Женя жил как живет маг, поэт или даймон. Он никогда не просыпался из потока видений и никогда не засыпал. Исламский мистик Молла Садра говорил, что любая вещь — небо, земля, человек, дерево, птица, женщина, цветок, здание, маска — существует в трех экземплярах. Один из них духовный, другой душевный, третий плотский. И мы видим один из них в зависимости от того, каковы наши собственные глаза — то есть мы-то сами какой экземпляр — первый, второй или третий? Головин свободно двигался в круге первых и вторых экземпляров, а на третий практически никакого внимания не обращал. Это порождало диссипативный ток, идущий от него. Там, где он был, материальное (третье) растворялось, а нематериальное (первое и второе) обнаруживалось. Подчас ужасное, подчас вызывающее восторг и блаженство — но второе и третье. Без первого.

Женя двигался из грезы в грезу, сквозь мир как сквозь еще одну грезу. Он не любил результаты и готовые продукты, для него важнее всего была динамика изменений, метаморфоз. Он жил метаморфически, превращая и превращаясь, и это и есть жизнь. Кажется, у него вообще не было денег, паспорта и прописки. Не было ничего. Кроме души и духа. Кроме жизни в ее чистой и устрашающей стихии. Он был весь из грезы — как тела у Блэйка.

Думать о Жене так же увлекательно, как думать об идее. Это не просто мысль, это созерцание. Оно не теряет терпкости со временем, хотя меняет характер. Ведь мы теперь знаем, что можно созерцать натрое. Головин духовный и Головин душевный не могут исчезнуть. А Головина телесного вообще никогда не существовало. Поэтому Женя — не там и тогда, а здесь и сейчас.

Человек — существо гораздо более предсказуемое, чем ему хотелось бы казаться. Ладно — разум, который у всех одинаков, подчиняется строгим законам логики и легко поддается кибернетической симуляции. Тут человек мог бы сказать — зато горизонты моего безумия, моей мечты, моих сновидений бесконечны. Оказывается, все далеко не так. Бред, сновидение, безумие, а также мечта, поэзия, миф имеют свои собственные каноны, правила, аксиомы и границы. Как показали современные физики, хаос — просто одно из состояний вещества со своей собственной логикой и своим собственным порядком — чуть более широким, чем обычный порядок, это правда, но все же вполне вычисляемым.

К ХХ веку люди науки, исследовав поля разумности до мельчайших деталей, принялись за сферы мечты — за бессознательное, за изучение грезы.

Так, Леви-Стросс, крупнейший исследователь мифа, обнаружил в его основании мельчайшие атомы — мифемы, по сути везде одинаковые и лишь по-разному и в разном порядке сопрягающиеся друг с другом в тканях конкретного мифа. Карл Густав Юнг составил надежные навигационные карты по горизонтам коллективного бессознательного. Жильбер Дюран описал режимы функционирования воображения, по точности и строгости не уступая самым позитивным из наук. Казалось бы, все сказано, и удивить в этом никого из просвещенной публики ничем нельзя.

Наследие Евгения Головина относительно невелико. Оно состоит из семи книг эссе и лекций («Сентиментальное бешенство рок-н-ролла»[11], «Приближение к Снежной Королеве»[12], «Веселая наука (протоколы совещаний)»[13], «Серебряная рапсодия»[14], «Мифомания»[15], «Там»[16], «Где сталкиваются миражи»[17]), поэтического сборника «Туманы черных лилий»[18], книги с текстами песен «Сумрачный каприз»[19], книги «Парагон»[20] (наиболее полного на сегодняшний день собрания стихотворений и песен), нескольких интервью, рецензий и предисловий к разным авторам, цикла переводов (Жан Рэ, Гуго Фридрих, Томас Оуэн, Ганс Эверс, Луи Шарпантье, Титус Буркхардт и т. д.) и песен, написанных и исполненных самим Головиным[21]. На первый взгляд, тексты представляют собой несколько обрывочные и разрозненные фрагменты, где блистательная эрудиция и тончайшая ирония соседствуют подчас с экстравагантными выводами, сбоем логических построений и необоснованными синкопами. Стиль Головина сознательно энигматичен и провокативен: каждое утверждение или цитата находятся в строгой оппозиции к тому, что представляет собой банальность. Высказывания Головина заведомо не согласуются с тем, что читатель (слушатель) готов услышать, с тем, что могло бы опознаваться как нечто, пусть отдаленно, понятное и известное, резонирующее с чем-то априорно данным. Так говорят пророки и поэты, выстраивая неожиданный дискурс, сбивающийся на глоссолалию или абсурд, но постулируя его как новую и неожиданную меру, которая в дальнейшем будет освоена и сама выступит референцией для интерпретации и дешифровки других текстов. Влияние, которое Евгений Головин оказал на Московскую школу Новой Метафизики (куда кроме него входили писатель Юрий Мамлеев и философ Гейдар Джемаль), настолько велико, что требует обратить на его наследие особое внимание и попытаться структурировать оставленные нам фрагменты в форме философской карты, им намеченной, но не доведенной (скорее всего, сознательно) до стадии законченного учения.

В каком-то смысле Головина можно сравнить с мастерами школ дзэн-буддизма, которые подчас оставляли после себя серию коанов, разрозненных рекомендаций, стихотворных обрывков, сакральных жестов и чудесных явлений, приводимых позднее в систему плеядами благоговейных и благодарных учеников. Так, собственно, систематизировал лекции и уроки Плотина неоплатоник Порфирий, составивший «Эннеады», тогда как сам Плотин предпочитал при жизни передавать свое учение только изустно. Евгений Головин также ценил прежде всего живой язык: беседы или лекции, в ходе которых создавалась уникальная экзистенциальная и психологическая ситуация, где все высказывания, намеки, ссылки и имена приобретали совершенно специфический смысл. Это был своего рода сигнификационный пакт, заключаемый им на глазах собеседников или аудитории с какими-то неочевидными могуществами, дававшими о себе знать как раз через эти ощущаемые всеми, но трудноуловимые смыслы. И вновь ситуации, в которых Головин развертывал свой дискурс или искусно строил модерируемые диалоги, имели много общих черт с практиками дзэна, так как подчас незаметно переходили границы рациональных конструкций и провоцировали мгновенный «разрыв сознания», «короткое замыкание», во многом аналогичное сатори. Этот экзистенциальный и инициатический драматизм и специфическую (подчас зловещую) экстатику в текстах Головина выявить не так просто, и ключ следует искать в живом опыте людей, которые Головина знали лично и непосредственно, принимали участие в его мистериях и были внутренне задеты его ни с чем не сравнимым метафизическим обаянием, граничащим с ужасом и восторгом одновременно. Ужас и восторг в нерасчленимом виде суть признаки сакрального, по Р. Отто[22]. Поэтому говорить о сакральном измерении личности Головина вполне уместно.

И вместе с тем все это в целом — и его тексты, лекции, статьи, комментарии, и свидетельства о его радикальных коммуникативных практиках — на определенной дистанции и при должном внимании вполне складываются в определенную философскую картину. Эту картину сам Головин предпочитал не раскрывать и не обозначать эксплицитно и, скорее всего, сознательно скрывал, но ее контуры постепенно проступают все отчетливее, и мы можем предложить первую гипотетическую интерпретацию этой философии, что, впрочем, совершенно не исключает того, что другие исследователи и философы предложат альтернативные варианты. Фундаментальность фигуры Евгения Головина и его значение для наступления русского Бронзового века (который, впрочем, может и не сбыться) столь велики, что никто не может претендовать на то, что исчерпал эту тему и поставил в ней точку.

В основе философского мировоззрения Головина лежал неоплатонизм. Именно к нему в первую очередь имплицитно апеллировал Головин в любых текстах и любых ситуациях. Это было его внутренней системой координат, которую он блестяще и досконально усвоил, изучая как самих неоплатоников (от Плотина, Ямвлиха, Прокла и Дамаския до Марсилио Фичино и Агриппы Неттесгеймского), так и несметное количество работ, им посвященных. Но самое принципиальное состояло в том, что Головин не просто знал платонизм, но что он полностью и глубинно принимал его как совершенно верную, единственно верную и в то же время практическую, оперативную карту реальности. Неоплатонизм в его разных измерениях был не просто фактом прошлого или историко-философским периодом, он был истиной, верной для всех изданий времени — для прошлого, настоящего и будущего. Евгений Головин был полноценным и ортодоксальным неоплатоником в эллинской версии поздней Академии, оперировавшей с политеистической теологией и легко включавшей в свой контекст мифологические и религиозные мотивы иных традиций. Важно при этом, что он не концентрировал приоритетно свое внимание на неоплатонических текстах и темах, то есть неоплатонизм не был для него объектом, предметом специфического изучения. Он ассимилировал неоплатонизм как руководящую истину свое го бытия и в таком качестве был субъектом неоплатонизма, излучал неоплатонизм из собственного центра, неоплатонически осознавал самого себя и окружающий мир. Этот мир для Головина состоял из эйдетических рядов, соединяющих любой предмет нижнего мира с его парадигматической сущностью, скрытой на той стороне.

Но пребывая в мире, построенном на альтернативных, антиплатонических претензиях, с нормативами, радикально от платонизма отличающимися, Головин ощущал себя «в центре ада». «Там, где мы, там центр ада». Эти слова принадлежат ему. Трагизм такого мира состоял в том, что находящиеся в нем вещи и управляемые вещами могущества подняли восстание против небесных архетипов, оборвали эйдетические ряды, завязав их в узел, выставили себя как автономные и самодостаточные, рационально-материальные объекты и законы. Подлинный мир, мир как он есть, был завален лже-миром, пропорции в котором были диаметрально перевернуты, выходы замурованы, а души схвачены жесткими лапами взбунтовавшейся материи. Лишь отдельные безумцы, пророки, романтики, визионеры и философы ценой своей жизни, души, разума изредка пробивали в этой толще спасительные отверстия, приоткрывающие горизонты неоплатонической действительности, где вещи и люди, пейзажи и мысли были связаны со спасительной стихией световой эйдетической жизни. Каждое такое отверстие для неоплатоника, заточенного в подземелье современного мира, было источником восторга и изумления.

Яснее всего сам Головин повествует об этом в программном и, быть может, самом эксплицитном тексте «Артюр Рембо и нео платоническая традиция»[24].

Эта картина реальности, пребывание в контексте восьмой[26] гипотезы платоновского «Парменида», где единое потеряно и повсюду лишь беснуется предоставленное самому себе многое, были единственной данностью, с которой имел дело Головин. Он, как и неоплатоники, знал, что только первые четыре гипотезы, основанные на утверждении единого, соответствуют космосу как возможному и действительному. Но при этом он оказался в пространстве, где реализовались на практике вторые четыре гипотезы, которые, согласно Проклу, являются чистыми абстракциями и существовать не могут. То есть «современность» для Головина была невозможным и недействительным миром, которого быть не могло и не должно, но который вопреки всему был. Быть настоящим миром он (по словам Рембо) не мог, а значит, был чем-то иным. Головин перечисляет то, что является его экзистенциальным врагом: «разнузданные стихии», «группа», «толпа».

Все эти отрицательные термины подсказывают ориентиры сопротивления. Стихии необходимо упорядочить. Это составляет герметическую программу философии Головина. Реорганизация стихий, работа с ними, их осмысление составляет важнейшую ее ось. В определенном смысле его философия есть философия стихий, реализуемая на практике через борьбу с их «разнузданностью». Первая оппозиция: «разнузданные стихии/упорядоченные стихии».

Вторая оппозиция: «группа/индивидуальность». Индивидуума Головин понимал особым образом. Для него это понятие означало не особь, не данность конкретного человека, но героическое задание построения особой иерархической сущности, организуемой вокруг вертикали духа через сложную последовательность операций, направленных на закалку души, превращение ее в золото. Человек возникает как деталь группы. И как таковой он пребывает в социальном гипнозе с рождения до смерти. Считая себя единственным и неповторимым, человек не более чем серийная модель, механизм с нулевой степенью свободы. Индивидуум — это прорыв к пробуждению, к обретению или построению Selbst, независимого от онтических ограничений «я». В одном эссе Головин противопоставляет два понятия: «человек» и «люди».

Между прирожденными «индивидами» и прирожденными «людьми» существует много персон, которые до конца дней своих не могут разрешить данной дилеммы. Кто они? Независимые и самостоятельные индивиды или частицы хаотической людской массы, время от времени объединяющейся вокруг очередного пророка, лидера, демагога? Ответить на этот вопрос действительно нелегко, поскольку мы вот уже четыре века живем в режиме нарастающего, всепоглощающего социума[27].

Неоплатоническая философия Головина никогда им самим не излагалась системно и отчетливо. Он всячески избегал концептуальных форм выражения своих взглядов, хотя классическую философию — от Платона и Аристотеля до Ницше, Кассирера, Ортеги-и-Гассета и Хайдеггера — знал превосходно. Это имело свои глубокие причины. Они заключались в специфике понимания им философии. Однажды Рене Генон заметил, что единственной по-настоящему ценной формой философии в Европе с эпохи Средневековья была «философия огнем» (la philosophie par le feu), то есть герметизм и алхимия. Только то, что является «философским» в том смысле, в каком «философским» является «философский камень», заслуживает этого названия. Евгений Головин мыслил приблизительно так же. Поэтому философия для Головина была в первую очередь и почти исключительно практикой. Отсюда вытекает и его безразличие к текстовому оформлению своих идей: они были для него осью жизни, силовыми линиями живого экзистирования в мире, а не набором отвлеченных схем. И тем не менее его философская практика имела довольно строгую структуру, которую можно выявить из оставленных им фрагментов и эскизов, а также из личного опыта общения и обширной (нео)мифологии, которая сложилась вокруг него с 60-х годов ХХ века в узких кругах, так или иначе примыкающих к Московской школе Новой метафизики.

В чем заключалась сущность философской практики Евгения Головина? Ее можно описать как решение проблемы первых двух космических элементов: земли и воды. Головин однажды сказал: «Я работаю только с двумя стихиями — с землей и водой». В этой фразе ключ к его творчеству и его фигуре.

В духе неоплатонического видения эйдетических рядов и учения об эманациях можно представить себе мир состоящим из совокупности горизонтальных сечений, уровней, слоев. Подробная номенклатура этих слоев — от умозрительного (ноэтического) космоса к космосу чувственному (эстетическому), включая множество промежуточных уровней и пересечений — у разных неоплатоников описана по-разному, в соответствии с их персональными системами, а часто и их конфессиональной принадлежностью (у христианских, исламских и иудейских неоплатоников эти уровни, естественно, оформлены в соответствии с теологическими догматами этих религий). Но в целом эта структура типологически едина.

Сверху расположено апофатическое единое, ἕν. Оно недоступно, непознаваемо и невыразимо, превосходит и бытие и знание. Ниже расположено чистое бытие, содержащее в себе прообразы всех вещей мира. Это чистое бытие представляет собой верхнее сечение вселенского ума (νοῦς). Нижнее сечение ума относится к демиургу и называется поэтому «демиургическим» (τομή δεμιουργική). Здесь кончается умный космос и начинается мир феноменов, телесный космос. Этот телесный космос также структурирован иерархически: небесная материя, светила, звездный свет, вращающиеся циклы планет представляют собой верхнее сечение космоса. Планетарные сферы нисходят все ниже и ниже, вплоть до сферы Луны, выше которой располагается небо, ниже — подлунная зона рождений/смертей (генезическая область непрерывных трансформаций). И, наконец, в этой подлунной сфере есть четыре сечения, выстроенные по нисходящей — слой огня, слой воздуха, слой воды и слой земли.

Об элементах-стихиях Головин пишет:

Все слои пронизаны вертикальными нитями, которые являются каналами циркуляции умной жизни: они могут рассматриваться философски как траектории соединения вещей с их ноэтическими истоками, идеями, а могут и теологически (теургически, магически) как вертикальные иерархии богов, ангелов, демонов, героев и душ, посвящающих друг друга в мистерии возвышения (в этом случае неоплатоники говорят о «телетархии» — вертикальной организации, где каждый высший элемент посвящает в мистерии низшие, открывая им путь к возвышению и высшим сечениям). На верхних уровнях Вселенной эти вертикальные нити (эйдетические ряды) прозрачны и очевидны. На низших — скрыты, проблематичны и кое-где оборваны. Дальше всего от мира идей — слой земли, ниже которого располагается только чистая материя, не интеллигибельная и ничего в себе не содержащая, не соединенная ни с какими высшими регионами, кроме обратного указания собой на апофатическую природу невыразимого Единого.

Такая структура является вечной и неизменной. Движение же она приобретает от времени, которое является строго вертикальным, течет сверху вниз (Прокл). Время проистекает из источника вечности (ноэтический космос), проходит через демиургическое сечение, где обретает действительность, вовлекает в циклическое движение небесные сферы и светила, опускается до сферы Луны, ниже которой превращается в цепь постоянных телесных метаморфоз и сменяющих друг друга рождений и смертей, пока не упирается в плотную стихию земли, где и застывает. Время подобно водопаду, о котором говорится в Псалтыри: «Бездна призывает бездну в гласе водопадов Твоих» (Пс. 41, 8). Abyssos abyssum invocat in voce cataractorum tuarum. Бездна апофатического единого и бездна неинтеллигибельной материи составляют два метафизических предела, между которыми и расположен темпоральный водопад (или несколько водопадов — как несколько потоков вертикального времени). «Глас» водопадов, vox, φωνή — это призыв двигаться к истокам водопада, против течения времени. Это смысл пророчества (про-рок — тот, кто про-рекает, старославянское «рцети», откуда «речь», что означает «произносить нечто в полный голос»), но вместе с тем и рок как нечто изреченное изначально (Глагол, Слово), и распространяющееся в силу космической предопределенности сверху вниз.

Задача неоплатоника — двигаться по этой вертикальной пророческой реке времени в обратном направлении, а это значит — к вечному верху. Головин неоднократно противопоставлял алхимию астрологии. Астрология изучает путь движения времени сверху вниз и по горизонтальным кругам одного и того же, то есть структуры рока, предопределяющего мироздание сверху вниз. Алхимия движется в прямо противоположном направлении — от подземных глубин, где зреют семена металлов, посеянных звездным светом (метафора человеческих душ, что мы находим уже в «Государстве» Платона), к небесным сферам и выше, сквозь демиургическое сечение, к мирам чистых идей, к бессмертию и вечности, к воспоминаниям об изначальной божественной природе, спустившейся в ад души. Поэтому алхимия идет против рока и против звездных законов — к высшей надмирной свободе. И поэтому она является «делом одиноких мужчин», героев, как любил цитировать Головин слова Г. Башляра[40].

Каждый срез космоса — это целый мир. Чем выше этот срез, тем больше онтологического содержания он включает в себя (в первую очередь, те сферы, которые находятся под ним) и тем ближе он к ноэтическому космосу идей. Самый нижний слой — тот, где время застывает и обращается в камень, это мир стихии земли, земляной мир. Именно этот мир дан нам как внешняя телесная оболочка. И более того, когда стихия земли становится доминирующей, эта телесная оболочка начинает претендовать на самодостаточность, полностью поглощает собой все остальные стихии и более высокие уровни бытия. В мире земли все есть только телесная оболочка, и в пределе — телесная оболочка без содержания.

Стихия земля — это очень серьезная реальность. Она представляет собой полное застывание жизненной силы Вселенной, предельную стадию коагуляции, оледенение духа, петрификацию движений и ритмов. Но этот мир земли имеет свою философию, свою культуру, свое общество, свое человечество, свою ценностную систему, свою науку и даже своего «бога», земляного «бога», «князя мира сего», «земного мира». В основе философии земли — материальность, возведенная в идею (материализм, прагматизм, утилитаризм, технократия). Культура земли — «забота о себе», абсолютизация стратегий выживания, культивация тела и телесных предметов, магия производства. Общество земли — демократический эгалитаризм или механический тоталитаризм, в любом случае — общество одиноких толп. Земное человечество — это антропологический ландшафт, из которого старательно удалены горы, ведущие к небу, и засыпаны норы, ведущие в глубину. Ценности земли — ценности сохранения, миролюбия и зверской жестокости ко всему неземному, дифференцированному, индивидуализированному. Наука земли — наука гравитации, в ней преобладает тяжесть, масса, энтропия, бессмысленное столкновение слепых сил, беснование атомов и элементарных частиц. Нетрудно угадать, кем является «бог» земли, ее господин, главный бенефициар и распорядитель такого порядка вещей. Одним словом, это тот мир, в котором мы с вами живем и который пытается убедить нас в том, что он является единственно возможным и никакого иного просто не может быть.

Евгений Головин так не считал. Мир земли — это только один из слоев «истинного бытия», это его последняя периферия, где все пропорции опрокинуты, а вещи перевернуты с ног на голову. Головин распознает современность как патологическое окаменение настоящей реальности, как судорогу последних времен, как последний аккорд ниспадения вертикального времени и кратковременный эфемерный триумф рока. Но эфемерность этой последней агонии космоса не отменяет ее ужаса. Земля чрезвычайно агрессивна и в любой момент готова атаковать того, кто бросит ей вызов или даже просто усомнится в ее безальтернативной абсолютности. Головин так говорит об этом в одной из песен:

Тот, кто признает мир земли лишь срезом, должен быть готов дорого за это заплатить. Он становится на путь страшной изнуряющей борьбы с неопределенным концом. Земля в каком-то смысле абсолютна. Она вбирает в себя все — мысль, чувство, тело, свободу, душу, дух. Ее пары подменяют любой взгляд — куда бы он ни был направлен, мы увидим только внутреннюю поверхность земли, твердь, гранит земных небес. Формула земли — «что снизу, то и сверху». Пока действует ее закон, любое помышление остается земляным; любое действие льнет к низинам; любое высказывание тяжелеет и каменеет, едва покинув уста. У земли есть свой абсолют — земной абсолют.

Головин любил цитировать стихотворение Готфрида Бенна:

Все — это земля. Но… Но есть зов, звучащий с той стороны. Из-за последнего края земли. Это голос воды.

В своей лекции «Дионис-2» Головин так говорил об этом:

Мы все живем на земле (надо сказать, что, естественно, каждый из четырех элементов несет в себе три других элемента) или в том мире, в котором главный элемент — это земля, которая под своей, так сказать, доминацией содержит воду, воздух и огонь. И поэтому в нашей ситуации, в нашем телесном и материальном воплощении, для нас вода, воздух и огонь являются неглавными элементами, что, собственно говоря, и обеспечивает наш взаимный контакт и то, что наше (людское) восприятие в известном смысле, совпадает. Но представим себе другой космос (ступенькой выше, ниже — это не важно), космос воды, где земля, материки, все земное является просто, условно говоря, плавучими островами. Давайте представим себе одного великого философа-стоика по имени Посидоний и его космологию. Посидоний писал, что мы живем в океане и что воздуха здесь нет, есть разреженная вода — вода просто более субтильная. А все, что мы принимаем за материки и за острова и все прочее, есть просто плавучие острова. Этот его чисто космографический вывод приводит к очень и очень многим последствиям, и вот каким.

Вся наша жизнь и вся наша этика и эстетика основаны на том, что мы живем на твердой земле. Это настолько въелось в нашу кровь, что никакая новая астрономическая картина мира ничего с этим не сделает[42].

Евгений Головин был философом воды. Вся его теория и практика построены на фундаментальном переходе от земли к воде, от нижнего среза космоса к тому, что находится непосредственно над ним. Цель этой философии — сделать шаг от плотного к жидкому, от суши — к морю, от земной массы — к океанической стихии. Зов Головина — это зов моря. Морю, мореплаванию, кораблям, океанам, рекам, а также их непременным героям — капитанам, утопленникам, морским звездам, спрутам, ундинам, нимфам и наядам — посвящены бесчисленные эссе, стихотворения, лекции и песни Головина. Среди тех авторов и сюжетов, которые он переводил, также явно выделяется все, связанное с водой. Это не случайно — в этом ось его философской программы. Лейтмотивом этой программы может служить «Пьяный корабль» Рембо, переведенный Головиным и осмысляемый им в течение всей жизни. Это сочетание слов «пьяный» и «корабль» был полн для Головина бездонного смысла, это была молитва его герметической сотериологии, коан, дающий мгновенное сатори, путь, цель и субъект, идущий по пути к неведомой и невозможной цели.

Опьянение — это растворение земли. Это магический инструмент, позволяющий на миг освободиться от ее невыносимой тяжести, от ее материальных законов, от ее сковывающей рациональности. Вино — это шанс и врата в безумие. Однако большинство людей, достигнув этой критической зоны земли, немедленно рушатся вниз, соскальзывают в темные страсти, телесную тяжесть, в отупение и ступор, в мрачные механизмы животных импульсов и вегетативных расстройств. Земля настигает их и карает своим излюбленным приемом — слабоумием, по которому узнаются ее рабы. Мало кто доходит до устья реки опьянения. И еще меньшее число способно выйти в открытое море. Здесь начинается великое искусство пьянства, магический алкоголизм, инициатическая дипсомания. Это ворота в мир воды. Тот, кто пересекает эти ворота, оказывается в стихии безумия. По крайней мере, на этом настаивает режим земли, ее преданные слуги и сам завистливый «бог», тщательно следящий за тем, чтобы узники плоти не ускользнули бы от своего хозяина.

Вода — это второй онтологический срез снизу. Совсем скромно, с учетом полной неоплатонической картины Вселенной, но недоступно и невозможно, если учесть почти бесконечные возможности гравитационной суггестии. От хватки земли еще никто никогда не уходил. Или почти никто и почти никогда. Обычно возвышенные души, несущие в себе достаточно благородных субстанций (золота и серебра), останавливают свое нисхождение, свои метаморфозы, свой кенозис выше — в космических срезах, где низшие стихии подчинены высшим, в зоне огня и воздуха, или еще раньше, в небесных сферах. Они становятся звездами, саламандрами или, на худой конец, птицами небесными. В область предельной гравитации спускаются, как правило, самые ничтожные, грубые, неблагородные, грязные и жалкие душонки, несущиеся к чистой материи, чтобы в ней сгинуть, и не испытывающие никакого дискомфорта в современности. Их земля и ее режим вполне устраивают, так что поводов для беспокойства и сомнений нет. Но что делать в том случае, если в плен земляного космоса попадает высокая золотая душа тонкой пробы и изысканной конструкции, полная жизни и стремления в небо? Вот это настоящая проблема. Ее цель одна — уплыть, стать кораблем, отчалить от берега, перерубить канаты, а дальше… будь что будет. Море — это первый шаг к «истинному бытию». Совершая критический переход, мы не просто меняем состояния, мы меняем миры с их законами, установками, обитателями, ценностями и богами. В стихии воды плотное становится жидким, тело может менять формы, постоянство структуры приходит в динамическую череду метаморфоз. Жители этого мира полупрозрачны, подвижны, нестабильны. Это водные люди и водные звери, наяды и рыбы, кораллы и актинии. Водная фауна, акватическая антропология.

В мире воды есть свой «бог». «Бог» воды. Повелитель моря. «Бог безумия». Бог Соли, Deus de Sal. Книгу, посвященную тематике безумия и составленную из своих переводов и других фрагментов, Головин называет «Безумие и его бог».

Безумие — спасение. Оно выглядит хаосом и ночью только с позиции земли. У земли есть свой день или, вернее, то, что земля называет «днем». Пока мы не выйдем за пределы земли, мы не узнаем, что находится за ее пределами и как это называется. Головин любил говорить: «Тот, кто идет против дня, не должен бояться ночи». Но дело в том, что ночь для режима земли еще далеко не есть ночь в полном смысле этого слова. Безумие для земли не есть настоящее безумие. Это просто иной тип разума, мышление воды. И если сделать решительный шаг, то, умерев для земли, мы родимся в ином пространстве — там будет другой смысл у ночи и дня, другая форма ума и безумия.

Это иная философия, которую интуитивно понимают поэты, влюбленные и пьяницы — философия легкости, тонкости, окрыленности, стремительного броска, невиданной для стихии земли свободы. Только в мире воды человеческое «я» становится капитаном (если не превращается в утопленника), тело — кораблем, а природа начинает дышать ранней весной Боттичелли. Это открытый мир, недоступный толпе.

Головин настаивает именно на этом принципиальном моменте: неоплатонический космос, герметизм, алхимию и магию мы сможем понять только тогда, когда сумеем раскрыть мир, распахнуть его, ускользнуть от земли, потерять почву под ногами. Это он отчетливо провозглашает в программной песне, которую неоднократно переделывал, — «Учитесь плавать!».

Бытие в режиме воды представляет собой радикальный опыт, который непередаваем обычными средствами коммуникации. Обычные средства коммуникации сегодня являются исключительно земляными средствами коммуникации, приспособленными для передачи земляных смыслов, жестов, сообщений. И оперируют они земляными множествами. При переходе к воде, к стихии открытого плавания постепенно обнаруживаются иные множества и иные смыслы. Это все еще подлунный мир, генезическое поле рождений/смертей, но вся его структура радикально легче: здесь водная земля, водная вода, водный воздух и водный огонь. Хотя эти стихии еще далеко не небесные и тем более не ноэтические, присутствие высших элементов начинает чувствоваться гораздо более пронзительно, нежели в мире земных скорлуп. В мире воды тела уже несколько больше, чем просто тела. Люди — несколько больше, чем люди. Таковы же и звери, и звезды, и росы, и камни, и зори, и трупы, и кровь. И даже боги несколько больше, чем «бог» (по крайней мере, «бог» земли).

Могут спросить: и что же, Евгений Головин не продвинулся в своем внутреннем делании, в реализации своей неоплатонической программы дальше самого первого, начального уровня? На этот вопрос нет ответа. Более того, он не имеет никакого смысла до тех пор, пока задающий его не предъявит неопровержимые доказательства того, что он по-настоящему понял, о чем здесь идет речь. Сделать даже один шаг против рока, подняться против течения водопада времени хотя бы на расстояние вытянутой руки столь проблематично, столь невероятно трудно, столь мучительно, что даже от одного такого намерения кружится голова и захватывает дух. Для этого надо быть очень сильным, нечеловечески, безумно сильным. И чем скромнее определял Головин масштабы своего духовного труда, тем яснее становилась общая структура его платонического мира, тем отчетливее проступали составляющие его ткань онтологические дистанции[45]. Любой разговор о режиме воздуха, то есть о практике полета, и тем более о режиме огня (то есть об экзистенции существ разряда саламандры), приобретет даже самое отдаленное значение лишь после того, как мы вслед за Евгением Головиным отправимся в открытое море Меркурия философов. Но никак не раньше этого. Что же говорить о выходе к сфере Луны и к ее ценностям, ее лунному человечеству, ее «богам» и соцветиям, к царству селенотропов или мола-мола… Все это останется чистой бессмыслицей, так как в мире земли этих «тел» и таких «явлений» просто не существует. Это философский делирий, белая горячка или эхолалия грезовидца, погруженного во сны наяву.

Опыт воды, вступление под юрисдикцию философии воды — тот порог, за которым рассуждения об остальных стихиях и более высоких срезах впервые приобретают отдаленное подобие смысла. Тем, кто прошел это, на практике проник в сферы безумия, оказался «схваченным» его тревожным «богом», дальнейший прогресс Евгения Головина может быть по-настоящему интересен. Что лежит там? По ту сторону океана? — Предлагаю ответить хорошо темперированным молчанием…

Предыдущие пояснения философской позиции Евгения Головина позволят лучше понять спектр его интересов. В частности, его глубинную и преданную любовь к герметизму и алхимии.

Соотношение герметизма и неоплатонизма — отдельная тема. Часто эти два направления рассматриваются совместно. В Италии эпохи Возрождения школа Марсилио Фичино уделяла равное внимание текстам Платона и Плотина, с одной стороны, и Гермеса Трисмегиста, с другой. Так продолжалось и в последующие эпохи — вплоть до «розенкрейцеровского Просвещения» (Ф. Йейтс[46]), германского романтизма и (косвенно) немецкой идеалистической философии (Шеллинг, Гегель и т. д.). Головин не проводил строгого различия между этими течениями, продолжая традиции тех авторов, за которыми он следовал.

В алхимии есть две стороны:

• нооцентрическая метафизика «Поймандра», приблизительно отражающая эллинизированный египетский спиритуализм, и

• развернутые космологические теории, сопряженные с исследованием пластов космических феноменов материального толка.

Стадии великого делания (Opus Magnum) проходятся последовательно — nigredo, albedo, rubedo; работа в черном, работа в белом, работа в красном. Та фаза, в которой происходит растворение, называется «работой в черном» и описывается в мрачных тонах как «спуск в ад», «гниение», «смерть», «ворон» и т. д. Универсальный растворитель, Vitriol, серная кислота философов, устойчиво связывается алхимиками с путешествием вглубь земли — Visitabis Interiora Terrae Rectifcando Invenies Occultum Lapidem. Чтобы выйти за горизонт земляного мира, необходимо познать его тайную сущность, его центр. Это мрачный опыт. Отсюда традиционно темные тона, образы и символы, в которых описывается nigredo.

Евгений Головин верен традиции, и поэтому его внимание закономерно привлекали те аспекты, которые связаны с дескрипцией инфернальных миров. Зловещие образы, сюжеты и мотивы наполняют как его стихотворения и песни, так и философские эссе, рецензии и переводы. В литературе это проявляется в приоритетном интересе Головина к творчеству «проклятых поэтов» (Рембо, Бодлер, Малларме, Бенн, Георге, Тракль, Гейм и т. д.) и к жанру черной фантастики (Г. Майринк, Х. Лавкрафт, Ж. Рэ, К. Синьоль и т. д.). Чтобы правильно оценить место инфернальных тем в его творчестве, следует поместить их в общий контекст его герметической философии.

Любое мистическое восхождение, пробуждение и инициация начинаются с момента «спуска в ад», проведения «сезона в аду» (А. Рембо). То, что не умирает, не воскресает. То, что не страдает, не торжествует. Тот, кто не спускается, не поднимается. Эти формулы являются стартовыми принципами любой духовной философии. Чтобы новый человек родился, а новый мир был построен, должен умереть ветхий человек, а старый мир — исчезнуть. Отсюда деструктивная фаза — nigredo. Без этой стадии невозможно продвижение дальше. Если же кто-то захочет миновать эту стадию, испугавшись таящегося в ней ужаса и риска, тот будет иметь дело с конвенциями, с условностями, и в конце концов, философскими фикциями. «Гниение — это то, что впервые делает монету ценной», — любил цитировать Головин Гёте.

Следует несколько пояснить, что значит «спуск в ад» в структуре алхимического делания. Это не изменение состояния в низшую сторону, не распад и разложение, но резкое и травматичное осознание того, что земляной мир, в котором мы находимся, сам по себе есть не что иное, как ад, как низшая точка изгнания, как предел мира, как гроб. Это подобно истории с Буддой, который вначале не знал о страдании, составляющем сущность мира, но в определенный момент оно ему открылось во всем его объеме. И в поисках преодоления страдания ему пришлось преодолеть весь мир, распознать его «пустотную» сущность (шуньята) и выйти за его пределы. Будда не спустился в ад, он увидел, что мир, в котором он пребывал и ранее, ничего не замечая, и является адом. И в момент осознания мир на самом деле стал адом. Когда это произошло, Будда измерил масштаб трагедии, и он оказался внушительным. До такой степени, что спасение оказалось возможным только за его пределами, в сфере нирваны.

В Великом Делании это проецируется на первую стадию nigredo. Алхимик спускается в мрак, постигая, что то, что всем кажется светом, и есть мрак, что бодрствование является настоящим ночным кошмаром, а законы рассудка едва прикрывают собой растекающийся хаос безумия. Обыденное становится гротескным, привычное начинает ужасать, повседневность сползает в липкую массу галлюцинации. Эти трудные состояния суть первые шаги к философии воды, которая начинается на этой грани и развертывается отсюда во все стороны света. В герметизме не бывает «белых» и «черных» адептов: тот, кто не проходит работу в черном, никогда не достигнет работы в белом.

С позиции nigredo начинается герметическое путешествие. Это путешествие Головин описывал в разных регистрах и разными способами: в своих эссе, стихах и песнях. У него была идея посвятить этой проблематике целую книгу, которую он хотел назвать «Магическая география».

Магическая география — это структурирование карты синтематического мира, mundus imaginalis, промежуточной среды между космосом вещей и космосом идей. Это зона, где активно действуют свободные двойники людей и вещей, где континенты и острова имеют смысловую природу, а события, встречи и приключения носят особый характер, сильно отдающий сверхъестественным.

В эссе «О магической географии» Головин пишет:

Это очень важный пассаж, проливающий свет на то, что понимает Головин под «магической географией». Он противопоставляет две реальности:

• структуру бытия самого по себе и

• структуру человеческого сознания, спроецированную на бытие и это бытие собой подменяющую.

Магический Север, Гиперборея — это континент абсолютно мужского начала. Это полюс притяжения героев и воинов. Путешествие на Северный полюс есть движение к центру мира, к недвижимому двигателю, к десятому интеллекту. Алхимик Ириней Филалет писал: «Только на Северном полюсе спит сердце Меркурия»[59]. Север имел в философии Головина абсолютное значение. В статье «Север и Юг» он говорит:

Труднодоступность (практически недоступность) Северного полюса отражает в магической географии неоплатоническое единое (ἕν), сверхбытийное, апофатическое, недоступное и непознаваемое. Полюс замещает собой единое (ἕν), служит его генадической синтегмой. Но это единое, неизвестное и вечно сокрытое, является истинным Благом, источником бытия, тем, что дает всему смысл, движение, жизнь. Поэтому так часто в описаниях фантастических путешествий к Северному полюсу мы встречаем сцены того, как за чередой торосов, льдин, мертвых снежных пустынь внезапно открывается оазис теплых вод, не отмеченный на картах остров с растительностью средних широт, умеренным климатом и загадочными обитателями: мы прибыли в страну Аполлона, в обитель гипербореев[61]. Ницше, цитируя Пиндара, в «Дифирамбах Дионису» говорил:

Ницше говорил о философах, философах нового типа. Головин видел ситуацию идентично. Движение на Север (этому Головин посвятил свою знаменитую песню «На Север, на Север, на Север, неистово рвется пропеллер!») есть одновременно движение по вертикали, путь в небо, прорыв к истоку и вечности.

Параллель между Севером и неоплатоническим единым (ἕν) чрезвычайно важна: апофатика единого (ἕν) заставляет понимать Север магической географии не только как нечто труднодоступное (практически недостижимое, и в этом его привлекательность), но и открытое. Север не плотная точка земного пространства, это разрыв уровня, ворота в иное, момент перехода. Это преодоление, превосходство, шаг всегда выше, над собой. Именно поэтому Север есть сторона Света богов и героев, которым неизвестны преграды и которые способны летать. Таким образом, Nord — это цель души в ее парадигмальном, архетипическом состоянии, естественное место «светового человека»[63].

Ориентация — Север[64] представляет собой движение к вершине меридиана, вдоль которого структурируются все эйдетические нити вертикального космоса. Это мужская ось бытия, по которой организуются различные типы иерархий — гносеологических, онтологических, космологических, политических, ценностных, социальных, гендерных. В современном мире, в режиме земли это запретная ориентация. Выбор ее в качестве жизненного приоритета жестоко карается. Север сегодня вне закона, потому что этот закон ныне определяет Юг. Но, несмотря на это, благородные души все равно идут на Север; вопреки всему и всем, игнорируя любые запреты Великой Матери, карательные меры земли.

«На Север, на Север, на Север…»

По Головину, только движение в этом направлении есть маршрут корректной философии.

Юг магической географии представляет собой полную антитезу Северу. Это низ вселенского меридиана. Головин описывает континент Юга в эссе с выразительным названием «Антарктида — синоним бездны».

Юг представляет собой полюс абсолютной женственности, материи, холода, в центре которого магического путешественника ожидает нечто обратное тому, что он встречает на Северном полюсе. Через серию зловещих превращений и сбивающих с толку метаморфоз ему открывается лик бездны:

Эти слова недвусмысленно показывают, чем является бездна в философии Головина. «Опыт бездны — опыт новой эпохи». Это не ад, куда спускается посвящаемый, чтобы снова подняться. Это нечто намного более страшное: это окончательное и бесповоротное растворение души в стихии вечных сумерек, во льдах чистой материи, materia prima. Головин приводит заключительные строки повести Эдгара По «Сообщение Артура Гордона Пима»:

Это фигура космической женщины, богини, хищной, ненасытной, олицетворяющей собой абсолютную привацию. Но…

Но открытая герметика не знает рациональных оппозиций один-ноль. На одной стороне меридиана — абсолютно мужской Север, на другой — абсолютно женский Юг. Но было бы радикальной ошибкой приравнять их к рациональной дигитальной паре один/ноль, да/нет, бытие/ничто. Это только в «новую эпоху» (Модерн) стало принято мыслить исключительно привативными оппозициями и негацией в качестве единственно возможной формы медиации между обоими полюсами (пример этого в диалектике Гегеля). Такая «бездна», как представляют собой люди Нового времени, чистое ничто, является абстракцией. Двинувшись на ее поиски и подойдя к искомому полюсу, настоящий путешественник в морях магической географии сталкивается с чем-то иным, с тем, что он не предвидел и не мог знать заранее. Абстракция ничто оживает, персонифицируется и обретает конкретный профиль дьявола — и его паредры, ночной гетеры Лилит. Достигая полюса бездны в магической Антарктиде, философ встречается с «богом» земли, с «богиней» земли, которая и держит мир в ледяных цепях своего плотного, материального гипноза. «Нет ни Бога, ни дьявола», утверждает Модерн. Но оказывается, что с дьяволом поспешили. Если нет Севера, это не значит, что нет и Юга. Юг-то как раз есть.

Этот важнейший вывод магических путешествий излюбленных героев Головина мифологически повторяет концепцию Рене Генона о фазах конца света[67]: вначале мир отрекается от высшего небесного начала, замыкается в себе и своем материализме, а затем открывается снизу, и из зоны инфракорпорального ужаса врываются орды «гогов и магогов», дьявольских существ. Вначале идет десакрализация через закрытие обоих полюсов (Севера и Юга), затем ресакрализация — но только со стороны Юга. Бездна приобретает зримые черты. Антарктида пробуждается и постепенно начинает шевелиться. С великого Юга встает заря ядовитой «антарктической любви»[68] (Е. Головин).

Мифы и боги привлекали философское внимание Головина. В этом он также продолжал классическую традицию неоплатонизма, всегда отличавшуюся чуткостью и вниманием к теологическим вопросам. Но, как и эллинские неоплатоники, Головин предпочитал строить свои философские поиски на политеистической матрице. Этим он отличался от платоников-христиан (Оригена, каппадокийцев, автора Ареопагитик), мусульман (Ибн Араби, Сохраварди) или иудеев (каббалистов). Монотеизм не вызывал у него большого восторга, хотя он предпочитал выражаться на эту тему с осторожностью. Бог монотеизма представлялся ему богом абстрактным, монотонным (вспомним язвительное выражение Ницше про «монотонотеизм»[69]) и в чем-то «земляным». Политеистический мир, напротив, являл собой богатство жизни, свободу метаморфоз и выступал высшим выражением той открытой философии, которая была неизменным ориентиром для Головина. Политеизм не выносил последнего слова ни по одному вопросу, возводя эйдетические нити не просто к фиксированному и сухому рациональному концепту, но к динамичной божественной сущности — способной смеяться, гневаться, любить, ревновать и, самое главное, играть. Хайдеггер в книге о Шеллинге[70] писал, что совершенно неверно полагать, будто греки приписывали своим богам человеческие черты на основании своих собственных чувств, эмоций, переживаний, страстей. Но откуда мы знаем, спрашивает Хайдеггер, что эти свойства изначально относились именно к людям, на основании чего они «сотворили» себе богов по своему образу и подобию? Это просто этиологическая гипотеза прогрессистского эволюционистского толка. А почему бы не допустить обратное: это гневные, веселые, смелые, грустные, ревнивые, любвеобильные, даже лживые и хитрые боги наделили своими свойствами людей, и поэтому каждое настроение, каждое состояние человека в пределе восходит к божеству, у которого оно достигает высшей, сверхчеловеческой концентрации. И когда человек идет по пути экзальтации чувств, свойств, переживаний, страстей, иррациональных и даже рациональных проявлений, но возведенных на экстатический уровень, он рано или поздно достигает мании, состояния одержимости — бог схватывает[71] его, поглощая своей безграничной и свободной стихией.

Скорее всего, Головин думал приблизительно так же: боги были для него последними горизонтами мира. При этом ему были несвойственны ни стремление поздних неоплатоников (Прокла, Дамаския и т. д.) строго отождествить каждого бога с однозначной интеллектуальной ноэтической функцией, ни привычка алхимиков пользоваться именами богов и мифологическими сюжетами для описания субстанций и вещественных процессов. В обоих случаях боги выступали как иконы или синтемы, символы чего-то другого — либо идей (у неоплатоников), либо материй (у алхимиков). Для самого Головина бытие богов располагалось где-то в промежуточной зоне, в пространстве имажиналя. В этом он еще раз подтверждал, что его философия — это философия воды. Его боги — текучи, флюидны. В своей лекции «Дионис-1» Головин говорил:

В наше время можно представить себе ученых, которые согласятся разбирать мифологию как язык для обозначения идей и архетипов. Это мы видим, например, в структурализме, реабилитировавшем миф в таком качестве[73]. Точно так же историки науки готовы признать валидность мифологических метафор для формирования концептов материи (это особенно развито у Г. Башляра в серии книг про «грезы о веществе»[74]). Или на ином уровне: мы можем встретить в академической среде тех, кто допускает существование Бога (как Первопричины), и тех, кто, свято веря в материальные предметы, готовы принять «Бога» как научную метафору. Но тех, кто верит в ангелов и демонов, к кафедре и залам научных заседаний не подпустят и на расстояние пушечного выстрела. А если они все же прорвутся, то им грозит принудительное лечение даже в самых гуманных и толерантных обществах. Кое-как еще можно верить в Бога, но верить в богов, ангелов и дьявола — это чистое суеверие и с рациональностью несовместимо. Головин в этом обстоятельстве без труда опознавал след земли и ее законов. Но им-то Головин и бросал вызов. Следовательно, бытие богов он признавал вопреки Модерну и его установкам, легко, спокойно, с дистанцией, почтением и строгим, изысканно и иронично организованным энтузиазмом[75].

Рассуждая о богах, Головин был склонен называть их греческими именами. Некоторым из них он посвятил отдельные лекции, эссе и фрагменты. У него мы почти не встретим упоминание Зевса, Урана или Юпитера. Несколько раз мельком названы Посейдон, Гефест и Плутон. Систематизация политеистического пантеона его вообще не волновала. Его теологическое внимание было сосредоточено на нескольких богах и богинях. Это Аполлон, Дионис, Диана и Афродита.

Аполлон Головина представлял собой зловещего покровителя волков, бога Северного полюса, вселенский меридиан, вертикальную позицию героя, абсолютную мужественность. Головин чтил солнце и солярный принцип радикального изобилия. Но такой Аполлон не имел ряда свойств, которым его традиционно нагружала современная и отчасти классическая культура. Ему чужд холодный рассудок, математическая строгость, жесткая мораль, Логос и гармония, которые приписывал ему Ницше. С другой стороны, опереточное издание Аполлона как «повелителя муз» и «патрона искусств» также не имело никакого отношения к Аполлону Головина (он предпочитал называть его на латинский манер «Apollo»). Apollo Головина не был ни математиком, ни артистом. Он был солярным взрывом, ледяной дистанцией, пронзающей стрелой времени. Он мог быть буйным и разрушительным, пылающим, финальным, изысканным и убийственно отстраненным. Упоминая его, Головин иногда складывал кисти полувытянутых перед собой рук крест-накрест в иератическом жесте и со своей особой интонацией, содержащей одновременно угрозу и насмешку, произносил: «Apollo Deus omnia».

Дионис для Головина был самым важным и излюбленным из божеств. Ему он посвятил книгу переводов («Безумие и его бог»), несколько текстов и две лекции, названные «Дионис-1» и «Дионис-2».

Для Головина Дионис был тем самым богом. Тем и самым. Богом, стоящим в центре его практической философии. Богом воды. Богом плавания, богом корабля, богом безумия. Именно в Дионисе Головин видел сущность божественного, его эмпирическую наглядную достоверность.

Дионис Головина отличался и от эстетико-экзистенциального персонажа у Ницше с таким же именем и от финальной стадии проявления Логоса у Шеллинга. Он был для Головина меридианом, живой, трепещущей, упругой осью мироздания, натянутой тетивой магической экстатической жизни. Если Apollo пребывал на дальнем горизонте, являя собой недоступность ледяного предела, то Дионис был здесь и сейчас, но не во всяком «здесь и сейчас», а лишь в том, когда происходило переключение режима и начиналось время прилива, час воды. Дионис никогда не приходит один. Вокруг него вьется его свита, состоящая наполовину из одержимых поклонников, наполовину из галлюцинаций.

Кроме менад, одержимых женщин, преданных своему предводителю, остальные участники процессии Диониса принадлежат к «этносу потустороннего». Головин научно интересовался этими кругами, которые появляются на первой стадии плавания, предваряя явление его самого. Подчас их вторжение становилось болезненным, затмевало собой уникальную сакральность момента, уводило от главного, ввергало в темные водовороты ужаса. Если волнение имажиналя было недостаточно сильным, чтобы выбросить корабль сознания в открытое море, темные норы земли захватывали участников процессии Диониса в свои хтонические тиски, и тогда миммалоны или аспиолы приникали к непросветленной почве плоти, изливая экстазис в сети энтропической привативной материи. Собственно такова структура свиты Диониса: ее участники еще сохраняют плотные нити, связанные с регионами земли, но вместе с тем они уже сорваны с земных орбит фасцинативным непреоборимым притяжением бога. Они составляют промежуток между землей и водой, где только и может проявить себя меридиан, ведь он сам есть струна, натянутая между нижним пределом материи (миром матерей, Антарктидой, великой черной богиней, Кибелой) и небесными мирами Аполлона. В святилище Дельф треножник Аполлона располагался над могилой Диониса-Загрея. Из этой могилы растерзанный, но вечно живой и полный сил бог раз в два года поднимался, чтобы проникнуть в мир людей, открыв обществу верных живую освободительную реальность меридиана. В Риме он имел имя «Liber», «свободный», или «Liber Pater», «свободный Отец». Дионис — главный носитель свободы и превращений. Самое главное из них, открывающее возможность всем остальным, это превращение земли в воду — лишь после этого вода может превратиться в вино, а вино в кровь. Первое движение стихии вселенской жизни (ζωή) связано именно с водой.

В этой связи фундаментален культовый атрибут Диониса — корабль на колесах (эта обязательная деталь дионисийских процессий сохранилась до нашего времени в форме карнавальных платформ). На корабле путешествуют по морю, на колеснице — по суше. Но когда начинается эпифания Диониса, демаркационная линия земля/вода стирается. Припадок безумия отменяет границы, с далекой периферии сознания в его центр вступает дикая свита. Поэтому Дионисий именуется Λύσιος, «развязывающий», «разрешающий», «освобождающий» (от жестких законов земли).

Дионис Головина был экзистенциальным фактом, моментом нуминозного опыта, редкого и вожделенного. Чаще всего выход в открытое море герметического философствования исчерпывался лишь манифестацией (да и то частичной) кого-то из свиты или совсем приземленных персонажей, лишь поколебленных в своей телесной укорененности. Но дионисийский меридиан был константой философии Головина, независимо от того, удавались или нет процедуры эвокативных практик.

Огромное значение в открытой герметике Головина играла богиня Луны, Диана. Под ней Головин понимал «женскую субстанцию в алхимии», то есть полюс дуально дифференцированной по гендерному признаку магической Вселенной, имажиналя, мира воды. Диана, по Головину, это женское в целом, в его всеобщем, неоплатоническом масштабе. Эта женственность пронизывает все слои и срезы космоса — и феноменального, и эйдетического. Везде она имеет схожую функцию: она дает жизнь и убивает, связывает и разрешает, ведет к падению и взлету. Она изменчива и постоянна в своей изменчивости. В Диане сосредоточен секрет манифестации. Чтобы манифестация была, в ней должно быть нечто от того, чтó она манифестирует, и нечто другое, нежели то, чтó она манифестирует. При этом обе функции открытия и сокрытия («velare» и «disvelare», в слове «revelare», как указывает Рене Генон, даны оба этих смысла) существуют в одном и том же жесте, в одном и том же акте, в одном и том же существе — это Луна герметиков. В лекции, посвященной Диане, Головин расшифровывает имя DIANA в экстравагантной манере открытой филологии (языка птиц):

Обратите внимание на последнее замечание: «по-моему, жутковато». Совершенно очевидно, что обыкновенному читателю и слушателю совсем «не жутковато»; это нагромождение бессмысленных ассоциаций и случайных соответствий вызывает лишь недоумение. Но Головин произносит это в измененном состоянии сознания, он отдает себя в этот момент в собственность влияниям Луны, и деконструкция имени превращается сама по себе в эвокативный акт: Головин думает о женской субстанции, призывая ее эйдос в синтему, экзальтирующую материальные эмоции и ощущения, вызываемые сосредоточением внимания мужчины на женщине, с одной стороны, и насыщая эту синтему имажиналя ударом ноэтической женственности, то есть присутствием богини. «Жутковато» нам станет тогда, когда мы попробуем повторить этот философский опыт даже в самом далеком приближении.

Головин мыслит Диану недуально, с захватывающей дух головокружительной констатацией ее онтологического масштаба, размаха ее ядовитой смертоносности, но вместе с тем с экстатическим вожделением и дерзким броском мужского начала навстречу двусмысленной и абсолютной в своей двусмысленности бескрайней жизни.

Луна — это порог, отделяющий область бешеного потока генезиса от небесных вечно повторяющихся упорядоченных движений одинаково стройных планет. Стихии находятся под властью Луны. Эта власть двойственна: она притягивает к себе (а значит, приближает к тому топосу, за которым прекращается работа ритмического маятника регенераций и декомпозиций), но и она же снова отбрасывает к нижнему полюсу материи, своей обратной стороны. Головин говорит об этом в свойственной ему энигматической манере:

Это очень важный пассаж для постижения природы избранных богов Евгения Головина. Главный этап философского делания, по Головину, проходит на границе земли и воды. Земля — это Южный полюс бытия, его ледяная граница, бездна абсолютной привации. Это та инстанция, которая держит души людей в рабстве темного земного порядка. Чтобы прорваться к «истинному бытию» (А. Рембо), необходимо преодолеть чары земли и отправиться в философское плавание. Но стихия моря подчинена Луне, Диане. Море тянется навстречу лунным лучам, как загадочное растение селенотроп, распускающееся ночью и следящее за движением Луны, о котором рассказывает неоплатоник Прокл. Притяжение к Диане — спасительно, там начинается albedo, работа в белом, труд женщин и детей. По достижении Луны первая фаза великого делания считается пройденной. «Выбелите лицо Латоны и разорвите все ваши книги», — гласит алхимическая лемма. Логика превращения элементов от земли к огню, но главное — от земли к воде, ведь от этого переключения режима зависит главное событие в открытой герметике — проходит на границе двух женщин: DIANA и ANAID, Луны и Лилит, Дамы философов и ее антарктического ледяного дубля. Луна притягивает душу к себе, а земля держит ее в своих объятиях. Диана несет освобождение, черная мать — обрекает на вечное рабство и потерю мужской вертикальной воли к полету. Это антитезы, оппозиции, лагеря великой битвы космических амазонок. Но…

Но это одна и та же субстанция, недуальная, никогда не равная сама себе, вечно ускользающая, изменяющаяся, тождественная и нетождественная одновременно, мешающая жизнь со смертью, как воду с вином, как вино с кровью. Головин сближает Диану с Дионисом, не этимологически и не теологически, но теургически, функционально, операционно. Дионис — это солнце полуночи, месяц, Lunus, лунный жених. Это брат Дианы, ее мужской дубль. И когда Дионис проявляет женскую сторону своей андрогинной природы, он становится Дианой, представляя свою меридианную мужественность как женственность, а свою черно-магнетическую женственность — как фасцинативный сотериологический героизм мужского начала.

Другая фундаментальная богиня Головина — Афродита. Раз мы распознали алгоритм его водной философии, нас уже не удивит, что в повествовании об этой богине Головин снова возвращается к ее влажной, морской природе: Афродита — пено рожденная. Это сублимация воды, белоснежный продукт ее самопреодоления. Волнуясь, вода производит белые гребни волн.

Головин пишет об Афродите:

Шиллер хорошо понял значение мифа в стихотворении «Греческие Боги»:

Женственное связано с первоосновой иначе и глубже, нежели мужественное. Согласно другой версии мифа, женственное возникло из «протоводы», «гидрогена»: женственное родила Гея в начале всего сущего без участия мужского начала. (Гесиод).(…)

В море возникло все живое. Любовь — самое лучезарное творение морского виноцветия, божественная улыбка темно-синих глубин[79].

В лице Афродиты мы имеем дело с уникальным явлением, которое Головин противопоставляет хаосу в чистом виде. Хаос не имеет порядка вообще. Это водная стихия в ее донном невнятном срезе. Афродита, рождаясь из хаоса, воплощая в себе хаос, появляется над ним как его царица. Но это еще не порядок, мы еще не вступили в область, управляемую строго мужскими богами. Северный полярный мир Apollo еще от нас бесконечно далек (всегда бесконечно далек). Афродита царит на иных широтах, где пышная растительность, роскошные сады, грациозные звери и сладкоголосые птицы. Мир между геометрией и слепым копошением частиц, полупорядок-полуспонтанность. Афродита эмерджентна во всех смыслах: она появляется там, где ее не ждут, подчиняя своей проникающей внутрь существ несгибаемой, но упругой воле людей, зверей, богов, демонов.

Головин пишет:

Хотя волшебство страсти — ее творение, ее дар, богиня, в принципе своем, не любящая, но возлюбленная; она не захватывает в плен, подобно Эросу, но побуждает к наслаждению. Царство ее беспредельно — от сексуальной страсти до экстатики вечной Красоты. Все достойное обожания, восхищения, будь то изысканные линии тела, искусство беседы или жеста, все это называется по-гречески «эпафродитос»[80].

Мартин Хайдеггер считал, что философия и поэзия — два пути познания бытия и истины бытия[84]. Но они не пересекаются ни в чем, кроме своего самого последнего горизонта. Они подобны двум горным вершинам, с них видно одно и то же; кажется даже, что они на расстоянии вытянутой руки, но чтобы на самом деле перейти от одной на другую, необходимо спуститься в низины и подняться вновь. Прямой переход невозможен, между пиками — непроходимая бездна. При этом сам Хайдеггер, будучи философом до последнего внутреннего ядра, очень любил рассматривать эту вторую вершину человеческого духа — издалека и с почтением. В одном из эссе своей книги «Holzwege»[85] он дает важное пояснение того, что является предметом поэзии. Предметом философии являются истина и бытие, а также ничто.

В послесловии к своему переводу книги Гуго Фридриха «Структура современной лирики»[86] Головин предлагает структуру современной поэзии, то есть сетку координат, точнее всего отвечающую ее особой феноменологии и онтологии. Эти координаты соответствуют Новому времени, несут на себе его отпечаток. Но для Головина область поэзии неподвластна времени полностью — время способно изменить лишь детали, направление ветра, скорость волны, оттенки кораллов. Поэзия глубже времени, и, погружаясь в нее, мы рано или поздно выйдем к тем просторам, которые вообще не затронуты современностью. Современность современной лирики — это лишь описание изменившейся структуры бухты, обустройство залива, с которого начинается настоящее мореплавание. Да, здесь все изменилось, но сущность поэтического океана измениться не может. Поэтому поэты должны быть современными, чтобы отплыть («Il faut être absolument moderne», — настаивал Рембо), но в то же время древними или будущими, сращенными со стихией динамично изменяющейся, подвижной, живой и животворящей вечности.

Современная лирика препарируется Головиным следующим образом. Она складывается из таких элементов, как:

1. Поэтический акт как атака. Это представляет собой жест абсолютной спонтанности. Его вполне можно соотнести с дзэн-буддистским просветлением, сатори. Он «функционирует вне памяти, вне мировоззрения. Это неожиданная и мгновенная фиксация жеста, человека, ландшафта»[87].

2. Версификация как освобождение. Законы стихосложения не поддаются формализации, в них проявляется сама органическая жизнь языка.

3. Дегуманизация как императив. Это свойство поэзии позволяет ей открывать «истинное бытие» по ту сторону от упорядочивающей диктатуры рассудка, в полной независимости от механической предопределенности человеческих проекций. В этом слышится призыв Ницше, перетолкованный Ортегой-и-Гассетом.

4. Дикт как ситуация. Поэт создает поэзию не в безвоздушном пространстве, но в конкретной ситуации, со своим временем и пространством, часто не являющимися ни объективными, ни субъективными, а экзистенциальными.

5. Автономизация междометия как акцентуация разрыва. Роль возгласа, не нагруженного семантикой звука, отражает эхолалию или крипто-глоссолалию поэтического акта.

6. Метафора как объективность трансмутации. Сравнивая одно с другим, поэт превращает одно в другое, как колдун превращается в волка — и понимать это надо буквально. «Если верить Ортеге-и-Гассету, что бог сотворил мир посредством метафоры, значит, этого бога зовут Дионис»[88].

7. Объективный коррелят как выражение дистанции. Безучастная и отвлеченная фиксация галлюцинативных картин, без эмпатии и вынесения эмотивных суждений.

8. Ритм как открытый цикл. Ритмичность важнее повествовательности, даже тогда, когда она включает в себя случайное. «Смысл стихотворения таится в его ритме, а не в содержании. Поэтический ритм являет почти завершенный круг»[89].

9. Символ как указание на несуществующее. Открытость знака в сторону неизвестного (и не принципиального) значения.

10. Слово как растворение понятия. Расплывчатость границ поэ тического слова продуцирует имплозию его терминологической определенности и изгоняет из него концепт и концептуальные корреляции. «В море встречаются живые организмы, покрытые сетью светящихся волосков — таковы были когда-то органы восприятия животного мира. Поэт живет в языке, как эти организмы в подводной сфере»[90].

11. Трансцендентность как фиксация отсутствия. Рискованность поэзии не имеет шансов быть удостоверенной какой-то внепоэтической инстанцией, — условие современности, оттененное вневременной сущностью поэтического. «В радикальном смысле поэтов не очень-то заботят судьбы этого мира»[91].

12. Фасцинация как эманация неведомой энергии. Нерациональность поэтической суггестии, обеспеченная свободой установок и отсутствием механизмов письма. Новое издание дионисийского начала.

13. Художественное «я» как анти-я. Поэт, создающий стихотворение, не является собой в такой степени, в какой это только возможно, и, следовательно, является не-собой в той степени, в какой это возможно. И даже в большей.

Что мы получаем в итоге такого анализа? Точную фиксацию методов и способов бытия сакрального посреди мира, откуда оно полностью изгнано, «entzauberte Welt» (М. Вебер). Это можно принять как рекомендованные техники современного стихосложения, можно как философскую стратегию, а можно как путь получения просветления (сатори) в максимально не подходящих для этого условиях.

Новая Метафизика Московской школы, где Евгений Головин занимал центральное место, постепенно подошла к концепту Радикального Субъекта[92] как той осевой реальности, где остро ставится прямой и жестокий вопрос о статусе и смысле сакрального в точке максимальной десакрализации, о жизни бога в сумерках его смерти. Радикальный Субъект есть тот, кто задает такие вопросы и ставит такие проблемы, которые в актуальных условиях не могут поставить ни высшие существа (исчезнувшие за горизонтами «пустой трансцендентности»: «старые боги ушли, новые еще не пришли», — формулировал это Хайдеггер[93]), ни низшие (полностью дисконтируемые потоком комфортной дегенерации и ледяной хваткой профанного социума). Евгений Головин является онтологическим пунктом, где Радикальный Субъект дал о себе знать — причем в столь ясных и определенных терминах, фигурах, образах и философских конструкциях, чего никогда и нигде не было и не могло быть ранее. Он не создал своей традиции, он сосредоточил в себе те линии множественных традиций, которые имели какое-то отношение к этой экстремальной ситуации — ситуации Конца времен, апогея «кризиса современного мира»[94] (Р. Генон).

«Философия воды» Евгения Головина с полным основанием может быть названа философией Радикального Субъекта по всем своим силовым линиям. Сам Головин этого термина не использовал, предпочитая говорить о Self, Selbst, «поэтическом я» или «Дионисе». И тем не менее вся ткань его текстов, его стихов и песен, его лекций и его бесед, которые представляли собой особый, чрезвычайно насыщенный и релевантный жанр, образует общее сцепление смыслов, аллюзий, метафор, видений, прозрений и интуиций, неуклонно указывающих на неназванный центр его философии — на фигуру Радикального Субъекта — того, кто остается самим собой даже тогда, когда меняются не только люди, но и сами боги.

В близких к нему кругах Головина часто называли именем-функцией — «Адмирал». Это когерентно, так как он был предводителем настоящей поэтико-философской флотилии, капитаном с душой, навсегда захваченной притяжением сакрального Норда. Один современный исследователь Московской школы выдвинул гипотезу: а не был ли Евгений Головин в его личной персональной ипостаси никем иным, как явлением Радикального Субъекта?

Головин не исчерпывается ни философией, ни поэзией, ни культурологией, ни какими-то еще привычными сферами. Он принес с собой и оставил здесь нечто невыразимо нагруженное значением, смыслом, силой. Но его миссия и даже область его занятий не имеют никакого определенного названия. Он поведал нам о Радикальном Субъекте. Не был ли он им самим? И вообще: правомочно ли говорить о персонификации, своего рода «инкарнации» этой фигуры в отдельном человеке? Впрочем, относительно того, кем был Евгений Головин — человеком ли или кем-то еще, — до сих пор существуют различные точки зрения.

Здесь нельзя вынести какого-то однозначного решения. Поэтому лучше оставить этот вопрос открытым.

В любом случае, Головин был носителем чрезвычайно экстравагантного, необычного, парадоксального Логоса — причудливого Логоса, расположенного между бодрствованием и сном, между философией и поэзией, между разумом и безумием, между трезвостью и опьянением, между человеческим и божественным, между землей и водой.

Смыслом поэзии является риск. Поэзия создает нечто из (практически) ничего. Поэзия не отражает существующее, она нерефлективна ни в малейшей степени, а если отражает, то это плохая поэзия. Хорошая поэзия повествует о том, чего нет, и делает это существующим за счет самого повествования. В этом и состоит риск: вызывая к бытию то, чего нет, сам поэт не знает, не может знать, чем это окончится, во что это выльется. Он ставит на кон все. Поэзия — самая опасная из профессий.

Евгений Головин оставил наш уровень космической экзистенции, называемый «миром», 29 октября 2010 года. Он закончил писать и редактировать эту книгу незадолго до своего выхода от нас. Он сомневался в названии: первой версией было «Поэ зис» — как активная форма от «поэзии». Но позже он решил иначе и остановился на названии «Там». «Там», то есть не «здесь». Возможно, он ясно видел момент перехода и «здесь» его окончательно перестало интересовать.

Сегодня, когда его нет с нами, уместно задать вопрос о самом Евгении Всеволодовиче Головине: что это было? Он появился, вспыхнул, очертил своим бытием ослепительно прекрасный, но совершенно непонятный знак, подобно «танцующей звезде» Ницше, и скрылся за железными дверьми лифта, ведущего намного ниже первого этажа.

Пытаться расследовать, кем был Головин, стоит. И можно рассмотреть не одну, а сразу несколько гипотез. Каждая будет бледной тенью его неистового бытия. Каждая — огнедышащий фрагмент.

Головин жил рискуя в максимально рискованном риске (М. Хайдеггер). Головин был настоящим поэтом. Риск и поэзия — одно и то же: работа с адской и пронзительной стихией ничто. Ничто опасно, но только из него поэт извлекает речь. Не столкнувшись с ничто, поэт обречен на немоту.

Все остальные избавлены от этого — они просто повторяют то, что создали поэты, проживают то, что написали художники, промысливают то, что похитили у ничто философы. Но в эхолалиях человеческого визга звучит только одно — монотонность молчания. Сердце людей спит. Сон — это комфорт, безопасность. Сон — это эвфемизация смерти. Смерть приходит к спящему сзади, подкрадывается к нему. Человек, не думающий о смерти, уже умер. Он спокоен только потому, что он уже покойник.

Поэт беспокоен, потому что он смотрит смерти в лицо. И она его не оставляет равнодушным. Она его тревожит, она его мучит, она его преследует. Она делает его бездомным, одиноким. Она гонит его, она душит его, она пугает его. Она сводит его с ума. От вкуса и запаха смерти, от ее профиля, от ее пейзажа, от ослепляющей тьмы не сходит с ума только бревно. Человек, не сошедший с ума, дебил.

Поэт может быть только безумцем. Безумие дает дар слова. Безумным и разрушенным, отравленным и загнанным, раздавленным и подброшенным в воздух поэт осуществляет поэзию.

Евгений Головин был поэтом в абсолютном смысле этого слова. То, что он писал стихи, и то, что эти стихи восхитительны, в его случае почти не имеет никакого значения. Головин был бы поэ том, причем поэтом среди поэтов, даже если бы он не написал ни единой строчки. Быть поэтом значит создавать. Но то, что создается, для самого поэта и для сущности поэзии не имеет значения. Произведение, поэма, живет своей жизнью, и настоящего поэта все это больше не интересует. Произведениями интересуются потребители, любители, коллекционеры, ценители — все те, кто нуждаются в образце, чтобы его воспроизводить. Поэт свободен от своих произведений, так как он погружен в то пространство, откуда все и происходит. Только тьма имеет значение, тьма и ее друзья: ужас, безумие, отравление, галлюцинации, надлом, боль, нищета, бездомность, несходимость числовых рядов — одним словом, свобода. Поэт — тот, кто свободен.

«Головин» — имя нарицательное и означает то же самое, что «свобода». Однажды он сказал мне: «я учу вас одному — абсолютной свободе». Так говорит поэт.

Головин был поэтом. Это бытие поэтом изменяло, искривляло, ломало пространство вокруг него. Те, кто знали его, навсегда необратимо испорчены тем невыразимым состоянием, которое сопровождало Головина в любой ситуации — его интонации, построения фраз, тембр голоса, жесты, выражение лица, мимика, оценки, детали речи и поведения. Он появлялся, где бы он ни появлялся, чтобы творить там особый мир. Мир Головина, его присутствия — это открытый во всех направлениях мир. В нем невидимое приобретало осязаемые черты, разные стороны реальности сталкивались между собой и показывали нам свои раны и царапины, свои цветы и свои силы. С Головиным мы прыгали в стихию зеркала. Редких это возвысило; чутких — изменило до неузнаваемости, кое-кого — уничтожило.

«Поэзия», и это знает каждый, слово греческое, и образовано оно от глагола ποιέτν, что значит «творить». «Поэт» (ποιητής) дословно «творящий», «творец». «Поэма» (ποίημα), соответственно, «творение», «сотворенное». «Поэзис» (ποίησις) — сам акт творения. Этими же словами Библия описывает Творца и мир — «поэт» и «поэма».

Евгений Головин был творцом. Он творил мир. И творил его неусыпно, в каждый конкретный момент. Он творил его словом.

Но не только — он творил мир, как его обычно творят. Всем бытием, а не его частью. И мир получался всегда разным — когда ужасным, когда восхитительным, но всегда на нем, на этом сотворенном вживую на наших глазах мире блестела золотая роса ужаса и кровь бездны, из которой его только что извлекли.

Пример из песенной поэзии Головина релевантен — также, впрочем, как любой другой. Вот его текст, но без интонаций Головина он несколько утрачивает свою абсолютную суггестию, которую приходится достраивать. Когда Евгений Всеволодович пел эту песню, даже самому укорененному в быту слушателю становилось ясно, что он описывает реальность, что это не фантазии и не метафоры.

С первых слов:

мы вступаем в атмосферу тягучей дистанции по отношению к фиксированным координатам во времени и пространстве. Перед нами леди ван дер Лоо, и само ее имя уже содержит в себе тревогу и преступление. Нельзя исключить, что эта известная нидерландская фамилия появилась неспроста. Она созвучна «лоа», термину практики вуду, которым обозначается «дух» или «бог». Дух всегда есть дистанция и вместе с тем беспокоящая близость «иного».

Моды в журнале устарелые, это не предвещает ничего хорошего. И неприятные подозрения сбываются, когда мы видим, как у леди из орбит вытекают глаза.

После первой строфы мы оказываемся в мире, который трудно локализовать, но который затребовал нас к себе, суверенно заставив наше внимание переместиться.

Здесь мы соприкасаемся с первым аккордом поэтического делания. Оно проламывает структуры наличного восприятия. У нашей жизни есть две стороны: проявленная и непроявленная; обе они так или иначе синхронизированы — то, что нам дано, видимо, чувствуется, коррелируется с тем, чего не дано, что невидимо и не чувствуется. Обе стороны — по отдельности! — нас не беспокоят. И вдруг мы оказываемся в помещении, где то ли леди, то ли «лоа» переворачивает пальцами картинки старых мод. Но стоп! Моды старыми не бывают. Модное — это значит: модное сейчас. Если оно было модным вчера, то это как раз не модное. Поэтому «устарелые моды» — это вход в самое сердце темпорально-экзистенциальной патологии. Если они есть и их кто-то смотрит, то в реальности произошел сбой. Вот почему так тревожно имя леди. И уже неудивительно, что глаза, которыми она созерцает устарелые моды, вытекают у нее из глазниц.

Где же мы оказались? Это не является нашей данностью, все законы здесь нарушены, но это и не непроявленное, не то, чего мы ожидаем, страшимся, что предполагаем, предчувствуем за завесой, по ту сторону. Явно видение леди ван дер Лоо не из нашей трансцендентности; мы совсем не ждали его, не боялись его и не понимаем его смысла. Но оно есть (или его нет) так, что нам становится по-настоящему неудобно.

Верный признак: мы соприкасаемся с поэзией. Это она творит не нашу проявленность из не нашего ничто. Она создает картины, в которых смысл еще страшнее прямого изображения. Леди ван дер Лоо — хозяйка поэтического ужаса. Значит, мы вправе ждать преступления, которое поразит нас, расчленит и трансформирует навсегда и необратимо.

Так и есть. Во второй строфе мы встречаем труп.

Бедный муж леди ван дер Лоо, видимо, лорд ван дер Лоо, умер и находится здесь. Совсем рядом с листающей старый журнал леди. Он умер, и наверное, умер не своей смертью — почему же иначе ему быть «бедным». Если бы он умер своей смертью, то возлежал бы в постели или в гробу со скрещенными на груди руками, а не валялся бы в золотой луже в зловеще фарфоровом свете.

В песне в этот момент происходит смена ритма. Он убыстряется, становится нервным и старается забежать вперед. В комнате появляется новый труп, на сей раз он движется и «поправляет белый гребень».

Создается впечатление, что служанка африканского происхождения, что так контрастирует с «белым гребнем», а похожа на пепел она потому, что африканцы после смерти сереют.

Этот проход служанки убеждает нас, что дело обстоит много хуже, чем мы могли предположить. Так плохо, что дальше некуда. Если смерть, то где же покой? Если конец, то где же сведение его с другими концами? Трупы есть, а покой все не наступает. Покойники неспокойны. Навязчивый ритм шевелит всю композицию, состоящую из движущихся фигур, которые не должны были бы двигаться. И этот ритм выливается в кружение птицы.

Мы отчетливо видим ее, следим за ее движениями, восстанавливаем ее тракторию, но еще миг, и до нас доходит, что птица нарисована, а движение ее — следствие игры неоновых бликов на окне; еще один миг — и до нас доходит, что и окна нет.

Есть или нет все это? Сущность поэзии в вопросе, заложенном Головиным в этом стихотворении. Поэзия — это то, что есть, или то, чего нет? Казалось бы, то, чего нет (как нет окна), но почему же образы так плотны, так клейки, так осязаемы? Почему эта комната, и эта леди, и этот труп, а теперь уже и эта служанка, и эта птица неоступно преследуют нас, не оставляя ни на мгновение в покое? Если этого нет, откуда же ужас, который постепенно наполняет нас, как чай фарфоровую чашку?

Следующая строфа в таком же быстром ритме вводит нас в мир эротических пристрастий леди, которая «лоа». Она любит играть с восковыми фигурками сладострастных и ветреных любовников, которым так приятно делать больно.

Она не прочь провести время и с особами своего пола, если к утру острый стилет дотронется до бьющегося комочка в самой глубине грудной клетки: от сердца к сердцу.

И снова в комнату с возбужденной леди ван дер Лоо входит мертвая служанка; нельзя исключить, что на сей раз не только для того, чтобы пройти, но и для того, что заняться с госпожой чем-то предосудительным — вероятно, она сделала в кабинете все то, что ей так нужно было сделать, и теперь свободна.

И внезапно наш взгляд бросает в небо. В нем мы видим застывшую, неподвижную фигуру орла.

Нарисованная птица была на стекле, которого нет, и она там кружилась, двигалась, билась, вращалась. Теперь все наоборот: вместо окна и нарисованной птицы, которая пребывает в непрерывном движении, мы видим реальное холодное небо, где впечатан живой орел, но он-то как раз неподвижен, в отличие от нарисованного. Подлинно живое неизменно — преходящими являются только копии.

И снова ритм стиха и песни меняется.

Леди ван дер Лоо плавно поднимается и влажной тенью движется по комнате. К чему? К кому? Я думаю к нам — ко мне, к тебе, к нему, к ней. К тому, у кого есть мозг, достаточно мягкий и развитый для того, чтобы принять на себя отпечаток поэтического вторжения, проникающего внутрь шевеления аутсайда. Если это мозг, леди его разомнет. А когда все будет готово, она достанет свою важнейшую для дела иглу.

В неподатливый мозг.

Наверное, это такая игла, которая не вводит в нас что-то, но выкачивает из нас последнее. А может быть, и нет и я ошибаюсь. Однако Головин же называет иглу «хищной». Хищник никогда никому ничего не отдает. Он рвет до последнего. Он вынимает из нас нутро и представляет мягкому покою ужасающей пустоты.

Все окончено. Операция абсолютной поэзии завершена. Мы прошли все регистры поэтической магии, пролистали все парадоксы измененного сознания, продефилировали по всем режимам мортификаторной патологии, и наконец-то нас оставили в покое.

Глядит на фарфоровый снег.

Теперь она глядит совершенно спокойно. Она сделала с нами (а также с мужем, служанкой, гёрл, мозгом, птицей) все, что надо было сделать. Еще миг — и она исчезнет. Стих завершится. Песня стихнет. Еще миг — и поэзию выключат.

Последнее, что мы видим, это слезы.

Все ушло. Но они остались. Слезы, как влажная пластическая восковая субстанция невероятного опыта. Вот они слезы, озаренные нежным светом безумия. А лица (стекла), которому они принадлежат, уже нет.

Евгений Головин был философ. Его беседы о Плотине, Прокле, Николае Кузанском, Раймонде Луллии, Роджере Бэконе, Кассирире, Ортеге-и-Гасете, Ницше и Хайдеггере по уровню, глубине и пронзительности осознания предмета не имели даже отдаленного аналога в современной российской философии. По сравнению с ним профессиональные философы-эрудиты превращались в жуков. Хайдеггера он понимал, как никто другой, знал его досконально, но всегда скромно подчеркивал, что многолетние изучения «Sein und Zeit» не приблизили его даже отдаленно к пониманию этой великой философии. Он снова и снова возвращался к этому тексту и размышлял над каждой фразой. При этом «Holzwege» и эссе Хайдеггера о поэзии давались ему без особого труда. Однако чего стоит его скромность перед лицом массивного интеллектуального дворца, возведенного князем философов. Не претендуя на философию, Головин был лучшим и достойнейшим из философов. Он знал глубже, читал больше (и в оригинале), понимал тоньше, чем все они вместе взятые.

Он, не обращая на это никакого внимания, играя, основал философскую школу. И это самое ценное в современной России с философской точки зрения.

Евгений Головин, творящий мир, сотворил и политику. Это была политика несуществующей империи. Те политические режимы ХХ века, которые фасцинировали Головина (он не любил ни либерализма, ни коммунизма), были подбиты на взлете, а не умерли своей смертью, превратившись в пыль. Вчера в труху рассыпался СССР. На наших глазах идет бурное гниение либерализма. И у этих двух политических теорий была когда-то своя энергия и своя фасцинация. Но ее больше нет. А вот что возникло последним и умерло первым, было насильственно сломлено, не дало нам оснований презирать и осмеивать себя. Ничего смешного там не было. И до сих пор нет.

Вот это Головин и любил. Но, верный себе, любил не то, что было, а то, чего не было или что только могло бы быть. В мире вещей и повторений «третий путь» проиграл, значит, он выиграл в мире активной поэзии. Головин проигнорировал проигрыш определенных сил в середине ХХ века и продолжил пристально и ангажированно следить за второй половиной истории «не коммунизма и не либерализма», за той половиной, которой не было в реальности, но которую он вызвал к жизни. Его политология воссоздала имагинативно историю «третьего пути» после ее окончания.

Как только с этим мы сталкивались напрямую, короткого замыкания было не избежать. Такого не могло было бы быть, но было. Многих выносили сразу. В 60–70-е и даже 80-е никто нигде и ни при каких обстоятельствах не осмеливался не только говорить о том, о чем Головин вдохновенно и громко пел, но даже думать об этом. «Глаза темны от русского мороза», «Верные…», «Черные колонны». Прослушав это, оставалось либо повеситься, либо бежать куда глаза глядят. Странно, что никто даже не заявлял. Лишь предельная политологическая дерзость головинских политических представлений позволяла ему оставаться неприкосновенным. Он создавал вокруг себя вихрь силы, который отбрасывал все. Репрессии осуществлял он сам. Это было его прерогативой.

Он оставил нам политический завет. Но говорить о нем в полный голос можно будет несколько позже. Пока же запущенные процессы в действии. Stay tuned.

Когда Головин пел, планеты сходили со своих орбит, путались в маршрутах, воздух становился настолько густым, что его можно было накладывать ложкой, как варенье. Не важно, попадал ли он в ноты, по струнам, забывал ли слова или все помнил точно, но его песни представляют собой особый онтологический жанр. Те, кто их слышал и кто в них вникал, часто не переживали этого. Происходило то, чего не могло произойти. Это были зловещие чудеса. Невыразимая красота и агрессивность этих песен изменяли законы геометрии — геометрии звуков, слов и физического мира.

Записи остались. Но они служат лишь напоминанием, конспектом настоящего. Песни Головина не раскладываются на «песни» и на «Головина». Это выражение стоило бы писать слитно — «песни Головина» — как название особого вида, искусств, наук или процедур, представляющего собой нечто среднее между свадьбой и бойней.

Головин пел поэтически, то есть творя устойчивый онтологически и эфемерный онтически мир.

Евгений Головин относился к обществу с нескрываемой ненавистью. Он считал его вещью, не обладающей даже остаточной ценностью. Он противопоставлял бытие, мир, жизнь, дыхание, взгляд, цветы, сновидения, знания, языки, любовь — обществу. Либо первое, либо второе. Общество, в специфической социологии Головина, — это пространство, где кончается все, это терминал бытия. Поэтому первый жест жизни есть плевок в общество, преодоление его, декомпозиция его, попрание, уничижение.

Головин был врагом общества, он вел с ним войну в течение всей жизни. Он был против общества во всех его проявлениях и откровенно желал ему зла. Всему в целом. В этой войне он выстроил самостоятельную онтологию антиобщественного образа жизни. Головин дружил с теми, у кого не было никакого социального статуса, а у кого он был, то быстро куда-то девался. Бродяги, неофициальные художники, алкоголики, бездомные и сумасшедшие — к ним, напротив, Евгений Всеволодович относился с почтением и осторожностью: он видел в них авангард армии новой свободы.

Перемены в политическом строе в 90-х годах ХХ века он не заметил и не признавал, продолжая называть демократическую Россию «Совдепом». Паспорт он терял при любом удобном случае и стремился не восстанавливать никогда. Врачей он ненавидел еще больше милиционеров.

Социология Головина основана на валоризации абсолютной трансгрессии. Только подавляющее меньшинство способно прорваться к статусу человека. Общество состоит из трусливых роботов и прирученных мелких бесов. Граница проходит по зоне страха. Преодолев эту зону, человек выходил в открытое море безумия.

В юности Евгений Всеволодович обучал своих сподвижников таким ценным социальным практикам. Гуляя вместе с приличным спутником по району, населенному пролетарским классом, Головин подходил к одной из группок толкущейся шпаны, без предупреждения наносил удар в челюсть главарю и немедленно падал, притворяясь мертвым. Вся недоуменная агрессия группы обрушивалась на спутника. «Внешний мир агрессивен», — растолковывал потом Головин, — надо всегда быть к этому готовым».

Головин первым в России обнаружил Генона и европейский традиционализм. Как вообще это было возможно в 60-е годы, в голове не укладывается: ни среды, ни отдельных людей, интересующихся традиционализмом, в советском или антисоветском обществе того времени просто не могло быть. Головин нашел это, оценил это и пересказал это. Но как пересказал! Так, что Генон заиграл всеми цветами мира. Это был ослепительный Генон, Генон как поэзия, как удар, как вызов, как жизненный поток, вырвавшийся вовне из неизвестных сфер. Никакой схоластики, никакого интеллектуального сектантства, свойственного европейскому традиционализму. Генон Головина был пронзительным, головокружительным, экстатическим знанием.

Сегодня невозможно сказать, был бы Генон для нас тем, кем он является сейчас, не будь этого первого прочтения Головина. И более того — дошли бы мы до него сегодня или нет. Генон здесь не только автор, но и целый веер авторов и текстов, начиная с Эволы, Буркхардта и Элиаде. Все это вынул и продемонстрировал перед остолбеневшими созерцателями лично и исключительно Евгений Всеволодович.

Идея принадлежит тому, кто ее понимает. Головин не только понял Генона, он понял в нем то, что было в нем скрыто, и даже то, чего в нем вообще не было. Поэтому Головин и есть творец русского традиционализма.

Головин любил алхимию, относился к этой своей любви бережно и деликатно. Наверное, потому, что алхимия предельно туманна, непонятна, далека, асоциальна, травматична, энигматична, отстраненна. И самое главное — потому, что она никому вообще сегодня не нужна и ни в каком смысле никого не интересует.

Алхимическая поговорка гласит: «не пренебрегайте пеплом, это диадема короля». Сама алхимия сгорела вместе со Средневековьем, и сегодня у нас только ее пепел. Головин решил им не пренебрегать.

Он тщательно собрал его, изучил, поместил в центр своего внимания, соотнес с океаном живородящей смерти, с которым состоял в интимных отношениях, и принялся очищать царственную диадему.

Работа в черном. Nigredo. Можно ли назвать так то, чем занимался Головин? Не думаю. Не думаю потому, что ничего мы таким образом не объясним. Алхимия не проясняет, но запутывает. Темное истолковывается в ней только еще более темным. Но нам это ничего не скажет о Головине. Разве то, как он жил, — это «черное»? Это мы с вами черное, а он не имеет цвета или одновременно является всеми цветами. Истинный смысл цветов и их редистрибуция по фазам Великого Делания — не нашего ума задача.

Занятия Головиным алхимией — часть его внутренней жизни, для нас скрытой.

Я должен был встретиться с Головиным у метро с несредневековым названием «Аэропорт». Я подошел к месту встречи чуть раньше. Головин в плаще стоял и смотрел сквозь кусочек янтаря на заходящее солнце. Он стоял, а люди обтекали его, глядя в прямо противоположном от солнца направлении.

Когда я подошел, он, почти оправдываясь, убрал янтарь и пояснил: «считается, что это помогает нервной системе и позвоночнику».

Нервная система и позвоночник находились у него в идеальном состоянии.

Головин жил в системе эйдетических рядов, знал голоса большинства птиц, чудесно разбирался в травах, цветах, минералах. Его интересовал тонкий срез вещей — самих предметов в его обиходе было минимальное количество, он ничего не собирал, ничего не имел. Даже книг, как это ни парадоксально, у него было немного. Книги прочитанные, любимые им, входили в него, проникали в его суть. Как внешние предметы они были ему ни к чему.

Рассказывают об одном эпизоде из 70-х. Головин неведомыми путями достал редчайший том герметической поэзии на старофранцузском. Трудно представить себе нечто более ценное для него самого. Среди его друзей, которым том был показан, он заметил вожделеющие взгляды. Многим казалось, что секрет Головина в том, что он читал эти редкие, замечательные книги, а все остальные — нет. Кто-то стал выпрашивать почитать и посмот реть. Головин прекрасно понял мотивацию, открыл форточку и выбросил том на улицу, в ночной заснеженный московский переулок. Все (кроме него) бросились на улицу (ценность этой книги для этого круга была абсолютной), но ее не было. Совершенно непонятно, кому в Москве 70-х глубокой ночью мог понадобиться томик герметической поэзии на старофранцузском языке. Книга исчезла.

Филипп Аурелий Теофраст Бомбаст Парацельс фон Гогенхейм, любимый Головиным, писал по этому (а, может быть, и по другому) поводу: «Пока вещь есть, ее квинтэссенции нет; когда есть квинтэссенция вещи, самой вещи нет». Головин показал, что такое квинтэссенция мифо-герметической поэзии.

Головин деликатно относился к языческим богам греко-римского мира. Знал наизусть пэаны, гимны Аполлону и дифирамбы Дионису — в том числе и написанные Фридрихом Ницше. Но Головин не был язычником, поскольку он не поклонялся богам, не совершал ритуалов, не возносил регулярных молитв. Боги Головина — легки и утонченны; им самое место в Geviert’e Хайдеггера; они летучи и не терпят массивного отношения. Они мелькнут то тут, то там; накроют тончайшей волной неспровоцированной дрожи, ударят по кружевам невнятных и ностальгических чувств; пронзят ужасом, окатят холодом — и уже вдалеке гаснет их неслышимый и безразличный смех. Гераклит в 77-м фрагменте говорил: «Люди живут смертью богов; боги живут смертью людей». Евгений Головин явно был убежден, что пусть лучше живут боги. И ему явно нравилось то, как они это делают.

Матримониальная история Евгения Головина оставляет нас в недоумении. В ней слишком много спорных и болезненных моментов, чтобы пытаться восстановить технически историю, хронологию и последовательность его браков. В этом были периоды, итерации, фазы, циклы, возвраты и расставания. Явно женщины Головина имели строгий догматический смысл: каждая — свой. Будучи всем вообще, Головин распределял свою любовь так, как хотел.

Наверное, он принадлежал всем — по крайней мере всем тем, кто смог заглянуть внутрь него, что значит то же самое, что и заглянуть внутрь себя. Поэтому он не мог принадлежать кому-то одному, точнее, одной. Дух не имущество, им можно быть озаренным или заколотым, но едва ли кто-то способен спрятать его в чулан. Головин был свободен и здесь.

Головин переводил поэтов и прозаиков, некоторые алхимические и мистические тексты. Его переводы уникальны тем, что часто лучше оригиналов.

Многие знают историю с письмами Рильке. Однажды, заметив, что Рильке написал одной из своих возлюбленных, которая самому Головину чрезвычайно понравилась, лишь несколько сухих строк, он «обнаружил» в «архиве» «неизвестное письмо Рильке», которое позволяло восстановить справедливость. Это письмо было лучшим из того, что «написал» Рильке. Правда, мистификация вскрылась чуть раньше, чем задумывалась.

Перевод не осуществляется от слова к слову, от предложения к предложению и даже от произведения к произведению. Перевод предполагает компаративизацию двух языковых, культурных, исторических и географических сред. Работа переводчика самая сложная их всех профессий. Головин был мастером перевода. Он проникал в оба контекста, изящно переносил один в другой и забавлялся и любовался всеми нюансами семантических сдвигов. Он ввел в русский язык такие слова, как «дикт», «люстр», «рапт» и т. д. Он их «перевел» так, что они вторглись в ткань русской филологии и надрезали ее дрему.

Головин создал новый язык. Он предполагал у того, кто его слышит, обязательное знание еверопейских языков, европейской культуры, филологии, философии, религии и мистики. Без этого знания он производил странное впечатление. Таким языком Головин и разговоривал иногда с мужиками у винного магазина. Он переводил народу горы величественных знаний и экстравагантных нюансов. Реакция бывала неоднозначной.

Головин интерпретировал и пояснял поэзию и литературу так, как никто и никогда ее не интерпретировал и не пояснял. Его герменевтика включала самые разные жанры — от приключенческих авторов и классики до авангардной поэзии. То, как он читал, само по себе требует досконального изучения. Он обязательно восстанавливал контекст, в котором развертывалось повествование или складывались поэтические образы. Скрупулезно исследовал эпоху, ее нравы и моды, ее стили и конвенции. Если брал в руки одну книгу автора, то обязательно прочитывал все остальные, даже в том случае, если ему произведение не понравилось. Что ж говорить, если понравилось! Поражало, что он тщательно прослеживал и самые неинтересные нити, биографические детали и связи. Но это только начало его подхода, которого за глаза хватило бы на десятки культурологических школ, учитывая охват его интересов.

Далее начиналось самое интересное. Досконально осмыслив то, что было семантическим содержанием текста, что ему сопутствовало, предшествовало, что его окружало и что за ним следовало, Головин приступал к настоящему чтению. На сей раз надлежало увидеть в повествовании то, что автор туда не закладывал, среда не учитывала, а читатели пропускали мимо сознания. Банальность о «дьяволе в деталях» слишком затерта, но что-то в этом есть. Головин, зная контекст лучше кого бы то ни было, вдруг внезапно выхватывал из него фрагмент и насыщал новым смыслом. Вот это был смысл! В слово, фразу, строфу, образ, персонаж била молния.

Однажды Головин пришел ко мне в гости. Входя в квартиру, он вдруг воскликнул: «Я — король страны дождей». Строка Бодлера звучит так: «Je suis comme le roi d’un pays pluvieux», что дословно переводится: «Я как король дождливой страны». Но мы опускаем «как» и делаем из «дождливой страны» «страну дождей», и тут же все меняется. Если добавить фантастическую интонацию, с которой это было произнесено и экзистенциальный надлом, мы проваливались в иной мир.

Головин был полюсом. В исламе это называется «кутб», в христианстве — «святой». Но он не был ни мусульманином, ни ревностным христианином, поэтому ему точнее подходит имя «полюс». Он чтил полюс превыше всего, его тянуло туда как магнитную стрелку компаса, как его любимого капитана Гаттераса.

Головин — полюс потому, что через него проходила ось, связывающая самое высокое и самое низкое, самое темное и самое светлое, самое жестокое и самое всепрощающее. Золотая ось, натянутая между двумя безднами.

В ранней юности, как только я познакомился с Головиным, я заметил, что все вокруг него подсознательно решают вопрос: «я и Головин», то есть пытаются выстроить то, как к нему надо относиться, какое место в этом отношении отводится им самим и что надо сделать, чтобы его жестокое сияние не расплавило бы в воск. Эта проблема представлялась мне тогда действительно трудной и основательной. У Головина были друзья и не могло быть друзей; поскольку он был иным, дружба здесь не имела смысла. Для себя я принял решение, что надо переформулировать вопрос: не «я и Головин» и даже не «Головин и я», а просто «Головин». «Головин» и никакого я. Какое значение имеет по сравнению с такой полнотой капля, налитая в нас? Выплеснем ее вон, чтобы она не осквернила то, что действительно ценно, и начнем все заново. Пусть будет Головин сам по себе, как он есть. А обо всем остальном забудем. Я так и поступил. Наверное, это меня и выручило.

Он — полюс, а значит, он не подвержен времени. Он был, когда его еще не было, и он есть, когда его больше нет.

Как иначе можно понять следующее. Однажды, в самом начале 80-х, в гостях у наших друзей Сергея и Наташи Жигалкиных в подмосковных Мытищах Головин проснулся утром, посмотрел в окно и с сожалением сказал: «Опять идет снег. В этой стране всегда идет снег. Когда я родился, женился и умер, всегда шел снег».

Утром 29 октября 2010 года, когда Евгений Всеволодович Головин умер, огромными хлопьями повалил мокрый, мягкий, липкий, белый, сносящий все на своем пути снег. Его не было ни до этого дня, ни долго после. Снег выпал вовремя.

В начале 80-х Г. Джемаль предложил термин «ностроцентризм». Он предполагал, что за референтную семантическую базу, за очертания герменевтического круга берется строго определенный набор лиц, авторов, идей, концептов, составляющих nostrum как центр. Понятие «nostrum», «наше» взято из алхимии. «Наш» значит «алхимический». А «алхимический» значит «философский»; в том смысле, в каком мы говорим «философский камень» или «философское море». «Наша» земля — значит «философская земля». Что мы знаем о «нашей воде», например? То, что она не мочит рук. А о «нашем огне»? То, что он не обжигает. А о «нашей сере»? То, что она не горит. То есть, наша вода, земля, огонь, сера — есть не ваша вода, земля, огонь сера.

Ностроцентрический круг, о котором я говорю, имел свои силовые оси. Бесспорным полюсом, вокруг которого ностроцентрум был выстроен, был Евгений Всеволодович Головин. Он был осью, а следовательно, наш круг был головиноцентричным. Головин был его главой. Точка полюса есть основа интерпретации всего остального содержания. К этой точке сходятся все лучи от периферии. Он давал всему смысл. Поэтому он был «Адмирал» герметической флотилии.

В ностроцентричной Вселенной с центром в Головине герметическая традиция имела ключевое значение. Это была привилегированная область интересов самого Головина, его ближняя интеллектуальная орбита. Поэтому Сандивигиус, Базиль Валентин, Парацельс, Иреней Филалет, Роберт Фладд, Николай Фламель, Генрих Кунрат, Раймонд Луллий, Дом Пернети были обязательны к изучению — необходимой компетенцией для участия в ностроцентризме.

Как туда было попасть? Через открытый вход — тот самый Introitus Apertus Ad Occlusum Regis Palatium.

Все, изучающие алхимию, знают, что здесь существует некоторый принципиальный барьер: самое сложное — установить связь между означающим и означаемым. Можно изучить герметические тексты, интеллектуально соотнести между собой образы, процедуры и ряды понятий королевского искусства, Ars Regia. Но всегда остается самая трудная задача — выяснить: а чему все это соответствует? Что является означаемым в герметической традиции? Здесь-то и начинаются парадоксы. Во-первых, сами алхимические мастера советуют всегда двигаться от трудного к еще более трудному, от темного к еще более темному, от неизвестного к еще более неизвестному и постигать первое с помощью второго. Ignotum per ignotius, obscurum per obscurius. Отсюда такие выражения, как Nigrum Nigrius Nigro. Как прочесть черные буквы на черном фоне? Сделать их чернее черного или, наоборот, добиться сгущения фоновой тьмы. Поле означаемого в алхимии предельно энигматично. Что же это за вода, что не мочит рук; или огонь, который не жжет; или смерть, которая воскрешает? Эта неясность может породить стремление соотнести поле означаемого (то есть сами алхимические тексты, включая обширный алхимический фольклор) со сферой чистой фантазии.

У материалистов, напротив, возникнет устойчивое желание отыскать эквиваленты в области физических веществ, субстанций, металлов и минералов. Юнг интерпретировал алхимию как поле игры архетипов коллективного бессознательного и базовых психоаналитических процедур (например, индивидуация). Генон привлекал герметизм для иллюстрации метафизических принципов. Эвола пытался найти в ней кроме того и описание стадий прикладной духовной реализации. Наверное, все эти выделения поля герметического обозначаемого легитимны до какой-то степени. Но можно предложить и еще один путь — строго структуралистский: приглашение вынести проблемы денотата за скобки и удовлетвориться системой герметических коннотатов. Тогда мы окажемся в уникальной области герметической диалектики, выстроенной по определенным правилам, которые тем не менее будут периодически сдвигаться. Решив в свое время осуществить рационализацию базовых герметических понятий и отталкиваясь от эвидентной противопоставленности Sulpur’а и Mercurius’а, я был в какой-то момент совершенно сбит с толку тем, что в одном пассаже у Фулканелли белый Mercurius был назван «нашим Sulphur’ом». То есть даже в коннотативном пространстве нам не избежать короткого замыкания.

В Средневековье существовала логико-лингвистическая теория означаемого, основанная на понятии сигнификационный пакт. Речь идет о том, что область означаемого определяется тем пактом, который говорящий, то есть развертывающий синтагматические ряды означаемого, заключает с некоторой внешней в отношении его инстанцией. Этой инстанцией могут быть — в высшим случае Божество, далее ангелы, демоны, силы, влияния, могущества, троны, звери, духи, душа, наконец, другие люди. Завет Адама с Богом и позволил Адаму называть вещи мира именами. Эти имена были даны ему через сигнификационный пакт. Но это самый высокий уровень. Пакт может быть заключен с ангелом, могуществом, демоном. И то, как отзовется слово в таком пакте, зависит от силы и серьезности инстанции.

В зависимости от пакта знаки и ряды означающего (дискурс) соотносятся с обозначаемым и становятся реальностью. То есть между обозначающим и обозначаемым устанавливается прямая эйдетическая связь, закрепленная пактом и пактом конституированная. Это мы видим в русских заговорах — в формуле «слово мое крепко» и всех предшествующих ритуальных оборотах.

Можно сказать, что алхимические тексты основаны на сигнификационном пакте. И чтобы включиться в структуру этого пакта, необходимо быть введенным в систему его механизма. Только после этого появляется соответствующее поле означаемых. И оно зависит от того, с кем мы заключаем пакт, кто нас в этот пакт вводит и в какой герменевтический срез мы через эти операции попадаем. То есть все зависит от того, кто является теми «нашими», которые говорят «наша земля», «наша вода», «наш огонь» и т. д. — в смысле «философская земля», «философская вода», «философский огонь» и т. д. И что это за философия, что это за философы… Пакт есть атрибут ностроцентрума.

Для всех нас, для нашего ностроцентрума вводящим в механику герметического пакта был Евгений Всеволодович Головин. Его герметические нарративы самим своим фактом развертывали герменевтику открытой герметики, учреждали коннотации алхимического дискурса. Этот дискурс одной стороной касался метафазики, другой — поэзии. Но самое важное: и метафизика и поэзия, в свою очередь, были лишь рядами означающих, то есть дискурсами. А их поля означаемых представляли собой открытый вопрос. Поэтому мы ничего не прояснили: энигматичность алхимии, энигматичность метафизики и энигматичность поэ зии друг друга стоят. Головин интерпретировал сразу три этих области, но особым образом. Он демонстрировал поля означаемых — всех трех областей — оперативным введением в наглядность, в трансформирующую прозрачную эвиденцию. Это был уникальный опыт, прямая практика. Такое введение в сигнификационный пакт герметизма пережили не только те, кто обладал интеллектуальными познаниями в герметизме (стимулированными им же самим — кем же еще), но и подчас простые (так ли уж они были просты?) люди, вовлеченные в орбиту Головина. Опыт стихии алхимии у некоторых из них больше, ярче и глубже, чем у прекрасно эрудированных европейских традиционалистов. И они иногда становились соучастниками сигнификационного пакта, описать который невозможно, объяснить — тем более. Прос то происходило что-то, что нас радикально и необратимо меняло, а также меняло мир, сознание, время, пространство, ход истории. Что это — это «что-то» открытой герметики Евгения Головина? Есть вещи, даже намекать на которые, наверное, не стоит. Это опасно, это несет в себе ужас, это невыразимо. C’est trop beau, c’est trop beau (mais c’est nesessaire). Passons.

Еще одна энигма: откуда и как Головин сам получил доступ к сигнификационному пакту? Что его привело к тем темам и тем, самое главное, семантическим опытам, с которыми он прожил? Сам Евгений Всеволодович никогда не давал на это ответа.

Однажды, впадая в зимнее московское такси на выходе из «Пельменной», на пару часов превратившейся в увитый плющом волшебный грот (чары рассыпались по мере того, как ностроцентрум покидал грязное и убогое заведение, возвращавшееся к своему первоначальному, чисто прагматическому виду), он сказал: «наша проблема в том, что мы не имеем инициации». Как всегда, совершенно не ясно, что он имел в виду. Возможно, отсутствие инициации или, точнее, гипертрагическое осознание отсутствия инициации и есть ключ. Однако такое отсутствие стоит ста самых регулярных инициаций. Головин волевым образом в абсолютной пустыне выстроил абсолютно уникальный мир, наполненный абсолютно уникальными инициатическими смыслами. Он грезил о странах, книгах, пейзажах, местах и людях так, что в сравнении с этим сами страны, книги, пейзажи, места и люди, если с ними познакомиться, предстали бы жалкими тенями. Его мечты были многократно реальнее реальности, многократно ярче и пронзительнее. На основании опыта Головина я в начале 80-х выстроил теорию Радикального Субъекта, пробуждаемого к сакральности ледяной пустыней полного отсутствия каких бы то ни было следов сакральности. Это все о нем.

Наконец. Передаваем ли опыт Головина? Можно ли быть включенным в механику его открытого герметизма сегодня, когда он ушел? Для тех, кто его не знал лично и не мог прикоснуться к одной из величайших тайн истории — к живой тайне Евгения Головина, по всей очевидности, нет. Непередаваем. Но я думаю, вопреки этой очевидности (ведь Ницше говорил, что «идиоты и очевидность всегда против нас»), что передаваем. Я думаю, что если сам он творил из ничто, то другие, идущие за ним, смогут проделать путь от него, от его тонкого наследия к его истоку и (почерпнув там ключи опыта абсолютной трагедии) назад к его наследию; и далее (ведь он учил нас только одному — «абсолютной свободе») к безумным горизонтам философского моря. В сторону созвездия Лира. И рано или поздно один из «наших» скажет: смотрите, Вега стала полярной звездой.

Мы сделали это. Так, как он нам сказал.

Евгений Всеволодович Головин. Русский герметический философ. Поэт и музыкант. Мой Учитель и друг.

Как мы познакомились. Мне лет 14–15. Я сижу дома, читаю «Собор…» Гюго, слушаю «Моррисон Отель» Дорз. Звонок в дверь. Открываю. На пороге двое нетрезвых мужчин. Здороваемся. Один из них говорит, что они не могут вспомнить, на каком этаже живет их приятель, услышали за дверью знакомую музыку — значит, здесь живет нормальный человек. Познакомились. Евгений просит сигаретку, я даю, еще пара фраз, они откланиваются, извинившись. На журнальном столике в прихожей остается забытая Женей пустая пачка из-под «Беломора», на ней шариковой ручкой написано: «Гермес Трисмегист». Точка.

Несколько предыдущих дней я живу под впечатлением от впервые прочитанного в книге совершенно непонятного, но такого интуитивно-родного и волшебного слова «алхимия». Я ничего не знаю, но чувствую — это захватило меня целиком, я хочу быть приобщенным к этой тайне, это мое, это мне интересно, это мне по-настоящему интересно и важно. На всю жизнь. Почему? Не знаю. Что-то в крови.

Много лет спустя в своей статье «Это убьет то» для книги «Алхимия и Нотр-Дам Де Пари» Головин напишет: «Существует алхимия, нацеленная на трансформацию «материи души», и другая алхимия, посвященная трансформации земных веществ. Эти две алхимии иногда почти пересекаются, иногда расходятся далеко».

В строгом смысле слова алхимию нельзя изучать, алхимией надо жить. Головин дышал и жил алхимией. Как он пришел к этому, с чего и когда началась страсть к Королевскому искусству? Он никогда не рассказывал. Я подозреваю, что с этим надо родиться. Это должно быть изначально в крови. Или есть, и тогда можно попытаться дерзнуть, или нет, и тогда все бесполезно. Итак, Женя родился с этим знанием об алхимии как об искусстве трансформации «материи души». А что дальше? А дальше нужно работать. Как? Рецептов нет. Просто надо слышать голос своего сердца и подчинять жизнь биению своего ритма.

Это легко сказать, но чрезвычайно трудно осуществить. Головин всей своей жизнью доказал, что это возможно. Поэтому теперь, когда на физическом плане его нет рядом с нами, мы можем снова и снова осмысливать его творческое наследие, соотнося это с тем, как он жил.

Женя старше меня ровно на 20 лет. Он родился в 38-м, я — в 58-м. Стало быть, на момент нашего знакомства ему было около 35-ти. Мы общались вплоть до смерти Учителя, т. е. без малого 40 лет. Это время я могу подразделить на несколько периодов. Ранний период, «Становление» отношений — до моего отъезда в Северную Корею в 1980 году. «Разлука» — мое пребывание в этой самой Корее — до 84-го года. «Размолвка» — до 1990 года. «Сотрудничество» — до 2000 года. И наконец, последний период — «Дружба». Это деление, конечно, условно, но в этом есть свой резон. Далее будет ясно почему.

Когда мы познакомились, Женя жил недалеко от меня в маленькой двухкомнатной квартире на улице Вавилова вместе с женой Ириной Николаевной и пасынком Андреем. В этой квартире я его вскорости и встретил, зайдя в гости к Андрею, с которым дружил. Я был немало удивлен, заметив Женю, который сидел на кухне и смотрел футбольный матч по ящику. Андрей представил меня своему отчиму, и так мы познакомились вторично. Я спросил у Андрея, чем занимается Евгений Всеволодович, и он ответил как-то неопределенно: мол, переводит статьи, интересуется разными науками, немного сочиняет и играет на гитаре. Вообще, Энди (так мы звали его в кругу друзей) был не особо словоохотлив на тему своего отчима. Но постепенно я сам двигался в сторону Головина. Мы часто собирались на квартире у Энди — слушали музыку, выпивали. Женя никогда не участвовал в наших сборищах. Он либо тихо сидел на кухне или в большой комнате, либо вообще отсутствовал, что случалось гораздо чаще. Постепенно мне стал понятен характер этих отлучек: Женя внезапно пропадал на несколько дней и так же внезапно возвращался. Дома он читал, общался и работал, вне дома он… общался и работал. Потому что Женины отлучки, «пьянки» — это была та же работа, только перенесенная на другой план бытия. Не раз я впоследствии участвовал в этих «отлучках», видел Женю в разных состояниях, когда совершенно по-новому раскрывался его талант общения, его неповторимый дар нарратора и проводника, дерзкий характер провокатора и авантюриста. Дома Женя накапливал, аккумулировал энергию, оттачивал мысль, медитировал, грезил, читал, сочинял песни. На людях — выплескивал все накопившееся, бил яростным фейерверком, высвобождая чудовищную энергию, которая, казалось, никогда не могла иссякнуть. И та и другая составляющие были жизненно необходимы Головину. Когда я заставал Женю одного дома, он был тих, задумчив и ироничен. Зная о моем страстном увлечении музыкой и алхимией, он не спешил одаривать меня советами и рекомендациями. Между нами была не просто временнáя дистанция, но качественная пропасть. Что нас сблизило на начальном этапе, так это музыка. Женя очень неплохо ориентировался в западной рок-музыке, и мы с ним подолгу обсуждали творчество тех или иных групп. Среди любимых у Жени были Led Zeppelin, T. Rex, The Doors, D. Bowie, Pink Floyd. Стоунз он всегда ставил выше Битлов. В рок-музыке Женя превыше всего ценил дух свободы. Среди русских исполнителей он выделял Вадима Козина, Петра Лещенко, Алешу Димитриевича, Юла Бриннера. На отдельном пьедестале стоял Александр Вертинский. «Желтого Ангела» Вертинского я услышал впервые в исполнении Жени, выучил наизусть и полюбил на всю жизнь. Бардовскую песню Головин напрочь отвергал, делая исключение лишь для Владимира Высоцкого, у которого, как он считал, есть несколько абсолютных песенных вершин.

Через некоторое время после нашего знакомства, когда я уже учился в институте, Женя предложил мне сделать совместную концертную программу, состоявшую преимущественно из его песен. Два голоса (его — главный), две гитары (моя — главная). Точь-в-точь как на совместной пластинке Алеши и Юла. Помню, Женя тогда со свойственной ему иронией сказал: «Я — мэтр поэзии, ты — мэтр гитары. Попробуем поработать вместе». Относительно первого я нисколько не сомневался, во втором не уверен и сейчас, но и тогда был все равно польщен. Предполагалось, что нашу программу мы будем исполнять в дружеских компаниях. Мы приступили к репетициям. Из отобранных Женей песен мне запомнились «Утопленник», «Маркиз де Сад», «Ведьма», «Собака Баскервилей», «Мама, научи…», а из моих мы отобрали «Колыбельную для Люсьен» и «Сигаретный блюз». Мы репетировали то у Жени на Вавилова, то у меня (в отсутствие родителей, конечно). Тут-то я начал по-настоящему постигать Женино отношение к музыке. Музыку он ставил превыше всего, превыше даже слова, хотя в песне, как он считал, важны все три составляющие: мелодия, текст и подача. Если все три компонента на высоте, тогда песня есть. Если хромает хоть один — пиши пропало. При этом текст песни и поэзия — вещи несравнимые. Настоящая поэзия всегда заведомо выше песенных текстов. У них разные задачи. Поэтому поэзия, за редчайшим исключением, на музыку не ложится (исключения: некоторые песни на стихи С. Есенина, ставшие «народными»). Музыка — это мелодия, гармония и ритм. В ней есть все. Она лежит в основе Мироздания. Постигая музыку, ты постигаешь законы Вселенной. Занятия музыкой обязательны для любого интересующегося герметическим искусством. Так Головин направлял мое образование. В совместной игре главное — чувствовать партнера. Как Юл и Алеша. В исполнительстве главное не техническое совершенство (к нему, конечно, следует стремиться), но попадание в характер произведения, работа на нюансах, понимание паузы. В жизни все построено так же, как и в музыке. В любой ситуации следует понимать, что есть тоника, а что квинта; где доминанта, а где субдоминанта; где мажорное трезвучие, а где минорное. «Любая ситуация — род музыкальной пьесы, и неофит должен учиться сначала не диссонировать своим инструментом, а потом постепенно стать дирижером. Определите в каждой ситуации дирижера, тему и тональность — таковые всегда найдутся, и вам легко будет играть», — прочитал я у Головина совсем недавно в «Секретном напоминании тому, кто хочет стать денди».

Женина манера игры на гитаре была особенной, свойственной только ему. Он играл вкрадчиво и нежно, хотя иногда взрывался яростным боем, делал неожиданные паузы, использовал нестандартную аппликатуру. Гитару он настраивал обычно на полтора-два тона ниже, предпочитал играть на нейлоновых струнах.

Мы репетировали довольно долго, пока Женя не почувствовал, что программа готова, но исполнили ее лишь один раз у кого-то из приятелей на даче. И дело заглохло. Почему? Не помню. Не это главное. Главное, что было положено основание настоящим глубоким отношениям длиною в жизнь. Что меня привлекало в Головине, наверное, уже понятно. А вот что он увидел во мне? Мы никогда не возвращались к теме начального периода наших отношений. Женя не любил вспоминать прошлое, не поддавался приступам ностальгии, по крайней мере при мне. Остается только гадать, чем «пытливый юноша» с задатками музыканта мог привлечь герметического авантюриста и поэта. Может быть, некоторые необъяснимые совпадения во вкусах и пристрастиях? Например, моя любовь к творчеству Н. С. Гумилева, неподдельное восхищение «Островом сокровищ» и «Моби Диком», страсть к алхимии. Это вполне возможно. Но возможно, что Женя и не думал ни о каких длительных отношениях. Ну интересуется молодой человек музыкой и герметикой, с кем не бывает? Подрастет, остепенится, войдет во взрослую жизнь, и вылетит вся эта юношеская дурь из головы. Это обычный ход вещей, так устроена жизнь. Ну а пока юноша горит, почему бы и не подкинуть дровишек в огонь?

Еще несколько штрихов к портрету Головина конца 70-х. Женя никогда не носил ни головного убора, ни шарфа, ни перчаток. В зависимости от времени года на нем могли быть джинсы (реже — брюки), рубашка с распахнутым воротом (обязательно с длинным рукавом), пиджак и, если холодно, пальто. Никаких украшений на руках и на шее, никаких наручных часов и, конечно, кошелька. Курил Женя чаще всего «Яву» и остался верен этой марке до конца. Кисти рук у него были правильной красивой формы, с длинными пальцами и большими закругленными ногтями. Когда Женя беседовал, его жесты были скупы и лаконичны. Во время беседы сидел на стуле нога на ногу, в одной руке сигарета, другая спокойно лежит на колене или в характерном жесте ребром ладони поглаживает висок, глаза смотрят на собеседника, голос спокойный и ровный.

Такие встречи без посторонних были не так уж часты в первый период наших отношений. Но все же они случались, и тогда мы могли говорить на любые темы, но чаще всего это были поэзия, алхимия и музыка.

Женя, как и я, очень любил Гумилева и много знал из него наизусть. Наших любимых поэтов мы называли в знак особого почтения по имени-отчеству: Николай Степанович. «Консул добр, на арене кровавой…» я выучил с его слов, так же как и «Заблудившийся трамвай» и «Молитву мастеров». Позже я тоже стал заучивать мои любимые стихи: «К моим читателям», «На Северном море», «Волшебная скрипка».

В те годы королем среди русских поэтов для Головина был, как мне помнится, Северянин. «Ананасы в шампанском», «Каретка куртизанки», «Это все для ребенка» многократно декламировались наизусть.

Но Королем среди королей был, конечно, Артюр Рембо. Навсегда! Женя при мне ни разу не читал Рембо по-французски, но однажды прочитал свой перевод «Пьяного корабля». Надо ли говорить, что этот перевод — лучший из всех существующих! Рембо — это отдельная тема в творчестве и в жизни Головина, который посвятил величайшему поэту две блистательные статьи: «Артюр Рембо и открытая герметика (две гипотезы)» и «Артюр Рембо и неоплатоническая традиция» (Евгений Головин. Приближение к Снежной Королеве. М.: Арктогея-центр, 2003). «Рембо предопределил всю французскую и европейскую поэзию ХХ века», — любил повторять Головин.

О книгах. Женя имел обыкновение в разговорах часто возвращаться к любимым авторам и произведениям: «Швейк», «Моби Дик», «Три мушкетера», «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Граф Монте-Кристо», «Остров сокровищ», «Тиль Уленшпигель», «Приключения Шерлока Холмса», «Робинзон Крузо», «Сообщение Артура Гордона Пима», сказки Гофмана и Уальда, «Сердце тьмы» Конрада, «Межзвездный скиталец» Лондона, «Там внизу» Гюисманса, «Вальпургиева ночь» Майринка. Последние две книги Женя мне подарил. Они были изданы самопально: Гюисманс — ксерокс еще дореволюционного издания с купюрами царской цензуры, а Майринк в переводе Владимира «Достоевского» (Крюкова) вообще отпечатан на машинке и сброшюрован самим Володей, кажется. Обе эти книги прошли со мной всю Корею и сейчас стоят на «особенной» полке в моем кабинете, рядом с книгами самогó Головина и некоторыми другими, наиболее ценными и любимыми. В те годы Женя подарил мне еще сборник американской поэзии со стихами Э. По и ксерокопию работы на английском «Death And Beyond In The Eastern Perspective» — о посмертных странствиях души в свете учения тибетской «Книги Мертвых».

Кстати, интересно, а никому из ценителей Головина и Эдгара По не приходило в голову поискать соответствия между знаменитыми «Эльдорадо» обоих авторов? «Эльдорадо» Головина начинается ровно там, где обрывается поиск «Эльдорадо» у По. Лирический герой, или alter ego Головина, завершил тот путь «отважного рыцаря» По, т. е. прошел «за горы Луны и через долину теней» и остановился, зачарованный увиденным, восклицая в восхищении: «Вот перед нами лежит голубой Эльдорадо! И всего только надо — опустить паруса…»

Ближе к концу моей студенческой жизни, году в 78–79-м, Женя стал частенько бывать в Ленинграде, где останавливался у Кати Подольцевой, бывшей жены выдающегося, по словам Жени, математика-культуриста, который эмигрировал в Америку, оставив Катю с дочкой Лизой. Где находилась их квартира, я совершенно не помню, хотя бывал у них в гостях несколько раз, а вот саму квартиру запомнил отчетливо: четырехкомнатная, в многоэтажном кирпичном доме, с большой гостиной комнатой и вместительной кухней — главным местом дружеских посиделок. Сколько там было говорено, спето, выпито и пережито! Кого я там только не повидал! Один якутский писатель Юрий Рытхэу чего стоит, не говоря уж о цыганах и других достойных представителях музыкального племени… И возглас Головина, обращенный к солнцу, бьющему прямо в окно: «Приветствую тебя, о яростный лик Аполло!»

А потом я уехал в Северную Корею.

«Евгений Всеволодович, вся Корея благодаря Вам стала моими университетами. Здесь я начал по-настоящему много и осмысленно читать. Здесь я всерьез и основательно начал работать над словом и постигать основы музыкального мышления. Здесь я в полной мере сумел почувствовать, что алхимия — это „занятие для одиноких мужчин“. Целый год, до очередного отпуска, я готовился к встрече с Вами, чтобы сыграть свою новую песню, поделиться своими новыми герметическими „открытиями“ и получить ответы на новые болезненно-неразрешимые вопросы. Все свое свободное время (а его было немало) я играл на гитаре, сочинял, читал и думал. Лучшие свои песни того периода я ценю до сих пор: „Доктор Джекилл“, „Аргентина“, „Магия музыки“, „Дионис», „Гагула“».

Подробности жизни Головина в тот период я не знаю. На мои письма он не отвечал (говорил, что не любит писать письма), со временем я тоже перестал ему писать, по телефону мы не разговаривали. Оставались только встречи во время моих отпусков. Их было несколько — и в Ленинграде, и в Москве. Запомнился цикл его новых песен «Жизнь замечательных людей» — «У Питоновой Марьи Петровны», «Подполковник Иван Кулебякин», «Академик Степан Электричкин», «Веселый домовой». Запомнилось стихотворение «Terra Foliata», собственноручно записанное Женей в мою «специальную» тетрадь.

Мне кажется, именно эта версия стихотворения — окончательная и наиболее отточенная.

Еще запомнился текст «Изумрудной скрижали» на английском языке, который я списал с разрешения Жени из его блокнота в свою тетрадь и выучил наизусть как мантру, над которой я медитировал долгие годы и продолжаю по сей день. Женя частенько повторял во время наших бесед: «В алхимии надо не бояться возвращаться к истокам снова и снова. Повторение — мать учения. Это одна из главных заповедей Нашего искусства». И еще: «Отделять тонкое от грубого нужно осторожно и с большим искусством» (это вообще Женина любимая максима, которую я слышал от него в течение всей жизни). И наконец, Ignotum per ignotius, obscurum per obscurius — Темное через еще более темное, непонятное через еще более непонятное.

Из наиболее часто упоминавшихся Женей в то время авторов были: Парацельс, Яков Бёме, Николай Кузанский, Космополит, Роберт Фладд, Ириней Филалет, Василий Валентин, Никола Фламель. Головин говорил, что бóльшую часть своей жизни он потратил на то, чтобы разобраться, ЧТО именно из герметических авторов нужно читать, а что можно отбросить. И теперь он точно знает, каких именно авторов и какие работы необходимо изучать в обязательном порядке. И читать нужно непременно в оригинале или, в крайнем случае, в хорошем добросовестном переводе на один из европейских языков: французский, немецкий или английский. Поэтому «языки нужно знать». Точка.

В этот же период Женя сочинил «свой первый опыт в танго», как он говорил, — песню «Бледно-зеленые цветы», посвященную «звезде моих очей» Марлен Дитрих. Эту песню он исполнял много раз. И некоторые другие: «Робинзон Крузо», «На лианах», «Эльдорадо», «Они и мы», «ЖЗЛ», «Куклы мадам Мандилипп». А слушали мы чаще всего Алешу и Юла. И под настроение Женя частенько доставал «Остров сокровищ» и зачитывал со своей неповторимой интонацией монолог Сильвера: «Мне пятьдесят лет, заметь… Пора уж, говоришь? Ну что ж, я и до этого пожил неплохо: мягко спал и вкусно ел, никогда ни в чем себе не отказывал. Только в море иногда приходилось туговато…»

И я уезжал в Корею…

Когда я вернулся окончательно в Москву весной 1984 года, я уже твердо знал, что ни в какую Корею я больше никогда не поеду. Надо было определяться с моими дальнейшими планами. Я поставил себе цель уйти из МИДа и создать свою собственную рок-группу. В этом моем решении Женя меня ни поддерживал, ни отговаривал. По-моему, в глубине души он считал, что я вряд ли на такое отважусь. Но осенью 1985 года я навсегда распрощался со своей дипломатической работой, написав заявление об уходе «по собственному желанию», и начал мыкаться в поисках подходящей работы, оставлявшей место для занятий моей любимой музыкой. Мне повезло наконец приткнуться в дом культуры Курчатовского института, в котором мне платили какие-то крохи, зато не мешали моим музыкальным движениям. В это время Женя и подкинул мне идею написать совместную программу о котах. Головин предложил несколько своих песен: «Драка белых котов», «Кот или кэт», «Третье имя кота». Я с пылким энтузиазмом кинулся в работу и написал «Улыбку Чеширского кота», «Романтическую ночь», «Рок, коты и мы». И вдруг неожиданно узнал, что те же самые песни в то же самое время Женя предложил другому музыканту, лидеру группы «Центр» Васе Шумову, с которым я познакомил Женю еще в 80-м году. Такой неожиданный ход я почел настоящим предательством и подлостью. Именно эти слова я сказал Головину в глаза во время нашей короткой встречи на пороге его квартиты на Вавилова и ушел с горьким чувством одиночества, разочарования и отчаяния.

Мы не виделись и не разговаривали несколько лет. За это время я успел создать свою группу «ВА-БАНКЪ», записать и выпустить несколько альбомов, сыграть в России и в Европе множество концертов и заставить поверить всех своих немногочисленных друзей и многочисленных врагов, что я пришел в музыку всерьез и надолго. Все эти годы я, конечно, думал о Головине, вел с ним нескончаемые разговоры о музыке и алхимии и даже вывел для себя формулу его «предательства»: Женя хотел выбить из-под меня «костыли», заставить меня самого сделать свои первые шаги на пути музыканта и «открывателя новых земель». И это ему в значительной мере удалось. Мне не на кого было рассчитывать в своих одиноких странствиях, меня никто не поддерживал. Я должен был или выстоять, или утонуть. А кто поддерживал самого Головина на его пути? Может, только так и выковывается настоящий бойцовский характер. Женя был и остался бойцом до самого конца. Я понял и простил его задолго до нашего примирения.

Не помню точно, как это произошло, но когда в 1991 году я начал вести на радио свою программу «Учитесь плавать», мы с Головиным уже не были «в контрах». Мой юношеский пыл по отношению к нему, разумеется, несколько поугас, да и сам Женя, по-моему, чувствовал, что тогда он слегка «перегнул палку»; во всяком случае, он дал мне это понять в свойственной ему ироничной манере, сказав как-то, что «тема предательства Иуды его всегда интересовала», но что он не рассчитывал своей игрой так больно меня ранить.

Может, так, а может, и нет, но его песня «Кармен-буги», которую я включил в наш первый совместный альбом «По направлению к танго», мне кажется, проливает некоторый свет на жизненную позицию Головина.

Записать альбом, раскрывающий тему танго в музыке и жизни, предложил, кстати, сам Головин. Это было уже после того, как я исполнил его песню «Эльдорадо» на альбоме «Живи, живое!» в 1994 году. Я позвонил ему тогда прямо со студии и попросил его разрешения исполнить эту песню. Он согласился не раздумывая и лишь спросил, помню ли я слова, а то он уже запамятовал. Вот так, прямо на студии, и родилась эта запись, без предварительной подготовки, без репетиций, без какого-либо заранее составленного плана. Много раз мы потом с Женей обсуждали феномен этой песни, как и почему та или иная песня становится любимой, уходит в народ. Женя говорил, что это никогда невозможно просчитать заранее, это всегда игра, дело случая, попадание в «больной нерв толпы». По-настоящему удачная, «долгоиграющая» песня — большая редкость даже для талантливого автора. У Высоцкого, к примеру, таких вершин Головин насчитывал около десяти. И это — очень высокий показатель. Примерно столько же или, может, чуть больше — у Вертинского. Мы говорим здесь об абсолютных песенных вершинах, таких как «Желтый Ангел» или «Прощальный ужин». Нужно написать десятки песен, чтобы в итоге остались одна-две, а если к концу творческой жизни их наберется десяток-полтора, то ты по-настоящему хорош и не зря делал свое дело.

То же и в литературе, поэзии, живописи, кино. Одна книга, но «мировая», такая, скажем, как «Дон Кихот» или «Моби Дик», один фильм, как «Семь самураев», одно стихотворение, как «Пьяный корабль», одна картина, как «Джоконда», — и все: ты «оседлал тигра». Работай, твори, но всегда думай о Вершине.

В альбом танго вошли Женины песни «Бледно-зеленые цветы», «Джонни» (продолжение знаменитой песни Вертинского), «Кармен-буги», «Аманда» (одна из моих самых любимых и одна из самых «алхимических» песен Головина), «Гамбург», «Талисман». Женя также предложил «Танго журналистов» (опус неизвестного автора 50-х годов, входивший в репертуар Аркадия Северного) и еще одну малоизвестную песню 20-х годов «Чичисбей», которая в альбоме называется «Всемирный успех 1929 года», потому что, по словам Жени, именно так было написано на когда-то виденной им партитуре этой песенки. Мы много говорили о культуре танго. Женю глубоко интересовала эта тема. Он написал в буклете к альбому: «Музыка и танец определяют структуру нашей жизни, организацию нашего тела во времени и пространстве, успех или неуспех завоевания окружающей среды. Когда мы говорим: культура менуэта, вальса, танго, рок-н-ролла, мы говорим о нашей позиции по отношению к внешнему миру. Более того, играем мы на простой либо на электро гитаре, пальцами либо медиатором — все это, в сущности и есть линия нашей жизни».

Самым великим исполнителем танго Женя считал Карлоса Гарделя, а из наших, конечно, Козина, Лещенко и Вертинского. «Танго — это воплощенная стихия огня, — говорил Головин, — для работы со стихиями музыкант-алхимик не может обойтись без танго».

Недавно на русском языке был издан роман современного испанского писателя Артуро Переса-Реверте «Танго старой гвардии», блестящая работа, которую, я уверен, Женя бы высоко оценил. А тогда мы с ним обсуждали один из первых романов этого писателя, «Учитель фехтования», о пожилом мастере клинка, который вступает в смертельную схватку со своей талантливой ученицей. На примере главного героя дона Хайме Астарлоа мы рассуждали, что такое мастер — музыкант, артист, художник, воин. В алхимии этот вопрос решается однозначно: мастер — это тот, кто осуществил Магистерий. А вот в других видах искусства все гораздо сложнее — в смысле оценки степени мастерства. Дон Хайме, безусловно, мастер. По мнению Головина, автору в этом романе удалось описать сам феномен мастерства, и в этом его большая заслуга.

В начале 90-х годов Женя окончательно переехал в Подмосковье, в поселок «Горки-10» по Рублевскому шоссе, где он жил с Леной Джемаль в маленькой двухкомнатной квартире на пятом этаже кирпичной хрущевки. В Москву Женя выбирался нечасто, поэтому я обычно ездил к ним в гости по предварительному звонку где-то раз в 2–3 недели, иногда реже. Мы садились за стол в большой комнате, пили чай, Лена всегда чем-то угощала. Потом уходила в другую комнату, занималась своими делами. Иногда Лены не было: она пела в хоре местного храма, а летом частенько уходила на огород — маленький участок земли недалеко от дома, через лесок. Она его очень любила и ухаживала за своими посадками. Лена была удивительный человек, уникальный, настоящая ведьма. Я ее знал еще со студенческих лет, но общались мы тогда всего несколько раз, в каких-то компаниях. Теперь я видел их вместе, дома, и поначалу это было как-то необычно. Лена весьма внимательно относилась к тому, как Женины песни звучат в моем исполнении, иногда очень деликатно высказывала свои замечания, но в целом, по-моему, одобряла.

Следующей нашей большой совместной работой стал альбом «Нижняя тундра» по одноименному рассказу Виктора Пелевина. Женя предложил для него песни «Путешествие в Китай», «Кукла-мандарин», «Агрессия созвучий», «Склиф», парафраз на Джона Донна «Компас» (в альбоме песня называется «Джон Донн 2000»). Рассказ Пелевина ему понравился, а вот от романа «Чапаев и Пустота» он был не в восторге. Головин говорил, что Пелевину лучше удается малая форма, и в этом нет ничего обидного для писателя (Э. По, О’Генри, Чехов). Я, конечно, Пелевину его слова не передавал, тем более что мне самому «Чапаев» очень даже нравился, но, видимо, головинское мнение озвучил кто-то другой, и Пелевин после выпуска альбома в 2000 году больше никогда не выходил со мной на связь. Даже после того, как я спустя несколько лет озвучил «Чапаева» (с ведома автора) как аудиокнигу. Поначалу, признаться, меня это несколько коробило, но потом я просто плюнул и забыл. Ну не хочет человек с тобой общаться, что с этим поделаешь… А ведь по ходу создания альбома мы с Виктором встречались, обсуждали разные темы. Он был очень заинтересован участием Жени, явно высказывал к нему интерес, расспрашивал о нем. Что там могло произойти, кто ему напел про нас всяко-разно, мне неизвестно. Конечно, есть у меня кое-какие соображения по поводу некоторых друзей-приятелей из Питера, но лучше я эти догадки оставлю при себе.

А песня «Склиф» оказалась пророческой: спустя несколько лет сначала Женя попал в это заведение, а потом и я.

Моя часть этого альбома сочинялась долго и мучительно, но в результате он подарил мне две песни — «За гагарой с черным пером» и «Васю-Совесть», которые до сих пор являются украшением моего репертуара, а сам альбом, по мнению многих, остается лучшим во всей истории группы «ВА-БАНКЪ». Интересно, что рефреном песни «Путешествие в Китай» стала строфа из одноименного стихотворения Н. Гумилева, столь ценимого нами двумя и так часто цитировавшегося Женей в наших беседах.

«Плавать необходимо, а жить необязательно» — этот завет древних моряков вполне может быть отнесен и ко всем «искателям загадочных вещей»: именно так Головин перевел этот пассаж из знаменитого сонета А. Рембо «Гласные».

Еще не вышла «Нижняя тундра», а мы уже приступили к следующей совместной работе — «Ведьмы и стервы». Тут Женя предложил свои песни: «Сарабанда» («мой ответ А. Дюма. Я хотел немного реабилитировать Фернандо Мондего. По-моему, Эдмон Дантес слегка зазнался»), «Поездка в метро», «Брунгильда» («посвящена Леночке Джемаль»), «Леди Ван дер Лоо», «Куклы мадам Мандилип». Чуть позже Женя сделал перевод Тристана Корбьера «Крики слепого» — самое страшное произведение на альбоме. Творчество «главной ведьмы западного авангарда» великой Диаманды Галас представлено единственной за всю историю нашего сотрудничества совместной песней «Голос Диаманды» — наш ответ на ее знаменитую версию «Let My People Go». Женя сделал авторский перевод текста, который поет Диаманда Галас, а я наложил на него свою версию с учетом ритма и мелодии песни. В результате получилось совместное произведение, которое и звучит на альбоме. Так как никто никогда не видел оригинальную версию Головина, привожу ее тут полностью с автографа автора.

Этот альбом, вольно или невольно, получился как посвящение Елене Джемаль, черному женскому космосу вообще. Название «Ведьмы и стервы» было предложено Женей, а я написал к альбому песни «Ведьма», «Мисс Мессалина», «Стервы», дописал «Эроманго» и переработал свою давнишнюю «Гагулу». Этот опус у нас вышел самым концептуальным, стилистически выверенным и музыкально близким к тому, что я определил бы как «попадание в яблочко». На этом этапе мы сблизились настолько, насколько вообще можно было сблизиться с таким человеком, как Евгений Головин.

Внешне как будто бы ничего не изменилось: я по-прежнему приезжал к ним в гости, мы садились за стол, беседовали, иногда в теплое время выходили вдвоем немного прогуляться. Но в нашем общении изменилась степень доверия. Женя ведь всегда был человеком весьма замкнутым, не позволявшим по отношению к себе никакой фамильярности и панибратства. Аристократическая отстраненность и ироничность — вот, пожалуй, наиболее отличительные особенности его манеры общаться. Я говорю сейчас только о «трезвом» общении, а ведь таким оно неизменно у нас и было последние лет 15. Все Женины загулы (а они по-прежнему продолжались, правда, все реже и реже) проходили уже без меня. Я видел только трезвого Женю, и общались мы почти всегда или вдвоем, или в присутствии Лены Джемаль. Главными темами по-прежнему были музыка, литература, алхимия. Я счастлив, что благодаря усилиям А. Дугина, С. Жигалкина, Ю. Аранова и некоторых других друзей все значимые мысли Головина нашли отражение в его изданных книгах. Я же своими воспоминаниями лишь стремлюсь дополнить его образ какими-то штрихами, быть может, неизвестными его друзьям и почитателям.

Женя всегда говорил спокойно, взвешенно, тихо, четко формулируя мысль. Максимально приближены к его живой речи тексты лекций Нового Университета, вошедшие в книгу «Приближение к Снежной Королеве». После выхода книги Женя сетовал, что не дал себе труда поработать как следует над редактурой своих выступлений при подготовке их в печать. Это верно. Зато теперь любой читатель может понять, как строил свою речь Евгений Головин. А как хорошо, что сохранился живой голос мастера на двойном аудиоальбоме «Беседы о поэзии»! Уникальность личности герметического философа и поэта отразилась в этом магическом голосе.

Последней нашей большой совместной работой стал альбом «Денди Диана», выпущенный в 2004 году. Здесь представлен музыкальный взгляд на мужской космос и поиск «нашей Дианы». В некотором роде это ответ на «Ведьмы и стервы», вышедшие за 2 года до этого. Снова Женины песни сплетаются с моими в единую ткань повествования. Мастер предлагает свои «Цветы», «Ах!», «Драка», «Тугуан Ту Пег», «Парагвай» и снова «Компас» Джона Донна из «Нижней тундры», но в новой аранжировке — теперь как признание в дружбе, выстраданной и отвоеванной у времени.

Я добавил свои «Бонго», «Кто спит на вахте у руля» (на стихи А. Грина), «Хорош!», «Ananke», «Песни», «Я нюхаю цветы» и «Девочка-малютка».

Помню, в тот период мы много говорили о романе Никоса Казандзакиса «Грек Зорба», о дружбе главного героя, молодого писателя, с Алексисом Зорбой и перипетиях их совместной жизни на острове Крит. Жене очень нравился фильм 1964 года, где Зорбу потрясающе воплотил на экране Энтони Куинн. А в 2003 году вышел русский перевод романа, я его взахлеб прочитал и дал Жене. Мы и раньше обменивались книгами или дарили их друг другу. Женя всегда был очень щедр на такие подарки. Я старался ему ответить тем же, выискивая во время своих заграничных поездок интересовавшие его книги. Так, в Париже мне удалось купить для Жени «Алхимию» Э. Канселье и собрание сочинений Гофмана, издания начала прошлого века, а в Риме в одной букинистической лавочке — редчайший экземпляр первого издания «Нового собрания химических философов» Клода д’Иже с карандашными пометками какого-то безвестного любителя тайных наук.

А среди подарков моего друга почетное место занимает английский перевод «Тайны готических соборов» Фулканелли. К этой работе и к личности ее загадочного автора мы возвращались снова и снова все последние годы. Головин считал, что Фулканелли, кто бы ни скрывался за этим псевдонимом, — это Адепт Королевского искусства, один из величайших мастеров, быть может, пока последний в этом ряду.

Кажущаяся легкость и простота его изложения — всего лишь маска, за которой скрываются знания истинного посвященного. Его ученик Эжен Канселье, до последних дней своей земной жизни свято хранивший тайну своего учителя, — фигура, конечно, меньшего масштаба, но и к нему Женя относился с величайшим вниманием и пиететом, говоря, что о таких людях «никогда ничего нельзя знать наверняка».

Как-то в машине, когда мы вдвоем возвращались из города в «Горки-10», Женя неожиданно сказал: «Пусть хоть все нынешние высоколобые ученые мужи будут в один голос твердить, что алхимия — это сказка, я все равно лучше буду верить в эту сказку, чем в тот проклятый позитивистский бред, который у них называется современной наукой». Сказка длиною в жизнь — вот один из аспектов экзистенции Головина. По моему глубочайшему убеждению, к концу своего земного пути Женя осуществил «Opus в черном», т. е. преодолел самый многотрудный этап алхимической работы, воплотив в себе, по словам Клода д’Иже, «и первовещество и очаг для выполнения великого Делания». И мне этого достаточно, чтобы до конца быть его учеником.

Самым тяжелым ударом судьбы в последние годы стала для Жени смерть Лены Джемаль в начале января 2005 года. Внезапная и беспощадная. Ничто не смогло предотвратить ужасный конец — ни бешеная энергия преданной Жени Дебрянской, ни деятельное участие Лены Головиной, ни помощь многих друзей — все напрасно. И вот Лены не стало. Женя не пошел на похороны, остался дома. Когда мы вернулись, он сказал: «У меня такое чувство, что я лежу в земле, рядом с ней». Это было страшно.

Жене оставалось жить пять лет. Через некоторое время он переехал в квартиру своей первой жены в Орехово. Из Америки вернулась Ирина Николаевна, присутствие которой было просто жизненно необходимо для Головина. Женя по-прежнему много работал, но физически он стал гораздо слабее. Подозреваю, что он перенес инсульт, хотя он никогда не распространялся на тему своих болячек. Женя всегда говорил негромко, но сейчас его речь стала совсем тихой, и он то и дело спрашивал, разборчиво ли он говорит. Да, говорил он вполне разборчиво, а мыслил вообще блестяще, еще лучше, чем раньше, если можно так сказать. В эти годы им были написаны такие глубокие работы, как «Веселая наука. Протоколы совещаний», «Серебряная рапсодия», которую он мне подарил с надписью «Дорогому Сане в благодарность, что живет здесь», и «Мифомания», выход которой совпал с уходом учителя.

В год смерти Лены Джемаль я написал посвященную ей песню «Королева Двора Чудес», которая сначала Жене не понравилась, но впоследствии была им принята и одобрена и включена мной в альбом «Город Х» вместе с Жениными песнями «Драка», «Топот диких коней» и «Таверна Парадиз».

И я пою про Королеву мою, Королеву Двора Чудес… Никогда мир не видел странней Королевы прекрасной моей…

Улицы мутных лиц. В поволоке тумана тусклым пятном ссального света пухнет уродина кинотеатра. Идет что-то затертое про воров и мушкетеров. Сильно нетрезвый Эжен позволяет (Оле-Нимфетке и мне) вести себя под руки. Неспешное шествие нашего кортежа. Островок сакрального, обтекаемый полуживым человеческим месивом. Мэтра ощутимо окружает аура снисходительной неблагожелательности. Но от нее никто еще не пострадал. Пока…

Сохраняя полное присутствие Духа Вина, заплываем в буфет: уютно засаленные стены, пивной галдеж, клубы табачного дыма. Эжен по-хозяйски придирчиво оценивает место стоянки.

— Бросаем якорь!

За высокими столиками можно подкрепиться только стоя. Злопыхательная табличка жирным шрифтом: «Приносить и распивать спиртные напитки категорически запрещается!» Прикупая воблу и пиво, нагло извлекаем спасительный портвейн: перед сеансом необходимо догнаться. Жирной базластой буфетчице («Вам тут не распивочная!») в одиночку с нами не сладить, ей на подмогу верхом на метле спешит замызганная уборщица…

Под насмешливо-одобрительным Жениным взглядом окружаю наш столик непроницаемым магическим кольцом, поливая пивом из бутылки прямо на пол, и отчетливо произношу древнерусские матерные заклинания. Подключается Катэр (Алек Медведев): ядовито-вежливым тоном он обещает распалившимся бабам сиюминутный хоральный секс и недвусмысленно достает из широких штанин. Это их немного отрезвляет, но тут за девушек вступается Нимфетка и объясняет, что приближение восемьдесят восьмого марта женский персонал кинотеатра дружно встречает коллективной предпраздничной менструацией…

Полупьяной публике (рабочий район, вечерний сеанс, суббота) наши безобразия по барабану, коль скоро они носят сугубо безличный характер: алчных пронырливых тварей, занятых в сфере обслуживания (равно как и работников метлы) подгулявший пролетариат за людей не считает.

В атмосфере заведения царит мерный, приятно дурманящий гул. На определенной стадии алкогольной эйфории в хаосе звуков можно различить устойчивые смысловые констелляции: vox populi vox Dei.

И вот мы в зале: воцаряется тьма, раскручивается нехитрый сюжет. В животе сладостный зуд: погружение в цветной галлюциноз сулит простую и надежную недвойственность. По крайней мере, на время сеанса. Ведь мы не спим уже вторые сутки. Но Эжен неожиданно бодр и неспокоен. Он то и дело больно впивается когтями в плечо, теребит за сиськи Нимфетку, хочет курить и общаться с народом.

— Уважаемый товарищ Обезьян, передайте мне сигарету!

Жуткого вида индивид в соседнем ряду с пугающей готовностью идет навстречу пожеланию, и Эжен смачно выпускает дым ему в лицо. Чей-то хриплый задиристый окрик: местных хулиганов задевает, что их исконные права узурпируют пришельцы. Однако словесная перепалка с задними рядами быстро стихает, когда со своего места безмолвно поднимается Владимир Иваныч. Медленно разворачиваясь, он снимает кепку и нехорошо улыбается. Луч гиперболоида, нацеленного на экран, аритмично высвечивает то стеклянный взгляд и неровный, обритый наголо череп, то длинную бороду и расстегнутый плащ, надетый на голое тело.

Атмосфера постепенно накаляется, неровное дыхание Эжена переплавляет дряблый хаос в агрессивно упорядоченный космос…

На экране важная персона в парике с буклями (Вольтер или Ломоносов?) старательно строит козни, гвардейцы кардинала тоже не дремлют. Герой окружен, к его мощной груди приставлена дюжина шпаг. Подскакивает какой-то гад в эполетах.

— Сдавайтесь именем Короля! Но ответ он получает из зала.

— Пошел ты на х-!!! Истошный, леденящий дух и тело вопль Эжена рвет в клочья лоскутное одеяло киношной сюрреальности. Враг дрогнул и беспорядочно отступает, на ходу бросая колья и лопаты, а Жан Вальжан, свирепо подмигнув Эжену, скрывается, перемахнув через плетень.

Шпана ликует: оглушительный свист, топот копыт, улюлюканье, по полу катятся пустые бутылки. Очнувшийся киномеханик с перепугу нажимает на стоп-кран: мерзкий электрический свет больно бьет по глазам, словно мокрая грязная тряпка. По проходу между рядами несется разъяренная свора: Ткачиха, Повариха, сватья баба Бабариха. Администраторша с кассиршей выкрикивают угрозы, уборщица размахивает веником. Под восторженный рев толпы нас триумфально выносит на поверхность. Мне мерещатся копья, штандарты и санитары, переодетые милиционерами и рыцарями…

На улице Эжен набрасывается на каких-то толстых теток и в убийственно грубой манере оспаривает их арийское происхождение. Те в панике бросают сумки, набитые колбасой, и, зажмурившись, ныряют в подворотню. Владимир Иваныч выпускает когти, встает на задние лапы и кидается в погоню, но Эжен царственным жестом прекращает преследование инакомыслящих…

Ощущение хрупкости земной эпидермы плюс крылатая легкость в ногах. Не от того ли, что после стакана портвейна глубоко затянулся Жениной сигаретой? А он тогда курил «Пегас»…

Почему-то вспоминается эпитафия на могиле Григория Саввича Сковороды:

Ловлю себя на том, что стараюсь двигаться с предельной осторожностью, словно иду по скользкому тонкому…

— Потомки Мульдý! Эжен читает меня с листа, как несложную партитуру. Его голос доносится одновременно извне и изнутри: границы сознания смяты и размыты, а по чувствам и мыслям — условно «моим» — можно без спроса гулять босиком. Вздрагиваю, в голове что-то смещается, от копчика вверх по спине ползет холодно-горячая змейка, в ушах нарастающий шум водопада. Пытаюсь присесть на бортик тротуара, но категорический императив в витрине ателье (РАСКРОЙ ТКАНИ) заставляет подняться и выпрямиться. НАША ЧЕСТЬ — ЭТО ВЕРНОСТЬ! Эжен хищно улыбается.

— По тонкому льду! Да, он знал и любил ненавистное ему родное советское кино и не пропускал ни одного шлягера. Некоторым образчикам отечественной кинопродукции он с королевской щедростью жаловал новые имена. Так в антиобщественном сознании возникали дерзкие и небывалые мифопоэтические концепты. Название двухсерийной картины про наших разведчиков и фашистских шпионов, пройдя через фильтр Жениной психо-фонетической цензуры, приобретало эпический размах, становилось эхом и знаменем кровожадных полчищ грядущих призрачных скифов…

Откуда пришли? Куда идем? Кто мы?

Потомки Мульдý…

Ночь. Все спят. Еще или уже?

Мы с Эженом очнулись на двух жестких расшатанных стульях, на которые бросили нас буйные пьяные волны. Попытки снова уснуть равносильны попыткам проснуться.

— Ты ЕГО видишь?

Эжен кивает на темное пространство перед своим стулом. В голосе усталость и недобрая печаль.

Его неожиданно пытливый взгляд легко и ловко, словно скальпель, вскрывает пустоту души. Которой нет. Как нет и боли. Еще или уже?

Пустой вопрос, напрасные метания ума. Подлинную, живородящую боль (как и душу) нужно еще заслужить. И это единственное, в чем я сейчас тупо и абсолютно уверен…

— Ты ЕГО видишь? Вот же ОН, стоит…

Едва успеваю осознать, что теперь молчанием не отделаться. Тихий голос Эжена в жарком пыльном полумраке чьей-то комнаты, опустошенной нашим вчерашним (или позавчерашним?) набегом, внезапно отзывается в сердце резким уколом уязвленной совести. Ведь я не вижу! И я стыжусь своего неви́дения, как проступка…

Кто я? Под железной пятой распаленной безумной Мечты я — всего лишь не очень-то стойкий (увы!) оловянный солдатик, на чьей груди детской рукой нацарапан динамический правовращающий Крест…

Нервозно рассмеявшись, с наигранной лихостью молодцевато пинаю ногой сумрак в том направлении, куда Эжен только что кивнул.

Короткий иронический смешок.

— Жест сам по себе неплох, однако…

Он умолкает. Я словно теряю какую-то нить, накатывает паника. Ни в коем случае не допустить разрыва в густом и тягучем течении ночи! Эжен скорчился на своем стуле, голова свесилась на грудь. Мне страшно, что он вот-вот уснет и оставит меня наедине с позорящей честь мундира духовной слепотой. В порыве отчаяния закрываю глаза, вглядываюсь в расползающуюся пропасть и ныряю — как можно глубже. Неведомо куда.

Канат обрывается, падает парус, штиль, мертвая зыбь. Яркие видения — словно экзотические рыбы. Но ни удивления, ни интереса, созерцаю бездумно и безучастно.

Сон или не сон?

Сценография меняется. Дует свежий ветер, кривая эмоции драматично падает вверх. Чуть-чуть приоткрывая веки (чтобы не сбить в темноте Женин расшатанный стул), падаю перед троном на колени.

— Женя, я вижу! Мы с тобой идем по широкому ровному полю, по шуршащим осенним листьям, их много, они устилают всю землю, небо серое, и листья тоже…

— Листья должны быть желтыми и красными! Это TERRA FOLIATA!

— Нет, они серые, как небо…

— Нет!!! Они должны быть желтыми и красными! Послушно закрываю глаза и сгребаю ногой верхний слой лежалой листвы: желтые и красные…

Речь Эжена становится прерывистой: первый посев, Nigredo, черная работа Любви. Его глаза закрыты, подбородок вдавлен в грудь. Долгие зияющие паузы: неужели уснул? Нет! Он пристально вглядывается в знаки, мне непонятные.

Еще или уже?

Гаснет волшебный экран, блекнут живые картины. Открываю глаза. Спрятав лицо в ладонях, Эжен повторяет, словно заклятие, обжигающим звонким шепотом:

— TERRA FOLIATA!

Вадим Попов, переводчик с испанско-португальского, гуляка и бабник, в угаре пьянки (даже еще не успевшей развернуться как надо!) почему-то вспылил и всех выгнал. Неделикатно барабаним в дверь к соседу напротив, грузному мрачноватому алкоголику. Физиономия его уже примелькалась: Вадим с похмелья часто гнал его за пивом. Обычно опуская при коротком застаканном знакомстве невнятное затасканное имя, сей персонаж со скромной гордостью представлялся как Инженер Тяги. (Трудовую вахту он нес в вагоноремонтном депо.)

Открыл нам в форменной шинели. Как знать, может быть, их тогда выдавали всем инженерам, повязанным общей бедой, то бишь тягой к спиртному?

Он уже в сильном подпитии, пустил неохотно и скоро стал выпроваживать: дескать, с утра на работу.

Эжен то и дело его прошивает колючим и ненавидящим взглядом.

— Скотина! Тупая скотина!

Напоить Инженера Тяги до бесчувствия (чтоб без помех воспользоваться его сценическим пространством) оказалось делом невозможным: все равно что наполнить эмпирическим содержанием трансцендентальный субъект.

Обидевшись на едкое замечание Катэра по поводу дисфункции унитаза, затянутого пыльной паутиной, Инженер внезапно озверел и вытолкал нас из своей вонючей берлоги. (В течение суток мы дважды стали изгоями!) Но окна выходили на безлюдный ночью двор, а квартира-то на первом этаже…

С утра ему на работу. Значит, скоро угомонится. И вступит в действие непререкаемый закон: если в вертикальном положении хронически пьющая особь может накачиваться алкоголем сколь угодно долго, то в горизонтальном бесповоротно пьянеет и отключается. Вот мы и решили дождаться, когда у Инженера Тяги наступит фаза глубокого сна без сновидений…

Не прошло и получаса, как из темной конуры просочился хриплый проржавленный храп. Лезть в форточку Партия доверила мне. Эжен лично поддерживал за ноги, подбадривая циническими репликами. Остальные уже дожидались за дверью, которую я и открыл, беззвучно приземлившись на мягкие пьяные лапы во мраке негостеприимной квартиры. Восторг несанкционированного проникновения!

Недолгий отдых — как и ожидалось — пошел Инженеру на пользу: он перестал мешать. Изредка вываливаясь из беспросветной дремы, он обводил нас мутным взглядом и всякий раз изумлялся заново.

— Я же вас всех выгнал?! Откуда вы взялись?! Эжен радостно озлоблен: надежная пристань, по крайней мере, до утра. На нем неизменная клетчатая рубашка, дешевые синие джинсы советского разлива, в зубах сигарета «Пегас». Жуткая улыбка аксалотля, каменистый череп Сократа…

Встречаясь со мной взглядом, он жестоко улыбается. Горячие щупальца глаз проникают до самых костей, как бы тестируя, насколько глубоко я продвинулся в уничтожении своего маленького «Я». Склонясь над ухом, он коварно шепчет:

— Нужно просто стать изжаренной рыбой! Почитай письма Чехова!

Изо всех сил пытаюсь держаться на плаву: захлебываясь в волнах тошнотворного портвейна, иду ко дну, просыпаюсь, налегаю на весла, ладонями вычерпываю с днища, пробитого шприцем, хмельную кровавую влагу и снова пью…

Сон или не сон?

Тотальная мобилизация! Лед сломан, сознание плавится и течет, в проталинах уже снуют мальки и головастики. Густые наплывы Жениных экстазов будоражат мозг, мерцая чешуей неизъяснимых ощущений. А время густеет и натужно цедится через заиндевевшие ресницы…

Рачительно льется вино, дымят папиросы (с начинкой), феерическая ночь лихо попирает права дневного, кое-как заземленного быта. Эжена давно уже упрашивают спеть. Наконец, нервно затянувшись «пегасиной», он как бы нехотя берет гитару…

Раскаленная текстура диссонансных аккордов и опасных, прекрасных, мучительных слов выжигает на коже души калейдоскопы и живые панорамы, в них хочется нырнуть и не вернуться…

Удары сердца тише и глуше, голос Эжена едва различим. Издалека? Или из собственной изжаренной утробы…

Великолепная ночь умирает. Меркнет царственный мрак, слепнут чувства, уплотняется плоть, рвется единство. Неуломимо (не уломать!) проступают тощие ребра реальности, назойливо лезут в глаза неказистые предметы обстановки. Первые лучи весеннего безжалостного солнца злорадно сверкают на осколках и останках ночного кутежа. Археология кошмара…

Похмельный синдром крепко сковал ночные обиды Инженера Тяги, и до первого пива он совершенно безвреден.

Достоевский (Владимир Крюков) с брезгливой ухмылкой наблюдает, как он, пошатываясь и икая, мирно топчется по комнате в своей бессменной шинели…

Сливное устройство бездействует, а для отправления малой нужды хозяин исстари облюбовал кухонную раковину. И действительно, вид почерневших от плесени чашек-тарелок однозначно воспринимается как приглашение, на которое трудно не откликнуться…

Подходит моя очередь внести свежую струю в решение хозяйственной задачи: посуду помою! (Поссу, да помою…)

В дверном проеме нужника, где никогда не гаснет свет, а дверь снесена могучим ураганом, недобитой чеховской чайкой застыла Нимфетка: над кухонным писсуаром ей с похмелюги не взлететь.

После тщетных попыток неприкасаемо присесть над паутиной унитаза она хмуро зависает над загаженной ванной.

Журчат ручьи, слепят лучи… Весна!

Беззаботный, режущий уши щебет пернатых.

— Проклятые птицы!

Это очнулся Катэр. Жирной пиявкой извиваясь на заплеванном полу, он шипит от бессильной злобы, как Белая Кобра из «Маугли»…

Утренний Эжен: овеянный дымом, упитый вином, присыпанный пеплом, увитый нашими мечтами, словно дионисовым плющом.

Злая усмешка, холодная речь:

— Ты думаешь, малыш, что ты свинья, а я корова? Нет! Я такая же свинья, как и ты!

Опять Эжена пытается разбить радикулит. Причина нападения ясна: Ирина Николавна (Белый Тигр), в который уже раз, и, в сущности, без Жениного согласия, взяла с него (страшное!) слово: не пить…

Напряженная и вдумчивая практика сублимации алкогольного либидо снова под угрозой: природа Эжена не терпит пресной пустоты, а своевольная работа растворения-сгущения не допускает извне навязываемых пауз. В результате отлаженная система Делания дает сбой и мстительный Зеленый Змей алкогольной алхимии наносит коварный удар по психосоматике адепта…

Морщась от боли и тихо матерясь, Эжен многотрудно пристраивается у стенки, прямо на полу, подложив под спину пару подушек. Гейдар сочувственно покручивает ус и деликатно предлагает зеленого чаю, но его вопиюще не-винное предложение незамедлительно вызывает у Жени прострел в пояснице…

Мы у Гейдара, в коммуналке на Народной улице. Все знают о подвиге воздержания, а посему — и словом, и делом — ведут себя архипристойно, а на столе нет даже пива.

Но вот заявляется Вадим Попов. Мало того, что на его довольной физиономии с виновато бегающими глазками почетные следы вчерашнего пьянства — поддавшись соблазну, он основательно опохмелился перед самым визитом! Эжен взирает на него с нескрываемой ненавистью…

В комнату врывается Нимфетка. Полудетское личико лоснится от счастья — ей по дороге попалась табличка на дверях какой-то конторы: НЕФТЬОРГГАЗМОССТРОЙ.

Степанов, многозначительно пожевывая губами, вносит свой комментарий, приплетая к нему туманную притчу о дервише и какой-то на редкость проницательной собаке, заслуживающей — по мысли рассказчика — лучшей участи. Гейдар терпеливо выслушивает, после чего холодно заявляет, что у него для такой собаки всегда найдется хорошая палка. Степанов, покачивая головой, с деланым благодушием посмеивается в усы и уже собирается что-то ответить, но его перебивает Эжен.

— Так, ладно! В конце концов, ведь мы же не фанатики?! Сухаря-то всегда можно подвзять!

За сухим вином отправляют Олю-Нимфетку и меня. (Было в тот день немало заплывов в казенную винную гавань, и всякий раз напитки набирали градус…)

Весело выкатываемся на улицу. Оля вспоминает, что нынче ночью читала «Пословицы Ада».

— Радости не радуются, скорби не скорбят! Завтра возьмет за горло шершавая лапа повседневности, но это будет завтра, а сейчас…

Работа вина, Великий Полдень бесшабашной вольницы, оголенные нервы, вечно юная фаза мудрого винного цикла: ослепительное отрезвление…

— И вообще ты, Женька, гад!!! Истеричные крики Вадима. Заливаясь слезами от детской беспомощной злости, он топает ножками. Элен (Гиацинта) берет его на руки, накрывает кофтой и убаюкивает. Ее наряд изыскан и строг: все темно-коричневое. Вадим, скуля и завывая, пытается закататься в ее ризы, словно в кокон…

Винная стихия неспокойна, качка заметно усиливается, пустые бутылки перекатываются в безопасный угол, где у Гейдара припасены — для гостей, остающихся на ночь — «мягкие теплые вещи»…

— И вообще ты, Женька, гад… Вадим в последний раз всхлипывает и засыпает.

— Ха-ха!

Смех Эжена: хлесткий, сухой, прокаленный, на выдохе сдвоенный выброс прозрачного легкого дыма и тонкого кремационного пепла…

Смех Безжалостных: выпарена без остатка мутная влага сочувствия, выжжено до тла жирное сострадание…

— Мы безжалостны! Громкий шепот прозорливой Нимфетки. На умной мордочке — характерная бесстыдная улыбка, неизменно вызывающая бешенство у служителей культа и представителей власти. (В конце этого лета Оля разобьет голову майору милиции тяжелым антикварным телефонным аппаратом и поедет на два года в Белые Столбы на принудительное лечение.)

Безжалостны: вдумчиво и бесстрастно перекатываем во рту умное слово.

— Без жала сатаны! Оля в тихом экстазе.

— Мы завтра же расскажем это Жене! Что мы все — без жала сатаны!

Завтра… Снова возьмет за горло шершавая лапа повседневности, пусть!

Радости не радуются, скорби не скорбят!

Завтра беспощадная Женина логика сразит на лету нападки Белого Тигра.

— Да! Это было один раз, это было 10 раз, это было 100 раз! Но почему, гадина, ты думаешь, что это будет всегда?!

И смирится Ирина Николавна, ибо знает: Женина неистовая пьянка — как бесконечная мелодия Вагнера: она уводит, она же и приводит…

Но это будет завтра, а сейчас…

Эжен любил двигаться легко и расслабленно: вихляясь, как змея, пронизывая пространство, словно рыба. (К этому стилю походки как нельзя более подходит фамилия Извицкий, которой Эжена наделил Юрий Витальевич Мамлеев в романе «Шатуны»). Стремительно и телоустремленно переплываем дорогу. Заметив гримасу отвращения (проехал вонючий грузовик), Эжен глубоко втягивает носом отравленный воздух:

— Дышать надо тем, что есть!

На выдохе изгоняя из тела последние мутные флюиды всего дневного, объединяюсь с ослепительной Жениной ночью. Мы становимся прозрачными, и никто не замечает, как мы дерзко ныряем в узкий люк трюма — подвального помещения гастронома, где у Жени завелся новый друг.

La-bas! Там, внизу — просторные и полупустые холодильные помещения. В одном из них — молодой парень с приятной безуминкой во взгляде. Поверх свитера и утепленных штанов на нем белый халат с пятнами запекшейся крови. Завидев нас, он опускает на пол топор и бодро поднимает руку в римском салюте. На длинных столах — замороженные туши, кости, свиные головы, ножи. Кроме нас троих в зале — никого. Мы с Эженом уже основательно продрогли, парень усмехается и хитро подмигивает.

— Сейчас согреемся!

Выставляется литровая бутыль ледяной водки, на закуску — строганина, присыпанная серой украинской солью. Эжен, в предвкушении первой бодрящей порции утреннего алкоголя, весел и возбужден. Все вокруг белое или розовое: столы, стены, холодильные камеры, халаты, что мы нацепили еще в коридоре, содрав с какой-то вешалки, мороженое мясо, онемевшие пальцы, вцепившиеся в граненые стаканы.

Эжен, глотнув водки, сладострастно вгрызается в снежно-седую пластинку строганины и движением кисти приглашает отведать изысканного яства.

Разговаривать без крика невозможно: разреженное пространство холодильника пронизано ровным низким гудением, от него экстазно закладывает уши и хочется запеть и разрыдаться. Испускаю давно уже рвавшийся из чрева сверхчеловеческий крик, когда Эжен, опустошив свой стакан, когтями впивается в шею.

— Громче, громче, громче!!!

Ледяная водка под ледяное мясо чудовищно трезвит и взвинчивает нервы до предела. Вот уже и наш друг начинает выть и рычать, а Эжен эротичным и жестоко-изысканным жестом срывает халат и вскакивает на стол…

Половецкие пляски!

А там, наверху, на поверхности мира и моря беспросветно-назойливый плач Ярославны…

Мы ведь с Эженом вышли совсем ненадолго, а дома-то ждет (и, увы, не дождется!) Ирина Николавна — Белый Тигр…

В конце концов, наша гульба все же растревожила обитателей сей обители. И предстал перед нами грозный и тучный главный мясник Холодного Дома: бесцветные глаза, ледяное недоверие. Он, дескать, ждет объяснений. Почти невозможно не рассмеяться ему в лицо. Дикий вопль Эжена («Я директор и доктор наук!») стал последней, на лету замерзающей каплей, переполнившей его терпение. Женин друг в наказанье отправлен на зачистку чьих-то шкур, и приходится убраться восвояси…

Наверху страшная жара, но нас, возвращенцев из нижнего мира, долго еще трясет от потустороннего холода. Потертые и потные прохожие, изнывающие от зноя, подозрительно на нас косятся. Превозмогая дрожь и лязгая зубами, Эжен резко вскидывает правую руку к солнцу:

— Апóлло! Аполло — это отрицание множественности!

В ночной волшебной памяти тех лет зияют — скучным здешним светом — неизбежные провалы, местами с нее основательно содрана кожа…

Помню, как он настал: тот день, когда я увидел Евгения Всеволодовича впервые (1977 год, поздняя осень, вечер). Но сей уникальный момент — лишь вершина айсберга. А была и колоссальная подводная часть — подспудная работа приготовления. Повествования о Жениных похождениях и подвигах, его жесты и манеры, связанные с ним мифы и легенды, свидетельства очевидцев и участников, слова его песен и стихи — все это накапливалось и накаливалось… Чтобы в нужный момент сработало взрывное устройство встречи. Момент взрыва — и все. Конец, точка! И новое начало: обратный отсчет. Он начинался с точки, как еврейский оригинал Пятикнижия: с точки, напряженно застывшей — перед неминуемым стартом — в разомкнутой фигуре квадрата с выбитым левым ребром. Проснувшаяся жизнь училась жить заново, и жить наоборот…

Помню, как где-то в конце 70-х Гейдар мимоходом заметил, что лет этак через двести наследие Эжена будут скрупулезно изучать в каком-нибудь Оксфорде. Подождем, ведь торопиться уже некуда. Быть может, к этому времени припомнится что-то еще…

Как бы то ни было, посвящаю эти разрозненные обрывки воспоминаний темной памяти многих людей (как живых, так и еще мертвых), которым — долго ли, коротко ли — посчастливилось проснуться и быть собой в ослепительной тени Великого Мэтра.

Король умер, да здравствует Король!

«Целое больше суммы его частей» — эта максима Аристотеля, которую так любил повторять Евгений Всеволодович, наверное, является главной парадигмой моего знакомства, вернее, попадания в силовое поле его вселенной и дальнейшего общения вплоть до его кончины в октябре 2010 года.

То непонятное человеческому рацио, вечно ускользающее от прямой фиксации целое, которое, наверное, и является в каком-то смысле квинтэссенцией жизни как таковой, которая, в свою очередь, для отдельного человека определяется столь же таинственным понятием судьбы.

В 1992 году один хороший знакомый принес мне номер журнала «Вопросы философии», в котором, если не ошибаюсь, впервые в России в официальной печати была представлена подборка текстов Рене Генона, подготовленная, как потом выяснилось, другом Головина, Юрием Стефановым. Когда я прочел эти тексты, то испытал двоякое иррациональное чувство: во-первых, абсолютной новизны для моего тогдашнего мировосприятия его точки зрения на реальность, а во-вторых, прикосновения к чему-то, чего как будто мучительно не хватало, но что ощущалось как присутствующее во внутреннем мире, однако неоформленное, непроговоренное. Правда, тогда, будучи уже воцерковленным, я задал вопрос: а как же «день восьмой»? В этой, безусловно, очень хорошо проработанной системе вечного повторения циклов просвечивала какая-то неизбывная монотонная тоска. Это противоречие между иррациональной притягательностью концепции Генона и тягой, так сказать, к «небывшему» (термин Джемаля) мне удалось уврачевать гораздо позже, лет через тринадцать, когда я прочел курс лекций упомянутого Гейдара Джемаля «Традиция и реальность». А тогда Генон казался столь притягательным, что я начал выискивать все, что касалось «философии традиционализма», и, разумеется, главным для меня на тот период источником был журнал «Элементы», издававшийся Александром Дугиным. В одном из номеров была опубликована фотография некоего Е. В. Головина с пояснением: «Поэт, переводчик, литературовед, филолог, культуролог, традиционалист, специалист по эзотерике, знаток алхимии, мистик, автор песен. Первым открыл в России имена Рене Генона, Фулканелли, Юлиуса Эволы, традиционализм, герметизм, философские и мировоззренческие основы „третьей идеологии“». На фотографии — средних лет мужчина в клетчатой рубашке, пальцы левой руки поддерживают голову, повернутую чуть в сторону от объектива фотокамеры, смотрит несколько напряженно и в то же время насмешливо. Тогда, не знаю почему, подумалось: «какие выразительные пальцы». Это мимолетное знакомство посредством журнального фотографического снимка ушло куда-то, расплылось, и больше я о Головине не вспоминал, не интересовался. Прошло, наверное, лет десять, и однажды (ох уж это «однажды» для человеческой судьбы) я наткнулся на его текст: «Ослепительный мрак язычества: Дионис». Помню, как после прочтения я какое-то время сидел как действительно ослепленный и, как говорится, не мог пошевелиться. Текст «вошел» в меня, «услышался», и я ощутил — да-да, вот тогда впервые ощутил, так сказать, на расстоянии — невероятную жизненную мощь, энергию, которая пульсировала в этом человеке и скрывалась в данном случае за этим текстом. Это было абсолютно магическое, иррациональное воздействие. Объяснить здесь что-либо стороннему наблюдателю просто невозможно. Текст настолько был свеж, жизнен, ни на что не похож из того, что доводилось читать касательно античности, что я сразу внутренне решил: «Надо обязательно познакомиться с ним… обязательно!» Второе ошеломляющее впечатление произвело эссе под названием «Артюр Рембо и неоплатоническая традиция». Рембо, один из самых любимых поэтов еще с юности, был представлен с совершенно уникальной перспективы: алхимия, неоплатонизм… и, главное, ни слова о перипетиях человеческой судьбы, только о бытийствовании поэтического «Я». Потом, в беседах, он не раз будет апеллировать к этому своему методу в анализе поэта, художника, философа. Полное игнорирование житейско-бытовых перипетий и детальный разбор только поэтического «Я» или, как иногда он мог сказать, «действия „тайного огня“ в человеческой субстанции».

Но как завязать знакомство? Раздобыв телефон, я позвонил и представился корреспондентом радиостанции «Голос России», хотя работал на православном радио «Радонеж», но, зная уже, что он, мягко говоря, недолюбливает христианство, решил утаить сей факт. Первый раз, помню, он мне отказал: «Я сейчас в больницу ложусь, вы мне вот что… позвоните через полгодика или годик, когда я себя получше чувствовать буду…» Ну понятно, подумалось тогда, не хочет подпускать (как впоследствии выяснилось, он действительно лежал в больнице). Однако через полгода, где-то в феврале, я опять перезвонил ему и, к своему удивлению, получил положительный ответ. «Звонка у меня нет, вы, когда приедете, просто постучите в дверь, я вам и открою». Сейчас вот пишу это и понимаю, что невозможно в принципе описать, с каким чувством я ехал к нему в первый раз, перечитав к тому времени уже все, что было доступно из его текстов в интернете. У меня было четкое представление, что встречусь с чем-то, что не имеет аналогов в предыдущем опыте, что встречусь с чудом. Но, с другой стороны, сердце ощущало, что чудо это очень опасное, невероятная тревога пульсировала в сердце, как будто предупреждала, что больше уж ты не будешь прежним (так, в сущности, и вышло). Первый раз попал я к нему в начале марта 2004 года. Долго ехали с моим другом, режиссером-документалистом Ильей Сергеевым (он был в данном случае оператором, так как я договорился, что будем не только писать звук, но и снимать на камеру, а Головин, как ни странно, на это согласился) от метро «Молодежная» до остановки «Горки-10». «Вы, Сережа, только не подумайте, я с этой сволочью (речь шла о «насельниках» т. н. «Рублевки») ничего общего не имею» — так Евгений Всеволодович напутствовал накануне перед моим визитом в телефонном разговоре. Отыскав его дом, я понял, что, да, «с этой сволочью» общего нет действительно ничего. (Во внешнем аспекте, разумеется, про внутренний было и так все понятно. Не только «с этой сволочью», а вообще ни с кем.) Какой-то затрапезный, чуть ли не полуразрушенный пятиэтажный дом: барак, стоящий относительно проезжей части как-то нелепо, наискось, за ним сразу начинался, как тогда показалось, непролазный дремучий лес.

Когда он открыл дверь, в которую я с трепетом несколько раз постучал (вместо звонка свисали два разноцветных проводка), передо мной предстало нечто невероятно упруго-кошачье, худое, опасное, с цепким пронизывающим взглядом, но невероятно притягательное. Лет непонятно сколько: вроде человек пожилой, но какой-то невероятно юный… в общем, не знаю, как выразить это впечатление. Тогда еще не умерла Лена Джемаль, с которой он жил в тот период, и я застал его еще в «упругом» состоянии; после ее смерти — это случится чуть более чем через полгода, — он навсегда изменится, как-то сразу постареет и «упругость» уйдет (разумеется, это мое личное мнение).

Заходим. Обстановка более чем аскетичная: в большой комнате, которая была одновременно и его (Лене принадлежала маленькая), огромный книжный шкаф, дощатый пол, диван, стол, да небольшой столик с компьютером. В шкафу сразу бросились в глаза две довольно больших по формату книги: Рене Генон и Артюр Рембо, естественно, на иностранных языках, и почему-то запомнилась маленькая книжечка на русском про путешествие Марко Поло. «Давайте сначала просто поговорим, а записываться уж потом будем», — глаза смотрят изучающе и напряженно. Я заранее договорился, что хочу записать сюжет про Рембо и про Серебряный век; почему такой «коктейль», сейчас уже, конечно, и не вспомню.

— А снимать можно?

— Да снимайте, мне-то что.

А я думал, что такие необычные люди… маги (когда я его увидел, сразу решил для себя — маг) сниматься не любят…

Когда потекла беседа, напряжение как-то сразу спало, стало спокойно и очень интересно. Сначала, понятное дело, про Генона: «…а это правда, что вы первый его в СССР открыли?..», потом про поэзию, потом про Юнгера, про алхимию, потом… да о чем только не говорили мы в ту первую встречу. Как-то само собой записали два сюжета: про Рембо и про Серебряный век. Через какое-то время я ясно осознал: да! — ничего похожего я раньше не встречал (и сейчас можно уже с полной уверенностью сказать, что и не встречу). Если рационально (как он это «рационально» не любил!) анализировать, то, так сказать, в экзотерической сфере на меня подобного рода впечатление произвел И. Р. Шафаревич, тоже из-за какой-то необычности пульсирующей внутренней энергии, но абсолютно иного характера, конечно, чем у Евгения Всеволодовича. Так вот, в ходе этой очень долгой первой беседы (часов пять, наверное; замучили его окончательно) я решил, что надо обязательно что-то придумать, чтобы продлить наше общение. Тогда я и предложил ему сделать цикл бесед о поэзии Серебряного века, опять схитрив, что, де, работаю на «Голосе России». Сам думаю: буду пускать на «Радонеже», ведь там про Джона Ди не пройдет же, а тут вроде русская культурологическая тема, а то, что он «эзотерик», об этом руководство едва ли знает. Оно, кстати сказать, так и не узнало. Весь цикл, кроме сюжета о Маяковском и Блоке — я уже ко времени этих записей не работал на «Радонеже», — спокойно прошел в эфире, только беседа, посвященная шекспировскому Шейлоку, вызвала «завывания» какого-то Захара, который грозил подать в суд на радиостанцию за «пропаганду антисемитизма в завуалированном виде».

Продолжить записи Головин, как ни странно, согласился. «Давайте попробуем»… Так вышло, что он — наверное, в первый раз в своей творческой реализации — коснулся русской темы, а я получил возможность с определенной периодичностью с ним встречаться. Интересно всегда смотреть на развитие первого импульса, который в данном случае заключался лишь в желании не расставаться с ним, войти в круг, не друзей конечно, на это я даже и не рассчитывал, а тех, кто хоть время от времени может встречаться и беседовать с ним.

А в итоге получился довольно большой радиоцикл: два аудиодиска. Потом появился и текстовой вариант: книга «Серебряная рапсодия». А я так и остался возле него вплоть до трагического 29 октября 2010 года.

Следующий раз я уже приехал в середине мая, в пору цветения и благоухания. Писали про Гумилева, а второй сюжет — про Малларме. Про Гумилева записали, а потом как-то уже он устал, расслабились и плавно, само собой вышли на «ведьм». «Ладно, — говорит, — про Малларме потом запишем, давайте я вам лучше про ведьм расскажу…» Хотя всегда, когда я был рядом с ним, чувствовалось какое-то необычное состояние, в этот раз я испытал что-то уж совсем особенное. Было ощущение, что границы мира раздвинулись и потустороннее, если, конечно, можно так выразиться, окружило нас. Нет, это тоже невозможно описать. Можно, конечно, все свалить на мою восторженность, но Илья, который в тот раз опять приехал со мной (больше уж не ездил), говорил, что испытал нечто похожее. И потом, когда шли к остановке, когда ехали в автобусе, это состояние продолжало держать нас в своем силовом поле. Однако это не было ощущением присутствия в инфернальном мире монотеистической догмы, как в принципе должно было бы быть, потому что ведьмы и т. д. Он рассказывал тогда еще и про русалок, леших… Скорее, это было какое-то погружение в мироощущение античного, дохристианского человека, когда реальность превалировала над действительностью и две стороны одного мира взаимопроникали друг в друга в более свободном режиме. Это был его стиль. Всегда, когда я с ним касался темы потустороннего мира и выстраивал беседу в ключе монотеистической парадигмы, он ни в коем случае не хотел рассматривать вопрос в таких рамках. «Вы слишком контаминированы монотеизмом, Сережа…» — И начинал рассматривать тему в контексте античного, ну, если угодно, неоплатонического, мировоззрения.

Еще одним чудесным штрихом наших с ним отношений было почти полное совпадение персоналий пантеона деятелей мировой культуры, философии и т. д. Во-первых, конечно Рембо, и Малларме, вообще все «проклятые», Хайдеггер, Юнгер, Ортега-и-Гассет, ну и, разумеется, традиционалисты, Майринк — все направление в литературе, которое он называл «литературой беспокойного присутствия», и даже Уайльд, и даже Лосев, и, что совсем не из той оперы, даже Вертинский. Все эти «мастера культуры и науки» были ко времени знакомства с ним, так сказать, «близки» мне. В их творческом наследии превалировал созвучный моей душе камертон. А вот, например, Верлен, которого я ничуть не умаляю, был всегда чужд мне, и каково же было мое удивление, когда он сказал, что Верлен его тоже никогда не интересовал, был всегда «чужим» поэтом. Единственное, в чем мы не сходились, — это Рильке, но, по-моему, он его уж очень хорошо «проработал» в свое время и ушел от него. Мне он говорил, что Рильке очень «женский». Но самое главное, в чем я почувствовал абсолютно родную душу, заключается в следующем. С самого раннего детства, конечно, тогда неосознанно, в юности уже полуосознан но, а в зрелом возрасте уже, можно сказать, осознанно (хотя может ли здесь идти речь об осознанности или неосознанности в, так сказать, человеческом, земном смысле слова) я чувствовал, что здесь, на земле, на этой планете, живет рядом с людьми, животными, птицами, рыбами, насекомыми, растениями, словом со всем многообразием фауны и флоры, еще один род разумных живых существ, невидимых человеческому глазу. Не знаю, откуда у меня появилось это ощущение, видимо, я с ним родился, но оно было столь фундаментально, столь настойчиво напоминало о себе в течение всей жизни, что впору было усомниться в соответствии должной норме общепринятого психического здоровья. Но нет, уже к юности, когда во мне начало активизироваться чувство религиозного, я, познакомившись с разного рода духовными доктринами, увидел, что все они свидетельствуют о наличии подобного рода существ возле человеческого рода на протяжении всего его исторического существования. Так вот, в лице Евгения Всеволодовича я нашел человека, который рассматривал сей факт как само собою разумеющееся положение вещей, а как раз людей, отрицающих это, считал ненормальными. Причем когда он начинал распространяться на данную тему, все было столь естественно, столь непреложно, что, казалось, отрицать наличие окружающих нас духов было сродни отрицанию необходимости для человека дышать. «Почему, вы думаете, древние мастера никогда не подписывали свои произведения или подписывались псевдонимами, как, например, в большинстве средневековых трактатов по алхимии? Да просто любое написанное на листе бумаги слово, предложение, даже самое простое — например, „Я пошел в магазин за хлебом“ — тут же „взвихривается“ бесовней и начинает ею манипулироваться в весьма неблаговидных для человеческого существа целях». Так и сказал: «бесовней». В свое время, в 70-х, известный теперь историк философии и переводчик Владимир Бибихин, состоявший тогда при А. Ф. Лосеве секретарем (Лосева Евгений Всеволодович весьма почитал), брал карандашик и листок бумаги и тихонько записывал за мэтром все, что тот говорил в его присутствии на абсолютно разные темы — от быта до метафизики. Впоследствии он объяснил этот факт тем, что не хотел, чтобы это информационное богатство, исходящее из уст великого, тратилось только на него одного. Перед своей смертью, в 2004 году, он издал эти записи отдельной книгой, чем, кстати, вызвал весьма глубокое неудовольствие второй супруги Лосева, Азы Алибековны Тахо-Годи. Я, конечно, не претендовал на столь пафосную заботу об остальном человечестве, но исключительно из личных, так сказать, эгоистических побуждений не выключал диктофон после записи очередного поэтического сюжета для радиостанции, а так и оставлял его в рабочем состоянии, посредством чего теперь могу точно приводить цитаты из сказанного другим великим в моем присутствии. Этих записей у меня накопилось со временем довольно большое количество, и нельзя сказать, что он не замечал эту мою «хитрость», однако ни разу не сделал мне замечания. Огромная ему за это благодарность. Так вот, его уверенность в присутствии потусторонних существ, как я уже сказал выше, была абсолютной. Правда, в основном это были существа злые или более-менее злые, по крайней мере хитрые и капризные. Про ангелов в христианском смысле слова мы с ним никогда не говорили.

Здесь надо, конечно, остановиться на одной очень важной для меня теме — Иисус Христос. Примерно в 20 лет я осознанно пришел в Церковь и, собственно, больше из нее никуда не уходил.

Вначале был очень ревностен, прислуживал в Храме, закончил Свято-Тихоновский институт, за что иногда саркастически именовался Е. В. теологом. «Знакомьтесь, это Сережа — теолог», — представлял он меня иной раз своим знакомым, и на его губах играла особого рода улыбка. (Я думаю, те, кто знал его лично, понимают, что это была за улыбка.) Так вот, казалось бы, зачем, обретя «полноту» в духовных исканиях, я, уже будучи более десяти лет в Церкви, кинулся сломя голову в объятия, так сказать, «язычника» Головина? Не могу сколько-нибудь рационально ответить на этот вопрос. Да, было ощущение «полноты» в период неофитства, была и духовная борьба впоследствии, но на момент знакомства с Головиным я находился тем не менее, в каком-то тупике, в какой-то непроходимой трясине. И вот почему-то ужасно захотел познакомиться с ним. Почему это так, что происходит с душой человеческой в период ее земного странствия, ответа нет, это абсолютная тайна. Потом он, конечно, объяснял это классическими фразами: «Не вы, Сережа, идете путем, а путь ведет вас…» и так далее, но где-то в глубине души я не знаю, почему пришел к нему, это все же до конца непонятно. Конечно, зная, что он язычник, алхимик, эзотерик, я очень хотел выяснить его отношение ко Христу, как он Его воспринимает, воспринимает ли вообще, какое место Он занимает в его мировоззренческой системе. Но теперь с полной уверенностью могу сказать, что Евгений Всеволодович, будучи человеком далеким от Его учения, открыл мне о моей собственной вере гораздо больше, чем я за эти десять лет пребывания в Церкви понял и узнал о христианстве. Это парадокс, но разве сама жизнь не является в своей глубинной первооснове парадоксом? Первый вопрос о Христе, как сейчас помню, я задал ему в конце первого визита. «Евгений Всеволодович, а почему вы не христианин?» — глупо, нагло, прямолинейно и бесконечно самоуверенно спросил я. Но он обладал уникальной способностью каким-то невероятным образом вычленять в каждом вопросе его, как бы это сказать, «self» (это излюбленный термин Е. Г.) и отвечать именно на твое внутреннее сокровенное вопрошание, о глубине которого ты, быть может, и сам не отдавал себе отчета. «Я просто не хочу быть ничьим рабом», — ответил он мне и улыбнулся, прикуривая сигарету. Тогда, помню, меня внутренне продернуло от такой метафизической отваги. Но так как Евгений Всеволодович — это человек-загадка, впоследствии, продолжая разбирать с ним эту тему, я понял, что не все так однозначно. «Поднялся ты воп росом — вопросом для хищных птиц!» — сказал он однажды о Рембо, слегка «подредактировав» Ницше в его знаменитых дифирамбах к Дионису. Вот так я могу сказать о нем самом: «Поднялся ты вопросом — вопросом для хищных птиц!» Всякое выражение, прозвучавшее бы в других устах как банальное, или даже глуповатое, или абсолютно абстрактное, в устах гениев (а Головин, безусловно, был гением) приобретает какую-то невероятную энергетическую мощь, как будто таким людям дано снимать со слов их профанную «кожуру», в которую их облекает деградирующая человеческая история, и наполнять слова первоначальным бесконечным смыслом. Как у Блейка: «If the doors of perception were cleansed, every thing would appear to man as it is: infnite». Да! Именно так! Гении могут как-то очищать наше восприятие и возвращать его к первоначальной бесконечной перспективе. Когда впоследствии я вновь возвращался в наших разговорах ко Христу, он отвечал какими-то загадочными и непонятными фразами: «Я ни в коем случае не отрицаю Его Божественную природу, но… но Небо большое, и места хватит всем…» Как это понять? Еще раз повторюсь, здесь важно не чтó говорится, а кто говорит и как говорит. Это надо было непосредственно слышать и видеть его в тот момент. Например, в упомянутой выше книге Бибихина с высказываниями Лосева, записанными заботливой бибихинской рукой (а надо сказать, что, как это ни странно, Евгений Всеволодович, весьма скептически относившийся к печатной продукции — по крайней мере, на тот период, когда я с ним познакомился, — узнав от меня, что эта книга появилась в продаже и вышла очень маленьким тиражом — по моему, всего экземпляров 500, — неожиданно попросил меня ее ему купить, если увижу; понятное дело, что в самое ближайшее время я ему ее привез), мы читаем такое воспоминание о Вяч. Иванове и, косвенно, о Христе (надо оговориться, что и Лосев, и Головин невероятно высоко оценивали творчество Вяч. Иванова.):

Христианство — это откровение Божие настолько сильное, настолько все поглощалось им, что все прочее падало ниц. Можно, если угодно, сопоставлять его с религией Диониса, вплоть до людоедства, поедания плоти, но это уже теперь никого не интересовало. Только XIX, XX век тут начал находить параллели. Альтман говорит, что Вячеслав Иванов думал, что Дионис — второе лицо Пресвятой Троицы. Иванов, поэт и солидный ученый, очень важный, знал несколько языков. Он перешел в католичество, считая, что православие бессильно и слабо, продалось власти. А католичество держится гордо и грозно, закрепилось на всех материках под единым руководством. Ходили слухи, что Иванова хотят поставить кардиналом. Альтман рассказывает, что папа Пий XII однажды спросил Иванова:

— Известно, что вы занимались Дионисом.

— Да, Ваше Святейшество.

— Знаю, это есть в ваших трудах начала века. Мне хотелось бы знать, что вы думаете о Дионисе, кто он такой?

— Это, Ваше Святейшество, второе лицо Пресвятой Троицы!

Папа покраснел, задрожал, посинел, на прощание сказал два-три любезных слова, и Иванов ушел. На том кончилась его карьера в Ватикане. Тем не менее Иванов стал директором русского отдела библиотеки в Ватикане. А хотели его кардиналом или архиепископом сделать, но вот так его карьера кончилась.

Крепкий парень!

Необходимость противостоять давлению окружающего мира