И зачем только Минди понадобился этот брак по договоренности?

Никки изумленно изучала анкету сестры, прикрепленную к электронному письму. Обычные параметры: имя, возраст, рост, религиозная принадлежность, диета («вегетарианская, изредка — рыба с жареной картошкой»). Желаемые качества в будущем муже: умный, сострадательный и добрый, с твердыми принципами и приятной улыбкой. Допустимы как гладко выбритые, так и носящие тюрбан кандидаты, при условии, что борода и усы ухожены. Идеальный супруг должен иметь стабильную работу и до трех хобби, которые развивают его умственно и физически. «В определенном смысле, — писала Минди, — он должен походить на меня: скромный (то есть ханжа, мысленно перевела Никки), практичный в финансовом отношении (откровенно скупой), нацеленный на создание семьи (хочет немедленно завести детей)». А самое ужасное, что рекламный девиз анкеты звучал как название приправы из супермаркета: «Минди Гревал, микс Востока и Запада».

Соединявший спальню и мини-кухню узкий коридорчик с неровными половицами, которые при малейшем нажатии издавали разной высоты скрипы, не годился для задумчивого расхаживания. И все же Никки принялась мерить его мелкими шажками, собираясь с мыслями. Чего это сестрице вдруг вздумалось? Конечно, Минди всегда отличалась приверженностью традициям (однажды Никки застала ее за просмотром обучающего ролика, как сделать идеально круглые роти),[1] но подавать объявление о поиске жениха? Это вообще ни в какие ворота.

Никки несколько раз набирала номер Минди и все время попадала на голосовую почту. Когда она наконец дозвонилась, солнечный свет растаял в плотной вечерней мгле и ей пора было собираться на работу в «О’Райлис».

— Я знаю, что ты скажешь, — заявила сестра.

— Да неужели, Минди? — воскликнула Никки. — Ты действительно хорошо представляешь, как это обычно происходит?

— Да.

— Значит, ты спятила.

— Таково мое решение. Личное. Хочу найти мужа традиционным способом.

— Зачем?

— Хочу, и всё.

— Зачем?

— Просто хочу.

— Если тебе нужно, чтобы я отредактировала твою анкету, предложи более вескую причину.

— Это несправедливо. Я ведь поддерживала тебя, когда ты съехала.

— Ты назвала меня эгоистичной дурой.

— Но потом, когда ты все-таки свалила и мама собиралась ехать и требовать твоего возвращения домой, кто убедил ее оставить тебя в покое? Если бы не я, она никогда не примирилась бы с твоим решением. А теперь родительница угомонилась.

— Почти угомонилась, — напомнила сестре Никки. Со временем первоначальный мамин гнев поостыл и выдохся. Она до сих пор была жутко недовольна образом жизни Никки, однако перестала читать ей нотации об опасностях самостоятельной жизни. «Моя мать и в мыслях такого не допустила бы», — твердила она, доказывая свою прогрессивность, и в ее голосе слышалось хвастовство пополам с сожалением. Микс Востока и Запада.

— Я тяготею к нашей исконной культуре, — сказала Минди. — Я же вижу, как мои английские подружки знакомятся с мужчинами в Интернете и в ночных клубах, а никого подходящего найти не могут. Почему бы не попробовать брак по договоренности? Ведь у наших родителей это срабатывало.

— Тогда были другие времена, — возразила Никки. — У тебя больше возможностей, чем было у мамы в твоем возрасте.

— Я выучилась на медсестру, нашла работу… Это следующий этап.

— Брак — никакой не этап. Ты просто пытаешься обзавестись мужем.

— Всё будет совсем не так. Просто мне нужна небольшая помощь с поиском, но это же не значит, что мы познакомимся в день свадьбы. В наши дни парам дают время, чтобы будущие супруги получше узнали друг друга.

Никки покоробило это «дают». Неужто, чтобы встретиться с мужчиной, Минди необходимо чье-то разрешение?

— Не торопись. Попутешествуй немного. Посмотри мир.

— Уже насмотрелась, — фыркнула Минди. Прошлым летом, во время поездки с подружками на Тенерифе, выяснилось, что у нее аллергия на моллюсков. — Между прочим, Кирти тоже ищет подходящего парня. Нам обеим пора остепениться.

— Кирти не заметит подходящего парня, даже если он влетит к ней в окно, — усмехнулась Никки. — Я бы не назвала ее серьезной соискательницей.

Лучшая подруга Минди была визажистом, вернее, специалистом по усовершенствованию лица, как значилось на ее визитке. Они с Никки друг друга недолюбливали. В прошлом году, на праздновании двадцатипятилетия Минди, Кирти, внимательно изучив наряд Никки, изрекла: «Быть красивой — значит прилагать усилия, не так ли?»

— Минди, наверное, тебе просто скучно.

— Разве скука не веская причина, чтобы попытаться найти супруга? Ты переехала, потому что хотела независимости. Я стремлюсь замуж потому, что хочу иметь свою жизнь. Свою семью. Ты по молодости этого пока не понимаешь. Я прихожу домой после долгого рабочего дня, а там одна только мама. Мне хочется возвращаться к кому-то. Хочется обсуждать, как прошел день, вместе ужинать и планировать совместную жизнь.

Никки открыла фотографии во вложении — два снимка Минди крупным планом: призывная улыбка, густые прямые волосы, рассыпавшиеся по плечам. И семейное фото: мама, папа, Минди и Никки во время последнего совместного отпуска. Не лучший получился кадр; все щурились и казались крошечными на фоне обширного пейзажа. Папа умер в том же году от сердечного приступа, укравшего его жизнь ночью, точно вор. Никки пронзило острое чувство вины. Она закрыла окошко на экране и сказала:

— Не бери наши семейные снимки. Не хочу, чтобы моя фотография мелькала в брачных объявлениях.

— Так ты мне поможешь?

— Это против моих принципов.

Никки набрала в поисковике: «аргументы против брака по договоренности» и кликнула на первый результат.

— Но ты же поможешь?

— «Брак по договоренности — порочный обычай, лишающий женщину права выбирать свою судьбу», — вслух прочитала Никки.

— Просто подправь текст анкеты, чтобы лучше звучало. Я сама в этом ничего не смыслю, — попросила Минди.

— Ты слышала, что я только что говорила?

— Несла какую-то радикалистскую чушь. Я перестала слушать после слова «порочный».

Никки снова заглянула в анкету и обнаружила грамматическую ошибку: «Ищу свою вторую паловинку. Кто он, мой суженый?» Девушка вздохнула. Очевидно, Минди уже определилась; вопрос один: хочет ли в этом участвовать Никки.

— Ладно, — сдалась она. — Но только потому, что с такой анкетой ты рискуешь нарваться на идиота. Зачем ты пишешь, что любишь веселиться? Разве кто-то не любит?

— И можешь еще потом повесить ее на доске брачных объявлений?

— На какой еще доске?

— В большом храме в Саутолле.[2] Я скину подробности эсэмэской.

— В Саутолле? Ты шутишь.

— Ты ведь совсем рядом живешь. А у меня в больнице всю неделю сдвоенные смены.

— Я думала, для таких вещей существуют брачные сайты, — заметила Никки.

— Я подумывала насчет «Сикхской свахи» и «Пенджабской романтики». Но там слишком много индийцев, мечтающих по-быстрому заполучить визу. Если какой-нибудь мужчина заинтересуется моим объявлением на доске в храме, я по крайней мере буду знать, что он из Лондона. Саутолльская гурдвара[3] самая большая в Европе. Тут у меня больше шансов, чем на доске объявлений в Энфилде,[4] — объяснила Минди.

— Ты ведь знаешь, я очень занята.

— Ой, ну пожалуйста, Никки. У тебя куда больше времени, чем у нас.

Никки проигнорировала осуждающий намек. Мама и сестра не воспринимали ее работу барменом в «О’Райлисе» всерьез. Бесполезно растолковывать им, что Никки пока ищет свое призвание — работу, где она сможет приносить настоящую пользу, развиваться, испытывать себя, добиваться признания и награды. Таких мест было удручающе мало, и рецессия лишь усугубила ситуацию. Никки не брали даже волонтером: ей отказали три женские некоммерческие организации, и везде виновато оправдывались, что завалены рекордным количеством заявлений. Куда еще податься двадцатидвухлетней девушке с незаконченным юридическим образованием? В нынешней (а возможно, и любой другой) экономической ситуации — никуда.

— Я оплачу тебе потраченное время, — предложила Минди.

— Денег я у тебя не возьму, — машинально возразила Никки.

— Погоди, мама хочет что-то передать, — на заднем плане послышались невнятные наставления. — Она говорит, не забудь запереть окна. Вчера в новостях говорили что-то про квартирные кражи.

— Скажи маме, что у меня нечего красть, — ответила Никки.

— Она скажет, что ты должна беречь свое целомудрие.

— Поздно. Его уже украли. На вечеринке Эндрю Форреста после выпускного бала в одиннадцатом классе.

Минди не ответила, однако из трубки явственно доносилось ее потрескивающее, как помехи на линии, неодобрение.

Собираясь после этого на работу, Никки размышляла над предложением сестры оплатить ее труды. Щедрый жест, но девушку тяготило вовсе не финансовое бремя. Она жила в квартире над пабом и вносила за аренду всего ничего, зато ее могли в любую минуту вызвать на дополнительную смену. Однако работа бармена считалась временной: Никки давно пора было что-то менять в жизни. Каждый новый день недвусмысленно напоминал, что, пока она топчется на месте, ее сверстники идут вперед. Недавно Никки видела на железнодорожной платформе бывшую одноклассницу. Та деловито и целеустремленно шагала к выходу со станции с дипломатом в одной руке и стаканчиком кофе в другой. Светлое время суток, когда за окнами бурлила неуемная лондонская суета, нагоняло на девушку тоску.

За год до выпускных экзаменов Никки отправилась с родителями в Индию, где они усердно посещали храмы и просили мудрецов-пундитов дать дочери необходимые наставления, как преуспеть в жизни. Один из мудрецов велел Никки умозрительно представить себе желаемую карьеру, а сам затянул молитвенные песнопения, дабы превратить ее грезы в реальность. Но все мысли тотчас улетучились у девушки из головы, и первозданная пустота стала видением, ниспосланным ей богами. Как обычно перед поездкой на родину, Никки получила строгий наказ, что следует и чего не следует делать в присутствии старшего брата отца, у которого они останавливались: не ругаться, не упоминать о друзьях мужского пола, не возражать и говорить по-пенджабски, выражая благодарность «за эти летние уроки, которые, мы надеемся, напитают твои культурные корни». За ужином, когда дядя стал расспрашивать Никки про пундитов, она едва сдержалась, чтобы не ответить: «Убогие шарлатаны. С тем же успехом я могла бы попросить своих приятелей Митча и Баззу погадать мне по руке». За дочь ответил папа:

— Никки, наверное, пойдет в юристы.

Так решилось ее будущее. Отец отмахнулся от сомнений девушки, напомнив, что она получит надежную и респектабельную профессию. Это придало ей уверенности лишь на время. В первый же учебный день в университете Никки явилась не на ту лекцию, и в течение года донимавшее ее беспокойство только нарастало. После того как на втором курсе она едва не завалила экзамен, преподаватель вызвал ее к себе и заметил: «Видимо, это не твое». Он имел в виду исключительно свой предмет, но Никки осознала, что это утверждение применимо и ко всему прочему: занудным лекциям, учебникам, экзаменам, групповым проектам, срокам сдачи. Она сказала себе: «Просто это не мое» и в тот же день ушла из университета.

Страшась сообщить родителям, что бросила учебу, каждое утро Никки по-прежнему уходила из дома со своей винтажной кожаной сумкой «Кэмден маркет» и принималась бродить по Лондону: его прокопченное небо и старинные башни представляли идеальную декорацию для ее терзаний. Разделавшись с университетом, девушка испытала некоторое облегчение, зато стала маяться от безделья. Однако после недели бесцельных блужданий нашла себе занятие: начала посещать протестные митинги вместе со своей лучшей подружкой Олив, волонтерившей в организации под названием «Британские воительницы». Поводов для протестов хватало. На третьей странице «Сан» по-прежнему печатали фотографии моделей с голой грудью. В рамках новой политики жесткой экономии было вдвое сокращено финансирование кризисных центров для женщин. Журналистки, работающие в зонах боевых действий за рубежом, подвергались преследованиям и нападениям. В Японии продолжалось бессмысленное истребление китов (это не женская проблема, но Никки было ужасно жаль китов, и она приставала к прохожим, предлагая подписать гринписовскую петицию).

И только когда папин друг предложил Никки стажировку, ей пришлось признаться, что она бросила учебу. Отец никогда не повышал голос, это было не в его стиле. Он отдалялся — таков был его способ выказать свое разочарование. Во время долгой ссоры, последовавшей за признанием Никки, папа и дочь засели в разных комнатах, а мама и Минди курсировали между ними. Но и до крика чуть было не дошло, когда отец составил список качеств Никки, подходящих для юридической карьеры.

— У тебя такой потенциал, такие возможности, и на что ты их тратишь? Ты прошла почти половину пути. Какие у тебя теперь планы?

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Меня не слишком тянет к юриспруденции.

— Не слишком тянет?

— Ты даже не пытаешься понять! Просто повторяешь за мной, как попугай.

— Повторяю, как попугай?

— Папа, — вмешалась Минди. — Успокойся. Пожалуйста.

— Я не стану…

— Мохан, у тебя ведь сердце, — предостерегающе сказала мама.

— А что у него с сердцем? — воскликнула Никки и с беспокойством посмотрела на отца, но тот избегал ее взгляда.

— У папы были кое-какие нарушения. Ничего страшного, кардиограмма хорошая, только давление сто сорок на девяносто, и это немного настораживает. С другой стороны, наследственный тромбоз глубоких вен, так что есть опасения… — зараторила Минди. Она работала медсестрой уже год, но ей до сих пор нравилось щеголять дома медицинскими выражениями.

— Что это значит? — с нетерпением перебила ее Никки.

— Ничего определенного. На следующей неделе он должен снова сдать анализы, — сообщила Минди.

— Папа!

Но отец, вскинув руку, остановил бросившуюся к нему Никки на полушаге и недовольно произнес:

— Ты всё портишь.

Это были последние слова, услышанные от него Никки. Через несколько дней родители забронировали билеты в Индию, хотя ездили туда несколько месяцев назад. Папа хочет повидаться с родными, объяснила мама.

Прошла пора, когда родители грозились отослать Никки в Индию, если она плохо себя вела; сейчас они сами отправлялись в изгнание.

— Может, к тому времени, как мы вернемся, ты одумаешься, — заявила мама.

Это задело Никки за живое, но девушка прикусила язык, твердо решив не затевать очередную ссору. Она и сама втайне паковала вещи. В паб близ квартиры Олив в Шепердс-Буше требовался бармен. К возвращению родителей из Индии Никки уже съедет.

В Индии папы не стало. Проблемы с сердцем оказались куда серьезней, чем полагали врачи. В нравоучительных индийских историях причиной сердечных заболеваний, раковых опухолей, выпадения волос и других недугов у огорченных родителей являлось в основном непослушание детей. Никки не была настолько бесхитростна, чтобы взваливать вину целиком на себя, но была убеждена: отец остался бы жив, не отложи он ради этой скоропалительной поездки запланированный визит к лондонскому врачу. Жестокие угрызения совести помешали девушке оплакать потерю. Ей очень хотелось, чтобы на похоронах из ее глаз хлынули слезы, принося с собой облегчение, но так и не дождалась этого.

С тех пор минуло два года. Никки по-прежнему сомневалась в правильности своего выбора. Иногда она подумывала, не вернуться ли к учебе, хотя ее тошнило от одной мысли о практических занятиях и наводящих уныние лекциях. Вероятно, в размеренной взрослой жизни страсти и эмоциям отводится второстепенное место. В конце концов, если существует такая штука, как брак по договоренности, возможно, Никки, чтобы приняться за дело, которое ее не увлекает, потребуется совсем немного энтузиазма и надежда, что рано или поздно она его полюбит.

Утром, едва Никки вышла из дома, в лицо ей ударили колючие струи дождя. Она надвинула на голову капюшон куртки на искусственном меху и угрюмо зашагала к станции, до которой было пятнадцать минут ходу. Любимая кожаная сумка колотила по бедру. Пока девушка покупала в газетном киоске пачку сигарет, в кармане тренькнул телефон. Эсэмэска от Олив: «Работа в детском книжном магазине. Идеальный вариант для тебя! Посмотри во вчерашней газете».

Никки была тронута. Олив просматривала объявления о вакансиях с тех пор, как услышала от подруги, что, по ее мнению, «О’Райлис» долго не протянет. Похоже, дни паба были сочтены: его ветхий, устаревший интерьер не мог претендовать на звание стильного, а набор обыденных блюд — соперничать с меню модного кафе, открывшегося по соседству. Сэм О’Райли теперь безвылазно корпел в своем крохотном кабинетике, заваленный ворохами квитанций и счетов.

Никки ответила: «Я тоже видела. Требуется опыт продаж от пяти лет. Чтобы получить опыт, нужна работа, чтобы получить работу — нужен опыт. Дурдом!»

Ответа не последовало. По будням Олив, новоиспеченная учительница средней школы, выходила на связь нерегулярно. Никки порой подумывала, не пойти ли учиться на педагога, но всякий раз, слушая рассказы подруги о буйных учениках, радовалась, что ей приходится лишь изредка утихомиривать какого-нибудь пьянчужку в «О’Райлисе».

Никки набрала еще одно сообщение: «Увидимся вечером в пабе? Не поверишь, куда я намылилась. В Саутолл!!!»

Она затушила сигарету и влилась в утреннюю толпу, спешащую на поезд.

В дороге девушка наблюдала, как Лондон остается позади: электричка мчалась на запад, и кирпичные постройки сменялись обширными свалками и промзонами. Табличка на платформе «Саутолл», одной из последних станций линии, была написана на английском и пенджабском языках. Пенджабская строчка приковала к себе взгляд Никки, с удивлением зацепившийся за знакомые завитушки и изгибы. Во время летних занятий в Индии она обучалась чтению и письму на гурмукхи.[5] Этот полезный навык позднее пригодился на вечеринках, когда Никки писала по-пенджабски на барных салфетках имена английских друзей в обмен на бесплатную выпивку.

За окнами автобуса, идущего к храму, мелькали двуязычные вывески магазинов, вызывая у девушки легкую головную боль и ощущение раздвоенности на английскую и индийскую части. В далеком детстве Никки часто приезжала в Саутолл с семьей: на свадьбу в храм или за свежей приправой карри в местные лавки. Она помнила, как во время этих поездок мама и папа озадаченно переговаривались: казалось, им и нравилось, и не нравилось бывать среди своих соплеменников. Разве не здорово иметь соседей-пенджабцев? Но стоило ли ради этого переезжать в Англию? Постепенно родители обжились в Северном Лондоне, поводов посещать Саутолл находилось все меньше, и он отошел в прошлое вместе с самой Индией. А тут из машины, едущей по соседней полосе, доносится тяжеловесный ритм бхангры.[6] С витрины текстильного магазина скромно улыбаются прохожим манекены в разукрашенных сари. Овощные лавки выплеснулись на тротуары, и от тележки торговца самосой[7] на перекрестке поднимается горячий пар. Здесь ничего не изменилось.

На остановке в салон автобуса впорхнула стайка школьниц. Девочки болтали, хихикая и перебивая друг друга, а когда автобус внезапно вильнул, с дружным визгом полетели вперед.

— Что за чертова хрень! — воскликнула одна. Остальные прыснули, но тут же осеклись, заметив сердитые взгляды двоих мужчин в тюрбанах, сидевших напротив Никки. Школьницы стали подталкивать друг друга локтями, призывая к сдержанности.

— Постыдились бы, — недовольно буркнул кто-то. Никки обернулась и увидела пожилую женщину, которая окинула проскользнувших мимо нее смущенных девочек испепеляющим взглядом.

Большинство пассажиров автобуса вышли вместе с Никки у гурдвары. Ее золотой купол ярко сиял на фоне унылых серых облаков, а затейливые узоры огромного витражного окна на втором этаже поблескивали яркими сапфировыми и оранжевыми стеклышками. Сплошная викторианская застройка прилегающих к храму улиц казалась игрушечной в сравнении с этим величественным белым зданием. Никки ужасно хотелось закурить, но только не под впившимися ей в спину взглядами почтенных седовласых матрон, степенно шествовавших от автобусной остановки к арочному порталу храма.

В детстве потолок огромной гурдвары казался Никки недосягаемо далеким, но и теперь он был головокружительно высок. Из молитвенного зала доносилось слабое эхо песнопений. Девушка достала из сумки и накинула на голову шарф. Она не была здесь много лет, с тех пор вестибюль храма обновили, и найти доску объявлений удалось не сразу. Некоторое время Никки растерянно бродила по помещению, избегая обращаться к окружающим с расспросами. Как-то раз, чтобы узнать дорогу, она заглянула в церковь в Ислингтоне и совершила большую ошибку, сообщив священнику, что заблудилась. Последовавшая за этим беседа о поисках своей внутренней духовности заняла сорок пять минут и ничуть не помогла потерявшейся девушке отыскать линию «Виктория».

Наконец Никки заметила доску объявлений у входа в лангар.[8] Это были два больших, почти во всю стену стенда: «Брачные знакомства» и «Общественная жизнь». И если второй удручающе зиял пустотами, первый пестрел десятками объявлений.

— И не подумаю, — пробормотала Никки, отворачиваясь от стенда. Минди может сколько угодно использовать традиционные способы, но она слишком хороша для всех этих парней. Переделанное Никки брачное объявление сестры рисовало образ отзывчивой и уверенной в себе одинокой девушки, которая нашла правильный баланс между традициями и современностью.

Последние строчки заставили Никки поморщиться, но сестра сочла бы их проникновенными. Девушка снова оглядела доску объявлений. Если она уйдет, не повесив анкету, Минди обязательно об этом узнает и будет донимать ее до тех пор, пока не добьется своего. А если анкета все же будет выставлена на всеобщее обозрение, кончится тем, что Минди сведут с одним из этих мужчин. Страстно желая закурить, Никки принялась грызть ноготь на большом пальце. В итоге она прикрепила объявление к стенду, но с самого краешка, где оно было практически незаметно, так как его закрывали немногочисленные объявления с соседней доски. Задача была выполнена, хоть и формально.

За спиной кто-то откашлялся. Никки обернулась и увидела перед собой худосочного мужчину. Он неловко пожал плечами, словно в ответ на вопрос. Девушка вежливо кивнула и отвернулась, но тут незнакомец подал голос:

— Значит, вы ищете, — он сконфуженно указал на доску объявлений, — мужа?

— Нет, — обронила Никки. — Не для себя.

Ей не хотелось привлекать внимание мужчины к анкете Минди. Руки у него были тощие, как зубочистки.

— А-а… — протянул, смутившись, худосочный.

— Смотрю объявления на соседнем стенде, — пояснила Никки. — Волонтерство и прочее.

Девушка повернулась к незнакомцу спиной и притворилась, будто изучает объявления, сосредоточенно покачивая головой. Тут были сообщения о продаже автомобилей и сдаче квартир. Среди них затесалось и несколько брачных анкет, но они были ничуть не лучше тех, которые Никки уже просмотрела.

— Значит, вас интересует общественная жизнь, — отважился заметить собеседник.

— Вообще-то мне пора, — заявила Никки. Она деловито порылась в сумке, чтобы избежать продолжения разговора, и повернулась к выходу. Тут ее внимание привлекла одна из рекламных листовок. Девушка остановилась и прочла, медленно водя глазами по строчкам:

Под печатным текстом было приписано от руки: «Кружок только для женщин. Требуется преподавательница. Оплачиваемая должность, занятость два дня в неделю. Обращаться к Кулвиндер Каур в Сикхское землячество».

О необходимой квалификации или опыте ничего не говорилось, и это обнадеживало. Никки достала телефон и вбила в него номер. Краем глаза она поймала заинтересованный взгляд тощего незнакомца, однако, проигнорировав его, скользнула в толпу прихожан, высыпавших из лангара.

По силам ли ей руководство литературным кружком? Никки как-то написала материал для блога «Британских воительниц», где сравнивала уличные приставания мужчин в Дели и Лондоне, и он целых три дня продержался в рейтинге самых читаемых постов. Неужто она не сумеет преподавать писательское мастерство кучке скромных прихожанок сикхского храма? Возможно, даже издаст сборник лучших работ. Опыт редактирования, безусловно, украсит ее жалкое резюме. В сердце Никки вспыхнула надежда. Быть может, это та самая работа, которой она действительно сможет наслаждаться и гордиться?

Через широкие окна в храм хлынул поток света, заливая плиточный пол теплой волной, но солнце почти сразу опять скрылось за тучами. В тот момент, когда Никки собиралась выйти на улицу, наконец пришел ответ от Олив: «Саутолл? А где это?»

Вопрос этот поразил девушку. За годы дружбы с Олив она наверняка много раз упоминала о Саутолле. Хотя, с другой стороны, они познакомились в средней школе; к тому времени родители Никки решили, что отнимающие целый день поездки в пенджабский квартал слишком хлопотны, потому Олив не довелось выслушивать жалобы подруги, что очередная прекрасная суббота была потрачена на охоту за качественным молотым кориандром и семенами горчицы.

Девушка остановилась и огляделась. Ее окружали женщины с покрытыми головами: одни ловили непоседливых малышей, вторые бросали друг на друга косые взгляды, третьи тяжело нависали над ходунками. У каждой имелась своя история. Никки представила, как обращается к аудитории пенджабских женщин — в глазах рябит от пестрых камизов,[10] слышатся шелест материи и постукивание карандашей, в воздухе витают ароматы духов и куркумы, — и ясно увидела свою цель. «Некоторые люди слыхом не слыхивали об этом месте, — скажет она. — Давайте их просветим». И женщины с горящими от радости глазами возьмутся за ручки, чтобы их истории прочел весь мир.

Двадцать лет назад Кулвиндер Каур совершила первую и последнюю попытку стать британкой, купив кусок мыла «Английская лаванда Ярдли». В оправдание приобретения она заметила, что от частого употребления привычное мыло из дерева ним, которым пользовались в семье, превратилось в обмылок. Когда Сараб напомнил жене, что в шкафчике хранится всё необходимое из Индии (зубная паста, мыло, масло для волос, бриллиантин, крахмал для тюрбанов и несколько бутылочек со средством для подмывания, которое он принял за шампунь), Кулвиндер резонно возразила, что рано или поздно отечественные туалетные принадлежности закончатся. Она лишь готовится к неизбежному.

На следующее утро Кулвиндер поднялась спозаранок и облачила Майю в клетчатую юбочку, джемпер и шерстяные колготки. И за завтраком, чтобы дочь не ерзала и не измазала свою первую в жизни школьную форму, беспокойно одергивала ее. Потом обмакнула свое роти в ачар — манговый соус с маринованными овощами, запачкав пальцы, на которых остался резкий запах, и предложила Майе, которая поморщилась от кислого запаха. После еды Кулвиндер новым мылом тщательно вымыла руки себе и девочке: между пальцами, под ногтями, а главное, те тонкие линии на ладонях, которые определяют будущее. Мать и дочь подошли к стойке регистрации учеников начальной школы, благоухая, словно английский сад.

Молодая белокурая женщина, сообщив, что ее зовут мисс Тил, присела на корточки, чтобы заглянуть Майе в глаза.

— Доброе утро, — с улыбкой произнесла она, и Майя робко улыбнулась в ответ. — Как тебя зовут?

— Майя Каур, — ответила девочка.

— Ой, ты, должно быть, кузина Чаранприт Каур. Мы тебя ждали, — воскликнула мисс Тил.

Кулвиндер ощутила знакомое напряжение. Обычное заблуждение — думать, что все женщины с фамилией Каур — родственницы; как правило, она умела растолковать, что к чему, но сегодня все английские слова выветрились из головы. Женщина была ошеломлена этим новым миром, на пороге которого стояла Майя.

— Объясни ей, — велела Кулвиндер дочери по-пенджабски, — не то она решит, что я отвечаю за всех здешних пенджабских детей.

В ее воображении возникла ужасная картина: она высаживает из машины Майю, а домой возвращается с целым выводком ребятишек.

— Чаранприт мне не кузина, — сказала Майя, со вздохом подчинившись матери. — В нашей религии все девочки носят фамилию Каур, а мальчики — Сингх.

— Одна большая семья, божьи дети, — добавила Кулвиндер. — Сикхская религия.

И она зачем-то продемонстрировала учительнице большой палец, точно рекомендовала марку моющего средства.

— Надо же, интересно, — заметила мисс Тил. — Майя, пойдем познакомимся с мисс Карни? Это наша вторая учительница.

Подошла мисс Карни.

— Что за чудесные глазки! — проворковала она.

Кулвиндер выпустила руку Майи. Это хорошие люди, они позаботятся о ее дочери. Вот уже несколько недель женщина переживала, как Майя пойдет в школу. Вдруг другие ученики будут дразнить девочку из-за акцента? Вдруг случится ЧП и Кулвиндер позвонят из школы, а она не сумеет понять?

Мисс Карни протянула ей папку с бланками документов, которые необходимо было заполнить. Кулвиндер вытащила из сумки стопку бумаг.

— Уже готово, — объяснила она. Сараб заполнил бумаги вчера вечером. Он владел английским лучше жены, но у него все равно ушло много времени. Наблюдая, как муж при чтении тычет пальцем в каждое слово, Кулвиндер ощутила, какими жалкими они выглядят в этой чужой стране, где им, словно детям, приходится начинать с азов. «Скоро нам будет переводить Майя», — заметил Сараб. Лучше бы он этого не говорил. Дети не должны понимать больше, чем их родители.

— Вы прекрасно подготовились, — сказала мисс Тил. Кулвиндер была довольна, что произвела впечатление на учительницу. Мисс Тил стала бегло пролистывать документы, затем остановилась. — Вот тут вы забыли указать номер домашнего телефона. Просто продиктуйте его сейчас.

Кулвиндер выучила английские цифры, так что при необходимости могла повторить эту комбинацию слов.

— Восемь… Девять… Шесть… — женщина умолкла и поморщилась. Живот у нее скрутило от волнения. Она начала снова: — Восемь… Девять… Шесть… Пять…

Кулвиндер осеклась. С самого утра у нее в горле клокотал ачар.

— Восемь-девять-шесть-восемь-девять-шесть-пять? — переспросила мисс Тил.

— Нет, — Кулвиндер помахала рукой, словно для того, чтобы стереть номер из памяти собеседницы. Еще раз. В глотке стоял горячий ком. — Восемь-девять-шесть-восемь-пять-пять-пять-пять-пять-пять.

Пятерок на самом деле было меньше, но Кулвиндер, сосредоточившись на борьбе с подступающей отрыжкой, повторяла их, как заезженная пластинка.

Мисс Тил нахмурилась.

— Многовато цифр.

— Еще раз, — выдавила из себя Кулвиндер. И не успела она назвать первые три цифры, как изо рта у нее с трубным воем вырвалась оглушительная отрыжка. В воздухе распространилось зловоние и (по крайней мере, так запомнилось сконфуженной Кулвиндер) поплыли бугорчатые бурые пузыри.

После того как ее легкие снова наполнились воздухом, бедняжка скороговоркой отбарабанила оставшиеся цифры. Учительницы выпучили глаза от еле сдерживаемого смеха (на сей раз действительно, а не в воображении Кулвиндер).

— Спасибо, — проговорила мисс Тил. Она наморщила нос и слегка откинула голову назад. — На этом все.

Униженная Кулвиндер торопливо отошла. Она хотела было взять Майю за руку, но оказалось, что та уже далеко: сидит на качелях, а какая-то девочка с вьющимися рыжими волосами, заплетенными в косички, осторожно раскачивает ее.

Несколько лет спустя, когда Кулвиндер объявила дочери, что они переезжают в Саутолл, Майя стала протестовать.

— А как же все мои подружки? — заныла она, имея в виду троих: рыженькую, блондинку и девочку, которая носила комбинезоны и сама стригла себе волосы («Какой кошмар, правда?» — говорила ее мать с таким обожанием в голосе, что в ее устах эти слова приобретали совершенно противоположный смысл).

— На новом месте у тебя заведутся подружки получше, — возразила Кулвиндер. — Они будут больше похожи на нас.

Кулвиндер ограничила потребление ачара, чтобы держать отрыжку под контролем. Ее английский стал чуть лучше, хотя в Саутолле он не требовался. Недавно Кулвиндер назначили заведующей отделом по развитию местного самоуправления Сикхского землячества и выделили отдельный кабинет в центре досуга — ужасно пыльный, заваленный старыми папками, которые женщина поначалу хотела выбросить, но передумала, потому что надписи на картоне, например «Строительные нормы и правила» или «Протоколы заседаний (копии)», придавали помещению солидный официальный вид. Важно создать подобную видимость для случайных посетителей вроде председателя Сикхского землячества господина Гуртаджа Сингха, который стоял сейчас в ее кабинете и расспрашивал про объявления.

— Где вы их повесили?

— На стенде в храме.

— И что это за занятия?

— По письму, — ответила Кулвиндер. — Для женщин.

Она напоминала себе, что следует быть терпеливой. На последнем совещании по бюджету Гуртадж Сингх отклонил просьбу Кулвиндер о дополнительном финансировании.

— У нас в бюджете средства на это не предусмотрены, — отрезал он. Не в обычае Кулвиндер было затевать споры в присутствии такого множества уважаемых мужчин, но Гуртаджу Сингху явно нравилось ей отказывать. Женщина была вынуждена напомнить председателю, что центр досуга Сикхского землячества находится на территории, принадлежащей храму, и лгать здесь — все равно что лгать в храме. Если на то пошло, его голова покрыта тюрбаном, а ее — дупаттой, а это означает священное присутствие Бога. Гуртаджу Сингху пришлось уступить. Он поводил ручкой по своим записям, пробормотал какие-то цифры, и Кулвиндер подумала, что найти деньги для женщин не так уж и трудно.

Однако председатель не преминул явиться сюда и начал сыпать вопросами, будто впервые слышал про кружок. Он не ожидал, что Кулвиндер сразу возьмет быка за рога и подаст объявление о поиске преподавательницы. Женщина показала ему листовку. Первым делом Гуртадж надел очки и откашлялся. Читая, он искоса поглядывал на собеседницу, отчего напоминал жулика из старого индийского фильма.

— Кандидаты уже есть?

— Я назначила одно собеседование. Она скоро придет, — ответила Кулвиндер. Вчера ей позвонила девушка по имени Никки. Она должна была приехать пятнадцать минут назад. Будь у Кулвиндер другие соискательницы, она бы не волновалась, но с того дня, как было повешено объявление, миновала уже неделя, и откликнулась на него только эта самая Никки.

Гуртадж снова пробежал глазами листок. Кулвиндер надеялась, он не спросит, что означают все эти слова. Она скопировала текст с объявления, которое увидела в центре досуга на Куин-Мэри-роуд. На вид оно было вполне профессиональное, поэтому женщина сняла его со стенда, приписала внизу от руки одну строчку и отнесла в копировальную мастерскую, где работал сын Мунны Каур. «Сделай мне несколько штук», — велела Кулвиндер прыщавому подростку. Она намеревалась было попросить его перевести кое-какие непонятные фразы, но если он пошел в эту меркантильную Мунну, то не будет стараться за спасибо. А кроме того, текст не столь уж важен; Кулвиндер стремилась поскорее открыть кружок — какой угодно.

— А на занятия кто-нибудь уже записался? — поинтересовался председатель.

— Да, — ответила Кулвиндер. Она лично обошла знакомых женщин, извещая об организации нового кружка: бесплатные занятия два раза в неделю, приглашаются все желающие. Выбирала в основном пожилых вдов, которым представлялась возможность более достойного, чем пересуды в лангаре, времяпрепровождения. Вдовы, скорее всего, явятся на занятия, и тогда можно будет счесть начинание успешным. А Кулвиндер со спокойной душой возьмется за другие дела.

— Надеюсь, со временем мы сможем предложить женщинам гораздо больше, — не удержалась она.

Гуртадж Сингх положил объявление на стол. Это был невысокий мужчина, подтягивавший брюки цвета хаки под самую грудь, словно короткие штанины каким-то образом компенсировали недостаток роста.

— Кулвиндер, все переживают за тебя из-за несчастья с Майей, — произнес он.

Женщина ощутила укол боли, от которого перехватило дыхание. Она быстро взяла себя в руки и устремила на собеседника тяжелый взгляд. «Никто не знает, что произошло на самом деле. Никто не поможет мне это выяснить». Интересно, как он отреагирует, если Кулвиндер произнесет это вслух?

— Я ценю это, — промолвила она. — Но моя дочь тут ни при чем. Наши женщины хотят учиться, и, как единственная женщина в правлении землячества, я обязана представлять их интересы. — Кулвиндер начала складывать бумаги на столе. — Простите, но у меня сегодня очень много дел.

Гуртадж Сингх понял намек и удалился. Его кабинет, как и кабинеты других должностных лиц, находился в недавно отремонтированном флигеле храма. Там были паркетные полы и большие окна, выходившие на садики окружающих домов. Кулвиндер была единственным членом правления, до сих пор работавшим в этом старом двухэтажном здании; прислушиваясь к удаляющимся шагам председателя, она задавалась вопросом, зачем мужчинам нужен весь этот простор, если на любой вопрос они всегда отвечают «нет».

В разбитое окно влетел сквозняк и разметал бумаги на столе. Порывшись в верхнем ящике стола в поисках пресс-папье, Кулвиндер наткнулась на свой старый подарочный ежедневник из банка «Барклэйз». В разделе «Заметки» она записывала имена и телефоны: местного полицейского участка, адвокатов, даже частного детектива, которому так и не позвонила. Прошло почти десять месяцев с того момента, как ей сообщили, что ее дочери больше нет в живых, но на нее до сих пор временами накатывали приступы такого же беспросветного отчаяния, как тогда. Кулвиндер захлопнула ежедневник и обхватила руками чашку с чаем. По ладоням разлился нестерпимый жар, но женщина не разжала пальцы. Ожог проникал сквозь слои кожи вглубь. «Майя!»

— Сат шри акал.[11] Простите за опоздание.

Кулвиндер опрокинула чашку на стол. Темная струя чая хлынула по столу и намочила документы. На пороге стояла молодая девушка.

— Вы говорили, что придете в два, — бросила Кулвиндер, спасая бумаги.

— Я собиралась приехать вовремя, но электричка опоздала, — девушка достала из сумки салфетку и помогла Кулвиндер вытереть разлитый чай. Кулвиндер отступила на шаг и принялась разглядывать незнакомку. Хотя у нее не было сына, она, по обычаю, быстро прикинула, годится ли эта девушка в жены. Волосы до плеч, собранные в хвост и открывающие широкий лоб. Лицо с крючковатым носом по-своему притягательно, но без макияжа девице определенно не обойтись. Ногти обкусаны (отвратительная привычка!), а на бедре болтается большая квадратная сумка, явно позаимствованная у почтальона.

Никки поймала взгляд хозяйки кабинета. Кулвиндер повелительно откашлялась и начала отбирать и складывать не пострадавшие бумаги на дальнем конце стола. Она ожидала, что Никки будет наблюдать за ней, однако та бросила презрительный взгляд на переполненные полки и треснувшее окно.

— У вас есть резюме? — спросила Кулвиндер.

Никки достала из своей почтальонской сумки листок.

Кулвиндер пробежала его глазами. Она не может позволить себе привередничать: если соискательница хорошо знает английский, она получит это место. Но колкость во взгляде девушки не исчезла, и благодушия у Кулвиндер поубавилось.

— У вас имеется навык преподавания? — спросила она по-пенджабски.

Девушка ответила на беглом английском:

— Признаюсь, у меня небольшой педагогический опыт, но мне действительно интересно…

Кулвиндер подняла руку, останавливая собеседницу.

— Прошу, ответьте по-пенджабски, — попросила она. — Вы когда-нибудь преподавали?

— Нет.

— Почему же тогда вы хотите преподавать в этом кружке?

— У меня… Э-э-э… Как бы сказать? Страстное стремление помогать женщинам, — сказала Никки.

Кулвиндер сдержанно хмыкнула. Самый пространный раздел резюме был озаглавлен «Общественная деятельность». Сборщица подписей под петициями «Гринписа», волонтер центра помощи женщинам, пострадавшим от домашнего насилия, волонтер объединения «Британские воительницы». Кулвиндер не знала, что все это значит, но последнее название было ей знакомо. Майя как-то раз притащила домой магнитик с логотипом этой организации, имеющей, как смутно догадывалась Кулвиндер, некое отношение к отстаиванию прав женщин. «Вот уж повезло мне», — озабоченно подумала она. Одно дело бодаться из-за финансирования с людьми вроде Гуртаджа Сингха. Но эти молодые англичанки индийского происхождения, на каждом углу вопящие о правах женщин, просто своенравные соплячки. Неужто они не понимают, что со своей упертостью и несговорчивостью прямо-таки напрашиваются на неприятности? Кулвиндер ощутила вспышку гнева на Майю и тут же — приступ ошеломляющего горя, на мгновение отключившего остальные чувства. Когда она вернулась к реальности, Никки все еще говорила. Пенджабским она владела не очень уверенно и пересыпала речь английскими словами.

— …И по моему глубокому убеждению, каждому есть что рассказать. Это будет ценнейший опыт — помочь пенджабским женщинам создать свои истории и собрать их в одной книге.

Теперь девушка тараторила так быстро, что Кулвиндер оставалось лишь кивать в ответ, потому что она практически ничего не понимала.

— Вы хотите написать книгу? — опасливо переспросила она.

— Я о женских рассказах, которые войдут в сборник, — ответила Никки. — У меня небольшой литературный опыт, но я люблю писать и вдобавок запоем читаю. Думаю, я смогу помочь женщинам развить творческие способности. Я, конечно, буду направлять процесс, а потом, возможно, слегка подредактирую истории.

До Кулвиндер наконец дошло, что причина недопонимания коренится в тексте объявления, и она еще раз заглянула в него. «Сборник», «литературные приемы»… Что бы ни значили эти слова, похоже, Никки клюнула именно на них. Порывшись в ящике стола, Кулвиндер достала список записавшихся в кружок и, просматривая его, подумала, что должна предупредить девушку. Она взглянула на Никки и сообщила:

— Ваши будущие ученицы пишут не очень хорошо.

— Я понимаю! — заверила ее Никки. — Само собой разумеется. Я буду им помогать.

Ее покровительственный тон свел на нет расположение Кулвиндер. Эта девушка еще совсем ребенок. Никки улыбнулась, но при этом сощурила глаза, будто оценивая Кулвиндер и ее авторитет. Но каковы шансы, что руководство кружком заинтересует женщину с более традиционными устоями, а не только эту нахальную девицу в джинсах и с плохим пенджабским, которая вполне может сойти за гори?[12] Это маловероятно. Неважно, что там собирается преподавать эта Никки, занятия должны начаться незамедлительно, иначе Гуртадж Сингх вычеркнет их из своего реестра, а вместе с ними и перспективы Кулвиндер иметь право голоса в правлении землячества.

— Первый урок в четверг.

— На этой неделе?

— Да, в четверг вечером, — подтвердила Кулвиндер.

— Хорошо, — ответила Никки. — В котором часу начало?

— В любое удобное для вас время, — выговорила женщина на самом чистом английском, на какой только была способна, и когда Никки удивленно вскинула голову; Кулвиндер притворилась, что не заметила этого.

Над дорожкой, ведущей к дому в Энфилде, где прошло детство Никки, витали пряные ароматы. Вдыхая знакомый запах, девушка добралась до двери и открыла ее своим ключом. Мама и Минди возились на кухне, переговариваясь друг с другом, в гостиной по телевизору шла какая-то телеигра. Папа в ожидании ужина всегда смотрел новости. Теперь на его стуле лежало стеганое покрывало; столик, на который он обычно ставил стакан с виски, куда-то исчез. Перемены, сами по себе мелкие и незначительные, прямо-таки кричали, что отца больше нет. Никки переключила телевизор на канал Би-би-си. Из двери кухни тут же высунулись головы мамы и Минди.

— Вообще-то мы слушали, — заметила мама.

— Извините, — ответила Никки, но ей не хотелось переключать обратно на игру. Голос диктора будто вернул ее в прошлое: ей снова одиннадцать и она смотрит с папой новости перед ужином. «Что ты об этом думаешь? — спрашивал отец. — По-твоему, это справедливо? Как думаешь, что означает это слово?» Порой мама звала Никки помочь накрыть на стол, и тогда папа подмигивал дочери и громко отвечал: «Она сейчас занята».

— Вам чем-нибудь помочь? — спросила Никки у матери.

— Можешь разогреть дал.[13] Он в холодильнике, — ответила та.

В холодильнике обнаружилась лишь стопка пластиковых контейнеров из-под мороженого с выцветшими этикетками.

— В коробке из-под ванильного с орехом пекан, — уточнила Минди.

Никки взяла коробку, поставила ее в микроволновку. И с ужасом увидела через стекло, как пластмассовые стенки оплавляются и стекают в дал.

— С далом придется подождать, — заметила она, открывая дверцу и вынимая коробку. По кухне распространился отвратительный запах горелого пластика.

— Ах ты дурища! — воскликнула мама. — Почему не переложила в контейнер для микроволновки?

— А почему ты сразу так не сделала? Прежде чем убрать дал в холодильник, — парировала Никки. — Коробки из-под мороженого сбивают с толку.

В этом возгласе выплеснулись все разбитые надежды Никки, годами шарившей в холодильнике в поисках десерта, а находившей лишь штабеля контейнеров с замороженным карри.

— Меня устраивают и коробки, — заявила мама. — Они бесплатно достаются.

Ни дал, ни коробку спасти не удалось, поэтому Никки выбросила и то и другое, после чего отошла в уголок. Она вспомнила, как задержалась здесь вечером после папиных похорон. Мама страшно устала (переправка тела отца в Лондон превратилась в бюрократический и логистический кошмар), но от помощи отказалась и велела дочери не мешаться под ногами. Никки принялась расспрашивать маму о последних часах жизни папы. Он продолжал сердиться на нее или думал о другом? Ей важно было это узнать.

— Отец ничего не сказал. Он спал, — отрезала мама.

— Но до того, как заснул? Может, в его последних словах был какой-то намек на прощение?

— Не помню, — пробормотала мама. Щеки у нее запылали.

— Мама, ну попытайся…

— Не задавай мне больше этот вопрос! — оборвала ее мама.

Похоже, жить с неизбывным чувством вины предстояло долго. Вздохнув, Никки вернулась в свою комнату и продолжила собирать вещи.

— Ты ведь передумала уходить, правда? — спросила Минди, стоя в дверях.

Никки окинула взглядом коробки, торчавшие из-под кровати. Стопки книг, распиханные по большим текстильным сумкам из супермаркета. Свою куртку с капюшоном, снятую с вешалки за дверью и свернутую перед укладкой в чемодан.

— Я не могу здесь оставаться. Как только мама узнает, что я работаю в пабе, житья мне не будет. Она меня заклюет. Я еще как-то терпела папино пренебрежение. Но если и мама намерена меня третировать, ноги моей тут не будет.

— Ты ведешь себя как эгоистичная дура.

— Я просто реалистка.

Минди вздохнула.

— Представь, каково сейчас маме. Иногда стоит подумать, как лучше для всех, а не только для тебя.

После этих слов Никки осталась еще на неделю. Но однажды мать ушла по делам, а когда вернулась, обнаружила, что комната младшей дочери опустела и на кровати лежит записка: «Мама, прости. Я вынуждена переехать». Ниже был указан новый адрес. Никки надеялась, что все остальное маме объяснит Минди. Две недели спустя девушка наконец решилась позвонить матери, и, к ее удивлению, та ответила. Говорила сквозь зубы, отделывалась односложными ответами («Как дела, мама?» — «Жива»), но хорошо было уже то, что мама вообще взяла трубку. Во время следующего телефонного разговора с дочерью ее все же прорвало.

— Ты себялюбивая, безмозглая сумасбродка! — всхлипывала мама. — У тебя нет сердца!

Каждое слово заставляло девушку вздрагивать, ей хотелось оправдаться, но разве мама не права? Никки выбрала для ухода самое неподходящее время. Себялюбивая, безмозглая, бессердечная. Папа никогда ее так не называл. В конце концов, выплеснув свой гнев, мама вернулась к нормальному способу общения.

В кухне теперь стоял густой, пряный дух. Ужин был готов. Никки помогла донести до стола блюдо, до краев наполненное карри из нута со шпинатом.

— Итак, — сказала Минди, когда все расселись, — расскажи нам про эту новую работу.

— Я буду вести литературный кружок для женщин. Занятия два раза в неделю. В конце семестра у нас получится сборник рассказов.

— Вести литературный кружок? То есть учить их писать? — спросила Минди.

Никки помотала головой.

— Не столько учить, сколько помогать.

Мама явно была озадачена.

— Значит, там есть еще один преподаватель, которому ты будешь помогать?

— Нет, — ответила Никки. В ее тоне послышалось нетерпение. — Найти свой голос — это не то, чему можно научить, по крайней мере в общепринятом смысле. Люди будут писать, а я их направлять, — девушка подняла глаза и увидела, что мама и Минди насмешливо переглянулись. — Это непростая работа, — добавила она.

— Ладно, ладно, — проворчала мама. Она свернула роти и стала водить им по тарелке, подбирая карри.

— Это отличная возможность, — не унималась Никки. — А еще я смогу отредактировать тексты и потом укажу это в своем резюме.

— Так кем же ты хочешь быть: преподавателем или редактором? — спросила Минди.

Никки пожала плечами.

— В моем представлении, — продолжала Минди, — учитель и сотрудник издательства — это совершенно разные профессии. Писать тебе тоже нравится. Ты собираешься что-нибудь написать для этого сборника?

— Разве обязательно сразу определяться? — возразила Никки. — Я не знаю, кем хочу быть, но пытаюсь это выяснить. Устраивает тебя такое?

Минди примирительно вскинула руки:

— Вполне. Я лишь пытаюсь побольше узнать о твоей работе, и всё. Не нужно так горячиться.

— Моя работа будет состоять в том, чтобы вдохновлять женщин.

При этих словах мама подняла голову и обменялась с Минди встревоженным взглядом.

— Я все видела, — сказала Никки. — В чем дело?

— Разве большинство твоих учениц не прихожанки храма? — спросила Минди.

— И что же?

— Осторожнее. Речь про кружок для начинающих писательниц, но если ты вообразила, что сможешь изменить их жизнь, после того как залезешь к ним в душу… — сестра покачала головой.

— Твоя проблема в том, Минди… — начала Никки.

— Хватит, — перебила ее мама. Суровым взглядом она пресекла дальнейшие возражения дочери. — Ты почти никогда не приходишь к нам ужинать, если приходишь, то всякий раз затеваешь ссору. Раз тебе по душе эта работа, то и мы довольны. По крайней мере, это означает, что тебе больше не придется работать на дискотеке.

— В пабе, — поправила Никки, но больше ничего не сказала. Она не стала упоминать о том, что продолжит работать в «О’Райлисе». Плата за вдохновление женщин на писательство ее не прокормит.

— Просто позаботься о своей безопасности. Занятия будут проходить в вечернее время? В котором часу они заканчиваются?

— Мама, со мной все будет в порядке. Это же Саутолл!

— А что, в Саутолле нет преступности? Видимо, я единственная, кто помнит историю Карины Каур. Видела анонс передачи «Нераскрытые убийства Британии»? — Никки вздохнула. С мамы станется: чтобы доказать свою правоту, она способна вытащить на свет божий убийство четырнадцатилетней давности. — Преступника так и не нашли, — продолжала мама. — Может, он еще на свободе и охотится на молодых пенджабок, одиноко разгуливающих по вечерам.

Даже Минди закатила глаза, услышав эти выспренние рассуждения.

— Ты слегка драматизируешь, — сообщила она матери.

— Да, мам, — сказала Никки. — В Лондоне убивают разных женщин, не только пенджабских.

— Это не смешно, — возразила мама. — Я веду речь о брошенных детьми родителях, которые терзаются беспокойством.

После ужина Минди и Никки принялись за мытье посуды на кухне, а мама удалилась в гостиную смотреть телевизор. Сестры молча скребли кастрюли и миски; наконец Минди не выдержала:

— В общем, тетушка Гита порекомендовала несколько подходящих холостяков. Выбрала трех лучших и дала мне их электронные адреса.

— Угу, — выдавила из себя Никки в ответ на упоминание о маминой подруге, жившей по соседству и любившей нагрянуть в гости без предупреждения. У тетушки Гиты беспрестанно шевелились брови — вероятно, от распиравших ее чужих секретов и тайн. «Я не сплетничаю, просто делюсь», — обязательно объявляла она, прежде чем выставить чью-нибудь личную жизнь на всеобщее обозрение.

— Я обменялась парой писем с одним; кажется, он ничего, — продолжала Минди.

— Чудесно. Глядишь, через годик ты будешь мыть посуду на его кухне, а не на маминой.

— Заткнись!

Поколебавшись, Минди сообщила:

— Его зовут Правин. Как по-твоему, неплохое имя?

— По-моему, обычное.

— Работает в финансовой сфере. Мы с ним немного поболтали по телефону.

— Выходит, пока я тратила свое время и вешала твою анкету на доске объявлений, ты наняла в свахи тетушку Гиту?

— Я не получила никаких откликов на анкету в храме, — заявила Минди. — Ты уверена, что разместила ее на стенде с брачными объявлениями?

— Да.

Минди пристально взглянула на сестру.

— Врушка!

— Я сделала все, как ты просила, — настаивала Никки.

— А именно?

— Повесила анкету на доске брачных объявлений. Наверное, текст не самый выдающийся. Там много подобных объявлений и…

— Всё как всегда, — проворчала Минди.

— Что?

— Ясное дело, ты не станешь лезть из кожи вон, чтобы помочь мне.

— Я добралась до храма в Саутолле. Это само по себе немало, — парировала Никки.

— Однако ты устроилась на работу, а следовательно, будешь ездить туда постоянно. Нормально, да? Ты за милую душу готова кататься в Саутолл, если тебе это нужно.

— Дело не только во мне. Я буду помогать женщинам.

Минди фыркнула.

— Помогать? Никки, вечно ты пытаешься найти… — она замахала руками, словно вылавливая нужные слова из воздуха, — смысл.

— А что плохого в смысле? — воскликнула Никки. — Мне хочется помочь женщинам рассказать свои истории. Это гораздо более достойное времяпрепровождение, чем искать мужа, подавая брачные объявления.

— Вот видишь! Ты поддаешься своей так называемой увлеченности, нисколько не думая об окружающих.

Опять все то же обвинение! Лучше быть преследуемой преступницей, чем индийской девушкой, вызывающей недовольство близких. За преступление вам впаяют конкретный тюремный срок, отбыв который вы получите свободу, а от нескончаемых попреков и укоров вы не избавитесь никогда.

— Каким образом мой уход из университета ущемил окружающих? Это решение касается лишь меня. Конечно, папа больше не мог рассказывать своим индийским родственникам, что я стану юристом. Велика беда! Не стоило страдать только из-за того, что не удается похвастаться.

— Речь не о хвастовстве! Речь о долге.

— Ты стала рассуждать, как индийская мать семейства.

— У тебя был долг перед папой. Он так преданно поддерживал тебя на всех школьных дебатах и ораторских конкурсах. Вовлекал в политические разговоры со своими друзьями и не запрещал спорить с мамой, если считал, что ты права. Папа в тебя так верил!

В голосе старшей сестры послышалась обида. Перед выпускными экзаменами ее тоже возили в Индию; папа и мама провели ее через все духовные этапы, чтобы удостовериться, что дочери действительно надо поступать на медицинский факультет. Когда в результате выяснилось, что Минди лучше остановить выбор на медучилище, отец был явно разочарован и с новым энтузиазмом переключил внимание на Никки.

— Ты же знаешь, тобой он тоже гордился, — заметила Никки. — Папа хотел, чтобы я была более практичной, как ты.

Отец всю жизнь выслушивал речи о достоинствах собственного брата, поэтому старался не сравнивать между собой дочерей и не хвалить одну в ущерб другой. Но когда Никки бросила университет, стал вести себя иначе. «Посмотри на сестру! Минди трудится не покладая рук. Она мечтает о благополучном будущем. Почему ты не возьмешь с нее пример?» — вопрошал папа.

Никки ощутила внезапный прилив раздражения.

— Знаешь, папа постоянно сам себе противоречил. Он говорил: «Следуй за мечтой, именно для этого мы и приехали в Англию» и тут же диктовал, чем я должна заниматься. Он полагал, что я мечтаю о том, о чем и он.

— Папа видел, что ты способна сделать юридическую карьеру. У тебя были шансы преуспеть. А сейчас?

— Я рассматриваю разные варианты, — ответила Никки.

— Ты могла бы уже получать неплохую зарплату, — напомнила ей сестра.

— Я не так озабочена достатком и материальными благами, как ты, Минди. Ведь именно ради них ты и заварила всю эту кашу с браком по договоренности, верно? По-твоему, в пабе познакомиться с преуспевающим специалистом вряд ли удастся, а вот методично отсматривая брачные объявления индийских врачей и инженеров, можно отфильтровать «богатых и знаменитых» и сосредоточиться на них.

Минди закрыла кран и сердито уставилась на сестру.

— Не выставляй меня охотницей за богатым мужем только из-за того, что я хочу поддержать маму! У нас полно расходов, на которые не закроешь глаза. Но ты ведь ушла, откуда тебе знать?

— Я по-прежнему живу в Лондоне. И едва ли можно сказать, что я бросила родных на произвол судьбы. Все молодые британки так поступают! Рано или поздно мы съезжаем от родителей. И начинаем жить самостоятельной жизнью. У нас так принято.

— Думаешь, маму не беспокоят расходы? Думаешь, ей не хочется пораньше оставить работу в совете, уйти на пенсию и наслаждаться жизнью? Я единственная, кто материально поддерживает ее. Приходится ремонтировать сломанные вещи, оплачивать непредвиденные счета, да и машине давно пора на техобслуживание. Вспомни об этом в следующий раз, когда возьмешься разглагольствовать о самостоятельной жизни.

Никки стало совестно.

— Я думала, у папы есть сбережения.

— Да, но он частично вложил их в акции своей фирмы, которая так и не оправилась после финансового кризиса. Кроме того, отец брал кредит на ремонт гостевой ванной, помнишь? Мама была вынуждена задержать платежи, и теперь проценты почти удвоились. В результате пришлось отложить запланированные покупки. Шторы, встроенный шкаф для обуви, кухонные столешницы. Маму начинает тревожить, не потеряем ли мы лицо. Как будет выглядеть наш дом в глазах родных моего будущего мужа? И представь, что они скажут, если маме окажется не по карману приданое или пышная свадьба.

— Мин, я понятия не имела!

— Я сказала ей, что выйду замуж исключительно за мужчину из состоятельной семьи, и она ответила: «Тогда, возможно, ты не найдешь себе пенджабского жениха». Она, конечно, шутила.

Минди усмехнулась, но во взгляде ее светилась тревога.

— Я могу вам помогать, — сказала Никки.

— Тебе самой надо на что-то жить.

— Новая работа принесет дополнительный доход. Я могу переводить вам деньги раз в две недели… — Никки осеклась, осознав, что она только что натворила. Ведь она собиралась откладывать приработок на случай, если «О’Райлис» вылетит в трубу. Тогда ей понадобятся деньги, чтобы перекантоваться — хотя бы снять квартиру, поскольку возвращаться домой слишком унизительно. — Совсем немного, — прибавила девушка.

Минди явно обрадовалась.

— Главное — готовность. Признаться, я от тебя такого не ожидала. Очень ответственно с твоей стороны. Спасибо.

В соседней комнате мама включила погромче любимый сериал, и по дому разнеслись затейливые пронзительные звуки индийской песни. Минди снова открыла кран. Никки стояла рядом, пока сестра энергично мыла посуду, взметая в воздух клочья мыльной пены. Когда они оседали на столешницу, Никки вытирала их ладонью.

— Возьми полотенце, — велела Минди. — Ты оставляешь следы.

Никки послушалась.

— Так когда ты встречаешься с Правином?

— В пятницу.

— Мама, наверное, рада-радешенька?

Минди пожала плечами. Покосившись на мать через дверь кухни, она понизила голос.

— Да, но вчера вечером я разговаривала с ним по телефону.

— И?..

— Он спросил, хочу ли я работать после замужества.

— Черт побери! — воскликнула Никки, швыряя кухонное полотенце на стол и поворачиваясь к Минди. — И что ты ответила?

— Сказала, что хочу. Похоже, он был не в восторге.

— И ты все равно с ним встретишься?

— Чтобы судить о человеке, надо познакомиться с ним лично, разве не так?

— Я бы и взглядом не удостоила тех чудаков, чьи анкеты видела в храме, — заметила Никки.

— Но это же ты, — возразила Минди. — Ты со своим феминизмом.

И одним небрежным движением кисти она отмахнулась от сестры и ее убеждений.

Чтобы не затевать очередной спор, Никки молча домыла свою порцию посуды. Но только тихонько выскользнув в садик за домом, чтобы выкурить после ужина сигарету, девушка ощутила, что может наконец перевести дух.

На следующий день Никки приехала в досуговый центр Сикхского землячества пораньше, чтобы подготовить класс. Помещение оказалось столь же скромное, как и кабинет Кулвиндер Каур. Два ряда столов и стульев перед пустой белой доской. Девушка передвинула мебель: Олив сказала, что расстановка мебели в форме подковы помогает создать благоприятные условия для дискуссии. Никки охватило волнение, когда она представила себе аудиторию, полную женщин, пишущих истории своей жизни.

Для первого занятия Никки подготовила вводное задание. Каждая ученица должна будет сочинить законченный эпизод в десяти простых предложениях. Затем к каждому предложению надо будет добавить какую-нибудь деталь, например диалог или описание.

К семи с четвертью Никки успела несколько раз измерить класс шагами, дважды выглянуть в пустой коридор и пять раз вытереть доску. Она уставилась на пустые стулья. Может, это какой-то изощренный розыгрыш?

Когда девушка начала расставлять столы в прежнем порядке, в коридоре послышались чьи-то шаги. От громких, размеренных звуков сердце у нее заколотилось сильнее. Она ведь в этом обшарпанном здании совсем одна. Никки выдвинула перед собой стул, приготовившись воспользоваться им при необходимости.

В класс постучали. Через дверное стекло Никки увидела женщину с шарфом на голове. Просто-напросто заблудившаяся старушка! Никки и в голову не пришло, что это одна из ее учениц, пока та не вошла и не села.

— Вы явились на занятие литературного кружка? — спросила Никки по-пенджабски.

— Да, — кивнула пожилая дама.

Никки решила, что уточнять: «Говорите ли вы по-английски?» — невежливо.

— Похоже, сегодня вы моя единственная ученица, — заметила Никки. — Что ж, начнем.

Она повернулась к доске, но женщина вдруг сказала:

— Нет, остальные скоро придут.

Через двадцать пять минут в класс вошли еще несколько дам преклонного возраста. Одна за другой они заняли места, не извинившись за опоздание. Никки откашлялась.

— Занятия начинаются ровно в семь вечера, — объявила она. Ученицы изумленно воззрились на нее. Никки поняла, что этим солидным женщинам никогда не доводилось выслушивать подобное от молоденькой девицы. Пришлось идти на попятный. — Если это время не совпадает с расписанием автобуса, мы будем начинать в половине восьмого. Если вам удобно, конечно.

Ответом были несколько кивков и общий одобрительный ропот.

— Давайте познакомимся, — сказала Никки. — Начну с себя. Меня зовут Никки. Мне нравится писать, и я с нетерпением предвкушаю возможность научить этому вас.

Она кивнула первой женщине.

— Притам Каур, — представилась та. Она, как и некоторые другие, носила белый шальвар-камиз, что указывало на ее вдовство, волосы спрятала под шарф, окаймленный белыми кружевами, а у ног положила клюку с лавандовыми узорами.

— Для чего вы записались в кружок, Притам? — спросила Никки.

При звуке своего имени Притам поморщилась — остальные приняли удивленный вид — и сухо произнесла:

— Для вас биби Притам, юная леди. Или тетушка. Или Притам-джи.

— Разумеется. Простите, пожалуйста, — смутилась Никки. Ничего не поделаешь: ученицы оказались старше преподавательницы, и обращаться к ним следовало уважительно.

Притам кивнула, принимая извинения.

— Мне нужно научиться писать, — ответила она на вопрос. — Я хочу переписываться по Интернету со своими внуками в Канаде.

Странно. Похоже, эта женщина думает, что программа занятий включает в себя написание писем и обучение пользованию электронной почтой.

Никки кивнула следующей женщине.

— Я Тарампал Каур. Хочу писать, — просто сказала женщина. У нее были маленькие, плотно сжатые губы, точно она вообще не собиралась говорить. Никки невольно задержала взгляд на Тарампал: как и женщины постарше, она носила белые одежды, но на лице ее не было ни единой морщинки. Никки прикинула, что ей чуть за сорок.

Соседка Тарампал, с рыжевато-коричневыми крашеными прядями в волосах и розовой помадой в тон сумочке, тоже выглядела намного моложе остальных. Цветные пятна аксессуаров ярко выделялись на фоне простого кремового камиза. Она представилась по-английски с едва заметным индийским акцентом:

— Меня зовут Шина Каур. Я умею читать и писать по-пенджабски и по-английски, но хочу подтянуть свой уровень. И если ты будешь звать меня биби или тетушка, я повешусь, потому что всего на десять-пятнадцать лет старше тебя.

Никки улыбнулась.

— Очень приятно познакомиться, Шина.

Затем настала очередь пожилой женщины, высокой и худой.

— Арвиндер Каур. Я хочу научиться писать всё. Рассказы, письма — всё.

— Манджит Каур, — не дожидаясь приглашения, сообщила свое имя следующая ученица с выпуклой родинкой на подбородке, из которой торчали тонкие волоски, и приветливо улыбнулась Никки. — Ты будешь учить нас и основам бухгалтерского учета?

— Нет.

— Я хотела бы научиться писать, а также заполнять квитанции. Их так много.

Остальные дружно зашептались: квитанций и впрямь ужасно много!

Никки подняла руку, призывая класс к тишине.

— Я совершенно не разбираюсь в бухгалтерском учете. Моя задача — вести литературный кружок и создать творческое содружество.

Женщины непонимающе уставились на нее.

Девушка откашлялась.

— Насколько я поняла, среди вас есть те, кто владеет английским не настолько хорошо, чтобы уверенно писать на нем. Кто относится к этой категории? Неуверенно владеющих английским.

И она подняла руку, наглядно демонстрируя, что нужно сделать. Руки подняли все вдовы, кроме Шины.

— Ничего страшного, — сказала Никки. — Собственно, если вы предпочитаете писать рассказы на пенджабском, я могу переориентироваться. Все равно кое-что теряется при переводе.

Ученицы продолжали таращиться на девушку, и ей стало не по себе. Наконец руку подняла Арвиндер.

— Извини, Никки, как мы будем писать рассказы?

— Хороший вопрос, — девушка повернулась к своему столу и взяла стопку бумаги. — Сегодня мы потеряли немного времени, давайте же начнем.

Она стала передавать бумагу и объяснять задание. Женщины полезли в сумки и достали ручки и карандаши.

Никки отвернулась к доске, чтобы записать несколько важных пунктов на второе занятие.

— Следующий урок во вторник, с половины восьмого до девяти. Не опаздывайте.

Она написала это не только по-английски, но и по-пенджабски, считая, что проявила достаточную предупредительность и гибкость. А потом обернулась, ожидая увидеть, как ученицы, склонившись над листками, что-то усердно строчат, но те сидели в прежних позах. Манджит и Притам стучали ручками по столу и переглядывались. На лице Тарампал было написано явное раздражение.

— Что такое? — спросила Никки.

Молчание.

— Почему никто не пишет?

Опять молчание. Затем подала голос Тарампал:

— А как мы будем писать?

— Что вы имеете в виду?

— Как мы будем писать, — повторила Тарампал, — если ты нас еще не научила?

— Я пытаюсь вас научить, но ведь надо же с чего-то начинать, правда? Понимаю, это трудно, но хотя я собираюсь помогать вам сочинять ваши рассказы, начать вы должны сами. Всего с нескольких предложений…

Взгляд Никки упал на Притам, и она осеклась. Старушка неловко сжимала в руке карандаш, точно ребенок в детском саду. И в тот момент, когда Арвиндер начала собирать свои вещи, девушку осенило.

— Вы знали! — воскликнула Никки, как только Кулвиндер взяла трубку. Утруждать себя традиционным «сат шри акал» девушка не стала: она не собиралась выражать этой хитрой тетке свое почтение.

— Знала что? — спросила Кулвиндер.

— Эти женщины не умеют писать!

— Само собой. Вы должны их научить.

— Они. Не умеют. Писать, — Никки не хватало слов, чтобы уничтожить показное спокойствие Кулвиндер. — Вы меня обманули! Я думала, что буду преподавать литературное мастерство, а не грамоту! Ни одна из них не способна вывести даже собственное имя.

— Вы должны их научить, — повторила Кулвиндер. — Вы сами говорили, что хотите учить писать.

— Я имела в виду — сочинять! Писать рассказы. А не буквы!

— Так научите их писать, и тогда они смогут написать какой угодно рассказ.

— Вы хоть представляете, сколько времени это займет?

— Занятия два раза в неделю.

— Тут двумя занятиями в неделю не обойтись. И вы это понимаете.

— Они очень способные ученицы, — заметила Кулвиндер.

— Вы шутите?

— Вы ведь тоже не родились писательницей? Разве вам не пришлось сначала учить алфавит? Что, это очень трудно?

Никки уловила презрение в голосе Кулвиндер.

— Послушайте. Вы пытаетесь доказать свою правоту, я понимаю. Я современный человек и думаю, что могу сделать все, что захочу. Да, могу.

Вообще-то Никки собиралась заявить Кулвиндер, что увольняется, но слова застряли у нее в горле. Она задумалась; живот скрутило от знакомого ощущения тревоги. Уйти с этой работы означает отказать в помощи маме и Минди. Хуже того, они узнают, что Никки сдалась после первого же урока, и окончательно утвердятся во мнении, что она ничего не доводит до конца, поскольку просто-напросто бездельница, избегающая ответственности. Никки вспомнила обветшалый паб и представила, как Сэм, заваленный ворохами счетов, виноватым тоном сообщает ей об увольнении.

— В объявлении о вакансии указана ложная информация. Я могу пожаловаться, — наконец проговорила девушка.

Кулвиндер фыркнула, точно понимая всю несостоятельность угрозы.

— Кому? — с вызовом поинтересовалась она и стала ждать ответа, но не дождалась. Ее посыл был ясен: Никки на ее территории и должна играть по ее правилам.

Зимой темнеет рано. Вечерние тени и огни светофоров скрадывали контуры улиц. Кулвиндер спешила домой, анализируя прошедший день. Ей было стыдно, что она обманула Никки, но реакция девицы вызывала еще и злость. Поразмышляв над их разговором, Кулвиндер поняла, что ее до глубины души возмущает нахальная привередливость юной особы. «Как вы смели предложить мне обучать этих тупиц?» — будто говорила она.

Двухэтажный кирпичный дом Кулвиндер находился в конце Энселл-роуд. В погожие дни из окна ее спальни была видна золотая вершина великолепного купола гурдвары. Справа жила молодая пара с двумя маленькими детьми — вечерами женщина с малышами, глуповато хихикая, сидела на крыльце, пока не возвращался глава семейства. Дом справа занимали супруги с сыном-подростком, им принадлежала большая собака, которая принималась выть, едва хозяева отправлялись по делам, что случалось каждое утро. Кулвиндер приучила себя мысленно перебирать подробности жизни ближних и дальних соседей: всё что угодно, лишь бы не думать о том доме напротив.

— Я пришла!

Она помолчала, ожидая отклика от Сараба. Заставая мужа над нераскрытой пенджабской газетой, погруженным в глубокое молчание, Кулвиндер испытывала настоящую боль.

— Сараб? — позвала она у подножия лестницы. Муж что-то буркнул в ответ. Кулвиндер положила вещи и отправилась на кухню готовить ужин. По пути она мельком посмотрела, не раздвинул ли Сараб шторы в гостиной. Сегодня утром он предложил распахнуть их пошире, чтобы в комнате стало светлее и ему не нужно было включать свет, чтобы почитать газету. «Не надо, — запротестовала Кулвиндер. — У меня от яркого света голова болит». Нет, не тусклое английское солнце, а маячивший за окном дом номер шестнадцать заставлял ее страдать. И они оба знали это.

Кулвиндер выставила тарелки и миску с далом, достала из холодильника ачар и накрыла на стол. За все годы пребывания в Англии не было для нее большей отрады, чем простота пенджабской трапезы. Сараб занял свое место, и супруги молча поужинали, после чего муж включил телевизор, а жена принялась мыть посуду. Майя обычно помогала матери, но однажды, задержавшись в своей комнате, спросила: «А почему бы папе тоже не подключиться к готовке и уборке?» Подобные вопросы в молодости приходили в голову и самой Кулвиндер, но посмей она предложить отцу или братьям заняться домашним хозяйством, ее бы хорошенько вздули. Поэтому она схватила дочь за руку и потащила на кухню.

Покончив с делами, Кулвиндер прошла в гостиную и села рядом с мужем. Телевизор работал совсем тихо, но это не имело значения: показывали какое-то английское шоу, и то, над чем смеялись британцы, не вызывало смеха у пенджабки.

Она повернулась к Сарабу и попыталась завести разговор.

— Сегодня случилось кое-что странное. Недоразумение с кружком, который я организовала, — Кулвиндер на минуту умолкла. «Кружок, который я организовала». Как приятно произносить это вслух. — Девушка, которую я наняла преподавать, думала, что будет учить женщин писать мемуары, но те, кто пришел в кружок, и грамоты не знают. Я давала объявление о занятиях по писательскому мастерству. И только когда женщины начали интересоваться, поняла, что они не в состоянии написать даже собственное имя, но что мне было делать? Давать им от ворот поворот? Это неправильно. В конце концов, моя задача — помогать сестрам по общине.

Это было правдой лишь отчасти. Кулвиндер толком не объяснила женщинам, чем именно они будут заниматься в кружке. «Писать, читать и все такое», — говорила она, выдавая бланки заявлений.

Сараб кивал, но взгляд его оставался пустым. Потом он уставился на экран. Кулвиндер посмотрела на часы и поняла, что ей, как и в любой другой вечер, предстоит убить еще много часов, прежде чем она решит, что можно ложиться спать. Тем временем дождь прекратился.

— Не хочешь пройтись? — обратилась она к мужу. Прогулки после ужина вошли в привычку еще в Индии. — Это полезно для пищеварения, — Кулвиндер почувствовала себя глупо: с чего ей пришло в голову уговаривать Сараба? Но сегодня ей действительно хотелось побыть с ним. Конфликт с Никки напомнил Кулвиндер перепалки с дочерью.

Даже не взглянув на жену, Сараб проговорил:

— Иди одна.

Кулвиндер прошла по Энселл-роуд и свернула на главную улицу района с кучкой магазинов, освещенных продолговатыми люминесцентными лампами. В «Свадебном бутике Шанти» компания молодых женщин примеряла браслеты, вертя запястьями, чтобы свет играл на полировке. Владелец соседней лавки, где торговали масалой,[14] терпеливо выпроваживал посетителей — довольную английскую пару, накупившую пузырьков с красными и желтыми порошками. Поодаль тусовались подростки в дутых черных куртках, оглашая воздух выкриками и смешками: «Ага. Ха! Ну ты придурок!»

Кулвиндер несколько раз поздоровалась с проходящими мимо пенджабками, но в основном не смотрела на встречных. До гибели Майи она часто болтала с женщинами на улице, превращая ежедневную прогулку в продолжительное светское мероприятие. Если приятельницы были с мужьями, то мужчины, включая Сараба, образовывали отдельную группу. По дороге домой супруги делились услышанным, и Кулвиндер часто замечала, что мужчины и женщины обсуждают одно и то же: свадьбы, рост цен на продукты и бензин, эпизодические скандалы. Теперь она предпочитала не останавливаться — не было необходимости: люди подходили к ней лишь изредка, чтобы выразить свои соболезнования. Большинство просто отводили глаза. Они с Сарабом стали белыми воронами, подобно вдовам, женщинам в разводе и опозоренным родителям, которыми они так боялись стать.

На светофоре Кулвиндер помедлила, свернула за угол и отыскала скамейку. От торговой тележки неподалеку поднимался сладкий запах жареного джалеби.[15] Разминая шершавые, как наждак, ступни, женщина стала размышлять о Никки. Очевидно, эта девица не местная, иначе не стала бы вести себя так непочтительно. Ее родители, верно, прибыли из большого города — Дели или Бомбея — и задирали носы перед пенджабцами, нашедшими пристанище в Саутолле. Кулвиндер отлично знала, каково мнение остальных лондонцев о Саутолле, — досыта наслушалась разных комментариев, когда они с Сарабом решили переехать сюда из Кройдона. «Понаехали тут из деревни, провинциалы неотесанные, и устроили в Лондоне еще один Пенджаб». «Лучше мы и придумать не могли», — заявил Сараб, когда они распаковывали последнюю коробку с вещами. Кулвиндер согласилась; удобства их нынешнего местожительства — рынки специй, болливудские кинотеатры, гурдвары, тележки с самосой на Бродвее[16] — несказанно радовали ее. Майя косилась на все это с подозрением, но ее родители уверяли себя, что мало-помалу дочь привыкнет. Когда-нибудь ей самой захочется растить здесь своих детей.

Слезы навернулись Кулвиндер на глаза и затуманили взгляд; в этот момент перед ней медленно остановился автобус, его передняя дверь распахнулась. Водитель выжидающе посмотрел на женщину. Она помотала головой и махнула рукой, чтобы он ехал дальше. Из горла у нее вырвалось рыдание, но гул двигателя заглушил его. Зачем так терзаться? Иногда Кулвиндер невольно увлекалась, в подробностях представляя себе жизнь Майи такой, какой она могла бы быть, с самыми обыденными вещами вроде оплаты продуктов или замены батареек в телевизионном пульте. Чем незначительнее были эти детали, тем больнее становилось оттого, что Майя никогда уже не сделает этого. Ее история закончилась.

Когда Кулвиндер успокоилась, на улице заметно похолодало. Женщина вытерла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. Почувствовав себя достаточно спокойной и здравомыслящей, она встала и побрела к дому. Переходя Куин-Мэри-роуд, Кулвиндер заметила полицейского. И оцепенела. Что же делать? Повернуться и пойти обратно? Или продолжать путь? Она застыла посреди проезжей части, но тут для пешеходов загорелся красный свет и машины принялись сигналить, что было еще хуже, потому что люди стали замедлять шаг и таращиться на нее. Полицейский начал осматриваться в поисках источника беспорядка, и наконец его взгляд остановился на Кулвиндер.

— Никаких проблем, — пробормотала она. Полицейский вышел на дорогу и решительным жестом велел автомобилям оставаться на месте. Затем поманил Кулвиндер к себе.

— Всё в порядке? — осведомился он.

— Да, — ответила женщина. Она держала дистанцию и избегала смотреть стражу порядка в глаза. На тротуаре скопилась небольшая кучка зевак, высыпавших из магазинов, чтобы поглазеть на происшествие. Кулвиндер хотелось разогнать их. «Не лезьте не в свое дело!»

— Вы просто гуляете?

— Да, просто гуляю.

— Полезное занятие.

Кулвиндер кивнула, все еще чувствуя на себе праздные взгляды. Быстро осмотрела зевак, чтобы понять, кто за ней наблюдает. В отличие от Майи, она никогда не считала Саутолл рассадником сплетен. В большинстве своем люди просто делились безобидными наблюдениями. Проблема в том, что Кулвиндер не могла допустить, чтобы ее видели разговаривающей с полицейским. Кто-то может невзначай обмолвиться об этой сцене знакомому или супругу, тот расскажет еще кому-нибудь, и пойдет-поедет…

— Вы уверены, что с вами все в порядке? — спросил полицейский, уставившись на женщину.

— Да-да, всё хорошо, спасибо, — ответила она. Подыскала английское слово: — Великолепно.

— Тогда впредь переходите дорогу осторожнее. Юнцы любят гонять по Бродвею, а иногда сворачивают на большие улицы вроде этой.

— Буду осторожна. Спасибо, — Кулвиндер заметила, что к ним приближается супружеская пара средних лет. С такого расстояния ей было не разглядеть, кто это, но они наверняка увидят, как она разговаривает с полицейским посреди дороги, и если узнают ее, непременно спросят друг друга: «Что она на сей раз натворила?»

— Берегите себя, — крикнул полицейский ей вслед, когда она торопливо направилась домой.

Когда Кулвиндер вернулась, Сараб был наверху. Она тихонько навела порядок среди обуви в маленьком кружке света, который муж оставил для нее включенным в прихожей. Потом проверила, где еще нужно прибраться: разумеется, следует взбить диванные подушки, и Сараб наверняка оставил в раковине стакан. Эти немудреные хлопоты успокаивали Кулвиндер. Закончив приборку, она с грустью подумала, что становится параноиком. Каковы шансы, что ее заметят? Саутолл не настолько мал, даже если порой так кажется. Невозможно предсказать, с кем столкнешься, выйдя из дома. Кулвиндер избегала появляться на другой большой улице, потому что ее засекли там, когда она приходила в юридическое бюро (хотя беспокоиться было не о чем, ведь адвокат тараторил исключительно про гонорар и абсолютное отсутствие гарантий). Если придется менять маршрут всякий раз, как увидишь того, с кем предпочитаешь не встречаться, лучше целыми днями торчать в гостиной с задернутыми шторами.

Но той же ночью — Сараб мирно похрапывал, а Кулвиндер лежала с широко открытыми глазами — ее мобильник вдруг замигал. Звонили с неизвестного номера. На другом конце раздался голос, который был ей хорошо известен:

— Сегодня видели, как ты разговариваешь с полицейским. Еще раз такое случится — тебе несдобровать.

Кулвиндер попыталась оправдаться, но звонивший, как обычно, повесил трубку до того, как она успела раскрыть рот.

— В Лондоне хороших мужиков не осталось, — заметила Олив. — Ни одного.

Сидя на высоком табурете, она окидывала презрительным взглядом публику, пока Никки вытирала стойку, проклиная про себя компанию шумных парней, которые битый час фальшиво горланили футбольные песни и пьяно подмигивали ей.

— Их полно, — заверила ее Никки.

— Полно всякого отребья, — отрезала Олив. — А может, тебе хочется, чтобы я встречалась со Стивом, у которого дед расист?

— Я предпочту, чтобы ты всю оставшуюся жизнь провела в одиночестве, — призналась Никки. «Стив, у которого дед расист» был завсегдатаем паба и все свои ксенофобские высказывания начинал с слов: «Как сказал бы мой дед…» Он полагал, что подобный способ оправдать собственный расизм гарантирует ему безопасность. «Как сказал бы мой дед, — заявил он как-то Никки, — то ли у тебя от природы такой цвет кожи, то ли ты проржавела. Конечно, я бы никогда так не выразился. Но мой дед называл брюки цвета хаки „штаны паки“, он ведь искренне полагал, будто защитную расцветку так назвали из-за цвета кожи пакистанцев. У меня ужасный дедуля».

— Вон нормальный парень, — сказала Никки, кивнув на высокого мужчину, присоединившегося к компании за столиком в углу. Тот сел и хлопнул одного из своих приятелей по плечу. Олив вытянула шею, чтобы посмотреть.

— Неплох, — одобрила она. — Немного смахивает на Ларса. Помнишь его?

— Ты имеешь в виду Лааша? Он нам раз сто объяснял, как правильно произносить его имя, — ответила Никки. Швед Ларс приехал в Англию по обмену и поселился в семье Олив, когда подружки учились в двенадцатом классе. — В том году я безвылазно торчала у вас — якобы делала вместе с тобой уроки.

Только эта хитрость позволяла выуживать у родителей разрешение чуть не каждый вечер проводить у Олив.

— Наверняка этот красавчик уже занят, с моей-то невезучестью, — проговорила Олив.

— Пойду разведаю, — сказала Никки. И, обойдя несколько столиков, направилась к объекту интереса Олив. — Желаете чего-нибудь? — осведомилась она.

— Конечно, — пока мужчина делал заказ, Никки заметила у него на пальце обручальное кольцо.

— Увы, — сказала она, вернувшись к Олив. Потом налила подруге за счет заведения и, поскольку ее смена закончилась, обогнула барную стойку и устроилась рядом с Олив.

Та вздохнула.

— Может, мне тоже стоит задуматься о браке по договоренности? Как прошло тогда свидание твоей сестрицы?

— Полный провал. Этот тип говорил только о себе, а потом устроил скандал из-за того, что им подали воду без ломтиков лимона. Видимо, пытался продемонстрировать Минди, что привык к обслуживанию по высшему разряду.

— Весьма прискорбно.

— На самом деле оно и к лучшему. Я опасалась, что Минди согласится на первого же подвернувшегося холостого пенджабца, но сестрица сказала, что в конце вечера вежливо и твердо дала ему от ворот поворот.

— Возможно, ты влияешь на Минди гораздо больше, чем она сознает, — заметила Олив.

— Я тоже так подумала, но тетушка Гита, которая и порекомендовала этого прекрасного молодого человека, на другой день облила маму презрением при встрече в магазине. Минди чувствовала себя ужасно и позвонила ей, чтобы извиниться. А тетушка Гита пристыдила ее и заставила записаться на «Пенджабские блиц-свидания». Эта штука совсем не для Минди, но она не посмела отказаться.

— Ой, тут не угадаешь, с кем и где может познакомиться Минди. На блиц-свиданиях у нее отличные шансы. Пятнадцать мужчин за один вечер? Запиши меня тоже. Там есть шанс неплохо повеселиться. А если нет — она в любой момент может встать и уйти. Я так и делаю.

— По мне, так это просто кошмар какой-то. Пятнадцать пенджабцев в поисках подходящих жен! При регистрации Минди должна была сообщить организаторам свою касту, диетические предпочтения и оценить свою религиозность по шкале от одного до десяти.

Олив расхохоталась.

— У меня по любой религии минус три, — заявила она. — Я была бы ужасной кандидаткой.

— Я тоже, — ухмыльнулась Никки. — У сестры баллов шесть или семь, хотя, сдается мне, она, не задумавшись, преувеличит свою религиозность, чтобы угодить подходящему жениху. Но меня беспокоит, что Минди делает это для такой абстрактной тетушки Гиты.

— Ну, сейчас тебе должно быть совсем не до Минди, — возразила Олив. — Ведь завтра ты будешь учить старушек азбуке.

Никки застонала.

— С какого конца мне за это взяться?

— Говорила же, у меня полно учебников по английскому, я тебе одолжу.

— Твои учебники для седьмого класса. А эти женщины начинают с нуля.

— Хочешь сказать, твои ученицы не смогут прочесть даже дорожный указатель? Или заголовок в теленовостях? Как же они умудрились столько лет прожить в Англии?

— Наверно, всегда могли прибегнуть к помощи мужей. А в обычной жизни пользуются только пенджабским.

— Но твоя мама никогда не зависела от твоего папы в такой степени.

— Родители познакомились в университете в Дели, и у мамы есть собственные средства. А эти женщины выросли в деревне. Большинство из них не умеют написать свое имя даже по-пенджабски, что уж говорить об английском.

— Не могу представить, чтобы я прожила так всю жизнь, — проговорила Олив и отпила большой глоток пива.

— Помнишь наши детские тетрадки, в которых мы учились писать печатными и прописными буквами? — спросила Никки.

— Ах, эти, по чистописанию? Прописи?

— Они бы мне очень пригодились.

— Их можно найти в Интернете, — сказала Олив. — У издательств учебной литературы хороший выбор. Я могу посмотреть.

— Да мне нужно уже завтра.

— Тогда загляни в какой-нибудь благотворительный магазин на Кинг-стрит.

Закрыв паб, Никки и Олив продолжали выпивать, а потом, взявшись за руки, точно школьницы, и спотыкаясь, вместе выбрались на сверкающую огнями улицу. Никки достала из кармана телефон и набрала сообщение Минди: «Эй, сестренка! Нашла мужчину своей мечты? Крахмалит ли он свой тюрбан и расчесывает ли усы или это ТВОЯ обязанность?» Она прыснула со смеху и нажала «Отправить».

Никки проспалась лишь к полудню. В голове после вчерашнего гудело. Она потянулась к телефону. Сообщение от Минди: «Выпиваешь на буднях, Ник? Судя по дурацким эсэмэс, которые приходят от тебя по ночам». Никки протерла глаза и набрала ответ: «Пошла ты в задницу». Минди откликнулась через несколько секунд: «Ты, видно, только очнулась, раз поминаешь задницу. Пора взрослеть, Никки».

Никки бросила телефон в сумку. Голова была такая тяжелая, что девушке потребовалось в два раза больше времени, чем обычно, чтобы просто встать с постели. Скрип душевого смесителя и обжегшая кожу вода заставили ее поморщиться. Одевшись, Никки отправилась в благотворительный магазин «Оксфам». Затхлый запах старых шерстяных пальто щекотал ей нос. Подержанные школьные учебники и рабочие тетради стояли на нижней полке, под рядами популярных романов, которые Никки частенько листала и покупала. Здесь девушка наконец пришла в себя. Привычное уютное спокойствие, исходившее от книг, помогло ей справиться с похмельем.

Обследуя магазин, Никки наткнулась на скрэблл.[17] Пусть нескольких букв не хватает, все равно пригодится для изучения алфавита. Затем девушка вернулась к книжным полкам — не найдется ли и тут что-нибудь подходящее, — и ее внимание привлекло название на одном из корешков: «Беатрис Поттер. Письма». У нее дома имелся экземпляр этого издания, а вот другой том — «Дневники и наброски Беатрис Поттер» — был библиографической редкостью. Никки видела его в букинистическом магазине в Дели во время предэкзаменационной поездки с родителями, но ее желание приобрести книгу привело к перепалке с отцом. Бросив случайный взгляд на соседнюю полку, девушка отвлеклась от воспоминаний. В глаза ей бросилось еще одно заглавие: «Красный бархат: приятные истории для женщин». Никки взяла книгу, перелистала, выхватив из текста несколько фраз.

Никки усмехнулась и отнесла книги на кассу. Выходя из магазина, она придумала, какую дарственную надпись сделает в книге «Красный бархат»: «Дорогая Минди, может, я и не такая взрослая, как ты, но о кое-каких взрослых таинствах мне известно чуть больше, чем тебе. Это руководство для тебя и мужа твоей мечты».

Притащив сумку с книгами в класс, Никки с трудом водрузила ее на стол. К столу скотчем был приклеен листок с надписью: «Никки, не передвигайте столы и стулья в этой комнате. Кулвиндер». Вся мебель была вновь расставлена аккуратными рядами. Урчание в животе напомнило девушке, что она еще не ела, но перед тем как отправиться в лангар, она снова сдвинула столы кругом.

Воздух полнился ароматами дала и сладкого джалеби, звоном посуды и гулом голосов. Никки прошла с подносом по линии раздачи, получив роти, рис, дал и йогурт. Когда девушка отыскала свободное местечко на полу в ряду[18] пожилых женщин, ей вспомнилось, как, будучи подростком лет тринадцати, она посещала с родителями молитвы в маленькой энфилдской гурдваре. Однажды ей что-то понадобилось в машине, и она подошла за ключами к отцу, сидевшему вместе с другими мужчинами. Окружающие начали оборачиваться и смотреть, как девочка пересекает невидимую границу, разделявшую мужчин и женщин… Но, похоже, в лангаре подобные правила не действовали. Почему Минди смотрит на этот мир как-то иначе? Казалось, все женщины заканчивали одним и тем же: устало волочили ноги. Никки наблюдала, как они входят в лангар, поправляя шарфы и останавливаясь на каждом шагу, чтобы приветствовать знакомых. Компания почтенных дам, сидевших возле нее, обсуждала каждую вновь появившуюся. Им было известно всё.

— Вон жена Чако — только после операции, бедняжка. Какое-то время она не сможет нормально ходить. За ней ухаживает старший сын. Поняли, о каком я говорю? У нее двое сыновей. Это тот, который купил у своего дяди магазин электроники. Дела идут отлично. На днях я видела, как он катает ее по парку в инвалидной коляске.

— Та женщина — это ведь младшая сестра Нишу, верно? У них у всех высокий лоб. Я слыхала, в прошлом году в их доме случился ужасный потоп. Пришлось настелить новые ковры и повыбрасывать много мебели. Неслыханный ущерб! Они обновили мебель в гостиной всего за полтора месяца до этого.

— Это Далвиндер? Я думала, она уехала в Бристоль навестить кузину.

Дамы судачили, а Никки следила глазами за каждой обсуждаемой особой. Она едва успевала впитывать обрушивающуюся потоком, изобиловавшую мелкими деталями информацию. Наконец в зал вошла женщина, которую она знала, — Кулвиндер. Соседки Никки сразу заговорили тише.

— Посмотрите-ка на эту цацу, вышагивает, точно большая начальница. В последнее время она такая заносчивая, — проговорила женщина средних лет в жесткой зеленой дупатте, надвинутой так низко, что лица было почти не видно.

— В последнее время? Она всегда любила задирать нос. Не знаю, с какой стати она продолжает так себя вести.

Неприязнь женщин к Кулвиндер не удивила Никки. Она внимательно прислушивалась к разговору.

— Ну хватит! — воскликнула морщинистая старушка и поправила на носу очки в тонкой металлической оправе. — Кулвиндер хлебнула горя. Надо ее пожалеть.

— Я пыталась, но моя жалость ей не нужна. Она мне откровенно нагрубила, — отрезала Зеленая Дупатта.

— У Буппи Каур такое же несчастье, но она по крайней мере выказывает нам признательность, когда мы говорим: «Соболезнуем твоему горю». Кулвиндер — другое дело. Вчера я видела, как она гуляла по округе. Я помахала ей рукой, а она отвернулась и пошла дальше. И я должна ее пожалеть?

— У Буппи Каур случилось похожее, но не такое же несчастье, — возразила старушка в очках. — Ее дочь сбежала с тем парнем с Тринидада. Она все-таки жива, а у Кулвиндер дочка погибла.

Никки удивленно вскинула голову. Женщины заметили ее резкое движение, но продолжали разговор.

— Смерть есть смерть, — согласился кто-то. — Это куда хуже.

— Ерунда, — презрительно усмехнулась Зеленая Дупатта. — Если девушка лишилась чести, ей лучше умереть. Хорошо бы молодому поколению иногда об этом вспоминать.

Никки догадалась, что эти слова предназначаются ей. Она подняла глаза на женщину, изрекшую эту сентенцию, и натолкнулась на ее невозмутимый, вызывающий взгляд. Остальные захмыкали, выражая согласие. У Никки кусок застрял в горле. Она сделала глоток воды, стараясь не поднимать головы.

Старушка в очках встретилась с ней взглядом.

— Ну не все такие бесстыжие. В Саутолле много порядочных девушек. Все зависит от того, как их воспитывают, верно? — И она едва заметно кивнула Никки.

— Это эгоистичное поколение. Если бы Майя хоть немного думала о родителях, ничего бы не случилось, — продолжала Зеленая Дупатта. — И не забывайте про ущерб, нанесенный имуществу Тарампал. Девица могла уничтожить весь дом.

Теперь другим женщинам сделалось явно не по себе. Они, подобно Никки, дружно опустили головы и сосредоточились на еде. Во внезапно наступившей тишине девушка услышала, как учащенно забилось ее собственное сердце. Тарампал? Не идет ли речь о женщине из ее кружка? Никки ужасно хотелось, чтобы Зеленая Дупатта раскрыла подробности, но та, лишившись внимания аудитории, тоже умолкла.

Никки вошла в здание досугового центра, погруженная в свои мысли. Эта особа из лангара так уверенно рассуждала о смерти и чести. Никки не могла представить, чтобы дочь такой женщины, как Кулвиндер, застали за чем-то неподобающим, как намекали те сплетницы. Впрочем, Кулвиндер такая твердокаменная, что дочь, возможно, взбунтовалась.

Разнесшийся по коридору смех прервал размышления Никки. Странно, подумалось ей. Других занятий в это время нет. Когда девушка подходила к классу, шум усилился, и она отчетливо расслышала чьи-то слова:

— Он кладет ладонь ей на бедро, когда она сидит за рулем, и пока она ведет машину, он потихоньку просовывает пальцы между ее ног. Она никак не может сосредоточиться на дороге и говорит ему: «Давай свернем в какой-нибудь переулок». А он в ответ: «Зачем же ждать?»

Никки замерла за дверью. Это был голос Шины. Другая женщина выкрикнула:

— П-с-с, чего он такой нетерпеливый? Не может удержать свое хозяйство под ширинкой, пока они не доберутся до переулка? Нужно наказать его: пусть она ездит по парковке, пока его воздушный шарик не сдуется.

Раздался очередной взрыв смеха. Никки распахнула дверь.

Шина сидела на учительском столе с раскрытой книгой в руках, а остальные женщины столпились вокруг нее. Увидев Никки, они поспешили сесть на свои места. Кровь отхлынула от лица Шины.

— Прости нас, — сказала она Никки. — Мы увидели, что ты принесла нам книги. Я как раз переводила один рассказик… — она слезла со стола и присоединилась к остальным ученицам.

— Эта книга моя. Личная. Она явно не для обучения, — произнесла Никки, когда почувствовала, что может говорить. Она достала из сумки рабочие тетради. — Вот ваши.

Девушка бросила тетради на стол и закрыла лицо руками. Женщины молчали.

— Почему вы пришли так рано?

— Ты сказала: начало в семь, — проговорила Арвиндер.

— Я сказала: в половине восьмого, потому что вам так было удобнее, — возразила Никки.

Женщины повернулись к Манджит и осуждающе посмотрели на нее.

— Я помню, что на прошлой неделе она сказала — в семь, — заупрямилась Манджит. — Я точно помню.

— В следующий раз не забудь включить свой слуховой аппарат, — отрезала Арвиндер.

— Он мне не нужен, — сказала Манджит и заправила шарф за ухо, чтобы продемонстрировать всем устройство. — Да и батарейки в нем нет.

— Зачем вы носите слуховой аппарат, если он вам не нужен? — удивилась Никки.

Манджит смущенно потупилась.

— Он завершает образ вдовы, — пояснила за нее Шина.

— А! — протянула Никки. Она ждала от Манджит дальнейших объяснений, но та просто кивнула и уставилась на свои руки.

Тут подняла руку Притам.

— Извини, Никки. Мы можем снова поменять время и начинать в семь?

Никки вздохнула.

— Я думала, что вам в половине восьмого удобнее из-за автобуса.

— Верно, но если мы будем заканчивать раньше, то сможем возвращаться домой в подобающее время.

— Ведь полчаса не имеют большого значения, правда? — добавила Шина.

— Для Ани и Капила не имеют, — сказала Притам. — А как же Раджив и Прияни?

Никки решила, что речь идет о ее внуках, но тут остальные женщины дружно застонали.

— Они недоумки. Сегодня влюблены, а на следующий день она признается слугам, что хочет выйти замуж за другого, — воскликнула Шина. — Не меняй время, Никки. Просто Притам не может жить без сериалов.

— А вот и нет, — возразила Притам.

— Тогда ты зря расходуешь электричество, — упрекнула ее Арвиндер. — Знаешь, какой счет нам выставили в прошлом месяце?

Притам пожала плечами.

— Откуда тебе знать, — проворчала Арвиндер. — Ты транжирка, потому что никогда ни в чем не нуждалась.

— Вы живете в одном доме? — спросила Никки. И тут вдруг заметила явное сходство между ними. Обе были светлокожие, с тонкими губами и изумительными зелеными глазами. — Вы сестры?

— Мать и дочь, — ответила Арвиндер, указав сначала на себя, затем на Притам. — У нас семнадцать лет разницы, но спасибо, что считаешь, будто я такая молодая.

— Или Притам старая, — усмехнулась Шина.

— Вы всю жизнь живете вместе? — полюбопытствовала Никки. Она не могла вообразить себе мир, в котором она проживет с мамой до старости и сохранит здравый рассудок.

— Лишь с тех пор, как умер мой муж, — сообщила Притам. — Когда же это случилось… Ох! — вдруг воскликнула она. — Три месяца назад.

И женщина утерла краем своей дупатты уголки глаз.

— Хватит паясничать, — возмутилась Арвиндер. — Прошло уже три года.

— Но рана еще так свежа, — простонала Притам. — Неужто три года?

— Ты сама прекрасно знаешь, — отрезала Арвиндер. — Не понимаю, с чего ты взяла, будто всякий раз при упоминании покойного мужа вдова должна рыдать и бить себя кулаком в грудь? В этом нет ни малейшей необходимости.

— Она взяла это из вечерних сериалов, — вставила Шина.

— Вот! Еще одна причина поменьше смотреть телевизор, — заметила Арвиндер.

— По-моему, это очень трогательно, — заметила Манджит. — И я хочу вот так же предаваться скорби. Ты теряла сознание на его похоронах?

— Дважды, — гордо ответила Притам. — И умоляла не кремировать его.

— Помню, помню, — воскликнула Шина. — Ты подняла ужасный гам, прежде чем хлопнуться в обморок, а когда очнулась — завела ту же пластинку, — она перевела взгляд на Никки и многозначительно закатила глаза. — Понимаешь ли, приходится устраивать такие сцены, чтобы окружающие не обвинили тебя в бесчувственности.

— Я знаю, — ответила Никки.

После смерти отца к ним заглянула тетушка Гита, по ее щекам текли черные ручейки туши. Она хотела оплакать покойника вместе с мамой и была поражена тем, что мамины глаза остались сухими: та предпочитала горевать в одиночестве. Заметив на плите булькающую кастрюлю с карри, тетушка возмутилась: «Ты способна есть? После смерти мужа мне кусок в горло не лез. Сыновьям приходилось силой запихивать в меня еду!» Поддавшись давлению, мама воздержалась от карри, а потом с жадностью набросилась на него после ухода приятельницы.

— Вам повезло, что все вы способны предаваться горю, — проговорила Манджит. — А женщины вроде меня не устраивают ни прощаний, ни церемоний.

— Ну-ну, Манджит, не принимай это на свой счет. Дело ведь не в женщинах вроде тебя. А в мужчинах вроде него, — заметила Арвиндер.

— Не понимаю… — начала Никки.

— Мы будем что-нибудь делать или у нас очередное вводное занятие? — перебила девушку Тарампал, с неодобрением покосившись на нее.

— Осталось меньше часа, — сказала Никки. Она раздала женщинам прописи. — Тут несколько упражнений по написанию букв, — Шине она выдала листок с заданием, распечатанным из Интернета.

Остаток урока прошел чинно и тихо; женщины, сосредоточенно морщась, выводили каракули. Некоторые после пары попыток явно выбились из сил и устало отложили карандаши. Никки хотелось побольше узнать о вдовах, но из-за Тарампал она боялась продолжать расспросы. Как только часы показали половину девятого, девушка объявила ученицам, что они свободны, и те одна за другой молча удалились, положив прописи на стол. Шина проскользнула мимо Никки, сжимая в руке свой листок, и ничего не сказала.

Следующее занятие было в четверг. Когда Никки, неся в руках плакат с алфавитом, который она отыскала в очередном благотворительном магазине, вошла в класс, женщины быстро расселись по местам.

— «А» — «арбуз», — начала она. Ученицы хором повторили за ней:

— Арбуз.

— «Б» — «бабочка». «В» — «волк».

К букве «М» хор умолк. Никки вздохнула и отложила плакат.

— Я не могу научить вас по-другому, — сказала она. — Придется начинать с азов.

— По таким прописям и плакатам учатся мои внуки, — фыркнула Притам. — Это унизительно.

— Я не знаю, как иначе, — призналась Никки.

— Ты учительница — и не знаешь, как научить взрослых писать?

— Я думала, мы будем писать рассказы — ваши истории. А не прописи, — возразила Никки. Она взяла плакат и снова стала называть буквы. К тому времени, когда добрались до «Я» — «яблоко», ученицы опять повторяли за ней дружным хором. У девушки сверкнул проблеск надежды, по крайней мере они стараются!

— Прекрасно. А теперь сделаем несколько письменных упражнений, чтобы научиться составлять слова, — сказала Никки. Она пролистала тетрадку и выписала на доску несколько слов. Отворачиваясь от доски, новоиспеченная учительница услыхала чей-то жаркий шепот, но женщины замолкли прежде, чем она снова повернулась к ним лицом.

— Лучший способ научиться читать слово — это сначала произнести его вслух. Начнем со слова «кот». Кто хочет повторить за мной? «Кот».

Притам тут же подняла руку.

— Да, прошу вас, биби Притам.

— Какие рассказы ты собиралась с нами писать?

Никки вздохнула.

— Пройдет немало времени, прежде чем мы сможем приступить к рассказам, дамы. Это весьма затруднительно, если вы понятия не имеете о правописании и грамматике.

— Но Шина умеет читать и писать по-английски.

— И я не сомневаюсь, что ей пришлось много упражняться, правда, Шина? Когда ты научилась?

— В школе, — ответила Шина. — Наша семья переехала в Англию, когда мне было четырнадцать лет.

— Я не то имела в виду, — возразила Притам. — Я хочу сказать, что, если мы расскажем Шине наши истории, она сможет их записать.

Молодая вдова явно была польщена.

— Я смогу, — подтвердила она.

— А потом мы могли бы советовать друг другу, как улучшить эти рассказы.

— Но как же вы тогда научитесь писать? — удивилась Никки. — Разве вы не затем записались в кружок?

Женщины переглянулись.

— Мы записались, чтобы скоротать время, — объяснила Манджит. — Неважно, что мы будем делать: учиться писать или рассказывать истории. Главное, чем-нибудь заниматься.

Никки заметила, что Манджит произносила эти слова с особенно печальным видом. Поймав на себе внимательный взгляд Никки, она быстро улыбнулась и опустила глаза.

— Лично я предпочла бы рассказывать истории, — подала голос Арвиндер. — Всю жизнь как-то обходилась без чтения и письма — к чему они мне теперь?

Окружающие дружно согласились с ней. Никки колебалась. Если скучный урок отбил у женщин охоту учиться, ее обязанность — мотивировать учениц. С другой стороны, рассказывать истории куда веселее.

— А я против, — выкрикнула Тарампал с задней парты. — Мне хочется научиться писать, — она скрестила руки на груди.

— Ну и раскрашивай буковки себе на здоровье, — пробормотала Арвиндер. Ее расслышала только Никки.

— Вот что можно сделать, — сказала Никки. — Мы будем каждый раз немного упражняться в письме и чтении, а если вам так хочется рассказывать истории, мы с Шиной можем записывать их, а потом читать всему классу. По одному рассказу на урок.

— Может, прямо сегодня и начнем? — предложила Притам.

Никки взглянула на часы.

— Сначала пройдем гласные, а потом — да, можем заняться историями.

Кое-кто из женщин сразу освоил А, Е, И, О и прочие гласные, но некоторым, вроде Тарампал, они никак не давались. Когда Никки стала проводить опрос учениц, все начали ругать Тарампал за то, что та задерживает остальных.

— Е и И произносятся одинаково, — упрямилась Тарампал. Никки велела Шине начинать записывать истории в конце класса, пока сама она позанимается с Тарампал. — Английский — дурацкий язык! — заявила Тарампал. — Сплошная бессмыслица.

— Вы злитесь, потому что он для вас новый. Дальше будет легче, — заверила ее Никки.

— Новый? Я живу в Лондоне больше двадцати лет!

Никки в очередной раз изумило, как мало знали эти женщины, прожившие здесь дольше, чем она. Тарампал поняла это по выражению ее лица.

— Вот скажи мне, почему я не выучила английский? Из-за англичан! — злорадно сообщила она. — Они не потрудились сделать свою страну и обычаи дружелюбными ко мне. И язык их с этими непроизносимыми звуками такой же недружелюбный.

В глубине комнаты послышались смешки и визг. Шина, склонившись над тетрадью, быстро строчила, а Арвиндер шептала ей что-то на ухо. Никки снова повернулась к Тарампал и стала отчетливо произносить разные слова; наконец Тарампал призналась, что уловила крохотную разницу между гласными. Когда они закончили, время занятия тоже истекло, но женщины в конце класса до сих пор толпились вокруг стола и что-то наперебой шептали. Шина продолжала писать, иногда останавливаясь, чтобы подобрать нужное слово или дать отдых запястью. Было девять часов.

— Все свободны, — крикнула Никки в спину ученицам. Женщины как будто не слышали. Они продолжали тараторить без умолку, а Шина прилежно записывала. Тарампал пересекла класс, чтобы сложить вещи в сумку. Презрительно покосившись на соучениц, она бросила Никки:

— Пока!

Девушка кивнула, чувствуя, что оставшиеся увлеченные женщины подняли ей настроение и сами опять обрели цель. Писать при таком подходе они не научатся, зато утолят свою страсть к рассказыванию историй. Когда она подошла к вдовам, те притихли. Лица у них разрумянились. Кое-кто прятал улыбку. Шина обернулась.

— Это сюрприз, Никки, — заявила она. — Тебе нельзя смотреть. Во всяком случае, пока мы не закончили.

— Пора уходить, — сказала Никки. — Вы опоздаете на автобус.

Женщины неохотно встали, взяли свои сумочки и покинули класс, оживленно перешептываясь. Оставшись одна, Никки, как велела Кулвиндер, расставила столы по местам.

В классной комнате досугового центра горели лампы. Кулвиндер увидела освещенное окно, выходя из храма. Она замедлила шаг и стала соображать, что делать. По-видимому, Никки перед уходом забыла погасить свет, и если Кулвиндер не поднимется наверх, чтобы выключить его, Гуртадж Сингх решит, что женский кружок впустую расходует электричество. Но в пустом здании небезопасно. Всякий раз оказавшись в одиночестве, она вспоминала тот ночной телефонный звонок. До этого ее предупреждали дважды: первый раз это произошло через несколько часов после посещения полицейского участка — в тот день она предприняла попытку понять, что же случилось с Майей, второй — после ее последнего визита. Полицейские ничем не смогли ей помочь, однако звонивший по-прежнему чувствовал необходимость держать ее в страхе.

Кулвиндер решила, что волноваться из-за не выключенного света не стоит, и направилась к автобусной остановке, где увидела стайку женщин из литературного кружка. Быстро провела про себя перекличку. Вот Арвиндер Каур — такая высокая, что вынуждена нагибаться, как жирафа, чтобы услышать остальных. Ее дочь Притам беспрестанно поправляет на голове кружевную белую дупатту. В отличие от матери она ужасно манерна и тщеславна. Чуть в сторонке жмется Манджит Каур, поддакивает и улыбается. Шины Каур что-то не видать — наверное, умчалась домой на своей маленькой красной машинке. Тарампал Каур тоже записалась в кружок, но она не принадлежит к этой компании. Хорошо, что ее тут нет.

Женщины заметили приближающуюся Кулвиндер и не слишком искренне заулыбались, приветствуя ее. Может, они объяснят, почему в классе до сих пор горит свет? Или Никки развлекается там с любовником? Скажем прямо, местная молодежь не гнушается использовать пустующие помещения для своих непристойных забав. Правда, в этом случае свет был бы выключен. Хотя… Кто знает, что за извращенные пристрастия у этих юнцов?

— Сат шри акал, — соединив перед грудью ладони, произнесла Кулвиндер, обращаясь ко всем сразу. Женщины ответили тем же.

— Сат шри акал.

В свете фонаря они казались смущенными, словно их поймали с поличным.

— Как поживаете, дамы?

— Прекрасно, спасибо, — ответила Притам Каур.

— Нравится вам кружок?

— Да! — прозвучал дружный ответ. Кулвиндер недоверчиво оглядела компанию.

— Много уже выучили? — осведомилась она.

Вдовы успели лукаво переглянуться, прежде чем Арвиндер ответила за всех:

— О да. Сегодня мы хорошо потрудились.

Вдовы заулыбались. Кулвиндер подумала, не продолжить ли расспросы. Возможно, стоит напомнить этим женщинам, что они учатся благодаря ее расторопности и инициативности. «Я все для тебя делаю», — говаривала она Майе порой с гордостью, а порой и с досадой. Только вдовам явно не терпелось вернуться к своей болтовне. Кулвиндер вспомнилось, как Майя и ее подружки перешептывались и хихикали, сбившись в кучку. «Что вас так развеселило?» — спрашивала Кулвиндер, зная, что одного этого вопроса достаточно, чтобы дочь снова прыснула, и тогда она сама не могла удержаться от смеха. Вынырнувшая из памяти картинка отозвалась резью в животе. Чего бы она только не отдала, чтобы снова увидеть улыбку дочери! Кулвиндер попрощалась с вдовами и пошла восвояси. Она никогда не приятельствовала с этими женщинами и знала, что они записались в кружок исключительно от безделья. Да, они пережили утрату, как и она, но потерять ребенка — это совсем иное. Ни одной из них не ведомы жгучий гнев, чувство вины и глубочайшая скорбь, которые сопровождали Кулвиндер каждый день.

На улице, по которой она шла, было несколько неосвещенных участков, и злоумышленник легко мог притаиться в тени живой изгороди или за припаркованным автомобилем. Кулвиндер потянулась к телефону, намереваясь попросить Сараба приехать и забрать ее, но стоять, привлекая внимание посторонних, было так же рискованно. На углу Куин-Мэри-роуд она перевела дух и зашагала вперед, ощущая бешеный стук сердца. После того как звонивший той ночью повесил трубку, Кулвиндер села в постели и долго прислушивалась к каждому скрипу и стуку. В конце концов она забылась сном, но утром, измученная и одинокая, обнаружила, что испытывает необъяснимую злость, на сей раз на Майю — ведь именно ее дочь создала эту непереносимую ситуацию.

В воздухе фейерверком взорвался залп смеха. Кулвиндер резко обернулась. Снова женщины из кружка! Манджит помахала рукой, но Кулвиндер притворилась, что не заметила. Она отвернулась и вытянула шею, притворяясь, что ее внимание привлекло здание досугового центра. С этого расстояния казалось, что классную комнату охватило пламя. Кулвиндер резко развернулась и, едва не переходя на бег, устремилась в безопасное место, домой.

Позади автостоянки, за углом, Никки облюбовала укромный уголок, где можно было спрятаться и покурить перед занятием. Здесь она была совершенно не видна от храма. Девушка вытряхнула из пачки сигарету и затянулась. Вчерашняя смена в «О’Райлисе» была длиннее обычного, и она с нетерпением ожидала сегодняшнего урока.

Докурив сигарету, Никки вошла в здание центра досуга и столкнулась на лестнице с Кулвиндер Каур.

— Ой, здрасте, — брякнула она.

Кулвиндер наморщила нос.

— Вы курили! Я чувствую запах.

— Я стояла рядом с курящей компанией и…

— Заговаривайте зубы своей матери, но меня не проведете.

— Полагаю, если даже я и курю, это не ваше дело, — сказала Никки, воинственно распрямляясь.

Кулвиндер метнула на девушку испепеляющий взгляд.

— Поведение преподавательницы — мое дело. Женщины берут с вас пример. Не знаю, могут ли они с почтением внимать наставлениям, исходящим из уст курильщицы.

— На уроке я делаю все как положено, — возразила Никки. Мысленно она велела себе не забыть отменить рассказывание историй и заняться грамматикой, если эта командирша вздумает заявиться с ревизией.

— Надеюсь, что так, — процедила Кулвиндер.

Никки неловко протиснулась мимо нее, поднялась по лестнице и, войдя в класс, обнаружила всех своих учениц. Тарампал выбрала место на заметном отдалении от остальных.

— Никки! — воскликнула Шина. — Я записала рассказ. Это плод наших совместных усилий.

— Замечательно, — ответила Никки.

— Можешь прочитать вслух всему классу? — спросила Притам.

— Мне кажется, его должна прочесть Никки, — предложила Шина.

— Одну минутку, — сказала Никки. — Я только дам задание биби Тарампал.

— Обо мне не беспокойтесь, — фыркнула Тарампал. — Я буду трудиться над прописями.

— Зачем? — спросила Арвиндер. — Не будь такой букой.

— Скоро я научусь писать, а ты так и останешься неграмотной, — огрызнулась Тарампал.

Никки придвинула стул к женщине и стала искать в тетради упражнения по теме «Сочетание гласных и согласных». Там были картинки с изображениями предметов и самые простые коротенькие слова: «РОГ», «ЗУБ», «ЛУК».

— Я не знаю всех этих букв, — пожаловалась Тарампал. — Ты меня не научила.

— Делайте то, что знаете, — мягко сказала Никки. — Над остальным будем работать вместе.

Принявшись просматривать рассказ, Никки почувствовала, что вдовы пристально наблюдают за ней. Ее пенджабский оказался куда слабее, чем она ожидала, а неразборчивая скоропись Шины не походила на аккуратный печатный шрифт в учебниках.

— Не уверена, что смогу это прочесть, Шина, — проговорила девушка, прищуриваясь.

Шина вскочила с места.

— Тогда давай я.

Она забрала у Никки листки. Другие вдовы остались сидеть, на их лицах читались нетерпение и предвкушение. Никки, переводя взгляд с одной на другую, старалась отогнать неприятное предчувствие, что над ней решили подшутить.

Шина начала читать.

— Это история о мужчине и женщине, которые любят кататься на машине. Мужчина стройный красавец, а женщина — его жена. У них нет детей и много свободного времени.

Шина сделала эффектную паузу и, перед тем как продолжить, выразительно покосилась на Никки.

— Ладно, хватит, — прервала чтение Никки.

Она забрала листки у Шины и велела ей сесть. Все женщины в классе хихикали, кроме Тарампал, уткнувшейся лицом в книгу. Никки пробежала взглядом по странице. Ее внимание привлекла фраза: «Пульсирующий член цветом и размером напоминал баклажан, и когда женщина обхватила его руками и поднесла к губам, мужчина пришел в такое возбуждение, что у него задрожали колени». Никки ахнула и уронила листки на стол.

Теперь женщины смеялись в голос, и их голоса эхом отдавались в коридоре. Эти звуки донеслись до двери кабинета Кулвиндер Каур, которая обернулась и прислушалась, однако смех стих так же быстро, как начался.

— Что такое? — невинно поинтересовалась Шина.

— Я не такие истории себе представляла, — ответила Никки.

— Не надо удивляться. Ты ведь и сама читаешь именно такие истории, — вставила Манджит. — И даже купила целую книжку.

— Я купила ее в шутку, для сестры!

Так-то оно так, однако «Красный бархат» давно перекочевал из пакета благотворительного магазина на прикроватную тумбочку Никки, и пока что она не имела намерения убирать его оттуда.

— Не поняла, почему в шутку? Обычно сестра получает от тебя в подарок другие книги? — поинтересовалась Притам.

— Минди довольно чопорная, — объяснила Никки. — Я решила, что эти рассказы напомнят ей, что нужно быть проще, вот и всё.

Кажется, эти вдовы ухмыляются? Они словно бросают ей вызов. Никки откашлялась.

— Полагаю, на сегодня с рассказами покончено.

Женщины застонали, когда Никки продемонстрировала им плакат с алфавитом.

— Сегодня будем проходить согласные.

— Только не эта чепуха, — воскликнула Арвиндер. — «А» — арбуз, «Б» — бабочка? Не обращайся со мной как с ребенком, Никки.

— Вообще-то «А» — гласная. Помните? Какие еще гласные вы знаете?

Арвиндер насупилась и не ответила. Остальные вдовы тупо уставились на преподавательницу.

— Давайте, дамы. Это очень важно.

— В прошлый раз ты говорила, что на уроках мы сможем рассказывать истории, — запротестовала Притам.

— Правильно. Наверное, мне не следовало этого говорить. На самом деле меня взяли на эту работу для того, чтобы я научила вас писать. Этим я и должна заниматься.

Девушка еще раз взглянула на листки, лежавшие на столе. Узнай Кулвиндер обо всем этом — она обвинит Никки, что та намеренно сбивает вдов с пути истинного.

— Почему тебе не нравится история Шины? — спросила Притам. — Мне казалось, современные девушки гордятся своей прогрессивностью.

— Ей не нравится, потому что она такая же, как все, — заявила Арвиндер. — Все те, кто говорит: «Не обращайте внимания на этих вдов. Без своих мужей они пустое место».

— Я вовсе так, не думаю! — возмутилась девушка, хотя замечание Арвиндер было не так уж далеко от истины. Само собой, Никки ожидала, что пожилые пенджабки окажутся куда более чувствительными и деликатными.

— В Индии мы были бы невидимками, — продолжала Арвиндер. — Кажется, и в Англии ненамного лучше. Ты, верно, считаешь, что с нашей стороны предосудительно обсуждать подобные вещи, ведь мы и думать о них не должны.

— Я и не говорю, что сам рассказ плох или тема сомнительна. Просто очень неожиданно…

— Почему? — с вызовом спросила Шина. — Потому что наши мужья умерли? Позволь сказать тебе, Никки: нам хорошо известно, что такое желание.

— Мы все время об этом говорим, — добавила Манджит. — Окружающие смотрят на нас и думают, что мы от нечего делать сплетничаем дни напролет, но какой в таком занятии смысл? Гораздо интереснее обсуждать то, чего нам не хватает.

— Или то, чего у нас вообще никогда не было, — сухо вставила Арвиндер.

По классу прокатился смех. На этот раз шум отвлек сосредоточенную Кулвиндер в тот момент, когда она заканчивала ряд в судоку.

— Говорите тише, — взмолилась Никки.

— Давай, Никки, — настаивала Притам. — Будет весело. У меня в голове зреет замысел. Очень соблазнительный финал для моего любимого сериала — куда лучше настоящего.

— Капил и Аня наконец сойдутся? — полюбопытствовала Манджит.

— О, еще как! — ответила Притам.

— По ночам, когда я мучаюсь бессонницей, рассказываю сама себе истории о мужчинах и женщинах, — призналась Манджит. — Это лучше, чем считать овец или пить снотворное. Здорово помогает расслабиться.

— Не сомневаюсь, — усмехнулась Шина, поведя бровью. Женщины снова расхохотались.

— Я уверена, что даже у Тарампал найдутся какие-нибудь истории, — заявила Арвиндер.

— Оставьте меня в покое, — мрачно огрызнулась Тарампал.

Внезапно дверь распахнулась. На пороге стояла Кулвиндер Каур, скрестив руки на груди.

— Что тут происходит? — грозно осведомилась она. — Я слышу шум даже из своего кабинета.

Несколько мгновений женщины ошарашенно молчали, после чего Притам Каур сказала:

— Прости. Мы смеялись, потому что я не могла произнести ни слова.

— Да, — подтвердила Арвиндер. — Никки сказала по-английски «баклажан», но мы не сумели повторить.

Женщины снова прыснули со смеху. Никки улыбнулась Кулвиндер, как бы говоря: «Что тут поделаешь?» И накрыла ладонью лежащий на столе рассказ.

К счастью, ближе всех к двери сидела Тарампал. Ее раскрытая тетрадь выглядела вполне убедительно. Никки только надеялась, что «бука» не выдаст остальных. Вид у нее по-прежнему был жутко недовольный.

— Мне нужно поговорить с вами наедине, — заявила Кулвиндер Никки.

— Конечно, — ответила Никки. — Шина, не могла бы ты написать алфавит на доске? Когда вернусь, проверю у всех задания.

Она строго посмотрела на Шину и вслед за Кулвиндер вышла из класса.

Кулвиндер пристально уставилась на Никки.

— Я взяла вас на работу, чтобы вы учили этих женщин, а не трепались попусту, — сказала она. — Не знаю, чем они занимаются, но на учебу это не похоже.

Через стекло в двери Никки увидела, что вдовы устремили взгляды на доску, которую Шина прилежно заполняла буквами. Тарампал склонилась над столом, ожесточенно водя карандашом по бумаге. Затем подняла взгляд, чтобы сравнить свою «Д» с буквой, написанной на доске Шиной.

— Никто не говорил, что учеба не может быть веселой, — заметила Никки.

— Эта работа требует определенной респектабельности и профессионализма. У вас с респектабельностью туговато, коль скоро вы бегаете курить на задворках храма. И в вашей профессиональной пригодности я очень сомневаюсь.

— Я отлично справляюсь, — возразила девушка. — Делаю именно то, чего вы от меня хотели.

— Будь это так, мне не пришлось бы призывать вас к тишине. Надеюсь, вы отдаете себе отчет: любая маленькая оплошность — и кружок могут тотчас прикрыть! У нас и без того очень маленький состав.

— Послушайте, Кулвиндер, я понимаю, вы хотите, чтобы работа кружка наладилась, но мне неприятно находиться под надзором. Это мешает. Женщины учатся. Я прошу вас перестать вмешиваться и позволить мне выполнять свою работу.

Казалось, на лицо Кулвиндер надвинулась грозовая туча. Губы ее вытянулись в зловещую тонкую линию.

— По-моему, вы забываетесь, — произнесла она неожиданно низким, спокойным голосом. — Я ваша начальница. Это я приняла вас на работу. Вам следует благодарить меня за этот шанс, учитывая, что единственное ваше умение — разливать пиво по бокалам. Вам следует благодарить меня за то, что я призываю вас сосредоточиться на работе. А еще за то, что я выношу вам предупреждение. Я явилась сюда не спорить, а напомнить вам о ваших обязанностях, про которые вы, похоже, подзабыли. Понятно?

Никки с трудом сглотнула.

— Понятно.

Кулвиндер выжидающе смотрела на нее.

— Благодарю вас, — пролепетала Никки. Слезы унижения жгли ей глаза.

Девушка несколько минут подождала, прежде чем вернуться в класс. Ученицы уставились на нее широко распахнутыми от любопытства глазами. Даже Тарампал оторвалась от своего учебника.

— Мы должны вернуться к работе, — объявила Никки, ожесточенно моргая.

К счастью, возражений не последовало. Арвиндер, Тарампал, Притам и Манджит получили задание по согласным. Шина выполняла упражнение по убедительной речи. Пока женщины занимались, Никки снова и снова прокручивала в голове унизительный спор. Она внушала себе, что Кулвиндер, вероятно, отчитывает всех подряд, но всё же ее резкие слова задели девушку за живое. «Единственное ваше умение — разливать пиво по бокалам… Вы подзабыли об обязанностях…» Никки честно пыталась приохотить вдов к учебе, чтобы избежать неприятностей, но разве Кулвиндер оценила ее старания? Никки стремилась сделать как лучше. И все равно схлопотала нагоняй.

Девушка погрузилась в размышления, не замечая, как бежит время. Даже стычки с мамой не оставляли у нее такого ощущения беспомощности. Если Кулвиндер такая начальница, можно вообразить, какой она была матерью своей строптивой дочери!

Никки посмотрела на часы.

— Все закончили? — спросила она.

Женщины кивнули. Никки собрала листки с заданиями. У Арвиндер рука дрожала, отчего «Н» получались у нее похожими на «М», но она не сдавалась, пока не добралась до самой последней согласной. У Притам почерк был более четкий, но она не успела написать все буквы. Манджит совершенно проигнорировала согласные, решив вместо этого написать наверху листка ряд гласных, точно для закрепления ранее пройденного.

Что еще оставалось делать, кроме как скармливать ученицам всё новые упражнения и задания? Это нанизывание букв на строчки казалось столь же унылым и скучным, как и вся прочая монотонная работа, которой были заполнены дни этих вдов. Если продолжать в том же духе, женщины просто перестанут сюда приходить. Никки уже ощущала их нетерпение. Она просматривала работы, а в ее душе разгорался протест. Да, ее наняли преподавать английский, но ведь она согласилась на это только потому, что думала, будто станет вдохновлять женщин, разве не так? Если вдовы хотят делиться эротическими историями, кто она такая, чтобы им запрещать?

— Вы все сегодня усердно потрудились, — сказала Никки. — Это полезные упражнения, — она снова раздала листки женщинам. Потом улыбнулась. — Но я думаю, что ваши истории намного полезнее.

Женщины переглянулись и ухмыльнулись. Лишь Тарампал нахмурилась и скрестила руки на груди.

— Я обязуюсь и дальше учить вас читать и писать, — сказала ей Никки. — Но остальные могут заняться рассказами. Однако с этого момента нам надо будет стараться вести себя тише воды ниже травы.

— Увидимся во вторник, — сказала Шина, направляясь к выходу.

— Тогда до встречи, — ответила Никки. — О, и если увидишь биби Кулвиндер, не забудь поблагодарить ее.

«И послать на хрен», — добавила она про себя.

В следующий вторник Никки оставила в запасе немного времени для того, чтобы быстренько нейтрализовать запах — это умение она довела до совершенства еще будучи подростком. Перед тем как закурить, девушка стягивала волосы в тугой пучок и снимала куртку, чтобы уберечь ее от навязчивого табачного дыма, а в конце принимала дозу убойных мятных леденцов и душилась вонючим парфюмом.

Как раз в тот момент, когда Никки обливалась духами, перед ней замаячила чья-то физиономия и тут же исчезла из поля зрения.

— Извините, — сказал обладатель физиономии. Никки лишь мельком успела взглянуть на незнакомца, однако заметила, что он симпатичный. Через мгновение она вышла из своего убежища и увидела мужчину, прислонившегося к стене.

— Прошу, свободно, — сообщила она.

— Спасибо, — ответил незнакомец, занимая ее место. — Мне просто нужно позвонить.

— Конечно, — сказала Никки. — Я тоже звонила.

— Нет, вы явно курили. Это не очень полезно для здоровья, — возразил незнакомец, закуривая. — Вам лучше бросить.

— Вам тоже.

— Совершенно верно. Мне только кажется или тайком курить намного приятнее?

— Намного, — согласилась Никки. В школьном возрасте она курила в парке за домом, и каждый раз, когда в окне мелькал силуэт мамы или папы, у нее зашкаливал адреналин. — Особенно когда предки в пределах видимости.

— Когда-нибудь попадалась?

— Нет, а ты?

— О да.

Незнакомец глубоко затянулся и устремил взгляд вдаль. Никки исподтишка наблюдала за ним. Попытка парня напустить на себя таинственность показалась ей глупой, но, как ни странно, понравилась.

— Я Никки.

— Джейсон.

Девушка удивленно подняла бровь.

— Так вот какие имена дают пенджабским мальчикам в Америке?

— Кто сказал, что я американец?

— Значит, канадец? — предположила Никки. Она определенно уловила акцент.

— Американец, — признался Джейсон. — И пенджабец. И сикх, само собой, — он кивком указал на храм. — А ты?

— Британка, пенджабка, сикх, — ответила Никки. Давненько она так не представлялась. «Интересно, — подумала девушка, — вдовы тоже относят к ней все эти определения? И в какой пропорции?»

— А как твое настоящее имя? — спросила она у Джейсона.

— Джейсон Сингх Бхамра, — Джейсон прищурился. — Похоже, ты удивлена.

— Я была уверена, что Джейсон — англизированная версия твоего настоящего имени.

— Родители назвали меня так, чтобы американцы тоже могли выговорить. В этом отношении они были дальновидны. Как и твои, насколько я понимаю.

— Увы, нет, — ответила Никки. — Я никогда не представляюсь полным именем. Оно фигурирует только в моем свидетельстве о рождении. Меня никто так не зовет.

— Начинается на «Н»?

— Все равно не угадаешь.

— Навиндер?

— Нет, — Никки уже жалела, что соврала насчет своего имени. Ей просто захотелось поинтересничать: «Никки» — это так заурядно. Она была младшей дочерью, и родители решили, что и так сойдет.

— Наджпал?

— Вообще-то…

— Нагиндер? Навдип? Нариндер? Нилам? Наушил? Навджхот?

— Нет, — призналась Никки. — Я пошутила. Никки — мое настоящее имя.

Джейсон улыбнулся и сделал очередную затяжку.

— Ну вот, упустил хорошую возможность. Я хотел сказать: «Если угадаю, ты дашь мне свой номер?»

«О боже! — подумала Никки. — До чего банально!»

— Ну, очевидно, никто не откажется от попытки подцепить девчонку в темном закоулке.

Джейсон протянул Никки сигаретную пачку.

— Еще по одной?

— Нет, спасибо, — сказала она.

— Так что насчет номера?

Никки помотала головой. Инстинктивно. Она знать не знает этого Джейсона Бхамру. Девушка снова украдкой взглянула на собеседника и заметила небольшую ямочку у него на подбородке. А он ничего, симпатичный.

— Дело принципа, — объяснила Никки, надеясь, что он будет настаивать. — Мы же в храме.

— Черт, — усмехнулся Джейсон. — У тебя есть принципы!

— Имеются кое-какие. Я подумываю добавить в их список «Не курю», но пока что не получается.

— Это почти невозможно, — согласился Джейсон. — Несколько лет назад я пытался бросить курить, а в итоге решил бросить пить. Думал, разделаюсь хотя бы с одной вредной привычкой — и будет мне счастье.

— Ты не пьешь?

— Продержался целую неделю.

Никки расхохоталась. И тут ее осенило.

— Бывал когда-нибудь в пабе «О’Райлис» в Шепердс-Буше?

— Не-а. Зато я бывал в саутолльском пабе на Бродвее. Ты знала, что там можно расплачиваться рупиями?

— Какой смысл, если зарплата в фунтах!

— Верно. Так, значит, паб «О’Райлис»…

— Рупии не понадобятся. Я хожу туда почти каждый вечер. На работу, а не потому, что алкоголичка.

Джейсон расплылся в улыбке.

— На этой неделе тоже работаешь?

— Почти каждый вечер, — ответила Никки. Уходя, она ощущала спиной его взгляд.

— Никки! — окликнул ее Джейсон. Девушка обернулась. — Это сокращение от Николь?

— Я действительно просто Никки.

Девушка сдерживала улыбку, пока не скрылась из виду. По коже у нее бежали мурашки, словно она шагала сквозь легкий туман.

— Я записала историю Манджит, — объявила Шина, как только Никки вошла в класс. — Ту самую, которую она рассказывает сама себе перед сном.

— Прекрасная история, — заявила Притам. — Вчера Манджит поведала мне ее на рынке.

Манджит сконфуженно отмахнулась от похвалы. Шина протянула Никки три усеянные каракулями страницы.

— «Смотрины, — прочитала Никки. — Плоская темная родинка у Сони… э-э… на по…» — девушка сощурилась.

— У Суниты, — поправила ее Манджит. — На подбородке.

— Простите, — Никки стала водить пальцем по буквам гурмукхи, точно пытаясь их распутать. — «Плоская темная родинка у Суниты на подбородке напоминала грязное метро. Когда она была котенком, ее отмели…»

Что-то не то. Девушка растерянно посмотрела на женщин.

— Эй, — воскликнула пораженная Притам. — Что ты делаешь с ее рассказом?

— Изо всех сил пытаюсь его прочесть.

— Дай ей время. Не надо ждать, что Никки сумеет с лёту разобрать гурмукхи. Она ведь не из Индии, — заметила Шина.

— Я говорю лучше, чем пишу, — призналась Никки.

— Да ты вообще по-пенджабски ни бе ни ме, — фыркнула Притам. — В прошлый раз ты показала нам букву «С» — «собака», а потом перевела: «кутти» вместо «кута». Это же ругательство! А ты еще повторяла: «кутти, кутти».

— Как будто обзывала нас суками, — объяснила Шина по-английски.

— Простите, — пробормотала Никки. — Шина, ты сумеешь разобрать собственный почерк?

Шина взглянула на листок и пожала плечами.

— Я торопилась, когда записывала.

Манджит робко подняла руку.

— Я знаю свой рассказ наизусть.

— Тогда валяйте, — сказала Никки.

Манджит сделала глубокий вдох и выпрямилась.

Женщины были точно околдованы. Они сползли на краешки стульев и подались к Манджит, чтобы лучше слышать. Манджит сидела очень прямо, закрыв глаза и погрузившись в мир Суниты. Потом открыла глаза и робко покосилась на Никки.

— Простите, — прошептала она. — Я немного увлеклась.

— Не извиняйтесь. Это прекрасно. В вашем рассказе столько великолепных подробностей! — воскликнула Никки.

— Это все фантазия Суниты, не моя, — пролепетала Манджит.

— А Сунита — разве не ты? — спросила Притам. — У тебя тоже есть родинка.

— Ах, родинка Суниты — признак красоты, — сказала Манджит. — Моя же просто…

Она пожала плечами. Тут Никки обратила внимание, что женщина все время прикрывает рукой подбородок.

— Она чудесная, биби Манджит, — с чувством произнесла Никки. — Совсем как у Суниты.

Манджит состроила рожицу. Ее щеки порозовели от смущения.

— Пожалуйста, не надо так говорить. Маму моя родинка очень беспокоила. Она говорила, что это плохая примета и я никогда никого не найду.

— У твоей матери и без того было много причин для беспокойства, если ты могла думать только о том, как бы переспать с мужчиной, — заявила Тарампал.

— А тебе совсем не обязательно нас слушать, — отбрила ее Арвиндер. — Будь ты действительно сосредоточена на учебе, не обращала бы на нас внимания.

Тарампал побагровела. Трудно было понять, сконфузилась она или разозлилась.

— Понятно, что ваша мама ошибалась, — заметила Никки. — Вы нашла себе мужа.

— Да, но ведь не удержала, верно?

Остальные вдовы переглянулись.

— Ладно, Манджит, — твердо ответила Арвиндер. — Я же говорила, тебе не стоит так рассуждать.

— Почему же? — спросила Манджит. Ее глаза наполнились слезами.

— Что бы ни случилось, я уверена: вы не виноваты в смерти мужа, — сказала Никки.

Манджит усмехнулась.

— Муж не умер. Живехонек, здоровехонек. Он сбежал с медсестрой, которая ухаживала за ним после сердечного приступа.

— Ой, — воскликнула девушка. Бедная Манджит! Только теперь Никки поняла, что имела в виду Шина, говоря про «образ вдовы». Манджит одевалась как вдова, потому что ко вдовам больше почтения, чем к разведенным. — Мне очень жаль, — добавила она.

— Обычно все так и говорят, — ответила Манджит. — Извиняются передо мной. Хотя ни в чем не виноваты. Это он виноват.

— Вот именно! Он и эта блудливая медичка, — подтвердила Арвиндер. — А не ты.

Манджит покачала головой и утерла нос.

— Если бы я могла прожить жизнь заново, то брала бы пример с Суниты, — проговорила она. — Она знает, чего хочет. И та медсестра тоже. Она знала, чего хочет, и не стала себе отказывать.

— Ох, — подала голос Притам, вытирая уголки глаз дупаттой. — Какая трагедия.

— Хватит причитать, — шикнула на нее Шина. — Никки, скажи что-нибудь.

Никки растерялась. Женщины выжидающе смотрели на нее. Девушка вспомнила подробности рассказанной Манджит истории и представила себе Суниту, которая лежит на крыше, мечтая о будущем.

— Мне кажется, рассказ биби Манджит как раз и подчеркивает разницу между смелостью и вседозволенностью, — промолвила она. Шина быстро перевела последнее слово на пенджабский. — Я думаю, что смелость Суниты достойна восхищения, но уводить чужого мужа — некрасиво и жестоко.

— Ты тоже смелая, Манджит, — добавила Шина. — Иначе не поведала бы нам эту историю.

— Я боюсь рассказывать людям, что он натворил, — возразила Манджит. — Разве это не трусость? Я врала, что он умер во время поездки в Индию, чтобы мне не задавали вопросов. Даже уехала ненадолго к старшему сыну в Канаду, чтобы знакомые думали, будто я совершаю погребальную церемонию.

— Когда это случилось? — спросила Никки.

— Минувшим летом.

— Значит, совсем недавно.

— Как сказать. Они уже купили дом. Эта медичка тоже приехала в Англию из индийской деревни, но она из другого поколения, Никки. Такие девицы еще до свадьбы умеют дать мужчине все, чего он хочет.

— В мое время девушка узнавала обо всем от замужних сестер и кузин, — заявила Арвиндер.

Никки живо представила эту картину: молоденькая зардевшаяся Арвиндер в окружении хихикающих родственниц в сари, по очереди изрекающих мудрые наставления. Ей даже сделалось завидно. Она не могла и вообразить, что будет вот так же секретничать с Минди перед ее свадьбой.

— Как мило, — ответила девушка. — Вы давали друг другу советы.

— И очень полезные, — вставила Притам. — Например, моя кузина Дилджит сказала: «Возьми топленое масло гхи и смажь все внутри».

— Это я тебе велела, — поправила ее Арвиндер. — Старинный способ.

Шина расхохоталась.

— Посмотрите на Никки! — воскликнула она. Выходит, Никки не удалось утаить постыдные мысли. Она представила, как мама бросает кусок масла на дно разогретой тавы[19] и оно мгновенно тает. Теперь гхи будет ассоциироваться у нее с совсем другими вещами.

— Точно, это была ты! — вспомнила Притам. — А Дилджит велела мне быть осторожнее и всегда стараться стащить тайком от свекрови немного масла во время приготовления. Ведь было бы непросто пронести в спальню большие банки с топленым маслом так, чтобы остальные члены семьи не заметили.

— Разве вы не покупаете гхи в таких маленьких пластиковых контейнерах? — спросила Никки.

— В «Костко» его продают в больших стеклянных банках, — возразила Притам. — Зачем бросать деньги на ветер, покупая крохотные контейнеры?

— А мне посоветовали, как ублажить мужа, если ему приспичит, когда у меня месячные, — сказала Манджит. — Пусть сунет его тебе под мышку, а потом делай вот так, — и женщина принялась равномерно подергивать плечом.

— Но ты ведь так не делала! — воскликнула Шина.

— Делала, — ответила Манджит. — Ему понравилось. Сказал, что подмышка по ощущениям похожа на мое интимное место — такая же волосатая и теплая.

Никки в жизни так не старалась сохранить невозмутимое выражение лица. Она переглянулась с Шиной, зажавшей рот ладонями. Сквозь ее пальцы прорывались хрюкающие смешки.

— Многие женщины до первой брачной ночи даже не знали, чего от них ждут, — заметила Притам. — К счастью, я не из их числа, но можете себе вообразить мое удивление?

— Тебе повезло с матерью, — кивнула Арвиндер. — Я сообщила тебе все, что нужно было знать.

— В самом деле? — спросила Никки. — Вы очень прогрессивная.

Арвиндер, судя по всему, было хорошо за восемьдесят. Никки и представить себе не могла, чтобы кто-нибудь из маминых ровесниц рассказывал дочерям про тычинки и пестики. Она опять недооценила Арвиндер, да и Манджит тоже, с ее творческим подходом к альтернативным методам ублажения мужа.

— Ну, я решила, что это важно, — ответила Арвиндер. — Видит бог, я не знала, что такое настоящее удовольствие, пока мне не подарили электромассажер для плеч. Он отлично снимает напряжение в самых разных местах, скажу я вам.

Все весело рассмеялись. Никки хотела напомнить ученицам, чтобы не шумели, но, взглянув на лицо Манджит, прикусила язык: лучистые морщинки, заигравшие в уголках глаз, прогнали с лица женщины печаль. Манджит с благодарностью смотрела на вдов; молочно-бежевая дупатта соскользнула на плечи, и она не стала ее поправлять.

Кулвиндер прищурилась, глядя на бланк, и попыталась сосредоточиться. Минуту назад гул женских голосов снова нарушил ход ее мыслей. Женщину так и подмывало нагрянуть в класс, но ученицы затихли, прежде чем она успела подняться со стула. Теперь ее неспособность сосредоточиться приходилось списывать на тишину. Больше ничто не отвлекало Кулвиндер от незнакомых английских слов. Форма заявления на туристическую визу в Индию, которую она запрашивала для ежегодной поездки, недавно изменилась: добавился целый ряд замысловатых вопросов и громких заявлений о национальной безопасности. Причины, по которым индийцу требуется виза для въезда в Индию, сами по себе требовали объяснения, не говоря уже о мудреных терминах. Эти вопросы Кулвиндер задала в туристическом агентстве «Счастливая звезда», где миссис Каур терпеливо напомнили, что она уже двадцать с лишним лет как гражданка Великобритании.

— Официально вы не индианка, — втолковывал ей агент, но Кулвиндер так ничего и не поняла.

У нее ужасно устали глаза. Она забыла дома любимые очки и в итоге решила, что без них заявление не заполнить. Последний автобус давно ушел, поэтому, выйдя на улицу, Кулвиндер срезала путь через парковку в небольшой компании — люди расходились из храма, — но она останется одна, когда свернет в переулок между домами с закрытыми ставнями. Женщина торопливо шагала, не сводя глаз с далеких огоньков.

Уже добравшись до своей улицы, Кулвиндер услышала за спиной шаркающие шаги и увеличила темп, устремив взгляд на фасад родного дома — его можно было рассмотреть там, вдали. Преследователь тоже стал двигаться быстрее. Он практически дышал Кулвиндер в затылок — крошечные волоски на ее шее встали дыбом — и через несколько секунд догнал.

Она развернулась и выкрикнула:

— Что тебе нужно?

Сердце Кулвиндер бешено заколотилось в груди и не успокоилось, когда преследовавшая ее женщина отшатнулась, потому что теперь стало видно ее лицо. Это была Тарампал Каур.

— Хочу с тобой поговорить, — сказала она.

— О чем? — бросила Кулвиндер.

— У меня возникла проблема, — Тарампал опустила взгляд. — Даже не знаю, как ты отреагируешь.

Кулвиндер напряглась. Она заметила, что у Тарампал бегают глаза. Вдова нервно сжимала и разжимала руки, словно не зная, куда их деть. Сердце Кулвиндер застучало еще сильнее. Разговаривать с Тарампал посреди улицы! Нет, к такому она не готова.

— Это насчет… — Кулвиндер осеклась. Она слишком долго пыталась отвлечься от мыслей, что Майя умерла не где-нибудь, а в доме Тарампал, и теперь даже не могла произнести имя дочери.

— Насчет кружка, — сказала Тарампал.

— А… — Кулвиндер резко выдохнула — непроизвольно — и заговорила срывающимся из-за одновременно охвативших ее облегчения и разочарования голосом. — Насчет кружка…

Чего она ожидала? Само собой, Тарампал не собиралась говорить о Майе. На глаза Кулвиндер навернулись слезы. Она порадовалась, что стоит в тени.

— Я усердно занималась письмом и чтением, — принялась объяснять Тарампал. — Но другие женщины ходят только для того, чтобы… — она замялась. — Валять дурака.

Все ясно: вдовы веселятся и болтают, а Тарампал чувствует себя лишней. Только почему она донимает Кулвиндер своими ничтожными жалобами, а не пытается разбираться?

— Поговори с ними. Или с преподавательницей, — предложила Кулвиндер.

Тарампал скрестила руки на груди.

— Знаешь, я ведь могла бы пожаловаться на кружок. К примеру, сообщить Гуртаджу Сингху, что от занятий не слишком много проку. Я не жалуюсь только потому, что не хочу причинять тебе неприятности.

— Ты их уже причинила, — вырвалось у Кулвиндер, прежде чем она успела подумать.

Тарампал надулась и опустила глаза.

— Я надеюсь, мы с тобой снова станем подругами.

«Никогда», — подумала Кулвиндер, но на этот раз постаралась ничем не выдать себя. Тарампал дружба не интересовала. Она хотела приглядывать за Кулвиндер, опекать и контролировать ее. Может, и в кружок записалась только для этого — даже и сомневаться не приходится.

Молчание длилось секунду-другую, а казалось, гораздо больше, как бывало всегда, когда Кулвиндер сталкивалась с Тарампал. Проще всего было сказать правду: «Я сдалась. Я ничего не могу доказать — так считают и полиция, и адвокаты. И мне постоянно угрожают по телефону — даже если я просто выхожу на прогулку». Но Кулвиндер не могла себе этого позволить. Время от времени она открывала ежедневник «Барклэйз» и перечитывала записи в слабой надежде, что какие-то ускользнувшие из памяти детали помогут восстановить реальные события тех дней.

Кулвиндер отказывалась верить полицейским. Невозможно, чтобы все оказалось так просто. Ведь это ее Майя! За неделю до смерти дочь повысили на работе. Она купила билеты на концерт. Наверняка заказывала книги в библиотеке, строила совместные планы с друзьями, нашла рецепт блюда, которое очень хотела попробовать. В последний раз, когда Кулвиндер видела дочь, та играла на подъездной дорожке с соседским псом, забежавшим к ним во двор. Громадный зверь чуть не опрокинул Майю, пытаясь лизнуть ее в нос, и Кулвиндер испуганно вскрикнула, а дочь рассмеялась и, уткнувшись в собачью шерсть, сказала: «Хороший мальчик». Разве могла сотворить с собой такое молодая жизнелюбивая женщина? И почему, если в гибели Майи нет никакого криминала, Кулвиндер то и дело выслушивает звонки с угрозами? Однако полиция заявила, что состав преступления отсутствует; нашлись свидетели, утверждавшие, что Майя находилась в угнетенном состоянии и мучилась угрызениями совести. Словом, «вполне понятно: боль утраты заставляет вас искать виновного в этой трагедии, даже если его нет», — так сказал адвокат и предупредил, что добиться открытия уголовного дела довольно сложно: это потребует финансовых вложений и времени. Когда в душу Кулвиндер закрались неизбежные сомнения и чувство безысходности, она вспомнила: ведь Бог-то все видел. Сараб всегда говорил, что это главное.

— Спасибо, Тарампал, но сейчас я предпочитаю общество мужа, — отрезала Кулвиндер. — Спокойной ночи.

«Бог все видит», — подумала женщина. Эта мысль придала ей сил, и она рассталась с Тарампал с гордо поднятой головой. Но вернувшись домой, бросилась в гостиную, уткнулась лицом в диванную подушку и зарыдала. Сараб смотрел на нее с белым, словно полотно, лицом.

Казалось, внутри водопроводной трубы случайно оказался заведенный автомобильный мотор. Причем неисправный. Перед уходом на работу Никки внесла трубу в непрерывно растущий список хозяйственных проблем, куда уже входили загадочное влажное вздутие на потолке и слабый беспроводный Интернет, появлявшийся, только если держать ноутбук над раковиной. Последние пункты были приписаны внизу мелким почерком. Никки обещала себе, что расскажет обо всем этом работодателю и владельцу квартиры Сэму О’Райли, как только на листке закончится свободное место, но после их несостоявшегося свидания в прошлом году старалась свести контакты к минимуму.

Все началось довольно невинно: Никки попросила несколько сверхурочных часов. Сэм осведомился, не откладывает ли она деньги на отпуск.

— Хочу купить билеты на мюзикл «Мэри Поплинс», — объяснила Никки. В детстве она обожала фильм «Мэри Поппинс». И вспомнила, как однажды, когда ей было семь лет, она последовала из магазина за женщиной в пышной юбке и с большим зонтом. — Я была уверена, что она вот-вот поднимется в воздух и приземлится на какую-нибудь дымовую трубу. Хотела показать ей дорогу к нашему дому.

Глаза у Сэма весело блеснули. Когда он улыбнулся, его обычно хмурое, усталое лицо помолодело лет на десять. Никки, чтобы поддразнить шефа, сказала ему об этом. Мимо как раз проходил Гарри, один из русских, работавших на кухне. Он с любопытством покосился на Сэма и Никки, а потом стал вполголоса пересмеиваться с другим поваром, Виктором. На следующий день, когда Никки пришла на работу, Сэм вручил ей два билета на «Мэри Поппинс».

— Если хочешь, пойдем вместе в пятницу, — предложил он.

Девушка уставилась на билеты и густо покраснела. Неужели он и другие мужчины решили, что она флиртовала с шефом? Никки и не думала закидывать удочки, но Сэм, очевидно, воспринял просьбу о сверхурочных и упоминание о мюзикле как намек.

— Я не могу взять билеты, — выдавила она. — Думаю, это было бы неправильно.

Сэм все понял. Его напряженная улыбка, исказившая лицо, уступила место широкой ухмылке.

— О, конечно, — сказал он и попытался замаскировать смущение внезапным приступом активности: провел рукой по волосам и стал сортировать бокалы за стойкой.

Всякий раз, когда Никки оказывалась рядом с Гарри и Виктором, те переходили на русский. Барменша Саня объяснила, что парни решили, будто девушка предлагала шефу сексуальные услуги в обмен на обучение и быстрое продвижение по службе, и обсуждали это весь день. Какая тоска, думала Никки; если уж кому-то пришло в голову, что она зарабатывает повышение в постели, хотелось бы надеяться, что работа барменшей в убогом пабе у черта на рогах — не наивысшая точка ее карьеры.

Никки сложила вдвое листок со списком вещей, требующих починки, и убрала его подальше. После утомительных поездок в Саутолл два раза в неделю она оценила близость «О’Райлиса», до которого всего полминуты ходу — достаточно спуститься по лестнице. Хотя сегодня ее ожидала напряженная и утомительная смена — на вечерних викторинах всегда был аншлаг. Уже сейчас перед телеэкраном толпились мужчины, которых Никки пришлось обходить.

По пути к стойке она помахала нескольким завсегдатаям. Саня с ожесточенной энергией вытирала стол. В штате была еще одна барменша, Грейс, расспрашивавшая Никки о маме, будто о своей старинной подруге, и обожавшая программу «Британия ищет таланты». Женщину до слез трогали биографии конкурсантов — как-то раз Грейс пришла на работу с припухшими от слез и покрасневшими после бессонной ночи глазами, потому что маленький мальчик-фокусник, которого травили в школе, не выиграл.

— Никки! — крикнула Грейс с другого конца зала. — Как твоя мамуля?

— Отлично, — сказала Никки.

— Не мерзнет?

Грейс почему-то чрезвычайно волновало температурное благополучие мамы Никки. Она выжидающе уставилась на коллегу.

— У нее в доме хорошая теплоизоляция, — Никки.

— Могу спорить, здесь куда холодней, чем в бангладешских селах, — крикнул Стив, у которого дед расист.

Никки страшно хотелось пригвоздить придурка остроумным ответом, но в голову не пришло, кроме банального:

— Я родилась в Англии, утырок!

Стив осклабился, как после комплимента.

С облегчением увидев Олив, пробирающуюся между столами, Никки налила ей пива и крикнула.

— У меня для тебя подарок.

Она вытащила из сумки папку.

— Тот самый? — спросила Олив.

— Да, — подтвердила Никки. — Всё на английском.

И протянула подруге рассказ Шины Каур.

— Ого! — воскликнула Олив, оторвавшись от рассказа. — Этого я не ожидала. Думала, меня будут потчевать бабушкиными романтическими историями. А тут такие непристойности!

— Шину вряд ли можно назвать бабушкой, — возразила Никки. — По-моему, ей лет тридцать пять. Муж умер от рака несколько лет назад.

Для нее было загадкой, почему Шина предпочитает своим ровесницам общество консервативных пожилых дам.

— Это еще не всё, — Никки пробежала взглядом по строчкам и отыскала нужный абзац.

— Да у нее врожденный талант, — заметила Олив.

Никки перевернула страницу и просмотрела текст.

— Ну и ну, — воскликнула она. — Вот так поворот. Теперь она трахается с посыльным.

— Давай, Нина, — ухмыльнулась Олив. — Чего уж там, попробуй всё и сразу.

— А ее муж смотрит. И получает от этого удовольствие.

— А другие истории такие же неприличные? — поинтересовалась Олив.

— В общем, да.

— Грязные распутницы! Кто это читает кроме тебя и вдов?

— Пока никто, — ответила Никки. — Но только пока. Думаю, как только у нас наберется достаточное количество рассказов, мы можем попытаться их издать.

— Хм, ну не знаю. Слишком уж интимные сюжеты. Одно дело, когда вдовы делятся ими с тобой, и совсем другое — обнародовать их.

— Эти женщины оказались гораздо смелее, чем я думала, — возразила Никки. — Вполне могу представить, как Арвиндер выступает на митинге «Британских воительниц». А Притам выразительно декламирует.

Олив наклонила голову и улыбнулась. Никки был хорошо знаком этот взгляд, словно говоривший: «Ты опережаешь события». Правда, чаще доводилось видеть его у Минди.

— Начало ведь уже положено, — сдаваясь, пробормотала девушка.

С кухни донесся чей-то вскрик. Никки распахнула дверь и увидела, как Сэм прыгает на месте, сжимая правой рукой пальцы левой.

— Что случилось?

— Ошпарился кипятком. У посудомоечной машины сломался звуковой индикатор.

Подошла Саня и, отвернувшись, приоткрыла дверцу посудомоечной машины. Изнутри вырвалось сердитое облачко пара. Барменша стала осторожно вытаскивать тарелки и составлять их стопкой на стол. Сэм пробормотал что-то себе под нос и вышел из кухни. Никки последовала было за ним, но, услышав смешки кухонных работников, остановилась. Ни к чему проверять, как там Сэм. Он и без нее не пропадет. Никки вернулась за стойку.

— Идиоты! — пробормотала она.

— Кто? — спросила Олив.

— Да те парни из кухни.

— Не позволяй им себя доставать. Они просто завидуют, — напомнила подруга.

— Наверняка, — ответила Никки. — Но иногда я понимаю, откуда они это взяли: Сэм нанял меня без всякого опыта. Подозрительно, правда?

Олив пожала плечами.

— Он увидел в тебе потенциал. А может, ты ему и впрямь приглянулась, но ведь он попытался пригласить тебя на свидание лишь спустя пару лет после того, как ты начала здесь работать, и ты ему отказала. С тех пор он не стал относиться к тебе иначе.

— Вообще-то стал. Раньше я могла запросто болтать и шутить с ним, но теперь мне неловко. Это все Гарри с Виктором виноваты.

Втайне Никки винила и себя. Зачем надо было делать Сэму комплименты?

— Тогда скажи им это, — велела Олив. — Давай. Поставь их на место.

Несмотря на всё свое возмущение, Никки поежилась от мысли о столкновении с этими русскими. Боялась услышать в ответ: «На воре шапка горит». Боялась, что не сможет убедить их, что они ошибаются.

— Не так уж это и важно. Я могу просто игнорировать этих олухов, — сказала Никки.

Олив подняла бровь, но ничего не сказала. Дверь паба распахнулась, и на пороге появился молодой человек. Никки не успела скрыть свою радость. Когда Джейсон направился к бару, Олив проследила за ее взглядом.

— Это еще кто?

— Парень, с которым я познакомилась на днях, — пробормотала Никки, растягивая губы в улыбке. И тут же нашла себе дело, принявшись вытирать блестящую стойку. — О, привет! — небрежно бросила она, когда Джейсон приблизился.

— Паб «О’Райлис», — проговорил он. — Всего их семнадцать. Это моя четвертая попытка.

— Я ведь сказала: в Шепердс-Буше, разве нет?

Парень задумался.

— Видно, я пропустил это мимо ушей.

— Она не дала тебе адрес? — спросила Олив. — Кстати, меня зовут Олив. Я фрейлина Никки.

— Приятно познакомиться, — ответил Джейсон. — Мне ужасно неловко, но, прежде чем что-нибудь заказать, я должен срочно посетить туалет.

Никки показала, куда идти.

— Он симпатичный, — заметила Олив, как только Джейсон оказался вне пределов слышимости.

— Думаешь? Не знаю, — ответила Никки.

— Да ладно! Я видела выражение твоего лица, когда он вошел. Как вы познакомились?

— Прикинь, не где-нибудь, а в храме! Мы оба курим в одном и том же закоулке. Я не успела спросить его, что он вообще там забыл.

— Может, молился?

— Храм — это скорее огромный клуб. Туда заходят, чтобы быстренько отметиться, а потом отправляются с друзьями в столовую, чтобы поесть бесплатной еды и вволю посудачить. Для большинства молодежи это едва ли священное место.

— Так, может, он и встречался с друзьями?

— А вот это проблема. Я не хожу на свидания с парнями, которые тусуются в храме. Понимаешь, ведь мы живем в таком огромном городе, весь мир у наших ног, а они день-деньской торчат в гурдваре!

Олив выразительно посмотрела на подругу.

— Опять ты за свое!

— Что?

— Ты слишком критична. Дай человеку шанс. Чтобы найти тебя, он таскался по всем пабам «О’Райлис». Разве не круто?

— Может, даже чересчур.

— Никки!.. — вздохнула Олив.

— Ладно. Я немного сопротивляюсь внутри. Не знаю почему.

— У меня есть теория.

— Только не говори, что у меня неизжитые претензии к отцу, — предупредила Никки. — Ты уже выдвигала эту версию, но лишь заставила меня чувствовать себя дерьмом.

— Претензии у тебя не к отцу, а к матери. Джейсон — именно тот парень, которого бы выбрала для тебя твоя мама. Славный пенджабский юноша.

Олив с хитрецой ухмыльнулась.

— О боже, Олив! А вдруг он ходил в тот день в храм, чтобы просмотреть брачные объявления? — испугалась Никки. — И увидел анкету Минди? Это… это же почти инцест!

Олив шикнула на нее, потому что к бару уже подходил Джейсон. Воцарилось неловкое молчание. На весь паб прогремел голос ведущего викторины:

— Второй по численности населения город Мексики? Вопрос на три очка: второй по численности населения город Мексики?

— Гвадалахара, — сказал Джейсон и обратился к Никки: — Можно мне кружку «Гиннесса»?

— О, разумеется, — ответила Никки и взялась за дело, попутно заметив, что ее подруга внимательно изучает Джейсона.

— Джейсон, можно задать тебе вопрос, чтобы кое-что прояснить? — спросила Олив.

— Конечно.

— Для чего ты ходил в храм в тот день, когда познакомился с Никки?

Никки оцепенела, сжав в руке бокал с пивом.

— Олив!

— Давай закроем гештальт, ладно? И я от вас отстану.

— Ты должен извинить мою подругу… — начала Никки, но Олив предостерегающе подняла руку.

— Пусть говорит мужчина, — велела она.

Джейсон откашлялся.

— Я ходил туда, чтобы воздать благодарность.

— В самом деле? — спросила Никки.

Джейсон кивнул.

— Пару лет назад у моей матери обнаружили рак груди. Было довольно страшно, а сейчас врачи объявили, что у нее ремиссия. Поэтому мне захотелось немного поболтать с Богом и выразить ему признательность.

Олив улыбнулась Никки и, извинившись, отошла от стойки, прихватив с собой выпивку, и затерялась в толпе участников викторины.

— Очень сочувствую твоей маме, — сказала Никки. — Видимо, ей пришлось нелегко.

— Действительно, но сейчас уже лучше. Если честно, я не часто обращаюсь к религии, особенно в храме, но там ощутил знакомый покой.

— А у меня пару лет назад умер отец. От сердечного приступа, — сообщила Никки.

— Соболезную.

— Спасибо, — сказала Никки. — Все случилось очень неожиданно. Во сне, — она не знала, зачем говорит это Джейсону. Внезапно лицо у нее запылало, и она обрадовалась, что в пабе тусклый свет. — Значит, у тебя в Лондоне есть родственники?

— Двоюродные дядя и тетя. Они живут в Саутолле, рядом с храмом. Каждый раз, когда я приезжаю, они настаивают, чтобы я остановился у них. Тетя жутко беспокоится, что меня некому кормить.

— Взрослые все такие, — подхватила Никки. — Моя мама составила целый перечень ужасных бед, которые сваливаются на девушек, живущих самостоятельно. После изнасилования и убийства шла голодная смерть.

— Вообще-то я должен сказать, что в тот день в храме очень обрадовался лангару. Я и не подозревал, как мне не хватает домашнего дала и роти.

— Мне тоже, — призналась Никки. — Как ни странно, живя дома, я никогда особенно не любила дал. Но если сейчас позвоню маме и спрошу, как его готовить, она попытается с помощью своего дала заманить меня к себе. И вот я подумала: ведь это совсем нетрудно. Купила в супермаркете чечевицу, сварила и добавила специи. Видимо, бухнула слишком много куркумы — дал получился ярко-желтый и совершенно несъедобный. В конце концов мне просто захотелось, чтобы эта гадость хотя бы выглядела как дал, и я подсыпала немного растворимого кофе для более коричневого оттенка.

— Только не говори, что ты это съела!

— Выбросила его в проулок между домами. На следующее утро пришел мой босс Сэм и стал ворчать, что кого-то стошнило рядом с пабом, а я подумала: «Нет, это всего лишь большой латте-дал от Никки».

Девушка так заболталась с новым знакомым, что оставшиеся часы смены пролетели быстро. Когда Джейсон, в свою очередь, осведомился, что она делала в храме в тот день, Никки отвлеклась на вновь прибывшую компанию и занялась выполнением их заказов. Это дало ей возможность поразмыслить над ответом.

— Я преподаю там в кружке — обучаю грамоте взрослых женщин.

Девушка решила, что этот стандартный ответ будут получать все интересующиеся — исключением стала только лучшая подруга, — так благоразумнее.

Когда закончился последний тур викторины, Олив вернулась в бар.

— Джейсон, а ты, оказывается, правильно ответил про мексиканский город. Это Гвадалахара, — чуть более высоким, чем обычно, голосом объявила она.

— Ой-ой, Олив уже тепленькая, — поддразнила ее Никки. — Наверное, ужасно тяжело просвещать с похмелья этот мерзкий девятый класс.

Олив проигнорировала шпильку.

— Никки, ты слышала, что я сказала? Джейсон жутко умный. Вы, ребята, отличная парочка. Надо вам с Минди замутить двойную пенджабскую свадьбу.

— Минди моя сестра, — объяснила Никки Джейсону. — Олив, умоляю, заткнись.

— Ее сестренка ищет себе мужа, — продолжала Олив. — У тебя есть кто-нибудь на примете, Джейсон? Друзья? Братья?

— У меня есть брат, но ему всего двадцать один. Зато он знаменитость, если это что-нибудь значит.

— И чем же он знаменит? — полюбопытствовала Никки.

— Слышали про интерактивный сайт «Хипстер или Харвиндер»?

— Да, — ответила Никки, а Олив одновременно с ней ответила:

— Нет.

Никки принялась растолковывать подруге:

— Люди выкладывают туда свои фотографии с модными бородками, а посетители сайта оценивают, насколько они похожи на известного сикха по имени Харвиндер. У него безумно густая борода.

— Мой брат год проучился за границей, в Индии, и подружился с Харвиндером во время пешего похода в крошечную деревушку. Они поговорили о том, что на Западе бороды с недавних пор в большой моде, а в сикхской культуре это отражение индивидуальности. Вот так и родилась идея сайта, — пояснил Джейсон.

— Так твой брат основал «Хипстер или Харвиндер»? Круто!

— Ага. Из Индии вернулся с большой бородой. Это способ самовыражения. Он и меня пытался заставить отрастить бороду, но с ней я стал похож на гнома.

— Ты слишком высокий для гнома, — дружелюбно заметила Олив.

— Спасибо.

— У тебя есть друзья, с которыми можно свести сестру Никки? — поинтересовалась Олив. — Высокие?

— Я не очень-то верю во все эти индийские штучки с устроенными знакомствами.

— Почему же? — спросила Олив.

— Слишком большое давление. В этом участвуют все — друзья, родители… Начинают устанавливать сроки, будто любые отношения мужчины и женщины должны приводить к браку. Слишком напряжно.

— Вот именно! — воскликнула Никки. — Если встречаешься с кем-то, кого выбрала для тебя мама, это сразу отбивает всякий интерес.

— А когда ничего не получается, потом еще приходится объясняться.

— И прятать от людей глаза.

— Сплошная нервотрепка, — согласился Джейсон.

Никки заметила, что, пока они говорили, Олив беспрестанно переводила взгляд с одного на другого, как на теннисном матче. А потом отправилась досматривать викторину, подмигнув Никки через плечо.

По окнам автобуса хлестал дикий ливень. Пассажиры торопливо высыпали из салона и, сбившись в кучку, побежали к храму. Никки придерживала капюшон дождевика, но колючий ветер все равно жалил ей щеки. Вчера вечером, после того как она заперла паб и в компании Джейсона курила последнюю сигарету, они обсуждали, как отказаться от этой вредной привычки.

— Буду бросать вместе с тобой, — заявил он. — Мы сможем поддерживать друг друга. Но тогда мне непременно понадобится твой номер телефона. Ну, знаешь, для обсуждения успехов и мотивирующих бесед.

Теперь, борясь с дождем и спеша под широкий козырек гурдвары, Никки подумала, не выкурить ли ей последнюю сигарету. Она прошла вдоль здания храма, пересекла автостоянку и нырнула в закоулок. Сигарета того стоила. Девушка с удовольствием затянулась и спросила себя, как же она собирается бросать курить? Зато у нее будет повод обсудить это с Джейсоном, подумалось ей.

Глубоко уйдя в свои мысли, Никки докурила сигарету и вышла из переулка. Позади нее раздался хриплый голос:

— Прошу прощения!

Она обернулась и увидела крепкого молодого мужчину в клетчатой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами, обнажавшими курчавые волосы на груди.

— Это храм? — спросил он. Что-то в его голосе заставило девушку подумать, что он не спрашивает, а утверждает.

— Да. Вы заблудились?

Никки выдержала его взгляд. Когда незнакомец шагнул к ней, его губы с отвращением скривились.

— Ваша голова должна быть покрыта.

— Я еще не в храме, — возразила Никки.

Мужчина приблизился к девушке, сверля ее тяжелым взглядом. У Никки засосало под ложечкой. Она оглянулась и с облегчением заметила большое семейство, замершее у входа.

Незнакомец проследил за ее взглядом.

— Покрой голову в присутствии Бога, — произнес он наконец сквозь зубы. И зашагал прочь, оставив Никки в недоумении.

Когда Никки вошла в класс, почти все ученицы были на местах и увлеченно болтали. Девушка не стала их прерывать. Встреча со странным незнакомцем не выходила у нее из головы. Никки никогда не видела, чтобы кого-нибудь так разозлила женщина с непокрытой головой на территории храма. Кто он такой, чтобы ей указывать?

В класс вошла Тарампал Каур и заняла свое место за дальним столом. Разложила в ряд карандаши и ручки и выжидающе уставилась на Никки.

— Сейчас подойду, — сказала Никки. Остальные женщины подняли глаза, словно впервые заметили преподавательницу.

— В автобусе мы всю дорогу говорили о наших рассказах, — объявила Манджит.

— В автобусе? А если окружающие услышат? — возмутилась Тарампал.

— Никто не подслушивает старушечью болтовню. Всем кажется, мы только бубним, обсуждая боль в колене или грядущие похороны, — ответила Арвиндер.

— Могли бы и постесняться.

— Ах, стеснительность — путь в никуда, — возразила Притам. — Вспомните, как мы прикидывались скромницами, делали вид, что не хотим этого!

— А потом не смели это обсуждать, — подхватила Манджит. — Лично мне всегда хотелось знать: все ли ему понравилось? Может, в следующий раз он постарался бы продержаться подольше?

— Или немного расширил бы свой репертуар, — добавила Арвиндер. — А не ограничивался вот этим, — она вытянула вперед руки, сжала воображаемые груди и изобразила мужчину, совершающего торопливые толчки. — Пять минут — и готово.

Женщины, разразившись оглушительным смехом, громко зааплодировали уморительной сценке.

— Вас обязательно поймают на таких разговорах, — сказала Тарампал, — и что тогда?

Женщины смолкли и переглянулись.

— Мы разберемся, если это случится, — ответила наконец Шина. — Как сказала Арвиндер, нас никто не слушает.

— Да перестань, Тарампал, — нервно улыбаясь, проговорила Манджит. — Ведь это весело.

— Вы сильно рискуете, — отрезала Тарампал. И стала собирать вещи. — Если вас изобличат, это не моя проблема.

На лице Манджит явно читался испуг. Арвиндер взяла женщину за руку и успокаивающе сжала.

— Нас изобличат, только если кто-нибудь расскажет об этом, — сказала она. — Тарампал, ты собираешься нас выдать? Потому что если ты только посмеешь, мы все свидетельницы того, что и ты ходила в кружок.

— Ну и что? — спросила Тарампал.

Притам встала и медленно приблизилась к Тарампал. Внезапно у нее появилась поступь грозной матери семейства из ее любимых сериалов: эта высокая, величественная матрона, подняв подбородок, свысока взирала на Тарампал.

— Мы скажем, что всё это затеяла ты, а потом обиделась, когда твой рассказ нам не понравился. Слово четырех женщин против одной. Плюс Никки, которая умеет убеждать людей, потому что у нее аб-ва-катский диплом.

— Хм, нет у меня никакого адвокатского диплома, а кроме всего прочего, наверняка можно найти способ получше… — начала Никки.

— Вы все бесстыдницы, — прошипела Тарампал и выскочила из класса.

— Подождите, Тарампал, прошу вас, — крикнула Никки и устремилась за ней. В коридоре женщина остановилась, прижимая к груди сумку. Костяшки пальцев у нее побелели. — Тарампал, прежде чем вы пойдете рассказывать Кулвиндер о наших занятиях, пожалуйста…

— Я и не подумаю снова идти к Кулвиндер. Уже пыталась. Она ничего не пожелала слышать, — отрезала Тарампал.

— О, — только и вымолвила Никки. Она не знала, сердиться ей на Тарампал или радоваться поступку Кулвиндер. — Кого же вы тогда так боитесь?

Тарампал, не ответив на вопрос, покосилась на застекленную дверь класса.

— Видела, как эти твари ополчились на меня? — спросила она. — Я знаю их много лет, а они только что меня предали. С чего ты взяла, что им можно доверять?

— Они лишь пытались защититься.

— Уверена?

— Да, — ответила девушка. Но когда она тоже взглянула на вдов, ей стало не по себе. Женщины болтали между собой, их резковатые голоса едва долетали до коридора. Никки ничего не знала об их мире.

— Может, вернетесь в класс, Тарампал? Мы что-нибудь придумаем.

Тарампал помотала головой.

— Я не собираюсь рисковать, связавшись с вашим кружком. У этих женщин нет чести. Они не заботятся о репутации своих покойных мужей. Я обязана блюсти доброе имя Кемаля Сингха. Сделай одолжение, выбрось мое заявление. Я не хочу иметь ничего общего с этими рассказами, — и она удалилась.

— Надо попросить ее вернуться, — сказала Манджит, когда Никки вошла в класс. — Вы ведь знаете, на что она способна.

— Послушай, Манджит. Разве мы не поддержали тебя, когда Тарампал пронюхала, что твой муж тебя бросил? Она оставила тебя в покое, как только поняла, что оказалась в меньшинстве, — заметила Притам.

— Что вы имеете в виду? — спросила девушка. — Что собиралась сделать Тарампал?

— Теперь уже ничего, — отрезала Арвиндер. Это был не тот ответ, который хотела получить Никки. Арвиндер надулась от гордости. — Не волнуйся, Манджит.

— Да, но ее автобус только что уехал. Теперь ей придется двадцать минут ждать следующего, — сказала Манджит.

Никки посмотрела из окна на автостоянку храма. Тарампал вышла из здания и быстрым шагом направилась в сторону улицы. Рядом с ней притормозил серебристый БМВ, стекло опустилось. Тарампал наклонилась, переговорила с водителем, затем забралась в машину.

— Она только что села в чью-то машину, — объявила Никки. — Ей ничего не грозит?

Женщины переглянулись и пожали плечами.

— Зачем насильнику старухи вроде нас? — спросила Арвиндер.

— Тарампал всего на несколько лет старше меня, — заметила Шина. — Ей сорок с небольшим.

Никки это не удивило. Гладкое лицо Тарампал заметно контрастировало с ее унылыми вдовьими одеяниями. Согбенная фигура, усталый вздох, с которым она садилась за парту, были напускными — она играла роль, которую от нее ожидали: увядшей печальной вдовы.

— Ничего, что она просто села в чью-то машину и укатила домой? — не унималась Никки.

— Видимо, это кто-то из знакомых. Меня, например, постоянно предлагают подбросить домой с рынка. Обычно человек сам сообщает, чей он сын или дочь, — сказала Арвиндер.

— Серебристый БМВ? — спросила Шина. Никки кивнула. — Тогда, наверное, это Сандип, внук Решам Каур.

Услышав имя Сандипа, Притам фыркнула:

— Тот парень, что воображает, будто слишком хорош для наших девушек? Он отверг даже внучатую племянницу Пуран Каур из Америки. Помните ее? Она приезжала на свадьбу. Красавица — кровь с молоком, зеленые глаза.

— Решам сказала мне, что это линзы, — сообщила Манджит.

— Ой, Манджит, ты веришь всему, что слышишь. Ясное дело, Решам теперь будет распускать слухи о девочке и утверждать, что та недостаточно хороша для ее драгоценного мальчика, — воскликнула Шина. — Она из тех старомодных индийских мамаш, которые помешаны на своих сыновьях. Когда ее старший сын женился, она целый месяц спала в постели между ним и его женой, чтобы у них не было отношений.

— Ему понадобился месяц, чтобы потребовать у матери убраться из его кровати? Ну и слюнтяй! — подала голос Притам. — На месте новобрачной я бы каждую ночь притворялась, что громко рыдаю во сне, чтобы свекрови это надоело и она оставила нас в покое. Я бы сказала: «Выбирай: твоя мать или я?» И он выбрал бы меня.

— Моя свекровь делала то же самое, — вздохнула Арвиндер. — Не в первую брачную ночь, в тот раз она оставила нас одних. Но потом много ночей подряд я просыпалась и видела, как она мирно храпит между нами. Я спросила у мужа: «Тебя не беспокоит этот шум?» Он сказал: «Шум? Какой шум? Она же моя мать!»

Мысли Никки до сих пор были заняты Тарампал.

— Почему Тарампал должна блюсти репутацию мужа, если он уже умер?

Вдовы переглянулись.

— Кемаль Сингх был пундитом, — объяснила Манджит, — умел предсказывать судьбу и совершал особые молитвы за людей. Некоторые до сих пор его чтут. Она ведет себя как преданная жена, заботясь, чтобы его репутация оставалась незапятнанной.

Арвиндер фыркнула.

— Преданная жена? У Тарампал и без того есть чем заняться.

— Ей до сих пор надо сохранять лицо, не так ли? Она от этого зависит. Не удивлюсь, если сегодня вечером она постучится в наши двери со своей особой молитвой, — возразила Манджит.

— Я покажу ей это, и она тут же отвяжется, — сказала Арвиндер и продемонстрировала всем раскрытые ладони. Женщины захихикали над какой-то своей, им одним понятной шуткой, касавшейся, видимо, хиромантии, догадалась Никки.

Шина посмотрела на девушку.

— Никки, не надо беспокоиться за Тарампал. Пока об этих рассказах не знают мужчины, все в порядке.

Никки вспомнила храмовый лангар и невидимую, но нерушимую границу, разделявшую мужчин и женщин.

— Надеюсь, они и не узнают, — сказала она. — Ведь никто из вас с мужчинами и не разговаривает, верно?

— Конечно. Мы же вдовы. И больше не общаемся с мужчинами. Нам нельзя, — подтвердила Притам.

— Не так уж это и плохо, — усмехнулась Арвиндер.

— Говори за себя, — парировала Шина. — Вы наслаждались своими мужьями куда дольше меня.

— Наслаждались? Много ли времени у нас на это оставалось — между уборкой, готовкой и ссорами? — Арвиндер перевела взгляд на Никки. — Девушкам твоего поколения повезло больше. По крайней мере, у вас есть возможность познакомиться с мужчиной, прежде чем идти за него замуж. И отсеять дураков и круглых дураков.

Манджит одобрительно хихикнула. Шина по-прежнему хранила задумчивость. Никки почувствовала, что пора сменить тему.

— Чей сегодня рассказ? — спросила она.

Арвиндер тут же подняла руку.

— Почему она его ведет? Разве не он должен это делать? И откуда ей известно, где тут подсобка? — спросила Притам.

— Не перебивай, — отрезала Арвиндер. — Разве я тебя перебиваю, когда ты рассказываешь?

Шина отложила ручку и повращала запястьем.

— Это непростая работа, — сказала она Никки по-английски.

— Бессмыслица какая-то выходит, — не унималась Притам, — если только женщина не бывала там раньше. Может, он хотел жениться на этой девушке, но его родители не позволили, вот она и вернулась переодетая.

Арвиндер явно разозлилась, но Никки видела, что она задумалась.

— Ладно, Шина, напиши об этом.

— В каком месте? — спросила Шина.

— Где угодно. В любом случае приближается самое интересное.

— По-моему, она была в современной одежде, — вставила Шина. — И почему вдруг оказалась в сари?

— Сари лучше.

— Значит, это тоже поменять? Про современную одежду вычеркиваем?

— Женщина в сари не может вести себя так бесстыдно.

— Ерунда. В Лондоне все женщины так себя ведут, неважно, что на них надето.

— В Лондоне может быть, но не в Саутолле, — запротестовала Манджит.

— И в Саутолле тоже, — возразила Притам. — Знаешь холм за Герберт-парком? Там назначают свидания молодые парни и девушки. Как-то летом у нас гостили родственники. Мы повели их туда полюбоваться закатом и увидели, как мусульманка в хиджабе шлялась от одной припаркованной машины к другой, от одного мужчины к другому. Всякое бывает.

— Значит, Майю застали именно там? — спросила Манджит. В классе тут же образовался вакуум. Женщины неловко заерзали, и в памяти Никки возникли смущенные лица женщин из лангара, когда Зеленая Дупатта вершила свой суд. Почему люди так реагируют на упоминание дочери Кулвиндер?

— Что? — спросила Манджит, озираясь по сторонам. — Тарампал здесь больше нет, а я так и не узнала подробности, потому что была в Канаде.

— Он нашел эсэмэски в ее телефоне, — сказала Притам. — Во всяком случае, я так слышала.

— Мало ли что ты слышала? — воскликнула Арвиндер, поворачиваясь к дочери. — Я никогда не учила тебя дурно отзываться о мертвых!

— Эй, но теперь-то все знают, верно? — возразила Притам. — Прошел почти год.

— Не все, — сказала Шина, кивком указав на Никки. — А ей и не нужно знать. Извини, Никки, но это частное дело. Кулвиндер не обрадуется, если услышит, что мы тут ее дочь обсуждаем.

Вот так Никки очередной раз напомнили, что она не пользуется полным доверием вдов. «Почему это мне не нужно знать?» — хотела спросить девушка, когда женщины обменивались недовольными взглядами. Особенно раздраженной выглядела Шина. После этого дочь Кулвиндер и ее безнравственное прошлое еще больше заинтриговали Никки. В общем-то, ей хотелось узнать про Майю из любопытства, но, может быть, если она получит эти сведения, у нее будет больше шансов наладить отношения с Кулвиндер? Никки подумала, не обсудить ли это с вдовами (в конце концов, в их интересах, чтобы Кулвиндер считала, что занятия английским идут хорошо), но Шина внезапно взяла инициативу в свои руки.

— Продолжай свой рассказ, Арвиндер, — велела она и показала на часы. — Мы не хотим проторчать здесь всю ночь.

Воцарилось молчание. Вдовы уставились на Никки.

— Да, пойдемте дальше, — сказала девушка. — Мы остановились на самой середине.

Она благодарно улыбнулась Шине, и молодая вдова ответила тем же. Обстановка стала разряжаться. Арвиндер пожала плечами.

— Я не знаю, что дальше.

— Опиши его прибор, — предложила Шина. — Он большой или маленький?

— Большой, конечно, — усмехнулась Арвиндер. — Какой смысл пихать в себя тощую морковку?

— Бывают ведь и слишком большие. Пихать в себя батат тоже не захочется. Вот у меня как раз и была такая проблема, — объявила Шина, покачивая головой. — Никакого топленого масла не хватило бы, чтобы в первый раз было не больно.

— Идеальный вариант — банан, — заметила Притам. — И размер, и форма что надо.

— Насколько спелый? — спросила Арвиндер. — Если перезрелый — будет похоже на мой первый раз: сплошная каша.

— Вы всегда сравниваете член с овощами и фруктами? — перебила ее Никки. После таких разговоров и в супермаркет идти не захочется.

— Нет, — ответила Манджит. — Иногда мы называем его «данда». По-пенджабски это означало «палка». Ведь о таких вещах никто не говорит. Все наши знания и язык достались нам от родителей. А они, разумеется, не обсуждали то, чем мужчина и женщина занимаются наедине.

— Вы правы, — сказала Никки, не сумев подобрать пенджабское слово для обозначения пениса. Придется привыкнуть к этим эвфемизмам, пусть даже звучат они странновато для ее уха. На предыдущем уроке ни одна из вдов и глазом не моргнула, когда Шина прочитала: «Она ахнула и прошептала: „О, дорогой, как же приятно“, когда он засунул свой огурец в ее норку».

— Но мы знаем английские слова, — сказала Притам. — Этому мы быстро научились благодаря телевидению и нашим детям. Похоже на ругательства: мы слышали, каким тоном это произносится, и поняли, что это нехорошие слова.

— Петух, — сказала Арвиндер.

— Яйца, — прощебетала Притам. — Сиськи.

— Киска? — пролепетала Манджит. Никки кивнула. Женщина просияла.

— Сиськи, трах, дырка, задница, — внезапно посыпалось с губ Арвиндер.

— Тогда ладно, — торопливо перебила ее Никки. — Если вам так комфортнее, давайте использовать фруктово-овощные сравнения.

— Лучше всего овощные, — заявила Притам. — Скажите, разве может что-либо дать более полное представление о его упругости и вкусе, чем сравнение с сочным баклажаном?

И на следующей неделе перед занятиями Никки выскочила из автобуса на остановке у храма под ледяной дождь. В лангаре, все еще дрожа от холода, она заметила Шину, сидевшую в одиночестве. Девушка выстояла очередь, чтобы положить себе на тарелку карри из нута, дал и роти, а затем подошла к Шине и спросила, можно ли подсесть к ней.

— Конечно, — ответила женщина, отодвигая свою сумочку.

Никки оторвала кусочек роти и зачерпнула им дал. Чайной ложкой положила сверху немного йогурта.

— М-м-м, — протянула она, жуя роти. — Почему в храме дал всегда такой вкусный?

— Тебе нужен религиозный ответ или правильный? — спросила Шина.

— И тот и другой.

— Дал создан с Божьей любовью. И в нем полно топленого масла.

— Принимается, — сказала Никки, подхватывая следующим кусочком роти порцию поменьше.

— Пусть это не мешает тебе наслаждаться едой. Но всякий раз, когда я примеряю брюки и они не застегиваются, я знаю, кого винить.

— Значит, ты не всегда обедаешь здесь перед занятиями? — поинтересовалась Никки. Стройная Шина не походила на женщину, злоупотребляющую жирным далом.

— Обычно после работы я возвращаюсь домой и готовлю ужин для себя и свекрови, а уж потом отправляюсь сюда. Но сегодня из-за дождя такая пробка, что я решила приехать прямо сюда.

Итак, Шина по-прежнему живет со свекровью, хотя муж ее умер. Никки задалась вопросом, не из чувства ли долга она так поступает. Девушка украдкой покосилась на Шину, на чем частенько себя ловила, пытаясь по ее современной одежде и поведению определить, насколько традиционных взглядов она придерживается.

— У нее, бедняжки, старческая деменция, — продолжала Шина, отвечая на не заданный вслух вопрос. — Иногда спрашивает, где ее сын. Я и помыслить не могу, чтобы бросить ее одну, такую рассеянную и неприкаянную.

Вот это уже понятнее.

— Значит, она была хорошей свекровью? — спросила Никки. — Кажется, я слышу одни только страшные истории. И беспокоюсь за сестру, которая мечтает о традиционном браке. Твоя свекровь, видимо, хорошо к тебе относилась.

— О да. Она была мне как подруга. Мы вдвоем никогда не скучали. У нее не было дочерей, и она искренне радовалась моему присутствию. После смерти Арджуна было совершенно ясно, что я останусь в его семье. Мне поначалу пришлось привыкать к жизни с ними, но это лишь вопрос привычки. Так и передай сестре. Она что, хочет брака по договоренности?

— Вроде того, — ответила Никки. — Я повесила ее анкету на доске брачных объявлений.

— О, некоторые тамошние экземпляры безнадежны, правда?

— Мне понравилось объявление, где указана группа крови. Видимо, в этой семье в обязанности жены входит пожертвование почки.

Шина засмеялась.

— Когда родители устраивали мой брак, меня бесило, что они все время расхваливают мой «светлый цвет лица» как самое главное достоинство.

— Да! — подхватила Никки. — Можно подумать, именно это и привлекает женихов.

— К сожалению, привлекает, — ответила Шина. — Чем белее, тем милее. В семье Арджуна кожа у всех была темная, и когда выяснилось, что мы не можем иметь детей, кто-то имел наглость заявить: «Вот и хорошо, теперь тебе не нужно беспокоиться, что дети пойдут в него».

— Что за чушь! — воскликнула Никки, но тут же вспомнила, как в Индии попыталась отговорить Минди от покупки осветляющего крема, а Минди ответила: «Тебе легко говорить, ты по меньшей мере на три тона светлее меня».

— Значит, ты следующая? — спросила Шина. — После сестры?

— О боже, нет, — фыркнула Никки. — Не могу представить, чтобы мой брак кто-то устраивал.

Шина пожала плечами.

— Это не так уж и плохо. Тебе же меньше хлопот. Не думаю, что у меня получилось бы ходить по свиданиям.

— Разве хорошо, когда решают за тебя?

— Да, если устроить все с умом, — сказала Шина. — Понимаешь ли, когда родители подыскивали мне жениха, я тоже не сидела сложа руки. Я видела Арджуна на чьей-то свадьбе, и когда папа с мамой стали выяснять мои предпочтения, в общих чертах описала его, не упоминая имени. Они взялись за дело, и не прошло недели, как отыскали. К счастью, он тоже приметил меня на свадьбе. Так что все остались очень довольны собой.

— Вообще-то это довольно романтично, — признала Никки. Она могла лишь надеяться, что Минди так же повезет в ее поисках.

— Если чего-то хочешь, надо просто внушить родителям или свекрам, что это их идея, — изрекла Шина, подняв указательный палец. — Послушай совета убеленной сединами почтенной дамы.

Никки рассмеялась.

— Хорошо, биби Шина. Кстати, сколько тебе лет?

— Последние шесть лет мне двадцать девять, — сказала Шина. — А тебе?

— Если спросишь мою маму, я еще младенец и никогда не заслужу права думать самостоятельно. В действительности же мне двадцать два.

— Ты живешь одна?

Никки кивнула.

— В квартире над пабом. Не думаю, что смогу заставить кого-нибудь поверить, будто это была идея моих родителей.

Внезапно лицо Шины просияло. Едва шевеля пальцами, она осторожно помахала кому-то.

— Не надо, Никки, не оборачивайся!

— Кто это?

— Никто.

— И как Никого зовут?

— Ты чересчур любопытная.

— Никто Сингх?

— Ты перестанешь пялиться, Никки? Ладно, его зовут Рахул. Рахул Шарма. Три раза в неделю он исполняет в храме севу,[20] потому что, когда его уволили с предыдущей работы, он питался только здесь. Это его спасло. Теперь Рахул добровольно вызвался работать на кухне, чтобы отплатить добром за добро.

— Ты явно много о нем знаешь. Вы, ребята, хотя бы разговариваете друг с другом или просто обмениваетесь умильными взглядами в лангаре?

— Между нами ничего нет. Во всяком случае официально. Мы работаем в «Банке Барода». Мне поручили ввести его в курс дела, когда он поступил к нам несколько недель назад.

— Ты покраснела.

— И что?

— Ты влюблена.

Шина наклонилась к Никки.

— Иногда он остается после работы, чтобы поболтать со мной. Мы разговариваем только на парковке за банком, чтобы нас не увидели с улицы. Вот и все.

— Ты когда-нибудь ходила на свидания? Садишься в свою маленькую красную машинку и уезжаешь из Саутолла, чтобы тебя никто не увидел, если ты об этом беспокоишься.

— Это не так просто, — сказала Шина. — За первым свиданием будет другое, и вот у нас уже отношения…

— Ну и что?

— Я ведь по-прежнему принадлежу к семье покойного мужа. Все очень непросто. К тому же Рахул индус. Люди начнут болтать.

«Люди начнут болтать». Как же Никки ненавидела это предостерегающее изречение. Мама не раз прибегала к нему, чтобы отговорить ее от работы в «О’Райлисе».

— Кто будет болтать о тебе и Рахуле? Вдовы?

— Я не знаю, что подумают вдовы. Думаю, их терпимости тоже есть предел, особенно если мы будем встречаться в открытую. Запомни, вдове не полагается вступать в повторный брак, не говоря уже о свиданиях.

— Я часто спрашиваю себя: почему ты с ними дружишь, — вырвалось у Никки.

Ее собеседница изумленно подняла бровь.

— Прошу прощения?

Никки смутилась.

— Извини, ляпнула не подумав.

Наступило молчание. Девушка, избегая смотреть Шине в глаза, стала оглядывать лангар. Тут она заметила группу женщин, сидевших в центре зала. Сверкающие наряды и безупречный макияж придавали им гламурный вид героинь любимых индийских сериалов Притам.

— Просто мне кажется, тебе больше подошла бы дружба вон с теми женщинами. В смысле возраста и интересов.

— Не гожусь я для этой компании, — возразила Шина. Никки заметила, что она даже не обернулась, чтобы взглянуть. — Я пыталась. С некоторыми из них мы вместе ходили в школу. Но вскоре после свадьбы у Арджуна обнаружили рак — это был первый удар. Люди сначала сочувствуют, но когда болезнь затягивается, начинают избегать вас, как будто ваше невезение заразно. Потом, из-за химиотерапии уже не могло быть речи о детях. Это был второй удар. Все вокруг рожали детей, мамочки объединялись в маленькие группы по интересам, а мне туда доступ был закрыт. Затем, после семилетней ремиссии, у Арджуна случился рецидив, и он умер. Я стала вдовой.

— Третий удар, — сказала Никки. — Понятно.

— Так что для меня это не такая уж большая трагедия. Вдовы более прагматичны. Они знают, что такое настоящая утрата. Те женщины повыходили замуж за богачей, владеющих семейным бизнесом. Они не работают и день-деньской точат лясы в «Чандани».

— Что такое «Чандани»?

— Самый дорогой салон красоты в Саутолле, — пояснила Шина. — Одно из тех мест, куда изредка ходишь, чтобы побаловать себя, хотя, как правило, обходишься дешевым маникюром в маленьких салончиках на Бродвее, — женщина помахала перед носом у Никки блестящими ноготками и усмехнулась. — Лично я уже много лет делаю маникюр сама. Ярко-розовая основа и золотые блестки мой стандартный вариант.

— Выглядит великолепно, — призналась Никки и покосилась на свои ногти. — Кажется, я ни разу в жизни не делала маникюр.

— А я не могу без него жить. Жаль, что мне не достался богатый муж. Я бы целыми днями торчала в «Чандани», перемывая косточки знакомым. Это настоящая клоака. Хуже лангара. Тем женщинам доверять нельзя.

Девушка моментально вспомнила, как Тарампал предупреждала ее насчет вдов. Но Шина, кажется, заслуживает доверия. Разговаривая с ней, Никки чувствовала себя непринужденно.

— Эй, можно тебя кое о чем спросить?

Шина кивнула.

— Тарампал очень тревожилась, что нас разоблачат. Неужели она так боится Кулвиндер?

— Она имела в виду «Братьев», — сказала Шина.

— Чьих братьев?

— Нет, «Братьев». Это шайка безработной молодежи, считающая себя саутолльской полицией нравов. Многие из них работали на ломоперерабатывающем заводе, а потом он закрылся. И вот теперь они патрулируют территорию храма и напоминают людям, чтобы покрывали головы.

Произнося эти слова, Шина принялась поигрывать тонкой золотой цепочкой, болтавшейся у нее на шее.

— Мне тоже такое говорили, — удивленно воскликнула Никки. Воспоминание о презрительном замечании мрачного незнакомца вызвало у нее жгучий приступ гнева. — А я приняла этого человека за религиозного фанатика.

— Религия тут ни при чем. Это озлобившиеся, ничем не занятые люди. Самые рьяные из них по-хозяйски расхаживают по Бродвею, обыскивают школьные рюкзаки в поисках сигарет, допрашивают девочек об их местожительстве и занятиях, чтобы убедиться, что те строго блюдут честь общины. Я слышала, они даже предлагают услуги семьям.

— Какие услуги?

— В основном розыскные. Если девушка сбегает из дома с парнем-мусульманином, «Братья» распространяют информацию через свою агентурную сеть — таксистов, владельцев магазинов, — чтобы найти ее и вернуть домой.

— И люди не возмущаются? Не жалуются, что их терроризируют?

— Конечно, недовольные есть, но никто не смеет высказываться прямо. А кроме того, люди хоть и боятся, но вместе с тем считают, что «Братья» помогают им держать в узде дочерей. Ты не станешь громогласно ругать их, потому что не знаешь, кто чувствует себя обязанным им.

— Этот парень — один из «Братьев»? — спросила Никки, указав на молодого мускулистого мужчину, только что вошедшего в лангар. Его грозный вид вполне мог напугать школьницу и заставить ее слушаться родителей.

Шина кивнула.

— Этих ребят нетрудно отличить. Они разгуливают тут как короли, и все их знают, — в ее голосе прозвучала горечь.

Никки снова заметила, что ее собеседница поигрывает цепочкой, но теперь она вытащила ее из-под воротничка. Девушка увидела кулончик в виде буквы «Г». Когда Шина проследила за взглядом Никки, то тут же спрятала кулон под блузку.

— Подарок мужа, — объяснила она. — В честь ласкового прозвища, которое он для меня придумал.

Эта вещица напоминала кулоны, присланные бабушкой Никки из Индии в подарок на их с Минди рождение, — забавные золотые буковки на тонких коротеньких детских цепочках. Торопливое объяснение Шины показалось девушке странным, но ее отвлек куда более серьезный вопрос: что предпримут «Братья», если узнают, какие непотребства творятся в кружке? По коже у Никки побежали мурашки, когда она поняла, что знает ответ.

Кружочек на экране вращался почти целую минуту. Никки снова нажала кнопку «Подтвердить» и получила строгое внушение: «Повторное нажатие кнопки „Подтвердить“ приведет к повторной отправке вашего заказа. Вы хотите повторно отправить заказ?»

— Нет, черт подери, — пробормотала девушка, — я хочу, чтобы сработало с первого раза.

Руки у нее ныли, оттого что уже очень долго держали ноутбук над раковиной, где вай-фай обычно не давал сбоев, а сама Никки была очень расстроена, так как не справилась с простейшим поручением — сделать покупку на «Амазоне». На последнем уроке Шина попросила разрешения сделать перерыв, поскольку у нее страшно устало запястье, и Никки согласилась приобрести диктофон. Она выглянула в окно: день был хмурый, но вполне подходящий для вылазки. В квартале находилось несколько магазинов электроники, куда можно было попробовать заглянуть.

На полпути к Кинг-стрит Никки попала под дождь. Пришлось пробежаться немного до благотворительного магазина «Оксфам». Когда девушка очутилась внутри, у нее сбилось дыхание, а намокшие волосы прилипли ко лбу. Кассирша сочувственно улыбнулась ей.

— Неудачная прогулка получилась, да? — спросила она.

— Просто ужасная, — ответила Никки.

На полке с электроникой, возле коробки с подержанными фенами и переходниками, Никки заметила глянцевитый ярко-красный кассетный магнитофон. Вполне сойдет. Пожалуй, это более простой вариант, чем учить вдов пользоваться цифровым диктофоном со всеми его наворотами. И Никки отнесла свою находку на кассу.

— У вас, случайно, нет чистых кассет?

— Где-то целая коробка завалялась, — ответила кассирша. — А еще мне до смерти хочется избавиться от кассет с аудиокнигами. Одна библиотека много лет назад пожертвовала нам всю «Великолепную пятерку» Энид Блайтон, но у меня не хватило духу ее выбросить. А сейчас нам нужно освобождать подсобку, и если я не найду им пристанища…

— Я могу взять несколько штук, — сказала Никки. Ей была невыносима мысль, что эти прекрасные кассеты окажутся на помойке. Когда она была маленькой и не умела читать, мама брала их в библиотеке, чтобы младшая дочка не отставала от старшей.

Кассирша скрылась в подсобке. Пока ее не было, Никки просматривала полки. Она снова наткнулась на «Письма» Беатрис Поттер и пролистала их.

— У вас, случайно, нет других книг Беатрис Поттер? — крикнула Никки.

— Все, что есть, — на полках, — ответила кассирша, вновь появившись в поле зрения. — Какая книга вам нужна?

— Я ищу не художественное произведение, а сборник ее ранних набросков и дневниковых записей. Его очень трудно найти в продаже, это факсимильное воспроизведение реальных страниц дневников. Я видела эту книжку несколько лет назад в книжном магазине, но не купила.

— Ненавижу, когда так получается. Натыкаешься на что-нибудь и думаешь: «Мне это не по карману», а потом жалеешь, но поезд уже ушел.

«Жалеешь» — это еще мягко сказано, Никки локти себе кусала. «Дочка, что это? Книжка с картинками? — спросил папа, когда заметил, что она рассматривает издание дневников Поттер в книжном магазине в Дели. — У тебя в этом году экзамены. А ты какими-то комиксами интересуешься». У Никки не было рупий, и она не могла купить вожделенный томик сама. «Это не книжка с картинками, — в отчаянии ответила она, — а дневники Беатрис Поттер». Но для папы это имя было пустым звуком. Всю оставшуюся поездку Никки дулась и злилась.

Кассирша с любопытством посмотрела на покупательницу.

— Наверное, существует какая-то особая причина для покупки кассетного магнитофона в двадцать первом веке?

— Я преподаю английский пожилым женщинам, — ответила Никки. — У меня не слишком много средств на учебные принадлежности, а мы записываем устную речь и работаем над произношением.

Девушка заранее практиковалась в объяснении, которое заготовила на случай, если Кулвиндер задаст тот же вопрос. Для отвода глаз она намеревалась записать несколько невинных диалогов с ученицами.

Кассирша протянула Никки коробку с записями «Великолепной пятерки».

— Выбирайте любые, — она улыбнулась. — Вот моя любимая.

Это была история о старом подземелье. Всего несколько фраз — и Никки мгновенно перенеслась в свое детство; мама ставила эти записи по вечерам и по большей части молчала, пока Минди водила пальцем по строчкам, а Никки сидела, околдованная модуляциями голоса рассказчика. Хотя в Индии мама получила превосходное образование, должно быть, она потеряла уверенность в своем произношении, когда переехала в Англию. Никки с угрызениями совести подумала о Тарампал Каур. Женщина всего лишь хотела выучить английский, а Никки вчера практически не обратила внимания, когда та в ярости выскочила из класса.

— Сколько с меня?

— Они идут всего по десять пенсов штука.

Никки уставилась на коробку. Сопротивляться такому соблазну было трудно.

— Тогда я возьму всё.

Она заплатила за кассеты и магнитофон и вышла под ливень, прижимая покупки к груди.

Застегнув молнию на чемодане, Кулвиндер аккуратно сложила документы, добавила к ним паспорт и убрала всё это в сумку. Потом закрыла глаза, накинула на голову дупатту и обратилась к гуру Нанаку[21] с просьбой ниспослать ей благополучное путешествие.

Донесшийся снизу скрип заставил женщину вздрогнуть. Она с трудом подавила подступившую к горлу панику. Это всего лишь Сараб, уверила себя Кулвиндер. Он рано вернулся с работы. Мысленно проследив за действиями мужа — вот он расхаживает по кухне, открывает скрипучую заднюю дверь, выходит к стоящему в гараже второму холодильнику, где в морозилке ему оставлен запас еды на все время отсутствия жены, — Кулвиндер почувствовала, что сердцебиение пришло в норму. Она открыла глаза и позвала мужа по имени. На обеденном столе стоят свежие роти и чайник с чаем, но он их не заметил. Поднимаясь по лестнице, чтобы снова окликнуть мужа, Кулвиндер догадалась: Сараб решил, что жена уже уехала.

Она намеренно наступила на расшатанную половицу. В знак протеста лестница громко застонала.

— Я здесь, — сказала женщина, очутившись в прихожей. Сараб сидел в гостиной и смотрел телевизор.

— Ой, — сказал он. — В котором часу у тебя рейс?

— В шестнадцать тридцать, — ответила Кулвиндер. — Мне нужно прибыть за два часа. Предпочтительнее за три, но, по-моему, двух часов вполне достаточно. Чем меньше времени толкаться с пенджабцами в Хитроу, тем лучше.

— Мы выедем в два часа, — решил Сараб. Кулвиндер не была уверена, что обида в его голосе ей только почудилась. Вчера они опять повздорили из-за этой ее поездки. Муж потребовал объяснить, зачем ей все-таки понадобилось ехать.

— Мы бываем в Индии каждый год, — напомнила ему жена. Нужно было навестить родственников, посетить несколько свадеб. Конечно, ее бы поняли, пропусти она этот год, но ее жизнь в Лондоне слишком изменилась за последнее время. А в Индии все будет по-старому, словно Кулвиндер никогда и не покидала ее; вот почему она больше, чем когда-либо, жаждала окунуться в гвалт и хаос своего прошлого, гораздо менее сложного, чем настоящее. Ей хотелось дышать пыльным воздухом и толкаться на многолюдных базарах. Отказ Сараба ехать в Индию глубоко разочаровал Кулвиндер и расширил пропасть между супругами, порожденную горем. Она не понимала, почему муж предпочитает переживать утрату наедине с собой. Она сама готова была объехать весь мир, лишь бы это помогло.

— Что смотришь? — поинтересовалась Кулвиндер.

Сараб вовсе не был злым, просто замкнутым. По его лицу пробежало облачко легкого раздражения.

— Какую-то передачу, — бросил он.

Кулвиндер вернулась в спальню и, придвинув стул к подоконнику, стала смотреть на улицу. По выработавшейся привычке она отворачивалась от дома Тарампал, чтобы он лишь докучливой тенью маячил на периферии ее зрения. Две старухи в шерстяных кардиганах поверх шальвар-камизов тащили с рынка переполненные сумки на колесиках. Шедшая наперерез семейная пара с тремя детьми, выстроившимися гуськом, помедлила, чтобы пропустить их. Обе стороны вежливо раскланялись. Одна из старух протянула руку, чтобы погладить ребенка по головке, и когда малышка подняла личико и улыбнулась, сердце Кулвиндер пронзила острая боль. Отзывалась ли боль утраты для Сараба в таких же мелочах? Она не смела его спросить.

На той стороне улицы Кулвиндер заметила молодую женщину. Она прищурилась и прижалась носом к стеклу. Эта характерная торопливая походка могла принадлежать только Никки. Что она здесь забыла? Когда девушка переходила дорогу, дурацкая почтальонская сумка била ее по бедру. В руках она несла коробку. Кулвиндер вытянула шею и увидела, как Никки звонит в дверь дома номер восемнадцать. Дверь открылась, на пороге возникла госпожа Шах. Что этой девице от нее нужно? Они перекинулись парой фраз, после чего госпожа Шах указала на соседний дом и скрылась.

Никки нужен был номер шестнадцатый. Она явилась к Тарампал! Задержав дыхание, Кулвиндер проследила за девушкой взглядом до самой двери Тарампал. Ее сердце заколотилось быстрее — как всегда, когда она смотрела на эту дорожку, на эту дверь. На протяжении нескольких недель после смерти Майи Кулвиндер беспрестанно представляла, как дочь скрывается внутри и уже не выходит.

Никки позвонила в дверь и стала ждать. Через несколько минут она поставила коробку на землю и постучалась. Кулвиндер продолжала вести наблюдение; девушка достала из сумки блокнот и ручку, нацарапала записку и сунула ее в коробку. Потом неохотно сошла с крыльца, несколько раз обернувшись, чтобы посмотреть, не выглянет ли Тарампал.

Кулвиндер подождала, пока Никки скроется из виду, и поспешно спустилась вниз.

— Пойду попрощаться с соседями, — бросила она через плечо.

Прежде чем перейти дорогу, Кулвиндер помедлила. Что она делает? Ей ужасно хотелось узнать, что Никки принесла соседке, но стоит ли любопытствовать? Дом Тарампал притягивал и одновременно отталкивал Кулвиндер; она словно приросла к месту, приплясывая от нетерпения. «Это ради твоего кружка», — уговаривала себя женщина. В Никки есть нечто подозрительное, и нужно выяснить, что именно, прежде чем это скажется на занятиях. Озираясь, чтобы убедиться, что поблизости нет машин и любопытных соседей, Кулвиндер перебежала дорогу. Меньше всего ей хотелось, чтобы кто-нибудь заметил, как она роется в вещах Тарампал на ее собственном пороге.

Коробка Никки не была как следует запечатана, поскольку содержимое в ней не помещалось. Это были магнитофонные кассеты. Энид Блайтон, «Великолепная пятерка». Женщина вытащила из коробки записку. Она была написана наспех, на ужасном гурмукхи, но суть Кулвиндер уловила.

«Продолжать изучать английский»? Что там у них в кружке творится? Кулвиндер положила листок на место и поспешила домой. Удары сердца отдавались у нее в ушах. Женщина взяла телефон и стала искать номер девушки. Хорошо, что она догадалась сохранить его в тот вечер, чтобы позвонить Никки и сделать ей выговор, если та снова не выключит свет в классе.

Дождавшись, пока руки перестанут дрожать, Кулвиндер набрала сообщение: «Привет, Никки. Сообщаю вам, что пробуду в Индии дольше, чем ожидалось. Вернусь 30 марта. По всем вопросам обращайтесь к сотрудникам Сикхского землячества». Нажала «Отправить». На самом деле она возвращалась 27 марта. Теперь у нее в запасе будет три дня, чтобы неожиданно нагрянуть на занятия и выяснить, чем занимаются вдовы под руководством этой девицы.

Несколько мгновений спустя пришел ответ от Никки: «ОК! Счастливого пути!»

— Давайте поиграем, — предложила Манджит, как только Никки вошла в класс. Девушка не услышала этих слов — ее озадачили четыре пожилые женщины в белых одеяниях, бродившие по коридорам.

— Кто-нибудь знает этих дам? — осведомилась Никки. В этот момент незнакомки проплывали мимо двери. Одна из них прижалась морщинистым лицом к стеклу и сразу отпрянула.

— Это мои подруги. Они тоже хотят записаться, — сообщила Арвиндер.

— Так почему не заходят? — удивилась Никки.

— Сейчас зайдут.

— Они разглядывают нас! — сказала Никки. Чья-то пара глаз из-за стекла встретилась с ней взглядом и тотчас исчезла.

— Дай им привыкнуть, — ответила Арвиндер. — Они никогда раньше не бывали в классе. Их ужасает, что мы рассказываем здесь свои истории.

— Мы говорили им, что беспокоиться не о чем, — добавила Притам. — Просто они тебя побаиваются.

— Ты для них чересчур современная, — подхватила Арвиндер.

— Чересчур современная?

— Ты носишь джинсы. Постоянно в них ходишь, — объяснила Притам. — И вырез у джемпера слишком широкий, из-под него торчит ярко-розовый лифчик.

— Это «лодочка», — выступила Шина на защиту Никки. — Такая мода.

— Мода — это как раз для вас, девушек, и мы нисколько не возражаем, но эти женщины жутко консервативные, для них вы отщепенки, — ответила Арвиндер.

— Все равно что англичанки, — добавила Притам.

— Дикость какая-то, — воскликнула Никки. — Мы будто звери в вольере.

Женщины, стоявшие снаружи, по очереди пялились на нее. Одна внимательно оглядела девушку с головы до пят и стала что-то шептать приятельнице.

— Извини, Никки. Что такое вольер? — спросила Манджит.

— Клетка в зоопарке.

— Ты иногда мешаешь английские слова с пенджабскими, — сообщила Манджит.

— Для вас это тоже проблема? — спросила Никки.

Манджит виновато кивнула.

— А кроме того, ты не замужем, — вырвалось у Притам. — Разве могут эти женщины болтать об интимных вещах с девушкой, которая, по идее, не должна иметь о них никакого понятия?

— Ты собираешься замуж, Никки? — спросила Манджит. — Присматриваешь жениха? С этим тянуть не стоит.

— Когда я решу выйти замуж, биби Манджит, ты узнаешь об этом первой, — ответила Никки.

— Вот еще, — нахмурилась Арвиндер. — Сначала надо поставить в известность родителей.

— Я о том же, — сказала Никки. Она подошла к двери и распахнула ее, несмотря на шумные протесты учениц. Одарила женщин ослепительнейшей из своих улыбок и соединила ладони перед грудью. — Добрый вечер. Сат шри акал.

Женщины сбились в кучку и уставились на юную преподавательницу кружка.

— Добро пожаловать в класс. Заходите!

Никакой реакции. Растянутые в улыбке губы Никки заныли.

— Прошу вас!

Когда женщины повернулись и побрели восвояси, из-за двери появилась Арвиндер. Она извинилась вслед медленной процессии сгорбленных фигур, уже начавшей спускаться по лестнице. Потом обняла Никки за плечи и увела обратно в класс.

— Куда же они? — воскликнула Никки.

— Ты их напугала. Они были к этому не готовы.

— Что ж, когда они вернутся, я извинюсь и начну все сначала. Это всего лишь…

— Они не вернутся, — отрезала Арвиндер, горячо сверкнув глазами. — Они не такие, как мы, Никки. В нашей общине есть и очень чопорные люди.

— Я понимаю, просто…

— Ты не понимаешь. Наша маленькая компания — единственные вдовы, записавшиеся в кружок. Может, с твоей точки зрения, это сущая ерунда, а для некоторых — очень смелый и пугающий шаг. Те женщины ужасно робкие и запуганные. Мужья совсем не уделяли им внимания — во всяком случае, такого, в каком они нуждались…

— Ой, мама, я тебя умоляю, — воскликнула Притам.

Арвиндер резко повернулась к дочери.

— Что «мама»?

— Никки, эти женщины родом из очень патриархальной деревни. Вот и всё. А по твоим, — Притам кивнула в сторону матери, — словам выходит, будто тебе достался ужасный муж. Не помню, чтобы папа был настолько плох, как ты говоришь.

— Ты ничего не знаешь о нашей с отцом личной жизни.

— А как же тот вечер накануне моей свадьбы, когда ты давала мне все эти советы? У тебя глаза блестели! Ты сама была как новобрачная! Только не говори сейчас, что все это были плоды твоего воображения. Тебе известно, что такое страсть. В какой-то момент он пробудил ее в тебе.

У Арвиндер дрогнула нижняя губа. Никки увидела, что пожилая женщина прикусила ее — то ли чтобы не рассмеяться, то ли чтобы не ляпнуть чего-то лишнего. Во всяком случае, девушке стало ясно, что необходимо положить конец этому разговору. Она вытащила из сумки магнитофон и поставила на стол.

— Я купила нам магнитофон, чтобы Шине не приходилось записывать, а вы могли рассказывать истории без пауз.

Никки включила шнур в розетку и вставила новую кассету.

— Проверим? — весело спросила она, нажимая кнопку записи. — Кто-нибудь, скажите что-нибудь.

— Приве-е-е-т, — протянула Манджит, помахав магнитофону.

Никки выключила запись, перемотала кассету и включила на воспроизведение. Послышались отчетливые голоса на фоне не менее отчетливого молчания остальных женщин.

— Может, вы будете отдавать мне записи в конце каждого урока? — предложила Шина. — Я буду проигрывать их дома и записывать рассказы.

— Считаете, нам по-прежнему нужны письменные версии? — спросила Никки.

— Если это не слишком затруднит Шину, — проговорила Манджит. — Мне по душе, что мои фантазии переносятся на бумагу.

— Мне тоже, — согласилась Арвиндер, стряхнув с себя раздражение. — Я не умею читать, но хотя бы увижу эти слова написанными. Это будет мой единственный шанс увидеть собственный рассказ на бумаге, даже если я не смогу его прочитать.

После недавнего визита в дом Тарампал в сумке Никки по-прежнему валялось ее заявление о приеме в кружок. Кто-то — видимо, один из детей Тарампал — печатными буквами вывел ее имя, адрес и номер телефона, и это был отнюдь не единственный бланк, заполненный другой рукой. Испытывают ли эти пожилые женщины чувство гордости при взгляде на написанный текст, словно тот предстательствует за них как за личности? Или им стыдно, что они даже не знают букв?

— В какую игру вы предлагали сыграть, Манджит? — спросила Никки, вспомнив ее слова.

Манджит явно обрадовалась вопросу.

— Давайте каждая из нас сочинит историю по этим картинкам, — она достала из сумки журнал. На его обложке красовалась обнаженная женщина, лежавшая на спине, ее большие груди мерцали в естественном свете, льющемся через открытое окно.

— Это что, старый «Плейбой»? — проговорила Никки, расширив от изумления глаза.

— Конфискованный у моего сына тридцать лет назад. Я спрятала журнал в чемодан — боялась, что соседи могут заметить его в мусорном баке. И наткнулась на него сегодня утром, когда разбирала старые вещи.

«Плейбой» из восьмидесятых! Красотки с пышными гривами, фотографии с эффектом сепии в стиле ретро… У некоторых мужчин были аккуратные усики.

Женщины стали передавать журнал по кругу, листая страницы. Внимание Арвиндер привлек снимок обнаженной модели на капоте спортивного авто. Бронзовая кожа девушки мерцала на красном фоне.

— Эта женщина ждет своего любовника в гараже, чтобы сделать ему сюрприз.

— Он целый день возится с чужими машинами, а когда возвращается домой, то не прочь, чтобы с ним тоже повозились, — подхватила Шина.

— Загвоздка в том, что ей надоело ждать. Вдобавок к этому, когда он появится, ему придется вначале принять душ, чтобы смыть с себя грязь и пот и предстать перед ней приятно благоухающим, — заметила Манджит.

— Поэтому девушка решает снова одеться и прокатиться по округе. Первого же красавчика, который встретится ей по пути, она отвезет к себе домой, — подала голос Притам.

Журнал все еще находился в руках Арвиндер. Она перевернула страницу.

— Вот этого, — сказала она, ткнув в фотографию мускулистого загорелого мачо. Женщины выразили полное одобрение.

Пока история переходила от женщины к женщине, обретая форму, Никки молчала. В конце концов возникла пауза.

— Кажется, всё, — констатировала Шина.

— Но они же успели воспользоваться только руками, — запротестовала Манджит.

— Ну и что? — воскликнула Арвиндер. — Оба остались довольны. А кроме того, пусть она прибережет главное для любовника. Сегодня вечером она все равно ляжет с ним в постель.

— Верно. К тому времени, как она закончит с этим мужчиной, наступит вечер и любовник вернется.

— А он не догадается, что его подруга была с другим?

— Она может принять душ, — сказала Шина.

— Тогда она будет слишком чистой. Это подозрительно, — возразила Арвиндер.

— Слишком чистой? — переспросила Притам. — Кого это может навести на подозрения? Лично я всегда принимала душ прямо перед возвращением мужа.

— Тогда она может побрызгаться духами, — предложила Шина.

Арвиндер помотала головой и уверенно возвысила голос.

— Вот что она сделает. Примет душ и выйдет на улицу. Минует старый деревенский колодец и смешается с толпой других домохозяек на маленьком рынке. Сделает несколько дел: заплатит чайвалле[22] за неделю вперед, принесет воды батракам. Примерно тем же она занимается каждый день. Ее кожа будет поблескивать от легкого пота, но не загрязнится. Вот так ей и удастся замести следы.

Арвиндер умолкла, задыхающаяся, взволнованная, торжествующая. Она дала понять гораздо больше, чем произнесла вслух, и казалось, что именно от этого смелого безмолвного признания у нее перехватило дыхание. Женщины в изумлении уставились на рассказчицу. У Притам был явно испуганный вид.

— Ты описала местность возле нашего дома в Пенджабе, — выговорила она наконец.

— Тогда ее нужно заменить на магазины, раз речь идет о гори, — ответила Арвиндер. — Никки, скажи-ка, что находится рядом с твоим домом?

— Паб.

— Вот, — сказала Арвиндер. — Добавь это, Шина.

— Кто это был? — тихо спросила Притам. — Когда?

Арвиндер задержала выдох и ничего не ответила.

— Кто это был? — крикнула Притам.

— Не надо повышать на меня голос, Притам. Я все же твоя мать.

— Ты только что призналась в своем позоре! — заорала Притам. — С кем ты изменяла отцу? Ты разрушила еще одну семью? — взгляд женщины скользил по комнате, словно она искала кого-то. Вот она, роль всей ее жизни, поняла Никки. Вся ее тревожность, вся выспренность наконец-то нашли выход. — Кто это был?

Остальные женщины вжались в сиденья, напряженно переводя взгляды с матери на дочь. Никки вспомнила, каково было ее первое впечатление об этих двух женщинах. Сходство между ними было столь очевидным, что она приняла их за сестер. Но этот конфликт высветил всю их разницу. Рукава белой блузы Арвиндер свободно болтались на ее костлявых запястьях, их края слегка посерели, в то время как вдовий наряд Притам был заметно элегантнее, кремовая дупатта отделана кружевом. Если глаза Притам горели яростью, взгляд Арвиндер был отстранен и бесцветен, ее всю трясло после состоявшегося признания.

Притам принялась обмахивать лицо руками.

— Ой, Никки, я вот-вот упаду в обморок.

— В этом нет необходимости, Притам, — заметила Шина.

— Шина, не вмешивайся, — тихо проговорила Манджит.

— Ты подумала о нашей семье? — вопрошала Притам. — О том, что бы с тобой стало, если бы папа узнал? Такое до сих пор случается, ты знаешь. Посмотри, что произошло с Майей!

— Хватит, — отрезала Арвиндер. Притам разрыдалась и выбежала из класса.

— По-моему, пора сделать перерыв. Через десять минут продолжим, — объявила Никки.

Женщины молча вышли. Никки откинулась на спинку стула. Голова у нее трещала после шквала откровений, самым таинственным из которых было упоминание о Майе. Что же все-таки с той случилось? Намеки на ее смерть, на какие-то эсэмэски, найденные в ее телефоне… Спросить некого, да и момент неподходящий. Из окна было видно, как вдовы вышли на улицу и направились к храму. Шина и Манджит чуть обогнали Арвиндер, мелкими шагами двигавшуюся в одиночестве в конце процессии. Потом женщина остановилась под козырьком храма и принялась смотреть куда-то вдаль. Возможно, на ряды машин на автостоянке. Никки подумала, не составить ли ей компанию Арвиндер, но потом, опасаясь совать нос в чужие дела после недавнего промаха со старухами, решила понаблюдать. Арвиндер стояла в лучах теплого света, который придал ее белым одеяниям нежный золотистый оттенок. Теперь она была не вдова, а гибкая молодая женщина, жаждущая любви.

Плечи Джейсона эффектно обтягивал темно-синий свитер. Никки украдкой рассматривала спутника в очереди в артхаусный кинотеатр — никак не удавалось отвлечься. Порез от бритья на челюсти выглядел свежим. Интересно, Джейсон собирался на свидание так же долго, как и она? После того как бойкая продавщица в «Бутсе» уговорила Никки на мини-макияж прямо в торговом зале, девушка раскошелилась на тушь, помаду, тени для век и новый тональный крем. Всю дорогу домой она ругала себя за то, что купила примочки, которых вообще-то не одобряла. Макияж — тяжелая маска, скрывающая истинное лицо человека. Маска идеальной женщины… Ведь так? Однако рассмотрев свое отражение в витрине магазина, Никки увидела себя, но немного подкорректированную, с чувственными пухлыми губами и выразительными глазами, и ей это понравилось.

Девица за окошечком кассы кинотеатра сообщила, что билеты есть только на французский фильм.

— Он получил хорошие отзывы, — сказала Никки. — Только вот начало через полтора часа… Может, пока прогуляемся и перекусим?

Джейсон кивнул.

— Была когда-нибудь в Париже? — спросил он у Никки, когда они шли по улице.

— Однажды. У любовника, — ей хотелось, чтобы это прозвучало таинственно, но получилось похоже на название эротического рассказа. «Однажды у любовника».

Никки весело фыркнула.

— Так хорошо было, да? — спросил Джейсон.

— Нет, вообще-то ужасно. В прошлом году я познакомилась на вечеринке с французским студентом, который учится на режиссера. Купила дешевые билеты на «Евростар» и на четыре дня умотала в Париж. Предполагалась сплошная романтика.

— А в итоге?

— Мы оба были на мели. Большую часть дня он проводил на работе — и занимался, заметь, не своим искусством, а стоял на кассе в «Макдоналдсе». А я торчала у него в квартире и смотрела телик.

— Неужели никуда не выходила? Не гуляла по Парижу?

— Он все твердил, что мы будем гулять вместе, после работы. И я невозмутимо ждала: он живет в очень опасном районе, а мой французский безнадежен. Но каждый вечер он возвращался угрюмый и вымотанный. Поэтому все быстро сошло на нет.

— Печально.

— А ты? — полюбопытствовала Никки. — Бывал в Париже?

Джейсон помотал головой.

— Ездил отдыхать в Грецию и Испанию со своей бывшей. Ее интересовали только эти страны. До Парижа так и не добрался, — казалось, он грустит и злится одновременно. Никки внимательно посмотрела на Джейсона. Он сразу сменил тему: — Тут есть местечко, где готовят вкуснейшую пиццу для гурманов.

Заведение находилось где-то рядом; по дороге им попался книжный магазин под названием «У Салли», и в глубине сознания Никки что-то шевельнулось.

— Давай зайдем? Хочу посмотреть, нет ли у них кое-чего, — попросила она.

— Почему бы нет, — ответил Джейсон.

Он сразу направился куда-то вглубь магазина, а Никки устремилась к прилавку, где спросила, есть ли в продаже «Дневники и наброски Беатрис Поттер». Продавщица проверила по компьютеру и сказала:

— У нас нет. А на букинистических сайтах в Интернете вы искали?

— Да, — ответила Никки. Она даже нашла два экземпляра, но в очень плохом состоянии, с рваными корешками и потрепанными страницами. Один — разбухший, с морщинистыми страницами — был испорчен водой, точно кто-то уронил его в ванну.

Девушка поблагодарила продавщицу и отправилась на поиски своего спутника. Джейсон болтался в отделе «Восточная философия». Никки помахала ему рукой и направилась в отдел «Антологии». И, просматривая заголовки, она так и слышала выразительные голоса саутолльских рассказчиц, неторопливо раскручивающих сюжеты своих чувственных историй.

Она подошла к Джейсону.

— Что ты искала? — поинтересовался он.

Никки рассказала ему про книгу Беатрис Поттер.

— Это было в маленьком книжном магазинчике в Дели, от пола до потолка забитом учебниками и романами. Там можно провести целый день.

— Не помнишь, как он называется?

— Нет. Помню только, что он находится на Коннот-плейс за каким-то бутиком в отреставрированном колониальном здании.

— Под это описание подойдет по меньшей мере десяток тамошних книжных, — улыбнулся Джейсон. — Люди едут на Коннот-плейс, чтобы избежать обычной делийской давки, а мне больше по душе тележки и уличные прилавки, которые каким-то образом находят себе место в центре города.

— Ага, это здорово… Но знаешь, мне больше всего хочется получить именно тот экземпляр, с Коннот-плейс, а не какой-то другой. До сих пор помню, что на обложке было чайное пятно в форме листочка. Папа взглянул на книжку и сказал: «Она даже не новая». И я ужасно разозлилась. Меня взволновало содержание книги, а он видел только испачканную обложку.

Они вместе направились к кассе, где Джейсон оплатил выбранную книгу под названием «Японская философия».

— Теперь я собрал всю серию, — объяснил он Никки, пока кассирша пробивала чек. — Остальные у меня уже есть: «Китайская», «Индийская», «Западная» и «Исламская». Да, и «Сикхская», конечно, тоже. Но у меня и помимо нее целая полка отведена под книги по сикхской философии.

«Умник», — с воодушевлением подумала Никки.

— У тебя религиозные родители? — спросила она.

— Не то чтобы очень. Не фанатики, но традиции чтут. Именно это побудило меня в первую очередь изучить сикхизм. Мне казалось, что большинство правил, которые определяют всю их жизнь, не имеют никакого отношения к религии. Я стал читать Священную книгу, чтобы иметь возможность спорить с ними.

— Уверена, что им это пришлось по душе.

— Само собой, — усмехнулся Джейсон. — Время от времени мои родители, пусть неохотно, но берутся за освоение нового, хотя это тяжелый труд. А твои?

— Мама больше привержена традициям. Похоже, она считала и считает, что ее долг беспрестанно обуздывать меня. А папа думал иначе, поддерживал. Когда он умер, было нелегко.

— Значит, вы были близки? — спросил Джейсон и тут же торопливо прибавил: — Прости. Глупый вопрос. Я терпеть не мог, если мне задавали такой же, когда мама болела. Словно наши отношения имеют в данном случае какое-то значение: она же моя мама, неважно, близки мы или нет.

— Все в порядке, — сказала Никки. — Да, мы были близки. Отец всегда был на моей стороне, но перед тем как он умер, мы поругались. Я бросила юридический факультет. Папа пришел в ярость, но кричать на меня не стал. Только я никогда раньше не видела его таким удрученным. Мы перестали разговаривать, а потом они с мамой уехали в Индию — подальше от всего этого. Ну и ему стало плохо с сердцем.

Никки говорила спокойно, будничным тоном, но когда закончила, то почувствовала, как в глазах закипают слезы. Она запаниковала. Неужели разревется из-за папы прямо на первом свидании?

— Прости, — выдавила она.

— Эй! — проговорил Джейсон. Они подошли к небольшому скверику с железной скамейкой, обращенной в сторону улицы. Джейсон указал на эту скамейку, и Никки кивнула. Она была рада, что, когда они сели, ее лицо оказалось в тени. Слезы понемногу отступили.

— Мне тяжело, потому что всё произошло внезапно и я так никогда и не узнаю, примирился папа с моим поступком или нет. Мама ужасно дергается, когда я пытаюсь выяснить, какими были последние минуты жизни отца, из чего следует, что он так и не оправился от нанесенного мной удара. Не знаю, что мучительнее: угрызения совести или боль утраты. И не понимаю, что вообще должна испытывать…

— Боль утраты, я полагаю, — сказал Джейсон. — Нет смысла себя винить.

— Но если бы я не бросила учебу…

— Нельзя приносить себя в жертву, — перебил ее Джейсон. — Я это понял. Мои родители взбесились бы, если бы я бросил инженерную школу. К счастью для них, мне там действительно нравилось. Но так терзаться, гадая, что произошло бы, реши ты остаться на юридическом, бессмысленно. Скорее всего, ты была бы несчастна.

Никки сделала глубокий вдох, и ей показалось, будто камень с души свалился. Заверения молодого человека не были для нее чем-то новым; после смерти отца Олив уже заводила с ней подобный разговор. Но Джейсон был первым пенджабцем, который попытался убедить девушку в правильности принятого ею решения. Только теперь Никки пришло в голову: она ведь подсознательно ожидала, что ее спутник выскажет те же опасения, что и Минди: «Речь идет о долге». Но на его лице было написано понимание.

— Спасибо, — проговорила девушка.

— Не за что. К сожалению, все и всегда допускают ошибки и не оправдывают ожидания родителей. С этим нужно просто смириться.

— Уж с тобой-то, с первенцем и умницей-инженером, наверное, не было таких проблем, — поддразнила Джейсона Никки. Возможно, виной тому была игра огней, но в свете фар проезжающей мимо машины она увидела, как исказилось лицо парня. Он рассмеялся, но несколько запоздало. Никки охватило любопытство, однако она чувствовала, что еще не время выведывать подробности. — Шучу, — добавила она.

— Я догадался. Но не всё было так гладко — на меня здорово давили. Мне с самого начала пришлось ставить галочки в каждой клеточке успеха. Сразу вспоминаются банановые чипсы.

Никки озадаченно уставилась на собеседника.

— Что-то я не врубаюсь.

— Видишь ли, в подготовительной группе детсада выяснилось, что я левша. Для родителей это стало настоящей катастрофой. Отец каждый вечер сажал меня за стол, чтобы научить писать правой рукой. Я ненавидел эти занятия, но у него имелся отличный способ мотивации: за каждую выведенную правой рукой строчку алфавита папа платил мне банановыми чипсами. Я их обожал. Конечно, это было за пару лет до того, как я открыл для себя настоящую вредную пищу.

— А что плохого быть левшой?

Джейсон состроил серьезную гримасу.

— Мне в жизни крупно не повезло, Никки. Я не умею правильно пользоваться ножницами. Для меня целая проблема завязать шнурки. И что хуже всего, я грязнуля. У папы в Индии был двоюродный брат-левша, которого учителя всегда наказывали за то, что он оставлял в тетрадях пятна от пасты.

— Пара банановых чипсов — и ты стал на путь истинный. Но шпиона из тебя не получилось бы.

— Я оказал упорное сопротивление и остался левшой. В начальной школе мне выговаривали всякий раз, когда я возвращался домой с пятнами от чернил на левой руке. У мамы был комплекс иммигранта: ей казалось, будто окружающие думают, что мы неряхи. Она каждый день терла мне руки шершавым синим хозяйственным мылом, но так и не сумела меня переделать.

— Какой бунтарь, — поддразнила его Никки.

Джейсон усмехнулся.

— Хочу лишь сказать, что я всегда осознавал тяжкую необходимость следовать правилам и соответствовать ожиданиям. Старший ребенок обязан прокладывать путь остальным. По словам моих родителей, если я в чем-либо потерплю неудачу, мои братья и сестры обречены.

— Иногда мне чудится, что именно поэтому моя старшая сестрица придает такое значение поискам мужа, — заметила Никки. — Она хочет все исправить и надеется, что я последую ее примеру.

— Значит, ты тоже будешь вывешивать свои анкеты на доске брачных объявлений?

— Ни за что.

— Хорошо. Достаточно уже того, что ты подцепила меня в храме.

— Вовсе я тебя не подцепила, — возразила Никки, хлопнув Джейсона по руке. Молодой человек рассмеялся и встал. — Пойдем есть.

Он протянул руки ладонями вверх, приглашая Никки вложить в них свои ладони, а затем, потянув, помог подняться. Девушка покачнулась и упала бы обратно на скамейку, если бы он внезапно не обнял ее за талию. Потом они поцеловались. На улице воцарилась умиротворенная тишина, не исчезнувшая даже после того, как молодые люди мягко отстранились друг от друга и молча зашагали к ресторану.

За едой Джейсон спросил Никки, как продвигается ее работа в храме.

— Хорошо, — обронила девушка, разрезая ножом пиццу «Маргарита». Затем она откусила кусочек и, подняв глаза, увидела, что Джейсон смотрит выжидающе. — Вообще-то мне нечего рассказать, — пожала она плечами. — Просто учу пожилых женщин читать и писать.

— Звучит весьма достойно.

— Точно, — согласилась Никки. Сквозь гул голосов и звон столовых приборов она так и слышала громкие вздохи, которыми ее ученицы оглашали класс после прочтения особенно сладострастной истории.

— Тебе нравится?

— Конечно, — Никки не удалось сдержать улыбку. — Я всегда хотела заниматься какой-нибудь общественной деятельностью и писательством, а эта работа позволила мне объединить обе мои страсти, — слово «страсть» заставило ее прыснуть от смеха.

— Надо же, сколько в тебе энтузиазма. Это прекрасно, — отметил Джейсон. — Твои мама и сестра, должно быть, гордятся тем, что ты помогаешь женщинам землячества.

В голове Никки вспыхнул образ: мама и Минди сидят в дальнем конце класса, чинно занеся карандаши над тетрадками, и когда женщины начинают описывать сексуальные сцены с овощами, их лица краснеют от стыда и изумления. Девушка расхохоталась. И ей было никак не остановиться, даже живот заболел от спазмов. Всхлипывая и утирая слезы, она помотала головой и закрыла глаза, а когда подняла веки, увидела, что Джейсон с любопытством смотрит на нее.

— Боже мой, — проговорила Никки. — Прости, — по ее лицу текли слезы. — Надо было сразу тебе объяснить, правда?

— Что объяснить?

— Я не учительница.

— И чем же ты тогда занимаешься?

— Провожу для пенджабских вдов мастер-классы по написанию эротических рассказов.

Джейсон изумленно заморгал.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Дважды в неделю мы собираемся в досуговом центре храма под предлогом изучения английского языка, но вместо этого женщины сочиняют сексуальные истории.

— Ты шутишь, — сказал Джейсон. — Ясное дело, шутишь.

Никки отпила большой глоток вина, любуясь широкой улыбкой на лице собеседника.

— Нет, не шучу. Мы всем кружком обсуждаем эти истории, предлагаем, как сделать их более убедительными. Иногда один рассказ занимает целый урок.

Джейсон нахмурился, что слегка встревожило Никки. Наверное, не стоило ему ничего говорить.

— Ты имеешь что-то против моей замечательной работы? — с напускной веселостью спросила она.

— Ничего. Просто мне с трудом в это верится, — ответил молодой человек.

— «Она ощутила сладостное, непреоборимое томление между бедер», — процитировала Никки. — Это написала одна вдова.

Джейсон медленно покачал головой, и уголки его губ медленно поползли вверх.

— Как же так вышло?

И Никки, недолго думая, выложила Джейсону, как ее провели, заставив думать, что она будет преподавать в литературном кружке. От его улыбки, становившейся все шире, у нее слегка закружилась голова.

— Это настоящие вдовы? Как моя бабушка?

— Не знаю. Твою бабушку посещала когда-нибудь идея замесить тесто для роти, предназначенного твоему дедушке, голой задницей? Именно такую фантазию мы обсуждали совсем недавно.

Идея принадлежала Арвиндер. Любовники — полуобнаженная женщина, месившая липкое тесто своими ягодицами, и мужчина, который потом смаковал лепешку, утверждая, что этот секретный прием сделал роти бархатисто-мягким, — получили огромное наслаждение.

— Не представляю, чтобы у нее хватило воображения придумать такую сцену.

— С тобой бабуля, может, и не поделится. Но готова спорить, с приятельницами она болтает о чем-то подобном.

— Ты готова спорить, что моя милая, невинная нани-джи ведет в своем молитвенном кружке непристойные разговоры?

Никки улыбнулась.

— Месяц назад я бы тоже сочла это бредом, но всего четыре скромные вдовы одарили меня массой изобретательных историй! И дальше будет намного больше.

Теперь Никки совершенно по-другому смотрела на всех дам почтенного возраста, не только на пенджабских.

— Моя бабушка не может написать даже свое имя. Однажды она увидела, как я, тогда еще совсем ребенок, прохожу какую-то игру на компьютере, и решила, что по обезумевшему городку на экране бегают настоящие мужчины с миниатюрными пистолетиками. Женщина, почти незнакомая с реальным окружающим миром, просто не способна разрабатывать подробные эротические сюжеты.

— Но ведь секс и удовольствие — это инстинкты, правильно? Приятный, качественный секс хорошо понятен даже самому дремучему человеку. Мы с тобой привыкли считать, будто это современное изобретение, потому что узнали о сексе после того, как изучили азы наук — чтение, письмо, компьютерную грамотность и прочее. А для вдов секс важнее всех этих знаний.

— Я не услышал ни слова, потому что представлял, как моя бабушка готовит секс-роти, — ухмыльнулся Джейсон.

— Ягодичные лепешки, — предложила Никки.

— Попопита, — рассмеялся Джейсон. И покачал головой. — Я до сих пор в шоке. Почему эти женщины не стесняются тебя? Если, конечно, не брать в расчет твое очевидное обаяние.

— Наверное, они решили, что раз я современная девушка, то не стану их осуждать. Но они не всё мне рассказывают.

Девушка вспомнила, как вышла из себя Притам, узнав об адюльтере Арвиндер, и как все в очередной раз помрачнели, когда прозвучало имя Майя. Когда после перерыва вдовы вернулись в класс, никаких объяснений не последовало, и Никки осознала, что пройдет немало времени, прежде чем она осмелится расспросить их.

— Хватит о моей работе. Расскажи мне про инженеров.

— Сдается мне, само слово «инженер» навевает на тебя скуку.

— Расскажи! Мне! Про! Инженеров! — отбарабанила Никки, потрясая кулачком. Громкий смех Джейсона разнесся по ресторану. Какая-то официантка неприязненно покосилась.

В конце концов на фильм они не пошли. Заказали еще вина, мельком взглянули на часы и тотчас согласились друг с другом, что куда приятнее просто поболтать. Джейсон хотел обсуждать только вдовьи истории. Рассказывая, Никки внимательно изучала его лицо, но не обнаружила ни малейшего признака возмущения или отвращения. Джейсон и бровью не повел, когда девушка мимоходом упомянула, что чувствует себя так, будто совершает феминистскую диверсию. Эти слова, похоже, не вызвали у молодого пенджабца ни малейшего раздражения.

Потом молодые люди вышли на улицу. Ночь была прохладная, мерцали лондонские огни. Никки прильнула к Джейсону, и он обнял ее за талию. Они снова поцеловались.

— Во всем виноваты скабрезные истории, — сказал Джейсон. Никки рассмеялась. И подумала: «Нет, это ты виноват».

Никки разложила три курты,[23] сделала снимок и отослала его Минди с вопросом: «Какую выбрать?» Владелец текстильной лавчонки, коротышка с белоснежной бородой, в большом розовом тюрбане, скороговоркой перечислял достоинства рубах: «Стопроцентный хлопок! Дышащий! После стирки не полиняют — даже красный не выцветет!» Чрезмерный энтузиазм торговца наводил на мысль, что одежда, скорее всего, полиэстеровая и через десять минут носки пропахнет потом, а если Никки бросит ее в корзину к остальному грязному белью, то и оно безнадежно провоняет.

Минди перезвонила.

— С каких пор ты носишь курты? — осведомилась она.

— С тех самых, как наткнулась на вещевой рынок в Саутолле, где их продают гораздо дешевле, чем в любом лондонском магазине винтажной одежды.

— Голубовато-зеленая, крайняя слева, лучше всего.

— Не бордовая?

— Мне она как-то не очень. Черная тоже ничего, серебряная вышивка на воротничке хороша. Можешь и на меня купить?

— Что, будем носить одно и то же, как одевала нас в начальной школе мама?

Минди застонала.

— Это было ужасно, правда? Все спрашивали, не двойняшки ли мы.

— А когда мы умоляли ее перестать это делать, она заявляла, что мы неблагодарные девчонки. «У некоторых детей вообще нет одежды!»

Мысль о голых детях доводила Никки и Минди до истерики.

Брезентовая крыша торговой палатки начала провисать под тяжестью дождя. Никки принялась растирать замерзшие руки. У соседнего прилавка с горячим чаем выстроилась очередь.

— А что еще у них есть на этом рынке? — спросила Минди.

— Кое-какие продукты, пара ларьков с масалой и индийскими сластями, — стала перечислять Никки, оглядываясь по сторонам. — Есть женщина, которая может покрасить стразы в цвет твоего наряда. Есть целый ряд со свадебными побрякушками, а еще я заметила парня с попугаем, достающим из шляпы счастливые билетики.

От киоска к киоску бродили женщины, крепко зажав под мышками сумочки. Чуть раньше Никки очутилась рядом с компанией старух, обсуждавших баклажаны. К ее разочарованию, выяснилось, что они всего лишь делятся рецептами.

Из телефонный трубки донесся ужасный грохот.

— Ты уже на работе? — спросила Никки.

— Только собираюсь. Я изучаю пробники косметики, которые Кирти дала мне для сегодняшнего вечера. Не могу выбрать между двумя подводками.

— Ведь это важнее для тебя, чем для парня, правда? Он, скорее всего, и не заметит разницы.

— Вообще-то на этой неделе я встречаюсь только с женщинами, — сообщила Минди.

— В таком случае тебе нужно заранее выяснить, проводят ли в гурдваре лесбийские свадьбы.

Грохот прекратился.

— Кажется, я тебе об этом уже говорила.

— Думаю, я бы запомнила.

— Итак, на доске объявлений в храме удача мне не улыбнулась. Я решила получить пробное членство на сайте «Сикхская сваха». Он гораздо скромнее, чем я ожидала, и вдобавок там можно настроить очень строгие фильтры.

— И ты решила, что у твоего мужа должна быть вагина? — спросила Никки, на мгновение забыв, где находится. Торговец в тюрбане пошатнулся, словно его подстрелили. — Извините, — одними губами произнесла девушка. Устыдившись своего поведения, в качестве компенсации она указала на все три блузки и показала ему большой палец. Торговец кивнул и положил их в тонкий мятый синий пластиковый пакет.

— На сайте «Сикхская сваха» есть возможность сначала познакомиться с родственницами жениха, а уж потом с ним самим. Попьешь с ними кофейку, и если вы поладите, они представят тебя своим братьям, племянникам или сыновьям.

Звучало просто кошмарно.

— Подумай, какая это нервотрепка, — воскликнула Никки. — Тебя будут изучать под микроскопом.

Не говоря уже о том, какая жуть войти в семью, где жену мужчине подбирают его сестры и матери.

— Никакой нервотрепки, наоборот, — возразила сестра. — Если я выйду замуж, все равно буду проводить массу времени со своими новыми родственницами. Вполне понятно, что они хотят проверить меня на совместимость.

— Тогда я тоже смогу проверять твоих женихов? — спросила Никки. — И налагать вето на тех, кто меня не устроит? Или обратный способ не действует? Если честно, Минди, твой план ужасен. На мой взгляд, уж лучше бы ты знакомилась с самыми отталкивающими типами с храмовой доски объявлений, чем встречаться с этими тетушками с «Сикхской свахи».

На заднем плане снова послышался грохот.

— Пожалуй, я возьму сливовую подводку, — сказала Минди. — Она тоньше. И производит более выгодное впечатление. — Оно явно давала сестре понять, что не нуждается в советах. — Потом расскажу, как все прошло.

— Удачи, — пробормотала Никки. Сестра попрощалась и отключилась. Никки расплатилась с продавцом и, встав в очередь за чаем, стала наблюдать, как люди под усиливающимся ливнем бросились врассыпную. Она прижимала к груди пакет с блузками. Минди, похоже, и не догадывалась, что Никки нравилось одеваться одинаково. Она втайне грустила, когда сестры добились, чтобы мама признала за ними право на индивидуальность.

Арвиндер и Притам не разговаривали друг с другом. Они явились на занятие с разницей в десять минут и сели в противоположных концах класса. Между ними на столе лежали сумочка, мобильный телефон и блокнот Шины, но самой Шины не было. Манджит тоже куда-то запропастилась.

— Давайте подождем остальных, — сказала Никки. Она улыбнулась Арвиндер, но та отвела взгляд. Притам теребила кружевной край своей дупатты. Напряженное молчание напомнило Никки о первых минутах знакомства с этими вдовами. Она покосилась на место, где когда-то сидела Тарампал, усердно обводя пунктирные буквы в прописи.

— Я здесь, здесь, — задыхаясь, воскликнула Шина, входя в комнату вместе с тремя женщинами. — Это Танвир Каур, Гаганджит Каур и жена покойного Джасджита Сингха. Мы зовем ее просто Биби. Они хотели бы записаться в наш кружок.

Никки оглядела женщин. Танвир и Гаганджит на вид было под семьдесят, а Биби по возрасту приближалась к Арвиндер. Все трое были одеты в белое.

— Вы все приятельницы Шины? — спросила Никки. Женщины кивнули. — Вот и хорошо. Значит, вам известно, чем мы тут занимаемся.

Не хватало ей очередных желающих изучать английский язык, вроде Тарампал.

— Я до сих пор говорю людям, что хожу в кружок, чтобы усовершенствовать свой английский, — сказала Шина. — За исключением тех случаев, когда полностью им доверяю. — И она улыбнулась новым ученицам.

Арвиндер заметила из своего угла:

— Однако нельзя же надеяться, что все твои подруги заслуживают доверия. Люди, с которыми ты поделишься, могут сболтнуть об этом тем, кто не умеет хранить тайну.

Биби возмутилась:

— Я умею хранить тайны!

— Она лишь имеет в виду, что мы должны быть осторожны, — заверила Биби Шина.

— Вам всем здесь очень рады. Просто мы должны быть уверены, что нас не разоблачат, — сказала Никки. После поездки на рынок, переходя Бродвей, она заметила трех молодых пенджабцев, которые прохаживались по автобусной остановке и издевательским тоном напоминали школьницам, чтобы те ехали прямо домой.

Притам, готовая вступить в разговор теперь, когда кроме нее и Арвиндер появились другие женщины, изучила расшитый бисером подол новой блузы Никки.

— Мне нравится, как ты одета, — заметила она.

— Спасибо, — ответила Никки. — Бретельки лифчика уже не видны.

— Да. Очень мило, — сказала Гаганджит. Внезапно ее лицо исказилось, глаза выпучились, губы раздвинулись, обнажив вставные челюсти. Она издала оглушительный визг. Оглядевшись по сторонам, Никки поняла, что никто, кроме нее, не испугался.

— Будь здорова, — сказала Арвиндер.

— Так вы чихнули? — спросила Никки.

— Выздоравливаю после простуды. Все выходные чихала и кашляла, — сообщила Гаганджит.

— Сейчас ходит грипп, — объявила Притам. — Утром я видела в храме Манджит, она сказала, что сегодня не пойдет на занятия. Наверное, ей тоже нездоровится. Выглядела бледной. Тебе надо принять что-нибудь от простуды, Гаганджит.

— Я выпила чай со специями. Положила туда побольше фенхеля.

— Я имею в виду, необходимо принимать лекарства. Ты ведь живешь рядом с аптекой Буби Сингха?

— Бобби Сингха, — поправила ее Шина.

— У этого Буби слишком дорого, — пожаловалась Гаганджит.

— У кого-нибудь из наших новых участниц есть история? — осведомилась Никки, чтобы беседа больше не уходила в сторону. Расширять состав кружка было рискованно еще и по этой причине. Перед тем как приступить к рассказам, женщины часто обменивались сплетнями: какого цвета ленгу[24] надела на свадьбу внучка подруги; в котором часу в воскресенье, когда произошел сбой в расписании, пришел на рынок автобус; что за растяпа перепутала недавно в храме сандалии и, по слухам, надела другую пару, запустив таким образом череду краж, потому что люди вынуждены были надевать взамен своей чужую обувь.

— Никки, погоди немного, ладно? Мы ведь только знакомимся с нашими новыми друзьями, — сказала Арвиндер. — Я слышала, Кулвиндер уехала в Индию. Это означает, что мы можем задерживаться подольше.

— И шуметь побольше, — вставила Шина.

— Не думаю, что отсутствие Кулвиндер — повод расслабиться, — возразила Никки, хотя чувствовала себя гораздо свободнее, зная, что кабинет дальше по коридору целый месяц будет пустовать. — Я бы не хотела засиживаться допоздна. Мне нельзя опаздывать на электричку.

— Ты поздно вечером возвращаешься домой на электричке одна? Где ты живешь? — спросила Биби.

— В Шепердс-Буше.

— Где твой дом? Далеко от рынка?

— Я живу не в Саутолле, а в Западном Лондоне.

— Тут безопасно, — заявила Биби. — Я постоянно гуляю вечерами.

— Ты можешь себе это позволить, потому что старуха, — заметила Танвир. — Чего может хотеть от тебя негодяй, прячущийся в кустах?

— Так уж вышло, что у меня большая пенсия, — фыркнула Биби.

— Танвир имеет в виду, что тебя не изнасилуют, — пояснила Шина. — Молодые женщины должны бояться именно этого.

— Что-то подобное произошло с Кариной Каур? — спросила Танвир. — Я видела анонс передачи к годовщине ее убийства. Это случилось за несколько лет до того, как мы перебрались сюда из Индии. Честно говоря, если бы я знала, что такое может грозить в Лондоне нашим девушкам, мы бы вообще сюда не поехали.

При упоминании имени Карины в комнате воцарилась напряженная тишина. Прошла минута, вдовы, казалось, ушли в свои мысли, и Никки острее, чем обычно, ощутила, что она здесь чужая. Девушка оглядела женщин и заметила явное напряжение на лице Шины.

— Я помню тот случай. Говорили, что она гуляла в парке одна. Пришла на свидание с парнем, — проговорила Арвиндер.

— А что, это карается смертью? — сердито парировала Шина.

Арвиндер опешила.

— Шина, ты же знаешь, я другое имела в виду.

— Знаю, — тихо ответила Шина. Она на мгновение прикрыла глаза, после чего извинилась перед Арвиндер.

Никки никогда не думала, что Шина может так разнервничаться. Она быстро подсчитала в уме. Исходя из того, что она сама помнила о той трагедии (мама вряд ли позволила бы ей забыть), Карина и Шина примерно одного возраста. Девушка спросила себя, знали ли они друг друга.

— Не пугайся всех этих историй, Никки. Сегодня в Саутолле тишь да гладь, — весело сказала Гаганджит. — Почему ты живешь в другом месте? Тут полно наших.

— Никки — настоящая современная женщина, — сообщила Арвиндер новеньким. — Вам это незаметно, потому что сегодня она одета как примерная пенджабская девушка. Никки, тебе надо носить браслеты.

Никки не сводила глаз с Шины, которая, судя по всему, глубоко задумалась — глядя в себя, пробежалась пальцами по шее, словно проверяя, на месте ли цепочка. Никки сделала шаг к ней и уже собиралась спросить, все ли в порядке, но в этот момент раздался голос Гаганджит:

— Никки, ты ищешь мужа? Возможно, у меня кое-кто есть на примете.

— Нет, — ответила Никки.

— Почему сразу нет? Я даже не рассказала тебе, кто это, — Гаганджит явно обиделась. Она громко высморкалась в мятую салфетку. — Он состоятельный, — добавила она.

— Кто-нибудь пришел с историей? — спросила Никки. — Время идет.

— Ладно, ладно, к чему такая спешка, — сказала Арвиндер. — Любит она покомандовать, — прошептала она остальным.

— У меня есть рассказ, — подала голос Танвир. Она заколебалась. — Хоть и немного необычный.

— Поверь мне, каждая история, рассказанная в этом классе, необычна, — сказала Притам.

— Я имею в виду, что в моей истории есть нетрадиционный элемент. Довольно шокирующий.

— Ну, после прошлого занятия меня уже ничем не поразить, — заявила Притам и сердито покосилась на мать.

— Расскажите нам свою историю, Танвир, — поспешила вмешаться Никки, чтобы не разгорелась ссора.

— Хорошо, — ответила Танвир.

Танвир умолкла. Щеки ее пылали. Она крепко сжала губы и стала ждать. В классе было так тихо, что Никки слышала, как шуршит воздух в вентиляционной шахте.

— Что было дальше? — спросила она.

— Они помогли друг другу, — ответила Танвир. Казалось, она не смеет смотреть в глаза другим женщинам. Никки ободряюще кивнула ей. — Я еще не придумала.

— Да уж, весьма нетрадиционный сюжет, — проговорила Шина, выключая магнитофон. Рассказ, похоже, поднял ей настроение. Она с любопытством посмотрела на Танвир. Та потупилась, словно ожидая порицания. — Но не в плохом смысле, — заверила ее Шина. — Просто необычный. Правда, Никки?

— Правда, — подтвердила Никки. Однако она чувствовала, как в комнате нарастает напряжение. Арвиндер глубоко задумалась. Гаганджит держала под носом платочек, чтобы поймать чих, который будто застрял у нее внутри в тот самый момент, когда Рита и Мира вступили в интимный контакт. Биби медленно и глубокомысленно кивала, до сих пор обдумывая подробности истории. Наконец она заговорила.

— Такие вещи происходят чаще, чем ты думаешь. Поговаривали, что две девушки из моей деревни тоже ублажали друг друга, но, по-моему, только руками.

Эти слова словно расколдовали Гаганджит. Она внезапно развила бурную деятельность: начала чихать, кашлять, застегивать сумочку и искать свою трость.

— Мне действительно не следовало приходить в таком состоянии. Прошу прощения, — сказала она Никки, после чего встала и поспешно вышла из класса, издавая коленями звук, похожий на щелчок взведенного курка.

— Ты ее напугала, — набросилась на Танвир Притам. — Зачем было сочинять такую историю? Наш кружок не для извращенок!

Танвир снова потупилась. Никки ощутила волну раздражения, исходящую от Притам.

— Танвир рассказала историю об удовольствии, — заметила она. — Думаю, совершенно не имеет значения, кто доставляет его Рите и Мире.

— Это противоестественно. Все равно что научная фантастика, — заявила Притам. — К тому же у обеих женщин есть мужья. Которым они изменяют, — она выразительно посмотрела на мать.

— Может, они считают, что практикуются. Или занимаются этим, чтобы улучшить свою супружескую жизнь, — сказала Шина. — В следующей сцене мужья возвращаются домой, и наши Рита с Мирой устраивают для них маленькое представление. Все четверо прекрасно проводят ночь.

— С какой стати мужьям возвращаться домой? — спросила Арвиндер. — Может, этим женщинам и без них хорошо. Необязательно, чтобы во всех наших рассказах присутствовали мужчины.

— Интимные отношения должны происходить между мужчиной и женщиной, — воскликнула Притам. — Ты одобряешь подобные истории, будто нас всех не удовлетворяли наши мужья.

— Тебе повезло, муж хорошо с тобой обращался. Не всем досталась такая роскошь, — парировала Арвиндер.

— Ой, мама, я тебя умоляю. Папа ведь тебя обеспечивал, не так ли? Дал тебе крышу над головой. Работал; сделал тебе детей. Чего тебе еще не хватало?

— Мне не хватало того, что получают женщины в этих историях.

— Похоже, ты это все-таки получила, — пробормотала Притам. — Только не от того мужчины, за которым была замужем.

— Не тебе меня осуждать, Притам, — твердо сказала Арвиндер.

Притам выпучила глаза.

— У меня-то никаких тайн нет. Если ты меня в чем-то обвиняешь, ты просто лгунья.

— Вот именно. Никаких тайн у тебя нет. Откуда им взяться? Твой брак был счастливым. Ты когда-нибудь задумывалась, почему так случилось? Потому что я позволила тебе выбирать самой. Я говорила «нет» всем женихам, которые полезли из каждого угла, как только ты достигла совершеннолетия. Я не обращала внимания на тех, кто говорил, что дочь у меня красавица и может войти во влиятельную семью.

— Может, нам стоит сделать перерыв? — предложила Никки, но Арвиндер шикнула на нее:

— Никки, не пытайся играть роль миротворицы. Настало время выяснить отношения, и мы их выясним.

Она вновь обратила жесткий взгляд на Притам.

— Для некоторых женщин послесвадебный период превращался в кошмар. Ты уже не была маленькой девочкой, как десятилетняя Тарампал. И мою судьбу не повторила: тебя не выдали замуж поспешно, за мужчину на голову ниже тебя, потому что обе ваши семьи в отчаянии пытались объединить пострадавшие от засухи земли, прежде чем они окончательно обесценятся. Твой отец чувствовал себя рядом со мной коротышкой, потому у него и не стояло, а когда я однажды осмелилась пожаловаться, что у нас совсем нет секса, он пригрозил вышвырнуть меня из дома.

Эта вспышка повергла всех в ошеломленное молчание. Никки охватило смятение. Из всех этих откровений, от которых голова шла кругом, она была способна сосредоточиться только на самом ужасном.

— Тарампал было всего десять? — прошептала она. В классе было так тихо, что казалось, будто слова эхом отдаются от стен.

Арвиндер кивнула.

— В десять лет родители привели ее к мудрецу-пундиту, и, изучив ее ладонь, тот будто бы разглядел, что она предназначена только ему. Пундит сказал, что у нее будет пятеро сыновей и все они станут богатыми землевладельцами, которые не только позаботятся о ней, но и обеспечат безбедную жизнь своим бабушке и дедушке. Родители Тарампал были так взволнованы этой перспективой, что без колебаний выдали ее замуж, хотя жених был на тридцать лет старше. Десять лет спустя супруги перебрались в Англию.

— А его предсказания сбылись?

— У Тарампал только дочери, — сообщила Шина.

— Думаю, муж винил в этом ее. Мужчины всегда так делают, — с горечью промолвила Арвиндер.

— Большинство из нас вышли замуж примерно в том же возрасте, но нас не заставляли спать с мужьями, пока не подрастем, — сказала Биби.

— И сколько вам должно было исполниться? — спросила Никки.

Биби пожала плечами.

— Лет шестнадцать, семнадцать? Разве теперь вспомнишь? Следующее поколение вступало в брак уже чуть позже. Твоей матери было, конечно, не меньше восемнадцати-девятнадцати.

— Мама сначала закончила университет, — сказала Никки. — Ей было двадцать два.

И все равно она казалась чересчур юной для того, чтобы совершать столь ответственный выбор на всю жизнь.

— Университет! — воскликнула Арвиндер. — Неудивительно, что родители вырастили тебя в нормальном Лондоне. Они современные люди.

— Никогда не считала своих родителей современными, — возразила Никки. Ей припомнились все споры о коротких юбках, разговорах с мальчиками, выпивке, о том, что она слишком англичанка. Она вечно пыталась им угодить и до сих пор проигрывала эту битву.

— И напрасно. Они выучили английский еще до того, как переехали сюда. А мы построили Саутолл, потому что не умели быть англичанами.

— Лучше держаться своих, по крайней мере, таков был смысл, — сказала Шина. — Моя мама страшно боялась ехать в Англию. Ей рассказывали, как индийских детей избивают в школе. Отец перебрался сюда первым, убедил ее, что Саутолл населен нашими земляками и мы прекрасно приживемся.

— Появись у вас на новом месте затруднения, ваши соседи немедленно бросились бы к вам и принесли бы деньги, еду — все, что нужно. В этом преимущество проживания в своей среде, — заметила Арвиндер. — Но если у тебя проблемы с мужем, кто поможет уйти от него? Люди не желают вмешиваться в частную жизнь другой семьи. Если ты жалуешься, тебе говорят: «Ты должна быть благодарна. Эта страна тебя избаловала», — женщина строго посмотрела на Притам. — Я дала тебе все счастье, которого не было у меня. Ты любила мужа, была довольна своим браком. Тебе повезло. А я выживала.

Как только последняя женщина вышла из класса, Никки тоже спешно покинула здание с четким планом в голове. Центральная улица была залита теплым светом витрин. Толстопузый владелец лавчонки «Сладкая жизнь» стал зазывать Никки со своего порога:

— Гулаб джамун и барфи[25] с пятидесятипроцентной скидкой!

Рядом, на газетном киоске, висела большая гастрольная афиша трех болливудских актеров, чьи лица и имена Никки смутно помнила по коллекции фильмов, принадлежавших Минди. Зимний холод пощипывал щеки. Волосы были усеяны мелкими каплями мороси.

Дом номер 16 по Энселл-роуд представлял собой компактное кирпичное строение с мощеной подъездной дорожкой, ничем не отличавшееся от большинства домов на этой улице. Сильный ветер разносил по улицам запах тмина. Никки постучала в дверь. Тут же послышался быстрый топот, затем дверь приоткрылась. Не снимая цепочки, Тарампал недоверчиво выглянула в образовавшуюся щель. Никки заметила в ее глаза проблеск узнавания, сменившийся вспышкой гнева.

— Прошу вас, — проговорила Никки и уперлась ладонями в дверь, чтобы Тарампал не захлопнула ее. — Я просто хочу поговорить.

— Мне нечего тебе сказать, — отрезала Тарампал.

— Вам и не нужно ничего говорить. Я лишь собираюсь извиниться.

Тарампал не шевельнулась.

— Ты уже извинилась в записке.

— Значит, вы получили кассеты?

Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Волосы у Никки на руках встали дыбом от холодного ветра. Начался дождь. Девушка спряталась под козырек и снова торопливо постучала.

— Могу я поговорить с вами хотя бы минуту? — краем глаза Никки заметила фигуру Тарампал в окне гостиной. Она подошла к окну и постучала. — Тарампал, пожалуйста.

Тарампал исчезла из поля зрения. Никки упорно продолжала стучать по стеклу костяшками пальцев, понимая, что производит шум. Это сработало. Парадная дверь распахнулась, и Тарампал выскочила на крыльцо.

— Что ты делаешь? Тебя увидят соседи, — прошипела женщина. Она втащила Никки в дом и заперла дверь. — Сараб Сингх скажет жене, что я принимаю у себя ненормальных.

Никки не знала, кто такой Сараб Сингх и при чем тут его жена. Она оглядела прихожую. В доме была безукоризненная чистота и витал сильный запах лака, наводивший на мысль о недавнем ремонте. Девушка вспомнила, как женщины из лангара рассуждали про ущерб, нанесенный имуществу Тарампал; очевидно, с тех пор она успела привести свое жилище в порядок.

— Ваши дети живут с вами? А внуки?

— У меня дочери, они все замужем и живут со своими мужьями.

— Я не знала, что вы совсем одна, — сказала Никки.

— Джагдев нашел жилье рядом со своей новой работой, но по-прежнему навещает меня по выходным. Это он прочел мне твою записку.

Кто такой Джагдев? Никки уже ничего не понимала.

— Я мало с кем тут знакома… — начала она.

— О да, ты настоящая жительница Лондона, — усмехнулась Тарампал. Когда она произнесла название города, в ее тоне промелькнуло презрение. В собственном доме эта женщина держалась с надменной самоуверенностью. На ней по-прежнему был вдовий наряд, но на сей раз белая блуза обнажала шею и подчеркивала талию.

Дождь уже вовсю барабанил по стеклам.

— Могу я попросить чашечку чая? — спросила Никки. — Я долго сюда добиралась и очень замерзла.

Она поняла, что одержала маленькую победу, когда Тарампал неохотно процедила:

— Хорошо.

За чаем будет куда легче уговорить Тарампал вернуться в кружок. Никки последовала за хозяйкой на кухню. Все помещение опоясывали гранитные столешницы под гладкими рядами навесных шкафов. Здесь имелась индукционная плита самой последней модели, о которой мечтала мама: с нарисованными на поверхности белым конфорками, которые мгновенно нагревались, мерцая цифровым сиянием. Тарампал стала рыться в шкафчике. Достала помятую кастрюлю из нержавеющей стали и старую жестянку из-под печенья, внутри которой шуршали семена и специи. Никки с трудом сдержала улыбку. Будь у мамы ультрасовременная кухня, она бы, вероятно, тоже хранила дал в старых контейнерах из-под мороженого и использовала для заваривания чая обычный чайник.

— С сахаром? — спросила Тарампал.

— Нет, спасибо.

На мгновение кухню озарил свет фар с улицы.

— Наверное, Сараб Сингх едет на ночную смену, — сказала Тарампал, добавляя молоко. — Думаю, ему не нравится оставаться дома одному. Несколько лет назад, когда Кулвиндер и Майя уехали на каникулы в Индию, он работал в две смены. Видит бог, сейчас ему тем более необходимо отвлекаться.

— Там живет Кулвиндер? — спросила Никки. Она прошла в гостиную и выглянула в окно. Подъездная дорожка дома напротив находилась прямо перед подъездной дорожкой дома Тарампал.

— Да. Ты ведь была на свадебном сангите[26] у Майи? Его же проводили прямо тут. Я думала, снимут зал, потому что гостей было очень много, но… — Тарампал развела руками, как бы говоря, что это не ее дело. У Никки не было возможности ответить, что ее на этом празднике не было. Тарампал вернулась на кухню и наполнила две чашки дымящимся чаем. Никки последовала за ней.

— Спасибо, — сказала девушка, принимая чашку. — Я не каждый день пью домашний чай.

Чай из ларька на индийском рынке, который она недавно пила, был слишком пряный и приторный.

— Вы, англичанки, предпочитаете «эрл грей», — проворчала Тарампал и поморщилась.

— О нет, — сказала Никки. — Мне очень нравится индийский чай. Просто я не живу дома.

Аромат гвоздики, как ни удивительно, вызывал у нее ностальгию по дням, проведенным в Индии у родственников. Ей пришла в голову отличная мысль.

— Не могли бы вы записать для меня рецепт?

— Как? Я не умею писать, — отрезала Тарампал.

— Мы могли бы вместе над этим поработать. Если вы вернетесь на занятия.

Тарампал поставила чашку.

— Мне нечему учиться ни у тебя, ни у этих вдов. Я с самого начала совершила ошибку, записавшись на кружок.

— Давайте это обсудим.

— Не надо.

— Если вас беспокоит, что люди узнают про наши рассказы…

При упоминании об этом Тарампал сердито засопела.

— По-твоему, эти истории яйца выеденного не стоят, но ты понятия не имеешь, какое воздействие они могут оказать на людей.

— Сами по себе рассказы не способны развратить, — возразила Никки. — Они дают людям возможность испытать нечто новое.

— Испытать нечто новое? — фыркнула Тарампал. — Мне этого не требуется. Майя тоже была заядлой читательницей. Однажды я видела, как она читала книгу: на обложке был изображен мужчина, целующий женщину в шею на фоне замка. На обложке!

— Я не считаю, что книги оказывают дурное влияние.

— Ты очень ошибаешься. Слава богу, мои дочери не такие. Мы забрали их из школы прежде, чем у них появились нечистые мысли.

Ожесточение Тарампал напугало Никки.

— В каком возрасте ваши дочери вышли замуж?

— В шестнадцать лет, — сказала Тарампал. — Когда им исполнялось двенадцать, их отправляли в Индию обучаться готовке и шитью. Там им подыскивали женихов, а потом они возвращались сюда, чтобы проучиться еще несколько лет в школе.

— А если они были не согласны идти замуж? В таком-то юном возрасте!

Тарампал пренебрежительно отмахнулась.

— Их согласия никто не спрашивал. Надо принять волю родителей и приноравливаться к мужу. Я сама так сделала, когда устраивали мой брак. И когда пришло время моих дочерей, они знали свой долг.

Подобное определение брака наводило на мысли о бесконечном списке домашних обязанностей.

— Звучит не слишком увлекательно, — заметила Никки. — Я думала, девушки, выросшие в Англии, будут мечтать о романтике и страсти.

— Ох, Никки. У нас так было не принято. Мы не имели выбора, — в голосе Тарампал послышалось нечто напоминавшее тоску.

— Значит, когда вашим дочерям пришло время выходить замуж, вы хотели, чтобы у них тоже не было выбора? — спросила Никки, понимая, что ступает на опасную почву, но не зная, как потактичнее затронуть эту тему. Мягкость во взгляде Тарампал пропала.

— В наши дни девушки встречаются с тремя или четырьмя мужчинами одновременно и сами хотят решать, когда это случится. Думаешь, так правильно?

— Что вы имеете в виду? — спросила Никки, наклоняясь к Тарампал.

Та отвела взгляд.

— Я не про тебя говорила.

— Нет, я не о том. Вы сказали: «Они сами хотят решать, когда это случится». Что — это?

— Ой, не заставляй меня объяснять, Никки. Здешние девицы избалованы. Мужчина не может просто ворваться в спальню, сорвать с юной девушки одежду и велеть ей раздвинуть ноги. Кто-то в храме сказал мне, что в Англии есть закон, запрещающий мужу делать это со своей женой, если она не хочет. С собственной женой! Почему мужчину наказывают за такие вещи? Потому что англичане не ценят брак так, как мы.

— Наказывают потому, что это неправильно, даже если люди женаты. Это изнасилование, — ответила Никки. Последнее слово считалось таким табу, что девушка даже не знала, как это будет по-пенджабски, поэтому произнесла его по-английски. Неудивительно, что остальные вдовы вызывали у Тарампал возмущение. Хотя они казались столь же сдержанными, как и она, их истории шли вразрез со всеми внушенными ей представлениями о браке.

— В ту пору все мужья так делали. Мы не жаловались. Выйти замуж — значит стать взрослой.

В уголках глаз Тарампал уже проступали тонкие морщины. Волосы у нее по-прежнему были темные и густые, в отличие от тощих седых пучков других вдов. Еще молодая женщина, она уже три четверти своей жизни была женой. Эта мысль поразила Никки.

— Сколько вам было лет? — спросила она.

— Десять, — ответила Тарампал. Ее лицо светилось такой гордостью, что Никки стало дурно.

— Вы не боялись? А ваши родители?

— Нечего было бояться. Это такая удача — быть предназначенной пундиту, самому Кемалю Сингху! Видишь ли, у нас совпали гороскопы, так что отвергнуть наш союз было невозможно, несмотря на огромную разницу в возрасте.

— У вас было время получше узнать друг друга? Я имею в виду, до первой брачной ночи.

Тарампал сделала длинную паузу, чтобы отхлебнуть чаю, и Никки показалось, что по лицу ее собеседницы пробежала тень.

— Извините. Мне не следовало спрашивать, — сказала Никки. — Конечно, это слишком личное.

— Все происходит совсем не так, — ответила Тарампал, — а куда проще, и тебе хочется, чтобы это поскорее закончилось. Романтика, внимание к потребностям друг друга приходят потом.

— Значит, все-таки приходят? — спросила Никки. Она не знала, почему ощутила такое облегчение, но ее чувства нашли отклику Тарампал. Неожиданная улыбка тронула губы вдовы.

— Да, — сказала она, и щеки ее залились румянцем. — Все хорошее пришло позже.

Она закашлялась и отвернулась, явно смущенная тем, что Никки заметила ее ностальгию.

— Тогда что плохого в том, чтобы писать об этом? Делиться своими чувствами? — мягко спросила Никки.

— Ах, Никки! Ваши рассказы непристойны. Зачем выставлять напоказ настолько интимные вещи? Ты защищаешь эти истории, потому что еще не замужем и ничего не знаешь. Должно быть, ты представляешь себя с кем-то — у тебя ведь есть на примете парень?

Тарампал, вероятно, выгнала бы Никки из дому и сдала сиденье в химчистку, узнай она, что девушка уже была с несколькими мужчинами, ни за одного из которых даже не помышляла выходить замуж. Затем появился Джейсон. Вчера вечером он пришел в паб, и после работы она пригласила его к себе. Половицы опасно скрипели под их неверными шагами, а потом они рухнули на ее кровать. После того как все случилось, Никки предложила провести следующий вечер у Джейсона.

— Моя квартира — не вариант, — ответил он. — У меня сосед, вечно торчащий дома, и самые тонкие стены в мире.

По его тону Никки догадалась, что это отговорка. Она решила, что не стоит зацикливаться на пустяках. Джейсон ей слишком нравился.

Прошло несколько минут. Никки обернулась к окну и посмотрела на жилище Кулвиндер. Шторы были задернуты, свет на крыльце выключен, что придавало дому мрачный, траурный вид. Снова повернувшись к Тарампал, Никки вдруг заметила на холодильнике магнитик — эмблему «Британских воительниц».

— Это ваш? — удивленно спросила Никки, показывая на него.

— Нет, конечно. Майин, — ответила Тарампал. — Она оставила его здесь. Кулвиндер и Сараб, разумеется, всё забрали — ее одежду, книги, фотографии. Осталось несколько случайных мелочей — тут скрепка, там носок. И вот еще магнитик.

— Она жила здесь?

Тарампал как-то странно посмотрела на нее.

— Да, она же была замужем за Джагдевом. Как ты можешь этого не знать? Разве вы с Майей не дружили?

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь Кулвиндер?

— Я откликнулась на объявление о вакансии.

— Я думала, ты одна из подруг Майи и поэтому Кулвиндер предложила тебе работу.

Никки снова посмотрела на магнит. Неудивительно, что Тарампал считала их подругами; у них явно было что-то общее. Каждый раз при упоминании имени Майи в голосе Тарампал звучало презрение, хотя они были практически родственницами.

— Значит, Джагдев — ваш племянник?

— Он друг семьи, из Бирмингема. Никакого родства между нами нет. Джагдев приехал в Лондон в поисках работы, после того как его сократили. Кулвиндер настояла на том, чтобы познакомить его с Майей, поскольку решила, что они подойдут друг другу, — Тарампал вздохнула. — Но она ошиблась. Майя была очень неуравновешенная.

Джагдев. Сын, о котором всегда мечтала Тарампал. Никки видела, что женщина наслаждается ролью властной свекрови. Ей вдруг жутко захотелось телепортировать сюда Минди, чтобы показать сестре, во что та ввязывается. Тарампал даже не была родственницей Джагдева и тем не менее с трудом скрывала свое презрение. Каковы же шансы Минди снискать милость настоящей свекрови?

— Значит, брак был устроен? Долго они встречались?

— Три месяца.

— Три месяца? — изумилась Никки. Даже Минди и мама не одобрили бы подобной спешки. — Я думала, Майя современная девушка. К чему было так торопиться?

— Вдовы тебе не рассказали?

— Нет, — сказала Никки.

Тарампал внимательно посмотрела на нее и откинулась на спинку стула.

— Поразительно. Они ведь только и делают, что сплетничают.

— Они не сплетничают, — встала Никки на защиту вдов. Она и правда досадовала из-за того, что с ней не хотели говорить о Майе, однако восхищалась бережным отношением Шины к памяти погибшей девушки. — Шина особенно предана ей. Все эти истории обрастают молвой, и она пытается с ней бороться.

— История всего одна. Шина, как и Кулвиндер, не хочет верить правде. Вот она, — Тарампал указала на заднюю дверь, — чистая правда.

Из маленького окошка в двери виднелся сад, но там было темно. Тарампал снова сочла, что Никки эта правда известна. Девушка перевела взгляд на магнит с эмблемой «Британских воительниц»; будь Майя жива, возможно, это она преподавала бы сейчас в кружке и нашла бы какой-нибудь способ протащить эротические истории под носом у Кулвиндер. Что за ужасная участь, которую никто не хочет обсуждать? Ладно, если хочется выудить подробности, надо прикинуться осведомленной.

— Ну, до меня доходили слухи, что Майя не слишком строго себя держала, — заметила Никки.

— Шина говорила тебе, что Майя встречалась с парнем-англичанином? Ха, она собиралась за него замуж. Вернулась домой с кольцом на пальце и все такое. Кулвиндер решительно воспротивилась и заявила дочери, что у нее есть выбор: выйти замуж и навсегда разорвать отношения с родителями или бросить парня и сохранить семью.

«Навсегда разорвать отношения с родителями, — повторила про себя Никки. — Да пропади они пропадом, эти отсталые родители». Но тут на нее нахлынули отрезвляющие воспоминания о первых неделях, проведенных в одиночестве на съемной квартире. Она и без того была достаточно одинока, чтобы навсегда разорвать отношения с семьей.

— И ей навязали принудительный брак? — спросила Никки.

— Не принудительный, а договорный. Брак, устроенный людьми, которые заботились о ее благе, — возразила Тарампал. — Мы все о ней заботились, знаешь ли. Я была близкой подругой Кулвиндер, и Майя выросла у меня на глазах. Мы понимали, что ей нужно.

— Значит, они подошли друг другу? — спросила Никки, воздержавшись от вопроса: «Группы крови совпали?»

— Порой Майя и Джагги хорошо ладили, но и ссорились они часто. Спорили в основном по-английски, но язык тела понятен каждому, — Тарампал выпятила грудь и вскинула голову, точно бросая вызов невидимому противнику. — Однажды Майя нарочно сказала по-пенджабски: «Нам надо жить отдельно». Это предназначалось для моих ушей.

Маленькая сценка, воспроизведенная Тарампал, возбудила любопытство Никки. Такой же воинственной становилась и тетушка Гита, когда являлась к маме со свежими сплетнями. «Ей, бедняжке, просто хочется общаться с людьми», — всегда оправдывалась мама, хотя Никки знала, что ей не по душе стремление очернять людей ради собственного развлечения. Впрочем, самой Никки было столь же трудно подавить свое любопытство.

— Так они съехали?

— Знаешь, она была жутко неуравновешенная, — повторила Тарампал. — Вопрос в том, почему она так жаждала уединения? В нашей общине принято, чтобы женщина после замужества переезжала к своим новым родственникам, а поскольку я запросила весьма разумную арендную плату, Джагги решил остаться здесь, и этот дом стал их супружеским жилищем. Видишь ли, Майя не желала принимать свою жизнь. Она пыталась жить так, точно вышла замуж за того гора.

«Она надеялась, что у них срастется», — грустно подумала Никки.

— Значит, они остались здесь? — спросила она, озираясь. Даже такой современный дом, как этот, мог казаться женщине, угодившей в ловушку несчастливого брака, тюрьмой. — Вероятно, Майе тут не нравилось.

— Нисколько. Потом Джагги начал со мной делиться своими догадками. Он подозревал, что у нее роман. Утром, перед тем как отправиться на работу в город, Майя надушилась. Она допоздна задержалась, и домой ее привез какой-то мужчина из их офиса. Кто поедет в Саутолл только затем, чтобы подвезти девушку, не получив ничего взамен?

— Друг. Товарищ по работе, — ответила Никки.

Тарампал покачала головой и безапелляционным тоном заявила:

— Чушь! Майя и Джагги сильно повздорили из-за этого. Она собрала вещи и ушла домой, к Кулвиндер.

Тут Тарампал смолкла и уставилась в окно. Никки проследила за ее взглядом. Глухие шторы на эркерных окнах Кулвиндер были плотно задернуты. Что случилось, когда Майя решила уйти? Никки представила, как губы Кулвиндер сжались в суровую линию, как она покачала головой и велела дочери исполнять свой долг.

— И что потом? — спросила девушка.

— Майя прожила дома около недели, а потом ее отослали обратно. Поначалу все было тихо, но очень скоро раздоры возобновились, — Тарампал вздохнула. — Нельзя ожидать от мужа чудес. Чем скорее вы, девочки, это поймете, тем меньше разочарований вам будет грозить.

Перед внутренним взором Никки возникла фотография Минди из брачной анкеты: в глазах сестры светилась надежда. Никки ощутила внезапное облегчение. У Минди гораздо больше возможностей управлять ситуацией, чем было у Майи. Хотя Никки до сих пор сомневалась, нужно ли знакомиться с женщинами из семьи жениха раньше, чем с самим женихом, по крайней мере, у сестры есть выбор. Она может сказать «нет» и, уж конечно, не станет выходить замуж после трехмесячного знакомства. Мама ей ни за что не позволит.

— Моя сестра ищет себе мужа, но она очень разборчива, — сообщила Никки. — Не хочет разочаровываться.

— Тогда удачи твоей сестре, — ответила Тарампал. — Будем надеяться, она не кончит тем, что спятит, как Майя.

Между ними повисло молчание, во время которого Никки внимательно изучала окружающую обстановку, чтобы избежать пристального взгляда Тарампал. Кухня открывалась в гостиную с бархатистым замшевым диваном и современным каменным камином. На стене над камином висели в ряд три свадебные фотографии в рамках. У каждой невесты, осыпанной драгоценными камнями, было большое золотое кольцо в ноздре и линия сверкающих бинди[27] над бровями. Обильные украшения частично скрывали выражения их лиц.

— Как умерла Майя? — тихо спросила Никки.

— Покончила с собой.

— Как? — это был болезненный вопрос, но Никки должна была знать.

— Так, как поступают в нашей культуре женщины, когда они опозорены, — ответила Тарампал, заморгала и отвернулась. — Сожгла себя.

Никки в ужасе уставилась на Тарампал.

— Сожгла?

Тарампал кивнула на заднюю дверь.

— В саду до сих пор есть клочок выжженной земли. Я больше туда не хожу.

Так вот почему Тарампал указывала на сад! Все это не укладывалось в голове. От только что услышанного у Никки перехватило дыхание. Краем глаза она поймала сад, окутанный тенями, но тотчас отвернулась, чтобы больше не видеть его. Как Тарампал с этим справилась? Неудивительно, что в доме такой роскошный ремонт, — это попытка уйти от напоминаний об ужасающем самоубийстве Майи. Девушка почувствовала ком в горле, когда на ум ей пришли Кулвиндер и Сараб, живущие через дорогу от места гибели дочери.

— Кто-нибудь был дома в это время? — спросила Никки. «Ведь ее могли остановить», — подумала она, ощущая отчаянный, безнадежный порыв спасти Майю от самой себя.

— Я была в храме. Джагги находился на улице. До этого он нашел в телефоне у Майи несколько сообщений от мужчины, с которым она спала. И сообщил ей, что хочет развестись. Это повергло Майю в панику. Она не хотела разводиться. Боялась, что никогда больше не сможет смотреть в глаза землякам и родителям. В истерике Майя умоляла его остаться. А Джагги выскочил из дома со словами: «Все кончено». Тогда она бросилась в сад, облила себя бензином и чиркнула спичкой.

— Боже мой, — прошептала Никки. Она закрыла глаза, но чудовищная сцена встала перед ее внутренним взором. Тарампал продолжала говорить, но голос ее звучал где-то далеко.

— Вот как плохо иметь богатое воображение, Никки. Девушки начинают желать слишком многого.

Эта ущербная, косная логика выводила девушку из себя. Никки не имела никакого понятия о внешности Майи, но представляла себе Кулвиндер, только молодую и стройную, одетую в джинсы, с волосами, собранными в нетугой хвост. Современную девушку. В ее памяти снова прозвучали бессердечные слова тех сплетниц из лангара. «Девушка, лишившаяся чести». Если земляки были готовы заклеймить ее позором, она, наверное, не видела смысла жить дальше.

— Бедные Кулвиндер и Сараб, — проговорила Никки.

— Бедный Джагги, — воскликнула Тарампал. — Видела бы ты его на похоронах: он рвал на себе волосы, валился на землю, умолял жену не покидать его, несмотря на всё, что она натворила. Он страдал куда сильнее.

Но ведь горе — не соревнование.

— Я думаю, всем пришлось нелегко, в том числе и вам, — заметила Никки.

— Джагги было тяжелее всех, — упорствовала Тарампал. — Только представь, что говорили о нем Кулвиндер и Сараб: якобы это муж довел Майю до гибели, якобы он никогда не заботился о ней. Почему должна была страдать его репутация?

Никки ощущала все нараставшую дурноту. Когда разговор принял такой оборот? Меньше часа назад она бежала по Бродвею, думая, что сможет убедить Тарампал вернуться на занятия, но та оказалась гораздо более несговорчивой, чем ожидала девушка.

— У вас прекрасный дом, — быстро проговорила она, прежде чем Тарампал успела углубиться в мрачную тему чести и позора.

— Спасибо.

— Мама подумывает о кое-каких переделках у себя. У вас остались контакты бригады? Мама была бы рада поручить ремонт пенджабцам, которые поймут ее желание придать жилищу роскошный вид к грядущей свадьбе Минди.

Тарампал кивнула и вышла из кухни. Никки испытала облегчение, ненадолго оставшись одна. Она глубоко вздохнула и допила чай, проглотив даже семена и чаинки, случайно просочившиеся через ситечко. В доме было тихо, если не считать барабанной дроби дождя за окном. Девушка сняла с холодильника магнит «Британских воительниц» и покатала его на ладони. Подумать только, она сотнями раздавала такие на митинге в Гайд-парке, и где-то в этой бурлящей летней толпе могла находиться Майя!

Тарампал вернулась с рекламным буклетом подрядчика. Сверху была прикреплена визитка с именем бригадира, напечатанным золотыми буквами: «Рик Петтон. Ремонт домов под ключ».

— Англичанин? — удивилась Никки.

— Я просила Джагги помочь с общением, — пояснила Тарампал. — Он вернулся в Бирмингем, но довольно часто навещает нас.

— Как примерный сын, — сказала Никки.

Тарампал вздрогнула.

— Он мне не сын.

— Разумеется.

Какое тяжкое существование, должно быть, влачила Тарампал, не сумевшая родить сына духовному вождю общины. Девушка пожалела о своей необдуманной фразе. На лице Тарампал застыло беспокойное выражение. Никки взяла сумку и поднялась.

Проходя мимо гостиной, она чувствовала на себе пристальные взгляды дочерей Тарампал, которые смотрели на нее с фотографий на стене. В их глазах сверкала молодость. Толстый слой косметики и гирлянды свадебных украшений мешали, понять, какие эмоции испытывают девушки. «Волнение? — гадала про себя Никки. — Или страх?»

Никки протянула ногу и зажала край занавески пальцами, чтобы задернуть ее. Джейсон, лежавший рядом, зашевелился.

— Оставь его открытым, — пробормотал он.

— Да ты эксгибиционист, — поддразнила его Никки. — Я просто не хочу, чтобы солнце светило в комнату.

Было позднее утро. Всю ночь любовники читали друг другу рассказы, делая перерывы, чтобы реализовать на практике лучшие сцены.

Джейсон легонько шлепнул Никки по попе.

— Бесстыдница, — проговорил он, перегнулся через нее, задернул занавески и, опустив голову на подушку, запечатлел на ухе Никки восхитительный влажный поцелуй. Девушка снова спряталась у него на груди и натянула одеяло на их головы.

Джейсон отодвинулся и перекатился на бок. Послышался какой-то шорох. Он снова прижался к ней, держа в руке чуть смятый лист бумаги.

— «Давным-давно на окраине дворцового города жил талантливый, но скромный портной…» — начал Джейсон.

— Про портного мы уже читали.

— Я пишу продолжение, — заявил Джейсон. Он сунул руки под одеяло и пробежал пальцами по ее спине. Никки пронзил трепет. Джейсон прикоснулся губами к ее шее легкими, скользящими поцелуями. Потом стал водить руками по внутренней стороне бедер, медленно поднимаясь вверх, а затем отступая. Никки снова начала тонуть в своей мягкой постели.

Обуглившаяся плоть.

Этот образ вспыхнул в ее голове так внезапно, что Никки села. Джейсон, вздрогнув, отпрянул.

— Что случилось? — спросил он. Лицо у него было настолько встревоженное, что девушка почувствовала себя глупо.

— Ничего, — ответила она. — Видимо, ночью мне приснился плохой сон, а теперь снова вспомнился.

Обрывки этого сна задержались в ее сознании. Она уловила слабый запах гари и представила широко раскрытый рот, из которого рвется страдальческий вопль. Никки помотала головой. С тех пор как она побывала у Тарампал, Майя снилась ей трижды.

Джейсон легонько поцеловал девушку в ключицу и снова откинулся назад, продолжая обнимать ее за талию.

— Не хочешь мне рассказать?

Никки опять помотала головой. Прошла неделя после ее визита к Тарампал, и она всеми силами старалась забыть о нем. Это удалось лишь частично: обрывки разговоров больше не всплывали в сознании, но некоторые образы продолжали спонтанно возникать перед глазами.

— Это был кошмар или плохой сон? — спросил Джейсон.

— Какая разница?

— Кошмар — это страшное сновидение. А плохой сон — просто не очень… хороший, — Никки повернулась и увидела, что на губах Джейсона играет улыбка. — Как история женщины, которая тратит столько усилий на поддержание порядка в доме, что не может выкроить время, чтобы развлечься с собственным мужем.

Никки узнала начало одного из вдовьих рассказов. Джейсон продолжал:

— Она решает нанять служанку без ведома мужа. Служанка является после того, как муж уходит на работу, и исчезает раньше, чем он возвращается домой. Теперь женщина в течение дня вольна заниматься чем угодно, поскольку ей больше ничего не надо делать: ни отвозить детей в школу, ни ходить за покупками. Она целыми днями торчит в спа-салоне или осматривает лондонские достопримечательности, которые не имела возможности увидеть раньше.

— План отлично работает, — подхватила Никки, — до тех пор, пока однажды муж не возвращается домой за забытыми документами. И видит, как служанка стирает пыль с мебели. «Кто вы?» — спрашивает он.

— Девушка оборачивается и видит приближающегося к ней высокого мужчину. «Пожалуйста, не сердитесь», — говорит служанка. И объясняет мужу намерения жены. «Она просто хотела выкроить немного времени для себя. А я ей помогаю».

— Этот человек не знает, как реагировать. Он пристально смотрит на служанку, гадая, долго ли это продолжается. Служанка не может не заметить, что мужчина очень хорош собой. «Я могу делать все, что умеет ваша жена, — тихо говорит она, подходя к нему. — Я погладила все эти рубашки, — она дотрагивается до его воротника. — Я купила вам новый набор лезвий», — она гладит его по щеке, и щетина слегка колется под ее пальцами. Что еще она умеет?

— Не дожидаясь его ответа, служанка расстегивает молнию на его штанах и достает его молоток, — сказал Джейсон.

Никки расхохоталась.

— Вы это так называете?

— Отличный же инструмент.

— Сам ты инструмент, — воскликнула Никки, толкая Джейсона.

— Это первое слово, пришедшее мне на ум. Хорошо, она достает его инструмент?

— А сейчас отдает больницей — хирургическими инструментами.

— Тогда нужно нечто мелодичное, сладкозвучное, — предложил Джейсон.

— Попробуй овощ.

— Она вынимает его пастернак.

— Подбери более подходящую форму.

— Что-то ты слишком требовательна к терминологии.

— Я хочу как можно точнее донести смысл.

— Ладно, пусть будет цуккини.

— У нас их называют кабачками.

— О, мне нравится. Звучит очень мужественно.

— Кабачок у него шелковистый на ощупь, — продолжила Никки.

Джейсон нахмурился.

— В последний раз, когда я готовил кабачки, они были шершавые и неровные, до того как я их почистил.

— Но тебе наверняка попадались и гладкие.

— Не-а.

— Где ты их покупаешь?

— Я уже совершенно не врубаюсь.

— А сейчас? — спросила Никки, перекинула ногу через Джейсона и оседлала его.

— Теперь я напрочь забыл все, что когда-либо знал, — сказал Джейсон, пялясь на обнаженную грудь Никки.

— Они занимаются сексом во всех комнатах подряд. После этого мужчину мучает совесть, и он во всем сознается жене. К его удивлению, женщина явно довольна. «Я так и думала», — говорит она. Оказывается, жена специально спрятала документы мужа, чтобы ему пришлось вернуться за ними домой. И подстроила, чтобы он встретился со служанкой. А теперь желает наблюдать за ними, пока они занимаются сексом. И получать от этого удовольствие.

— Где бы и мне найти такую девушку? — пошутил Джейсон.

— Закрой глаза, — приказала Никки. Потом наклонилась к нему и поцеловала, вдыхая запах его прокуренных волос. — Она наблюдает за нами, — прошептала девушка на ухо любовнику. — Доставим ей удовольствие?

Джейсон снова открыл глаза.

— Да.

Тишину в квартире внезапно прорезал телефонный звонок, заставив обоих вздрогнуть. Джейсон перегнулся через Никки, потянувшись к телефону, который лежал под кроватью, в кармане его джинсов, и улыбка моментально сбежала с его лица.

— Извини, — пробормотал он, глянув на экран. — Я должен ответить.

Он сунул ноги в штанины и натянул джинсы.

«Возможно, это с работы», — подумала Никки, но сегодня было воскресенье, и любовник ее был чересчур мрачен для человека, которого донимает требовательный босс. Такое случалось уже дважды. Внезапный телефонный звонок — и Джейсон тут же исчезал, буквально поднимая за собой клубы пыли. «Кто это был?» — осведомилась Никки в прошлый раз. Она не хотела показаться любопытной Варварой, но звонок прервал очередное свидание в ресторане: Джейсон настоял на том, чтобы держать телефон на столе. Его не было минут двадцать. «Нужно было уладить кое-какие рабочие дела», — пояснил тогда он.

Никки напрягла слух, но Джейсон говорил тихим, приглушенным голосом. Он закрылся в ванной. Девушка на цыпочках вышла в коридор, чтобы подслушать, но тут предательски скрипнула половица. Она поспешила на кухню и занялась приготовлением завтрака.

— У меня кончился кофе, — сообщила Никки, когда Джейсон появился из своего убежища. Вид у него был измученный. Девушка притворилась, что ничего не заметила. Парень сел за стол и обхватил голову руками. Никки придвинулась к нему поближе и взяла его за плечо. — Кто это был?

— По работе, — отрезал Джейсон. Никки наблюдала, как он торопливо одевается, лицо его было мрачным и задумчивым.

— Я собиралась сделать нам омлет, — проговорила Никки, открывая холодильник. — Тебе из двух яиц или одного достаточно?

— Прекрасно, — ответил Джейсон.

— Значит, из двух.

Джейсон поднял глаза.

— Ой, извини, — он улыбнулся. — Одного яйца вполне хватит. Спасибо.

Никки кивнула и отвернулась к плите.

— Знаешь, я решила, что мы должны сходить на тот французский фильм. Я все еще хочу его посмотреть.

— Отличная мысль, — согласился Джейсон. — Он до сих пор идет?

— В том кинотеатре одни и те же фильмы крутят годами, — объяснила Никки. — Кажется, в прошлые выходные показ только начался. Пару лет назад там же шел документальный фильм о калькуттских трущобах. Мои родители за полгода посмотрели его трижды.

— Значит, слава богу, что есть люди, которые любят пересматривать фильмы. Они поддерживают этот кинотеатр.

— У моих родителей были очень разные вкусы. Папа обожал исторические программы и политические ток-шоу, а мама смотрела исключительно индийские сериалы или голливудские ромкомы. Они нашли в этом фильме то, что понравилось обоим.

Никки улыбнулась, вспомнив, как мама и папа возвращались домой с очередного утреннего сеанса и их лица сияли, как у людей, только что ставших любовниками.

— Похоже, в их случае этот самый брак по договоренности действительно сработал, — заметил Джейсон.

— Так и есть, — ответила Никки и сама удивилась этой мысли. Ее глаза наполнились слезами. — Ну что, добавить тебе сыр в омлет?

— Конечно, — сказал Джейсон. Его телефон снова зазвонил. Никки обернулась и увидела, что он хмуро пялится на экран. — Мне нужно ответить еще раз, Никки. Извини.

И Джейсон поспешно вышел из квартиры. Никки боролась с желанием подкрасться на цыпочках к входной двери, чтобы подслушать разговор. Она слышала, как молодой человек расхаживает по тесной лестничной клетке. Вернувшись, он снова попытался бодро улыбнуться, но потерпел фиаско.

— Что происходит? — спросила Никки.

— Просто работа. Трудно объяснить. Назревает аврал.

Никки подала омлет, и оба молча принялись за еду. Какие-то тучи сгустились над квартирой. Неужели Джейсон почувствовал, что она пыталась задержать его на завтрак только для того, чтобы спросить — небрежно, разумеется, — насколько далеко зашли их отношения? Возможно, еще слишком рано для таких вопросов, но с того, первого свидания они виделись почти каждую ночь. Пылкое начало бывает захватывающим, однако страсть быстро гаснет, а Никки захотелось большего, чем просто интрижка.

Джейсон закончил есть и тут же ушел, еще раз извинившись и пообещав перезвонить позже. «У него очень ответственная работа. Он вынужден уехать по важному делу», — сказала себе Никки, проверяя правдоподобность каждого слова. Увы, звучало неубедительно.

В тот вечер Никки спустилась в «О’Райлис» и обнаружила там девицу, которой никогда раньше не видела: каштановые волосы, стянутые в хвост, и толстый слой косметики на лице. Девица небрежно улыбнулась Никки и снова принялась накручивать на палец прядь волос из хвоста.

— Привет, — сказала Никки.

— Я Джо, — сообщила девушка без дальнейших разъяснений. Из подсобки вышел Сэм.

— О, прекрасно… Никки, ты уже познакомилась с Джо, Джо, это Никки. Я учу Джо работать в баре, так что вечером ты мне понадобишься на кухне.

— Ладно, — ответила Никки.

Предупреди ее Сэм заранее, она бы приготовилась провести вечер с теми двумя шутами с кухни, но сегодня, похоже, не ее день. Направляясь на кухню, девушка мельком оглядела Джо. Она красотка, а значит, русские опять будут хихикать и перешептываться, комментируя новую протеже Сэма. Джо, казалось, была равнодушна ко всему, что говорил Сэм, наклонявшийся к ней все ближе. «Вперед, Сэм», — подумала Никки. Жаль, Олив сейчас не здесь, но подруга объявила бойкот слякотному ненастью и благодаря удачной онлайн-сделке умотала на выходные в Лиссабон. Никки достала телефон и быстро набрала эсэмэску: «В Лондоне сейчас погано. Возвращайся!» Вместо ответа пришла фотография девственно пустынного солнечного побережья. Никки откликнулась: «Хватит тыкать этим мне в лицо».

«А вот это я не прочь тыкнуть в лицо СЕБЕ, ха-ха-ха». Мгновение спустя на телефоне Никки появилась фотка: загорелый мужчина без рубашки и с такими рельефными мышцами на животе, что они казались нарисованными, обнимал одетую в купальник Олив за талию, а она прижималась щекой к его груди и подмигивала, зажмурив один глаз. «Привези мне такого же», — написала Никки в ответ.

Когда она вошла в кухню, там кипела работа и звенела иностранная речь. Русские парни переговаривались друг с другом, а Саня носилась между ними. Заметив Никки, они сразу заговорили тише и обменялись сальными ухмылками. По слегка напряженному выражению Саниного лица Никки поняла, что та услышала и поняла их шутку. За стенами кухни паб сотрясали аплодисменты и взрывы смеха. Там шла очередная викторина, и ведущий разогревал зал небольшими порциями стендапа.

Внезапно рядом с Никки нарисовался Гарри.

— Ты что, не слышала? Я сказал: отнеси это на пятый столик.

— Извини, — пробормотала Никки.

— Надо слушать. Тут кухня, а не кабинет Сэма.

И он непристойно вильнул бедрами.

— Знаешь, Гарри, по-моему, с твоей стороны непозволительно намекать…

Но не успела Никки закончить фразу, как Гарри отошел. Девушка взяла заказ. Щеки ее пылали от негодования. Она прошла мимо Джо, копавшейся в телефоне.

— Кажется, тебя ждут клиенты, — заметила Никки. Джо в ответ нахмурилась.

Вернувшись, Никки увидела в дверях Саню.

— Не обращай на них внимания, — сказала та. — Два недоумка. Они хотят работать в баре, поскольку думают, что это поможет им охмурять девчонок.

— По-моему, они сильно ошибаются.

— Лично я предпочитаю работать на кухне. Но я, пожалуй, получше новенькой буду.

— Любой будет получше. Не знаю, о чем только Сэм думает.

Заметив, как Джо маячит своим декольте, наклоняясь к клиенту, она подумала: «А может, знаю».

Возвратившись на кухню, Никки сосредоточилась на заказах, мечтая, чтобы этот вечер поскорее закончился. Ей хотелось вернуться к себе в квартиру и просто свернуться калачиком на кровати. Кухня содрогалась от шума — каждый раз, когда дверь распахивалась, сюда доносились оглушительные вопросы ведущего:

— Это земноводное млекопитающее родом из Австралии откладывает яйца.

— Какая актриса играла Марту в «Звуках музыки»?

— С чем Иисус послал своих учеников? А — с елками и палками, б — с хлебом и солью, в — с сумами, г — с посохами.

«Что такое сума?» — задумалась Никки, открывая дверцу посудомоечной машины. В лицо ей ударила волна обжигающего пара. Она взвизгнула и захлопнула дверцу. Саня бросилась к ней.

— Эй, открой глаза и дай мне взглянуть!

Никки несколько раз моргнула, пытаясь рассмотреть в застлавшем зрение тумане лицо Сани.

— Ты с ней поосторожнее, — сказала Саня, злобно покосившись на посудомойку. — Она начинает пищать еще до того, как посуда высохнет. Надо было тебя предупредить.

Тут Саню окликнул Гарри. Она скороговоркой огрызнулась на него по-русски.

— Спасибо, — сказала Никки, наконец открывая глаза. — И за то, что заступилась за меня, тоже спасибо.

— Ты ведь не знаешь, что я сказала.

— Думаю, что-нибудь вроде «пошел на хрен».

— Точно, — подтвердила Саня.

Благодаря Саниной доброте оставшееся до конца работы время продвигалось немного быстрее. Участники сегодняшней викторины были на редкость добродушны даже после того, как Стив, у которого дед расист, ответил на вопрос о Северной Корее фразой из «Цельнометаллической оболочки» Кубрика: «Моя любить тебя долго!»

Но к тому времени когда смена Никки закончилась, ее гнев на Сэма еще не утих. Она подошла к его кабинету и постучалась.

— Войдите.

Никки вошла и объявила:

— У нас проблемы с посудомойкой.

— Да знаю я, — ответил Сэм, не отрываясь от бумаг на столе. — Скоро починю.

— Скоро — это слишком долго, — произнесла Никки дрогнувшим голосом.

Сэм поднял голову.

— Починю, когда у меня будут деньги, Никки. Если ты еще не заметила, сейчас я сижу без гроша.

— Посудомойка представляет опасность. Кроме того, если у тебя ни гроша, зачем ты нанимаешь новых сотрудников? На кой тебе сдалась эта Джо, Сэм?

Было приятно увидеть на лице Сэма смущение.

— Я что, обязан консультироваться с тобой, прежде чем нанять человека?

— Думаю, я подошла бы к этому вопросу более профессионально, чем ты.

— Разве? — криво усмехнулся Сэм.

— Знаешь, что те идиоты с кухни про меня болтают? Якобы ты нанял меня потому, что я тебе отдалась. Разве, Сэм? Лично я такого не припомню. Мне-то казалось, что я получила эту работу благодаря своему трудолюбию, но…

— Никки, на этом месте мне придется тебя прервать, — голос Сэма был раздражающе спокоен, но на лбу у него обозначились отчетливые тревожные морщинки. — Я не нанимал Джо. Она моя племянница, дочь сестры. Помнишь, я отправился на выходные в Лидс? Я тогда ездил за Джо. Взялся обучать ее в качестве одолжения. Ей недавно исполнилось восемнадцать, и она понятия не имеет, чем хочет заниматься. Они с моей сестрой не очень ладили, и я решил их выручить.

Это было похоже на Сэма.

— Однако это не оправдывает… — начала Никки.

Сэм отмахнулся от слов Никки.

— Мне давно надо было объясниться с тобой насчет того приглашения на свидание. Но я был слишком смущен. Откуда мне было знать, что эти парни тебя донимают. Я с ними поговорю.

— Не надо.

— Разве не будет лучше, если я велю им придержать языки?

— Предпочитаю, чтобы они услышали это от меня. Как только ты встанешь на мою защиту, они удостоверятся, что были правы.

— Тогда ладно, — сдался Сэм. — Главное, чтобы ты знала: я взял тебя, потому что на тебя можно положиться. Ты хороший работник. Я сразу это в тебе разглядел.

— А мой научный руководитель на юридическом говорил совсем другое. Он без конца твердил, что я принципиально не желаю себя утруждать.

— Ты понимала, на что не хочешь тратить свое время. Это само по себе ценное качество. Если честно, я жалею, что не прислушался к себе получше, прежде чем открывать этот паб. Сейчас мое заведение потихоньку разваливается, и я хотел бы любить его намного сильнее, поскольку мне придется выложить кругленькую сумму, чтобы придать ему пристойный вид.

Никки никак не могла избавиться от стыда за свою вспышку. Она полезла в сумку и достала оттуда визитку подрядчика Тарампал.

— Сэм, если тебе интересно, есть одна бригада — вполне бюджетная, я полагаю, потому что они делали ремонт у одной моей знакомой в Саутолле.

Сэм взял карточку и присвистнул.

— Шутишь? Бюджетная бригада? Знаю я эту фирму. Звонил им как-то узнать расценки, когда хотел заново отделать туалеты. Дерут не по-божески.

— В самом деле? — спросила Никки, забирая визитку и внимательно изучая ее. Как же одинокая Тарампал, не имеющая доходов, потянула ремонт? — Слушай, Сэм, эти финансовые трудности не повлияют на мою работу?

Сэм помотал головой.

— Мое мнение — ты можешь работать здесь вечно.

Никки с облегчением улыбнулась.

Сэм добавил:

— Но это не значит: обязана. Ты должна попробовать что-нибудь другое, Никки. С твоими-то мозгами и умением ладить с людьми!

— Что-нибудь другое? Я до сих пор не поняла, что именно.

— Рано или поздно разберешься, — Сэм вздохнул и обвел кабинет блуждающим взглядом. — Если б мне сейчас было чуть за двадцать, я бы все сделал по-другому. Паб я унаследовал от отца, потому что это было готовое занятие для меня; не будь его — открыл бы прокат велосипедов на каком-нибудь пляжном курорте. А теперь я прикован к этому месту. Поначалу меня просто перло — и от того, что я пошел по стопам отца, и вообще, — но как только новизна прошла, «О’Райлис» стал для меня просто местом работы. Думаю, с велосипедами все было бы иначе, но пока паб существует, я должен быть здесь, — он пожал плечами. — Обязательства, понимаешь?

Кружок дружно зааплодировал. Притам залилась краской. Для нее это необычная история, подумала Никки и вдруг сообразила, что не хватает одной детали.

— А как зовут супругов в вашем рассказе?

— У них нет имен.

— О, надо дать им имена, — заметила Арвиндер жалостливым тоном, словно уговаривала Притам дать ребенку конфетку.

— Джон и Мэри, — сказала Притам.

Последовал взрыв смешков и протестов.

— Дай им пенджабские имена. Или по крайней мере индийские, — посоветовала Биби.

— Я просто не могу представить, чтобы индийцы вытворяли такие вещи, — заявила Притам.

— А как, по-твоему, появляются дети? — осведомилась Арвиндер.

— Но ведь эта пара не детей делает, — возразила Притам. — Они всего лишь ублажают друг друга.

— Откуда ты взяла сюжет? — спросила Танвир, с прищуром посмотрев на Притам.

— Из головы, — ответила та.

Танвир повернулась к Никки.

— Никки, как это называется, когда обнародуешь под своим именем произведение, которое изначально тебе не принадлежит? За такое могут и из университета выгнать: на этом поймали сына Сатприта Сингха. Есть такое английское слово.

— Плагиат, — сказала Никки.

— Точно. Я его запомнила, потому что никто не знал, что оно означает; сам Сатприт Сингх недоумевал. Он не думал, что за списывание нескольких абзацев из библиотечной книжки так жестоко накажут. «Мой сын использовал свои мозги», — все твердил он. Но англичане очень щепетильны насчет истины. Притам, ты плагиаторша, — заключила Танвир, произнеся последнее слово с забавным акцентом.

— С ума сошла? — огрызнулась Притам, но виду нее был слегка встревоженный. — Я не умею читать по-английски. Откуда я могла взять эту историю?

— Пятьдесят шестой канал, час ночи.

Присутствующие начали украдкой переглядываться. Никки не нужно было спрашивать, что идет по Пятьдесят шестому каналу в час ночи: понимающие улыбки вдов говорили сами за себя.

— Вчера показывали фильм про влюбленную пару. Приходит домой мужчина в ярко-оранжевом жилете (он шахтер или что-то в этом роде), лопочет по-английски, и жена ведет его в ванную. Там они занимаются именно тем, что ты описала.

— Он лопотал не по-английски, — поправила Арвиндер. — На английский было не похоже; по-моему, это был французский или испанский язык.

— Лучше всех немцы, — неожиданно вставила Биби. — У них такие дюжие мужчины.

— Твоя тайна раскрыта, Притам, — усмехнулась Танвир.

Притам смутилась.

— По индийскому каналу ночью смотреть нечего, — сказала она.

— Может, пойдем дальше? — предложила Никки.

— У меня готово продолжение истории, — сообщила Танвир.

— Той, что про Риту и Миру? — уточнила Арвиндер. Танвир кивнула.

— Да, пожалуйста, расскажи нам, что было потом, — попросила Биби.

— Ну и ну, — пробормотала Арвиндер. — Захватывающая развязка.

— Великолепно, — воскликнула Биби.

— Спасибо, — ответила Танвир.

— Тебе не кажется, что это хорошая история, Притам? — спросила Арвиндер. — Очень оригинальная.

Притам, делавшая вид, что внезапно заинтересовалась своими ногтями, тихо прошептала:

— Да.

После того как женщины разошлись, Шина задержалась у стола Никки.

— У меня есть новости о Манджит.

Никки уже заметила, что Манджит отсутствует второй урок подряд.

— С ней все в порядке?

— Она уехала из Саутолла.

— Что? Почему?

— На прошлой неделе у ее мужа случился второй инсульт. Его подружка-медсестра решила, что не создана для ухода за немощным мужчиной. И ушла. Когда Манджит узнала, что бедняга лежит больной и одинокий, она собрала все свои пожитки и уехала на север ухаживать за ним.

— Навсегда?

Шина пожала плечами.

— Это всё, что я знаю от одной из ее дочерей, которая на днях приходила в банк, чтобы перевести родителям немного денег. По ее словам, Манджит говорит, что всё вернулось на круги своя, будто муж никогда и не бросал ее, — Шина покачала головой. — После всего, через что он заставил ее пройти! Вдобавок ко всему теперь Манджит живет в том самом доме в Блэкберне, который он купил для своей подружки. Даже не знаю, кто она после этого: то ли верная жена, то ли совершенная тряпка.

По мнению Никки, это было одно и то же. Она оглядела пустой класс.

— Жаль, что у меня не было возможности отговорить ее или хотя бы попрощаться. Однако хорошо, что к нам присоединились Танвир и Биби. Со стороны могло бы показаться, что с уходом Тарампал и Манджит у нас осталось слишком мало учениц, чтобы продолжать занятия.

— Да, — согласилась Шина. — Я должна сказать тебе еще кое-что, — она замялась. — Обещай, что не будешь сердиться.

— Уверена, ты не сделала ничего такого, что нельзя исправить.

— Ты не рассердишься? — настаивала Шина.

— Не рассержусь.

Шина вздохнула поглубже и одним махом выпалила признание:

— Я размножила рассказы, чтобы показать их еще нескольким подругам.

— Ой!

— Ты сердишься?

Никки помотала головой.

— По-моему, следовало ожидать, что рассказы будут передаваться из уст в уста, так что несколько прочитавших их подруг — это не так уж страшно.

— Дело в том, что мои подруги прямо-таки без ума от наших историй, особенно от той, про портного. Они тоже сделали несколько ксерокопий для своих подруг. И эти их подруги, возможно, захотят прийти на занятия.

— И сколько же подруг к нам напрашиваются?

— Не знаю.

— Три?

— Больше.

— Пять? Десять? Мы ведь должны быть уверены, что не вызовем никаких подозрений.

— Больше. В кружок хотят записаться не только из Саутолла.

— Как же так вышло?

— Всему виной электронная почта. Кто-то отсканировал один рассказ, и он в мгновение ока попал во все рассылки. Одна женщина, подошедшая ко мне сегодня в храме, живет в Эссексе.

Никки изумленно воззрилась на Шину.

— Ты обещала не сердиться, — напомнила та.

— Я и не сержусь, — сказала Никки. — Я в шоке. И… — она оглядела класс, пустые места и вспомнила, с каким нетерпением расставляла парты в тот первый день. — И очень взволнована. Я подумывала о сборнике рассказов, но мне и в голову не приходило, что можно просто сделать копии и распространить их.

— Должна признаться, я не собиралась распространять наши истории. И сделала одну всего копию для подруги, приезжавшей погостить из Суррея, поскольку она ворчала, что ей нечего читать. Она тут же перезвонила и сказала: «Присылай еще!» Я отксерила на работе еще несколько рассказов, но совершила непростительную ошибку — оставила оригиналы на ксероксе. Угадай, кто их мне вернул?

— Рахул?

Шина покраснела.

— Он сделал вид, что не заглядывал в рассказ, но кое-какие слова, бесспорно, привлекли его внимание. На следующий день за обедом Рахул сказал мне: «Похоже, у тебя очень красочное воображение».

— Ой-ой, — проговорила Никки. — И что же ты ответила?

— Я только загадочно улыбнулась и сказала: «Грань между воображением и реальностью очень размыта».

— Ловко ввернула!

— Рахул никому не расскажет, — заверила Шина.

— Я не его опасаюсь. Меня беспокоит, что мы не сможем сохранить рассказы в тайне от «Братьев».

— Меня тоже. Но если мы будем скрываться, то сила будет на их стороне, правда?

Вопрос прозвучал неуверенно, но в голосе Шины послышалась новая, весьма ощутимая твердость.

— Правда, — подтвердила Никки. Она открыла крышку магнитофона и с чрезмерным энтузиазмом выдернула кассету, оставившую за собой шлейф коричневой ленты, застрявшей внутри.

— Вот, замотай обратно, — сказала Шина, протягивая Никки ручку.

Никки внимательно посмотрела на пленку.

— Я ее порвала. Черт! Пропали сегодняшние рассказы.

— Не беда. Я помню их почти наизусть. Запишу все, что сумею, и в следующий раз прочитаю вслух, — предложила Шина.

— Спасибо, Шина! — Никки собрала размотанную пленку и аккуратно обмотала ею пластиковый корпус кассеты. — А еще это была моя последняя кассета.

— Запасных нет?

— Наверное, я оставила их в коробке, предназначенной для Тарампал, — объяснила Никки и наткнулась на вопросительный взгляд Шины. — На прошлой неделе я привезла Тарампал несколько кассет с аудиокнигами, потому что мне было стыдно, что я теперь не учу ее английскому. В качестве извинения.

— Как отреагировала Тарампал? — осведомилась Шина.

— Она по-прежнему хочет учить английский, но отказывается возвращаться в кружок. Я пыталась ее уговорить, но…

— Не пускай ее обратно, — воскликнула Шина. — Без нее будет лучше.

— Ты так сильно ее не любишь? Я знаю, она более консервативных взглядов, но мне казалось, что вы все дружите.

— С Тарампал никто не дружит.

— Не поняла.

Никки практически слышала тиканье пролетающих секунд, пока Шина молча изучала ее, принимая решение. Когда она наконец заговорила, голос ее звучал твердо.

— Все, что я тебе расскажу, останется в этом классе, хорошо?

— Клянусь.

— Сначала позволь спросить тебя кое о чем. Ты заходила к Тарампал в дом?

— Да.

— Ну и как? Первое впечатление?

— Очень красиво, — сказала Никки. — Все новенькое, современное.

— Ты спрашивала, откуда у нее деньги на ремонт?

— Нет, я решила, это будет невежливо. Хотя меня разбирало любопытно. Она дала мне визитку своего подрядчика, и когда я порекомендовала его своему боссу, он сказал, что эта фирма запредельно дорогая.

— Надо думать. Ты бы тоже пригласила первоклассных ремонтников, если бы счета оплачивал кое-кто другой, — хмыкнула Шина.

— Кто?

— Община, — сказала Шина, махнув рукой в сторону окна. За стеклами виднелся исполинский купол храма. На автостоянке было полно людей, в наступившей паузе их болтовня стала слышнее. — Все, у кого есть деньги, платят этой негодяйке, чтобы она держала язык за зубами.

— Она их шантажирует?

— Сама Тарампал так не считает. Она им якобы «помогает». Тем же самым занимался и ее муженек.

— Тарампал когда-нибудь вымогала у тебя деньги? — спросила Никки. — Она ведь не станет шантажировать нас из-за кружка?

Шина помотала головой.

— Навряд ли. Ее единственная цель — богачи.

Никки вспомнила, как когда-то Арвиндер показывала ладони и говорила, что Тарампал ими не заинтересуется. Теперь она поняла, что имела в виду пожилая женщина. Ее руки пусты; у вдовы нечего взять.

— Она понимает, что здесь ей поживиться нечем, — задумчиво произнесла Никки. — Откуда ты все это знаешь, Шина?

— На прошлый день рождения я решила побаловать себя маникюром в «Чандани». И девушка-мастер рассказала мне об этом. Она сообщила, что главные жертвы Тарампал — постоянные клиентки салона, те богачки, которых мы с тобой недавно видели в лангаре. После мужа Тарампал остался список членов общины, которые советовались с ним насчет своих прегрешений. Он вел записи, где указывал, что рассказывали ему люди и какие молитвы он им прописывал. Тарампал пользуется этими записями в своих целях. Сохранение достойной репутации в землячестве дорого обходится семьям, особенно тем, кто может себе это позволить. Например, родители Сандипа Сингха — того парня, который заезжал за ней в белой машине, после того как она выскочила тогда из класса. Он гей. Его мать обращалась к мужу Тарампал, чтобы как-то исправить парня. Сандип частенько подвозит Тарампал, чтобы расплатиться с долгом.

— И сколько же ей должны платить? — спросила Никки.

— Сколько она потребует. Конечно, Тарампал не вымогает в открытую. Она говорит своим жертвам, что продолжает дело мужа и якобы запрашивает в Индии особые молитвы, чтобы вновь наставить людей на путь истинный. Утверждает, что деньги идут на оплату междугородних звонков и командировочных расходов ее молитвенных агентов. Все это делается с сочувственным выражением лица и улыбочками, но людям-то ясно, что она руководит процветающим предприятием, наживаясь на стыде и тайнах.

— Ого, — выдохнула Никки. Ей вспомнилось, какое жесткое выражение лица было у Тарампал, когда она рассуждала о чести и позоре. Неудивительно, что эта женщина воспринимает подобные отвлеченные понятия так серьезно, ведь они — ее источник средств к существованию. — Трудно представить себе Тарампал в роли руководителя предприятия, — заметила девушка.

— Ей палец в рот не клади. Она искренне верит, что поступает совершенно правильно, предлагая окружающим услуги по восстановлению их доброго имени. Те, кто ей платит, в итоге тоже начинают в это верить, иначе не расставались бы со своими деньгами.

Рассуждая о самоубийстве Майи, Тарампал, которая беспокоилась в основном о репутации Джагги, показалась Никки довольно черствой женщиной. Девушка тогда решила, что Тарампал склонна чрезмерно опекать близких, но теперь понимала, что к чему.

— Довольно изобретательно, — признала она. Шина прищурилась и хотела что-то сказать. — Но я этого не одобряю. И больше не буду приглашать ее на наши занятия, — поспешно добавила Никки.

— Хорошо, — ответила Шина с заметным облегчением. — Я не хочу, чтобы она совала нос в мои дела.

— Вполне справедливо. Единственный, кому позволено совать нос в твои дела, — это Рахул, — усмехнулась Никки.

— Никки!

— Прости, не удержалась.

— Между мной и Рахулом ничего нет.

— До сих пор? — воскликнула Никки. — Я тебя умоляю!

Шина приняла невинный вид, похлопала ресницами и, понизив голос, сообщила:

— Мы вместе обедали в прошедшие выходные.

— И?..

— Было очень мило. Он пригласил меня в ресторан в Ричмонде, с видом на Темзу. Мы пили вино. После обеда гуляли вдоль реки. Когда поднялся ветер, Рахул накинул мне на плечи свою куртку.

— Какая прелесть! — улыбнулась Никки. Глаза Шины, к которой пришла новая любовь, взволнованно сверкали. — Вы собираетесь встречаться и дальше?

— Может быть. Если сможем видеться за пределами Саутолла, то да. В Ричмонде я не заметила ни одного пенджабца. Сначала боялась, что меня увидят, — это не так уж далеко от Саутолла, а в соседнем Твикенхеме у моих свекров куча родственников. Но я забыла обо всем этом. Когда отлично проводишь время, как-то не замечаешь, наблюдает ли за тобой кто-нибудь. Да и не волнуешься об этом.

— А Тарампал может попытаться шантажировать Рахула, если узнает? — спросила Никки. Ее собеседница снова помрачнела.

— Ему нечего ей предложить, — ответила она. — Она больше интересуется богачами, помнишь?

Никки покачала головой.

— Мне стало жаль ее из-за того, что она оказалась в эпицентре этой ужасной трагедии.

Шина внимательно посмотрела на Никки.

— Она что, говорила с тобой о Майе?

— Да… — начала было Никки, но затем вспомнила, какие разоблачения только что услышала от Шины. Ей стало не по себе. Девушка вновь ощутила себя чужой. Каждый вопрос, который она задавала, рождал сотни других, которые оставались без ответа.

— Я знаю только то, что услышала от нее, — проговорила наконец Никки.

— Уверена, она всучила тебе отличную историю, — воскликнула Шина, схватила сумочку и так стремительно ринулась к двери, что Никки не успела попросить ее задержаться.

О том, что Кулвиндер вернулась в Лондон, ей недвусмысленно намекнули суставы. Не успел пилот объявить посадку, а она уже ощутила, как в тело просачивается ревматизм. В Индии она запросто взбиралась по лестницам и прокладывала себе путь в толпе. О прибытии Кулвиндер на родину предков возвестил стук ее сандалий. Теперь, в Хитроу, на ней были кроссовки и старенький шальвар-камиз; мрачная дежурная сотрудница сопроводила ее до самой очереди на таможенный контроль.

В прошлый раз Кулвиндер ездила в Индию с Майей. Они часами торчали в рыночных палатках, ощупывая ткани изысканных сари, шелестевшие под пальцами. Кулвиндер купила дочери пару маленьких золотых сережек в виде колец. «Ой, мам, — воскликнула Майя, и на ее лице расплылась широкая улыбка, когда она вынимала их из коробочки, — ну зачем ты!» Но Кулвиндер на протяжении всей поездки проявляла невиданную щедрость по отношению к дочери и продолжала осыпать ее подарками — словно чувствовала, что им недолго осталось быть вместе, и испытывала искушение подарить Майе весь мир.

— Паспортный контроль. Иностранцы туда, граждане Великобритании сюда, — выкрикнула дежурная сотрудница, насильно возвращая Кулвиндер в настоящее. Общая очередь начала рассеиваться: люди расходились к указанным стойкам и создавали там небольшие хвосты. Когда очередь Кулвиндер подошла, сотрудница, не сводя с нее глаз, повторила фразу про иностранцев. Она вела себя не то чтобы нелюбезно, скорее предвзято, будто знала всё обо всех пассажирах.

— Можно взглянуть на ваш паспорт, мэм?

Кулвиндер протянула свой паспорт и сказала:

— Я британка.

Сотрудница вернула документ и отошла, пропустив слова женщины мимо ушей. Такое случалось и раньше. Кулвиндер как-то раз пожаловалась дочери, которая ее не поняла. «А что, по-твоему, они должны думать, мама?» — пробормотала Майя, выразительно окинув взглядом наряд матери, и та поразилась про себя: разве можно одновременно обожать дочь и недолюбливать ее?

Сараб ждал жену у выхода с паспортного контроля. Он целомудренно пожал ей руку и спросил:

— Как съездила?

— Хорошо, — ответила Кулвиндер. — Там родина.

Эти слова наполнили сердце женщины печалью. Во время поездки Майя занимала больше места в ее мыслях, чем она надеялась. Кулвиндер посещала храмы и ставила свечи за дочь и за правду о ее смерти. Посреди свадебной церемонии дальних родственников она ушла, держась за бок, чтобы люди думали, что бедной женщине стало плохо; на самом же деле ей было невыносимо больно смотреть на жениха и невесту, совершающих торжественный обход священной книги.

Лондон ничуть не изменился. Ветер хлестал Кулвиндер по лицу, опрыскивал ей волосы моросью. Она накинула на голову шаль и последовала за мужем к машине. Однообразные городские предместья по-прежнему имели унылый вид: стены, покрытые завитушками граффити, чешуйчатые крыши домов, залитые светом просторные автозаправки.

— Ты голодна? — осведомился Сараб на подъезде к Саутоллу.

— Перекусила немного в самолете.

— Если хочешь, можем куда-нибудь заехать.

Этим муж намекал, что сам еще не обедал. Кулвиндер подсчитала, сколько ужинов она оставила для него. Их должно было хватить на все время ее отсутствия, включая сегодняшний вечер.

— Может, в «Макдоналдс»? — предложил он и, не услышав ничего в ответ, заехал на парковку.

Кулвиндер представила, как он сидел тут каждый вечер: заказывал свой обычный набор — филе-о-фиш и чикен мак-наггетс — и медленно жевал, чтобы скоротать время. Дома в морозилке ее поджидают приготовленные для Сараба блюда, и следующие несколько недель она будет размораживать их на ужин. Так происходило всякий раз, когда Кулвиндер уезжала без мужа. Как ни странно, это успокаивало ее. Если Сараб не может без нее есть домашнюю еду, значит, он по ней скучает, хотя не способен выразить это чувство словами. А еще это значит, что он выживет и без нее.

— Давай посидим внутри, — произнесла Кулвиндер. — Не люблю есть в машине на ходу.

Сараб согласился. Они припарковались, вошли в «Макдоналдс» и заняли отдельный стол в углу, рядом с окном. В ресторане, оккупированном подростками, стоял гам; был вечер пятницы. Краем глаза Кулвиндер заметила несколько пенджабских девушек, но она слишком устала после перелета, чтобы попытаться определить, чьи это дочери.

— Твой кружок теперь пользуется большой популярностью, — сообщил Сараб. — На днях я был в храме и видел, как в досуговый центр заходили какие-то женщины.

— Что за женщины? — спросила Кулвиндер. В Индии проблемы с Никки стали такими же далекими, как и сам Лондон.

— Не знаю, кто именно, — ответил муж. — На днях я столкнулся в лангаре с Гуртаджем Сингхом. Он спросил меня, чему учат на этих занятиях. Я ответил, что Никки учит женщин читать и писать. «И все?» — удивился он.

— Он что-то заподозрил? — Кулвиндер вспомнила записку, оставленную Никки на пороге Тарампал. Она так и не поняла, почему Никки извинялась. Но если коллектив кружка увеличился, Гуртадж Сингх должен счесть инициативу Кулвиндер успешной.

— Похоже, он под впечатлением, — заметил Сараб.

Поужинав, супруги вернулись домой. В доме витал знакомый и в то же время чужой запах. Кулвиндер вдохнула его и тотчас ощутила невидимый удар под дых. «Наша дочь мертва». Она повернулась к Сарабу, желая встретиться с ним взглядом, но лицо мужчины было мрачно. Он прошел мимо жены в гостиную, и через несколько секунд оттуда донеслись позывные пенджабской новостной программы, заглушившие тишину.

Кулвиндер прислонила чемодан к нижней ступеньке лестницы — позже Сараб занесет его наверх, а потом опять спустится в гостиную и заснет перед телевизором, — поднялась по лестнице в свою комнату и попыталась расстегнуть молнию на камизе. Когда она отвела руку назад, плечо пронзила острая боль, но попросить помощи у Сараба женщина не решилась. Вдруг он сочтет это за приглашение к интимной близости? Или того хуже — не сочтет? Кулвиндер отогнала от себя эти мысли. Ей удалось поймать бегунок и мало-помалу дотянуть его донизу. А потом она отправилась в ванную — как обычно, мимо комнаты Майи.

Дверь была распахнута. Когда-то здесь находилось всё то, что в глазах Кулвиндер олицетворяло западный образ жизни, — священное вместилище многообразной ненавистной дряни. После переезда Майи к супругу оно было опустошено: груды журналов сдали на переработку, дюжина сумочек, висевших на крючке у двери, отправилась в мусорный бак, туфли на высоких каблуках, губная помада, билеты на концерты, романы оказались в запечатанных коробках. Кулвиндер не помнила, чтобы оставляла дверь в эту комнату открытой. Должно быть, Сараб заходил туда в ее отсутствие.

Простит ли он когда-нибудь Кулвиндер? Временами ей хотелось нарушить молчание криком: «Это ведь я виновата, правда?» Это она поставила перед Майей немыслимый выбор. Это она устроила ее брак, полагая, что дочери несказанно повезло найти заинтересованного и перспективного жениха. К тому же он жил через дорогу — всегда можно было присмотреть за Майей, наставить ее на путь истинный! Но когда дочь однажды явилась домой и объявила, что разводится и возвращается в семью, Кулвиндер сказала: «Не беспокой меня больше». В самые тяжелые минуты ей казалось, что окружающие правы: смерть Майи не представляет собой никакой загадки. Молодая женщина свела счеты с жизнью, потому что ее выгнала мать.

Кулвиндер покосилась на окно, увидела призрачные складки портьер в гостиной Тарампал. И отвернулась. Стрелы раскаяния пронзали ее одна за другой. На свадьбе Тарампал стиснула Джагги в объятиях и слишком уж долго не отпускала. На лицо Майи набежало облачко испуга. Сараб метнул в Кулвиндер вопросительный взгляд. Но по пути домой она отмела все опасения и сомнения: «Наша дочь теперь замужем. И будет счастлива».

«Если вам звонит мужчина, всегда говорите: „О, привет. Я только что из душа“. Эти слова проецируют в сознание представителя противоположного пола мгновенный зрительный образ». Такова была единственная рекомендация, которую запомнила Никки из статьи о флирте, опубликованной в одном из женских журналов, которые выписывала Минди. Наконец-то этот совет пригодится: девушка была в ванной, когда из спальни донеслись трели телефонной мелодии, которую Никки установила на звонки Джейсона. Она разволновалась и, разозлившись на себя за это, напомнила себе, что надо держаться отчужденно. «Отчужденно, — мысленно твердила она, перезванивая ему. — Спокойно. Непринужденно. Я не сижу над телефоном, ожидая звонка».

— Привет, Никки, — раздался в трубке голоса Джейсона.

— Эй, приятель, в чем дело? Я принимала душ, — выпалила Никки.

— Круто.

— Я имею в виду, что была в душе, когда ты звонил.

— Ой. Ясно. Извини, что помешал.

— Нет, все нормально. Я уже выходила… Ладно, проехали. Как поживаешь?

— Ничего. Сплошной дурдом.

— На работе? — уточнила Никки.

Секундная пауза.

— Да, — ответил Джейсон. — И не только. Мне нужно кое о чем с тобой поговорить. Не могли бы мы пересечься?

— У меня сегодня две смены в «О’Райлисе».

— А там пообщаться можно?

— Ладно. Только по средам после восьми у нас довольно людно, так что лучше приходи пораньше.

— Хорошо.

— Эй, Джейсон…

— Да?

— Это странно.

— Что — «это»?

— Ты странный. Звонишь мне ни с того ни с сего, предлагаешь увидеться.

— Ты не хочешь меня сегодня видеть?

— Хочу. Просто… день за днем ни слуху ни духу, и вдруг ты проявляешься, говоришь: давай встретимся, и… — Никки перевела дух. — Соображаешь, к чему я клоню? — молчание Джейсона ее рассердило. — Послушай, я немного устала от ощущения, что всегда должна быть у тебя под рукой. В прошлый раз ты повел себя очень невежливо, практически сбежал из моей квартиры.

— Мне ужасно стыдно.

— Ты мне нравишься, — сказала Никки. — Я могу честно в этом признаться. Мне не трудно.

— А мне трудно. Я должен кое-что объяснить. Есть обстоятельства, совершенно мне неподвластные.

— Вечные обстоятельства, не так ли? Некая таинственная сила, неподвластная ни одному парню.

— Ты несправедлива. — Никки замолчала. Джейсон продолжал: — Ты мне тоже нравишься, Никки. Очень. И мне необходимо встретиться с тобой и поговорить с глазу на глаз о том, что меня волнует. Так мы увидимся сегодня вечером?

Никки не хотелось сдаваться без боя, но отказывать ему тоже не хотелось. Она немного потянула время.

— Никки? — проговорил Джейсон мягким, неуверенным голосом.

— Да, хорошо, — ответила Никки.

И подумала: «Даю последний шанс», хотя не смогла заставить себя произнести это вслух.

Стив, у которого дед-расист, пришел с девушкой. Когда она откидывала голову, смеясь над тем, что он нашептывал ей в ушко, ее длинные светло-рыжие волосы рассыпались по спине. Эта новость заслуживала огласки. Никки набрала сообщение Олив: «У Стива есть девушка!» Подруга тут же откликнулась: «Я бы зашла взглянуть, но у родителей вечер. Она надувная?»

«Настоящая! Не верится, что кто-то согласился пойти с ним на свидание».

«А я ее понимаю! Все хорошие мужики уже заняты, а ублюдки не догадываются о своей ублюдочности».

«Есть успехи за границей?»

«Нет. Лиссабончик по-английски ни бе ни ме. Мой мозг нуждается в такой же стимуляции, как и другие места».

Никки отправила вместо ответа подмигивающий смайлик и снова переключила внимание на посетителей. В дальнем конце бара Грейс принимала заказ у компании мужчин в костюмах. Она помахала Никки рукой.

— Как мамочка, зая? — крикнула она.

— В порядке.

— Уже не так холодно. Скажи ей, что скоро лето!

Грейс была права. Холода постепенно отступали, во второй половине дня на улице бывало совсем тепло. Скоро начнется летний сезон. В соседнем кафе заработает открытый внутренний дворик, и случайный американский турист, мечтающий побывать в настоящем английском пабе, заглянув в «О’Райлис» с его явным недостатком атмосферности, будет жутко разочарован. А Никки все так же будет работать здесь. Сегодня это беспокоило ее сильнее, чем обычно. Она представила, как постепенно превратится в Грейс, обзаведется таким же сиплым голосом и будет болтать с постоянными клиентами, которых знает не один десяток лет.

Размышления Никки прервал громкий смех Стива.

— Никки, взгляни на этого парня в телике. Нола считает, что он должен бросить музыку и стать двойником Усамы бен Ладена.

По телевизору показывали костлявого мужчину в тюрбане и традиционной курте, сидевшего на огромной сцене и мастерски барабанившего основаниями ладоней по табле.[28]

Девушка неловко заерзала.

— Это ты сказал, — запротестовала она.

Камера взяла крупным планом жюри, напряженно внимавшее барабанщику. Ясно, «Британия ищет таланты»! Никки вернулась к стойке бара, чтобы найти пульт. Хотя Грейс сейчас занята с клиентами, нельзя допустить, чтобы она начала рыдать над душераздирающим рассказом о каком-нибудь конкурсанте. Где, черт возьми, пульт? Никки устремилась к кабинету Сэма и постучала. Ответа не последовало, но дверь оказалась не заперта. Стол был завален разными бумагами и покрыт пятнами от кофе. Никки нашла пульт на стуле, где босс, должно быть по рассеянности, его оставил. Затем вернулась в бар и переключила канал.

— Вообще-то мы смотрели, — заявил Стив.

— А теперь будете смотреть «Топ гир», — парировала Никки.

Заведение постепенно начали заполнять посетители. Но Джейсона среди них не было. Никки взглянула на часы: десятый час. Она проверила телефон. Ни одного пропущенного звонка. Девушка набрала сообщение: «Ты еще планируешь сегодня прийти?» Занесла большой палец над кнопкой «Отправить». Текст получился жалобным. В нем слышалось отчаяние. Никки удалила эсэмэску.

Дверь кухни распахнулась. Появился Гарри, балансируя двумя большими тарелками на одной руке.

— Ты видела Сэма? — спросил он, отнеся заказ.

— В кабинете его нет, — ответила Никки.

— Передай ему, что я ухожу. Увольняюсь.

— Что? Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Что случилось?

— Зарплата дерьмо, — на ломаном английском объяснил Гарри. — Я прошу прибавки — он говорит: «Может быть, может быть». И ничего. Виктор тоже уходит.

Сквозь стекло в двери Никки увидела, как Виктор собирает вещи.

— Гарри, у нас полно народу. — Парень пожал плечами. — Ты не можешь хотя бы закончить смену, а уж потом поговорить с ним?

Из кухни вышел Виктор.

— От разговоров никакого толку, — заявил он. — Может, тебе Сэм и дает прибавку, когда ты заходишь к нему кабинет.

Ответ застрял у Никки в горле. Она увидела, что кто-то снова переключил канал. На экране крупным планом показывали индийского барабанщика, который благодарил судей, почтительно сложив ладони перед грудью. Стив указал на экран и усмехнулся. Возмущение захлестнуло Никки, как приливная волна.

— Послушайте, вы, гребаные недоумки, — вскипела она. — Я никогда не спала с Сэмом. Но если бы и спала, это не ваше собачье дело. Вы двое можете проваливать, если хотите, — это здорово облегчит мне жизнь. Но если передумаете и решите остаться, я посоветовала бы вам сосредоточиться на том, чтобы как следует выполнять свою чертову работу. Может, тогда Сэм и сочтет вас достойными зарплаты, на которую вы претендуете.

В пабе наступило безмолвие. С экрана телевизора слышались жиденькие аплодисменты, провожавшие барабанщика со сцены. Стив присвистнул.

— Ты называешь вещи своими именами, Никки.

Девушка резко повернулась к Стиву.

— Ой, не прикидывайся, что ты лучше их. Ты задолбал меня со своим расистским вздором. Начхать мне, что ты клиент. Засунь свои хамские подколки себе в задницу и тоже проваливай.

Никки шагнула на середину комнаты.

— К всеобщему сведению, развлекательную программу в этом заведении определяет руководство, — она ткнула себя большим пальцем в грудь. — Я… Я решаю, что будет на экране. Не знаю, кто взял пульт, но кто бы это ни был, у вас есть десять секунд, чтобы вернуть его мне или, во всяком случае, переключить канал, потому что смотреть долбаную «Британию…» с ее долбаными талантами мы не будем.

Грейс подошла к Никки и, виновато потупившись, протянула пульт. Кто-то в дальнем конце паба разразился неуместными аплодисментами, которые быстро стихли. Девушка переключила канал и вернулась за барную стойку. Гарри и Виктор, нервно переглянувшись, ретировались на кухню.

— Почему бы тебе не уйти пораньше, зая? Я справлюсь, — проговорила Грейс.

— Все в порядке. Просто… когда они говорят оскорбительные вещи, я начинаю злиться на себя, что ничего не ответила, и…

На лице Грейс отразилось понимание.

— Ты сказала то, что должна была сказать, моя дорогая. Не нужно ничего объяснять.

— Прости, что сорвалась из-за пульта, — пробормотала Никки.

— Все в порядке. Не знаю, почему эта передача на меня так влияет, но слезы текут сами собой, и я просто не могу остановиться. Ты же видела.

— Да.

— Муж говорит: «Это чисто женское. Такой у вас химический состав. Вы не способны контролировать переполняющие вас эмоции». Но ведь на грустные фильмы и даже на эти жуткие новости я так не реагирую. На днях в новостях показывали одну малышку, у которой обнаружили редкую разновидность рака; я нахмурилась, сказала: «Какой кошмар» и тут же выкинула это из головы. Но тот бедняга впахивает на двух работах, чтобы платить за уроки акробатики для своей сестрички, которая, может быть, когда-нибудь выступит в телешоу… — Грейс осеклась.

Похоже, в данный момент «Британия ищет таланты» угрожала окончательно погубить «О’Райлис». Никки сочувственно потрепала Грейс по плечу и переключила канал, попав на мрачную сцену: сначала показали полицейских, прочесывавших густые заросли, затем сержанта, вещавшего на телекамеру. «Идеально», — решила девушка. Клиенты вежливо избегали Никки, оставив ее бездельничать у стойки. Она еще раз проверила время на телефоне и оглядела паб. Джейсона не было. Вот и всё. Никки нашла его в списке контактов, глубоко вздохнула и удалила номер, не желая поддаваться искушению позвонить.

Стив в своем углу наклонился, что-то шепнул Ноле, та вскочила с места и в бешенстве выбежала из паба. Ухмылка Стива испарилась. Он кинулся за рыжеволосой. Грейс бросилась к выходу, преграждая парню путь.

— Сначала заплати по счету, — напомнила она ему. Затем сказала что-то еще, но Никки не расслышала. Надувшись, Стив вытащил бумажник, швырнул Грейс несколько купюр и вышел. Официантка взяла деньги и протянула их Никки. — Случайно оставил чаевые. Вот твоя доля.

— О нет, Грейс. Сегодня его обслуживала ты.

— Ты терпишь его уже не первый год, — возразила та. — И заслужила премию. Я сказала этому уроду, что Сэм его вышвырнет, если он вздумает вернуться. Ему здесь больше не рады, поскольку он беспокоит наших сотрудников и клиентов.

И она сунула купюры в руку Никки.

Жест Грейс что-то всколыхнул в девушке. Она внезапно осознала, как ей не хватает мамы — мамы, которая вот так же настойчиво сунула ей в руку деньги, когда она впервые после переезда заглянула в родительский дом на обед.

Телефон по-прежнему был зажат у нее в руке. Она нашла мамин номер и стала набирать сообщение, но нужные слова никак не находились. Тогда Никки просто позвонила. После нескольких гудков у девушки возникло искушение дать отбой, но тут мама ответила.

— Никки?

— Привет, мам. Как ты?

— Как раз думала о тебе.

Эти простые слова согрели сердце Никки.

— Я тоже думала о тебе, мама.

— Знаешь, мне нужна твоя помощь, — в голосе матери слышалась легкая паника. — Завтра придет Гита, а у меня нет индийских сластей. Магазин в Энфилде, в который я обычно хожу, временно закрыт — говорят, у них в семье кто-то скончался, а в других местах нет такого разнообразия. Можешь съездить в Саутолл и купить там гулаб джамун, ладу,[29] барфи, джалеби — все, что у них есть, — и привезти мне? А еще нужен кардамон для чая. В «Уэйтроуз» он слишком дорогой.

Никки подумала, что наконец-то у них появилась возможность чуточку сблизиться. Завтра она совершенно свободна.

— Конечно, мам!

Девушка прекрасно знала, что лучше не спрашивать мать, зачем та до сих пор общается с тетушкой Гитой, в глазах которой скудость чайного стола наверняка является символом женской несостоятельности.

— Почему там так шумно?

— Э, я в кино.

— На новой работе все хорошо?

— Ага.

— Тебе нравится преподавать? Может, в этом направлении и надо двигаться?

— Не знаю, мам, — ответила Никки, желая поскорее закончить разговор. — Мне пора. Увидимся завтра днем.

Мама попрощалась, и Никки сунула телефон в карман. Девушка не могла понять, какое ощущение оставил у нее разговор: то ли разочарование, то ли облегчение, то ли радость. Будь рядом Джейсон, они бы вместе посмеялись над этим.

К Никки опасливо приблизился посетитель и поинтересовался, действует ли еще скидка.

— Конечно, — ответила Никки, хотя «счастливый час» закончился пятнадцать минут назад, и налила ему лагера. Несмотря на все усилия выкинуть Джейсона из головы, она беспрестанно поглядывала на дверь, мечтая, чтобы он просто вошел сейчас в паб и извинился за опоздание.

В кармане пискнул телефон. Это оказалось сообщение от мамы: «Еще одно. Пжлста, будь осторожна в Саутолле. Сейчас по Четвертому каналу показывают, что случилось с Кариной Каур: не езди туда вечером!!!»

Никки взглянула на телеэкран. В нижнем углу светился логотип Четвертого канала. Из-за шума, царившего в пабе, голос ведущего был едва различим, и Никки включила субтитры.

«8 апреля 2003 года была объявлена пропавшей без вести девочка, не вернувшаяся из школы домой».

«Ученице двенадцатого класса Саутолльской средней школы Карине Каур до выпускных экзаменов оставалось всего несколько недель».

«Поиски пропавшей школьницы начались через 48 часов».

Две молодые женщины махнули Никки из-за столика.

— «Счастливый час» еще продолжается? — осведомилась один из них.

Никки отрицательно помотала головой. Женщина покосилась на клиента, потягивающего лагер.

— Вы уверены? — уточнила она.

Никки приняла их заказ, не сводя взгляд с экрана. Следующая порция субтитров сопровождала картинку с изображением сотен мерцающих огоньков. Затем камера наехала и показала толпу старшеклассников в форме, со свечами в руках.

«После обнаружения тела Карины Каур возле ее школы было организован митинг памяти».

— По-моему, я велела тебе уйти пораньше. Давай. Тебе надо отдохнуть, — сказала Грейс, ставя поднос на стойку.

Никки рассеянно кивнула официантке, но не смогла оторвать взгляд от экрана. Его заполняла фигура молодой пенджабки, стоявшей у высоких железных ворот школы и державшей в руках зажженную свечу. Ногти ее были покрыты ярко-розовым лаком с золотыми блестками. Пламя свечи освещало струйки слез на лице и золотой кулончик в виде буквы «Г» на шее.

Торговец за прилавком «Сладкой жизни», вероятно, думал, что делает Никки комплимент.

— Этот гулаб джамун стоит своих калорий, — сказал он, оглядывая покупательницу с ног до головы. — Но вам ведь нечего волноваться, а? Во всяком случае, пока, — мужчина усмехнулся. — До замужества моя жена тоже была тощая, как палка…

— Было бы здорово, если бы вы просто упаковали их в коробку, — быстро перебила его Никки.

— Нет проблем, дорогуша. У вас намечается вечеринка? Я приглашен? — ухмыльнулся торговец, наклоняясь к ней.

Еще секунда — и Никки швырнула бы дурацкий гулаб джамун этому типу в физиономию, но тут из подсобки появилась его жена. Он немедленно занялся поисками упаковочной коробки. Женщина злобно покосилась на Никки. Девушка поспешила расплатиться и ретировалась.

Она проверила время на телефоне. Ехать к маме еще слишком рано: посыплются вопросы о преподавательской деятельности, на которые у Никки не найдется ответа. И девушка стала прогуливаться по Бродвею, тротуары которого были заставлены вешалками с дешевой одеждой и ящиками с овощами и фруктами. К киоску сотовой связи, где продавали телефонные карточки для звонков за рубеж, выстроилась извилистая вереница мужчин. Над магазинами громоздились разнообразные фирмы; перекрывающие друг друга вывески выходили за пределы зданий, точно «пузыри» для текста в комиксах: «Панкадж Мадхур. Бухгалтерский учет», «Гостевой дом „Гималаи“», «Системы видеонаблюдения РЖП лтд». Никки пробиралась сквозь толпу с коробкой сластей под мышкой, с удивлением понимая: то, что раньше казалось ей хаосом, теперь стало чем-то родным. Наконец она добралась до перекрестка, перешла улицу и оказалась у входа в «Банк Барода».

Войдя, Никки сразу заметила Шину, которая сидела за стойкой и занималась с клиентом.

— Следующий, — крикнула ей женщина в соседнем окне.

— Нет, спасибо, — ответила Никки. — Я к Шине.

Шина подняла глаза. Она отпустила клиента, после чего вышла к Никки и поздоровалась. Ее строгий, официальный вид противоречил растерянному выражению лица.

— Келли, у меня обеденный перерыв, — крикнула она.

Как только они вышли на улицу, улыбка сбежала с лица Шины.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

— Мы можем поговорить?

— Ох, Никки, я понимаю, что должна была спросить у тебя разрешения, прежде чем распространять истории. Ты расстроилась, верно? Послушай, женщины, которые придут на следующий урок, заслуживают доверия. Сегодня вечером мы обсудим, что говорить «Братьям», если они станут интересоваться.

— Я не по этому поводу. Меня интересует Карина Каур.

Беспокойство исчезло с лица Шины.

— Ты помешала, у меня сейчас обеденный перерыв, — ответила она.

— Я не могу разговаривать с тобой об этом в храме, там слишком много лишних ушей. Мне пришлось приехать сюда.

— С чего ты взяла, будто я что-то знаю?

Никки описала телекадры школьного митинга памяти со свечами.

— Я почти уверена, что видела тебя.

— Это невозможно. Я уже не училась в школе. Незадолго до гибели Карины я вышла замуж.

— Тогда это был кто-то очень похожий на тебя. С розово-золотым маникюром.

— В Саутолле многие женщины такой носят, — возразила Шина.

— Это была ты. Мы обе это знаем. На той девушке была цепочка с кулоном в виде буквы «Г».

Шина вздрогнула, словно Никки толкнула ее. Она пришла в себя только после того, как поправила воротник блузки, спрятав от посторонних глаз тонкую золотую цепочку.

— Зачем, Никки? Зачем тебе это знать? Если тебя мучает простое любопытство, я не собираюсь его удовлетворять. Речь идет о серьезных проблемах нашей общины.

— Я спрашиваю не ради любопытства.

— А ради чего тогда? — настаивала Шина.

— Я тоже принадлежу к этой общине, — ответила Никки. — Пускай я здесь не живу, но теперь я ее часть. За всю свою жизнь я никогда не чувствовала себя такой разочарованной, взволнованной, любимой и растерянной, как в эти последние два месяца. Но тут, кажется, происходит много событий, подоплеку которых мне не позволяют узнать, — она вздохнула и посмотрела Шине в глаза. — Я не настолько наивна, чтобы думать, что могу помочь, однако мне хочется быть в курсе.

Лицо Шины смягчилось. Сквозь тучи пробился тоненький солнечный лучик и окрасил ее крашенные хной волосы в оранжевый цвет. Никки не желала опускать взгляд, даже когда Шина посмотрела сквозь нее, глубоко задумавшись.

— Давай прокатимся, — предложила она наконец. Никки последовала за ней на стоянку, где они сели в маленький красный «фиат». Шина вставила ключ в замок зажигания. Из динамиков полилась мелодия бхангры. По дороге, проезжая мимо домиков цвета слоновой кости, женщины не разговаривали друг с другом. После поворота домики сменил парк. Шина притормозила на грунтовке, ведущей к небольшому озерцу. На поверхности воды играли солнечные блики.

— У девушки, о которой рассказывали в передаче, была родственница, ее звали Гульшан Каур. Это одна из моих близких подруг, — сказала Шина. — Ее сбила машина неподалеку отсюда. Водитель скрылся и до сих пор не найден.

— Мне очень жаль, — проговорила Никки.

— После смерти Гульшан ее мать подарила мне ее цепочку с кулоном. Сначала я отказывалась, но потом изменила свое мнение. Считается, что хранить золотые вещи умершей женщины в ее доме — плохая примета. Большинство людей продают или переделывают такие украшения, но мать Гульшан настояла, чтобы цепочка перешла ко мне. Я никогда ее не снимаю.

— Иногда ты ее трогаешь. Будто вспоминаешь свою подругу.

— Останься Гульшан в живых, мы виделись бы каждый день, — сказала Шина. — Наша дружба была бы прежней, хотя после того, как Арджун заболел раком, многие мои приятельницы отвернулись от меня и стали считать невезучей. Гульшан волновала правда. Это ее и сгубило.

— Что ты имеешь в виду?

Шина судорожно вздохнула.

— Карина и Гульшан — двоюродные сестры. Мы с Гульшан были несколькими годами старше, поэтому я считала Карину просто бойкой девчонкой, младшей кузиной моей подруги. Она была строптивица. Однажды ее отстранили от уроков за то, что она продавала сигареты младшеклассникам. А еще Карина тайком встречалась с мальчиками. Гульшан частенько наставляла ее. Отец Карины пользовался большим уважением в общине, и когда она выкидывала очередной фортель, окружающие ворчали: «Что за беда с этой девицей? Она из такой хорошей семьи. Какое безобразие». Но Гульшан знала правду. Отец ее кузины сильно пил. Он делал это за закрытыми дверями, подальше от чужих глаз. Несколько раз Карина показывала Гульшан синяки от побоев.

— А что мать Карины? — спросила Никки.

— Матери нет. Отчасти потому отец Карины был так строг: он понятия не имел, как воспитывать дочь. Наказывал за каждую мелочь и из-за ерунды поднимал на нее руку. Вынуждал бросить школу и выйти замуж в Индию, за старика. Однажды Карина позвонила Гульшан с таксофона и сообщила, что сбежала со своим парнем и позвонит снова, как только будет в безопасности. Гульшан попыталась отговорить Карину, но та сказала: «Если я сейчас вернусь домой, отец меня убьет». Гульшан никому не говорила про тот звонок, но через несколько дней Карину все-таки кто-то разыскал.

— Очевидно, наемный охотник за головами, — предположила Никки.

— Да. Таксист, позарившийся на легкие деньги. Он нашел ее за много миль отсюда, в Дерби. Вообрази, Никки: она уехала так далеко, а общине все равно удалось ее выследить, — Шина осеклась.

— Ее вернули домой? — тихо спросила Никки. Шина кивнула. Потом достала из сумочки салфетку и промокнула уголки глаз.

— Но Гульшан не получала от Карины никаких известий. Родители предупреждали ее, чтобы она не вмешивалась, но однажды Гульшан не выдержала и сказала: «Шина, с кузиной происходит что-то ужасное. Она погибнет». Поначалу даже я с трудом в это верила. Отец Карины вел благотворительную кампанию в поддержку вновь прибывающих в страну. Он пришел на выручку и нашей семье, когда мы только переехали в Англию. Оказывал помощь в заполнении бумаг, налоговых бланков, трудоустройстве и прочем. Я напомнила Гульшан, что мы, девушки, готовы на ровном месте вырастить из мухи слона, потому что была уверена: отец Карины никогда не решится на убийство родной дочери. Мне думалось, строптивую кузину, скорее всего, отправили в Индию и выдали замуж, чтобы спасти честь семьи. А потом как-то вечером я включила новости. Полиция объявила Карину в розыск как без вести пропавшую. О ее исчезновении сообщил отец. И тогда я все поняла, — Шина замолчала. В тишине стало слышно, как по грунтовке к озерцу спускается еще одна машина. Она остановилась рядом, из нее вышли супруги с двумя детьми и направились на луг. Шина посмотрела им вслед и продолжила рассказ: — Раз отец Карины сообщил полиции, что девушка исчезла, следовательно, он знал, что дочь не вернется. Через несколько дней ее тело нашли в лесистой местности неподалеку от Герберт-парка. Для общины настали зловещие времена. Все заперли своих дочерей дома, убежденные, что убийца разгуливает на свободе.

— Но Гульшан подозревала в убийстве кузины ее отца, — прошептала Никки. Ее начал охватывать страх.

— Да, — подтвердила Шина. — Она не знала этого наверняка. Но после того как закончилась шумиха и исчезли репортеры, стала задавать собственные вопросы. Разве не странно, что отец Карины немедленно заявил в полицию об исчезновении девушки, хотя после первого побега помалкивал? Почему же он не нанял другого охотника за головами? Видимо, знал, что дочь мертва. И вот однажды Гульшан позвонила мне. Она была вне себя от волнения. «Шина, теперь у меня есть доказательство». Она отправилась с родителями в дом Карины, чтобы присутствовать на заупокойной молитве. Ей удалось тайком пробраться в комнату кузины, обыскать ее и найти дневник. Карина поделилась с дневником своими худшими опасениями: она подозревала, что отец может убить ее, чтобы спасти свою репутацию. Гульшан не могла незаметно забрать дневник из дома, поэтому положила его на место. Она решила, что будет безопаснее позвонить в полицию и попросить их обыскать комнату. Но затем… — Шина прикусила губу.

— Несчастный случай, — закончила за нее Никки, — Гульшан погибла, не успев связаться с полицией, — и закрыла глаза, словно временное отключение от мира могло умалить несправедливость, которую проявила жизнь к Карине и Гульшан.

— По-видимому, кто-то доложил отцу Карины о расспросах Гульшан, о том, что она видела дневник, — сказала Шина. — Его так и не нашли.

— Кому Гульшан рассказала про дневник?

— Мне, — тихо ответила Шина. — А я свекрови. Я тогда только что вышла замуж, и мы с ней очень сблизились. Я не заботилась об осторожности. Свекровь тоже не усмотрела ничего плохого в том, чтобы поделиться с своей подругой, а та — со своей… — Шина покачала головой, снова запнувшись на полуслове. — Кто-то из чувства долга счел необходимым остановить Гульшан, пока она не скомпрометировала общину. Не выставила нас варварами, убивающими собственных дочерей.

— О, Шина. Мне очень жаль.

— Мне тоже, — прошептала Шина.

Тайна Шины неподъемной тяжестью нависла над обеими женщинами. Они смотрели прямо перед собой, наблюдая за поверхностью озерца, мерцающей, словно драгоценный камень. По парку пронесся легкий ветерок, приподнимая травинки и выставляя напоказ их темную изнанку.

— Ты часто тут бываешь? — спросила Никки.

Шина уставилась в окно.

— Да. Гульшан жила неподалеку и трижды в неделю совершала здесь пробежки. Выслушивала нелестные комментарии: ну, знаешь, вроде «пенджабская девушка, а бегает с голыми ногами».

— Выходит, водитель той машины знал, где ее искать.

— Вот именно. После смерти Гульшан я побывала на месте аварии и осмотрела его. Шоссе там делает крутой поворот. Возникает «слепая зона». После аварии муниципалы ходатайствовали об установке предупреждающего знака для пешеходов. Возможно, Гульшан была в наушниках и не посмотрела как следует по сторонам. Я пытаюсь убедить себя, что это, возможно, все-таки несчастный случай, что самое простое объяснение — самое вероятное.

— Может, так оно и есть. Несчастный случай.

Но странное совпадение не давало Никки покоя. Она с трудом представляла себе, какую борьбу предположений пришлось выдержать Шине.

— Я никогда не буду знать наверняка, — сказала Шина. — Но к несчастным случаям в нашем землячестве отношусь с подозрением. Несколько лет спустя отец Карины попал в больницу с циррозом печени. Я слышала от наших людей, что его мучили невыносимые боли, и думала: поделом ему. Он перестал скрывать свое пристрастие к алкоголю. Окружающие оправдывали его пьянство гибелью дочери. Называли его сломленным человеком, скорбящим отцом. У меня же не было ни капли сочувствия к нему. На его похороны я впервые надела цепочку Гульшан. Люди косились на меня, но ничего не говорили. Все всё понимали.

Никки практически чувствовала эти прожигающие насквозь взгляды.

— Тебе для этого понадобилась большая смелость, — заявила она.

Шина, теребившая кулон большим и указательным пальцами, пожала плечами.

— Это был всего лишь небольшой жест. Уверена, никто его и не запомнил.

— А я не сомневаюсь, что запомнили.

— Нет, — отрезала Шина. Ее упрямый тон поразил девушку. Быть может, Шина считала, что ответственность за смерть Гульшан в первую очередь лежит на ней. Поэтому Никки не стала возражать старшей подруге, ожидая, когда спадет напряжение.

— Пора возвращаться, — сказала Шина. Она повернула ключ в замке зажигания и задом стала выезжать из парка. Вместе с мотором включилось радио, и салон заполнили звуки старой индийской любовной баллады. По мере того как машина удалялась от пустынного парка, Шина постепенно успокаивалась. И даже принялась подпевать балладе.

— Знаешь эту песню? — спросила она, когда певец дошел до припева.

— Мама наверняка знает.

— О, несомненно. Это классика, — Шина прибавила звук. — В его голосе слышится неподдельная печаль.

Негромким голосом певец повествовал о тяжести, лежащей на его сердце, и обуревающем его томлении. Никки невольно призналась себе, что мелодия хватает за душу. Показались улицы Саутолла. Баллада превратилась в музыкальное сопровождение к кадрам проплывавших мимо ювелирных лавок и киосков с джалеби. Несмотря на зловещую историю, только что поведанную Шиной, Никки понимала, что для многих людей это место — родной дом и они помыслить не могут уехать отсюда.

Они уже въезжали на парковку банка, когда Шина пробормотала:

— Черт! — ее взгляд был устремлен на чью-то фигуру в отдалении.

— Это Рахул? — спросила Никки, прищурившись. Шина кивнула. Она припарковалась в самом дальнем от въезда месте и заглушила двигатель, но не сделала ни малейшего поползновения выйти из машины. — Подожду, пока он зайдет внутрь.

— Когда вы перестанете избегать друг друга на людях? — поинтересовалась Никки.

— В данный момент мы избегаем друг друга и наедине.

— Почему? Что случилось?

Шина повернула ключ в замке зажигания. Двигатель снова заурчал, из динамиков полилась мелодия.

— Мы стали близки физически.

— И что?

— Все происходит слишком быстро. Муж ухаживал за мной несколько месяцев, прежде чем мы посмели взяться за руки. С Рахулом же я спустя два свидания перешла от поцелуев в щеку к интимным отношениям.

— По-моему, между вами все так стремительно развивается, потому что вы увлечены друг другом и испытываете новые переживания. Кроме того, у тебя уже есть опыт. Нельзя сравнивать роман на этом этапе жизни с первым браком, который начался четырнадцать лет назад.

— Я понимаю, — вздохнула Шина. — Но мне недостает волнения, сильных чувств.

— Попробуй обсудить это с Рахулом.

— Разговоры не помогут. Я могу рассказать все это тебе, но не ему.

— И все-таки попробуй.

Шина снова вздохнула.

— Вчера вечером я сказала Рахулу, что нам нужна передышка. Ему все утро удавалось держаться от меня подальше. Я не хочу пересекаться с ним сейчас, иначе он подумает, что это какая-то дурацкая игра в труднодоступность.

Шина вдруг ахнула и пригнулась. Ее движение напугало Никки.

— Он идет сюда, — прошипела Шина. И действительно, к машине приближался Рахул. Внезапно Шина развила бурную деятельность. Покрутила настройку радио, перегнулась через Никки, чтобы открыть бардачок, и стала рыться в ворохе старых штрафов за парковку. Мужчина постучал в окно.

Шина опустила стекло.

— Ой, привет, — беззаботно прощебетала она.

— Здравствуй, — сказал Рахул. — Все в порядке?

— М-м… О, да. Мы сейчас разговариваем, так что извини…

— Конечно. Я заметил, что у твоей машины включены фары, и решил проверить, есть ли кто-нибудь внутри. Опасался, что у тебя сядет аккумулятор.

— Спасибо. У нас все хорошо.

Побагровевшие щеки Шины свидетельствовали, что у нее отнюдь не все хорошо.

— Ладно, — сказал Рахул и направился к зданию.

Они посмотрели ему вслед, а когда он вошел в банк, Шина тяжело вздохнула.

— Как думаешь, хорошо я изображала самообладание?

— Не знаю.

— Боюсь, он меня раскусил, — она похлопала ладонями по щекам. — А теперь я опоздаю на работу, потому что не могу вернуться туда такая разгоряченная.

— Извини, что отняла у тебя много времени, — сказала Никки, взглянув на часы на приборной панели. — Не знаю, с чего я взяла, перед тем как войти в банк, что мы просто поболтаем у стойки.

Шина взмахнула рукой возле лица, словно отгоняя извинения Никки.

— Ты же не знала, что история окажется такой запутанной. Никто не знал. Если убивают девушку, нормальному человеку и в голову не придет, что к этому приложили руку самые близкие ее люди. Никто не примет в расчет подобную возможность, пока не поймет, что происходит в общине.

— Я думала, что хорошо понимаю, — задумчиво произнесла Никки. — Когда Тарампал рассказала мне о самоубийстве Майи, я была потрясена, но потом вспомнила, какое значение у нас придается чести. Я не думала, что здесь кроется нечто большее…

Тут голос Никки затих. Самоубийство Майи. Эти слова, прозвучавшие в замкнутом, тесном пространстве, резанули слух. В ее мозгу начал зреть ужасный вопрос. Очевидно, Шина это заметила. Она мгновенно перестала приводить в порядок свое раскрасневшееся лицо и опустила руки на колени. В повисшей тишине Никки набралась смелости и задала тот самый вопрос:

— Майя действительно покончила с собой?

Ответ Шины был неожиданно скорым:

— Думаешь, она была способна на такое?

— Я ее не знала.

Шина вздохнула с явной досадой.

— Ну же, Никки. Современная девушка оставляет предсмертную записку с признанием в своих «грехах» и «порушенной чести семьи»? Майя была слишком европеизирована для таких понятий.

Тарампал о записке не упоминала. По ее версии, события развивались стихийно: Джагги пригрозил разводом, и Майя сразу ударилась в панику.

— Кто же тогда написал записку? — спросила Никки.

— Вероятно, тот, кто ее убил.

— Ты же не думаешь… — от потрясения у девушки мороз по коже побежал. — Джагги? Из-за ее романа?

— Может, конечно, роман и был, кто знает? — возразила Шина. — Джагги жуткий ревнивец. А Тарампал его подзуживала: шпионила за Майей и вообще считала, что каждая улыбка, адресованная ею мужчине, доказательство того, что она с ним спит. Она внесла свою лепту в разлад.

— А полицейского расследования разве не было? Как это возможно?

Шина пожала плечами.

— Я знаю, что Кулвиндер однажды пыталась поговорить с полицейскими, но те считали, что свидетельств преступного умысла нет.

— То есть они просто закрыли дело?

— У них были показания: жёны нескольких друзей Джагги заявили, что Майя с некоторых пор подумывала о самоубийстве. Они говорили так, будто были очень близки с ней — одна компания, клуб жен и все такое, — но я могу заверить тебя, что Майя с ними практически не общалась. У нее имелись свои подруги.

— И где же они были, эти подруги? — воскликнула Никки. — Почему не сказали свое слово?

— По-видимому, из страха. Люди побоялись встать на защиту Майи. Риск слишком велик, при том что никто точно не знает, действительно ли дело тут нечисто. Даже Кулвиндер теперь избегает полиции. Иногда я вижу, как она возвращается с рынка кружным путем, чтобы не проходить мимо участка. Наверное, кто-то предостерег ее, чтобы не раскачивала лодку.

По спине у Никки пробежал холодок. Она бездумно заявилась в дом, где, возможно, произошло убийство — умышленное убийство.

— Тарампал там не было, когда это случилось, верно?

— Да. Помню, что видела ее в тот вечер на мероприятии в храме. Но Кулвиндер так и не простила Тарампал. Та заявила полиции, что за день до смерти Майя угрожала сжечь дом, — Шина закатила глаза. — Если Майя что-то подобное и говорила, то наверняка это было вырвано из контекста. А Тарампал выставила ее этакой обезумевшей женой из индийского фильма.

«Она была очень неуравновешенная», — твердила Тарампал.

— После таких показаний самоубийство выглядело еще более правдоподобным.

— Да, — подтвердила Шина. — Тарампал рабски предана этому парню.

Сын, о котором Тарампал всегда мечтала. Никки покачала головой.

— Как же всё…

— Извращено? Запутано? — подсказала Шина. — Теперь понимаешь, почему я советовала тебе не совать нос в чужие дела? Это опасно.

Никки это понимала, но отступаться все равно не желала.

— А как насчет записки? Она была написана почерком Майи?

— Во всяком случае, похожим. Полицейские не усомнились, что это предсмертная записка. Они сказали Кулвиндер, что строчки были смазаны, словно Майя плакала.

— Прекрасная деталь, — сухо бросила Никки. — Похоже, они цеплялись за любые мелочи, указывающие на самоубийство. Тут тебе ни головоломных расследований, ни лишней нервотрепки. Бедная Кулвиндер.

— Да уж. У Кулвиндер не было ни малейшего шанса проникнуть в дом Тарампал, не говоря уже о том, чтобы обыскать его в поисках образца почерка Майи.

Никки уронила голову на руки.

— Какая мерзость, Шина. Мы сидим тут, почти уверенные в том, что невинная молодая женщина была зверски убита.

— Но доказательств нет и не будет, — возразила Шина. — Запомни это, Никки. И не пытайся геройствовать. Не выйдет.

Прежде чем выйти из машины, Шина не забыла поправить воротничок, чтобы прикрыть кулон.

Гита жестикулировала так ожесточенно, что ее сильно начесанные крашенные хной волосы дрожали и покачивались над головой.

— Тогда ему сказали, что в грязных ботинках въезд в их страну запрещен. Можешь себе представить? Какое счастье, что Никки и Минди не нужно мотаться по командировкам. Эти таможенники такие придирчивые.

— Я думала, австралийские таможенники следят за грязной обувью, чтобы частицы чужой почвы не попадали на их родную землю, — заметила Харприт, пропустив мимо ушей шпильку в адрес своих дочерей, которые не имели выгодной работы и не разъезжали по заграничным командировкам.

— Что? Чужая почва? С чего это британская почва им чужая? Нет, говорю тебе, эти ничтожества над ним издевались, потому что приняли его за мусульманина.

Напросившаяся к Харприт на чай Гита была счастлива представившейся возможности излить все свои жалобы и недовольства. Ее отличало пристрастие к беззастенчивому хвастовству. За последние десять минут она не меньше четырех раз упомянула о поездке сына в Сидней. Харприт пожалела, что не пошла вчера в храм. Она избегала этого, потому что знала, что Гита — завсегдатай всех мероприятий энфилдской гурдвары, проводившихся по будним дням, но все-таки столкнулась с ней на парковке «Сейнсбери». Женщина покосилась на часы. До возвращения Минди со смены в больнице оставалось не меньше часа.

— Суреш сказал, что Сидней очень похож на Лондон, — снова закинула удочку Гита.

— Чем он там занимался? — спросила Харприт.

— Компания отправила его на совещание. Оплатили все расходы. Даже летел в бизнес-классе. Сказал: «Мама-джи, бизнес-классом путешествует только начальство. Я думал, какая-то ошибка. Сейчас сплошные урезания бюджета, даже генеральные директора летают экономом. Но они сказали: нет, нет, никакой ошибки. Бонус от компании».

— Замечательно, — проговорила Харприт. У нее не было свежих поводов хвастаться дочерьми. Старшая до сих пор не замужем, а младшая… младшая с самого начала не распространялась о своей саутолльской работе. Сегодня Никки принесла коробку со сластями и поспешила уйти, заявив, что у нее назначена встреча, как раз когда Харприт опять собиралась спросить, как дела у нее в кружке и что она планирует делать дальше. У женщины возникло смутное ощущение, что Никки не желает обсуждать эту тему, а значит, скорее всего, бросила преподавание, как до этого бросила университет.

Гита ответила на молчание Харприт участливым взглядом.

— Дети всегда своевольничают, — великодушно заметила она.

«Но не твои», — подумала Харприт. Хотя кому нужны такие сыновья, как у Гиты, — взрослые мужчины, которые до сих пор зовут ее мамулечкой?

— Как твои занятия йогой? — осведомилась Харприт, чтобы сменить тему.

— Прекрасно, прекрасно, — сказала Гита. — Улучшаю кровоток. Нам такие упражнения полезны. Преподавательница очень худая, хотя ей уже за пятьдесят. Уверяет, что занимается всего несколько лет, но успела развить большую гибкость.

— Да, йога дает силу.

— Ты должна присоединиться к нам — занятия по вторникам вечером.

Харприт в страшном сне не могло присниться, что она ходит на йогу вместе с Гитой и ее приятельницами, этими балаболками, которые больше треплются, чем принимают асаны.

— Я предпочитаю тренажерный зал, — сказала она.

— Ты записалась в зал?

— Несколько недель назад, — ответила Харприт. — Занимаюсь на беговой дорожке, иногда кручу педали на велотренажере. Я люблю ходить туда по утрам. Заряжаться энергией.

— Для чего тебе энергия? — спросила Гита. — В нашем возрасте уже пора сбавить темп.

В ее словах сквозило неодобрение.

— Все люди разные, — возразила Харприт.

Гита потянулась за шариком ладу; ворот ее камиза оттопырился, приоткрыв грудь.

— Что мне нравится в йоге, так это то, что там только женщины. А у тебя зал унисекс?

Харприт вспыхнула. Вопрос Гиты застал ее врасплох. Ну и что, что в ее зал ходят мужчины?

— Да, — ответила она.

— Приходи на йогу, — сказала Гита с явным укором. — Там женщины, такие, как мы, — добавила она.

— Да. Женщины, такие, как мы, — уклончиво повторила Харприт. Если бы пенджабским женщинам старше пятидесяти лет можно было выдавать форменную одежду и кодекс поведения, их разработкой, несомненно, занялась бы Гита.

— Как дела у Минди? — осведомилась Гита.

— Хорошо. Сегодня работает.

— Уже нашли кого-нибудь?

— Не уверена, — сказала Харприт. Такой ответ она будет давать всем по умолчанию, пока дело не дойдет до помолвки. Вообще-то говоря, Минди с кем-то встречалась, но в последнее время об этом не заговаривала. И спрашивать было боязно. С одной стороны, Харприт хотелось, чтобы дочь нашла кого-нибудь и завела семью. С другой, это означало, что ей предстоит каждый вечер возвращаться в пустой дом, а к этому она готова не была.

— Лучше бы ей побыстрее обзавестись женихом, верно? Если она потратила на поиски кучу времени, но так никого и не нашла, дело плохо.

— Она обязательно кого-нибудь найдет, — возразила Харприт. — Нет смысла давить на девушку. У нее своя голова на плечах.

— Конечно, найдет, — пробормотала Гита.

Харприт вылила в чашку приятельницы остатки чая «Липтон». Поверхность покрылась черными чаинками. И она взяла чашку со словами:

— Дай-ка отфильтрую.

Она поискала на кухне ситечко и вспомнила, что ей пришлось выбросить то, которое мать когда-то дала ей с собой в Англию, потому что Никки и Минди ловили им в аквариуме золотых рыбок. Харприт ощутила укол грусти. Что такое дом без семьи?

Когда она вернулась, Гита стряхивала с губ крошки.

— Без сахара, пожалуйста, — произнесла она с достоинством женщины, сидящей на диете. Однако никакие асаны не в силах справиться с калориями ладу, злорадно подумала Харприт.

— А теперь скажи мне, — проговорила гостья, отпив глоток чая, — ты уже слышала про эти истории?

— Про какие истории?

— Про истории.

Харприт с трудом скрыла раздражение. Почему люди предпочитают повторять одно и то же, вместо того чтобы объяснить другими словами?

— Не понимаю, о чем ты толкуешь.

Гита поставила чашку на блюдце.

— Все лондонские пенджабцы уже в курсе! Когда Митту Каур мне рассказала, я рассмеялась и не поверила ей. Но она принесла мне одну. Сказала, что прочитала ее мужу вслух, а потом… — она покачала головой. — Ну, они здорово воздействуют на людей, — гостья выразительно уставилась на Харприт, будто это могло помочь ей донести свою мысль до приятельницы, и наконец прошептала: — Они занялись сексом прямо на диване.

— Что? Она рассказывает тебе подобные вещи?

— Я изумилась, как и ты, но история оказалась весьма увлекательной.

— Как называется эта книга? — спросила Харприт.

— Это не книга. Просто распечатки с рассказами. Никто точно не знает, откуда они взялись.

— Что ты имеешь в виду? Автор — аноним?

— Предположительно, авторов несколько. Эти истории нигде не публиковались. Их просто копируют, сканируют, рассылают электронной почтой и факсом по всему Лондону, так они и добираются до целевой аудитории. Митту Каур прочитала целых три истории, и они совершенно изменили ее отношения с мужем. Вчера на йоге, когда преподавательница попросила нас лечь на спину и подтянуть колени к груди, Митту подмигнула мне и говорит: «Совсем как прошлой ночью». В нашем-то возрасте! Можешь себе представить?

— Нет, — быстро ответила Харприт. — Не могу, — впрочем, представить она могла. Себя с Моханом. — Митту не говорила тебе, откуда у нее эти истории?

— Ей переслала кузина, которая получила их от подруги из энфилдского храма, а та впервые услышала о них от своей коллеги-пенджабки, живущей в Восточном Лондоне. На этом след теряется, потому что кузина Митту никогда не спрашивала коллегу, откуда взялись эти истории, но Митту Каур — не единственная из моих приятельниц, кто знаком с этими текстами. Жена Карима Сингха говорила, что тоже кое-что читала. Ей попался весьма откровенный рассказец. Пенджабка привозит свою машину в автосервис; кончается тем, что она занимается сексом с механиком прямо на капоте. Она привязывает его запястья к зеркалу заднего вида своей дупаттой.

— Боже, какие подробности! — воскликнула Харприт. — Никогда не читала ничего подобного про наших.

— Ходят слухи, что эти рассказы саутолльского розлива.

— Чушь какая, — рассмеялась Харприт. — Я бы поверила, скажи ты, что они из Бомбея, но если эти тексты стряпают в Англии, то уж точно не в Саутолле.

— Нет, скорее всего, так и есть. У тетки Митту есть подруга, которая посещала кружок по сочинению непристойных рассказов.

Звучало крайне неправдоподобно.

— Если бы такой кружок появился, в общине начались бы беспорядки, — заметила Харприт.

— Вот почему он существует под другой вывеской: якобы там изучают английский язык.

— Это невозм… — и Харприт осеклась на полуслове. Саутолл. Кружок английского языка. Женщина сглотнула и смолкла. Напомнила себе, что Гита — ужасная сплетница. Она, конечно, все преувеличила, тут и думать не о чем…

— Знаешь, что еще она мне сказала? Рассказы пишут пожилые женщины, у которых умерли мужья. Можешь себе представить? Такие, как мы.

— Да. Женщины, такие, как мы, — уже второй раз пролепетала Харприт. И сделала глоток чая.

На следующий день Никки добралась до станции «Саутолл», злобно ворча себе под нос. Поезд задержался, а она так опаздывала, что не успела даже выкурить сигарету, о которой давно мечтала. Проклятый Джейсон с его дурацким планом вместе бросать курить!..

Автобус тем временем въехал на холм и медленно спустился на Бродвей. Земля перед рынком была усеяна овощными очистками, в витринах лавок, торгующих сари, словно созвездия, мерцали пайетки. На пороге центра ускоренного оформления виз появилась пара, прижимавшая к груди бумаги. Когда автобус подъехал к храму, Никки сверилась с часами на телефоне: занятия должны были начаться полчаса назад.

Из здания досугового центра доносился гул голосов. Никки поднялась по лестнице. Гул нарастал. Над океаном возбужденной болтовни отчетливо возвышались два голоса — Арвиндер и Шины. Никки вошла в класс и ахнула. Он был набит битком. Женщины были повсюду: сидели, скрестив ноги, на партах, развалились на стульях, стояли, прислонившись к стенам, оккупировали преподавательский стол.

Никки потеряла дар речи. Она отшатнулась и удивленно воззрилась на аудиторию, ничего не соображая. Среди присутствующих было много вдов, выделявшихся своими белыми одеяниями, но записываться в кружок явились и женщины других возрастов. Молодые с их звенящими браслетами и облаками парфюма создавали головокружительный хаос. Голоса замужних особ средних лет звучали с завидной уверенностью.

Первыми преподавательницу заметили вдовы. Одна за другой они прекратили болтать и переключили внимание на Никки. Шум постепенно улегся, и наконец Никки оказалась лицом к лицу с притихшей толпой женщин. Тут девушка ощутила внезапную потребность в глотке свежего воздуха и спросила себя: неужели, войдя в класс, она позабыла, что нужно дышать?

— Это учительница? — осведомилась одна женщина.

— Нет, занятия ведет гори, — ответила ей вторая.

— Разве горе умеют говорить по-пенджабски? — спросила третья. — Нет, это, должно быть, и есть преподавательша.

И вновь поднялся шум. Громкие голоса эхом отражались от стен. Никки пробралась сквозь толпу и отыскала Шину.

— Когда они все явились? — шепотом спросила девушка.

— Первые подошли к центру около часа назад, — ответила Шина. — Я заметила их из лангара и поспешила сообщить, что занятие еще не началось. Они говорят: «Все в порядке, мы ждем остальных». Потом появилась еще одна компания.

— Когда ты сказала, что рассказы разошлись по всему Лондону… — Никки огляделась.

— Я тоже не ожидала такого наплыва. Однако не могли же мы их выставить.

— Но что мы будем делать, когда вернется Кулвиндер?

— Можем составить расписание, — сказала Шина. — Женщины будут записываться на разные дни.

— А можно организовать кружки в других районах, — подала голос женщина, сидевшая рядом. — Кто-нибудь еще живет в Уэмбли?

Поднялось несколько рук. «Ну и дерьмо», — подумала Никки. Если слухи распространились так быстро, они, вероятно, уже достигли Энфилда. Девушка быстро огляделась в поисках маминых подруг, но ни одной знакомой не узрела.

— Слушайте все! — крикнула она. Женщины моментально смолкли. Никки поспешила воспользоваться тишиной. — Добро пожаловать. Я хочу поблагодарить вас за то, что вы сегодня пришли. Я не ожидала такой явки, и в будущем нам придется ограничить численность групп, — девушка обвела присутствующих взглядом. — Также я хочу напомнить о том, как важно соблюдать осторожность, хотя и не уверена, что это возможно, — при мысли, что «Братья» могут разоблачить их, сердце ее забилось быстрее. — У нас могут быть большие неприятности, если о кружке узнают злонамеренные люди.

Женщины начали переглядываться. У Никки упало сердце.

— Они уже знают, верно? — спросила она.

Из дальнего угла подняла руку Притам.

— Дхарминдер говорит, что узнала о занятиях от одного из «Братьев», который постучался в ее дом и спросил, слышала ли она что-нибудь про эти рассказы.

Дхарминдер, пышнотелая вдова в дупатте, нависавшей над самыми глазами, кивнула, подтверждая сказанное.

— Да. Если уж на то пошло, именно они и распространяют этот слух.

А значит, скоро постучатся и в дверь Кулвиндер. Паника стиснула грудь Никки. Надо прекратить занятия — это совершенно необходимо, иначе женщины окажутся в опасности. Она сама окажется в опасности.

— Тогда я не уверена, что это хорошая идея, — проговорила девушка.

— Мы не можем просто взять и закрыть кружок, Никки, — возразила Шина. — Эти женщины приехали отовсюду. Давай сегодня проведем занятие, а потом подумаем, что делать дальше.

В классе было тихо. Все взгляды были устремлены на Никки. Шина права: женщины приехали на кружок. Нельзя и помыслить, чтобы выгнать их и потерять все эти новые голоса.

— У кого-нибудь есть история?

Взметнулся лес рук, женщины дружно заговорили, стараясь перекричать друг друга. Никки жестом попросила тишины. Снова оглядела присутствующих. Сухопарая женщина средних лет в длинной бордовой курте поверх черных колготок размахивала листком бумаги.

— Мой рассказ не закончен, — призналась она, когда Никки жестом предложила ей подняться. — Мне нужна помощь. Кстати, меня зовут Амарджхот.

Она смущенно хихикнула, манерами напомнив Никки Манджит.

— Почему бы нам не начать занятие с вашего выступления, Амарджхот, — пригласила Никки.

Когда женщина вышла в переднюю часть класса, остальные зааплодировали. Амарджхот откашлялась и начала:

В глубине класса послышался громкий зевок. Амарджхот читала ужасно медленно. Она начала описывать Рани: карие глаза, светлую кожу, пухлые щечки, которые можно было принять за яблочки, тонкую талию. И вот однажды в дом пришел мужчина и попросил руки Рани. На этом месте Амарджхот остановилась, уставилась на свой лист, а затем обратилась к Никки:

— Тут все слова закончились. Они больше не приходят. Хотя я помню, что хотела сказать.

— Ну так говори. Переходи к первой брачной ночи, — выкрикнула Притам. — Чем они там занимались, Рани и этот мужчина?

По классу поползли возбужденные смешки.

Амарджхот на мгновение зажмурилась, на ее лице мелькнула улыбка. Она начала смеяться.

Инициативу тут же перехватили более разговорчивые дамы:

— Он размотал ее свадебный наряд и уложил на кровать.

— Сорвал с себя одежду. Или она сорвала с него одежду и прикоснулась к его телу.

— У него был большой.

— Толстенный. Как питон.

— Он пустил его в ход очень осторожно, поскольку новобрачная была совсем неискушенной. Муж позволил ей сначала подержать его в руках и погладить.

— А потом поцеловал ее, — продолжила Амарджхот. — Когда его губы притронулись к ее губам, Рани расслабилась. Пока они целовались, муж водил пальцами по ее телу, словно рисовал. Он начал ласкать ладонью ее соски, которые стали твердыми от прикосновения. Затем прильнул ртом к одному соску и начал посасывать его, а другой сосок нежно перекатывал между пальцами. Рани была в экстазе.

— Но тут она простонала чужое имя, — крикнула Биби.

Послышались вздохи и ободрительный шепот.

— Чье же имя она выкрикивала?

— Нет, не надо… Эта Рани была добродетельная девушка, впервые испытавшая любовь… Зачем все портить?

— Никто ничего не портит. Мы просто подбавили перчика, — заявила Танвир.

Шквал комментариев дал Никки возможность незаметно отойти в сторонку. Она осторожно прошла мимо женщин к своему столу, в котором хранился список членов кружка. Надо бы занести в него новые имена и сведения. Просматривая бумаги, Никки наткнулась на заявление Тарампал и не смогла сдержать очередной приступ паники: лежал ли дом по Энселл-роуд, шестнадцать, на пути «Братьев», взявших след?

— Может, сначала они попытаются, но обнаружат, что он слишком большой? — предложила Притам.

— Тогда он войдет сзади, — подала голос другая женщина.

— Фу, — взвизгнули несколько женщин. Последовало небольшое и весьма подробное объяснение, что значит «сзади».

— Это не в попу, — услужливо подсказала Танвир, к их облегчению.

— А почему бы нет? Не такая уж и гадость. На любителя.

— Разве вы не слыхали, какой у этого парня здоровенный шланг? Как у пожарных. Вы что, и впрямь хотите, чтобы вам в выходное отверстие засадили этакий агрегат?

— А где у них, черт побери, топленое масло? — в отчаянии вопрошал кто-то.

Дискуссия продолжалась. В конце концов было решено, что Рани и ее муж преодолеют затруднение, превратив процесс в захватывающее приключение. Они будут пробовать всевозможные позы.

Общее обсуждение стало распадаться на отдельные междусобойчики. До слуха доносились обрывки признаний.

— Мы с мужем такое пробовали, — фыркнула Хардаял Каур. — Это только для очень гибких. А у меня колени после работы на ферме и в двадцать лет не гнулись.

— Мой однажды попытался засунуть свой банан мне между грудей. Не советую. Это все равно что смотреть, как каноэ пытается протиснуться между двумя холмами.

Амарджхот беспомощно воззрилась на лист бумаги, который держала в руках.

— Пожалуй, я должна еще поразмыслить над этим рассказом, — пробормотала она и вернулась на место.

— «Мой язык раздует в твоем пылающем очаге горячее, ненасытное пламя чистого желания, — прогремел голос из дальнего левого угла комнаты. Все головы повернулись к Гурлал Каур, которая сидела со скрещенными ногами и закрытыми глазами, воплощая собой образ безмятежной медитации. Первые же ее слова повелительно установили тишину. Она продолжала: — Ты — упругая почва, выносливые стебли. Позволь мне лечь на тебя, в твоих бархатистых, нежных объятиях мое мужское естество вырастет, как крепкий корень. Когда начнется дождь, я почувствую на своем теле твою маслянистую влагу и вдохну твой терпкий аромат. Мы будем раскачиваться вместе, в едином ритме, наша пламенная страсть пробудит оглушительный гром и молнию, которые обрушатся на эту землю».

Слышалось только приглушенное дыхание женщин. Первой подала голос Никки.

— Вы только что это сочинили? — спросила она.

Гурлал покачала головой. Она открыла глаза.

— В тот год, когда я должна была выйти замуж, в моей деревне была ужасная засуха. Мои родители не могли дать за мной приданое, но они знали, что я дам согласие только на моего дорогого Мукеша Сингха, которого я впервые увидела на смотринах и безумно влюбилась. Родители знали, что ни с кем другим я не буду счастлива; они видели, как загорелись наши глаза, когда мы впервые увидели друг друга. «Это ты», — мысленно сказали мы друг другу.

— Как прекрасно, — проговорила Притам. — Земля была бесплодна, но их любовь все же проросла.

Остальные зашикали на нее.

— Каждое утро и каждый вечер возносились особые молитвы о дожде. Их твердили и в деревне Мукеша, где положение было не лучше. Эти ежедневные молитвы вдохновили его на сочинение стихов. Он присылал стихи мне домой. Я должна была быть начеку, чтобы успеть забрать их у почтальона раньше, чем родители, хотя они все равно не смогли бы их прочесть. Оба были неграмотны. В тот год отец часто ворчал, что из-за ученья я сделалась слишком разборчивой, потому что упорно настаивала на браке именно с Мукешем. Я достала одно из его писем и прочитала вслух под видом записки от родных Мукеша, которые якобы восхваляли моего отца за то, что у него такая образованная дочь. Отец успокоился. То было мое любимое стихотворение.

— Ты его еще помнишь? — спросила Шина.

— Конечно, — женщина глубоко вздохнула и снова закрыла глаза. — «Возлюбленная моя. Твое тело — целая Галактика; твои родинки и ямочки — звездные россыпи. Я лишь усталый путник в пустыне, губы мои пересохли и жаждут освежиться. Каждый раз, когда, готовый сдаться, я поднимаю взгляд, то вижу тебя, возлежащую в просторах полночного неба. Твои волосы развеваются, и руки падают, обнажая полные белые груди. Соски на их кончиках жаждут прикосновений моих губ. Я нежно целую их и чувствую, как трепет восторга сотрясает твое тело, твой мир. Цветок между твоих ног увлажняется, его лепестки набухают от вожделения. Твое тело — целая Галактика, довлеющая над самой собой. Я исследую тебя губами, благодарный тебе за то, что ты утоляешь мою жажду, и когда я вхожу в твой запретный сад, моя жажда превращается в твой голод. Твои длинные ноги обвивают мою шею, твои бедра прижимаются к моему рту. Мои губы становятся влажными от твоей росы. Я прижимаюсь к тебе ртом и чувствую, как пульсирует кровь в самом сокровенном твоем месте. Как благодарен я тебе за то, что мой рот прижимается сейчас к твоим губам, что наши алеющие чресла воссоединяются».

Безмятежная улыбка придавала лицу Гурлал неземное выражение. Под конец она скромно поклонилась.

— Расскажи нам, как это было, когда вы наконец воссоединились. Так же прекрасно? — спросила Притам.

— О, надо думать, — подхватила Шина. — Если его руки умели писать такие чудесные стихи, представьте, что они могли вытворять в спальне.

— Было хорошо, — сказала Гурлал. — Он писал стихи каждую ночь, что мы были вместе. Я помню их все до единого.

Неправдоподобность этого утверждения никого не смутила. В комнате наступила благоговейная тишина.

— Ну так давай, прочитай нам что-нибудь еще, — велела Арвиндер. Гурлал открыла глаза и уже собиралась начать, как вдруг испуганно вздрогнула. По комнате пробежал торопливый ропот. Никки подняла взгляд, и от того, что она увидела, у нее скрутило живот.

В дверях с разинутым ртом стояла Кулвиндер Каур.

Никки с улыбкой, намертво приклеившейся к лицу, выступила вперед. Она не знала, много ли услышала Кулвиндер, но в ее голове уже роились возможные оправдания. Может быть, удастся убедить Кулвиндер, что женщины обсуждали альтернативные концовки индийского сериала?

— Я желаю поговорить с вами наедине, — прошипела Кулвиндер. Никки последовала за ней в коридор.

— Вы просто неудачно зашли… — начала Никки. Кулвиндер резко подняла руку, веля девушке замолчать.

— Давно это продолжается? — осведомилась она.

Никки посмотрела себе под ноги. Она уже собиралась пробормотать что-то в ответ, когда Кулвиндер снова заговорила.

— Подумать только, я доверила вам обучать этих женщин грамоте! А вы принялись забивать им головы мерзостью.

Никки подняла взгляд и в упор посмотрела на Кулвиндер.

— Они сами так захотели.

— Чушь, — отмахнулась Кулвиндер. — Все это время вы развращали нашу общину прямо у меня под носом.

— Нет! Послушайте, многие мужья не знают, что их жены здесь. Пожалуйста, не говорите им.

— У меня есть дела поважнее, чем совать нос в чужую жизнь, — воскликнула Кулвиндер и устремила взгляд мимо Никки, в направлении класса, битком набитого женщинами. — Как вы ухитрились привлечь в кружок столько новых членов? Что вы им сказали?

— Мне не нужно было ничего им говорить, — ответила Никки. — Слухи в нашем землячестве распространяются быстро, как вам хорошо известно. Женщинам требовалось место, чтобы выразить себя.

— Выразить себя? — возмутилась Кулвиндер, всем своим видом демонстрируя Никки, что она думает об этом. Она снова шагнула в класс и протянула ладонь, отдавая безмолвный, но понятный приказ: отдайте мне рассказы. Те немногие женщины, которые записали свои истории, неохотно расстались с ними. Большинство же ничего не могли ей отдать. Реакция пожилых женщин была достойна восхищения. Они воззрились на Кулвиндер, упрямо сжав губы, словно защищали свои истории, пускай существовавшие только в их мозгу, от незаконного изъятия. Кулвиндер продолжала рейд, и женщины расступались, освобождая ей дорогу. Она подошла к столу.

— Где остальные? — спросила она.

— У меня в сумке, — хрипло проговорила Никки. Она не представляла себе, в каких еще обстоятельствах могла бы позволить кому-то открыть и обыскать свою сумку, как это делала сейчас Кулвиндер, доставшая оттуда папку с текстами двумя толстыми пальцами, словно это был пораженный болезнью орган. Затем Кулвиндер вышла за дверь и зашагала по коридору, крепко прижимая папку к груди. Никки бросилась за ней.

— Биби Кулвиндер, пожалуйста. Позвольте нам объяснить!

Кулвиндер остановилась.

— Нечего тут объяснять.

— На эти рассказы затрачено столько труда! Вы и представить не можете. Пожалуйста, верните их нам, — Никки подумывала о том, чтобы отсканировать страницы и сделать запасную копию, но руки так и недошли. — Вы ведь не сегодня должны были вернуться, — упрекнула она женщину.

— А вы решили, пока меня не будет, поиздеваться над моим детищем — кружком английского? Слава богу, у меня хватило ума устроить вам проверку. Вы никогда не воспринимали эту работу всерьез.

— Вы давали объявление о вакансии преподавателя литературного кружка. Я для этого сюда и пришла, и женщины тоже.

— Не смейте меня обвинять! — закричала Кулвиндер, тыча пальцем едва не в лицо Никки. — Я должна была догадаться, что вы вербуете женщин, чтобы саботировать мои занятия и превратить их в нечто непотребное.

— Эти женщины пришли сегодня сами!

— Вы обходили дома на моей улице как раз перед моим отъездом в Индию. Я вас видела.

— Я приезжала только к Тарампал, для того чтобы…

— До этого вы заходили к миссис Шах. Я видела вас из окна.

— У меня был неверный адрес, — сказала Никки. — Честное слово. Я не собиралась никого обходить…

— Довольно. Теперь вы лжете мне в лицо.

— Вообще-то не лгу. Можете спросить у миссис Шах, если хотите. В заявлении было указано: Энселл-роуд, восемнадцать, но оказалось, что Тарампал живет на Энселл-роуд, шестнадцать. Она написала «шестнадцать», но чернила размазались, и шестерка превратилась в восьмерку…

Никки осеклась. На правду это не похоже. Ведь Тарампал не могла написать свой адрес!

— Я не хочу больше слышать никаких оправданий. Вы поставили на кон мою репутацию. Вы не понимаете, что скажут люди, когда все выплывет наружу?! Вы не понимаете, как трудно было упросить членов правления профинансировать эти занятия?!

Никки рассеянно кивнула. Ее мысли были по-прежнему заняты заявлением. Она вспомнила рассказ Джейсона о том, как его мать стирала с его левой руки чернильные пятна.

— И при таком количестве женщин, посещающих кружок, вы еще думали скрывать это от меня? Давно вы…

— Биби Кулвиндер! — воскликнула Никки.

— Не перебивайте меня.

— Биби Кулвиндер, это очень важно, — сказала Никки. Настойчивость в ее голосе, по-видимому, изумила Кулвиндер. По ее лицу пробежала мимолетная тревога.

— Ну что еще? — раздраженно бросила она.

— Ваш зять, Джагги, он левша?

— О чем это вы?

— А главное, Майя была правшой? Потому что… потому что…

— Да о чем вы, ради всего святого?

— Простите, я понимаю, что это звучит безумно… — Никки бросилась обратно в класс и вернулась с заявлением Тарампал. — Это почерк Джагги. Вы могли бы показать заявление Тарампал следователям, чтобы они сравнили его с предсмертной запиской Майи. В записке чернила тоже были размазаны, правильно? Это не от слез — просто он коснулся рукой только что написанных строк и…

Кулвиндер вырвала заявление у Никки и даже не взглянула на него. От гнева ее грудь бурно вздымалась и опускалась.

— Как вы посмели, черт возьми, приплетать сюда мою дочь? — проговорила она неожиданно низким, зловещим голосом.

— Я знаю, что вы боитесь выяснять правду, но, возможно, это вам поможет, — сказала Никки, указав на заявление. — Просто подумайте, прошу вас. Я могу пойти с вами в полицию. Есть доказательства.

— То, что случилось с Майей, не имеет к вам никакого отношения, — отрезала Кулвиндер. — Вы не имеете права…

— Я имею полное право считать, что была убита невинная женщина и преступника можно изобличить.

— Вы пытаетесь сменить тему, чтобы отвлечь меня. Я не позволю вам использовать мой кружок и женщин нашей общины в своих грязных целях, в чем бы они ни состояли.

— Нет у меня никаких целей… — попыталась возразить Никки, но Кулвиндер снова подняла руку, словно воздвигая между ними стену, и в упор посмотрела на девушку.

— Я хочу, чтобы вы вернулись в класс и распустили женщин. Кружок закрыт. Вы уволены.

Кулвиндер шла домой, борясь с порывами ветра и прижимая к груди папку. Ее гнев едва не выплескивался на улицы. Ей хотелось кричать и на какой-то странный миг даже почудилось, что сейчас она столкнется с Джагги. И один ее свирепый взгляд заставит его удирать сломя голову.

Она вернулась домой с растрепанными волосами и раскрасневшимися щеками. Сараб, как всегда, сидел в гостиной, мерцающий телеэкран отражался в оконных стеклах. Кулвиндер вошла и, помахав папкой, привлекла его внимание.

— Ты знал об этом?

Сараб взглянул на нее, приподняв пульт, словно хотел выключить жену.

— О чем?

— О занятиях английским. Вчера ты упомянул, что кружок теперь пользуется большой популярностью. Выходит, ты был в курсе происходящего?

Муж пожал плечами и отвел взгляд. На экране мчалась киногероиня, концы неизменной дупатты развевалась позади нее, словно красное знамя.

— Конечно, ходили кое-какие разговоры. Якобы в кружке занимаются вовсе не английским.

— Что именно говорят люди? Что говорят мужчины?

— Ты же знаешь, я не очень прислушиваюсь к пустой болтовне. Слышал пару-тройку признаний, что жены стали намного откровеннее. Начали употреблять совершенно новые словечки для описания… — Сараб пожал плечами и уставился на героиню фильма, которая теперь почему-то оказалась совсем в другом наряде. Кулвиндер отняла у мужа пульт и выключила телевизор.

— Для описания чего? — нетерпеливо спросила она.

— Своих желаний, — мужчина залился краской. — В спальне.

— Почему же ты мне не рассказывал?

— Кулвиндер, — спокойно проговорил Сараб. У женщины екнуло сердце. Муж уже очень давно не называл ее по имени. — Когда я мог рассказать тебе что-нибудь, чего ты не желаешь слышать?

Кулвиндер недоверчиво посмотрела на мужа.

— Эти женщины обсуждали вовсе не только постельные развлечения. Они рассказали Никки о Майе. Насколько мне известно, они открыто разговаривают об этом уже несколько недель, подвергая риску наши жизни, — Кулвиндер не была знакома с большей половиной женщин, присутствовавших на занятии. Какие версии случившегося они раскручивали и как ей теперь это контролировать?

— Они что-то знают? — спросил Сараб. Надежда в его голосе больно ранила Кулвиндер.

— Никки считает, что у нее есть доказательства, но это пустяки, Сараб. Мы не должны питать пустые надежды.

Когда Кулвиндер пересказывала мужу открытие Никки насчет почерка Джагги, она вспомнила, что полицейские говорили ей о записке, пересказывали ее содержание и даже зачитывали текст. Констебль был вынужден подхватить Кулвиндер, потому что она пошатнулась и рухнула на стул. О чем же говорилось в той записке? Что-то про раскаяние и позор. «Это слова не моей дочери, — выдавила тогда Кулвиндер. — Иззат[30] ее не волновал». Разве Майя употребила бы витиеватые пенджабские слова там, где достаточно было одного английского? Автор записки, подделывавшийся под руку Майи, был небрежен и тороплив.

Сараб всё стоял и стоял, уставившись в пространство. Потом он взглянул на Кулвиндер так, словно она внезапно материализовалась из воздуха.

— Джагги левша.

— Ну и что? Это не значит…

— Мы можем кое-что сделать.

— Да кто станет нас слушать? Или просто повторят, что твердили раньше: «Майя была подавлена, для убитых горем родителей естественно искать виноватого»? А вдруг полиция нам не поможет и Джагги узнает, что мы опять туда ходили?

В первый раз, когда Джагги позвонил Кулвиндер посреди ночи, никаких угроз не прозвучало. Он просто сообщил, что его друзья знают, когда Сараб уходит домой с вечерней смены.

— Сейчас самое главное — безопасность, — напомнила Кулвиндер мужу.

— Разве?! — вспылил Сараб. — Неужто мы должны всю оставшуюся жизнь провести в страхе?!

Он пересек комнату и раздвинул шторы, открыв вид на дом Тарампал на противоположной стороне улицы.

— Прошу тебя, — пробормотала Кулвиндер, поворачиваясь спиной к окну, — закрой шторы.

Сараб повиновался. Они сидели в полутемной комнате, прислушиваясь к еле слышному потрескиванию электрических лампочек.

— Сараб, если с тобой что-то случится… — женщина не смогла закончить фразу. С другого конца комнаты до нее доносилось тяжелое дыхание мужа. — Я потеряла Майю. И не могу потерять тебя.

У мужчины задрожали губы. «Скажи мне это сейчас», — безмолвно умоляла Кулвиндер, но он смотрел мимо нее. Она порой гадала, чувствовал ли муж себя одиноким, когда ее не было, или испытывал облегчение, что не приходится вести непростые разговоры или выбирать безопасные темы для обсуждений. Ясно, как наяву, Кулвиндер виделось недалекое будущее: они всё больше отдаляются друг от друга, спят в разных комнатах и, прежде чем устроиться перед телевизором, вежливо дожидаются, когда супруг освободит гостиную. Одна только мысль об этом порождала в душе женщины ужасное чувство одиночества, словно всё уже случилось.

— А Никки? — спросил Сараб.

Кулвиндер прищурилась. Меньше всего ей хотелось говорить о Никки.

— Что Никки? — раздраженно спросила она.

— Где она живет?

— Где-то в Западном Лондоне.

— Вели ей быть осторожнее.

Кулвиндер вспомнила яростную перепалку с девушкой. Она ни разу не сказала Никки, что ей может грозить опасность. Дошли ли до Джагги вести о ее расспросах? А вдруг «Братья» узнают, что этими занятиями руководила она? Кулвиндер покачала головой, отгоняя эту мысль. Никки не из Саутолла. Нет никакой надобности волноваться о ее безопасности.

— Я не знаю, где она сейчас, — сказала Кулвиндер.

— Сходи на следующее занятие и…

— Я закрыла кружок. И уволила Никки.

Сараб резко вскинул голову.

— Кулвиндер, подумай о девушке, — сказал он. И вышел.

Женщина почувствовала, как пусто стало в комнате без мужа, но злиться не перестала. Именно Никки и поставила их в такое положение! Если бы эта девица просто выполняла свою работу, ничего бы не случилось. Кулвиндер открыла папку. Эти страницы — многодневная, многонедельная летопись обмана. Порывшись в папке, женщина нашла рисунок. Одна из неграмотных вдов пустила в ход свои художественные таланты и заполнила листок иллюстрациями: мужчина, нависший над женской грудью и слегка раздвинувший губы, чтобы взять в рот сосок; женщина, сидящая верхом на мужчине: изогнутая линия, бегущая от лопаток к ягодицам, призвана подчеркнуть легкий изгиб спины. Какая пакость.

Кулвиндер швырнула бумаги обратно в папку и отправилась на кухню, чтобы заварить себе чай. Наполнила чайник водой. Но, ожидая, пока вода закипит, она была не в силах отогнать от себя мысли об угловатом мужском теле, склонившемся над женским. Кулвиндер покачала головой и попыталась переключить внимание на чайник. На поверхности воды начали появляться крошечные пузырьки. Женщина подошла к шкафчику со специями, достала семена фенхеля и кардамона и снова остановилась, прикрыв глаза. Пока зрение приспосабливалось к темноте, перед ее взором расплывались пятна света. А затем они не исчезли, нет, а начали обретать формы. Мужчина. Женщина. Пальцы, умело скользящие по обнаженной коже. Алые губы, прижимающиеся к блестящей плоти. Кулвиндер резко открыла глаза. Подошла к плите и сняла чайник. Покосилась на папку. Пожалуй, не страшно, если она прочтет один рассказик — так, для сведения. В конце концов, должна же она быть в курсе, если правление решит ее опросить.

И Кулвиндер взяла первый листок.

Чай остыл. Кулвиндер едва заметила это, когда поднесла чашку к губам и залпом выпила. Лицо, руки и ноги у нее были очень теплые, почти горячие. Женщина чувствовала, как бьется сердце в груди, а еще — как пульсирует кровь в самом интимном месте. Она смутно помнила это ощущение, которое впервые испытала много лет назад, когда узнала, чем занимаются наедине мужья и жены и для чего они это делают. Прежнее поверхностное отвращение было забыто, Кулвиндер была околдована. Ей даже пришла в голову дерзкая мысль, что стоит прожить всю оставшуюся жизнь ради близости с другим человеческим существом.

Женщина убрала листок обратно в папку и вытащила другой. Этот был исписан вдовой Джасбир Каур из Южного Лондона. Несколько лет назад Кулвиндер присутствовала на помолвке ее внука. Она начала читать рассказ Джасбир и почувствовала, что кровь так яростно забурлила в жилах, что ей пришлось отложить чтение. Женщина встала и поставила чашку с чаем на стол. Нахлынувший прилив энергии подхватил ее и понес вверх по лестнице. Сараб лежал на кровати, уставившись в потолок. Кулвиндер взяла его руку и нежно положила себе на грудь. Муж в замешательстве посмотрел на свою суровую супругу, но сразу всё понял.

Даже не имея никакого опыта, Никки понимала, что в прямом столкновении она безнадежна. Мысленно прокрутив в голове ролик воображаемой драки, она увидела, как в первые же секунды Кулвиндер могучей рукой прижимает ее к земле. Девушка поморщилась; она проигрывала даже в мысленном единоборстве. Придется прибегнуть к помощи разума. Рассказы, объяснит она, вовсе не предназначались для того, чтобы издеваться над детищем Кулвиндер, кружком, или над ней самой. Эти истории — плод вдохновения самих женщин; да, они непристойные, но ведь язык-то в кружке все равно изучали!

Если эта тактика не сработает, Никки просто заберет папку и уйдет. Чтобы этот сценарий сработал, папка, само собой, должна находиться в пределах досягаемости. Внезапно девушке пришло в голову, что Кулвиндер, возможно, уже выбросила рассказы на помойку.

Поднялся и зашуршал в кронах деревьев вечерний ветерок. Фары проезжавших машин ярко горели, точно чьи-то глаза. Никки свернула в переулок и прибавила шагу, чтобы согреться. В вечерней мгле казалось, будто дома с тускло освещенными крыльцами сиротливо жмутся друг к другу. В кармане у Никки пискнул телефон: сообщение от Шины. «Все женщины по-прежнему хотят заниматься. Есть идеи насчет нового места?»

«Буду решать проблемы по мере поступления», — подумала Никки, засовывая телефон обратно в карман. За занавешенными наполовину окнами гостиной Кулвиндер мигал, словно сирена, телевизор. Никки позвонила в дверь и стала ждать, но никто не подошел. Она нажала на кнопку еще раз, потом заглянула в окно. Отсюда просматривался весь нижний этаж. Прищурившись, девушка увидела кухню: свет включен, на столе стоят стальной чайник и чашка, но людей нет. Никки поежилась от холода. Дождь становился все сильнее. Она натянула на голову капюшон куртки. В противоположность ярко освещенному дому Кулвиндер жилище Тарампал было погружено во мрак.

Никки перешла дорогу и остановилась на краю подъездной дорожки Тарампал. Отсюда она надеялась получше разглядеть дом Кулвиндер, но для этого нужно было подойти вплотную к крыльцу Тарампал. Ясно, что дома никого нет, но от этого было немногим легче. Темная громада по-прежнему угрожающе нависала над Никки, зияющие окна напоминали пустые, почерневшие глазницы. Девушка заставила себя сделать несколько шагов. По крайней мере, крыльцо предоставляло хоть какое-то укрытие от дождя. Никки увидела, что на втором этаже дома Кулвиндер, в спальне, горит неяркий свет. Она прищурилась, высматривая признаки чьего-либо присутствия. В какой-то момент ей показалось, что за окном мелькнула тень, но это вполне могла быть полоса дождя, перемещенная сильным порывом ветра.

«Что я здесь делаю?» — подумала Никки, когда навес крыльца задребезжал под натиском ливня. Даже если Кулвиндер откроет на стук в дверь, каковы шансы, что она спокойно вернет рассказы? Собственно, эти листки не имели никакого значения. Женщины знают свои тексты наизусть. Есть магнитофонные записи. На самом деле девушка хотела поговорить с Кулвиндер. Объяснить появление этих историй. Внушить ей, что женщины, рискнувшие подняться на один тихий бунт, способны объединиться снова, чтобы одолеть несправедливость куда больших масштабов. Сердце и разум Никки пребывали в безумном смятении, после того как она догадалась про почерк Джагги. Ей просто нужно убедить Кулвиндер, что имеет смысл продолжить расследование.

Никки вынырнула из-под крыльца и снова вышла на дорогу. Сегодня она не будет говорить с Кулвиндер. Еще слишком рано. Пусть женщина остынет; наверное, именно этим она сейчас и занимается. На улице Никки свернула налево, к станции. Без привычного груза рассказов сумка на бедре болталась из стороны в сторону. В окнах горел теплый, уютный свет. Девушка почувствовала внезапную тоску по родному дому. Лил дождь, и Никки вспомнились ее долгие блуждания по городу с мокрым от дождя и слез лицом, после того как она бросила университет. В один особенно дождливый день она и забрела в «О’Райлис», радуясь, что наткнулась на место, где можно переждать непогоду.

Никки остановилась как вкопанная. Паб! Можно продолжить встречи вдов в задней комнате! Прибавив шагу, девушка вытащила на ходу телефон.

— Шина, я придумала, куда можно перенести занятия! В «О’Райлис», где я работаю. По будням вечерами там почти пусто.

— Ты хочешь, чтобы пожилые пенджабские вдовы встречались в пабе?

— Понимаю, вариант не самый традиционный, но…

— Могу себе представить эту картинку!

— Я тоже, — усмехнулась Никки, мысленно видя возмущенную Притам, которая отказывается входить внутрь, и пьяную Арвиндер, качающуюся на люстрах. — Но послушай, Шина, как только мы начнем рассказывать истории, они забудут, где находятся. Главное — продолжать собираться. Возможно, это будет временное прибежище, пока мы не подыщем что-нибудь получше.

— Я могу подвозить пожилых женщин на своей машине, — предложила Шина. — А еще найти подругу, которая согласится везти остальных, и объяснить им, как добираться. Скажи мне, где твой паб, и я все устрою.

— Ты уверена?

— Никаких проблем.

— И еще одно, — проговорила Никки и замолчала. Шине это не понравится. — Возможно, найден способ уличить Джагги.

— Ой, Никки!

— Просто послушай.

И Никки торопливо, пока подруга не успела возразить, рассказала, как было дело со смазанным текстом на заявлении Тарампал.

— А что сказала Кулвиндер? — спросила Шина, когда девушка закончила.

— Она и слушать не захотела! Видимо, была слишком потрясена и разгневана событиями в кружке. Я до сих пор в Саутолле. Отправилась было к ней домой, но потом решила, что стоит выждать немного.

— Если ты рядом с домом Кулвиндер, то и мой неподалеку. Не хочешь зайти? На улице льет как из ведра.

— Было бы здорово, — призналась Никки. — Я на Куин-Мэри-роуд. Тут рядом автобусная остановка и небольшой парк на той стороне улицы.

— Угу-у-у… А! Я тебя вижу.

— А ты где? — Никки прищурилась. Сквозь дождь она различала силуэты людей за окнами домов, но Шины не видела.

— Я через дорогу, рядом с парком. Но, Никки, не останавливайся. Продолжай быстро идти.

— Что происходит?

— Просто иди прямо и на следующем перекрестке развернись.

Никки почувствовала, как от ужаса у нее по телу побежали мурашки, и краем глаза заметила чью-то тень.

— За мной следят? — прошептала она.

— Да, — подтвердила Шина.

— Кто это? Ты его знаешь?

— Возможно, один из «Братьев».

— Я сейчас повернусь и что-нибудь скажу.

— Не глупи, — прошипела Шина. Ее тон поразил Никки. — Продолжай идти. Сохраняй спокойствие. Там есть круглосуточный супермаркет. Зайди на стоянку возле него и жди меня. Я за тобой приеду.

— Нет, Шина. Со мной все будет в порядке.

— Никки…

Девушка отключилась. Преследователь непременно узнает маленькую красную машину Шины. Лучше продолжать идти пешком. Она ускорилась. У нее перехватило дыхание. Никки слышала, что человек, шедший за ней, не отставал и никуда не сворачивал. Он хотел посмотреть, куда она направится. Никки снова перешла на обычный шаг; взгляд ее беспрестанно метался то влево, то вправо, пытаясь уследить за тенью позади. Девушка пересекла улицу и, оказавшись возле супермаркета, направилась к парковке. И только находясь на ярко освещенном открытом пространстве, осмелилась обернуться. На нее в упор смотрел какой-то молодой пенджабец. Никки выдержала его взгляд со всем спокойствием, на которое была способна, хотя в ушах у нее отдавались оглушительные удары сердца. В конце концов парень ушел, напоследок метнув на девушку угрожающий взгляд через плечо.

Кулвиндер проснулась. Села на кровати. Одеяло соскользнуло с ее обнаженного тела на пол. Женщина ахнула, натянула на грудь простыню и засунула ее края под мышки. Нырнув обратно в постель, она ощутила холодок на ягодицах и голенях. При виде одежды, небрежно разбросанной по комнате, Кулвиндер вспомнила события прошлой ночи. Ее шальвары свисали с гладильной доски, помятая блуза лежала в углу, а скомканные трусы — трусы! — валялись на комоде.

Женщина смущенно зажмурилась. «Ох, что же мы наделали?» — промелькнуло у нее в голове. Они вели себя как белые, горе, полностью отдавшись страсти. Прошлой ночью супруги слились в жарких объятиях, как ветреные любовники, неистово двигались вверх и вниз, влево и вправо и даже извивались! Откуда что взялось? В рассказах не было никаких инструкций, но Кулвиндер и Сараб и без того знали, как довести друг друга до такого накала. От одной мысли об этом по телу женщины пробежала дрожь, после чего ее захлестнула волна стыда.

Но почему?

Этот невысказанный вопрос, который прозвучал столь отчетливо, что вдребезги разбил тишину в комнате, поразил Кулвиндер. Почему ей стыдно? Потому что так оно и должно быть; потому что женщины, особенно в ее возрасте, не напрашиваются на такие удовольствия. Она покраснела, вспомнив о безудержных стонах, которые срывались с ее губ, пока она все крепче и крепче обнимала Сараба. А вдруг соседи все слышали? Прошлой ночью это даже не пришло ей в голову!

Сараба, как обычно, уже не было рядом. Он всегда вставал раньше Кулвиндер. Сперва принимал душ, а потом устраивался в гостиной с газетой. Что он сейчас о ней думает? Вероятно, задается вопросом, что произошло, что побудило жену броситься ему на шею? Хуже того, Сараб решит, что с ней что-то не так, что ей это нравится, что она не может насытиться. Вот что самое унизительное. Самое позорное.

Почему?

«Вообще-то, — подумала Кулвиндер, — ему тоже понравилось, верно?» Она вспомнила, как он сопел, его изумленные вздохи. А если ему это по душе, то кто он такой, чтобы упрекать ее или спрашивать, что происходит?

— Сараб! — позвала Кулвиндер. Лучше выяснить все сейчас. Объяснить ему, что вчерашнее поведение было реакцией на эти самые рассказы, и ничего больше. Минутной слабостью. И больше не нужно будет к этому возвращаться.

Ответа не последовало. Она снова позвала мужа. Тишина. Спустив ноги с кровати, Кулвиндер обмоталась простыней, высунулась из двери и в третий раз позвала мужа. Он крикнул в ответ:

— Я на кухне.

Заинтригованная Кулвиндер заметалась по комнате в поисках одежды. Спускаясь по лестнице, она уловила в воздухе едва уловимые сладкие ароматы, явно доносившиеся из кухни. И там она обнаружила, что Сараб стоит у плиты перед кипящим чайником. На поверхности бурлящей воды кувыркались чаинки и крупинки специй. Кулвиндер машинально отметила, что мутная смесь получилась слишком густой, но изумление помешало ей сказать об этом.

— С каких пор ты начал заваривать чай? — осведомилась она.

— Ты делаешь это каждое утро в течение последних двадцати семи лет, — ответил Сараб и помешал чай ложкой. — Я сотни раз наблюдал за твоими действиями. Хочется думать, я знаю, как приготовить чашку чая.

Кулвиндер подошла к плите и выключила ее.

— У тебя подгорело, — вздохнула она. — Садись, я сейчас заварю.

Но Сараб задержался у плиты и стал смотреть, как жена высыпает листья в чайник и начинает все сначала. Кулвиндер подняла глаза и увидела, что он улыбается ей.

— Ну что? — проворчала она, отводя взгляд. Он протянул руку и нежно повернул ее лицо к себе. Их глаза встретились. Губы женщины дрогнули. И кухню наполнил их общий смех — залп опьяняющего тепла, первый намек на лето. Супруги перестали смеяться, а потом снова расхохотались и тут же заметили, что оба плачут. Они вытерли друг другу слезы.

— Это все рассказы, — задыхаясь, проговорил Сараб. — Рассказы.

Он был в восторге.

Между припаркованными машинами и деревьями витал призрачный туман. Пряча лицо во флисовый воротник куртки, Никки рванула в супермаркет, чтобы накупить продуктов на неделю. Когда она уже собиралась выйти из магазина, в кармане у нее зазвонил телефон.

— Привет, Мин. Что такое?

— Слушай, я только что обедала с девочками. С нами жених Кирти — я тебе говорила, что она уже помолвлена с парнем, с которым познакомилась на блиц-свиданиях?

— Нет, — ответила Никки. Морщась от летевших в лицо брызг дождя, она торопливо шагала домой. — Передай ей мои поздравления.

— Но я звоню, чтобы кое-что спросить. Жених Кирти Сирадж уверяет, что при саутолльской гурдваре есть кружок для пожилых биби. Своего рода секс-ликбез.

Никки чуть не выронила телефон.

— Секс-ликбез?

— Я ему говорю: моя сестра преподает при храме английский, и если б там такое было, я бы знала. Ты представляешь? Уроки полового воспитания для пожилых пенджабок! Подожди, я передам ему трубку.

— Стой! — воскликнула Никки. — Не хочу с ним разговаривать. Где он это слышал?

— Говорит, от друзей. Мужчины — сплетники почище женщин.

— От каких друзей? — не унималась Никки.

— Да не знаю я. Не волнуйся, Никки, никто не купился. Это не повлияет на репутацию твоего кружка, если ты беспокоишься. Кто поверит, что кучка стареньких биби будет сидеть и болтать о сексе?

Никки почувствовала себя обязанной выступить на защиту вдов. Внезапно яростный порыв ветра растрепал ее волосы.

— Можешь сказать Сираджу, что он ошибается, — сказала она сестре.

— Ты ошибаешься, Сирадж, — крикнула Минди. — Мой источник это подтверждает.

Издалека послышалось противное сюсюканье Кирти:

— О, дорогая, это была хорошая история, правда?

— Скажи Сираджу, что мои ученицы пишут эротические рассказы. Они не нуждаются в половом воспитании и отлично подкованы по части постельных утех. У них есть мудрость, которая приходит с возрастом и опытом, — продолжала Никки.

Минди надолго замолчала. Шум ресторана на заднем плане постепенно стих.

— Повтори еще раз. Я плохо расслышала, поэтому вышла наружу.

— Ты прекрасно слышала, — возразила Никки.

— Никки, ты серьезно? Эти уроки ведешь ты?

— Я бы не назвала это уроками. Они больше похожи на совместные занятия.

— И чем же занимаются эти старухи? Обмениваются сексуальным опытом?

— Фантазиями, — поправила сестру Никки.

Раздался звук, который Никки могла бы принять за радостный вопль, не знай она Минди как облупленную. Девушка остановилась и поставила продуктовые сумки на тротуар.

— Минди? — неуверенно проговорила она. Из трубки раздался дикий хриплый смех.

— Поверить не могу! Старые биби из Саутолла строчат эротические рассказы!

— Ты находишь это забавным? — спросила Никки. — Минди, ты что, пьяная?

Минди хихикнула и перешла на шепот.

— О, Никс, я же обычно не пью, но мы тут выпили за обедом немного шампанского, чтобы отпраздновать помолвку. Я чувствовала, что непременно должна выпить, чтобы заглушить звук голоса Сираджа. Он неплохой парень, но очень уж громогласный. Когда он рассказывал нам про эти занятия, я почувствовала, что все в ресторане повернулись, чтобы поглазеть на нас.

— Откуда до него дошли эти слухи?

— Я же сказала, от друзей.

— Он называл какие-нибудь имена? Не могла бы ты выяснить?

— Я спрашивала, но Сирадж напустил туману: «Ой, да просто знакомые». Вот я и решила, что все это чистейшей воды выдумки. Я могу спросить его еще раз.

— Нет, не надо, — сказала Никки, передумав. Девушка не знала этого Сираджа и не хотела, чтобы его друзья (даже если они не имели прямого отношения к «Братьям») узнали, что она о них расспрашивала. — Минди, мне пора, — сказала Никки. — Я возвращаюсь домой из магазина. Перезвоню тебе позже.

— Не-е-ет, — заныла Минди. — У меня к тебе столько вопросов по поводу этих занятий. К тому же мне нужно тебе кое-что рассказать. Я кое с кем встречаюсь. И хочу поговорить с тобой о нем. Мне кажется, это он, мой суженый.

— Как здорово, Минди! Мама знает?

— Мама как-то странно себя ведет.

— Странно? Она с ним знакома?

— Пока нет. Ведь мы вместе совсем недавно. Просто в последнее время мама не в духе. Она не хочет, чтобы я выходила замуж, потому что тогда она останется одна и ей не с кем будет общаться.

— Не думаю, чтобы мама так считала.

— Ты ошибаешься. Она сама мне говорила: «Сначала Никки ушла, а теперь и тебе не терпится меня бросить. Что мне теперь делать?»

— Она будет свободна, — сказала Никки. Но тут же задумалась. Мама останется совершенно одна, ей не с кем будет поговорить, никто не скрасит ей долгие унылые вечера.

Минди икнула.

— Может, поболтаем, когда протрезвеешь, — предложила Никки.

— Обычно я тебе это говорила!

— А теперь я тебе говорю, пьяница.

Минди хихикнула и дала отбой.

Под вечер Никки с заметно полегчавшей без вдовьих рассказов сумкой на бедре вышла из своей квартиры, направляясь на работу. Она все еще улыбалась после недавнего разговора с Минди. Когда девушка завернула за угол, улыбка сбежала с ее лица. У входа в паб стоял Джейсон.

— Никки, — проговорил Джейсон. — Прости меня, пожалуйста.

Не говоря ни слова, Никки быстро прошла мимо. Молодой человек последовал за ней к двери.

— Прошу тебя, Никки.

— Уходи, Джейсон. Я занята.

— Я хочу поговорить с тобой.

— Отлично. А у меня есть право выбирать, когда нам говорить?

— В тот день у меня не получилось прийти. Я должен был позвонить, но… Послушай, у меня в душе такой сумбур, поэтому…

— Поэтому ты напрочь забыл о манерах? — перебила его Никки. — Мог хотя бы кинуть эсэмэску. Это дело десяти секунд.

— Мне надо было поговорить с тобой лично. Прости, Никки. Я пришел сюда, чтобы поговорить с тобой, извиниться.

Никки зашла в паб, однако украдкой все же покосилась на Джейсона. Вид у него был скорее усталый, чем несчастный. Никки почувствовала, что понемногу, хоть и против собственной воли, смягчается.

— О чем ты хотел поговорить? — сердито буркнула она.

— Вообще-то разговор предстоит долгий… — начал Джейсон.

— Я сейчас занята. Шина велела женщинам из моего кружка явиться ровно в семь.

— Из твоего литературного кружка? Вы что, теперь собираетесь здесь?

Никки кивнула.

— А что случилось с досуговым центром? — спросил Джейсон.

— Кулвиндер узнала, чем мы там на самом деле занимаемся, и распустила кружок. Меня уволили.

— А как она узнала?

— Зашла в класс и услышала. Пришли новые незнакомые женщины — заниматься, и мы не проявили должной осмотрительности. В общем, это долгая история, и я не хочу сейчас в нее вдаваться. Вдов везет Шина, и они будут здесь с минуты на минуту.

— Мы можем встретиться после занятия? Я снова подойду.

— У меня сейчас много забот, и у тебя, очевидно, тоже.

— Я бы хотел получить шанс объясниться с тобой, — сказал Джейсон. — Только выслушай меня. Просто скажи, когда и где мы встретимся, и я там буду.

— Даю тебе последний шанс, — ответила Никки. — В половине десятого у меня.

— Я приду.

Никки иронически подняла бровь.

— Приду, — твердо повторил Джейсон.

Первые несколько женщин появились почти через сорок пять минут после объявленного начала занятий. Они нерешительно остановились на пороге, заглянули внутрь и недовольно поморщились. Шина протиснулась внутрь.

— Пришлось попотеть, — прошептала она на ухо Никки. — Как только они сообразили, что я увожу их из Саутолла, сразу засыпали меня вопросами. Куда мы едем? В какую часть Лондона? Первый раз вижу этот указатель, где мы? Наконец я повернулась и говорю: «Мы едем в паб Никки, ясно? Не хотите со мной — можете выходить и возвращаться на автобусе домой».

— И что?

— Все остались. Бедняжки насмерть перепугались. Притам начала громко молиться.

Никки подошла к двери.

— Это я, дамы, — она улыбнулась. — Как чудесно, что вы все-таки приехали.

Арвиндер, Притам, Биби и Танвир, сбившись в кучку, уставились на нее.

— Это все? — шепотом осведомилась Никки у Шины.

— За мной ехала еще одна машина с женщинами, но они могли заплутать, — ответила Шина, проверяя телефон. — А может, решили повернуть назад.

— Входите, — сказала Никки. — Погода опять нас не балует, верно? А внутри тепло и уютно, — молчание вдов поколебало уверенность Никки. Все оказалось труднее, чем она представляла. — Мы подадим прохладительные напитки и сок, — продолжала девушка. Женщины не сдвинулись с места. — И чай со специями, — добавила она. Последнее было преувеличением: в пабе имелся лишь «эрл грей», который можно было сдобрить молоком и корицей. Лицо Биби слегка просветлело. Никки заметила, что она потирает руки. — На улице холодно, — хитро заметила девушка и нарочито поежилась. — Почему бы вам не зайти и не выпить чего-нибудь согревающего?

— Нет, — возразила Притам, когда Биби сделала неуверенный шаг вперед. — Здесь не место для пенджабских женщин. Мы не здешние.

— А я тут живу, — ответила Никки. — В квартире наверху, — внезапно в ней проснулась ожесточенная гордость за этот убогий паб. — И работаю в этом заведении больше двух лет.

— Если мы войдем, люди будут пялиться на нас, — сказала Танвир. — Вот что имела в виду Притам. Совсем как тогда, когда мы только перебрались в Лондон. Они увидят наши шальвар-камизы и подумают: «Убирайтесь, откуда понаехали».

— Окружающие привыкли так говорить, — подхватила Биби. — Сейчас уже реже, но мы до сих пор по глазам это видим.

Арвиндер неловко переминалась с ноги на ногу. Взглянув на ее напряженное лицо, Никки решила, что и она согласна с остальными.

— Я понимаю, вы боитесь, — сказала Никки. — Мне очень жаль, что люди были так враждебны к вам. Но я выбрала этот паб именно потому, что здесь рады всем.

Биби продолжала потирать руки.

— А вдруг нас заставят пить пиво?

— Никто не может вас заставить.

— А вдруг нам незаметно подольют в чай спирт, а? — не унималась Биби.

— Я буду очень внимательно следить за тем, чтобы этого не случилось, — заверила ее Никки.

Внезапно Арвиндер протиснулась мимо остальных женщин и решительно вошла в паб. Не успела Никки возгордиться собственным умением убеждать, как услышала громкий голос Арвиндер, вопрошавшей на ломаном английском:

— Извините, пожалуйста, где туалет?

— Я же велела ей, чтоб не пила столько воды перед отъездом, — проворчала Притам. — Она все время жаловалась, что у нее першит в горле.

Танвир закашляла.

— Кажется, она подхватила вирус от меня. Никки, ты сказала, у вас есть чай?

— Да.

— Я бы выпила немного, — и Танвир принялась энергично растирать ладонями хрупкие плечи Биби. — Пойдем, Биби. Внутри ты согреешься.

Виновато покосившись на Притам, обе женщины скрылись в пабе.

Притам осталась одна.

— Ох-ох, — зашептала она. — Меня предали.

Было неясно, к кому обращены эти слова: к Никки или к некой незримой аудитории.

— Там есть телевизор, — сообщила Никки.

— И что?

— По нему показывают хорошие английские сериалы.

Притам обиженно вздернула подбородок.

— Я все равно не пойму.

— Зато вы очень хорошо придумываете истории об увиденном на экране, — напомнила ей Никки. — Почему бы вам не войти? Другие женщины обожают ваши рассказы.

Притам на мгновение заколебалась, прежде чем сказать «нет». Вероятно, эта заминка ничего не значила. Никки вздохнула.

— Что ж, тогда вы подождете нас здесь? Нас не будет довольно долго.

Притам поправила на голове дупатту.

— Ничего страшного, — сухо ответила она.

— Воля ваша, — сказала Никки.

В пабе вдовы устроились за ближайшим ко входу столиком. Они оказались правы насчет внимания окружающих. Немногочисленные посетители и персонал бара взирали на пенджабок со смесью удивления и любопытства.

— Почему бы нам не найти уголок потише, — предложила Никки и отвела женщин в заднюю комнату, которая в действительности представляла собой дальний закуток главного зала. Арвиндер, Биби и Танвир шли молча, крепко прижав к себе сумки.

Они уселись за длинный стол в стороне от других посетителей. Над столом находилось окно, выходящее на тротуар. В поле зрения на секунду возникли, а затем снова исчезли ноги Притам. Никки заметила, что Арвиндер наблюдает за дочерью.

— Может, все-таки попытаться затащить ее сюда? — спросила Никки.

— Нет, — ответила Арвиндер. — Пусть получше познакомится с вашим районом.

Биби огляделась.

— Неужели обязательно должно быть так темно? Почему горе так любят выпивать в этих тусклых пещерах?

— Сюда приходят не только белые, — возразила Никки. — Случалось, я подавала выпивку и индийцам.

— Однажды я пробовала виски, — сообщила Танвир. — Муж плеснул мне в свой стакан на донышко. Я тогда сильно простудилась, и он сказал, что это успокоит пазухи, но оказалось ужасно. Я обожгла себе горло.

— А мы с мужем пили вино, — сказала Шина. — Врач сказал мужу, что это здоровая альтернатива пиву и каждый вечер можно пить один-два бокала. Я начала пить вместе с ним.

— Врач вам такое советовал? — воскликнула Биби. — Я уверена, это был английский доктор.

Шина пожала плечами.

— Ну да. И я не впервые пробовала спиртное. Когда я работала в центре Лондона, мы с коллегами часто ходили выпить после работы.

В кармане у Никки зазвонил телефон. Она открыла и увидела сообщение с неизвестного номера: «Привет, Никки. Еще раз прости. Сегодня вечером все объясню. Целую. Джейсон».

Никки подняла взгляд. Женщины возбужденно обсуждали, не упечь ли врача Шины в тюрьму за то, что он рекомендует вместо лекарств вино. Никки выглянула в окно. Кто это там разговаривает с Притам? Она увидела знакомые брюки, но лица за знаком автобусной остановки было не видно. Притам ожесточенно отмахивалась от него своей дупаттой.

— Отойди от меня, идиот! — вдруг взвизгнула она. Никки тотчас вскочила и выбежала на улицу. Это был Стив, у которого дед расист.

— Намасте, — ухмыльнулся он и помахал рукой. — Я как раз пытался проводить эту даму в «Тандур экспресс».

— Иди домой, Стив. Тебе запрещен вход в паб.

— Но снаружи-то я ошиваться имею право, — возразил Стив, повернулся к Притам и низко поклонился. — Цыпленок тикка масала, — торжественно произнес он.

Притам повернулась на каблуках и прямиком направилась прямо в паб. Когда Никки догнала женщину, та бросила на ходу:

— Все лучше, чем торчать на холодной улице в компании этого психа.

Никки рассмеялась и обняла ее.

— Я так рада, что вы решили к нам присоединиться, — сказала она, показывая Притам дорогу. Увидев женщину, вдовы зааплодировали, а она покраснела и отмахнулась.

— У кого-нибудь есть история? — осведомилась Никки.

После заминки поднялась одна-единственная неуверенная рука, принадлежавшая Биби.

— Я сочинила ее по дороге сюда, — сказала она.

— Давайте, — подбодрила ее Никки и устроилась поудобнее.

— «Женщина, которая любила кататься верхом», — объявила Биби. Вдовы прыснули со смеху.

— А на рикшах по ухабистым дорогам она тоже любила ездить?

— И прислоняться к стиральной машине, когда та работает на отжим?

— Тише, — скомандовала Биби. — Я пытаюсь рассказать историю, — она откашлялась и начала снова. — «Женщина, которая любила кататься верхом».

Все женщины внимательно слушали, кроме Шины, которая подошла к Никки и опустилась на соседний стул.

— Не поможешь мне с чаем? — тихо предложила Никки. Шина кивнула. Они тихонько извинились и отошли к бару. Никки приготовила поднос с чашками и поставила чайник.

— Не желаешь чего-нибудь выпить? — спросила Никки.

— Пожалуй, немного вина, — сказала Шина и оглянулась на вдов. Те были слишком поглощены рассказом Биби, чтобы заметить даже отсутствие молодых женщин, не говоря уже о вине, которое Никки налила Шине.

— У тебя усталый вид. Все в порядке?

— Просто на работе выдался тяжелый день, после того как ночью не выспалась. Мы допоздна болтали с Рахулом, — объяснила Шина. — Я сказала ему, что события развиваются слишком быстро.

— И как он это воспринял?

— В конечном счете нормально. У нас был долгий разговор. Но его первоначальная реакция меня удивила. Рахул стал оправдываться. Сказал: «Но тебе же нравится!»

— Выходит, он решил, что ты обвиняешь его в неуважении к тебе?

— Ну да. Я говорю: «То, что мне нравится, не означает, что я не могу передумать и взять паузу, ясно?» И на его лице промелькнуло такое выражение! Словно мои слова его ошеломили, но в то же время произвели впечатление.

— Ты дала ему пищу для размышлений.

— Самое смешное, я сама удивилась. Я не осознавала, что хочу сказать, пока не произнесла это вслух. Вот почему я поначалу избегала выяснять с ним отношения, — Шина отпила несколько глотков вина и снова украдкой покосилась на вдов. — Эти наши литературные занятия оказались не только забавными, но и полезными: по-моему, я научилась выражать свои мысли вслух. И выражать очень точно.

Никки вспомнила, какой неожиданный прилив уверенности она испытала, когда схлестнулась с Гарри и Виктором.

— Я тоже, — сказала она. — Хотя считала, что кому-кому, а мне в таком деле помощь не нужна, — молодые женщины с улыбкой переглянулись. В это мгновение Никки почувствовала безграничную признательность Шине за ее дружбу.

После того как Шина допила свое вино, они вернулись к вдовам и Никки раздала чашки с чаем. Взгляд Биби по ходу развития сюжета становился все мечтательнее.

Повествование Биби было прервано появлением еще двух запыхавшихся пенджабок. Они были так рады возможности наконец сесть, что, кажется, не возражали даже против пребывания в пабе.

— Я Рупиндер, — представилась первая.

— Я Дхоти, — сказала другая. — Манджиндер тоже скоро будет. Она ищет, где припарковаться.

— Мы ехали прямо за вами, — объяснила Рупиндер. — Но по дороге Дхоти показалось, что она заметила знакомого, и нам пришлось свернуть в переулок и пригнуться, пока она пыталась выяснить, он это или не он.

— О-о-о, и кто же это был? Тайный любовник? — поддразнила женщину Танвир.

— Что за чушь! — воскликнула Дхоти. — Это двоюродный племянник Аджмал Каур.

Разумеется, у всех женщин имелись внутренние радары, настроенные на обнаружение членов общины даже за пределами Саутолла. Арвиндер заметила улыбку Никки.

— Ты его знаешь? — полюбопытствовала она.

— Нет.

— Вот и хорошо. Он курил, — заявила Дхоти.

Женщины зацокали языками.

— Ну вот, опять, — прошептала Шина по-английски, закатывая глаза.

— Курил? — переспросила Арвиндер. — Он не произвел на меня впечатления повесы. Я несколько раз встречала его в храме.

— У него и родители приличные. Помнишь его свадьбу? Ничего подобного он там не делал.

— Очень пышная свадьба, — высказалась Танвир. — И жених, и невеста первенцы. Праздновали целую неделю.

— Впрочем, я слышала, брак не задался, — сообщила Дхоти. — Соседи семьи жены работают вместе с моей дочерью. Говорят, девушка вернулась к родителям. Вот почему я удивилась, увидев его тут. Я-то думала, он тоже уехал домой, но, похоже, остался, чтобы все уладить.

— Подскажи-ка, откуда он? — осведомилась Арвиндер. — Его родители из Канады, не так ли?

— Из Калифорнии, — поправила Танвир. — Помнишь, какое вышло недоразумение? Отец девочки сказал: «Моя дочь выходит замуж за американца», — и все подумали, что он гора.

— Все так решили потому, что у него не пенджабское имя, — возразила Притам. — Джейсон.

Никки вздрогнула.

— Джейсон? — повторила она. Женщины закивали.

— А невеста такая хорошенькая, правда? И мехенди на ее светлой коже выглядело таким темным. Все ее поддразнивали: «Это значит, муж будет богатый, это значит, свекровь будет добрая», — сказала Притам.

Никки извинилась перед вдовами и, скрывшись из виду, тут же достала телефон. Ей казалось, будто у нее вырвали сердце. Джейсон женат! Все это время он был женат! Ее раздирали два противоположных желания: позвонить ему и сказать, какой он ублюдок, или заблокировать его номер — и пусть всю оставшуюся жизнь гадает, как она его раскусила. В голове ее безмолвно прокручивались недавние воспоминания. Вот она лежит с ним в постели, целует его, а в это время его жена в другом конце Лондона места себе не находит. Никогда еще Никки не чувствовала себя такой дурой.

Наконец она отправила ответ на его сообщение: «Не трудись приходить. Между нами все кончено». И без колебаний нажала «Отправить».

Телефон Кулвиндер, оставленный ею на столе, громко жужжал. Женщина увидела незнакомый номер, и ее охватила тревога. Она взяла трубку, поднесла к уху, но ничего не сказала.

— Алло? — это был Гуртадж Сингх.

— Сат шри акал, — с облегчением выдохнула Кулвиндер.

Председатель правления торопливо ответил на приветствие и сказал:

— Насколько я понимаю, ваш литературный кружок сегодня закончился пораньше.

Женщина взглянула на часы. Было четверть десятого; впрочем, женщин сегодня и не было. Класс был заперт.

— Занятия не проводятся, — Кулвиндер удержалась и не сказала «больше не проводятся». — Сегодня, — добавила она вместо этого.

— Значит ли это, что свет не выключили с прошлого урока? — спросил Гуртадж.

— Свет?

— Сегодня вечером после ужина я проезжал мимо храма и заметил в окнах свет. Вы понимаете, что деньги на оплату счетов за электричество придется брать из бюджета?

Кулвиндер отстранила телефон от уха, так что сетования Гуртаджа звучали теперь где-то далеко. Женщина припомнила, как закрыла дверь в класс и заперла ее на ключ, а перед этим, как всегда, щелкнула выключателем. Или нет? Видимо, она была настолько взбешена, что оставила свет включенным. Ее накрыла волна сомнения; что-то было не так.

— Я вернусь и выключу свет, — заявила Кулвиндер.

— Не нужно выходить из дома на ночь глядя, — назидательно сказал Гуртадж.

Может, он позвонил, просто чтобы выместить на ней раздражение?

— А я и не говорила, что сейчас дома, — возразила женщина, оставив вопрос, где она и что делает, без ответа, и представила себе, какое изумление написано сейчас на лице Гуртаджа.

Зажав сумочку под мышкой, Кулвиндер быстрыми широкими шагами направилась к храму. Ей пришло в голову, что за ней снова могут следить, но она почувствовала, как ее охватывает прежняя воинственность. Она вспомнила, как рассказывала очень юной Майе, что сикхи — воители, и в глазах дочери загорались понимающие огоньки, пугавшие Кулвиндер. «Но девочки должны вести себя как девочки», — добавляла она. Со времени гибели Майи Кулвиндер позволяла себе осознавать ее отсутствие лишь краткими яростными вспышками. Теперь эти вспышки что-то зажгли в ней, и Кулвиндер почувствовала, что может извергнуть огонь на любого, кто встанет у нее на пути.

Все окна, кроме класса и кабинета Кулвиндер, зияли ночным мраком. От страха у женщины по коже поползли мурашки, но она продолжала идти, пока не добралась до коридора третьего этажа.

— Эй? — крикнула она, размеренным шагом направляясь к двери. Ответа не последовало. Сквозь маленькое стекло в двери виднелся свет. Заглянув в него, Кулвиндер ахнула. Комната была перевернута вверх дном. Столы и стулья валялись кверху ножками, опрокинутые, бесполезные. Повсюду были разбросаны бумаги, доска и пол исчерчены полосами красной краски из баллончика. Кулвиндер схватилась за сердце и бросилась в свой кабинет.

Здесь вандалы проделали ту же работу: перевернули всю мебель, приведя в полнейший беспорядок рабочее хозяйство Кулвиндер. Папки с документами были раскиданы по полу, одно окно выбито.

Внезапно послышались приближающиеся шаги. Кулвиндер заскочила в кабинет и начала лихорадочно искать, где бы спрятаться. Шаги становились все громче. Кулвиндер схватила степлер — самую тяжелую вещь, которую смогла найти, — и вцепилась в него обеими руками. Шаги стихли, и в дверях появилась женщина в темно-синей блузе с шитой серебряной каймой. Вид у нее был одновременно знакомый и странный.

— Что здесь произошло? — воскликнула женщина, изумленно оглядывая разгромленный кабинет. Наконец Кулвиндер узнала Манджит Каур. Последний год Кулвиндер видела ее исключительно во вдовьем наряде.

— Кто-то… — Кулвиндер беспомощно развела руками, не находя слов.

— А где остальные женщины? — спросила Манджит. — Я была в отъезде, но сегодня вернулась в Саутолл. Из дома увидела, что в классе горит свет, и пришла, чтобы сделать вдовам сюрприз.

— Они здесь больше не собираются. Я закрыла кружок.

— О! Значит, ты все знаешь?

Ошеломленная Кулвиндер продолжала разглядывать учиненный беспорядок. Аккуратный письменный стол, за который она всегда садилась с такой гордостью, был полностью выпотрошен, один ящик выдвинут до упора, точно непристойно показывал язык.

— Думаю, нам пора приниматься за уборку, — промолвила Кулвиндер.

— Вот еще! — возразила Манджит. — Я начала этот день с того, что ушла от мужа. И не собираюсь заканчивать его, убирая за другим мужчиной.

Кулвиндер удивленно подняла взгляд.

— Ушла от мужа? Я думала, он…

Манджит покачала головой.

— Он меня бросил. А потом решил вернуть. Я и вернулась, считая это своим долгом, но оказалось, ему было нужно, чтобы кто-то готовил ему и убирался, ведь его новая жена сбежала. Как только я это поняла, мигом собрала вещи и возвратилась домой. И когда на обратном пути в поезде меня начинали терзать сомнения, я просто напоминала себе, что другие вдовы и Никки будут меня подбадривать.

Кулвиндер ощутила приступ раскаяния.

— Всего этого не случилось бы, если бы кружок продолжал работать. Не надо мне было его распускать.

Манджит перешагнула через бумаги и обняла Кулвиндер.

— Не вини себя. Этих безумцев ничто не остановит, — она на минуту умолкла и огляделась. — Мне-то казалось, «Братья» более почтительны и никогда не станут учинять разгром, подобный этому, особенно в гурдваре.

Кулвиндер присела на корточки, чтобы поднять папку, и, заметив, что ее содержимое намокло, отпрянула. До нее донесся едкий запах мочи. Она отступила к двери и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Она с ожесточением смахнула их. Манджит права. «Братья» не боялись портить машины и дома заблудших женщин, но территория храма священна. С порога Кулвиндер стало видно, что все разбросано слишком тщательно, словно для того, чтобы создать впечатление бессмысленного вандализма.

— А рассказы-то они нашли? — спросила Манджит.

Кулвиндер медленно помотала головой.

— Ты права, мне не верится, что это сделали «Братья».

— Тогда кто же?

Кулвиндер уже хотела ответить, но тут ее внимание снова привлек открытый ящик стола, второй справа. Он был совершенно пуст, в отличие от других. В нем лежали только резюме Никки и ее заявление о приеме на работу. Кулвиндер вспомнила, как освобождала этот ящик от старых пыльных папок, после того как Никки написала заявление, и радовалась, что теперь и у нее завелось собственное делопроизводство.

Женщина внимательно осмотрела пол. Резюме, заявление, личные данные Никки… К горлу начала подступать паника.

— Кажется, я знаю… — проговорила Кулвиндер.

Свирепый ветер обжигал лицо Никки, когда она мерила шагами тротуар перед «О’Райлисом», выкуривая третью сигарету. Она определенно заслуживала этого, после того как огромным усилием воли довела занятие кружка до конца, неотступно терзаясь мыслью о разоблаченном Джейсоне. Мимо прошла компания мужчин, один оглянулся и крикнул:

— Улыбнись, крошка!

В окне проезжающего автобуса Никки увидела свое отражение: лицо, искаженное яростью. Она сердито посмотрела вслед мужчине, который подтолкнул своего друга локтем и, посмеиваясь, зашагал прочь.

Поднимаясь по лестнице в свою квартиру, Никки услышала, как в кармане у нее зазвонил телефон. Она остановилась на ступеньке и ответила:

— Иди к черту, Джейсон.

— Никки, пожалуйста, давай просто поговорим.

Никки отключилась, и ей страшно захотелось швырнуть телефон в окно, чтобы что-нибудь разбить. Продолжая подниматься, она полезла за ключами. Из глазу нее покатились слезы и стали капать на руки, пока она шарила по карманам. Только добравшись до верхней ступеньки, девушка заметила стоящую на площадке Тарампал.

— Что… — начала Никки, тыльной стороной ладони вытирая слезы.

— С тобой все в порядке, Никки? — спросила Тарампал. — Что случилось?

— Это долгая история, — пробормотала Никки. — Откуда вы здесь?

Тарампал протянула руку и потрепала ее по плечу.

— Бедняжка, — промолвила она. Сочувствие ее казалось искренним и немного успокоило девушку, но недоумение так и не исчезло. Может, Тарампал прослышала про занятия в пабе и решила присоединиться? Маловероятно. Никки чуть не рассмеялась над абсурдностью ситуации: у ее порога стоит Тарампал и утешает ее из-за любовника, который оказался женат!

— Я подумала, не могли бы мы поболтать? — спросила Тарампал. И выжидающе покосилась на дверь.

— Э-э… конечно, — протянула Никки, отперла дверь в квартиру и впустила неожиданную гостью. — Обувь снимать не обязательно, — сказала она, но Тарампал, конечно, сняла, после чего замялась в дверях. — Пожалуйста, чувствуйте себя как дома, — попросила девушка, внезапно осознавая свою несостоятельность в роли хозяйки.

Она указала на маленький кухонный столик. Тарампал осторожно ступала по комнате босыми ногами, напуганная скрипом половиц.

— Садитесь, — пригласила Никки. Тарампал осталась стоять. На одном из кухонных стульев висел лифчик; Тарампал таращилась на него, пока Никки не убрала с глаз гостьи этот интимный предмет гардероба, зашвырнув его в спальню. Зажигалка и пачка сигарет тоже лежали на видном месте. Никки решила не прятать их, чтобы не привлекать еще больше внимания.

— Никки, я думаю, у тебя сложилось неверное представление обо мне, — начала Тарампал, когда они наконец сели.

— Это и привело вас сюда? — спросила девушка. Интересно, откуда Тарампал узнала ее адрес? Однако у гостьи был настолько удрученный вид, что от этого вопроса следовало воздержаться. — У меня нет никаких особенных представлений о вас, — добавила она.

— А по-моему, есть, — возразила Тарампал. — Полагаю, вдовы сказали тебе, что я дурной человек. Это абсолютная неправда.

— А правда, что вы берете у людей деньги в обмен на молитвы? — спросила Никки.

— Да, но они сами ко мне приходят. Им нужна помощь.

— Я слышала другое.

Тарампал потупилась и стала елозить ступнями по полу, точно наказанная школьница. Оскорбленная свекровь бесстыжей Майи исчезла, ее место заняло это одинокое, беспомощное существо, чья неграмотность заставила Никки принести ей домой кассеты с аудиокнигами.

— А как бы ты выживала, Никки, — спросила Тарампал, — если бы осталась вдовой без средств к существованию? Разве я не стремилась выучить английский, чтобы иметь возможность устроиться на работу? Но ты и остальные женщины меня прогнали.

Никки ни на секунду не поверила, что ее гостья преодолела весьма длинный путь, намереваясь лишь прояснить кое-какие недоразумения.

— Что вам нужно, биби Тарампал? — спросила Никки.

— Чтобы мы стали подругами. Мне бы очень этого хотелось. Тебя, должно быть, отпугнуло то, что я говорила о Майе. Ты, верно, считаешь, что я желала ей смерти. Но разве я чудовище? Я просто мечтала о мире в своем доме. Мечтала, чтобы Джагги был счастлив. Я не ожидала, что Майя покончит с собой. Но Кулвиндер в это никогда не поверит.

— Разве можно ее винить? — возразила Никки. — Ее дочь умерла под вашей крышей.

— Но умерла добровольно. Она была нездорова, Никки. Повредилась в уме.

Женщина покрутила пальцем у виска и многозначительно закивала. Никки поняла, что это не отработанный жест; Тарампал говорила ту правду, которую знала. Какую бы историю ни сочинил Джагги, женщина на нее купилась.

— Вы не считаете, что в ту ночь могло произойти что-то еще? — спросила Никки.

Тарампал покачала головой.

— Джагги никогда никому не причинил бы вреда. Он не такой человек, — ее глаза засияли, на губах заиграла легкая улыбка. — Джагги очень хороший.

«Фу», — подумала Никки. Ей невольно вспомнились рассказы вдов о свекровях, спящих между своими сыновьями и невестками. Она гадала, какой оказалась бы судьба Майи, будь у Тарампал сыновья, а не дочери. Возможно, она не была бы так привязана к Джагги. Или же Майю выдали бы замуж за кого-то из ее сыновей.

— Послушайте, я знаю, вы очень печетесь о Джагги, но вам, быть может, не известны все подробности, — заметила Никки.

Гостья покачала головой:

— Просто Кулвиндер хочет добраться до него, потому что чувствует себя виноватой.

— Вы в этом уверены? — мягко спросила Никки. — А я считаю, вас ввели в заблуждение.

— Это тебя ввели в заблуждение, Никки. Я знаю, ты вообразила, будто у тебя есть какие-то улики против Джагги, но я точно знаю, что это фикция.

— Откуда вам об этом известно?

— Сегодня вечером я разговаривала с Кулвиндер. Она явилась ко мне домой и сказала, что идет в полицию. Я пыталась отговорить ее и в конце концов убедила дать мне твой адрес. Мне очень хотелось поговорить с тобой.

— Кулвиндер дала вам мой адрес?

Какую игру затеяла Кулвиндер, посылая сюда Тарампал? И зачем ей понадобилось идти в дом этой женщины и злорадно похваляться обнаруженной уликой? Что-то не складывалось.

— У меня нет вашего заявления, если вы пришли за ним.

У Тарампал вытянулось лицо.

— А у кого оно?

— У Кулвиндер. Разве она вам его не показывала?

Тарампал отвела взгляд.

— Нет, она сказала, что оно у тебя и, если я хочу его получить, мне нужно поговорить с тобой.

Голос женщины дрожал. Она явно лгала.

Мысленно Никки видела аккуратно сложенный бланк заявления, лежавший в ее сумке, которую она, достав из нее телефон, зашвырнула под кровать, уходя на встречу со вдовами.

— У меня его нет, — твердо сказала Никки. Она заметила, как гостья в отчаянии оглядывает квартиру. Девушка встала. — По-моему, вам лучше уйти, биби Тарампал.

— Я так долго до тебя добиралась, — проговорила Тарампал. — По крайней мере, угости меня чашкой чая. Я ведь оказала тебе эту любезность, когда ты приходила ко мне.

— Извините, но у меня нет чая. Я не ждала гостей, — отрезала Никки. Она понимала, что ведет себя невежливо, но незваная гостья вызывала у нее тревогу. Тарампал громко откашлялась и кивнула. Она встала и, сопровождаемая Никки, направилась к двери, больше не стараясь избегать скрипучих половиц. Надевая туфли, женщина еще раз попыталась прочистить горло и вновь зашлась кашлем.

— Ох! — просипела она. — Ох, я так простудилась под дождем, — Тарампал с глухим стуком навалилась на дверь, продолжая кашлять. — Не могла бы ты поставить чайник и согреть мне воды, прежде чем я уйду?

В театральности женщина не уступала Притам.

— Хорошо, — сказала Никки. Она вернулась на кухню и наполнила чайник водой, украдкой поглядывая на Тарампал. Та снова закашлялась. Никки нещадно ругала себя за то, что испытывает жалость к этой притворщице. Она открыла шкафчик. Если Тарампал согласится на «эрл грей», может быть, сделать ей чашечку, прежде чем отправлять восвояси?

— Тарампал, вы будете… — Никки подняла взгляд и осеклась. Дверь была открыта, и Тарампал, высунувшись на лестницу, с кем-то тревожно перешептывалась. — Кто это? — воскликнула Никки. Дверь распахнулась, в квартиру ворвался мужчина. Он втолкнул Тарампал внутрь и ногой захлопнул за собой дверь. Крик застрял в горле у Никки. Это тот самый тип, что преследовал ее вчера ночью!

— Что, черт возьми, происходит? — выдохнула она.

— Заблокируй дверь, — велел мужчина Тарампал. Та бросилась к двери и привалилась к ней спиной. Незнакомец ткнул пальцем в Никки. — Только закричи — сразу поплатишься, — тихо прошипел он. — Поняла?

Девушка быстро кивнула. Через плечо мужчины она увидела, что глаза Тарампал широко распахнуты — от напряженного внимания, а вовсе не от изумления. Ведь эта мерзавка помогла злоумышленнику проникнуть в квартиру! Должно быть, это и есть Джагги.

— Я видела вас вчера вечером, — проговорила Никки. — Вы… вы следили за мной.

Видимо, Джагги подслушал, как она рассказывала Шине о заявлении.

Он злобно уставился на Никки.

— Ты сеешь смуту с того самого дня, как попала в Саутолл. Тебе вздумалось учить вдов писать похабные историйки? Прекрасно. Но зачем совать нос и в нашу жизнь? — Джагги оглядел квартиру. — Поясняю: все, что мне нужно, — это заявление. Отдай его, и мы оставим тебя в покое.

— Ты думаешь, можешь просто вломиться в мой дом…

— Ты сама меня впустила, — усмехнулся Джагги, указывая на дверь. — Никаких следов взлома.

— Заявление не у меня, — отрезала девушка. Она заметила, что Тарампал переминается с ноги на ногу, комично раскинув руки поперек двери, — ни дать ни взять вратарь на воротах. Это придало ей смелости. — Можешь обыскать квартиру, если хочешь.

Про себя Никки молилась, чтобы мужчина не сразу заглянул под кровать и ей удалось бы выиграть немного времени.

— Я не собираюсь обыскивать квартиру. Хочу, чтобы ты сама его отдала, — сказал Джагги.

— Заявление не у меня, — повторила Никки. Краем глаза она заметила чайник с кипятком. Если потихоньку подобраться к плите, можно схватить его.

Джагги схватил девушку за руку и силком усадил на стул.

— Тарампал, иди сюда и присмотри за ней, — скомандовал он.

Женщина повиновалась, приблизилась и нависла над Никки, скрестив руки на груди, но в глазах ее появился испуг. Судя по звукам, Джагги прошел в спальню.

— Просто отдай ему заявление, и он уйдет, — прошептала Тарампал. — В противном случае тебе же будет хуже.

— Вы до сих пор верите в невиновность Джагги? — спросила Никки. — Он попросил вас помочь ему проникнуть ко мне квартиру. А теперь ищет улику, чтобы уничтожить ее.

— Ты его не знаешь, — сказала Тарампал. До Никки донеслась брань Джагги. «Хороший зять», конечно, не стал бы ругаться в присутствии женщины старшего возраста. А еще он называл Тарампал по имени — подобная фамильярность показалась Никки нехорошим знаком.

— Не очень-то уважительно он к вам относится, верно? — проговорила Никки. По нервным взглядам, которые ее караульщица бросала в сторону спальни, девушка догадалась, что Тарампал раньше не видела его таким. — Я имею в виду, как сын…

— Я говорила тебе, он мне не сын, — перебила ее Тарампал.

— Я имею в виду, вы же старшая, хозяйка дома.

Женщина вспылила:

— Я всего на двенадцать лет старше его.

«Да ведь они…» У Никки зародилось новое подозрение. Однако раздавшийся в спальне грохот прогнал эту мысль. Упала лампа. Этого было достаточно, чтобы на миг отвлечь внимание Тарампал. Никки вскочила со стула, оттолкнула женщину и бросилась в спальню.

— Вон из моей квартиры! — крикнула она, надеясь, что кто-нибудь ее услышит.

Джагги ринулся к девушке и вцепился пальцами ей в шею.

— Отдавай заявление, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

Никки начала ловить ртом воздух.

— Джагги, не надо! — заорала Тарампал, пытаясь оттащить его от девушки. Мужчина отпустил Никки и одним мощным ударом сбил Тарампал с ног. Никки сделала большой глоток воздуха и вскинула руки, якобы сдаваясь.

— Ладно, — просипела она. — Ладно. Отдам, — она лихорадочно соображала. — Я спрятала его в кухонном шкафчике.

Джагги присел рядом с Тарампал.

— Принеси его мне, — приказал он Никки. Девушка еще раз судорожно вздохнула и поспешила на кухню. Чайник стоял на прежнем месте, но она не решилась им воспользоваться. Джагги силен; если побег не удастся, он убьет ее. Никки поняла это по тому, как его пальцы впились ей в горло.

— Зачем ты со мной так? — заскулила Тарампал. Джагги пробормотал что-то в ответ, но Никки не расслышала. Сердце бешено колотилось в груди — долго тянуть время не получится. Девушка схватила чайник и обернулась как раз в тот момент, когда Джагги заправлял прядь волос Тарампал за ухо. Слишком интимный жест, чтобы истолковать его как-то иначе.

Они любовники!

Это неожиданное открытие загудело в голове Никки, точно колокол. Она со стуком поставила чайник обратно на стол. Тарампал опомнилась, подняла голову и отпрянула от Джагги, избегая взгляда Никки.

— Давно вы с ним путаетесь? — спросила ее Никки.

Тарампал покачала головой.

— Ничего я не путаюсь, — пробормотала она и натянула на лоб дупатту, чтобы спрятать лицо. «Все хорошее пришло позже», — когда-то сказала она Никки и залилась румянцем, совсем как сейчас.

— Так вот почему ты это сделал? — по-английски обратилась Никки к Джагдеву. — Твоя жена про вас узнала?

Джагги не смог скрыть изумления. Он выдержал взгляд Никки, но она поняла, что попала в цель. А потом мужчина рявкнул:

— Майя не умела держать язык за зубами.

Взгляд Тарампал метался туда-сюда, она пыталась понять, о чем идет речь.

— Ваши репутации были дороже жизни женщины? Ведь именно по этой причине ты убил Майю? — спросила Никки.

При звуках имени Майи женщина напряглась. Никки снова перешла на пенджабский.

— Джагги только что признался, Тарампал. Он убил ее.

— Я этого не говорил, — процедил Джагги и обратился к женщине: — Все произошло слишком быстро. Это был несчастный случай.

— Это был несчастный случай, — повторила Тарампал, но вид у нее был растерянный. — О чем это ты?

— Она узнала про вас, — объяснила Никки.

— Придержи язык, — рявкнул Джагги, но девушка заметила панический испуг, промелькнувший на его лице.

— Она узнала? — переспросила Тарампал, плотнее запахивая на груди дупатту. — Я не сплю с чужими мужьями. Нет! — быстро добавила она, обращаясь к Никки.

И никого не шантажирует. Главным для Тарампал было все отрицать. Пока она вслух заявляет о своей невиновности, это является правдой.

— Он убийца, — сказала Никки, указывая на Джагги. Мужчина встал и направился к ней. Никки прижалась спиной к столешнице, ее охватил леденящий, безжалостный страх.

— Джагги! — воскликнула Тарампал. Мужчина остановился и обернулся. — А Кулвиндер знает про нас?

— Нет.

— Ты уверен?

— Уверен.

— Майя собиралась ей рассказать, но не успела? — тихо спросила женщина. Джагги отвернулся и посмотрел на Никки. — Пожалуйста, ответь мне, — попросила Тарампал.

— У нас нет времени, — отрезал Джагги.

— О, Джагги, — пробормотала Тарампал. — Почему?

— Майя взбесилась и заявила, что расскажет всем. Я подумал о тебе, о твоей репутации в общине и не мог допустить твоего позора. Все произошло очень быстро. Я облил ее бензином, чтобы напугать, а она заявила: «Ты не посмеешь этого сделать». Я только пытался ее приструнить.

Тарампал в ужасе взирала на Джагги.

— Ты сказал полиции, что тебя не было дома!

— Тарампал…

— Ты солгал мне!

— Не поддавайся влиянию Никки. Что бы ты сделала на моем месте? Что, по-твоему, должен был делать я?

Тарампал зажала руками рот, в глазах ее стояли слезы.

— Вы не злодейка, Тарампал, и знаете это. Вы ведь не хотели Майе смерти? — спросила Никки. — Вы мне сами говорили.

— Ты хотела, чтобы она ушла из нашей жизни и мы могли быть вместе, — проговорил Джагги, встав между ними, чтобы заставить Тарампал посмотреть на него. — Разве у нас был другой выход?

Женщина колебалась. «Искупить позор жизнью», — подумала Никки. Неважно, что позор Тарампал был искуплен жизнью Майи.

— Не знаю, — пробормотала Тарампал. Это был ответ на вопрос Никки. Первый честный ответ, который ей довелось услышать. В лице женщины не было ни кровинки. — Я. Не. Знаю, — повторила она и разрыдалась. Сейчас она выглядела на десять лет старше.

— Тарампал, — произнес Джагги. Он снова присел на корточки и обнял ее за талию. — Не надо устраивать сцен. Мы можем поговорить об этом позже.

Женщина закусила губу и замотала головой; слезы ее брызнули на пол. Джагги протянул другую руку и коснулся ее щеки. В Тарампал словно что-то перещелкнуло, и, отшатнувшись от Джагги, она отвесила ему пощечину. Звук ее был похож на раскат грома.

И Джагги, и Никки были ошеломлены. Мужчина на секунду застыл, а затем вцепился в горло любовнице и начал ее трясти.

— Нет! — крикнула Никки, схватила чайник и со всей силы швырнула его в душителя. Он не задел Джагги, но горячая вода выплеснулась ему на спину. Мужчина вскрикнул, выпустил Тарампал и, борясь с ожогом, стал сдирать с себя рубашку.

— Бежим, — крикнула Никки, отталкивая Джагги, наклонилась, взяла задыхающуюся Тарампал за руку и рывком подняла ее с пола. Но не успела женщина сделать и шага, как Джагги схватил ее за запястье и, сильно дернув назад, швырнул на пол. Никки выпрямилась и оказалась с убийцей лицом к лицу. Она попыталась отступить, но, зацепившись за ножку стула, начала падать, видя быстро приближающийся кулак Джагги. Последним звуком, который Никки слышала, ударившись затылком о кухонную столешницу, был страшный треск, а потом стало темно.

Не успела машина Шины притормозить, а Кулвиндер и Манджит уже распахнули дверцы и запрыгнули в салон.

— Эй, погодите! Так руки-ноги переломаете! — воскликнула Шина. Но останавливаться было некогда.

— Ты помнишь, где находится паб? — спросила Кулвиндер.

— Конечно. Я только что оттуда, — ответила Шина.

— Тогда поторопись! — Шина выжала педаль газа. Когда машина пулей вылетела с автостоянки храма, Кулвиндер инстинктивно вцепилась в сиденье.

Развезя по домам остальных вдов, Шина возвращалась домой, когда ей позвонила Манджит.

— Манджит! — прозвенел в трубке громкий голос Шины. — У тебя все в порядке?

— Я вернулась в Саутолл. Потом расскажу, сначала нам необходимо съездить к Никки, — ответила Манджит.

— Она в беде, — добавила Кулвиндер.

Шина не стала задавать вопросов.

— Дай мне пять минут.

Кулвиндер была рада, что им не придется звонить Сарабу. Он бы сказал: «Кулвиндер, ты уверена? Попробуй снова ей позвонить — ты же знаешь, молодежь никогда не берет трубку с первого раза». И всякий раз останавливался бы на желтый свет, а Шина мчалась, не притормаживая.

Подъехали к пабу, и Шина выпустила женщин.

— Идите, идите, — велела она. — Я припаркуюсь и тоже зайду.

Кулвиндер и Манджит ворвались в паб, громко крича друг другу, что надо найти лестницу. Поглощенные своей задачей, они не заметили других посетителей, которые ошарашенно таращились на них.

Кулвиндер направилась прямиком к бару.

— Вы знаете, где квартира Никки?

— Прямо над нами, — ответила девушка за стойкой. Вид у нее был удивленный. — Вы ее мама?

— Как нам попасть на лестницу?

— Вам нужен ключ от парадной двери. Он есть только у жильцов. Вам придется позвонить Никки, и она вас впустит.

— Я пытаюсь ей дозвониться, но она не отвечает. Прошу вас! Возможно, у нее там плохой человек.

Девушка закусила губу, чтобы не рассмеяться. И тут Кулвиндер взглянула на происходящее ее глазами: две ошалелые индийские мамаши всеми силами пытаются помешать некоему непотребству, творящемуся сейчас в квартире одной из их дочерей.

— Он убийца! — в отчаянии крикнула она.

— Нисколько не сомневаюсь. Послушайте, я никого не могу впустить, так что…

Кулвиндер принюхалась.

— Манджит, чувствуешь запах? — спросила она.

Манджит выпучила глаза.

— Пахнет дымом!

В паб ворвалась Шина.

— Пожар! Выходите! Все на улицу! — скомандовала Шина. Посетители стали выбегать наружу. Барменша растерянно заморгала.

— Они не заплатили, — воскликнула она.

Кулвиндер указала на окно.

— Смотрите. Дым! Давайте ключи!

Девушка вылупила глаза, потом нырнула под барную стойку в поисках ключей и наконец торжествующе подняла их над головой. Кулвиндер тут же выхватила их.

— Бежим!

Женщины с развевающимися дупаттами выскочили из паба. Повозившись с ключом, они распахнули дверь, ринулись на лестницу и с криками «Никки! Никки!» помчались наверх, теряя по пути сандалии, которые, кувыркаясь, летели по ступенькам. По мере того как они приближались к двери квартиры Никки, дым сгущался. Кулвиндер поискала на ощупь дверную ручку и вздрогнула, прикоснувшись к горячему металлу. К ее изумлению, дверь оказалась не заперта. Этот негодяй, должно быть, поджег квартиру и скрылся.

Когда дверь открылась, на лестничную клетку повалил дым, и женщины закашлялись. Кулвиндер двинулась вперед, наклоняясь к полу, чтобы заглянуть под вздымающиеся черные клубы.

— Оставайтесь там! Я посмотрю, смогу ли ее найти! — крикнула она.

Сквозь языки пламени и дым она увидела распростертого на полу человека. Это была Никки. Стараясь пригибаться как можно ниже, Кулвиндер схватила девушку за лодыжки и потянула к выходу. Но сил не хватало. И воздуха. Женщина судорожно вдохнула дым и закашлялась до слез, плечи ее затряслись. Она снова дернула Никки за ноги и почувствовала, что ей удалось немного сместить неподвижное тело девушки. До входной двери было еще далеко. Кулвиндер напряглась и сделала еще рывок. Новый приступ кашля заставил ее тело содрогнуться в конвульсиях. Глаза ужасно чесались, по лицу текли слезы. Кулвиндер хотела крикнуть, но не могла. Ноги подкосились, и она упала на колени. И их соприкосновение с полом возвратило женщину в тот момент, когда она узнала о гибели Майи. «Нет, нет, нет, — рыдала несчастная мать. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» То безумное желание повернуть время вспять было сродни теперешнему безжалостному удушью. Кулвиндер в последний раз слабо дернула Никки за ноги.

Внезапно чья-то рука схватила женщину за лодыжку, другая обхватила ее за талию.

— Погодите! Стойте! — Кулвиндер не могла оставить здесь Никки. Собственное тяжелое дыхание и полное безмолвие девушки вдруг навели ее на удачную мысль — Кулвиндер сняла с себя дупатту и обвязала ею лодыжку Никки, а затем с помощью Шины и Манджит сумела сдвинуть неподвижное тело, после чего все три женщины, объединив усилия, поволокли его к выходу.

— Мы ее вытащили! — услышала Кулвиндер торжествующий крик Шины.

Сквозь щелочки приоткрытых глаз Никки могла видеть лишь смутные тени. До нее доносились обрывки ничего не значащих разговоров. Кто-то держал ее за руку. Когда веки стали ей подчиняться, послышался приглушенно-возбужденный голос Минди:

— Она просыпается!

Больничная палата оказалась ослепительно яркой, и Никки застонала. От света болела голова. Минди стиснула руку сестры. Рядом с ней была мама. Она с тревогой наклонилась над Никки и потянула за края одеяла, чтобы прикрыть ей ноги.

— Мама… — только и сумела выговорить Никки, перед тем как снова погрузиться в забытье.

Когда она очнулась в следующий раз, был уже вечер. Рядом с мамой и Минди в изножье кровати стояли двое полицейских. Никки растерянно заморгала. Она вспомнила сильный удар, отбросивший ее назад. От него осталась лишь острая боль в затылке.

— Здравствуйте, Никки, — мягко проговорил один из полицейских. — Я констебль Хейз, а это констебль Салливан. У нас к вам несколько вопросов, мы зададим их, когда вы будете в состоянии ответить.

— Не могли бы вы дать мне еще немного времени? — пробормотала Никки, ощущая нарастающую боль в ноге и туман в голове.

— Конечно, — сказал констебль Хейз. — А сейчас я просто хочу сообщить вам, что человек, проникший в вашу квартиру, найден, и ему предъявлено обвинение. Мы взяли его под стражу. Вы готовы подать заявление о случившемся?

Никки кивнула. Полицейские поблагодарили ее и ушли. Она откинулась на подушку и уставилась в потолок.

— Почему у меня болит нога? — спросила девушка. Краем глаза она заметила, как Минди с мамой переглянулись.

— Ожог, — сказала Минди. — Не страшно, но какое-то время поболит.

— Ожог? И долго я здесь пробуду?

— Врач сказал, что уже завтра ты сможешь вернуться домой, — Минди посмотрела на маму. — Мы приготовим для тебя твою бывшую спальню…

Мама резко повернулась на каблуках и вышла из комнаты. «Что с ней?» — хотела спросить Никки.

Проводив маму взглядом, Минди снова посмотрела на сестру и, казалось, прочитала вопрос на ее лице.

— Не волнуйся за нее. Значит, ты ничего не помнишь?

— Помню, как он меня ударил. Потом я отключилась, — пролепетала Никки. В ее памяти вспыхивали и исчезали обрывки событий. — Там было двое, — добавила она.

— Они подожгли квартиру, — сказала Минди.

— Подожгли? — Никки попыталась сесть.

— Т-с-с, — проговорила Минди, мягко укладывая сестру обратно на постель. — Не надо так резко вставать. Все в порядке, пожар был только на кухне. Они устроили поджог и сбежали, но дальше огонь не распространился.

— Как удачно, — Никки представила себе квартиру, объятую пламенем, и содрогнулась.

— Не то слово. Все могло закончиться гораздо хуже. Тебе повезло, что эти женщины оказались рядом. Они тебя спасли, по крайней мере, я так поняла из объяснений полиции.

— Какие женщины?

— Твои ученицы.

— Они там были?

— Ты не знала? — Минди явно растерялась. — Что же они делали в твоем районе?

Никки силилась восстановить тот день в подробностях, но у нее осталось лишь смутное воспоминание о занятии кружка. Потом она узнала правду про Джейсона. Но разве между этими событиями и нападением мужчины не прошло какое-то время? Джагги. Тарампал. Память возвращалась к ней урывками. Когда там оказались вдовы? Почему? Может, их кто-то предупредил?

— Они пришли, чтобы спасти меня, — проговорила Никки со слезами на глазах.

Врач сообщил Кулвиндер, что у нее отравление дымом.

— Мы оставим вас на ночь, чтобы понаблюдать за симптомами, а потом вы сможете отправиться домой.

Когда он вышел из комнаты, Сараб взял жену за руку. Глаза у него были покрасневшие и усталые.

— О чем ты думала, когда бросалась в огонь? — спросил он. Кулвиндер хотела было ответить, но у нее пересохло в горле… Она указала на кувшин с водой, стоявший на столике у кровати. Сараб налил стакан, подождал, пока она выпьет.

— Я думала о Майе, — сказала наконец Кулвиндер.

— Ты могла погибнуть, — проговорил Сараб. Рыдание вырвалось у него из горла, и он уткнулся лицом в ее руки. Он плакал о жене и дочери, плакал от страха — соленые капли текли по рукам Кулвиндер, просачиваясь ей под рукава. Женщина была ошеломлена. Она хотела успокоить Сараба, но смогла лишь взять его за руку.

— А Никки? — спросила она.

Сараб поднял голову и вытер глаза.

— С ней все в порядке. Я только что видел в коридоре ее сестру. Она пострадала, но поправится.

Кулвиндер откинулась на подушку и закрыла глаза.

— Слава богу.

Женщина боялась задать следующий вопрос. Она пристально посмотрела на мужа, и он понял ее без слов.

— Его арестовали. Я говорил в холле с матерью Никки. Полиция хочет допросить девушку, прежде чем предъявлять ему обвинение, но сейчас он арестован за то, что ворвался в ее квартиру и напал на нее.

— А за Майю?

— Похоже, они откроют дело, — ответил Сараб. — Он может надолго сесть в тюрьму.

Теперь пришла ее очередь плакать. Сараб решил, что это слезы облегчения, но Кулвиндер перенеслась в прошлое, вспомнив, как благословляла этого мальчика. Он оказался чудовищем, а ведь в какой-то момент она называла его своим сыном.

В детской спальне Никки до сих пор остались следы ее подростковых увлечений. Стены были испещрены обрывками скотча, которым она приклеивала плакаты, на комоде по-прежнему стояло несколько старых фотографий в рамках.

Никки часто прицепляла пачки сигарет липучкой к обратной стороне изголовья кровати, но однажды пачка упала, и ей пришлось перейти на скотч. Интересно, не осталось ли там чего, спросила себя девушка. Не помешало бы сейчас выкурить сигаретку. Никки присела на корточки рядом с кроватью, сунула руку в узкое пространство между изголовьем и стеной и вдруг услышала, как кто-то поднимается по лестнице. Она отпрянула от кровати, но у нее, как назло, застрял локоть. Появившаяся на пороге мама увидела, что Никки извивается на полу, словно насекомое.

— Э-э… Я уронила сережку, — пробормотала девушка.

Каменное лицо мамы свидетельствовало, что ей все известно. Она пододвинула кровать, чтобы дочь могла вытащить руку, и вышла из комнаты. Никки последовала за ней вниз, на кухню.

— Мама…

— Я ничего не хочу слышать.

— Мама, пожалуйста! Сколько еще это будет продолжаться?

С тех пор как девушку сегодня утром выписали из больницы, мать не смотрела ей в глаза.

Она продолжала хлопотать, занимаясь обычным утренним делом — уборкой вчерашней посуды. Громко звякали тарелки, хлопали дверцы буфета. Никки хотелось закричать, перекрывая шум: «Я, черт возьми, взрослая!»

— Мам, извини за сигареты, — начала Никки.

— Ты полагаешь, дело в сигаретах?

— Дело во всем. В моем переезде, пабе… Во всем. Прости, что у меня все вышло не так, как ты хотела.

— Ты лгала, — вымолвила мама, глядя прямо в глаза Никки. — Тот кружок, который ты вела. Ты внушила нам, что учишь женщин читать и писать, а на самом деле… — она покачала головой, не находя слов.

— Мама, некоторые из этих женщин на протяжении всего замужества могли только гадать, каково это — получать удовольствие с собственным мужем. Другие скучают по близости, которая была у них с мужьями, и просто хотели вновь пережить эти мгновения.

— А ты вообразила, что можешь спасти мир, заставив их поделиться этими историями.

— Я их не заставляла. Это сильные женщины, их ни к чему нельзя принудить.

— Ты не имеешь права лезть в личную жизнь других женщин, — воскликнула мама. — Посмотри, в какие неприятности ты вляпалась.

— Никуда я не вляпалась.

— Этот человек напал на тебя, потому что ты ввязалась не в свое дело.

— Кружок тут совершенно ни при чем, это все из-за Майи, убитой им женщины.

— Если бы ты с самого начала туда не лезла…

— Выходит, я сама напросилась?

— Я этого не говорила.

— Тогда почему ты так злишься? — воскликнула Никки.

Мать взяла тряпку, словно собиралась приняться за уборку, но тут же выронила ее.

— Ты ведешь двойную жизнь. Я последний человек, который обо всем узнает. Ты всегда что-то от меня скрываешь.

— Мам, я не знаю, как быть с тобой честной, — призналась Никки.

— Все это время ты разговаривала с совершенно незнакомыми людьми об интимнейших вещах. С ними ты была честна.

— В последний раз, когда я говорила в этом доме правду, разразилась грандиозная ссора, и я съехала. Меня назвали эгоисткой, поскольку я не хотела того, чего хотели для меня все остальные.

— Мы знаем, что для тебя лучше.

— Я так не считаю.

— Если бы ты рассказала мне, чем занимаешься, я могла бы предупредить тебя об опасности, и если бы ты послушалась, этот человек не стал бы тебя преследовать. Скажи мне: оно того стоило? Стоила твоя саутолльская затея того, чтобы чуть не погибнуть?

— Но эти женщины примчались, чтобы спасти меня! — воскликнула Никки. — Даже Кулвиндер! Я должна была сделать что-то стоящее, если они рисковали ради меня жизнью. Мама, моя «саутолльская затея» вовсе не пустая похабщина, и я в любом случае не собираюсь ее бросать. Благодаря нашим встречам эти женщины по-настоящему ощутили, что их одобряют и поддерживают. Впервые в жизни они смогли открыто поделиться самыми сокровенными мыслями и узнать, что они не одни такие. Я помогла им понять это, и у меня появилось желание учиться у них, как они учились у меня. Эти женщины привыкли при каждой совершаемой над ними несправедливости подставлять другую щеку, потому что считается неприличным соваться не в свое дело или заявлять в полицию и выдавать своих. Но они без колебаний бросились мне на помощь и подвергли себя риску, когда я оказалась в опасности. Они знают, что способны сражаться.

У Никки перехватило дыхание. Она слишком быстро тараторила, ожидая, что мама вот-вот ее перебьет, но женщина молчала. Ее суровый взгляд смягчился.

— Вот почему отец считал, что из тебя получится отличный адвокат, — произнесла наконец она. — «Эта девушка отыщет логику в чем угодно», — говаривал он.

— Но я так и не убедила его смириться с моим нежеланием идти в юристы.

— В конечном счете убедила бы, — ответила мама. — Он же не отвернулся от тебя навсегда.

— Такое чувство, что отвернулся, — призналась Никки. — Мне все время кажется, что именно я воздвигла вечную стену молчания между нами. Папа умер, сердясь на меня.

— Вовсе нет.

— Откуда тебе знать?

— В момент смерти он был очень счастлив. Клянусь тебе.

Сначала Никки приняла блеск в маминых глазах за слезы, но потом заметила, что губы ее тоже слегка подрагивают.

— О чем это ты?

Мама не выдержала и улыбнулась. Щеки ее залились румянцем.

— Когда я говорила, что твой отец умер в постели, то не имела в виду, что он умер во сне. Но позволила тебе так считать, потому что… — Харприт поперхнулась. — Потому что он умер в разгар напряженной деятельности. Постельной деятельности.

Никки вдруг все поняла.

— Его сердечный приступ был вызван вашим… взаимодействием?

Никки замахала руками, в общих чертах изобразив половой акт.

— Напряженной деятельностью, — повторила, уточняя, мама.

— Мне не обязательно было это знать.

— Бети,[31] я не могу позволить тебе так терзаться. У папы были проблемы с сердцем еще до того, как ты бросила университет. Он умер не от горя или разочарования. Тебе могло так показаться, потому что, когда ты видела папу в последний раз, он был угрюмым, но в Индии ему удалось посмотреть на мир иначе. Как-то днем мы поехали навестить родственников, и твой дядя рассуждал, насколько развита индийская система образования по сравнению с нашей. Ты же их знаешь: при любом удобном случае семейный сбор превращается в состязание. Твой дядя рассказывал о сложнейших школьных проектах, которые должна была выполнять его дочь Равин, а ведь она еще в начальной школе. Он сказал: «Школа Равин гарантирует успешность всем своим ученикам. Чего еще желать?» Папа ответил: «А моих дочерей учили выбирать собственный путь к успеху».

— Папа так сказал? — поразилась Никки.

Мама кивнула.

— Думаю, он сам удивился. Твой отец не из тех, кто возвращается на родину только для того, чтобы похвастаться своими заграничными достижениями. Но в тот день что-то изменилось. Из всех возможностей, которые предоставила нам Англия, самая главная — выбор. А папа просто не осознавал этого до конца, пока не сказал об этом вслух твоему дяде.

Никки изо всех сил старалась сдержать слезы, когда мама потянулась к ней. Но плотину прорвало, едва мамин палец коснулся ее щеки: прижавшись щекой к материнской ладони, ловившей теплые слезы, девушка рыдала так, как не случалось с ней с раннего детства.

Вечером заглянула Олив. Через плечо у нее была перекинута большая холщовая сумка, набитая сочинениями, которые предстояло проверить, в руках она несла коробку с вещами подруги.

Лицо Никки до сих пор было опухшим от слез.

— Эмоциональный день выдался, — объяснила она.

— Я бы сказала, выдалась адская неделя, — ответила Олив. — Как ты?

— У меня до сих пор болит голова, а вообще стараюсь не вспоминать об этом.

Впрочем, Никки никак не могла избавиться от ярких, реалистичных снов. Руки душителя, сомкнувшиеся на горле, пламя, лижущее ноги. Она вздрогнула. Во сне ей не всегда приходили на выручку. Иногда, отчаявшись спастись от огня, девушка выпрыгивала из открытого окна квартиры навстречу смерти, и просыпалась, дрожа от ужаса и гнева.

— Вчера вечером я заскочила в паб узнать, не нужно ли что-нибудь Сэму. Сам паб не сильно пострадал, только потолок, но по соображениям безопасности заведение пришлось временно закрыть.

— У Сэма все в порядке?

— Да, он занят по горло. Страховка покроет и ущерб, и потерю прибыли.

— Похоже, единственный способ решить все проблемы паба — сжечь его дотла и начать все сначала. Или просто закрыть и уехать.

— Ну вот, снова-здорово! Паб вовсе не сгорел дотла, но он сейчас никого не волнует. Сэм очень беспокоится о тебе. Расспрашивал, что да как. Я сказала, что навещу тебя сегодня. Он посылает тебе привет, — Олив огляделась. — Этот дом навевает воспоминания.

— Ага, — вздохнула Никки.

— Расти здесь было не так уж плохо.

С того места, где они стояли, Никки видела старое папино кресло.

— Да, точно, — согласилась она.

Олив полезла в сумку и, вытащив оттуда конверт, протянула его подруге.

— Вот, возьми. Мне строго-настрого наказали, чтобы я передала это тебе.

Никки решила, что это последний зарплатный чек от Сэма, но, открыв конверт, обнаружила внутри письмо. Оно начиналось со слов: «Дорогая Никки» и заканчивалось: «С любовью, Джейсон».

— Я не могу, — сказала она, возвращая письмо Олив.

— Никки, просто прочти.

— Ты хоть знаешь, что произошло?

— Знаю. Он, словно потерявшийся щенок, каждый день являлся в паб в надежде увидеть тебя. И Сэм, и я отказались дать ему твой домашний адрес, но я сказала, что могу передать письмо.

— Он женат.

— Разведен, — возразила Олив. — Джейсон подал на развод еще до знакомства с тобой. Бедняга так отчаянно хотел оправдаться, что принес в паб документы о разводе, чтобы показать нам. Ручаюсь, они подлинные.

— Тогда почему он это скрывал?

Олив пожала плечами.

— Все равно что-то не сходится, — настаивала Никки. — Если у Джейсона не было других отношений, кто ему все время названивал? И почему он внезапно исчезал?

— Я уверена, все ответы там, — сказала Олив, указывая на письмо. — По крайней мере, прочитай.

— И вообще, на чьей ты стороне?

— Я всегда на стороне правды, — заявила Олив. — Как и ты. А правда в том, что Джейсон был напуган и вел себя как дурак. Он определенно обязан кое-что объяснить, но ты должна дать ему шанс, Ник. Вдвоем вы выглядели такими счастливыми. Джейсон производит впечатление порядочного человека, который совершил какую-то глупость.

Никки взяла письмо.

— Пожалуй, я должна прочитать его у себя в спальне.

— Нет проблем. Мне еще проверять эти дурацкие сочинения! — Олив взяла сумку, потянулась к подруге и запечатлела на ее лбу строгий поцелуй. — Ты самый храбрый человек из всех, кого я знаю, — сказала она на прощание.

Сразу после ужина Никки вернулась в постель. В коробке, которую принесла Олив, она обнаружила биографию Беатрис Поттер, открыла и начала читать, снова размечтавшись о том драгоценном экземпляре «Дневника и набросков Беатрис Поттер» с пятнами чая. На улице уже стемнело, и фонари на фоне черного неба светились тусклыми угольками. Сумка Никки лежала на самом дне коробки, под стоптанными кроссовками и еще несколькими книгами. Девушка отодвинула коробку от кровати и натянула одеяло до подбородка. У нее пока не было эмоциональных сил вытащить остальные вещи. Мысль, что все ее имущество поместилось в одну-единственную коробку, угнетала.

Письмо Джейсона лежало на комоде. Никки видела угол конверта, но каждый раз, когда собиралась открыть его, у нее начинало сосать под ложечкой, и она все глубже зарывалась в простыни. Пусть в этом письме все извинения на свете, она еще не готова их услышать.

Когда Кулвиндер возвращалась с утренней службы в храме, небо было так плотно затянуто облаками, что казалось каменным. О, в первое время после приезда в Англию она лютой ненавистью ненавидела эту погоду! «Где солнце?» — спрашивали они с Сарабом друг друга. Потом родилась Майя. «А вот и солнышко», — любил повторять Сараб. Он покачивал крошечное тельце дочери на сгибе локтя, и казалось, улыбка никогда не сойдет с его лица.

Подходя к дому, Кулвиндер заметила в палисаднике мужа и какого-то мужчину — они деловито беседовали. Приглядевшись, Кулвиндер узнала гостя: это был Динеш Шарма из фирмы «Ремонт от Динеша». Она поздоровалась. Хотя Динеш не был сикхом, он сложил ладони и приветствовал хозяйку дома словами: «Сат шри акал». Ей это понравилось. Она предложила мужчине чашку чая.

— Нет-нет, не беспокойтесь, — ответил Динеш. — Я зашел прикинуть смету.

— Я попросил его починить почтовый ящик и помочь еще кое с чем по дому, — объяснил Сараб. — Калитка во внутреннем дворике слетает с петель, а зрение у меня уже не то, чтобы браться за дрель.

— Конечно. Не буду мешать, — сказала Кулвиндер.

Краем глаза она заметила какую-то тень в окне дома напротив. У нее перехватило горло. Тарампал. Неужели она? Нет, не может быть. Это всего лишь игра света. Той ночью, после всего, Тарампал пряталась там — это было единственное известное ей убежище во всем Лондоне. А на следующее утро она уехала. Соседка видела, как Тарампал укладывала чемоданы в такси; поговаривали, что женщина убралась в Индию, подальше от всех сплетен и домыслов. Пошел слух, что Тарампал не хочет давать показаний против Джагги, но суд может заставить ее вернуться, если сочтет это необходимым. Ныне беглянка сделалась притчей во языцех: утверждали, что у нее было множество романов и даже что ее дочери не от Кемаля Сингха. Навряд ли все это было правдой, хотя, конечно, склонность сплетниц из храма к преувеличениям усугублялась тем, что Тарампал, ко всеобщему облегчению, покинула Лондон. Кулвиндер вежливо, но твердо отказывалась слушать, когда ей пытались влить в уши нечто подобное. В конце концов, ей никогда не хотелось, чтобы после разоблачения жизнь Тарампал стала пищей для пустых пересудов. Старания этой женщины посмертно опозорить Майю обернулись пожизненным позором для нее самой.

Зажав под мышкой папку, Кулвиндер снова вышла из дома и зашагала по Энселл-роуд. Проходя мимо жилых домов, она задумалась об их обитателях. Кто из них прочел эти рассказы? Чью жизнь они сумели изменить? Морось почти неподвижно висела в воздухе, усеивая волосы женщины крошечными каплями, точно драгоценными камнями. Она еще крепче прижала к себе папку.

В копировальной мастерской работали два юноши. Кулвиндер направилась прямиком к сыну Мунны Каур. Невероятно, но тот, кажется, еще подрос с тех пор, как она приходила сюда прошлый раз, несколько месяцев назад, чтобы отксерить объявление о кружке. Плечи парня стали шире, а движения — увереннее. Перед Кулвиндер стоял мужчина. Он предложил ей свое место в очереди, но она вежливо отказалась, чтобы немного понаблюдать за сыном Мунны Каур.

— Привет! — весело сказала женщина, когда оказалась перед стойкой.

— Добрый день, — буркнул парень в ответ, опустив глаза и отрывая от книжки бланк заказа. — Вам ксерокопию?

— Да, верно, — ответила Кулвиндер. — Заказ довольно крупный, так что я вернусь позднее, — она положила папку. — Сто экземпляров, переплет на пружине.

Парень поднял глаза и встретился с ней взглядом. Кулвиндер тепло улыбнулась, но ее сердце тревожно застучало в груди.

— Я не смогу выполнить этот заказ, — проговорил он.

— Я подожду. Или зайду через пару часов.

Парень отодвинул папку.

— Я не буду делать копии этих рассказов.

— Тогда позови своего начальника, — сказала она.

— Я здесь начальник. И говорю вам: идите со своим заказом в другое место.

Поднявшись на цыпочки, Кулвиндер попыталась заглянуть за спину парня. Вторым сотрудником был сомалийский мальчуган, слишком юный на вид, чтобы иметь хоть какую-то власть.

— Сынок, как тебя зовут?

— Акаш, — выдержав изрядную паузу, ответил наконец парень.

— Акаш, я знакома с твоей матерью. Что она скажет, если узнает, как грубо ты со мной разговаривал?

Не успев закончить фразу, Кулвиндер поняла, что ее увещевания бесполезны. Какие-то иные моральные обязательства на сей раз оказались выше предписываемой вежливости. Акаш отшатнулся, и на мгновение Кулвиндер показалось, что он сейчас плюнет в нее.

— Вы понимаете, что эти рассказы творят с нашей общиной? Они уничтожают ее, — прошипел Акаш. — Если я сделаю копии, их прочитают еще больше людей!

— Я ничего не уничтожаю, — проговорила Кулвиндер, наконец осознав правду. — Это вы и ваша узколобая банда головорезов хотите все разрушить.

Именно так «Братья» и вербовали новых адептов, догадалась она. Всего несколько месяцев назад этот паренек был робок, как заяц. Кулвиндер вспомнила, как Мунна Каур рассказывала, что уговорила сына найти работу на полставки и попрактиковаться в общении с незнакомыми людьми. «Ведь ни одна девушка не захочет выйти за парня, который не уверен в себе», — пояснила она. Теперь Акаш обрел уверенность в себе — более того, он заливал ею все вокруг, словно кипящей смолой.

В магазин вошел еще один клиент. Кулвиндер на мгновение задумалась: не поднять ли такой шум, что парню придется подчиниться ради сохранения спокойной рабочей атмосферы. Но это не имело никакого смысла. Повернувшись к стеклянной двери, Кулвиндер поймала отражение лица Акаша. Взгляд молокососа был полон ненависти. Она вознесла быструю молитву за сына Мунны Каур. «Пусть он найдет равновесие и умеренность во всем; пусть прислушивается к себе, а не к шуму, издаваемому окружающими». Шум. Ничего другого «Братья» не создавали. Они орали и топали на весь Саутолл, но после того, что Кулвиндер пережила вместе с вдовами, спасая Никки, «Братья» ее не пугали. Женщина заметила, что теперь их стало меньше на Бродвее, а перед тем, в храме, видела, что один из них, как истинный сикх, прислуживает в лангаре, а не следит, как прежде, за женщинами на кухне. «Теперь они нас побаиваются», — заметила Манджит. Но разве «Братья» и раньше не боялись? Ныне же они ощутили всю силу женского могущества. «Теперь нас больше уважают», — поправила ее Кулвиндер. Манджит кивнула и похлопала приятельницу по руке.

Выйдя на улицу, Кулвиндер достала мобильник и пролистала список контактов, остановившись на Никки.

— Привет, — сказала Никки.

— Говорит Кулвиндер.

Последовала пауза.

— Сат шри акал, Кулвиндер.

— Сат шри акал, — ответила Кулвиндер. — Как ты себя чувствуешь?

— Я… ну, нормально, — послышался нервный смешок. — А вы?

— Я тоже нормально. Ты вернулась домой?

— Да. Давно, несколько дней назад.

— Некоторое время поживешь у мамы?

— Наверное. Я не могу вернуться в старую квартиру.

— Много вещей сгорело?

— Ничего ценного. Самое главное, я сама жива — благодаря вам. Я обязана вам жизнью, Кулвиндер. Вообще-то я хотела позвонить вам раньше, но не знала, что говорить: «спасибо» или «извините».

— Тебе не нужно извиняться.

— Нужно. Я обманула вас, заставила думать, что учу этих женщин читать и писать. Мне очень стыдно.

Кулвиндер замялась. Хотя она позвонила Никки не затем, чтобы напрашиваться на извинения, ей было приятно их услышать.

— Да уж ладно, кто старое помянет… — ответила она, довольная тем, что сумела воспроизвести эту поговорку на английском.

— Весьма великодушно с вашей стороны.

— Это точно. Если бы ты прилежно учила женщин писать, они бы не насочиняли таких историй, — заявила Кулвиндер, думая про себя: «Какая это была бы потеря» и жалея, что не сумела всучить рассказы пареньку-копировальщику. — Я кое-что прочла, — добавила она.

— И что вы думаете?

Кулвиндер услышала тревогу в голосе Никки.

— Я ведь спасла тебя из горящего здания, — сказала Кулвиндер. — Они мне очень понравились.

Никки непринужденно расхохоталась — совсем как Майя. «Не скаль зубы, — обрывала когда-то Кулвиндер свою дочь-подростка. — Мужчины решат, что ты зазываешь их повеселиться». Такими словами еще в юности предостерегала ее мать. Теперь же Кулвиндер сама расхохоталась вместе с Никки; их дружный, радостный смех принес ей удивительное облегчение.

— Мне хочется, чтобы эти истории разошлись по всей общине, — сказала Кулвиндер. — Не только среди вдов, знающих про наши занятия.

— Мне тоже.

— Я пыталась размножить их здесь, в Саутолле, но парень из копировальной мастерской отказался принять у меня заказ. Есть ли поблизости место, где можно сделать копии? Я заплачу из своего кармана. И переплет сделаем. Может, найдем кого-нибудь, кто нарисует обложку?

— Вы уверены? Это может навлечь на вас еще больше неприятностей, — ответила Никки. Кулвиндер была удивлена и тронута заботой, звучавшей в голосе девушки.

— Уверена, — ответила она.

Кулвиндер вернулась домой, все также крепко прижимая папку к груди. Динеша в саду уже не было, а столб с почтовым ящиком был вытащен из земли и аккуратно положен на газон.

— Куда же почтальон будет опускать письма? — спросила она мужа.

— Это всего на один день. Динеш завтра вернется. — Сараб покосился на папку. — И что ты с ними сделала?

— Увидишь.

Краем глаза Кулвиндер снова заметила тень в доме Тарампал.

— Там кто-нибудь есть? — спросила она Сараба, кивнув в сторону здания напротив. — Я все время замечаю там какое-то движение.

— Туда приходили полицейские, ведущие расследование. Наверное, их ты и видела.

Но фигура за окном передвигалась почти незаметно, словно мимолетное видение. Кулвиндер не верила в призраки, но на мгновение ей почудилось, будто по дому бродит дух, желающий освободиться.

— Все меняется, — сказала она вчера за ужином. Сараб кивнул. Он решил, что жена имеет в виду смену времен года. Кулвиндер не уточнила. С каждым днем становилось теплее. Скоро до девяти вечера будет светло, и ранними вечерами уже сейчас слышно, как носятся по улицам ребятишки. Когда матери звали их домой, Кулвиндер мысленно умоляла женщин дать детям еще немного порезвиться. Весь мир манит их своими упоительными удовольствиями. Всего за пять минут они могут добраться до конца улицы и увидеть автобусы до Хаммерсмита и поезда до Паддингтонского вокзала. Потом они вернутся домой, но будут мысленно прокладывать маршруты, которые в один прекрасный день увлекут их за собой в этот огромный, великолепный город. Кулвиндер положила папку на кофейный столик и направилась к двери.

— Куда ты? — крикнул Сараб, но Кулвиндер не ответила. Она перешла улицу и зашагала по подъездной дорожке к дому Тарампал. Выглянувшее солнце залило белые домики недолгим, но щедрым светом. Кулвиндер заглянула в окно. Она чувствовала на себе взгляды соседей, практически слышала, как они перешептываются, спрашивая друг у друга, что она там рассматривает.

Сквозь узкую щель между занавесками Кулвиндер видела только прихожую и лестницу. Видение в окне оказалось обманом зрения: солнце то появлялось, то исчезало, не вполне понимая, где его законное место в этом зыбком межсезонье. Кулвиндер охватило чувство облегчения, словно многодневная лихорадка наконец оставила ее. Она поцеловала кончики пальцев и прижала их к стеклу.

Настало время отпустить Майю.

Вечером, после работы, оживленная толпа заполнила метро и вылилась, подхватив Никки, наружу. Минди ждала сестру на станции, одетая в черное платье с украшенным блестками соблазнительно глубоким вырезом.

— Отличный наряд, — похвалила Никки.

— Спасибо. Думаю, это скоро произойдет, — сказала Минди.

— Что — это?

Минди наклонилась к ней и прошептала:

— Секс.

— Так вы, ребята, еще не переспали?

— Я ждала, пока все его одобрят.

— Значит, если я скажу «одобряю», вы сделаете это в дамской комнате, пока я буду заказывать закуски?

— Не будь такой пошлой, — упрекнула ее сестра.

— Ты не считаешь его привлекательным, Минди?

— Считаю, но с тем, за кого не собираюсь замуж, спать не хочу. Словом, любой тревожный звоночек — я могла что-то пропустить, — и ты привлекаешь мое внимание. И я еще раз хорошенько подумаю, прежде чем обручиться.

— Тебе не нужно мое одобрение. По-моему, я тебе это уже говорила. Тебе не нужно ничье одобрение.

— Но я хочу его получить, — возразила Минди. — Ты так и не поняла, Никки. Смысл брака по договоренности — правильный выбор. Я знаю, ты смотришь на это совсем с другой стороны, но ты ошибаешься. Решение за мной, но я желаю, чтобы вместе со мной его приняла и моя семья.

Тут Минди помахала кому-то рукой. Никки видела только немецких туристов с рюкзаками, но потом среди них замаячил тощий парень, которого она сразу узнала.

— О боже, я его помню! — воскликнула девушка и повернулась к сестре. — Он нашел твою анкету на доске брачных объявлений, верно?

— Откуда ты знаешь?

— Я познакомилась с ним, когда вешала твое объявление. Он был… О, привет! — спросила Никки.

— Привет, — с удивленным нервным смешком произнес Ранджит. — Ты — сестра Минди?

— Никки. Мы уже встречались.

Минди переводила взгляд с одного на другого.

— Если вы познакомились, когда Никки вешала мое объявление, — воскликнула она, — значит, ты первый мужчина, который его увидел?

В ее глазах вспыхнул благоговейный восторг.

— Вы, ребята, идите вперед, — сказала Никки, когда они подошли к ресторану. — Я подойду через минутку.

Она дождалась, пока Минди и Ранджит скроются внутри, и закурила. Тротуар блестел от дождя, мимо пробегали люди, их разговоры и смех сливались с шумом транспорта. Никки нащупала телефон и отдернула руку. «Даже не думай ему звонить», — велела она себе. И затушив докуренную только до половины сигарету, вошла в ресторан.

За столиком официант предложил заказать напитки.

— Не распить ли нам бутылочку вина? — сказала Никки.

Минди быстро покосилась на Ранджита.

— Я вино не буду, спасибо, — ответила она.

— Ранджит? — спросила Никки.

— Я не пью.

— А! Правильно. Тогда, по-видимому, вся бутылка окажется в моем распоряжении, — официант был единственным, кто широко улыбнулся. — Это шутка, ребята, — усмехнулась Никки. — Я буду только газированную воду, спасибо.

— Можешь заказать себе бокал, если хочешь, — смилостивилась сестра.

— Все в порядке, — ответила Никки, и ей показалось, что плечи Минди чуть расслабились от облегчения.

По дороге домой сестры не говорили о Ранджите. Никки терпеливо ждала, когда Минди поинтересуется ее мнением. Когда они вошли в дом и поднялись по лестнице в свои спальни, Никки бросила сумку на кровать и последовала за Минди в ванную.

— Могу я хоть ненадолго уединиться? — проговорила Минди, стирая макияж.

— Ты не спросила, что я о нем думаю.

— Мне и не нужно знать, — ответила Минди. Закрыв оба глаза, она провела по векам салфеткой.

— А как же потребность получить мое одобрение?

— Если честно, мне просто не хочется спрашивать.

— Почему?

— Ты почти не разговаривала, после того как принесли еду. Ранджит пытался узнать тебя получше, а ты давала односложные ответы.

— Мне не о чем говорить с такими парнями.

— С какими «такими»?

— Сама знаешь.

— Нет уж, просвети меня, пожалуйста.

— Он кажется довольно консервативным.

— И что в этом плохого?

Никки долго разглядывала сестру.

— Он каждый раз будет чувствовать себя неуютно, если мне захочется выпить? И морщить нос, когда от меня несет табаком? Я чувствовала себя беспутной младшей сестрицей — из тех, кто портит репутацию семьи!

— Ранджит работает над собой, — сказала Минди. — Он вырос в традиционной семье. И слегка обалдел, когда я сообщила ему, что ты барменша и живешь над пабом.

— Он знает о моей роли в истории с рассказами?

— Да.

— И как отреагировал?

— Ему было не по себе.

— Ну надо же!

— Но Ранджит постепенно меняет свое мнение. Он так заботится обо мне, что хочет усвоить более широкие взгляды. Просто это займет у него какое-то время.

— Зачем быть с тем, кто только начал работать над собой? Ты можешь найти того, кто уже добился определенного прогресса.

— Традиционное воспитание имеет и свои плюсы. Ранджит ориентирован на семью и почтителен. Никки, ты вечно твердишь о зашоренности окружающих, а сама считаешь, что существует только один способ жить и влюбляться. Любой, кто не похож на тебя, делает это неправильно.

— Вовсе нет! — запротестовала Никки.

Минди, бросив салфетку в мусорное ведро, протиснулась в дверь, чуть сдвинув сестру, вошла в ее спальню и, схватив с комода письмо, взмахнула им в воздухе. Никки, пытаясь отобрать свою корреспонденцию, сердито воскликнула:

— Какого черта, Минди?

— Я его выброшу.

— Отдай!

— Не знаю, что там написано и от кого оно, но это письмо явно сводит тебя с ума.

— Оно тут совершенно ни при чем…

— Тебя что-то тревожит, и я прекрасно вижу: письмо имеет к этому прямое отношение. Каждый раз, когда оно попадается тебе на глаза, у тебя становится такой же несчастный вид, как сейчас, — словно ты через секунду заткнешь уши и начнешь петь «ля-ля-ля», пока тебя не оставят в покое. Читай, или я его выброшу!

Минди бросила письмо на кровать и ушла в свою спальню, плотно закрыв за собой дверь. Никки была слишком ошеломлена, чтобы что-то крикнуть ей вслед. Она села на кровать. По потолку медленно скользил свет фар проезжавшей мимо дома машины. Было слышно, как Минди бродит по комнате.

— Мин?

— Что?

— Ничего.

Минди промолчала. Затем до Никки донеслось:

— Дура.

Никки усмехнулась, придвинулась к стенке, разделявшей их комнаты, и со всей силы ударила в нее пяткой. Минди ответила тем же — совсем как в детстве. Несколько секунд в комнате сестры было тихо, после чего раздался ее голос:

— Привет!

— Да? — спросила Никки.

— Еще не спишь?

Слащавый тон Минди свидетельствовал, что она обращается не к Никки. Послышалось сдавленное хихиканье. Сестра говорила по телефону с Ранджитом. Никки уже занесла было ногу, намереваясь в последний раз стукнуть по стене, но передумала. Вместо этого она взяла с покрывала конверт, глубоко вздохнула и вскрыла его.

Утренний воздух был свеж, легкий ветерок холодил руки. В метро Никки подобрала оставленный кем-то вчерашний номер «Ивнинг стандард» и углубилась в изучение устаревших новостей. Когда она приехала на станцию «Ноттинг-Хилл-гейт», магазины были еще закрыты, но поток туристов уже устремлялся к знаменитому блошиному рынку на Портобелло-роуд. Люди то и дело останавливались, чтобы сфотографироваться перед выкрашенными в пастельные цвета домами.

Никки направилась в противоположную сторону, к кинотеатру, где до сих пор показывали французский фильм, который они с Джейсоном так и не посмотрели. У нее оставалось еще полчаса, чтобы убить время до начала сеанса, поэтому она решила прогуляться. На светофоре девушку остановила семья американских туристов, спросивших, где находится Гайд-парк. Никки махнула рукой в нужном направлении, но американцы желали, чтобы им показали на бумажной туристической карте. Она вгляделась в нарисованную путаницу улиц, пытаясь определить их местонахождение, но тут порыв ветра ударил в центральную складку и разорвал ее.

— Мы сами разберемся, — заявила мать семейства, выхватывая карту и складывая ее. — Нам нужно, чтобы ее хватило на всю поездку.

— Ладно, — ответила Никки.

Туристы отошли, и девушка услышала, как женщина говорит мужу:

— Надо спросить кого-то из местных.

Никки была ошеломлена их хамством. Мужчина обернулся и виновато кивнул ей. Девушка продолжала свой путь, но ее так и подмывало вернуться и сообщить этой особе: вообще-то я местная, благодарю покорно. Она так заплутала в тумане негодующих мыслей, что незаметно для себя очутилась в конце улицы, проскочив книжный магазин «У Салли». Вернувшись к нему, Никки закурила. Невоспитанная туристка оспорила ее право называть Англию домом, и обиду следовало утопить в клубах табачного дыма.

Сквозь застекленную витрину девушка отыскала взглядом стойку уцененных книг, и вдруг вид на нее перекрыло чье-то лицо. Никки от неожиданности отпрянула, уронив сигарету на землю. Продавщица, та, что разговаривала с ней в прошлый раз! Женщина взволнованно постучала в витрину, жестом приглашая Никки зайти. Та повиновалась, затушив сигарету ногой.

— Извините, что напугала, — засмеялась продавщица.

Никки натянуто улыбнулась. Теперь в ее пачке оставалось всего две сигареты, после чего она должна была бросить курить. Упавший окурок был очень длинным, и при мысли об этом валяющемся на тротуаре страдальце девушку захлестнула волна досады.

— Просто я боялась, что вы уйдете, — объяснила женщина. — Вас зовут Никки, не так ли? Я Ханна.

Внезапно она исчезла под прилавком, а появившись опять, выложила перед Никки книгу. «Дневники и наброски Беатрис Поттер».

— О боже! — выдохнула Никки. Она потянулась к томику, едва решаясь взять его в руки. Осторожно приоткрыла обложку. Издание открывал портрет Беатрис Поттер — пухлые щеки, легкий наклон головы, на тонких поджатых губах играет лукавая полуулыбка. — Где вы ее в конце концов отыскали? — спросила девушка.

— Спецзаказ. Она прибыла из самой Индии.

Вот оно, чайное пятно в виде маленького листка в верхнем углу обложки. Это был тот самый экземпляр, который Никки так страстно хотела приобрести в Дели несколько лет назад.

— Невероятно, — пробормотала она, доставая из бумажника банковскую карту и протягивая ее Ханне, но та отмахнулась.

— Джентльмен уже заплатил, — объяснила она.

— Какой джентльмен?

— Тот, что заказал эту книгу. Я спросила, не желает ли джентльмен заказать доставку домой к нему или к вам, чтобы избавиться от посредника, но он настаивал, чтобы мы держали книжку в витрине на случай, если вы пройдете мимо. Видимо, хотел сделать вам сюрприз. Только поместить ее в витрине я не могла, ведь это означало бы, что она выставлена на продажу, поэтому хранила ее под прилавком, но постоянно высматривала вас и велела парням из вечерней смены делать то же самое. Впрочем, мальчишки, по-моему, воспользовались предлогом, чтобы заманивать в магазин всех девушек, какие им приглянулись…

Дальнейших объяснений Ханны Никки уже не слышала. В голове у нее звучало одно-единственное слово: «джентльмен». Ей почему-то представлялся безликий благодетель в цилиндре, хотя она не сомневалась, что заказ сделал Джейсон. Ему, конечно, пришлось обзвонить все книжные магазины на Коннот-плейс в Дели, и от этой мысли у девушки перехватило дыхание.

— Огромное спасибо, — с чувством произнесла Никки и, прижимая книгу к груди, несколько ошарашенная вышла на улицу. Она миновала кинотеатр, передумав идти на французский фильм. Ветви деревьев образовали над улицей, ведущей к парку, уютную сень. Никки петляла между тенями, ее тянуло под ласковые лучи утреннего солнца. Как только она вошла в ворота Гайд-парка, шум уличного движения стих. Девушка немного побродила по аллеям, после чего отыскала скамейку напротив Кенсингтонского дворца. Издание в ее руках выглядело внушительно. Никки погладила ладонью обложку и поднесла томик к носу, чтобы вдохнуть запах. Девушка всегда немного побаивалась, что если она когда-нибудь найдет эту книгу, то будет с сожалением вспоминать, как поссорилась из-за нее с папой. Но сейчас, закрыв глаза, она думала только о Джейсоне: в ее памяти вставал темно-синий джемпер, в котором он был на их первом свидании, а еще — как у нее екнуло сердце, когда он впервые появился на пороге «О’Райлиса».

Никки долго рассматривала каждую страницу — буквы, беглые наброски. Хотя бумага была гладкая, изображения казались рельефными и подлинными, словно и впрямь были нанесены рукой Беатрис Поттер. Джейсон знал, как важно было Никки прикоснуться именно к этому экземпляру.

Целеустремленные туристы лавировали между расслабленными бегунами и собачниками. Рядом было все, что нужно людям от Лондона: пышная зелень, величественные купола и церковные шпили, деловитые черные такси. Царственное, таинственное место; Никки понимала нетерпеливое желание приобщиться к нему. Ей вспомнились вдовы. Они и до переезда в эту страну мало что знали о таком Лондоне, а после прибытия — еще меньше. Англия символизировала для них лучшую жизнь, и индийцы цеплялись за свое убеждение, пусть даже эта жизнь пугала их и оставалась чужой. Каждый день в этой новой стране был упражнением на всепрощение.

Никки взяла телефон и стала искать номер Джейсона.

— У меня осталось две сигареты, а потом я бросаю навсегда, — сказала она в трубку. — Ты сделаешь это со мной, хорошо?

Она услышала протяжный вдох, точно в ожидании ее звонка Джейсон сидел не дыша.

— Оставь одну мне, — ответил он. Никки объяснила ему, где находится, и стала ждать, наблюдая за группой пожилых велосипедистов, которые медленно проезжали мимо, вдыхая свежий весенний воздух. Ей не терпелось увидеть Джейсона. Она не могла дождаться, когда они начнут все сначала.

В новом кабинете Кулвиндер все сверкало. Она сидела в кресле с подголовником и на колесиках. В рамке большого окна сиял идеальный голубой квадрат летнего неба. Старого здания отсюда было не видно, и Кулвиндер удивлялась, что скучает по нему. Правда, оно было тесным, несовременным и нуждалось в косметическом ремонте, зато там она находилась вдали от мужчин, заседавших в правлении. Там, проходя мимо, они замедляли шаг, точно открытая дверь кабинета приглашала их поглазеть на любопытное зрелище — женщину, созвавшую всех этих старых биби, чтобы выдвинуть требования на собрании Сикхского землячества.

Не требования, напомнила себе Кулвиндер. Разумные просьбы. Финансирование отдельного женского центра, который будет предоставлять бесплатные услуги, например юридические консультации для жертв семейного насилия и занятия спортом в фитнес-клубе, где женщины не будут подвергаться преследованиям. Кулвиндер усмехнулась, вспомнив, какое потрясение отразилось на лицах мужчин, когда она сказала:

— Можете обдумывать наше предложение, сколько потребуется, но с этого момента я желаю присутствовать при каждом обсуждении. Спонтанные решения, принятые мужским междусобойчиком в лангаре, остались в прошлом. Ясно? — Никто не возразил. Кулвиндер кивнула и добавила: — Хорошо. Тогда договорились.

Послышался легкий стук.

— Входите, — проговорила Кулвиндер, но дверь так и не открылась. Раздался еще один стук, погромче. К этому в новом кабинете тоже нужно было привыкнуть: толстая дверь блокировала все звуки как извне, так и изнутри.

— Войдите, — крикнула женщина. Дверь открылась. — Никки!

Когда девушка подошла к столу, Кулвиндер поспешно закрыла газету и встала, чтобы обнять ее. Она увидела, что почтальонская сумка исчезла. Ее место занял рюкзак, набитый книгами.

— Ты усердно училась, — заметила женщина.

— Мне нужно наверстывать. Семестр начинается через несколько недель, а я так много пропустила.

— Уверена, ты все вспомнишь.

— У меня теперь несколько новых предметов. Специальность немного другая.

Никки была ужасно взволнована, когда ей предложили одно из оставшихся мест по программе обучения «Социальный юрист».

— Я хочу предупреждать случаи, которые происходят с девушками вроде Майи, — объяснила она, когда позвонила Кулвиндер, чтобы сообщить ей эту новость, и сердце Кулвиндер наполнилось гордостью. Потом Никки в присущей ей манере заговорила о правах женщин, однако на этот раз Кулвиндер внимательно слушала. — Наверняка есть еще нераскрытые дела, наподобие убийств Гульшан и Карины. Почти никто не поставил под сомнение подозрительную гибель этих девушек, что позволяло продолжать творить насилие. Кто знает, может быть, у нас найдутся основания начать расследование в отношении смерти Гульшан и снова открыть дело Карины. Я ищу способы поощрять разговоры о «преступлениях чести» в таких общинах, как наша.

«Наша». От волнения у Кулвиндер перехватило дыхание.

Никки кивком указала на газету.

— Есть какие-нибудь известия? — спросила она.

— Никаких, — вздохнула Кулвиндер.

— Понадобится какое-то время. Но я знаю, как трудно ждать.

Джагги ждал суда, и это была вся информация, которой они располагали. Кулвиндер по привычке просматривала газету на предмет новостей, но на исходе каждого дня отчаянно боролась с разочарованием. В глубине души женщина надеялась, что, как только Никки найдет среди своих вещей заявление, негодяя тут же бросят в тюрьму. Зачем понадобилось задавать ему еще вопросы, когда почерк явно совпадал? Но адвокаты толковали о какой-то «надлежащей правовой процедуре», о соблюдении правил, и Кулвиндер ничего не оставалось, как согласиться с этим. По крайней мере, теперь у них с Сарабом были адвокаты — «Гупта и К^о», предложившие вести дело Майи бесплатно. Законники уверяли Кулвиндер: шансы у них отличные и они не сомневаются, что возьмут верх над командой защитников Джагги, когда придет время. Женщина преисполнилась благодарности, но втайне продолжала думать, что договор, не предполагающий гонорара, таит в себе какой-то подвох, хотя мистер Гупта объяснил, что это акт бесплатной юридической помощи, оплачиваемой из бюджета. Тем не менее раз в неделю она являлась в его офис на Бродвее и передавала секретарше коробку ладу.

Никки придвинула к себе стул.

— Какой прекрасный кабинет! Гораздо больше прежнего.

Кулвиндер огляделась.

— Спасибо, — с гордостью ответила она и нежно провела пальцами по гладкой поверхности стола.

— У меня потрясающие новости, — объявила Никки.

— Твоя сестра помолвлена?

— Нет, пока нет, — ответила Никки. — Но она кое с кем встречается.

— О! Хороший парень?

— Да. Очень милый. Она счастлива.

— Хорошо, — сказала Кулвиндер, испытывая легкое разочарование. Давненько ей не приходилось бывать на свадьбах в Лондоне. Как приятно было бы снова надеть свои золотые украшения. — Так какие у тебя новости?

Никки глубоко вздохнула.

— Нас публикуют.

Кулвиндер уставилась на нее и ничего не ответила. Никки, должно быть, шутит.

— Рассказы? Эти рассказы? — женщина указала на лежащий на ее столе отксерокопированный сборник на хлипкой пружинке, которая уже начала раскручиваться от частого использования. По Саутоллу и за его пределами ходили и другие экземпляры, но этот был оригинальный.

— Эти, а может, и другие тоже. Издательство под названием «Джеминай букс» хочет издать «Эротические истории пенджабских вдов»!

Никки расстегнула молнию на своей сумочке, вытащила толстую стопку бумаги и протянула хозяйке кабинета. Это был издательский договор, состоявший сплошь из причудливых словечек и запутанных предложений. Кулвиндер ничего не поняла, однако демонстративно поправила очки и ткнула в несколько пунктов, якобы по достоинству оценив их включение в контракт.

— На каком языке будут опубликованы рассказы? — осведомилась она.

— Это издательство выпускает двуязычные книги; они хотят получить тексты и на гурмукхи, и на английском. Я сообщила, что в настоящее время пишутся новые истории, и там не исключили возможность открыть специально для нас серию.

— Замечательная новость, — сказала Кулвиндер. — Мы сможем держать несколько экземпляров здесь, чтобы люди могли брать почитать?

— Уверена, что сможем. Кроме того, эти книги можно будет продавать, а прибыль пускать на финансирование женского центра.

— О, Никки. Эта новость даже лучше, чем помолвка!

Никки рассмеялась.

— Рада слышать.

— Кстати, о женском центре — ты еще не обдумала мое предложение?

Неделю назад Кулвиндер позвонила Никки и спросила, не желает ли та вести кружки. Девушка, похоже, колебалась. Кулвиндер поняла, что она, по-видимому, собирается отказаться.

— Заманчивое предложение, — ответила Никки. — Но, боюсь, из-за учебы и слишком долгой дороги не смогу.

— Где ты сейчас живешь?

— В Энфилде.

— У мамы?

— Временно. Возможно, в следующем году мы на пару с моей подругой Олив снимем квартиру.

— Тогда тебе непременно понадобится работа, — резонно заметила Кулвиндер. — Снимать квартиру очень дорого.

Никки, наверное, решила, что Кулвиндер в отчаянном положении, однако в настоящее время недостатка в людях, желающих преподавать в женском центре, не наблюдалось. Слухи в общине распространялись быстро, и соискатели, интересующиеся вакансиями, звонили ежедневно.

— Вдовы хотят, чтобы ты вернулась, — мягко добавила Кулвиндер.

— Я скучаю по ним, — ответила Никки. — Но мы поддерживаем связь. Только что встречались в лангаре с Арвиндер, Манджит и Притам. А с Шиной попозже выпьем кофе.

— Ты сможешь видеть их гораздо чаще. Шина собирается преподавать в интернет-кружке. Остальные уже записались.

— Мне нужно сосредоточиться на учебе. Если честно, я бы с удовольствием.

Кулвиндер поняла. Никки надо прочитать все книги, лежащие в ее рюкзаке, и кто знает, сколько времени это займет? Однако есть еще способы напомнить молодежи о ее обязанностях. Кулвиндер вздрогнула и схватилась за грудь.

— Что такое? — воскликнула Никки.

— О, со мной? Ничего, — ответила Кулвиндер. Лицо ее на секунду скривилось от боли и тут же расслабилось. Это сработало. Девушка явно переполошилась.

— Отвезти вас в больницу? — спросила она.

— Нет, нет, — сказала Кулвиндер. — Обычная отрыжка. Отсюда и боли. С возрастом становится все хуже.

На самом деле врач дал ей пробные образцы нового средства, позволявшего поглощать ачар в любых количествах, не опасаясь ни вздутия живота, ни отрыжки.

— Мне очень жаль, — проговорила Никки.

— Бывают дни, когда мне просто необходимо побыть дома, — продолжала Кулвиндер, — не беспокоясь о наборе преподавательского штата.

— У вас есть занятия по воскресеньям? — спросила Никки.

— Нет-нет, не утруждай себя. У тебя учеба.

— Я могла бы приезжать сюда в воскресные дни.

Кулвиндер знала расписание наизусть. Занятия в последний день недели не проводились, так как он обычно посвящался свадьбам и специальным молитвенным мероприятиям в храме.

— Мы не сможем оплачивать тебе воскресную работу.

— И не надо. Я на волонтерских началах, — заявила Никки. — Буду приезжать по воскресеньям, чтобы вести кружок английского языка или устной речи. Люди смогут заглядывать на занятия, когда угодно.

— Я не могу просить тебя об этом.

— Как-нибудь выкрою время, — пообещала Никки. — Я не должна порывать связь с этим местом. А вам следует заботиться о себе.

— Это всего лишь желудок.

— Да, как мигрень у моей мамы, — иронически усмехнулась Никки. — Она начинается в разгар спора, а когда мама одерживает победу, таинственным образом исчезает.

Кулвиндер слабо улыбнулась Никки и на всякий случай поморщилась.

Когда Никки убежала, Кулвиндер подошла к окну. Отсюда жизнь в Саутолле выглядела миниатюрной: всех этих едва видных человечков, машины и деревья можно было уместить на ладони. Неудивительно, что на собраниях мужчины всегда выглядят такими высокими и могущественными. С высоты мир кажется им мелким и незначительным. Только взгляните на эту жалкую горсточку вдов, которые лавируют между припаркованными машинами! Ни дать ни взять скомканные бумажки.

Кулвиндер устало оглядела кабинет и приняла решение. Официальными бумагами она будет заниматься здесь, но поставит целью большую часть времени проводить на земле, с женщинами. И начнет прямо сейчас.

Отходя от окна, чтобы взять сумочку, она увидела крошечную фигурку Никки, пересекающую стоянку. Ее ждал молодой человек. Должно быть, это Джейсон Бхамра. Кулвиндер слышала от вдов, что теперь они снова вместе. Она видела, как они встретились, неуклюже схлестнувшись конечностями в дурашливом приветствии. Никки откинула голову назад и рассмеялась, когда Джейсон зашептал ей что-то на ухо.

Кулвиндер повернулась к храму и произнесла короткую молитву, вознося благодарность за наслаждение. Ощущение близости, предвкушение поцелуя или прикосновение руки Сараба к ее обнаженному бедру — такие мгновения недолговечны, но в них и заключается счастье жизни.

Выражаю свою благодарность, любовь и восхищение всем тем, кто помог этой книге появиться на свет.

Анне Пауэр, первому человеку, прочитавшему эту историю и разглядевшему ее потенциал. Наставница, литературный агент и друг, твоя преданность и энтузиазм поддерживают меня.

Всей команде издательства «Харпер Коллинз» за то, что приняли меня с таким радушием и интересом. Марта Эшби и Рэйчел Кан, ваши проницательность, неожиданные догадки и пожелания превратили процесс редактирования в открытие. Кимберли Янг, Ханна Гэмон и Фелисити Денем — мне очень повезло, что у моей книги есть такие страстные поклонницы.

Джаскиран Бадх-Сидху и ее замечательным родителям и бабушке, благодаря любви и щедрости которых Англия стала мне вторым домом. Без вас эта книга не появилась бы.

Притхи Рао. Сделанный тобой критический разбор рукописи бесценен, а твоя дружба тем более.

Маме и папе — за то, что вдохновили меня следовать безумной писательской мечте. Моим свекру и свекрови Хауэллам за любовь и поддержку.

Полу. Ты — все самое хорошее, вдохновляющее и подлинное в этом мире. Без тебя жизнь была бы совсем невеселой. Я безумно тебя люблю.

Роти — традиционные индийские тонкие лепешки из пшеничной муки.

Саутолл — западное предместье Лондона, район компактного проживания выходцев из Индии, особенно пенджабцев.

Гурдвара — сикхский храм. Сикхизм — одна из индийских религий, иногда считающаяся ответвлением индуизма.

Энфилд — большой район (боро) на севере Лондона.

Гурмукхи — пенджабское письмо.

Бхангра — пенджабский национальный танец.

Самоса — индийский жареный пирожок с начинкой.

Лангар — пища, бесплатно раздаваемая в сикхских гурдварах, а также помещение для ее раздачи и совместных трапез.

Джаты — крупная этнокастовая группа, населяющая северо-западные области Индии, в том числе Пенджаб.

Камиз — национальная индийская одежда: длинная, обычно до колен, блуза с разрезами по бокам, которую носят со свободными штанами (шальварами). Вместе такой костюм называется шальвар-камиз.

Традиционное приветствие пенджабских сикхов, означающее: «Бог всемогущ и бессмертен».

Гори — белая женщина, европейка (гора — европеец, горе — европейцы).

Дал (дхал) — индийское блюдо: суп-пюре из бобов или чечевицы.

Масала — индийское название любой смеси специй.

Джалеби — индийский десерт наподобие чакчака или хвороста.

Бродвей — центральная улица Саутолла.

Скрэблл (скрабл или скрэбл) — это классическая английская настольная игра, требующая составления на специально размеченной доске слов с помощью фишек-букв.

В лангаре обедающие сидят прямо на полу длинными рядами.

Тава — кастрюля.

Сева — безвозмездное служение обществу, добровольная повинность.

Нанак (1469–1539) — религиозный мыслитель, основатель сикхизма, первый из десяти сикхских гуру.

Чайвалла — рыночный торговец, занимающийся приготовлением чая со специями.

Курта — индийская длинная свободная рубашка-платье.

Ленга — традиционная индийская одежда: длинная, расширяющаяся к низу юбка.

Гулаб джамун — сладкие шарики из молочного теста; барфи — помадка из сгущенного молока наподобие молочного шербета.

Сангит — предсвадебные посиделки с танцами и песнями, часто только для женщин.

Бинди — точка на лбу.

Табла — индийский барабан.

Ладу — индийский десерт из муки, сахара и масла в форме шариков.

Иззат — одно из важных понятий в культуре Индии, комплексное понятие о личной и семейной чести и достоинстве.

Бети — дочка (пенджабск.).