то случится, точно сойдёт с ума.

— Слушай, ты чего к ней пристал? Сам ходишь тут в дрова и орёшь ещё что-то? — незнакомый мне сержант, приподнимая собеседника крепким хватом за плечо, отвёл в сторону перепугавшего народ пьянчугу.

Наверное, он был прав. Слишком долго позволяла делать с телом всё, что только не убивало меня. Поэтому его выводы более логичные, чем мои. Только вот, от признания внутри не стало легче. Наоборот, песчаная яма сильнее засасывала остывшие зачатки рассудка. И только ожидание Гоши оттягивало неизбежный конец моего здравомыслия.

После столкновения я долго не выходила из палатки. Иногда товарищ посещал меня, убеждался, что таблеток стало меньше. Конечно, ежедневно, одну своими руками я сбрасывала в яму уборной. Не уверена, что такие поступки не предвещают ничего плохого. Однако, не могу упустить хотя бы малый шанс на искупление. Кто знает, какие последствия будут из-за приёма препарата?

Однажды, мне пришлось выйти. Как оказалось, повара следили за моими посещениями столовой, поэтому, из-за прогулов, пожаловались сопроводителю. Он не злился, не ругал. Но теперь, как по расписанию, я хожу с ним на завтрак, обед и ужин. Иногда, перед сном, Артём приносит тёплое молоко или чай с лимоном в комнату, желает хорошей ночи и уходит, плотно прикрыв за собой занавес. Почему-то раньше я не замечала, с каким взглядом он оставляет меня. Веки опущены, голубые глаза всегда ищут мои, а руки боятся коснуться. Наверное, в его жизни есть ещё кто-то, о ком он заботится. Но никогда не расскажет мне. Жаль.

Одним вечером, после ужина, когда меня заставили съесть огромную порцию бурого риса с тушёными овощами и рыбной котлетой на пару, снаружи я услышала суматоху. Фоновый шум, который состоял из беготни, криков откуда-то издалека и гула машин, заставил подняться. Снаружи я никого не увидела. Мужики, которые каждый вечер играли на гитаре, пропали, одинокий, тусклый костёр нуждался в поддержке и дровах, что лежали совсем близко. Из палаток постоянно выбегали люди, которые не замечали друг друга. Всматриваясь в даль, я пыталась разглядеть хоть кого-то, кто был мало знаком мне. Пока не почувствовала тепло в области лопаток. Что-то крупное прильнуло, обхватив большую часть спины и затылка. Несильный толчок пошатнул меня, поэтому, сразу же, голова повернулась в бок, чтобы раскрыть обзор.

— Я вернулся, Алиса, — но я смогла узнать его по низкому, грубому, но спокойному голосу. Только Гоша обращался ко мне по имени в этом месте. Привычка, которая дополняла статный, но простой образ.

— Где ты был? Почему так долго? — спокойно спросила я, оставаясь на прежнем месте, не дрогнув даже мизинцем.

— Что-то произошло, пока меня не было, ведь так? — игнорируя все вопросы, Гоша самостоятельно развернул девичий корпус и присел на корточки, положив ладони на нижнюю часть плеча.

— Достаточно.

Что это? Почему ты снова на меня так смотришь? Я не могу понять тебя. И себя, в том числе.

— Сегодня же мы уедем отсюда. Тебе здесь небезопасно находиться.

— Почему ты говоришь, будто был всё время рядом?

— Я был, Алиса. И никогда не бросал тебя. Но ты должна довериться мне.

Мир слишком опасен для такой невинной души. Там тебе помогут, обещаю.

Не могу отвести взгляда. Не знаю, почему, но я готова пойти за ним, куда угодно. Даже, если впереди нас ждёт дорога, усыпанная чьими-то останками, пока позади бушует адское пламя. Мы неидеальны, но зачем всё, если не можешь отдаться кому-то всецело, лишь бы узнать побольше. Теперь моя жизнь не выглядит, как бездонная тьма, она расписана оттенками серого, местами мутного, но такого осязаемого, что, кажется, будто всё настоящее. Не так, как раньше.

Я уже забыла, насколько Гоша болтлив. В компании его подчинённых, внутри крупного багажника, обшитого грязно-зелёной тканью, слушала истории незаконченных бытовых дел: поход в театр во время вспышки свиного гриппа, ограбление при снятии денег в банке, ссора с высокомерной старушкой за последнюю пачку фасованного риса — все наполнены разными чувствами, но их объединяла лёгкость слога моего дорого друга. И не смотря на большое количество знакомых в машине, соседнее сидение подле командира, отдали мне. Поэтому, всю дорогу, слизистая носа жгла от едкого одеколона Гоши, который облился им после душа. Но моя голова, как у других, не билась при кочках о металлический каркас. Друг положил скомканную куртку между мной и машиной, поэтому я немного поспала, под разговоры и групповые песнопения.

Счёт времени пропал в момент погружения в дремоту. Трудно осознать границу между реальностью и грёзами, особенно при громыхании колёс. Но останавливались мы трижды прежде, чем прибыли в пункт назначения.

При транспортировке, в щели просочился холодный ветер, который застудил мои гланды. Даже не заметила, как из грузовика меня перенесли в узкую комнату с мягкой кроватью. Проснулась я через сутки, в вене торчит игла, на другом конце пустая капельница, жалюзи закрывает квадратное окно, поэтому внутри полумрак. За пределами спальни снова суматоха, но иная.

— Здорово же ты всех напугала, — Гоша сидел рядом, смотрел с кровати напротив моей, широко расставив колени, положив на них уставшие руки.

— Я жива?

— Ну, как видишь, — он издал странный смешок, затем улыбнулся, прикусил нижнюю, узкую губу и прошёлся пальцами по волосам, словно расчёской, — ты, наверное, голодная. Пойдём прогуляемся.

Вместе, мы отправились на исследование новой, чужой территории, где всё выглядело иначе. Помещения с чрезмерно высокими потолками, со странными ярусами, эскалаторами. Напротив общежития, откуда мы вышли, зона общепита и развлечений. Слева, если идти вверх по механической лестнице, кабинеты со стеклянными стенами и красочным ремонтом, множество белых дверей. А под ним, кажется, спортивный отдел с тренажёрами. Всё окружение громыхает, перекладывает тяжёлые предметы, шумит, смеётся, где-то шипит масло и стучит нож об деревянную доску. Ощущение жизни здесь как нельзя сильное, настоящее.

— Сначала нам нужно показать тебя врачу, тут недалеко, не бойся, — как я догадывалась, в среднем ярусе, куда ведёт эскалатор, находится лаборатория, совмещённая с медицинскими комнатами. Там, рядом, сидят в своих разукрашенных кабинетах учёные.

Перед нами, опустив морщинистые, вздутые кисти в карманы халата, шёл пожилой мужчина с открытой залысиной и белоснежными волосами на висках. Он не видел нас, пока Гоша, не окликнул его.

— Родион, вы не видели Михаила? Нам на пару минут, — но как только рука моего крупного друга пала на плечо, и незнакомый мне мужчина повернулся, его взгляд замер.

Мы смотрели друг на друга секунд десять, не меньше. Казалось, что Родион знает меня, почему молчит. Лишь холодный пот стекает по всем препятствиям неказистого, круглого лица.

— Не знаю я ничего. Зачем ты привёл её сюда? Она нас всех в могилу затянет! — семеня маленькими ножками, быстро-быстро он добежал до кабинета, где спрятался, хлопнув дверью.

Но испуг учёного несравненно меньше, чем удивление моего союзника. Поэтому, прилагая все силы, что были в крепком, молодом теле, Гоша добежал до старика быстрее, чем тот успел провернуть ключ в замочной скважине. Я же подошла чуть позже, в самый разгар их невнятного, бессмысленного разговора.

— Что вы имеете ввиду? — стоя в середине кабинета, на имитации медвежьей шкуры, между двумя позолоченными креслами из эко-кожи, Гоша оставил ладони на рабочем столе из ярко-оранжевого дерева Умнини и склонил корпус.

Загнанный в угол учёный, что стоял между стеклянной стеной, которая открывала обзор на внутренний двор лагеря, и шкафом из благородного материала, держал в руках рамку, где тщательно что-то замазывал чёрным маркером.

— Никто, никто не должен знать. Это всё в прошлом, ясно? Ты захотел уничтожить нас? Но я всё! Я всё знаю! — потом Родион засмеялся, как лишённый чего-то человеческого.

— Вы можете внятно объяснить?

— Не приближайся! — бросив раму на пол, он закричал сильнее, развернувшись лицом к окну, — я знал, что рано или поздно, этот день настанет. Поэтому живым! Я не сдамся!

Ему хватило нескольких секунд, чтобы достать из штанин боевой пистолет, снял с предохранителя на крае и выстрелил себе в яму между горлом и челюстью. Дёрнувшись с места, Гоша успел лишь схватить падающего в моменте врача. А я даже не моргнула.

Ещё долго друг объяснял местным органам власти, что произошло. Но все согласились с гипотезой, что Родион медленно сходил с ума из-за приближающейся старости. Ведь осмотрев кабинет изнутри до мельчайших деталей, никто так и не приблизился к ответу. Кроме Гоши, который украл замазанную фотографию с места преступления. Но никому об этом не сказал.

Что он имел ввиду? Наверное, он меня знает. Почему я его не помню? И Гоша пропал куда-то. Мне кажется, что скоро всё изменится, а пока посплю. Очень тяжело. Не могу открыть глаз. Сколько я уже лежу? День? Два? Холодно. Вот-вот и усну. Ещё недолго осталось.

Дверь открылась. Яркий, белый свет и музыка без приглашения ворвались в спальню с синими стенами. В воздухе летал аромат сырости и чего-то очень неприятного. Аккуратными, но уверенными шагами мужчина зашёл, стуча твёрдой подошвой по плитке, осматривая тело на скомканной постели. Там, еле дыша, лежала я, погребённая собственным бессилием и глупостью.

— Алиса, что случилось? — кажется, Гоша боялся увидеть меня, знал, что-то не так, но я не могла произнести и звука. Он морщился, бегал глазами, в поисках источника запаха. Чувствую его тоже. Неприятный, с послевкусием смерти.

Когда знакомый силуэт возвысился надо мной, тонкое покрывало спало с постели, оголяя мой невзрачный вид. Запах, что источался всё сильнее, распространялся от моей гниющей руки, что похожа на подгоревшую порцию карамели. Но в отличие от остальных недугов, я не испытывала боли, лишь усталость, что загоняла меня всё больше в дремоту.

— Алиса, ты… — Гоша держался мужественно, не поддаваясь панике.

Я видела, как быстро уверенность сходила с его лица, как страх перерастал в нечто большее, прогрызая огромную, можно сказать, колоссальную дыру в сознании. Не знаю, как долго тело поддавалось метаморфозам. Но лишь моя глупость виновна во всех бедах. Хотя сейчас, неважно. Кто был виноват, кто допустил подобное. Результат не даст мне остаться здесь ещё надолго, поэтому посплю. Совсем немного.

Исчезнув по ту сторону снов, вижу, как что-то движется во мне. Оно не имеет чувств или усталости, лишь неиссякаемый источник голода. Не знаю, что ему нужно. И как бороться. Смогу ли я, погребённая своими костлявыми руками что-то исправить? Оно ничего не боится. И улыбается, мне в ответ.

Будучи на грани жизни и смерти, я слышу, как кто-то борется за меня. Тело бесконтрольно колышется в чьих-то дрожащих, потных руках. Почему ты сражаешься за меня, когда я давно сдалась? Зачем тебе это нужно? Я обманула всех, предала природные инстинкты и поступила так, как считала правильным. Но ошиблась. Снова. И снова ты указываешь мне. Не ругаешь. Ты не научишь меня жить, потому что я никогда не понимала. И не пойму. Раньше не видела твоих страданий, но сейчас. Мне так больно. Нет, всему виной не тлеющие в забвении кости, и даже не горящая плоть. Мне больно знать, что всё напрасно, для тебя. Для нас.

И снова забвение. Такое спокойное, ненавязчивое. Мне кажется, что скоро я коснусь его рукой. Постой. Ах, да. Теперь одной лишь, верно. Но неважно, я могу тебя даже вдохнуть. Жаль, что его нет рядом. Точнее, он есть, но не здесь. И пусть как можно дольше будет там, без меня. Но в мире, где есть не только бесконечное блаженство снов.

Кажется, я всё ещё жива. Потому что пронзающая через всё тело боль пробудила меня из дремоты. Смотрю по сторонам, но ничего не вижу. Я ослепла? Нет, вовсе нет. Просто мгла окутывает всё. И боль, от которой даже дышать трудно. А рядом никого. Только лунный тусклый свет просачивается через жалюзи. Не чувствую руки, совсем. Потому что её нет.

Кое-как я нащупала выключатель под небольшим обеденным столом между двумя кроватями. Настенная лампа, озаряя чуть больше двух квадратных метров, ослепила меня ненадолго. Кажется, глаза отвыкли видеть что-то, кроме тьмы. Щупая перебинтованную грудь, понимаю, что боль исходит из конкретного места, распространяясь, как зараза, по ближайшим нервным каналам. Чуть выше, мокрая ткань, отсутствие плеча и частично рёбер. Ну, и левой руки, конечно. Кажется, рана ещё не зажила, отчего кровоточила. Я знала, что такое возможно, но не думала, что оно произойдёт так скоро. Если бы у меня было больше времени…

Неожиданно, в спальню зашёл Гоша. Наверное, он не ожидал увидеть меня при тусклом свете лампы, поэтому, по привычке, нажал на выключатель.

— Алиса? — сильно уставшее, совсем не привычное ему, лицо натянулось в удивлении и, кажется, радости, — тебе нельзя вставать! Ложись! — согнувшись, он протянул руки, но не касался меня, лишь накрывал одеялом и поправлял подушку, что скомкалась в угол.

— Как ты себя чувствуешь? Болит? — Гоша аккуратно, с краю, сел на соседнюю кровать.

— Да, — пропуская воздух через рот, прошипела я.

Не могла подумать, что боль может так сильно изменить меня. В голове мысли звучали куда более лаконично, чем в реальности.

— Я принесу тебе морфий, отдыхай, — он собирался уходить, но рука сама потянулась за угасающим, спасительным огоньком.

— Не надо. Я хочу знать, что жива, — это была правда. Мне до сих пор не верится, что могу разговаривать с ним. Но также сильно горит ответственность за совершённую глупость. И ничего не может исправить того, кроме признания, — я хотела сказать.

— Нет, Алиса. Мы найдём лекарство, обещаю, — его голос исказился пуще прежнего. Гоша не был уверен в своих словах, даже близко. Но я не стала рушить воздушные замки, построенные из нитей мнимой надежды, — пожалуйста, продолжай пить те таблетки, что дал тебе Артём. Мы обязательно что-нибудь придумаем, — всматриваясь в место, где должна быть рука, он продолжил, — это крайняя мера, чтобы дать немного времени. Тебе нужно отдохнуть, выспись, как следует, — он старался, правда, старался. Улыбался мне, несмотря ни на что, гладил волосы, нежно смотрел, кажется, в душу, в которую не верю.

Я видела, как в сильном человеке, где непоколебимость — часть суровой стороны характера, угасала вера в будущее. Не своё, совсем нет. Теперь между нами нет стен, которые защищали бы мою тёмную сущность. Я лежала перед ним, голая, без чести и достоинства, с багажом пустых слов и странной, беспомощной моралью. Но он снова пренебрёг всеми здравыми мыслями и продолжил сражаться.

А боль всё никак не стихала, раздражая тело и душу. Подбрасывая дров в очаг ненависти и безрассудства. Я не могла прекратить начатое, но попытаться исправить, обязана.

Дождалась, когда Гоша закроет дверь с другой стороны. Мне больно даже стискивать зубы. Поднимая искалеченное тело, двигалась наощупь. Шершавые стены, холодный пол, босые, красные ступни. Ванная комната вполовину меньше спальни. Такой же тусклый свет, падающая с ржавого крана капля и раковина с белым двухстворчатым шкафчиком. Где-то здесь спрятан коричневый флакон с белыми капсулами. Те таблетки, которыми я пренебрегала.

Горящее чувство несправедливости распространялось от плеча к животу, вызывая тошноту и спазм. Почему ты так жестока? Не могу остановиться. Бесконтрольно глотаю, уже десятую, запивая проточной водой. И снова рвота. Я не могу оставить всё, как есть, должна исправить.

Достав последнюю, не деформированную, из недр унитаза, снова запила водой и проглотила, ощутив привкус хлора на основании языка. А теперь отдохну, посплю ещё немного. Спустившись на пол, подле шкафа и рассыпанных медикаментов.

Интересно, как моя подруга? Жива ли? Что стало с её детьми? Может им повезло больше, чем мне? Не знаю. Но почему-то, вдруг, стало теплее. Даже, если мы никогда с вами не встретимся.

Мрачный, ледяной коридор. Жуткие резонирующие звуки, запах сырости и стали. Ржавчина, что сыпалась отовсюду. Прилипшая грязь на обратной стороне походных ботинок. Шум металлических створок и смех. Мерзкий смех заключённых. Здесь не бывает тёплого света. И ласковый ветер не прильнёт к губам. Лишь тьма, останется с тобою, навсегда.

— Давно тебя не видел. По приглашению? — мужчина средних лет, с крупным пивным животом и заляпанной жирными разводами фуражке. Под весом немалого тела, даже деревянной табуретке приходится несладко.

— По делу, — ответил ему грозный голос из тени.

Узкий коридор с металлическими прутьями по периметру ограничивался холодным синим и тёмно-серым цветом. Прохлада, что сочилась из каждой щели тюремных камер, добавляла дрожи на спине, но только не у героя.

Стальные прутья заскрипели, старые, забытые крепежи зарычали, отворяя гнетущую камеру. Внутри, прикованный цепями к полу, сгусток лохмотьев и пара порванных книг.

— Ты ток это, не подходи близко, от него несёт.

Озираясь на постояльца, как на лик небосвода, смотритель выпучил глаза и скрылся так быстро, насколько мог, благодаря коротким, кривым ножкам. В камере осталось двое. Безликая тень и её проклятье.

— Я знаю, зачем ты пришёл. С моей девочкой что-то случилось?

Глухой толчок в спину опрокинул силуэт с ног, сровняв с мутной водой и мусором. Заключенный, не торопясь подниматься, взглянул назад, убедился в личности, что навестила его. Он не видел лица, но точно знал, кто там.

— Не смей называть её так. Только не ты, — сдержано, сухо произнёс голос сзади.

— Так зачем пришёл? — поправляя склоченные, седые волосы, мужчина сел в привычную позу, положив ладони на затылок.

— Родион мёртв.

— Так ему и надо. Старый извращенец, — его голос ничуть не изменился, только, совсем немного, стал тише.

— Что ты знаешь о ней? Говори! — заметно огрубев, мужчина закричал, но всё ещё сдерживал себя. Он гулял вокруг, как дикая собака, пока никто не знал, что другой конец цепи не привязан.

— Зачем? Девочке конец, и ты это знаешь. Она умрёт, ты вернёшься за мной и закончишь начатое, разве не так? — сверкая манящей забавой, заключённый игрался с тем, о чём давно ничего не знал.

— Ты что-то скрываешь. Родион, увидев её, выстрелил себе в голову.

— Да? Надо же.

— Отвечай, — по слогам произнесла тень.

— Выживший из ума старик, у всех у нас в таком возрасте может потечь крыша.

— А ещё, перед смертью, он хотел тщательно скрыть один нюанс…

Едкий заключенный притих, сбил ровное дыхание и заёрзал, как уж на калёной сковороде. Толстая пасть, с множеством окровавленных клыков смотрела ему в душу. С челюсти нервно капала слюна, на грудь, как серная кислота, она прогрызала свой неестественный путь. А мужчина терпел, ведь знал, каков укус запертого зверя.

— Тебя там не было!

— Но мне известно, что ты украл её.

— Я спас девчонку. Она бы погибла там!

— Лучше погибнуть, чем жить в тех условиях! Ты хоть на минуту представлял себе, какого это? Быть в её шкуре, урод?

— Я знаю, всё знаю, сын. Что мне сделать, чтобы ты ушёл? — жалобный стон умирающего вепря ненадолго остудил горячий пыл соперника. Наконец, он зажмурился, в страхе защищая оголённый нерв. Ведь на той дороге никто не спасёт его.

— Расскажи, как спасти её.

Наступила тишина. Только шорох мышей за стеной раздражал нежный слух. Они дышали синхронно, выпуская горячий воздух из лёгких.

— В главном корпусе столицы, в центре города, есть отдел на одиннадцатом этаже. Там нет электричества, не знаю, как вы будете подниматься туда. Найди дверь в подсобку в лаборатории. И всё узнаешь. Прости, парень, я не могу вылечить её. Пытался, но не могу. Болезнь очень опасная, ты сам знаешь, летальная. У них организм сильнее, но даже он не справляется. Мы пытались! Правда пытались.

— Это не даёт тебе права издеваться над ней! — ненависть вспыхнула в его глазах. Снова удар, но всеми четырьмя костяшками, по опухшей щеке старика.

— Я знаю, сын. Я знаю. И не прошу твоего прощения. Просто уходи. И не возвращайся.

Скрип калитки, тяжёлые шаги и пыхтение охранника. Жизнь возвращается в эти места, но уже без героя нашего времени.

Обеденный перерыв. Не знаю, что шумит сильнее, ворчание прожорливого желудка или скрежет приборов по дну тарелок. Толпа парней, преимущественно с короткой стрижкой, в камуфляжных штанах и тёмно-коричневых сапогах, нахлынула в столовую, как цунами. Однако, гигантская волна не сносила окружение без повода. Она огибала препятствия и останавливалась возле причала, несмотря на очень неспокойные воды. Парни оглядывались друг на друга, шутили, иногда толкались, будто забывали, что находятся в центре самой жуткой войны тысячелетия.

Меня провожали на каждый приём пищи, без лишних вопросов. Старый знакомый, присматривал за мной, пока Гоша пропадал на очередной секретной миссии. Никто не рассказывал, на какой. Но я знала, что он обязательно вернётся ко мне.

Внутренняя инфраструктура корпуса комфортная и компактная. В одном гигантском холле помещается почти тысяча посадочных мест, включая балкон и прилагающие к спальням территории. Столы и стулья обычные, невысокая спинка, тонкие, но плотные ножки, покрытые белой, водоотталкивающей краской. Подаваемая колоритными поварами пища имела иной вкус, цвет и запах, чем в лагере. Каждый день готовили что-то новое, иногда, убирая или добавляя ингредиенты по желанию солдат. Я же не наблюдаю разницы. Солёное, сладкое, острое, разве что, порченное, может заставить отказаться от пищи по предостережению Артёма. Кстати, о нём, за несколько месяцев жизни бок о бок, мы почти не разговаривали. Если рассуждать логически, между нами плотная нить, но я, почему-то, её не вижу. Возможно, потому Артём не выпускает внутреннего демона. Однако, я тоже не использую коммуникативные функции с кем-то, кроме Гоши. Потому что каждая минута жизни пропитана мыслями о нём.

На обед подали постный суп с курицей и овощами. Бульон прозрачный, аромат моркови распространился по всему холлу. Даже шумная вытяжка не способна избавить помещение от столь стойкого запаха. Врачи говорят, что мне нежелательно употреблять жирную, острую и слишком твёрдую пищу, поэтому почти весь дневной рацион состоит из супов, пюре и каш. Иногда мне разрешают съедать на завтрак немного зефира и мочёных яблок. Сегодня, кстати, на полдник кексы с кусочками шоколада и творожная запеканка.

Рассматривая одиноко плавающую дольку ярко-оранжевой моркови в тарелке, я заметила запах знакомой туалетной воды и глухие, тяжёлые шаги в районе эскалатора. Фоновый шум сильно заглушал все каналы. Но чем ближе шаги, тем лучше восприятие действительности. Я знаю, кто идёт за мной.

— Алиса! — издалека, стремительно сокращая расстояние, крикнул Гоша, расцветая, как забытая роза на заднем дворе.

Мой сопроводитель встрепенулся, осматриваясь, в поисках источника звука. Но я знаю, откуда он.

Гоша ничуть не изменился. Военная униформа та же, но цвета более насыщенные, наверное, новый комплект одежды, но звук, что издавали походные ботинки, точно остался прежним. Бездонные голубые глаза напоминали маяки в бушующем, диком океане. И характерный, только ему, низкий голос мужчины, которого я никогда не забуду.

— Как ты? — разворачивая стул, Гоша обхватил его ногами, положив надутые предплечья на узкую спинку. Его взгляд плавно плыл по обмотанной бинтами груди, спине, месте, где должно быть ещё что-то. И улыбка не спадала с лица. Немного лживая, но такая горячая, что захотелось мимолётно обжечься.

— Рана затягивается, почти не болит.

— А как ты? — снова спросил он. Наверное, я не до конца понимаю его таинственных, искренних мотивов.

— Тоже.

— Не обижали тебя здесь?

— Нет.

Зачем он спрашивает? Тянет время? Для чего? Кажется, позади гул прекратился. Все будто смотрели на нас, исподтишка, скрытно. Почему он так улыбается? Что-то задумал? Дай ему время. Скоро.

— Алиса, я долго думал. Выслушай меня, — поднимая корпус, разворачивая стул, отталкивая его на несколько метров точно, Гоша сел на колено, вытащив другую ногу вперёд, возвысив матовую коробку с блестящим, плетёным кольцом.

— У меня было достаточно времени. Достаточно вещей, достаточно причин, чтобы спросить у тебя. Ты выйдешь за меня замуж? — вечно расслабленное лицо сжалось, нахмурилось, цепляясь за взгляд, как за последнюю надежду.

Окружение взорвалось. Молодые и зрелые люди закричали, в восторге, испытывая, наверное, радость за товарища. Они хлопали друг друга по плечам, прыгали, бегали из стороны в сторону, открывая запыленные бутылки из-под шампанского. Кто-то даже снёс стол, за которым я недавно обедала.

Раскачиваясь, как колосок пшеницы на ветру, не вижу никого, кроме Гоши. Внешний мир будто плывёт, замороженный, не тронутый сознанием. Не знаю, что я должна испытывать. Что могу ответить. Чего от меня ждут. Но пусть он посмотрит ещё немного, совсем чуть-чуть.

— Можешь пока не отвечать, просто, дай мне надеть его, — предложив шершавую, вдвое большую ладонь, чем мою, он украсил безымянный палец правой руки нестандартным кольцом из трёх золотых прутьев. И взглянул на меня, ещё раз, робко, немного по-детски. Наверно, боялся в любую минуту услышать отказ.

Радостные крики военных не прекращались. Откуда-то из подсобки выкатили несколько алюминиевых бочек, включилась музыка на неизвестном, но очень харизматичном языке. Парни принесли из спортивного зала кожаного козла и много настольных игр.

Вскоре мы скрылись в стенах моей комнаты. Плечо требовало перевязки, которую Гоша делал только своими руками. Остановились возле кровати напротив моей. Может быть, мне повезло жить в одиночестве.

— Отдыхай, я всё сделаю, — разложив вспомогательные предметы на стерильную пелёнку на столе, Гоша оказался вне досягаемости моего зрения, там, за спиной.

— Где ты был? — бинты отрывались друг за другом от верхних слоёв кожи издавая рваный, характерный звук. Теперь знаю, что скоро я снова увижу свою самую уродливую часть тела.

— Мне нужно было кое в чём убедиться.

Едкий запах этилового спирта раздражал нос, а жирные, мягкие мази немного его приглушали. Гоша снимал старые бинты медленно, но уверенно, подозревая, в каких местах боль будет наивысшая. Минимально касаясь голых участков.

— Что теперь будет с нами? — устремив взгляд в пол, я практически не моргала, полностью сконцентрировавшись на окружающих звуках и касаниях.

С предыдущей нашей перевязки прошла неделя, но рана всё ещё кровоточит при неаккуратных, импульсивных нажатиях. И каждый раз боль не покидает меня, лишь глубже врастает корнями. Со временем привыкаешь, к ночным пробуждениям, к пустым, серым медикаментам и страданиям, что стали частью жизни.

— Свадьба, наверное, — Гоша совсем немного посмеялся.

Разрывающая разум боль не даёт мне покоя. Всё тело требует пощады, хотя бы, быстрого завершения бесчисленным мукам. Но живая вода больше не пытается покинуть тело. Возможно, это хороший знак.

— Что ты сейчас испытываешь? — с завешанной шторой перед глазами не вижу ничего, кроме бессилия. Но я должна знать, что происходит у него внутри. Какими чувствами могу наполнить пустой сосуд тлеющей души.

— Грусть, наверное. И немного радость, — покрывая рану мягкой, тёплой мазью, Гоша дышал мне в ухо, приподнимая свободной рукой жидкие, чёрные волосы.

— Радость?

— Да, радость. За то, что позволила быть рядом. Что когда-то пошла за мной. Однажды, я уже допустил ошибку и не знал, заслуживаю ли второго шанса? Поэтому, я счастлив, что у нас есть время. Хоть немного, чтобы провести его с тобой.

Спокойные, трогающие изнутри, слова эхом расходились по мне, отдавая теплом, наполняя бессмысленным, но ярким светом тлеющую комнату. Даже не заметила, как он перемотал тело бинтами и скрыл гниющую рану.

— Ты всё пьёшь, что дал тебе врач? — собирая мусор со стола, заворачивая в пелёнку пустые упаковки из-под шприцов, мазей, жгутов, он выбросил всё в урну подле выхода и вернулся ко мне.

— Да.

— Знаешь, до встречи с тобой я ничего не боялся, — он положил свою ладонь поверх моей, на простыни, но так, чтобы я легко могла освободиться, — не всегда был уверен, что останусь в живых. И это чувство меня обнадёживало? Не уверен. Но сейчас я действительно…

Я знаю, какое слово пропустил Гоша в том предложении. То, что олицетворяет страх, естественное человеческое чувство, которое известно даже детям.

— Я действительно беспокоюсь о твоём будущем. Нашем будущем.

Сколько бы времени мы не проводили вместе, я никогда не смогу понять его. Это поведение, что касается меня лишь вскользь, вызывает маленькую волну холода на коже. Доставая до глубины, она отражается и возвращается в маленьком огоньке отчётливых, но слабых мыслей. Когда-нибудь, я обязательно пойму тебя, о странный, маленький человек. А сейчас, должна что-то сделать. Как-то отблагодарить. Что нет у него, но я владею сполна? Деньги? Слава? Чего хочет обычный, темноволосый мужчина? У меня есть лишь гниющие останки, что вскоре погрязнут в земле. И его бескорыстная забота об окружающих.

Бурлящая тишина заполнила тело изнутри. Даже воздуха в лёгких мало, чтобы изгнать неестественную дрожь конечностей, лица. Смотря друг друга так близко и робко, мы не могли даже моргать. Будто окружение замерло под мухобойкой. И бесконечности мало, чтобы насладиться этим тревожным, но пламенным моментом.

Теперь я отчётливо слышу его дыхание, шуршание льняных простыней под трепетными пальцами и тихий скрежет гортани. Во мне же, с исчезновением одной части, изменилось что-то. О чём лишь Гоша может догадаться. Посильна та каменная ноша.

Наконец, он взял мою руку, но легко, свободно, нежно обхватывая грубыми, крупными пальцами. Его шершавая кожа, как наждачная бумага, отталкивала, грубела, но притягивала мою кисть, как заворожённая. Правая ладонь же перебирала чёрные, секущиеся волосы, гладила длинный торчащий пучок, что лежал на плече. Не знаю, сколько длилась самая дорогая картина моей жизни. Но своими бездарными поступками, я смогла испортить даже её.

Подумав, что всем мужчинам нужно женское тело для удовольствия, позабыла о всём, что когда-то говорил мне Гоша. Уважение, дистанция, принятие — меркли на фоне безграничной глупости малолетки.

Обхватив капитана, как опытный наездник, бёдрами, вжала подготовленное тело в постель, склонив под мрачной, но самоуверенной воле. Я видела, как расслабленное лицо собеседника вмиг искривилось, стало бледным, напряжённым. Казалось, что крепкий поцелуй что-то исправит, но нет. Изгибаясь, придерживая рукой за талию, он не отворачивался, лишь пытался загладить некорректную, глупую ситуацию.

— Алиса, не нужно, — соприкоснувшись лбами, мы закрыли глаза, приоткрыли роты, чтобы вдоволь надышаться. Даже его твёрдая решимость не убедила меня остановиться.

Снова вкусив тонких, но горячих губ, я пыталась положить Гошу на лопатки, но он не позволил. Всё также свободно, но крепко руки держали бушующую тварь в узде, без возможности вырваться наружу.

— Прошу тебя, не стоит, не сейчас, — шёпотом сказал мне на ухо, прижав к груди.

Я не могла пошевелиться. Нет, не потому что меня держал мужчина вдвое больше. Разъедающий мрак без оглядки бежал по холодным ногам, пытаясь достичь залитого, но пока горящего, огня. Поэтому, с широко раскрытыми глазами я пыталась разглядеть мутный свет, что кое-как просачивался сквозь шторы. И вскоре, всё вокруг залилось новыми, незнакомыми очертаниями.

Какое-то время мы не разговаривали. Гоша любезно вытер влажные щёки, включил громыхающий чайник и посадил меня на пол, чтобы расчесать волосы. Начиная с кончиков, он поднимался всё выше и выше. Затем замер. Бурлящая вода скрыла странный звон, что раздался позади и вскоре, я почувствовала лёгкость. Вечно торчащие локоны, которые щекотали плечи и шею, больше не раздражали кожу. Сделав пышный, но плотный пучок на затылке, Гоша заколол его канзаши с лилией у основания. Теперь небольшие красные круги под глазами и добавляли моему образу эстетики. Или я просто пытаюсь себя обнадёжить.

— Ты прекрасна, — стоя позади, Гоша наблюдал за моей скудной радостью возле зеркала. Наверное, он должен был расстроиться. Нет, я снова ошиблась. Искренняя улыбка не пропадала с лица собеседника столько времени, сколько мы провели до его ухода. Он напоил меня чаем со странными сладкими изделиями из теста и, кажется, целых ядер подсолнуха. А потом натёр сухими духами места, где температура тела чуть выше из-за расположения кровеносных сосудов: запястья, за уши, у основания горла и на локтевые сгибы. Вскоре, от меня начал источаться ненавязчивый аромат магнолии и пионов.

Наслаждаясь духами, Гоша приложил мою кисть к щеке, прикрыв глаза. Он странно поджал губы, сжался, будто что-то желал сказать, но не мог. Его лицо передавало столько болезненных эмоций, которых я не могла распознать, но очень… того…

— Мне нужно идти. Я заберу тебя перед праздником.

— Праздником?

Не дождавшись ответа, он возвысился, заторопился в поисках телефона. Рыская ладонями по одеялу, разминая спину, шею, шевеля активно плечами, будто задумал, что-то, но не признавался.

— Да, ребята для нас вечеринку устроили. Всё же, ты единственная девушка на борту. До твоего появления у нас ещё были женщины, солдаты, учёные, врачи, но их тоже увезли много месяцев назад.

— Для меня никогда не делали праздников.

— Ну, всё должно быть впервые, — он подмигнул мне, в момент, когда нашёл пропажу.

Я не успела заметить, как своими гигантскими шагами Гоша добрался до двери и, хлопнув ею, скрылся. Только гулящий по корпусу ветер снаружи успел пробраться в мою обитель, всколыхнув тонкую прядь волос со лба.

Кажется, совсем недавно, в той же позе я сидела в углу комнаты спасителя. Ковыряла ногтями грязь с пола, ела несолёную разваренную кашу, спала на мокрой постели, иногда. По полу носились мыши, которые не боялись меня. Наверное, потому что я не человек. А такое же, заблудшее, больное животное.

— Кэп, можно с тобой поговорить? — бежав вслед за Гошей, молодой парень возрастом чуть больше двадцати лет, в такой же униформе, намного меньше ростом, приостановился, чтобы возобновить дыхание.

— Давай, только быстро, я тороплюсь, — они пересеклись возле эскалатора и вместе направились в нишу, под лестницей, куда входили лишь высшие чины.

— Будет же операция на центр? Почему ты взял другого машиниста? Я думал, мы одна команда, — двигаясь медленно, но уверенно, молодые люди сокращали расстояние до двери зная, что разговор не должен продлиться дольше двух минут.

— За ним много надёжных людей пойдёт. А ещё у него есть вертолёт. Ты свой просрал. Товарищи твои отвернулись, после выкидона в лагере. Я должен от всего отказаться, только потому что мы вместе пиво пили? Искать новую команду, вертолёт, а ещё спец. оборудование и наводчика?

— Мы ведь одна семья. Я думал, что мы — друзья!

— Если у тебя всё, можешь быть свободен.

— Нет, я хотел ещё спросить. Зачем ты сделал предложение той шаболде? Разве не её пол города перешпёхало?

Расслабившись в компании друга, товарищ не ожидал, что капитан озвереет от услышанных слов. Зная меру дозволенного, Гоша коленом откинул солдата к стене, прижав горло локтем, а живот ногой. От чётких, резких движений подопечный закашлял, ещё сильнее надавливая кадык на острую часть плеча, пока обе кисти пытались хоть немного ослабить матёрую хватку.

— Во-первых, не твоё дело, с кем я женюсь.

— Но она даже не любит тебя! Когда ты делал предложение, когда рядом, когда она одна — девка не меняется. Ей всё равно, понимаешь? Парни же ходили к ней. И будут ходить! Потому что такие не меняются, им только деньги нужны.

Оставив парня подле стены, Гоша скрестил руки, но не изменился в лице. Кажется, ему нравилось наблюдать за болезненным кашлем мнимого соперника.

— Во-вторых, если ты оскорбишь её, в следующий раз полетишь во сне, ясно?

— Да, ясно, — с откровенной грустью в голосе ответили капитану.

— Ничего ты о жизни не знаешь, рядовой. Свободен, — Гоша даже не повернулся к нему, пока набирал код доступа к корпусу главного штаба, потому что слышал быстро перебирающиеся, отдаляющиеся шаги.

Миновал час, может больше. Музыка становилась всё громче и громче. Басистые голоса неконтролируемо распространялись по всем уголкам штаба. Я знала, что очень скоро, кто-то должен постучать в дверь. И почему-то ожидание длилось, кажется, дольше обычного.

В этот важный, наверное, день, я переоделась в что-то праздничное. Трудно найти подходящую одежду для инвалида, но Гоша снова превзошёл все ожидания. Бордовое платье, как венозная кровь, с золотистой лозой длиной от колена до шеи. Неплохо, на мой скудный взгляд, сочетается со светлой кожей и широкими карими зрачками. Наверное, меня всё утраивало, кроме пустого левого рукава.

И пока я детально разглядывала белоснежные икры, сзади открылась дверь. Смущённый гость не входил, ждал на пороге и ничего не говорил. Но знакомая туалетная вода кричала громче толпы.

— Гоша, это ты? — опуская приподнятое платье, чуть ниже колена, взглянула в мрачное, тёмное зеркало. Зачем оно отражает такого человека, как я? Ведь даже вампиры не достойны такой чести. От них больше пользы.

— Ты прекрасно выглядишь. Тебе комфортно в нём? Если нет, я поищу что-нибудь другое, — неуверенно он делал шаг за шагом, протягивая руки.

— Комфортно? Мне? — действительно, я никогда не задумывалась об этом. Комфорт. То, что открывает истинный свет на всё окружение. Ведь комфорт — это не только одежда. Пока человек сыт, здоров и не нуждается ни в чём, он удовлетворён. И только тогда, у него есть прекрасная возможность оценить мир без предвзятости и категоричности. Так, как он чувствует. Невзирая на те невзгоды, которые вызывают дискомфорт. Сейчас желудок не болит, нет страха и той пустоты, что отрывала понемногу мою загнанную душу. Поэтому, наверное…

— Я в порядке, спасибо, — опущенные брови, уставшая, но такая родная улыбка его грела меня сильнее батареи. Но кроме тепла, есть что-то ещё. О чём догадываюсь, но боюсь признаться.

— Я ничего не сделал. Это мелочи.

Кавалер протянул мне шершавую ладонь и слегка наклонился. Инстинктивно, я подалась вперёд, падая в крепкие, но бережные объятия. Смотря в его знакомые, прохладные глаза, вспомнила о первом нашем поцелуе. И даже в такие моменты кажется, что пропасть безгранична, что мне никогда не понять переживаний и тревог человека напротив. А он, не подозревая о тяготах буйных мыслей, ненавязчиво закручивал спиралью прядь длинных чёрных волос. Если бы я могла, на миг, оказаться твоей частью, чтобы коснуться, нет, хотя бы взглянуть на искренние чувства, что делают тебя живым.

— Нас ждут, Алиса, — приоткрывая дверь, впуская в мрачную комнату свет ярких белых фонарей, Гоша, поддерживая меня, двинулся наружу, мимо широких, цилиндрических опор.

Чем дольше мы шли, тем сильнее звучала музыка. Задорный, беззаботный смех парней становился отчётливее. Теперь это не фоновый шум, а членораздельный буйный разговор толпы, в который я не вслушивалась. Кто-то спорил насчёт ставок, другие обсуждали игры, фильмы, журналы или просто буйно выпивали. Каких-то людей мне удавалось видеть раньше, они с удовольствием поднимали переполненные бокалы и опустошали их. Особо буйные ребята боролись на руках, пластмассовые столы на металлических ножках прогибались под силой стальных мышц и, иногда не выдерживая натиска, трескались.

Держа меня как можно ближе, Гоша не опускал взгляда, периодически перебирая пальцами левой руки на плече. Он со всеми здоровался, не убирая лёгкой, приветливой улыбки. Притягивая мой пустой, холодный взгляд.

Шли мы недолго. Мне раньше казалось, что жилая зона намного больше, но действительно, она не превышает длины футбольного поля. Где в конце нас ожидал удивительно трезвый персонаж возле закрытой на кодовую панель двухстворчатой двери. Облокотившись лопатками, он курил электронную сигарету и смотрел в пол, разглядывая странную жёлтую жижу. Но быстро его интерес перебросился, только заприметив нас, мужчина в облегающих штанах заулыбался, как домашний пёс.

— Кэп, всё готово, я…

— Замолчи! — Гоша не успел замахнуться на болтливого солдата, но очень того желал. Его испуганный взгляд пал на меня, затем снова на парнишку, — пойдём, Алиса, — протягивая назад руку, он провожал испепеляющими глазами мальчишку напротив.

Поднимаясь по широкой лестнице с высокими ступенями, я слышала тяжёлое дыхание и громкое, можно сказать, волнительное биение сердца Гоши. Подозреваю, что чуть дальше, меня что-то ждёт. Но лицо союзника уже навевает на странные мысли. И, не успев задать наводящего вопроса, я замерла. Оказавшись на балконе, мне открылся пейзаж ночного, звёздного неба. Внизу гигантское поле, усыпанное высокой травой и, местами, забытыми подсолнухами. Кажется, совсем недавно моросил дождь, потому что от некоторых колосков ярко отражалась Луна. И не знаю, что более прекрасное в этот момент, пейзаж, не заляпанный присутствием человека или беззаботные глаза Гоши, что любовались мною всё то время, пока я разглядывала поле.

— Знаю, сейчас не лучший момент, и, наверное, ты ожидаешь вовсе не этого. Просто я хочу, чтобы ты была счастлива. И ни о чём не тревожилась. Никогда. Это непосильная ноша, но, прошу тебя, ты можешь мне доверять. Разделить всё, что находится внутри. Мне важно знать о тебе даже самую невзрачную мелочь, которой ты пренебрегаешь, — он прижал меня к груди, положив ладонь на макушку. Лицом я ощущала его дыхание, стук бешенного сердца и мнимое спокойствие. Точно знаю, Гоша испытывает далеко не то чувство, которое всеми силами пытается мне доказать. Потому что в такой позе мы стояли чуть дольше двух минут.

— Я согласна, — носом водя по плотной военной униформе, искала источник приятного аромата, кажется, он исходил от шеи.

Тут же, Гоша отодвинул меня уверенным жестом и удивлённо взглянул, с долей любопытства.

— Согласна? — веки медленно освобождали от оков уставшие, залитые глаза, дёрганная мимика выпрямилась, стала ровнее, а тихая, свободная улыбка, кажется, вот-вот разорвёт лицо. Время разделилось на до и после сказанных мною слов. Теперь в Гоше ещё больше уверенности, но совсем не той, что раньше. Он не мог остановиться, улыбался, как пятиклассник перед каникулами, местами даже плакал, тщетно скрывая слёзы, крутился, глубоко дышал и постоянно смотрел на меня. Возможно, до сих пор не верил услышанному.

— Ты дал мне то, что не смог никто. Но всё ещё я не знаю, как вести себя. С тобой мне не нужно думать об этом.

Не успела проронить я последнего предложения, как Гоша вновь заслонил пейзаж горячей грудью. Ещё крепче, будто обнимал меня в последний раз. И молчал. Но эта тишина была громче любой музыки, любого крика.

Затем рация на поясе зашумела, издала неизвестный код. Игнорировать послание Гоша не мог, поэтому сразу же ответил, прервав томное молчание.

— Да, отлично, начинайте, — и не успело пройти пяти секунд, как на горизонте засияли огни.

Множество разноцветных фейерверков разрывались на густом, тёмно-синем полотне, изображая рисунки схожие с морозными узорами на стекле. Вылетая по очереди, друг за другом, они не повторялись, закрашивали почти весь обзор. Одни стекали вниз, словно золотистые лозы глицинии, другие загорались лишь к концу, когда никто не ожидал. Заворожённый чудным представлением, Гоша не двигался, почти не дышал, пока я с чутким вниманием рассматривала его приевшиеся, знакомые черты.

— У меня есть одно незавершённое дело. Я знаю, это звучит грубо, но мне нужно, чтобы ты осталась здесь. А потом мы уедем, обещаю, Алиса, — он присел на колено, положил ладони на талию, едва касаясь, под чудный свет фейерверков.

— Ты говорил, что больше не оставишь меня. Снова бросаешь.

— Я должен защитить то, что мне дорого. Любой ценой, — от прежнего Гоши снова не осталось следа. Счастливая улыбка исчезла, лишь твёрдая решимость отображалась на лице капитана. Казалось, что внутри него живёт одновременно две личности, которые одинаково относятся ко мне, — делай всё, что говорят врачи. Не выходи на улицу без присмотра. Посещай приёмную исправно, хорошо?

— Да, как скажешь.

Он искренне волнуется за меня. Даже такому человеку, как я, это легко понять. Но Гоша не знает, что все проблемы его связаны с моей безграничной тупостью. Теперь, кажется, я знаю, какую боль причиняю ему изо дня в день. Скрывая эмоции, он хочет выглядеть твёрдо, уверенно, ведя за собой к светлому будущему. Но капитан знает куда лучше остальных, что впереди ничего нет. И только один выйдет отсюда, живым.

— Спасибо, что была в этот вечер рядом, — слишком много смысла таилось в его словах. Как в предсмертной записке, он говорил кратко и чётко, осознавая неизбежность положения.

Но у меня не было намерений испортить вечер. Теперь я знаю ту грань, когда молчание — не знак согласия. А лишь принятие мнения, не твоего, но важного для каждого.

Мы шли обратно медленно, держась за руки. Острая горечь во рту отдаёт странным послевкусием, от которой по моему телу блуждает холод. Мы будто знали, что ждёт нас там, за горизонтом.

Пьяные ребята не стояли на ногах, большая их часть лежала на диванах или спала. Самые стойкие всё ещё играли в приставку или спорили на политические темы. Никто не обращал на нас внимания. Словно люди за четвёртой стеной, мы осматривались без страха и сомнений. Пока в носу разгорался стойкий аромат этилового спирта и чипсов.

Наконец, путешествие домой закончилось. Стараясь растянуть прощальный момент, как можно дольше, Гоша прижался лбом ко мне и закрыл глаза, а я последовала его примеру. Мы слышали сопение друг друга и молча боялись сказать лишнее.

— Я скоро вернусь, обещаю, — шепнув на ухо тихо и скромно, он погладил мой затылок, пальцами занырнув в растрёпанные волосы. Шишка, сделанная его руками, сильно разлохматилась, но всё ещё держалась, благодаря заколке.

Я не могла отпустить военную бежевую футболку, крепко схватив кулачком её край, возле штанин. Сжав зубы крепко-накрепко, думала, что они вот-вот сломаются. Не понимаю, что горит внутри меня синим пламенем, что заставляет делать это, бесконтрольно, не поддаваясь панике, но так сильно желая того? Почему ты не уходишь? Зачем оттягиваешь неизбежное? Ты же всё знаешь, верно? Всё прекрасно знаешь и молчишь, обманщик!

Уткнувшись лицом в живот, я зажмурилась в страхе открыть глаза и не увидеть его больше. Но запах, свежий, приятный аромат всё ещё стойко гуляет во мне, как при первой встрече, там, дома у спасителя. С того момента Гоша более не оставлял меня, всегда навещал, пытался вытянуть из клоаки пустоты и равнодушия. Теперь, я вижу его даже во снах. Как он обрабатывает раны, как тепло смотрит и нежно гладит волосы. Включает чайник и подаёт круглое печенье с кунжутом. Протирает пыль, заботливо закалывает волосы и всегда, без исключения, задаёт вопросы о самочувствии. Поначалу они меня удивляли, но сейчас, не знаю, но, наверное, я жду их. Очень. Очень жду.

Широкая улица тёмно-коричневого города. Низкие дома, что рассыпаны здесь, как сорняки, давным-давно потеряли свой красочный, приятный вид. Несмотря на то, что главный медицинский исследовательский корпус находится в центре мегаполиса, маленькие постройки здесь не редкость. А вот широкие улицы и отсутствие газона — нормальность. Где-то отчаянные владельцы оставили гнить транспортные средства в центре тротуара. Ларьки с цветами, выпечкой, просто невзрачные магазинчики разграблены и уничтожены до состояния голых металлических конструкций. И если остановиться среди молчаливого хаоса города, можно подумать, что время здесь погибло.

Но мрачную тишину прервали, незаконно, без приглашения. Появившись из ниоткуда, металлический зверь, вооружённый длинными стволами и укреплённый пуленепробиваемым стеклом, завис в воздухе, выбрасывая солдатов на землю. Они падали, словно кошки, вставая чётко на ноги, распрямлялись и, отходя на несколько шагов, освобождали место для собратьев. Их лица, перекрыты балаклавами, глаза защитными стёклами, а затылок плотным, чёрным шлемом. И даже попадание в тело не страшно здоровякам. Бронежилеты, длиной чуть ли не до бёдер, защищают большую открытую часть человека.

Гул винтов вертолёта разбудил местное дремлющее зверьё. Разбегаясь в отдельные уголки улицы, они прятались в тёмные и менее шумные подворотни. Но звери не единственные, кто не оценил жёсткого вмешательства. Прогибаясь под мощью лопастей, молодые деревья ломались, падали, обнимая холодную, мрачную землю, от которой они всеми силами пытались сбежать.

Последним выпрыгнул знакомый силуэт с блестящими, но сосредоточенными глазами. Он единственный, кто не держал оружия в руках. Расслабленно проходя между напарниками, мужчина сделал характерный знак рукой, что направлялся в сторону белого многоэтажного здания. И все разом, как послушная стая утят, последовали за ним.

Находясь там, команда не рассчитывала на спокойное завершение дня. Медицинский исследовательский институт, с которого началась трагедия, хранил в себе слишком много тайн. Большую часть документов уничтожили, два корпуса сровняли с землёй, ещё два сожгли с запертыми внутри людьми. Но Гоша искал кое-что определённое, необходимое, для спасение невинной, скромной жизни, подвергая опасности не только себя. Он знал о рисках, о потерях, живя долгое время в неблагоприятных, жестоких условиях. Но, когда тебе есть ради чего бороться, разве не стоит приложить все усилия?

Одиннадцатый этаж. Подготовленные ребята в полном обмундировании, в ускоренном темпе поднимаясь по запасной лестнице, даже не вздохнули. Их лицом к лицу встретил длинный белый коридор с множеством стеклянных дверей, забитых дубовыми досками. Хруст битого стекла на полу, измазанные кровью стены и кричащие надписи повсюду вселяли страх в особо впечатлительных бойцов. Но ничего не могло нарушить дух единства. Проникая всё глубже, они исследовали больше местности, надеясь найти нечто важное. Единственное помещение, которое сильно отличалось от остальных — лаборатория Родиона М. Отсутствие каких-либо препаратов, банок, упаковок делало комнату безжизненной и пустой. Моргающий индикатор аварийного выхода являлся слабым источником света здесь. Под выедающий красный оттенок, Гоша осматривал столы, полки, холодильники на наличие какой-либо подсказки, документа или, хотя бы, записи в блокноте. И чем дольше он искал, тем больше погружался в уныние и страх. Пока один из подчинённых не окликнул его.

— Кэп, взгляни, — стоя подле входа, солдат указывал на деревянную табличку с именем врача.

Осмотрев её ещё раз, Гоша заметил, что имя висело немного ниже и левее, свежая белая краска указывала на то. Поправив указатель на нужное место, мужчина вернулся в лабораторию. Некогда закрытые дверцы шкафа, что не поддавались на манипуляции, открылись. Но искателей вновь встретила неприятность. Кодовая панель с шестизначным паролем из цифр и букв. И если бы Гоша заранее не пронёс взрывчатку, операция бы провалилась.

Несколько точечных взрывов. Все остались живы. Значит, путешествие не закончилось. Углубляясь в тайны безумного доктора, Гоша всё больше верил в происходящее. Его надежда вспыхивала и гасла так часто, что теперь мужчина не знает, чего ждёт по ту сторону.

Ступая на новую территорию, скрытую долгие годы, ребята вдыхали затхлый пыльный воздух. Темнота окутывала их, как мать новорождённого дитя. И только яркие, белые фонари защищали от неизвестности.

Помещения несильно отличались друг от друга. Внутри стояли пустые, выглаженные постели, на полу валялись детские кубики, куклы, книги. Стены усыпаны фотографиями врачей с пациентами. И всё бы ничего. Если бы на снимках, которых здесь предостаточно, не была изображена Алиса и ещё её две копии. Три девочки в белых блузонах, одинакового роста, сложения, даже цвета глаз, стояли по обе стороны от нашумевших врачей.

— Капитан, вам нужно на это взглянуть, — отвлекая мужчину от роя бесконтрольных мыслей, помощник провёл его дальше, огибая свисающую силиконовую занавеску.

Настенные плакаты с разными частями тела в разрезах, множество пустых колб с мутной жидкостью и моргающий индикатор низкой батареи подле странного устройства. Купол, напоминающий живот матери, подключённый к запасному генератору и капельнице с двумя бутылками странной, жидкости. Остальные подобные агрегаты находятся в неисправном состоянии. У одного разбита верхняя часть защитного стекла, у другого отсутствует аппарат вентиляции лёгких. Последний, четвёртый, находился в разобранном состоянии в ящике.

Блуждая вокруг агрегата, Гоша осматривал фотографии, странные плакаты на стенах и колбы с органами, протирая толстый слой пыли чёрными перчатками. Неизвестный механизм не выходил у него из головы. Три клона, что так похожи на возлюбленную и четыре колыбели для них. Учёные, страшная, пагубная болезнь. Всё никак не складывалось в его сложном, мудром уме. Но он искал, без усталости, то, что спасёт положение. Так тщетно старался, но не мог. И ничего не вызывало столь колкой боли, чем страх потерять её.

Маленькими, кроткими шагами он двигался на встречу, испытывая не только страдания, но и нечто хуже. И только учуяв, на короткий миг, привкус солёного счастья, упустил, пытаясь поднять песок. Он сыпался сквозь пальцы, оставляя наедине с терзаниями и мнимыми надеждами на короткое, но хотя бы явное будущее. Так почему же, его старания не должны быть поощрены?

Вытягивая в суровую действительность из мрачных грёз, реальность не заставила себя ждать. Сильный толчок в здание с грохотом обвалил лифт и прилегающую к нему территорию. Группа, находясь относительно недалеко от взрыва, обменялась взглядами и притихла в ожидании команды.

— Мне нужно два крепких парня. Вынесем с собой эту хрень, а там уже узнаем, для чего она нужна! — с яркой, неприкрытой уверенностью, Гоша раскрепостил все свои таланты и, взвалив на плечи неподъёмный груз, побежал прочь из проклятого института.

Вместе с напарниками, он двигался позади сопровождения, вспоминая на ходу расположение запасных выходов. Шум лопастей вертолёта и очередь из пулемёта помогала ему в ориентире. Но груз, весом чуть менее двух сотен килограммов и капельница, что вечно выскальзывала из рук, мешала активной мозговой деятельности. Чувствуя хруст костей спины, он скрипел зубами, пыхтел, как загнанная до жути лошадь, но ни на секунду не останавливался, даже при спуске агрегата по лестнице. Высшая цель, что моргала ярче баннера во мгле ночной, вела сладким запахом, который исходил от её влажных волос. И ничто не могло остановить его, кроме смерти.

Боль. Такая естественная и коварная. Боль заставляет людей чувствовать себя беспомощными. Пытаясь убежать от неё, сделать смерть милосердной, они, сами того не подозревая, натыкаются на более жестокую судьбу. И ещё сильнее страдают. Не задумываясь, насколько серьёзно вовлечены в платные игры. Где проигрываешь годы. Я думала, что испытываю боль в качестве наказания. Мне ведь, больше ничего не оставили. Пустота, среди которой эхом резонирует она. Но нет. Испытывать боль вовсе не проклятье, а дар. Недооценённый дар, благодаря которому я всё ещё чувствую себя живой. И могу направить боль на что-то более важное, ценное. То, чего у меня никогда не было, но очень скоро. Я уверена. Появится.

Жар. С момента ухода Гоши, не могу подняться с постели. Окутываясь бредом, вижу мерцания в сумраке дремот. И что-то шумит по ту сторону, но точно не то, чего я жду. Сколько прошло времени? Час? День? Неделя? Почему мне так трудно дышать? Наверное, скоро, очень скоро, время закончится. Я должна кое-что ему рассказать. Я должна. Не могу держать это в себе. Вставай. Вставай. И дыши, ведь пока сознание на твоей стороне, время есть, немного.

Не знаю, какая сила подняла моё бренное тело, но я вышла из спальни. Мокрая, уставшая, едва ли осознавая присутствие посторонних, двигалась вдоль стен, хватаясь за столбы, столы, стулья и людей, лишь бы не пасть. Прохладный, свежий воздух подбодрил скверное состояние, но ненадолго. Этого заряда хватило, чтобы добраться до коридора, выводящего в ангары. Я знала путь, потому что несколько раз была здесь. Если Гоша вернётся, то первым делом попадёт сюда. Но не знаю, хватит ли мне сил, чтобы встретить его.

Шум усилился. Сердцебиение участилось. Со лба стекает ливень пота, я наконец поднялась по лестнице. Никогда бы не подумала, что пятнадцать ступенек для меня станут чем-то недосягаемым. Но, как только дверь исчезла с поля зрения, я ощутила новый прилив сил. Разговаривая с кем-то по рации, Гоша шёл медленно, мне на встречу, с другого конца. Заметив моё присутствие, он заметно ускорился, прижав руки к груди. Я не могла сдерживать желание пасть к нему в объятия. Разгораясь всё сильнее, набирала темпа, забыв про печальное самочувствие и усталость. Вдохнула, как можно больше воздуха, глотала жадно, ртом, краснея с секундой больше и больше. Я бежала так быстро, что не заметила, как начала падать. Сдирая верхний слой кожи с лица, ладони и коленей.

— Алиса! — бешеным криком позвал меня Гоша.

Темнота. И снова боль. Такая родная, колкая, прохладная. Она не предвещает ничего хорошего, но теперь, наверняка, я знаю правду. Простую истину, что моргала перед глазами быстро-быстро, отчего не могла её заметить. Жаль, что, поняв её, у меня осталось так мало времени.

— Алиса! Ответь мне! Алиса! — прижимая тело к лицу, прислушиваясь к трудному, неравномерному дыханию, Гоша держал меня на руках, всматриваясь в тускнеющие глаза.

Не выдержав натиска болезни, нижние конечности тоже поддались разложению. Я даже не заметила, как всюду за собой оставляла кровавые следы босых ступней. А теперь, не могу встать. Большая берцовая кость выгнулась, размякла, как кусок горячего пластилина, вывернув колени в обратную сторону.

— Алиса, ты меня слышишь?

Я не могу перестать смотреть в его глаза. Такие тёплые, родные. Находясь в твоих руках мне всё равно, что будет дальше. Лишь бы ты продолжал дальше держать меня вот так, близко-близко к сердцу.

— Я тебя спасу, Алиса, мы справимся, слышишь? Прошу тебя, не отключайся! Я довезу тебя до одного места, мы точно поженимся, слышишь? Ты никуда от меня не денешься! — двигаясь в сторону выхода, Гоша продолжал разговаривать. Знакомый, трезвый голос в сознании не давал мне заснуть, пока снаружи, где-то там гремели взрывы, людские крики, скрип машин и ангара.

И пока мы бежали, прижавшись друг к другу, я слышала его дыхание, и такое же, бешеное биение сердца. Будто были одним человеком. Чувствовали страх, отчаяние и что-то ещё. Что мне, кажется, нужнее остального. Я даже не заметила, как меня положили в машину на заднее сидение. Подняться не могу, не чувствую пальцев, да и тела в целом. Будто всё медленно отключается, отрывается от души, оставляя её в единении, без слабой земной оболочки.

— Алиса, ты здесь? Не молчи, прошу тебя. Дай знак! — управляя военной машиной одной рукой, а другой придерживая меня за талию, чтобы на очередной кочке тело не пало, Гоша периодически смотрел назад, проверял, моргаю ли я.

— Ты знаешь, что во всём моя вина? — почему-то резко вспомнилось.

— Нет-нет, ты не права, Алиса. Ты просто попала в плохие руки, понимаешь? Всё будет иначе, обещаю тебе.

— Я виновата перед тобой. Ты столько сделал для меня, пока я безрассудно гуляла по струнам человеческих чувств, не подозревая, какие последствия будут у моих глупых поступков.

— О чём ты говоришь? Ты не знаешь, что люди делают ежедневно, какие мерзости творят и не задумываются о последствиях.

— Но я ведь могла что-то сделать.

— Не могла! Откуда бы ты знала, если даже понятия не имела, кто такая. Не говоря уже о смысле жизни, — его голос. Прекрасный голос Гоши звенел у меня в ушах, — мы обязательно с тобой поженимся. Уедем отсюда подальше. Построим дом, я научу тебя жарить мясо на гриле, — мне казалось, что чем больше он говорит, тем сильнее желает разрыдаться.

Мы остановились. Преодолев ухабистую полевую дорогу, заехали в повседневное гетто, в пустой, безжизненный двор. Окрестности я осмотрела, пока меня несли, словно мешок цемента. Ржавые качели с облупившейся краской, деревянные гнилые лавочки, металлическая дверь подле входа.

— Наверное, я знаю о своём смысле, — пока Гоша поднимался на пятый этаж, держа мне крепче обычного, вспомнила о суете ночных мыслей и том, что должна сказать ему, перед смертью.

— Например, кем хочешь стать? — чем выше мы находились над землёй, тем труднее становился путь. И дело не в весе. Каждое слово, что выходило из его рта, произносилось с колоссальным трудом. Гоша всегда отличался твёрдостью духа, но сейчас, он выглядел иначе. Я знала это, даже невзирая на балаклаву.

— Нет, я всегда думала, что никогда ничего не смогу почувствовать.

Силуэт его прекрасной формы становился более размытым. Я понимала, что очень скоро засну. Мысли, как карты в колоде у крупье, менялись между собой быстро, незаметно. Мне нужно было вытащить одну, нужную, чтобы наконец выпустить скопленное, желанное, такое горячее. Будто все органы внутри сейчас расплавятся, вывалятся наружу, если я не смогу, не смогу отдать ему мысли. Оставить их, как наследство, чтобы он знал, как сильно…

— Алиса, не нужно, прошу тебя, — голос его изменился ещё сильнее. Слова звучали отдельно друг от друга, с дрожью и неиссякаемым страхом.

— Но теперь я точно знаю, что не хочу, очень не хочу оставлять. Тебя.

Дышать стало непосильно трудно. Что-то очень тяжёлое пало на грудь, придавив внутренние органы. Но я всё ещё чувствую его запах, грусть и неиссякаемую любовь ко мне. Отчего становится больнее, чем обычно.

— Алиса, ты меня не оставишь! Смотри на меня… Алиса…

Голос Гоши остался где-то там, за горизонтом. Теперь я не слышу его. Позади всё залилось красным и жёлтым цветом. Сонливость и остаточное чувство недосказанности горчили в горле, вызывая неминуемые слёзы. Наконец, низ живота перестал болеть. Как и рука. Лицо. Я умираю? Что за маска на носу? Я дышу благодаря ней? Нет, она дышит за меня. Я больше не могу двигаться. И думать тоже, очень скоро, не смогу.

Застроенный мегаполис. Крыши многоэтажных домов касались бархатного неба, утопали в нём, скрывая от любопытных глаз тех, кто любит горы. Их пики украшали диоды, что светили круглосуточно для самолётов и других металлических птиц. Мало кто желает столкнуться с подобным копьём, забрав за собою множество жизней.

Кроме впечатляющих размеров эти здания имеют ещё один важный бонус. Чудный вид изнутри, особенно ночью. Тысяча фонарей загадочного города зажигалась одновременно и тухла с наступлением утра. И кто-то, даже на рассвете, когда за горизонтом алое Солнце только-только разгорается, не спит. Держа шершавой рукой стакан с ароматным бренди. Стоя на мягком ковре с высоким ворсом. Разглядывая в панорамных окнах маленькие очертания знакомых улиц, бульваров, скверов. Слушая, пока позади, пробуждается от долго сна желанное чудо. Оно, топая маленькими ножками, огибая спальню, домашний кинотеатр, белый кожаный диван, исследуя наикротчайший путь до загадочного человека подле окна, ручкой потирало заспанные глаза, привыкая к яркому свету гиганта. И стояло, принимая действительность за грёзы. Пока матёрый мужчина средних лет, с густой седой бородой и лазурной радужкой не заулыбался, как подросток.

— Доброе утро, Алиса.