Здесь речь пойдет о некоторых признаках, коренным образом отличающих ментальное поле сознания восточных европейцев от западной ментальности. Чтобы избежать обвинений в какой-либо предвзятости, автор оперирует текстами русских и зарубежных писателей, философов и публицистов, так или иначе касавшихся этой темы.

Основным источником в изучении истории языка ли, литературы или идей является письменный текст, счастливо сохранившийся до наших дней. Достоверность источника, его содержательность имеют первостепенное значение при оценке тех терминов и суждений, на основе которых мы и восстанавливаем малоизвестную историю русских идей. Прежде чем говорить о терминах и связанных с ними понятий, необходимо вглядеться в источники наших сведений о прошлом. Обсудим некоторые вопросы истории древнерусской литературы, которая еще не разграничивала свои тексты на художественные, научные или идеологически важные. Каждый текст мог содержать в себе и научные сведения, и развиваемые автором идеи, и обязательно был художественным в том смысле, какой придавался этому понятию в те времена.

Для удобства и краткости рассуждений воспользуемся старинным, восходящим к средневековым схоластам символическим образом семантического треугольника, с помощью которого можно показать связь между основными понятиями нашей темы, между идеей — словом и — предметным миром, а именно:

Идея — это всякая мысль, облеченная в мыслимую форму, и представление, и образ, и понятие; знак в нашем случае слово, а вещь — всякое телесное явление действительности, воплощающее идею и выраженное в слове знаке, в нашем случае это текст. Так рисуется и историческая последовательность погружения в текст: исследователь переходит от слова через идею в текст. В такой же последовательности рассмотрим и нашу тему, с разных сторон разворачивая перспективу развития древнерусской литературы.

Слово: определение культурного контекста. Древнерусская литература разделяет все особенности европейских средневековых литератур, с тем лишь отличием, что на Руси устная народная и книжная христианская литературы сосуществовали параллельно, обслуживались различными типами языка, используя разные жанры и распространяясь каждая в своей социальной среде (напр., в Византии классическая — языческая — литература обреталась в верхних слоях общества, у нас же язычество долго держалось в нижних — в народе). Это различие обусловило особенности развития литературных текстов на Руси. «Народная библия», т. е. переработанные в духе сказаний и легенд, а впоследствии и сказок, ветхозаветные сюжеты через апокрифы (запрещенные церковью тексты) попадали в народную среду и перерабатывались здесь в духе низовой литературы. Полный текст Библии мы получили только в 1499 г., в народе же легенды о царе Соломоне и Китоврасе, о других ветхозаветных героях известны с XII в. (они восходят к текстам антииудейской Толковой Палеи, составленной на Руси), а в духовных песнях и в заветной (глубинной) Голубиной книге все эти герои собираются вместе, чтобы истолковать смысл жизни и бытия. Так сложились два уровня, или лучше — два слоя древнерусской литературы, для христианина и для крестьянина. В известной мере это создало и традицию: наряду с официальной, рекомендуемой литературой на Руси всегда сохранялась литература второго плана, немаркированная по идеологическому признаку, можно даже сказать, «подпольная», диссидентская и тем особенно привлекательная. Именно в таких текстах развивались процессы, которые впоследствии охватывали изменением все уровни русской литературы. На отважный эксперимент в поисках нового содержания и свежих форм шла именно низовая литература.

Второе отличие от западноевропейской средневековой литературы определяется тем же. На Западе сакральные тексты существовали на латинском языке, а народная литература возникала на основе испорченной латыни, в многочисленных вариантах романских или германских языков. На Руси все слои литературных текстов создавались на одном языке — славянском. До начала XV в. диалектные отличия были несущественны и не влияли на расхождение в текстах. Поэтому создавшееся положение — два уровня текстов — создало не два литературных языка, как на Западе, а два стиля одного языка. Их взаимное влияние друг на друга впоследствии обеспечило развитие художественных средств литературного текста.

Третье отличие хорошо известно. Гений Аристотеля подарил Европе ту великую мысль, что мысль и язык взаимозависимы, что идея не может существовать без воплощения в слове, что логическое и языковое представляют собою две стороны одного листа, на котором и записаны знаки культуры. Разорвать их никак нельзя, но их «разорвали» разделившиеся христианские конфессии. Из формулы

ratio = мысль > ментальность,

logos = язык > духовность,

католичество извлекло первый член, а православие — второй. Это обусловило и особенности средневековых европейских литератур, и отношение к ним разных слоев общества.

Разумеется, на практическом уровне существования это не приводило к тому упрощенному состоянию, которое часто приписывается сегодня русским: будто в отличие от логически строгой мысли и прагматической рассудочности западного человека мы обретаемся на уровне образов и впечатлений и неспособны к разумному решению проблем. Рассудительность и практическая тонкость мысли русского мужика поражает иностранца с XV в., с этим тоже все в порядке. Речь идет о предпочтениях: для русского сознания духовно идеальное, возвышающее над бытом выше приземленно человеческого рационализма. Дух направляет мысль, а не наоборот.

Не забудем, что ratio и logos представляют собой одно и то же единство логического и лингвистического, мысли и слова, и только выражено оно в латинском или в греческом термине. Мы наследники византийского Логоса, но даже сравнение смыслов греческого и русского слов, logos и «слово» при внешнем их подобии показывает различия, существующие между культурами. Греческий термин образован от глагола со значением ‘говорить’, тогда как «слово» — от глагола со значением ‘слушать’. В греческом слове преобладает идея разумности, того же ratio, тогда как для славянского употребления более характерно значение, связанное с выражением духовного, а не рассудочного знания. В греческом подчеркивается индивидуальная возможность человека распоряжаться своим собственным «логосом», а в славянском указана зависимость личного «мнения» или суждения от общего, соборного восприятия или знания (совместного co-знания) — не личным разумением человека, а божьим произволением, в которое надлежит «вслушаться». Такое предпочтение коллективного и возвышенного существенно, оно подчеркивает направленность славянского выбора. Оказывается, даже при переводе греческого термина logos славяне заимствовали природно свое, то, что ближе их духу: «Ratio есть человеческое свойство и особенность; Логос метафизичен и божествен» (Лосев 1991: 215).

Сказанным определяется и предпочтение в производной терминологии. Модное ныне слово «менталитет» («ментальность» в русской форме) соотносится именно с рацио; в русской традиции ментальности соответствует духовность, т. е. та же способность воспринимать и оценивать мир и человека в категориях и формах родного языка, но с преобладанием идеальной, духовной точки зрения. Когда русский философ пишет для западного читателя, он вынужден «переводить» понятие духовности, подобно тому, как это делает Николай Бердяев: «Русский ментализм еще скажет свое слово Европе». Речь идет о «русской духовности».

В остальном средневековая культура совпадала на Западе и на Востоке Европы, характеризуясь следующими признаками:

а) эта культура носит вербальный характер — все средневековые «художества» исходят из слова («В начале было слово...»), а особое отношение к Логосу обусловило у православных предпочтение «Иоаннова христианства» (слова Николая Бердяева намекают на Четвертое Евангелие) христианству «Петрову» или «Павлову»;

б) средневековая культура насквозь символична, поскольку принятие христианства ведет к заимствованию готовых христианских символов, последовательно сохраняющихся как образец в литературе новопосвященных «новых людей»; это обусловило художественные особенности текстов, о которых речь ниже, но главное, что несет с собой символ, — «утрату красок» (Лев Карсавин) в восприятии и изображении мира; такова цена, которую платит культура за углубление смыслового поля личного сознания христианина;

в) средневековая культура традиционна — это культура культа, и тексты её таковы же (формульность, этикетность, канон). Общность языка и равноценность заложенных в древнерусских текстах идей сохраняли массив текстов почти неизменным, обеспечивая общность культурной традиции во времени и в пространстве распространения Slavia Orthodoxa — православной культуры Средневековья.

Национальная культура создаётся постепенно путем диффузии исконно славянских (языческих) и заимствованных христианских черт, но первые книжные жанры заимствованы.

В заимствовании литературных жанров велика роль языка-посредника; таковым поначалу был для нас старославянский язык (возник в X в. на староболгарской основе), к моменту распространения христианских текстов на Руси уже имевший качественные переводы с греческого и латинского языков. Более того, и потаённую литературу — апокрифы различного содержания — древнерусские книжники получили сначала в переводах, сделанных в Восточной Болгарии. Разница заключалась лишь в некоторых расхождениях в лексике и в произношении. Например, там, где болгарин писал жизнь или болѣзнь, русский автор предпочитал слова живот и болесть или недуг. Если болгарский книжник по старинке писал (и произносил) благодѣть, нощный вран, прежде, то русский его собрат заменял подобные формы на благодать, ночной ворон, преже или (что важно) оставлял их наряду со своими разговорными формами, так что в результате столкновения старых и новых форм в одном тексте постепенно вырисовывались различия в стиле, высоком и обычном.

Так преобразовывался материал литературного текста — форма, в которую облекается всякая мысль. И в нашем изложении, естественно, возникает проблема языка, стиля и жанра.

Язык изменяется постоянно; сначала в качестве литературного языка (языка древнерусской литературы) был представлен только церковнославянский (и параллельно ему «наддиалектный» русский в устных формах фольклора — с усреднением диалектных форм, с обобщением литературных формул независимо от места сложения устного текста). С XVII в. мы видим уже соревнование двух форм литературного языка, церковнославянского и русского, а с XIX в. в качестве литературного (и языка литературы) является и навсегда остается национальный русский, потому что развитие новых поэтических средств и речевых формул возможно только на материале родного — «живого» — языка, только он обогащается семантически.

Стиль также постоянно преобразуется, на первом этапе [1] с предпочтением высокого стиля как единственного, на втором [2], а это рубеж XIV-XV вв., «Зрелое Средневековье», в поэтической практике открывают (Епифаний Премудрый) стиль средний и, наконец, стиль «подлый», т. е. низкий (этап [3] в середине XVII в. в текстах протопопа Аввакума). Формула речи как основной элемент текста семантически сводится к отдельному слову, сгущается в одно слово. Никогда не знаешь, действительное ли событие описывает автор древнерусского текста; иногда события никакого не было, но искусный подбор художественных формул может его воссоздать, как случилось это, например, с летописным описанием битвы на Альте в 1016 г. В древнерусском тексте этапа [1] вещь создается словом, но такое слово как символ и образец сохраняется и в последующих воспроизведениях текста; так, образы святых братьев Бориса и Глеба, созданные в произведениях второй половины XI в., в текстах начала XV в. представлены как символы: на Куликовом поле они ободряют русских ратников, суля им победу. В пределах традиционных текстов возникает устойчивое соотношение между семантикой-смыслом и стилем-формой:

Принадлежность к литературе стала определяться не только границами жанра, но и характером стиля. Именно поэтому многие жанры древнерусской литературы уходят из «беллетристики» — создается новый тип художественной литературы, возникает проблема авторства, прежде всего как возможности выбора поэтических средств языка и жанра.

В связи с этим преобразуется и жанр, что видно на любом традиционном жанре древнерусской литературы: житие постепенно развивается в «поведание» или «повесть» (например, о князе Скопине-Шуйском, народном герое XVII в., по прежним канонам тоже своего рода житие), а эта последняя незаметным образом переходит в жанр романа в Новое время (например, протопоп Аввакум пишет о живом себе в своём житии, превращая житие в «первый русский роман»).

Так обстоит дело с той исходной точкой, которую в семантическом треугольнике мы назвали «словом»: «Вначале было слово».

Идея: периодизация по различительным признакам. Итальянцы читают Данте как понятного им даже по языку писателя; с некоторыми оговорками то же относится к любому классику мировой литературы в европейских странах. Младшего современника Данте — первого великорусского писателя, известного по имени, Епифания Премудрого нам приходится переводить на современный язык: глубина исторической памяти у нас прервана культурными революциями XVII и XIX в. Изменились литературный язык, типы художественного творчества и принципы сложения текста.

Все такие изменения происходили во времени и определялись своими условиями. Изменялся сам стиль жизни, и литература откликалась на эти изменения.

Чтобы лучше увидеть смысл происходивших изменений, выделим три периода, которые не раз еще будем рассматривать и дальше.

Древнерусский период (эпоха 1) — с XI до XV в., это раннее Средневековье; старорусский период (эпоха 2) — до конца XVII в., это Зрелое Средневековье; далее начинается Новое время, со своими частными временными периодами, причем процессы, начинавшиеся в XVII, с разной степенью яркости и силы продолжались позже, вплоть до наших дней, доводя до крайности начатое раньше; мы не будем говорить о Новом времени подробно (это не наша задача), но XVII в. выделим как особый, переходный в развитии древнерусской литературы (эпоха 3).

Сначала расставим декорации — опишем внешние условия, в которых осуществлялась древнерусская литература. Разграничительные линии проходят по следующим признакам:

Происходит развитие этноса, на каждом этапе выделяется новая сущность: 1) народность — 2) народ — 3) нация — каждый раз со своим особым отношением в том числе и к литературе. Возникает дифференциация национальных и социальных групп, появляются собственные их интересы и рождаются новые ценности.

Изменяется форма государственности, соответственно: 1) Древняя Русь — 2) Московская Русь — 3) Россия (как империя) — каждый раз со своим кругом литературы, жанров и стилей. Эти этапы не следует смешивать, ибо формы государственности развиваются, проходя каждая свой собственный путь.

Конфессионально это последовательное движение от язычества к христианству (на этапе 1; любопытна параллель между «Словом о полку Игореве» и «Словами» Кирилла Туровского), затем от культа к культуре (на этапе 2; возможно появление жанров внеконфессиональных, даже научных, типа Логики), наконец, от культуры к цивилизации (на этапе 3 как развитие от идеи к вещи, с изменением предпочтений — от духовного к материальному). Историки русского христианства показывают глубокое различие между христианством Древней Руси и христианством Московской Руси; первое преисполнено еще «жизнерадостно языческих» черт, второе сурово аскетично, это «монашеское» христианство. Различны и символы (София сменяется Троицей), и идеальные типы святых (затворник Феодосий Печерский — работающий «на мир» Сергий Радонежский), и идеология (аристотелизм сменяется неоплатонизмом). Все три признака укладываются в известную формулу

православие — самодержавие — народность.

Такова действительность трехмерного пространства бытия, в которой действует важный компонент культуры — литературный текст. Что же касается критики в адрес самой формулы, то она тщетна. Конечно, это не формула «русской имперской идеи», как хотели бы представить дело некоторые. Каждый член есть термин заимствованный, это кальки. Православие на Западе известно как католичество, самодержавие — калька с греческого же «автократия», народность — тоже калька, но с немецкого Volkstum (термин немецких романтиков начала XIX в.). Однако объективно трехчастность внешней формы русского национального бытия сложилась в такую именно формулу. Очень удачную формулу. В её границах происходило развитие всех значимых признаков национальной идеологии. Как символическая формула, она сама по себе вторична (в её основе идея Троицы), однако как парадигма эта формула помогает сформулировать многие вытекающие из нее идеи и лозунги.

Посмотрим же, как указанная последовательность осмысляется в общественном сознании.

Логически это последовательные этапы раскрытия «понятия», его «схватывания» (поятия): сначала особое внимание привлекает объем понятия (1 — денотат, т. е. предметное значение), затем — содержание понятия (2 — десигнат, т. е. признаки, на основании которых вещи определяются), наконец всё понятие целиком (3 — самый термин «понятие» известен у нас лишь с начала XVIII в.). В связи с этим происходит и углубление понятия «литература». Оно качественно преобразуется.

Художественно, с точки зрения отражения логических отношений, происходит сначала развитие метонимии (1 — это средство истолковать заимствуемый символ), затем — метафорического эпитета (2 — «извитие словес» с разными типами определений, главным образом типичного признака — постоянный эпитет типа добрый молодец или красная девица, которые в законсервированном виде сохранились в народной поэзии, восходящей к культуре того времени) и, наконец, — аллегории (3 — краткий период барокко в конце XVII в.; оказался слишком искусственным для русского сознания и благополучно исчез) с окончательной победой метафоры как творческого (авторского) принципа организации текста.

Семиотически эти изменения сопровождаются сменой знаковых систем; на каждом этапе преобладает свой тип: имя 1 — знамя 2 — знак 3. Имя собственное образно значимо (сравните в «Слове о Законе и Благодати» Илариона в XI в.: имена Сара — Агарь, Исаак — Измаил при праотце Аврааме, расположенные в известном порядке, создают идейную композицию Слова, символически значимый подтекст всего произведения; специальные словари-толковники служили для истолкования значимых имен). Роль личных имен у язычников и долгое время даже у князей была особой: имя и есть человек, имя и есть вещь.

Знамя (и знамение) символично, это предзнаменования (голос младенца Варфоломея, будущего Сергия Радонежского во чреве матери). Знак же напрямую вводит в понятие, он относит к определенному классу лиц (Иван Петрович Сидоров — отчество по отцу и дедина — родовое имя: одновременно в формуле представлены индивид — вид — род).

Имя целиком образ, знамя — символ, знак — рассудочное понятие о принадлежности к классу вещей.

На протяжении всей истории развития русского самосознания в качестве основного сохраняется убеждение в том, что идея вечна и представляет особую ценность, из нее нельзя исходить, в нее следует входить. На этом утверждении основан русский «реализм», который и стал русской формой философствования вообще.

Но постоянно изменяются, развиваясь, принципы классификации: эквиполентность (равноценность) 1 — градуальность (иерархичность) 2 — привативность (попарная противоположность) 3. Их можно рассмотреть на примередвух символов: добро и зло, свет и тьма. В «Слове о полку Игореве» представлена равноценность двух противоположностей (отчего говорят даже об «остатках язычества» в этом памятнике, что неверно: это обычный дуализм равноценного, одинаково принимаемого). В «Задонщине» и в «Повести о Мамаевом побоище» (начало XV в.) те же символы даются в переходах оттенков света и добра (даже блага) от Сергия Радонежского (абсолютное благо, свет) через Димитрия Донского к Ольгерду (который все же не дошел до Куликова поля) и к Олегу Рязанскому (активно призывавшему к походу против Димитрия) и, наконец, к Мамаю; интересно использование имени Ольгерда (в действительности Олег «пересылался письмами» с Ягайлом) — это эвфоническая перекличка (Ольгерд — Олег). Понижение степеней блага показывает, что зло — всего лишь отсутствие добра, связанное с невозможностью блага. Позже, в «Казанской истории» (о войне Ивана Грозного с татарами) или в повестях о польском нашествии, отражается уже привативность в распределении «сил», мы : они (с вариантами в обозначении противников агаряне, измаилтяне, злы татаровя и пр.). Положительной является наша сторона, вражеская маркирована отрицательно: со злом начинают бороться.

Дело не ограничивается литературой. Культура объемна, и все искусства охватываются новым типом классификации. Так, с конца XIV в. одновременно с плетением словес в градуальном исчислении синонимов (Епифаний Премудрый) в иконописи (Андрей Рублев) замечается тональная градация красок и характерные пробела как своего рода светотени. Андрей Рублев создает свою Троицу как воплощение градуальной иерархии равноправных Лиц, изменяются стили в архитектуре, в стиле жизни (средневековая иерархия, выраженная у нас в знаменитом местничестве). В Новое время иначе, привативность как принцип исчисления объектов распространяется на любую сферу культурного быта. Теперь бинарность явлена как прямая противоположность оппозитов по качествам различения, обостряется борьба между этими противоположностями, и принцип личности выходит на первый план. Все противопоставлены всем, и оценка исходит от «Я».

Дискурсивно, с точки зрения возможности высказаться, — развивается содержательная последовательность форм высказывания: загадочное древнерусское молчание — возвышенный средневековый монолог — и диалог Нового времени, диалог, теперь сменяющийся хором. Поэтический дискурс как диалог описал М. М. Бахтин, но уже в начале нашего века Антон Чехов в своих пьесах показал переход к хору — одновременной речи всех, не слышащих друг друга. Это в корне противоречит определению «слова», которое обязательно нужно слышать.

Необходимо по-разному подходить к типу дискурса на каждом этапе его развития; например, теория диалога Бахтина для анализа древнерусских текстов не годится. «Молчание» древнерусской эпохи — это отсутствие собственной речи, но большая активность в дискурсе; очень много заимствований, переводов с разных языков, калькирования важных терминов, ментализации посредством авторитетных образцов речи; даже в «Слове о законе и благодати» собственных слов Илариона очень мало — перед нами текст, в котором авторская мысль передана библейскими словами и образами. Монолог является с XV в., но не каждому доверено произнести его. Когда Епифаний Премудрый составил житие Сергия Радонежского, его текст не сразу был принят в качестве освященного, специально пригласили известного агиографа, Пахомия Логофета, который и переработал уже существующий текст Епифания в типично житийный текст. То же в XVI в.: царскому духовнику Сильвестру как бы доверяется «произнести» монолог на темы Домостроя, а митрополиту Макарию — на темы житийных текстов и т. д. Диалог возникает с двух сторон: говорят и обидчики, и обиженные; например, в XVII в. спорят друг с другом никониане и старообрядцы. Диалог в культуре, в сущности, и стал возможен лишь в результате раздвоения культа на старое и новое, на архаистов и «новаторов» в отношении к форме.

Так мы подошли к категории текст.

Вещь: текст и слово. Отношение к тексту, слову и самому творчеству исторически также изменялось.

В древнерусский период текст предстает как essentia, с XVII в. и в Новое время он воспринимается как existentia (Матхаузерова 1976: 271-284).

Различия таковы.

В Средневековье текст понимается вещно как явленность сущности, его надлежит ведать и сказать (растолковать, раскрыть) как сокровенное и неведомое, как манящую тайну. Читатель должен перечитывать текст, один и тот же Текст, углубляясь мыслями в его первосмысл. Текст ни в коем случае не должен изменяться, но, приспосабливаясь к обстоятельствам, он может и обязан видоизменяться. «Слово о полку Игореве» — загадочный текст, как будто даже и утраченный. Великое произведение древности — почему оно не сохранилось? Дело даже не в том, что «монахи» его уничтожали, а татары сожгли все списки. ТЕКСТ остался, и он известен: например, как «Задонщина» или как более поздние, уже и стилистически иные, его варианты. Прежние варианты потому и не переписывались, что влияли на свои продолжения, ибо на эту тему текст уже есть. Он один, и все продолжения Слова — только его варианты. Варианты прочтения, т. е. коллективного восприятия текста. Текст выражает идею, а не отражает реальность. То, что в единственном списке «Слова» XVI в., дошедшем до начала XVIII в., перепутаны были листы, объясняется тем же: последовательность действий в описании не имеет значения, коль скоро сохраняется идея текста. То же и в поздние произведениях. Домострой целый век переписывали с дополнениями по мере нужды, с перестановками и правками как коллективный текст, текст как жанр, текст как образец. Слово о полку Игореве и любой древнерусский текст, в том числе и Домострой, представлены не фактом рукописи, а как система, существующая вне человеческой воли, как «от отцов пошло».

С XVII в. развивается вполне релятивистская теория текста: всякий текст относителен, его можно критиковать, соотносить с другими текстами, каждый раз новыми; он всего лишь источник информации, которую достаточно поверхностно знать и не обязательно глубинно ведать, достаточно проговорить известное. Теперь текст не перерабатывается (каждый древнерусский текст имеет свои редакции и варианты; чтобы их выявить, разрабатывается особая текстология) — теперь пишется новый текст; сравните Домострой новгородской редакции с Домостроем Сильвестра (уже канонический текст и даже с «клеймом» автора: с послесловием, обращением Сильвестра к сыну Анфиму). Текст теперь не система, а норма. Нормативность же текстов созидается государственной властью, прямым давлением государственной власти. Нормализация общественной и семейной жизни в царствование Ивана IV учреждается текстами Стоглава 1551 г., Четьих-Миней митрополита Макария, высочайше утвержденными списками летописи и т. д.

Различие между системой языка и возникающей на ее основе нормой его употребления состоит в следующем.

Система объективна, существует сама по себе, реально; норма организуется — это не вещь, а идея. Св. Кирилл-Константин приложил усилия, чтобы за славянским переводом Писания добиться признания статуса достоинства и образца, т. е. (соответственно) ранга стиля и текста. Первые наши образцовые тексты действительно были переведены или обработаны; так, «Житие Феодосия Печерского» — слепок с византийского «Жития Саввы Освященного», «Моление Даниила Заточника» — с текстовых формул переводных Изборников 1073 г. и 1076 г.; то же относится к летописи и т. д. В Новое время место цельного образца занижает сорганизованная и мыслимая парадигма, представленная и описанная в специальных руководствах, грамматиках, словарях (сравните Грамматику Мелетия Смотрицкого 1619 г., в которую вошли реконструкции форм, не соотнесенные ни с системой реального языка, ни со стилями литературы того времени).

Изменяется само понимание многих сакральных явлений. Так, в житии Феодосия чудо явлено в вещи (находится пища в дальнем углу пещеры) — в «Житии Сергия Радонежского» совсем иначе, чудо обретается в слове (Сергий благословляет Димитрия на победу). Изменяются ключевые символы христианства, это качественно два разных состояния: в Древней Руси — София, в Московской Руси — Троица. И т. д.

Система допускает варианты. Например, различные сборники поучительных Слов Иоанна Златоуста, почитаемого на Руси, видоизменяются системно, представая как Златоструй в XII в. — Златая Чепь в XIII в. — Измарагд в XIV в. (смарагд — изумруд, служивший увеличительным стеклом) — Маргарит в XVI в. (жемчуг) и т.д. Любопытно развитие внутренней формы в означивании сборника: золотая струя — золотая цепочка — изумруд — жемчужины. Сущность текста — инвариант один, общий, он сохраняется постоянно, но изменяет свои формы, представая в вариантах (списках и редакциях). В Новое время это исключено: право авторства запрещает компиляцию и плагиат, оно требует нового инварианта текста, создаваемого посредством другого автора.

Преобразование системы в норму вызывало много нежелательных действий, в том числе и механическое уничтожение древнерусского запаса текстов: на Красной площади в Москве с XV в. запылали костры из «обветшалых книг».

Ритуальность канона (важно даже то, как работает писец) сменяется жёсткостью новой традиции, допускавшей в принципе выбор форм в том или ином стиле, жанре и т. д. Если согласно канону, скажем, описание боя в древнерусском тексте дается вполне однообразно, то уже у Пушкина, Марлинского или Льва Толстого оно всегда отличается авторским своеобразием в подборе слов и создании образов.

В древнерусских текстах выражена синкретическая цельность характеристики (это идеал подобия, для которого главное духовность), ибо ценности у всех и для всех одни и те же; в Новое время ценности различаются по интересам; в таких условиях становятся возможными уже и описания природы, и портреты героев, и авторские отступления, и описания обычных вещей.

В древнерусской литературе обращение к высокому — вечность в центре внимания (даже по употреблению глагольных форм), глаз оглядывает направление сверху вниз или снизу вверх. В Новое время развивается горизонтальный вектор право-лево, на фоне торопливости сиюминутных впечатлений, когда важно осознать явление, а не проникнуть в его сущность, впадение в скороговорку низкого стиля и речевая неряшливость.

По всем этим признакам возможны разновременные переходы и возвращения, взаимные замены, тонкие оттенки и пр., но в целом, полнотой совпадающих признаков, соединением всех черт противопоставление старого новому верно. Основной принцип организации текста в древнерусском — соединение (конъюнкция), затем распадение подобий в а-конъюнкции и в Новое время разъединение по всем параметрам (дизъюнкция) (это термины Игоря Смирнова, но они соответствуют намеченной выше периодизации, см.: Смирнов 1991).

Характерно изменение отношения к художественному тексту в наши дни. Филологи первой половины нашего века текст понимали как исходное априорное понятие, как готовая в производстве вещь. Семиотики середины века понимали текст как пересечение точки зрения автора и читателя; такой текст каждый раз как бы воссоздается заново; он не только пишется (автором), но и читается авторски как заданный, как идея. С этим же связано широко распространившееся перенесение терминов специальных (текст, контекст, подтекст, затекст) на жизненные ситуации, т. е. вторжение в вещь (основная проблема постмодернизма).

В наши дни возникает стремление прочитывать текст, истолковывая слово. Читатель должен поставить себя на место автора, чтобы понять его идею как осуществленную вещь. Герменевтика — искусство толкования, выходит на первый план при восприятии данного текста в его заданности автором.

Вот почему при чтении древнерусских текстов, оценивая их содержание, мы должны сознавать, что современное восприятие старинного произведения («вещи») через древнерусское «слово» должно стремиться к тому, чтобы «идею» его понять и осмыслить в полном соответствии с тем, что было, как оно было и почему совершилось.

Вопросы для обсуждения:

1. Расскажите, как происходило становление русской ментальности.

2. Как повлияло развитие книжной традиции на Руси на это становление?

3. Как происходило восприятие текста в зависимости от развития книжной традиции?

Темы для рефератов:

1. Становление русской ментальности через анализ текстов:

а. Домострой новгородской редакции и Домострой Сильвестра.

б. Моление Даниила Заточника.

в. Слово о полку Игореве.

2. Развитие смысловой цепочки: народность — народ — нация.

Литература:

1. Лосев А. Ф. Философия. Мифология. Культура. — М., 1991. — С. 215.

2. Матхаузерова С. Две теории текста в русской литературе XVII века // ТОДРЛ. Т. XXXI. — Л., 1976. — С. 271-284.

3. Смирнов И. П. О древнерусской культуре, русской национальной специфике и логике истории. — Вена, 1991.

Новые идеи рождаются на стыке наук — достаточно известная истина. Новые направления традиционных наук возникают в тревожном обществе разноплеменного характера. Таково было и открытие ментальности в начале XX в. Ментальность открыли в себе петроградцы в тяжелые послереволюционные годы — два безработных академика и один диссидент. Сначала А. А. Ухтомский высказал мысли о психологической доминанте и ускользающем хронотопе, затем В. И. Вернадский — о всепознающей ноосфере и, наконец, бунтарь-философ С. А. Аскольдов (Алексеев) — о концепте. На протяжении 20-х годов учение сложилось в зачаточном виде, пригревшись в стенах Петроградского университета. Но, как это обычно и бывает, сложилось оно слишком рано — мысль опередила события. Перед страной и наукой стояли другие задачи, перед обществом — тоже. Вдобавок действовали сокрушающие законы корпоративности: биолог Ухтомский, геолог Вернадский и философ Аскольдов в мыслях своих шли параллельно, но явления терминологизировали по-разному, в духе собственных своих научных традиций, и каждый получил известность в определенной научной среде, отчасти изолированной от соседних. Всемирный разум, генетически закольцованный в умственной доминанте и представленный в мистической «монаде» концепта не был явлен миру во всех подробностях своего существования.

Академические встречи и предварительный обмен мнениями разнесли эти несобранные воедино идеи по миру; высланные из Петрограда ученые делились ими с германскими и французскими коллегами. Неопубликованные до поры, эти идеи подхватывались расторопными европейскими умами, основательно прорабатывались немецкими и изящно отделывались французскими учеными, представ в законченных схемах французского mentalite-ментализма (откуда и пошел этот термин), обработанный в формах немецкого менталитета, скрывавших под собой родимые пятна ментальности. Представление о явлении облеклось в национальные формы языка, но споры об основной единице ментальности долго тревожили умы.

Научное направление родилось в многонациональной среде Петрограда, заканчивая путь классического русского реализма; став философской силой, оно сгустилось из православного миросозерцания, подпитанного идеями последнего платоника Европы — Лейбница: идею концепта сформулировал лейбницианец Аскольдов. Только реалисты могли понять непротиворечивую противоположность сущности и явления, нарекая их разными именами: концепт и понятие, — но представляя их как единство; только реалисты способны были осознать, что понятие как проявление концепта конструируется путем научной расшифровки высокого символа (образного понятия) житейским его образом.

XXI век подхватил и развил учение о концепте, представив его в виде разнообразных вариантов. Основную единицу ментальности можно представить различными терминами, но чаще всего употребляемый термин «концепт» легко смешивают с «понятием», поскольку в латинском языке conceptus — то же, что и понятие, тогда как существует форма среднего рода conceptum, означающее «зерно» — в данном случае, зерно первосмысла, «прорастающее» в текстах законченным смыслом. Концептум отличается от концепта-понятия как сущность от явления.

Каждая наука представляет себе концепт в соответствии со своими конкретными задачами и целями. В отечественном обиходе обозначились следующие направления.

Био-психологические работы по ментальности отражают взгляд на народную ментальность «изнутри» самого народного характера; это база, основание исследований, своего рода метод саморефлексии, раскрытие «внутреннего человека» в себе самом. Благодаря этому особую ценность приобретают работы, исполненные носителями данной ментальности. Только они способны нейтрализовать некоторые русофобские труды Дж. Биллингтона, А. Вежбицкой и др., формально, пристрастно и декларативно подходящих к теме.

Оставим в стороне теорию генотипа, исходящую из утверждений, якобы в любом народе существует определенный врожденный генотип, определяющий «расовую» ментальность. Пробные заявки А. И. Ракитова на эту тему встретили в печати дружный отпор. Говорить серьёзно о генетической природе ментального ряда вряд ли стоит, тем более — обвинять целый народ за индивидуальные отклонения отдельных личностей. Непосредственного выхода идеи к делу и вещи нет: между идеей и миром стоит слово.

Работ по психолингвистике довольно много, они рассматривают прагматику языковых форм в удобном для исследователя субъективном аспекте (А. Р. Лурия, Р. М. Фрумкина). Русские философы также подчеркивали значение подсознательного в душе русского человека (Б. П. Вышеславцев, Н. О. Лосский, С. Л. Франк и особенно Н. А. Бердяев). В обобщенном понятии «народ» всегда проявляется средний тип психосоматического поведения, которым и определяются основные установки национальной ментальности. Но «средний тип» — понятие уклончивое и как раз для русского несвойственное, поэтому трудно согласиться с утверждениями тех, кто приписывает русскому народному типу характер параноидальный (И. Смирнов) или эпилептоидный (К. Касьянова). В старых работах на эту тему упор делался в основном на традиции материальной культуры, для которой и идея вещна, т. е. представлена феноменально. Русская ментальность представала как духовность, ее сводили к духовным поискам соборного сознания, концептуального по существу. Это своего рода «богословская интуиция» русского народа, определяемая исповедуемым им реализмом. В «резкой противоположности» Западу «русский принимает онтологическую божественность природы, которую мы назвали софийной» (Г. П. Федотов). Единение с Природой делает человека природным, наполняя его природной силой.

В русской традиции нет необходимости психическое сводить к биологическому, как это делают на Западе; сравните книги Дж. Лакоффа или Ст. Пинкера, ограничивающих свои исследования теорией генотипа (существует врожденныйгенотип, определяющий народную ментальность) или сводящих ментальность к «общечеловеческим ценностям» («Все люди мыслят, пользуясь той же самой концептуальной схемой», с помощью которой можно понять и объяснить мир — Лакофф). Говорить о генетической природе концептов ментального ряда вряд ли возможно, непосредственного выхода идеи к вещи нет: между идеей и миром стоит слово, а слова различны в языках мира.

В отличие от западных языков русская ментальность строго различает «дух-душу» и «мысль»; на этом основано мнение, что только у русских возможна настоящая психология. Данные не на фоне других (отмеченных положительно) ментальностей классические русские работы по народной психологии показывают черты русского характера объективно и содержательно (Н. А. Бердяев, В. М. Бехтерев, П. И. Ковалевский, Д. Н. Овсянико-Куликовский и др.). Русская ментальность в ее первородном виде, такая, как она отражена в ментальном «Толковом словаре» В. И. Даля, сегодня уже не существует, однако как идеал она выражена в концептах русского сознания и представлена в полном лексиконе. К сожалению, теперь намечается тенденция к замещению русских концептов заимствованиями, что отрицательно сказывается на самой ментальности, особенно у молодежи. Но живой характер народной ментальности удостоверяется постоянным «искривлением» заимствуемых концептов в сторону русских представлений о демократии, власти, свободе и т. д. Это хорошо показано в новейших трудах по «культуре речи», которая прагматически связана с проблемой ментальности (Л. В. Савельева).

Народный характер — явление сложное, не столько психологическое, как общественное (социальное, «соборное»). Он сложился исторически и являет собой концентрированный опыт народа. Внимания требует также терминология. Л. Н. Гумилев утверждает, что национальный характер — вообще миф, поскольку характер не только и не столько психологическое явление, как социальное: он сложился исторически и представляет собой концентрированный опыт народа (В. В. Налимов).

Но ментальность также явление культурное, поэтому подход к ней возможен и в этносоциальном, этнокультурном аспекте.

Основная содержательная форма этого подхода к ментальности — символ. Сама ментальность понимается как совокупность символов, необходимо формирующихся в границах данной культурно-исторической эпохи и закрепляющихся в сознании людей путем повторения; это ключевые онтологические представления, которые образуют ядро господствующей идеологии, порождая «мыслительные стереотипы» — концепты (М. А. Барг). Исторические рамки («парадигмы») такой ментальности описывают историки (П. М. Бицилли, Л. П. Карсавин, Г. П. Федотов, теперь Б. В. Марков, И. Я. Фроянов и др.).

В других терминах это направление известно как лингвокультурология, уже выдавшая серию учебников разного качества и даже термин своего назначения — лингвокультурема (В. В. Воробьев). Под этим термином понимается соединение значения слова и экстралингвистической информации, с помощью которой можно получить сведения о концепте. В известном смысле это развитие идеи Аскольдова применительно к нуждам педагогики. Другой термин такого же назначения — логоэпистема — также понимается как «истолкование слова» в культурном контексте (Е. М. Верещагин и В. Г. Костомаров). Это вынужденный концептуализм: необходимо передавать известные науке знания о языке, т. е. «ретранслировать социокультурный код нации» в концептуальных его звеньях.

Данный подход также имеет несколько направлений.

Этническая ментальность исследовалась в обстоятельных славистических трудах Н. И. Толстого; многочисленные исследования фольклорных текстов восстанавливают архаичные формы русской ментальности, способные вызвать ностальгические сожаления, но вряд ли имеющие практическое применение. Более выразительны работы культурологов, выставляющих оригинальные программы исследований. В двух изданиях книги А. О. Бороноева и П. И. Смирнова «Россия и русские: Характер народа и судьбы страны» приводится классификация русских типов по их ментальности на основе определенных производственных циклов; показана классовая множественность русской ментальности и даны ключевые понятия и термины. Представленные в книге рекомендации дают иерархию ментальных типов в их развитии. Столь же выразительно исследование С. В. Лурье «Метаморфозы традиционного сознания», в котором описана этническая картина мира как производная от этнических констант (ментальных признаков), с одной стороны, и ценностной их ориентации — с другой; они даны как условие действия и цель действия. Картина мира предстает наложением: этнические константы как парадигматические формы национального сознания получают конкретное наполнение посредством процесса трансфера, направленность которого определяется ценностной ориентацией. Этнические константы в этносе постоянны, тогда как ценностные ориентации могут изменяться, являя собой результат свободного выбора, «этот выбор недетерминирован для человека генетически».

«Момент выбора», согласно Ю. М. Лотману («Взрыв и культура»), есть революция, которая непредсказуема, это творчество, сгущение новой информации» и «одновременно место резкого возрастания информативности всей системы», когда даже «невыразимое доступно выраженью» (слова поэта Жуковского). Так создается перестройка понятийного уровня на основе национальных символов и личных концептуальных образов. Будучи концептуалистом (все проявления революции сводятся у него к текстам), сам Лотман утверждает движение мира к единому языку («стремление мира к единой, конечно, истине»), как будто истина не может выражаться посредством разных языков.

Затем культурологические исследования раздваиваются на разделы: семиотический (сущность ментальности в ее проявлениях) и прагматический (политические приложения).

Семиотические работы рассматривают историю сложения русской ментальности (Ф. Гиренок, А. Гулыга), механизмы, способствующие быстрой и оптимальной переработки понятий на основе коренных символов культуры (Л. Д. Гудков, С. С. Гусев), перестроения культурных парадигм с упором на народное сознание, опять-таки основанное на символах (А. А. Пелипенко и И. Г. Яковенко, М. К. Петров); лингвистические основы перекодировки понятийного пласта ментального поля сознания на преобразовании отвлеченной лексики символического же значения представлены в книге Л. О. Чернейко. Все такие работы имеют принципиальное значение в выработке методик исследования ментальности.

Работы прикладного характера важны для оценки сиюминутных суждений об актуальных событиях русской истории (А. А. Вилков, В. И. Карасик, В. И. Коротаев и др.). Специально следует отметить монографии А. В. Кири и О. В. Рябова, посвященные лингвистическим аспектам гендера. Впрочем, именно такими работами наполнены периодические издания, с позиций различных партий истолковывающих состояние современного общества. Они часто смешивают понятия и слишком свободно оперируют фактами; это научная публицистика.

В целом, следует сказать, что этнокультурные исследования представляют хорошую базу живого материала, способного лечь в основу научных работ по ментальности.

Лингвистический аспект изучения ментальности по-прежнему затруднителен из-за теоретической неразработанности проблемы и устойчивого неприятия со стороны позитивистских настроений научной среды. Начатые сто лет назад исследования (Ф. Н. Финк, И. А. Бодуэн де Куртенэ, Карл Юнг) грешили оценочными квалификациями, схематизмом и сведением ментальных различий к типу религиозной веры и психологическим особенностям нации.

Оценить современные точки зрения также еще только предстоит. Накопилось множество версий, однако заметно, что все они кружат в замкнутом пространстве семантического треугольника. О чем бы ни говорил современный лингвист, он обязательно ввергает нас в омут нерасчлененной троичности, и вся задача его состоит в умении представить компоненты такого синкретизма аналитически. В известном смысле это процесс совмещения дедукции с индукцией: схема готова, но эмпирические факты необходимо в нее уложить, по возможности не повредив логике.

«Семантический треугольник» представляет взаимное расположение возможных на сегодняшний день позиций:

В целом, традиционно философские номинализм, реализм и концептуализм в познании использовали «обратную перспективу» и тем самым сближались с сакральным восприятием равноценности (соответственно) идеи и слова, идеи и вещи, слова и вещи; наоборот, нео-позиции направлены прямой перспективой (соответственно) на вещь («вещизм»), на слово («буквализм») или на идею («идеология»). Все это — современные точки зрения на объект, научные по существу.

Позиция концептуалиста — от идеи к линии слово—вещь, позиция современного неоконцептуалиста прямо противоположна, он толкует готовое знание в идее, озабоченный связью «слова и вещи». Позиция номиналиста — от вещи к линии идея—слово, позиция современного неономиналиста прямо противоположна («назад к вещи!»), он озабочен познанием сущности вещи, исходя из связи слова и идеи. Позиция реалиста — от слова к линии идея—вещь, позиция современного неореалиста прямо противоположна, он изучает сознание, применительно к нашей теме — движение и развитие концепта в поле сознания, его становление в слове исходя из единства идеи и вещи. При этом все течения методологической мысли с нео — статичны, они занимаются проблемами синхронически, коренные же направления исследовательской мысли динамичны, по традиции их интересует развитие познания, становление сознания и накопления знания. Беда неономиналистов и особенно неоконцептуалистов состоит в том, что они призывают к возвращению в концепт и потому в узко лингвистических исследованиях они сосредоточены на поисках этимона, принимая его за концепт (новый концепт оказывается равным старому, исходному) и при этом игнорируют моменты становления концепта в форме понятия через этап образа. В результате для них знак омертвляется, остается неизменным, равно как и означенная им вещь. Такая — неисторическая — позиция определяет полное невнимание к изменениям внешней формы, которая в таком случае признается абсолютной и тем самым скрывает внутреннее движение содержательных форм концепта (образа, понятия и символа).

Говоря о «трехмерном пространстве языка» и трех его парадигмах, Ю. С. Степанов утверждает троичность «рядов» сущего: чисто материальных — вещей (из них вытекает «идея прогресса»), чисто концептуальных — слов (из них вытекают идеи числа, божества и т. д.) и чистого концепта в сочетании с материей — «концептуализированные области», которые порождают культурные парадигмы (эпистемы) как наиболее общие идеи. Сопряжение всех вершин семантического треугольника вполне естественно: в XX в. завершилось постижение его компонентов последовательным развитием номинализма, реализма и концептуализма, окончательно осознана функциональная сущность «концептуального квадрата». Разработка проблем ментальности ведется с различных позиций, увеличивая число возможных точек зрения на объект; они предстают все сразу и одномоментно.

Например, Ю. С. Степанов, соглашаясь с тем, что направление исследования от языка задано «самим языком в его внутреннем устройстве», осуждает позицию от слова (философский реализм) за то, что, согласно такой точке зрения, воображаемый мир идей признается равноценным миру реальному, что будто бы призывает к переустройству последнего по идеальным принципам (но как быть с виртуальным миром Интернета, нацеленным на такую же перекодировку реального мира?). Как совместить с этим принцип деятельностного сознания, неясно; сам Ю. С. Степанов склонен вернуться к номинализму Аристотеля — отношение идеи и слова к вещи, данное «референционно». В процессе деятельности мы либо преобразуем семантику, идя от идеи (концептуализм), либо вербально конструируем слово. Через образ-концепт автор как бы хочет увидеть «мерцание имени», но при этом на первое место ставит коммуникативный аспект языка, поскольку «только суждение структурирует действительность» (подмена понятий: коммуникативный аспект речи, а не языка, для которого важен речемыслительный аспект). Однако, несмотря на постулируемый номинализм, в основных своих трудах Ю. С. Степанов предстает как концептуалист, его характеризует явная устремленность от готового знания (линия слово — вещь) к идее как цели; он говорит о телеологичности знака и идеи. Таким образом, наблюдается совмещение двух гносеологических позиций. По своему мировоззрению сторонники подобной точки зрения (особенно отечественные романисты) являются неоконцептуалистами, устремленными к уточняющему познанию идеи, а по своему научному методу выступают неономиналистами, озабоченными познанием мира вещей (влияние англоязычной философской традиции).

Концептуализм в различных его оттенках присущ когнитивной лингвистике и представлен во многих работах по ментальности, см. исследования В. Айрапетяна, Е. С. Кубряковой, З. Д. Поповой и И. А. Стернина. Основные работы этого направления рассмотрены в книге двух последних авторов «Очерки по когнитивной лингвистике». В действительности это первый, чисто интерпретационный, подход к уже полученному знанию, герменевтическая попытка по-новому истолковать известные факты, идеи и теории. Не случайно предметом изучения когнитивной лингвистики становятся концепты "ум", "разум", "истина", "мысль", "знак", "правда" и подобные (см. работы М. В. Пименовой и др.), они помогают решать поставленные в исследовании задачи. Теоретические установки такого подхода к теме заимствованы из западных источников (З. Д. Попова и И. А. Стернин, Ю. С. Степанов), при этом в роли концепта вполне может быть представлена формула речи (как «белая ворона» у И. А. Стернина), говорят об «индивидуальной концептосфере» и даже о концептосфере текста (В. Айрапетян), даже о «когнитивной философии языка» (А. В. Кравченко). Основные понятия когнитивной лингвистики — «концепт», «концептуализация», «категоризация», «концептосфера» («картина мира»), причем концепт понимается по-разному, иногда достаточно широко как оперативная единица ментального лексикона и языка мозга (Е. С. Кубрякова). Это «этимологическое» толкование концепта, определяемое самим термином, с которым смешивается концепт — «понятие». Следовательно, это пустое понятие. Более точно в этой связи говорится о «константах» (Ю. С. Степанов) или о «прототипах» (А. В. Бондарко).

Близки к этому направлению работы, которые рассматривают концепты на лексическом уровне (Л. Г. Бабенко, Г. Г. Волощенко, М. В. Ильин, А. А. Камалова и др.), особенно путем сопоставления с другими языками (В. Г. Гак, М. К. Голованивская, М. В. Пименова, С. Г. Тер-Минасова и др.). В очень серьезном исследовании М. В. Ильина рассмотрено развитие политических концептов с важными прагматически выводами: непонимание провоцирует агрессию — отсюда важна точная квалификация понятий в их лексикализованной версии (они именуются «словопонятиями», или «лексикоконцептами»). Это метод сопряжения слова с «вещью», приводящий к умножению смыслов, определяемых прагматикой конкретного поведения. В конечном счете автор дает толкование терминов свобода, мир, победа, воля, цель, польза и др. как символов культуры: одно значение скрывается под другим, референт в наличии, но предметное значение с ним не связано. Время накопило слишком много метафор.

Выход в концепт (во всяком случае, так постулируется) представлен в работах С. А. Кошарной, В. И. Убийко, Ф. Ф. Фархутдиновой, во многих статьях различных сборников. Анализ концептов, также понимаемых по-разному, скорее как остаточный «смысл понятия» (идентифицирующего значения слова, по определению Н. Д. Арутюновой), представляется через грамматику (А. А. Припадчев, З. К. Тарланов, Е. С. Кубрякова) и особенно через фразеологию, т. е. опять-таки в предикации (Н. Ф. Алефиренко, А. П. Бабушкин, В. Н. Телия и особенно в многочисленных кандидатских диссертациях, в известной мере даже повторяющих описание одних и тех же концептов).

Так, В. Н. Телия в духе времени интересуется только «обыденным менталитетом русского народа» или даже только языком, изъясняющим «связь мировидения с менталитетом народа». Это не что иное, как проблема прочтения, интерпретации, толкования ментальности, а не механизма и логики сложения народной ментальности. Здесь ментальность понимается очень узко, как «словозначение, выполняющее функцию символа» — в чисто внешнем значении слова символ, в частности только на материале традиционных русских фразеологизмов исследуется «образное содержание фразеологизмов», следовательно, только на внешнем уровне представления концепта в первой его содержательной форме — в образе. Под концептом концептуалистски понимается понятие. Неясно также, почему именно (и только) «анализ русской лексики позволяет сделать выводы об особенностях русского видения мира» до степени «объективной базы, без которой такие рассуждения часто выглядят поверхностными спекуляциями» (Т. В. Булыгина и А. Д. Шмелев), — весь язык в его целом является носителем народной ментальности, можно изложить «грамматическую ментальность» и даже узко — «ментальность синтаксическую». Живой пример — работы Шарля Балли и Отто Есперсена, не говоря уж об И. И. Мещанинове.

Несколько слов о коллективных предприятиях.

Московский «Институт языкознания» под руководством Н. Д. Арутюновой уже давно пионерски начал публикацию работ под общим названием «Логический анализ языка». Логический анализ предполагает понятие в суждении, т. е. представляет собой «общечеловеческую» компоненту концепта (в отличие от личного образа и национального символа). Для авторов характерна ориентация на западноевропейскую традицию (от Спинозы до Бергсона) и анализ этой компоненты на русском лексическом материале вызывает сомнения, поскольку часто говорится и о «русской ментальности». Однако ценность многочисленных сборников в том, что их статьи помогают предварительно определить расхождения между различными исследователями относительно методов и направления работы. Московские коллеги по сложившейся традиции системе предпочитают модель, которая, по их представлениям, может быть реконструкцией «общечеловеческих» ценностей, которые они и ищут в русских текстах (в том числе и переводных). В связи с этим в ряде работ типология предпочтительна перед историей. В своей реконструкции авторы исходят из конкретных значений слов, представленных в изученных ими контекстах, но среди таковых оказывается много калек — с их помощью и создается «когнитивная карта слова». Поход к слову и концепту как к «эргону» (знание в полученной информации), а не как к «энергии» (сознанию в речемыслительном акте) выдает пристрастие к статике форм в ущерб развитиям значения в исторически изменяющихся формах. На русских лексемах конструируется нерусская ментальность, сравните, например, перевернутое до «наоборот» представление о соотношениях между порой и временем, человеком и личностью, в известном смысле также между истиной и правдой. Наконец, сама реконструкция часто носит случайный характер, не являясь системно ориентированной. Изучены контекстные значения слов, а не их системная значимость: свободы в связи с волей, радости не в отношении к удовольствию (западноевропейская ментальность), а в отношении к веселью и т. п. Изучаются не парадигматические отношения по существенным семантическим признакам, а синтагматические связи словоформ, обычно синонимичные друг другу, и притом вне национальной традиции словоупотребления, только художественные тексты, окрашенные авторской экспрессией.

Обширные, насыщенные и интересные по содержанию сборники по нашей теме издает М. В. Пименова в Кемеровском университете. Эти книги привлекают пестротой и нестройностью не устоявшейся системы и методов, в полной мере отражающих современное состояние нашей науки. Она еще только «обкатывается» в многочисленных публикациях по диссертационным темам, исполненным согласно требованиям своих научных руководителей. Ожидать единства, в том числе терминологического, в таких условиях трудно, тем более что термины «менталитет» и «концепт» часто приписаны к текстам ради сакральной их важности. Но притягательная сторона этих сборников в том, что они постепенно организуют новое направление когнитивных исследований, подавляют массовой энергией и выразительностью характеристик.

Контенсивная лингвистика опирается, скорее, на номиналистическую точку зрения и апеллирует к англо-германской философской традиции, а не к романскому концептуализму, но и тяготение к реализму заметно. Такая лингвистика — «содержательная, ориентированная на содержание языковых форм» (С. Д. Кацнельсон) — предполагает изучение содержательных форм языка в их речемыслительной функции, с движением от образа первосмысла через символ к современной понятийной структуре слова (что совпадает с позицией реалистов), но утверждение, что «логика ведет», сближает эту точку зрения с позицией номиналистов. Здесь подчеркивается автономность грамматики и логики, их параллельное развитие, утверждается становление языковых форм в синтаксическом контексте и совершенно справедливо обосновывается, что в процессе «мужания мысли» «этап логического мышления — последний», пятый по счету (ему предшествуют «первобытнообразное» и «предпонятийное» (символическое) мышления).

Это типично ленинградское направление поиска концептов, с 1930-х годов изучавшее «понятийные категории», а ныне в рамках функциональной грамматики рассматривающее грамматические категории вроде «темпоральность», «модальность», «персональность» и др. Это, скорее, объективация понятийных категорий в действительности, максимально объективно. В отличие от когнитивной лингвистики, которое толкует знание, данное направление объясняет познание. Руководитель темы А. В. Бондарко называет подобные категории «прототипами», которые в типологическом их изучении способны завести к утверждению «общечеловеческих ценностей» мысли, воли и чувства. В отличие о концептуалистов, утверждающих единство «концептуальных схем» всех без исключения людей (что основано, конечно, на общности представлений вещного мира), питерские номиналисты понимают ментальность как целостную систему ценностей (т.е. идей), воплощенных в языке (т. е. в слове) (В. А. Михайлов, В. Б. Касевич, С. В. Лурье и др.). К сожалению, это направление разрабатывается слабо, как из-за малочисленности работников, так и вследствие малотиражности изданий; прекрасная монография В. А. Михайлова, представившая методику исследования, по существу недоступна. Согласно автору, знак не обозначает понятия, а служит орудием его образования; смысл — это форма речемыслительной деятельности, а слово — алгоритм операции обозначения и квант речемыслительной деятельности. Знание действительно требует понятия, но co-знание (предмет интереса реалистов) довольствуется представлением-образом. Совмещение образа и понятия синтезирует символ. Сюда же следует отнести новаторские книги Г. П. Щедровицкого с его операционально-деятельностным подходом к содержательной логике в ее связи с мышлением и языком (своего рода психологические основания логического знания, которое и обозначено как языковое мышление); к сожалению, усложненное изложение мешает проникновению его идей в лингвистическую среду. В конечном счете это направление наиболее философично из числа наличных, а это отпугивает невинных в области философии языковедов.

Знаменательно, что все нефилологи избегают говорить о языке как носителе ментальности; так психолог В. Е. Семенов полагает, что ментальность — это «исторически сложившееся долговременное умонастроение, единство сознательных и несознательных ценностей, норм, установок в их когнитивном, эмоциональном и поведенческом воплощении, присущее той или иной социальной группе (общности) и ее представителям».

Концептуальная лингвистика опирается на традиционный для русской науки реализм и также хорошо проработана философски. По времени это первая форма ментальной лингвистики, восходящая к работам С. А. Аскольдова, еще не переосмысленная в терминах германской или романской традиции. Позиция концептуальной лингвистики заявлена в работах А. М. Камчатнова, В. С. Юрченко и В. В. Колесова. Это философия имени как онтологическая теория смысла, которая включает в себя все содержательные формы слова и соотносится как с логическим понятием, так и со значением слова. Русские философы приближались к понятию концепта, именуя его то по традиции Логосом, то метафорически «общим мысленным содержанием», «общим достоянием многих», «принципиальным значением слова», «ядром содержания понятия», «вневременным содержанием», «округленными объемами смысла» и т. д. вплоть до «туманного нечто» (Аскольдов) или «непостижимого» (С. Л. Франк). Диалектика концептов допускает цельность их природы — но в сознании они возникают как отрывочные и несведенные в целостность признаки; концепты потенциально синкретичны и неразложимы на составные элементы — но проявляются только в конкретной ситуации общения; в сознании концепт представлен как самый общий смысл родового значения — но в речи никогда не дан в отвлеченно общем виде; концепт входит в систему национальной речемысли (т.е. ментальности) — и одновременно носит открытый характер, доступен влияниям извне; концепт не входит в последовательные ряды выражений и слов — но вместе с тем всегда предстает как иерархическая система углубляющихся в сознании смысловых первообразов-архетипов сознания; основываясь на основном понятийном признаке (явленность концепта) — концепт тут же устремлен к символическому смыслу как пределу своего развертывания. Концепт реально существует именно потому, что формально его нет: концепт не имеет формы, поскольку сам он и есть «внутренняя форма смысла». «Потенциальное есть особая ценность значимости. Такою ценностью и является концепт и его органическая часть — слово» (Аскольдов).

Концептуальная лингвистика развивает идеи П. А. Флоренского, С. Н. Булгакова и А. Ф. Лосева, согласно которым смысл явлен в синтагме, актуализируется в дискурсе, проявляясь в узусе, тогда как значение представлено в парадигме, являясь в норме. Последовательность движения — от сущности (концепта) к ее имени: сущность («апофатический икс») дана в явлении как инобытие концепта; эйдос (явленность сущности как внутренней формы в отношении к слову и его пониманию — ноэма), момент становления — пневма (энергия сущности с прорывом в миф) и результат движения — символ как единичность, данный в имени. Термины заимствованы (некоторые восходят к Гуссерлю), но в общем их легко перевести на современные понятия: сущность — концепт, эйдос — образ («в эйдосе сущность является самой себе»), а понятие располагается между ноэмой и пневмой, предшествуя символу. Роль предмета в реконструкции играет текст, роль имени — слово. «Смысловая полнота вещи есть ее имя, а присутствие имени в инобытии есть идея».

Близок к реализму и В. С. Юрченко, который утверждает, что «материальное — это субъект, а идеальное — предикат»; он рассматривает семантическую структуру слова, а язык и речь представляет как содержание и форму с возможными взаимными переходами в качествах. По его мнению, словосочетание генетически порождено именем, а предложение глаголом, и обе формы речения заданы в ментальности, равно как и соответствие трехчленного инварианта предложения — трехчленной структуре мира. Это выход в «космический синтаксис», пределы которого неисчерпаемы. Идеи «модели синтеза» на базе синергетики разрабатываются Л. С. Шишкиной, а А. Л. Вассоевич на этой основе разработал «историко-психологический» метод исследования вымерших культур, построенный на системе координат, представляемых «кругом Айзенка», и определил основные понятия, очертив семантические поля, присущие определенной культурной общности.

Основная сила этого направления ментальных исследований в том, что оно изучает русскую ментальность не типологически и не только логически, а исходя из национального миросозерцания, комплексно в единстве всех оттенков — биопсихологического, социокультурного и т. д., и на основе синтеза основных признаков концепта, который и понимается в единственно лингвистическом смысле как вневременной инвариант понятия, способный к развитию во времени. Только концептуальная лингвистика представляет работы, посвященные изменению концепта в онтологии, тогда как исследования, выполненные в русле когнитивной лингвистики, по существу представляют омертвевший инвентарь словоконцептов, к тому же повторяющий старые работы. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить книгу А. М. Камчатнова «История и герменевтика славянской Библии» с работой Т. И. Бендиной «Средневековый человек в зеркале старославянского языка» на фоне старых исследований И. В. Ягича на ту же тему (1913): когнитивистский подход представляет собой классификацию вынесенных из словарей и текстов лексем, тематически расположенных в определенном порядке. Кстати, это интуитивно понимают писатели, отважившиеся излагать данные темы; сравните синкретичные по смыслу изложения концепты в работах Г. Гачева. В целом, описательно исторический подход к исследованию ментальности представляется малопродуктивным, он указывает ментальные концепты разного уровня залегания. Так, в цепочке словоконцептов знак — значение — значимость представлены соответственно символ — образ — понятие, поскольку вглубление в концептуальную сущность кумулятивно сохраняет все содержательные формы концепта в его корне. Ясно, что в словарь ментальности следует включать все хронологические слои, отражающие развитие исходного концепта, они выражают различные уровни сознания и должны иметь соответствующие пометы.

Таким образом, логико-философский подход к проблеме ментальности позволяет выработать метод исследования концептов в их содержательных формах — ментальном образе, логическом понятии и культурном символе. Точнее всего, как представляется, эту задачу способен выполнить неореализм, который в интерпретации связи идея — вещь исходит из самого слова и в Слово возвращается. Неономинализм и его мягкий вариант неоконцептуализм решают ту же задачу, но с усложнением в терминах и весьма опосредованно, а именно прагматически, через вещь и текст. Вдобавок, когнитивная лингвистика иногда не различает уровни концепта в его проявлении. Так, Анна Вежбицкая для анализа избирает не понятийные («достойные сравнения в разных языках «общечеловеческие»), а символические константы: "душа", "судьба", "тоска". Называя их понятиями, автор толкует символы, в то же время упрекая оппонентов за неверное определение «базовых прототипов» (инвариантов) в исследуемом языке. Изучается не русская система ментальности с ее динамическими противоречиями, а конструируется «средний тип» на английской основе, по мнению автора представляющей «универсальные человеческие концепты». Русская ментальность осуждается, как не соответствующая «канону». Это — подмена концепта его явленным понятием. Связь словесного знака и вещи исследуется в целях определения концепта-понятия, в таком случае мы ищем, например, признаки цвета (слово) в выражающих его предметах (вещь); у А. Вежбицкой описание красного, зеленого, синего, коричневого, желтого и других цветов представлено как типичные признаки соответственно крови (огня), травы, неба, земли и солнца. Сопоставление с работами А. А. Потебни показывает, что символический заряд таких слов в русской традиции носит совершенно иной смысл. В составе слова важно не столько его объективированное понятие (которое соотносится с вещью), но и все ближайшие значения, прежде всего образ и особенно символ. Именно их и следует искать при определении ментальной карты концепта, а когда такая перспектива ускользает — все рушится. Вдобавок, простейшие подлоги мешают принять реконструкции Вежбицкой. Так, категоричность моральных суждений в отношении других у русских доказывается наличием множества слов типа мерзавец, негодяй, подлец и прочих при якобы единственном английском scoundrel. Сравниваются стилистически разные уровни двух словарно богатых языков, причем сознательно исключаются английские слова столь же низкого уровня (их даже больше, чем в языке русском).

Верно сказано, что «постмодернисты — это люди языка, утратившего внутреннее слово. Они играют с ним. Он играет с ними» (Федор Гиренок). К тому же, если диалектические противоречия конкретной системы редуцировать в угоду точности описания, окажется, что никакого развития ментальности и нет. Есть простейшая схема, которая не интересна.

Рассмотрение отечественных работ, представляющих разные аспекты исследования ментальности, дает основание для предварительных выводов классифицирующего характера. Основной из этих выводов касается теоретической ценности различных направлений в изучении концептов:

Из схемы ясно, что все описанные подходы (типы, направления) в исследовании ментальности имеют право на существование, поскольку видоизменение единиц (доминанта, архетип, константа, концепт), в сущности обозначают одно и то же (концепт как концептум ‘зерно’), но взятое в различных исследовательских проекциях, определяющих предпочтительную форму концепта и определяемых общефилософской установкой на исследование. Взаимное соотношение всех единиц можно описать в разной проекции, но только концептум покрывает их всех как исходная точка каждого из проявлений.

Философский подход позволяет корректировать эти позиции, прежде всего в лингвистическом направлении. Концептуализм когнитивной лингвистики толкует концепт как понятие (conceptus), номинализм контенсивной лингвистики толкует концепт как значение слова, и только реализм концептуальной лингвистики понимает концепт как полный смысл логоса — первосмысл, conceptum — во всех его содержательных формах. Следовательно, только лингвистическое исследование концептуальной лингвистикой полностью охватывает все стороны проявления концепта и все его формы. В таком исследовании совпадают форма, единица и объект, что способствует адекватному описанию ментального поля народного подсознательного.

В принципе, философское знание о ментальности глубже лингвистического потому, что философ исходя из концепта (концептума) и толкуя его герменевтически, слово держит в напряжении идеи, тогда как лингвист по роду своих занятий обязательно сползает на уровень обозначаемого предмета — вещи. Такой аспект исследования преобладает у поклонников западноевропейского концептуализма или американского инструментализма: идея признается известной (и концептум подменяется понятием), а вся задача сводится к идентификации слова и вещи. В трудах современных романистов эта точка зрения авторитетна и преобладает. Внутренняя замкнутость семантической триады и концептуального квадрата с их отчуждением от субъекта приводит таких исследователей к их онтологизации, и то, что являлось предметом сознания (линия идея-вещь) и познания (линия идея-слово) теперь само оказывается уже готовой формой культуры — мира, созданного самим человеком; точка зрения субъекта выдается за основную ценность, проблема сознания и познания сменяется проблемой мышления и понимания, т. е. воплощено в знании. А уж знания-информации у каждого с избытком, самое время направить вектор мышления в обратную сторону — от знания ко все постигающему концептуму.

Примечание. Приношу свои извинения всем, кого не помянул в этом кратком обзоре. Причин тому множество, а главная — недоступность многих публикаций. Судя по наличной информации, по ключевым словам, научный рынок перенасыщен подобными публикациями, хотя не всегда они относятся к данной теме: модными терминами «ментальность» и «концепт» их авторы пользуются как словечком «сезам», открывающим вход в заветную пещеру.

Вопросы для обсуждения:

1. Кто первым предложил термин концепт ? Кто был последователем?

2. На каких основаниях строились теории о ментальности народа?

3. Как соотносятся термины национальный характер и ментальность?

Темы для рефератов:

1. Психолингвистика и ее выводы о ментальности русского народа.

2. Концептология и ее исследования ментальности.

3. Этническая ментальность и ее изучение на современном этапе.

Литература:

1. Арутюнова Н. Д. Введение // Логический анализ языка: образ человека в культуре и языке. — М.: Индрик, 1999. — С. 3-10.

2. Бабушкин А. П. Типы концептов в лексико-фразеологической семантике языка, их личностная и национальная специфика : автореф. дис. ... д-ра филол. наук. — Воронеж, 1998. — 37 с.

3. Вежбицкая А. Понимание культур через посредство ключевых слов / пер. с англ. А. Д. Шмелева. — М.: Языки славянской культуры, 2001. — 288 с.

4. Вежбицкая А. Сопоставление культур через посредство лексики и прагматики / пер. с англ. А. Д. Шмелева. — М.: Языки славянской культуры, 2001. — 272 с.

5. Верещагин Е. М., Костомаров В. Г. Лингвострановедческая теория слова. — М.: Русский язык, 1980. — 320 с.

6. Краткий словарь когнитивных терминов / Е. С. Кубрякова, В. 3. Демьянков, Ю. Г. Панкрац, Л. Г. Лузина; под общ. ред. Е. С. Кубряковой. — М.: Филологический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова, 1996. — С. 177-179.

7. Колесов В. В. Язык как действие: культура, мышление, человек // Разные грани единой науки. — СПб., 1996. — С. 58-69.

8. Концептуальные сферы «мир» и «человек» : колл. монография / отв. ред. М. В. Пименова. — Кемерово: ИПК «Графика». 2005. — 313 с. (Серия «Концептуальные исследования». Вып. 6).

9. Корнилов О. А. Языковые картины мира как производные национальных менталитетов. — М., 1999.

10. Ментальность и язык : колл. монография / отв. ред. М. В. Пименова. — Кемерово : КемГУ, 2006. — 256 с. (Серия «Концептуальные исследования». Вып. 7).

11. Новое в когнитивной лингвистике : мат-лы I Междунар. науч. конф. (Кемерово, 29-31 августа 2006 г.) / отв. ред. М. В. Пименова. — Кемерово, 2006. — 1002 с. (Серия «Концептуальные исследования». Вып. 8).

12. Степанов Ю. С. Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования. — М.: Языки русской культуры, 1997. — 824 с.

13. Телия В. Н. Русская фразеология: семантический, прагматический и лингвокультурологический аспекты. — М.: Языки русской культуры, 1996. — 288 с.

14. Тер-Минасова С. Г. Язык и межкультурная коммуникация. — М., 2000. — 624 с.

В русском подсознании эти два концепта соединены общностью проявлений и расположением на линии жизни, которую следует пройти своим путем: воспоминание о прошлом → переживание в настоящем → предвкушение будущего.

Человеку нечто суждено с рождения — это судьба; он проживает жизнь в настоящем — это страдания свободы; и всё это с тем, чтобы обрести счастье. К счастью идут, к нему стремятся, его предвкушают как награду. «Счастье — состояние (говорит наш современник), — в котором пребывает человек, достигший любой цели, которую считает особенно ценной»; надежда на ожидание счастья важней самого счастья. Что суждено — того не миновать, но страсти в миру способны отчасти изменить судьбу. Судьба — не рок-фатум, изначально обрекающий на неизменность приговора. Судьба — проявление видовых оттенков, это и доля, и участь, и удача, и знаменитый русский авось. Действие судьбы распространяется и на настоящее время, потому что свойственное русскому пониманию представление о прошлом и будущем как реально существующем в настоящем предполагается верой в судьбу. Судьба охватывает все три отрезка времен. По мнению А. Ф. Лосева, напрасно «забросили это понятие “судьбы” и заменили его понятием “причинности”, ведь “судьба — совершенно реальная, абсолютно жизненная категория... жесткий лик самой жизни” и распоряжается нами только судьба, не кто-нибудь иной».

Но также и счастье неопределенно во времени. Его не только ждешь как цели, его и переживаешь как прошлое; счастье понимаешь «задним умом», когда уже поздно: «Счастье не действительность, а только воспоминание» (В. О. Ключевский).

В силовом поле между Законом и Благодатью живет человек, и судит его Судьба; судьба — не закон, а напряжение личной совести. Уже греческие хронисты отмечали, что славяне не верят в судьбу-фатум. Отношение к судьбе проясняет и понимание свободы воли, свободы вообще. Судьба — это символ всего, что происходит с человеком помимо его воли, и случайности, и предопределения, и предрасположенности в этических категориях добра и зла, суда и приговора, мести и возмездия, награды. Так говорят нам нынешние исследователи концепта «судьба». Русский язык множит оттенки, воспринимая латинские термины, но фатум и есть рок, фортуна и есть жребий, и незачем множить неприятности удвоением слов — удвоением сущностей, за которыми тот же референт.

Но есть и русские оттенки. Много спорят о русском междометии авось. Анна Вежбицка ссылкой на него пытается доказать «антирациональности» русского характера и его фатализм. На самом деле сложная форма а-во-се в толковании Владимира Даля («может быть сбудется!») — всего лишь современное осознание старого слова. Исходя из смысла составных элементов речения можно думать, что исконный смысл его «а вот поглядим!» — «пусть хоть так!» — словом, «авось хоть брось!», в современном изложении упрямое «а вот и сделаю!» — наперекор судьбе. Не только русским присущ этот жест отчаянной храбрости; у испанцев duende предстает как необъяснимая сила «гибельного восторга», которая бросает человека в самые безнадежные предприятия, когда шансов на успех уже нет никаких. Не фатализм, а готовность мужественно идти на риск, а вместе с тем и осуждение тех, кто надеется только на у-дач-у, не доверяя собственной суд-ьбе. То, что случится, не обязательно случай-случайность, которую получают как награду; «хорошо» или «плохо» зависит как раз от удачи. Сегодня словечко авось не часто используют, может быть потому, что бесшабашная удаль поступков уже не в чести.

Судьба связана с надеждой («необоснованной надеждой», — говорил наш филолог, академик Виноградов), как счастье связано с любовью; и в ту и в другое нужно верить. Историческая последовательность в восприятии судьбы славянами подробно представлена многими фактами, которые можно изложить в таком порядке.

Вера в жребий как в глас судьбы (судьба безлика, фатальна, человек перед ней беспомощен) → вера в добрые и злые силы, на которые можно воздействовать магией → вера в великих матерей, подательниц благ (их можно утихомирить жертвами) → вера в судьбу как в силу Бога (в ритуальном действии с ним можно говорить) → вера в предопределение, данное Богом, и тогда человек сам становится творцом своей судьбы, хотя и об-реч-ен, т. е. осужден. Предопределение — католическая и особенно протестантская проблема, говорил Бердяев, отказывая ей в существовании у русских; все первые проявления «веры в судьбу», перечисленные здесь, остались в прошлом. Остается вера в судьбу как вера в личного Бога. Впрочем, в различных системах этических измерений судьба предстает то как причинность, то как время, а не только как воля Божья, и каждый оценивает её по внутреннему смыслу приемлемого для него слова: причина, время, Бог.

В частотном словаре русских слов нужные нам имена от самого частого судьба до самого редкого рок, располагаются так:

судьба — доля — участь — удел — жребий — рок.

Русские пословицы, в которых рок и судьба представлены как личности, показывают Судьбу судьей, а Рок палачом (Рок головы ищет). Все прочие слова изображают само действие — кару, казнь, свершение дел и событий. По своему происхождению все они образованы от глагольных корней (это действия) и имели пространственное значение, обозначали долю, удел, часть по жребию и т. д. — просто пай, определенный участок земли и других владений. Метонимический средневековый тип мышления определял движение символов в мыслительном пространстве: в прошлом или за прошлое причитаются человеку жребий, доля, участь, как и совместное с-часть-е тоже (часть от целого — синекдоха: идея «настоящего» времени как выражение личного пребывания в целом — лица в общине). Христианство привносит сюда идею судьбы и рока, Провидения и предопределения — уже не материальное распределение «вещей» предметного мира, а сказанное, нечто изреченное в прошлом, что предстает как идея расплаты в будущем.

Слово судьба почти до Нового времени обозначало судебное заседание, судилище и приговор; именно в этом смысле и понимали его наши предки. «Русская судьба есть приговор, и этот приговор отменить невозможно», — говорит современный исследователь (М. К. Голованивская). Но уже в домонгольской Руси в переводных христианских текстах то же слово использовалось в значениях, передававших идею Божьего суда, а следовательно, и приговора, а значит — Провидения; это причина, почему в необходимости найти общее по смыслу слово славяне избрали имя судьба. Оно и стало словом-символом, сегодня выступая в качестве гиперонима родового смысла.

Судьба не знает ни начал ни концов, она в заколдованном круге причин и целей, которые не предполагают ни условий ни следствий. Поэтому в личных судьбах прошлое слито с будущим, и отмечен лишь миг — это миг настоящего, т. е. (по смыслу причастия) одновременно и наставшего и настающего. Лишь взгляд извне и только потом — объективно — помогает выделить эти моменты преобладающей силы прошлого (когда изреченное роком сгустится) или будущего события (когда уреченное сбудется). То, что некогда было сказано, в современной культуре толкуется как предписанное. Смирением кротко следует встретить судьбу, как она предзадана, «и от судеб защиты нет». Всё, что бы мы ни сказали о судьбе, невозможно проверить, кроме того, конечно, что она, по слову В. И. Даля, неминучая, а по мнению современной молодежи, при отсутствии жизненного опыта и незнании национальных символов в своих ассоциациях исходящей из расхожих книжных формул, судьба — индейка. Разрыв ментальности происходит на уровне вещных аналогий.

Еще раз заметим, что идея «судьбы» не является собственно русской; она воспринята из книжной культуры и, по-видимому, народному сознанию не присуща в столь обобщенном родовом смысле. Понятие судьбы по-немецки педантично и системно представлено у Шеллинга и Гегеля, которые показали взаимные связи между судьбой и роком. В мистическом немецком восприятии неумолимость судьбы — слепая сила (вещный порядок мира), а рок есть сила «незримая», явленная как идея, и человек поступает согласно этой идее. Так выделяются три периода истории: Судьба как суждение о прошлом — Природа в закономерностях настоящего — Провидение в будущем («когда приидет Бог»). Уже сам характер человека — это его судьба; человек действует согласно идее, но идею направляет судьба. Примирение с судьбой невозможно; это сила, враждебная жизни, и страх перед нею — это боязнь самого себя. Тема Судьбы есть проблема справедливости, возмездия и — неизбывной тоски.

Типологически общее для всех представлений о судьбе являются характеристики судьбы: некое высшее начало, но внешнее человеку, влияющее на него, но неконтролируемое им — основной концепт вселенских связей, которым подвержено все вокруг.

О любом отвлеченном имени, о русском символе, можно сказать одно и то же: религиозно мыслящий человек знает символ, обыденное сознание доверяет образу, а «научный» рассудок никакого понятия об этом не имеет, поскольку, по его мнению, «объекта под названием “судьба” не существует».

Точно то же ответил бы нам робот, если бы мог судить о высших человеческих ценностях. Наоборот, «словом судьба человек оформил идею, воплотившую его реальную зависимость от внешних обстоятельств, и наделил ее сверхъестественной силой», — утверждает другой автор (Л. О. Чернейко).

Для язычника в его прагматизме дела судьба — это необходимость, неизбежность, каким-то образом сплетенные со случайностью. Многие полагают, что у славян судьба и случай общего корня слова (som-). Только судьба — это линия жизни, а случай — узел на этом пути. И авось — надежда на случай, но здесь нет и речи о пассивности русского человека, его фатализме, страхе перед враждебностью внешнего мира, который заведомо сильнее — это чисто русская военная хитрость: сознательное перекладывание с себя ответственности на некоего, принципиально невыраженного личностным образом субъекта. «Отсутствие в русском сознании идеи ответственности, связанной с неотвратимостью наказания, ярко проявляется в общественной жизни, когда есть провинность, но нет виноватых» (М. К. Головавнивская).

В образных первосмыслах слов во многих языках судьба предстает как сплетение нитей жизни в своеобразную ткань текста, т. е. как связь и одновременно как речь, а это тоже сплетение, но уже не вещей, а слов. Идея абсолютных и повсеместных связей древняя, ей отдали дань почти все народы, и как идея, в роде, представление о судьбе у всех них почти совпадало: совокупность реальных фактов (дел и поступков вещного мира), которая не прошла через обобщающую их и тем соединяющую воедино идею, не осветлена мыслью, не стала предметом рефлексии. Для мысли она избыточна, а потому и недоступна ей.

Проблема человеческого «счастья» — в области религиозной, — так всегда полагали русские философы; и это верно: свобода — символ социальной жизни.

Счастье противоположно судьбе: счастье не судит, и оно не суждено. Счастье выпадает, его по-луч-ают по с-луч-аю. Счастье, как определил его В. И. Даль в своем словаре, есть случайность, желанная неожиданность — талан(т), удача, успех.

Счастье непременно со-часть-е, со-вместная доля многих, а значит — покой и довольство. Поскольку же с-часть-е есть с-луч-ай, то и везёт обычно глупому: «Глупому счастье, умному Бог даст». Шальное счастье как удача удалого в древнерусском языке именовалось вазнью. Это и есть то счастье, с которым по-вез-ло, но одновременно оно же связано с указанием на личную дерзость в поступке — было слово васнь.

Счастье сродни чуду, но это и есть чудо, т. е. нарушение порядка, естественного хода событий. И вот тогда-то у русского счастливого человека неизбежно возникает чувство вины за «дурацкое» счастье своё, которое, может быть, нарушает какой-то в мире порядок, разрушая чьи-то лад и меру. Глубокий внутренний трагизм, возникающий из соединения двух противоположных ощущений — счастья и чувства вины, сомнение в нравственной правомерности личного счастья становится внутренним символом для деятельности, всегда оставаясь в переживании личности (И. А. Джидарьян). Таково отношение русского человека к постигшей его неожиданно редкой удаче. Счастье — покой равновесия, но гармония равновесия возможна только в отношениях с другими людьми, и не только близкими. На таком ощущении у Достоевского основана формулировка русской идеи. Благо-получ-ие может быть и личным, и материальным, но с-часть-е есть духовный подъём в у-част-ии многих, всех, при-част-ных делу. И это — соединение всех в совместном у-част-ии прошлого опыта с памятью о нем. Неуверенность в личном счастье объясняется тем, что «счастие, как его обыкновенно понимают люди, не может быть прочным уже потому, что фундаментом ему служит или случай, или произвол, а не закон, не нравственное начало» (Н. С. Лесков), а нравственное начало в русской ментальности вообще определяет всё.

Именно потому, что счастье есть переживание совместной участности, радость и веселье неразрывны тоже, личная радость осветляет общее веселье. Субъективное переживание как бы входит в объективно данное, вещно представленное праздничным разгулом, веселье окружающих. Радость, по мнению многих, есть некий след магического поведения, имеющего целью вызвать желаемое в мгновенной его целостности, оживить замершее, вернуть ему цельность утраченного лика. Совершить доброе дело, потому что «быть счастливым есть быть добрым» (Н. М. Карамзин).

Известно, что в Европе идею «счастья» «открыли» только в XI в. В русских текстах слово съчастие появляется только в конце XV в., причем в значении, близком к понятию «участия». Счастье понималось как участие в деле, которое спорится, т. е. удачно совершается (спорина — успех). Счастье — это успех, но не в том приземленном виде, в каком сегодня под успехом понимают аплодисменты и награды.

Счастье, равно как и судьба, и любовь не являются эмоцией. Все эти слова просто символы-гиперонимы, выражающие самую общую идею, за которой скрываются различные ее вещные проявления. «Идею счастья, — заметил историк Ключевский, — мы прививаем к своему сознанию воспитанием, оправдываем общим мнением людей». Счастье, судьба, любовь — всё это не только переживание в конкретном чувстве, но и осмысление случившегося в разуме, а, следовательно и сигналы к действию воли. Идеи осветляют сущность вещей с тем, чтобы направить энергии человека к нравственному действию. Их нравственный смысл, между прочим, в том, что, например, для традиционного русского общества идея «счастья» — состоит в нестяжании власти и богатства, в стремлении к духовной свободе.

Уже несколько раз мы заметили, что идеи судьбы и счастья идеально-книжного происхождения, в народном обиходе они соответствуют конкретно-предметным представлениям о личной доле, об успехе или случае. Такое противопоставление заметно при сравнении двух интуиций — философской и народной, выраженной в пословицах.

Философы поразительно часто говорят о счастье и почти никогда — о судьбе. Русские мыслители устранили мистическое понимание судьбы как символа причинности, времени или Бога, того символа, который можно изменить словом (ворожбой) или делом (колдовством), который, кроме того, можно увидеть в знамении или прозреть в предвидении. Для Сергия Булгакова судьба — это единство встречи, вины, заслуги и воздаяния. В русских метафорах судьба велит человеку, ведёт его, смеётся над ним, но при этом свою судьбу можно узнать; человек постоянно в диалоге с нею, и тогда Судьба становится средством объективировать личную совесть. Судьба как дорога — терниста и извилиста, а путь свой мы все выбираем сами; в конечном счете судьба человека зависит от него самого. Судьба — это жизненный путь со своею целью, движение жизни, а не высший закон, которому нужно следовать.

И в научном определении судьба — иррациональная, неразумная, непостижимая сила случайности, которая определяет неизбежность события или поступка. В рассудочном понимании Судьба всегда — событие отрицательной ценности, потому что неизвестна, непонятна и нежелательна. Такое ощущение судьбы заложено в корне слова. Судьба — судит. И тут уж как повезет: у-дал-ось — у-дач-а, и ты у-дал-ой; а если удача всем вместе, и все при своей «части» — это уже с-часть-е. В этом чисто русская «наклонность дразнить счастье, играть в удачу» — говорил Ключевский; «великорусский авось».

«Судьба» в определениях философов чисто книжная, заемная, это фатум; враждебная, слепая, роковая, неведомая, неотвратимая, неумолимая, превратная судьба как сила возмездия. «Судьба — понятие рабовладельческое», — заметил Алексей Лосев, это идея внешнего давления. Для Николая Бердяева «личность есть единство судьбы. Это основное ее определение» — «История есть судьба человека. Трагическая судьба» — «судьба каждого человека погружена в вечность», в кратковременной жизни одни случайности — «Смерть есть судьба человека». В кругу таких определений вращается мысль русского философа, восходящего до предельных границ развития идеи «судьбы».

Не забывая о судьбе, «люди живут счастьем или надеждой на счастье» (Ключевский). Счастье русские мыслители понимают обязательно как своё, собственное, личное, земное, человеческое, большое, высшее, полное счастье — «субъективное благо», «корень и источник добродетели» (Николай Лосский). Это мирское счастье, которое сродни духовному блаженству, но его не отменяет. Счастье — ширь, несчастье — глубина; их соединяет блаженство, возносящее человека ввысь. Чисто пространственное восприятие этических норм; счастье не в тоске пресыщения, не соблазн, исключающий даже благоразумие, не наслаждение — счастье в деятельности, даже в страдании, если это страда или страсть. Ну «что такое счастье? Это возможность напрячь свой ум и сердце до последней степени, когда они готовы разорваться» (Ключевский). А еще счастье — иметь Родину и жить духовно свободным. Секрет русского счастья прост: «Счастье нельзя поймать. Счастье приходит само» (Иван Ильин), причем «счастье одного не может увеличиваться, если в то же время не уменьшается счастье другого» (Александр Потебня). Да и в конце концов, спрашивал еще Петр Чаадаев, «счастие частное не заключено ли в счастии общем?».

Концепт слова по-прежнему направляет мысль в верную сторону.

В пословицах судьба и счастье не разведены (их не различает и Даль в своем сборнике пословиц), они понимаются как противоположности общего рода и состояния, причина и цель совпадают, «прошлого поминаем — грядущего чаем». «Судьба придет — по рукам свяжет», «от судьбы не уйдешь», «судьба не авось-ка». Слово судьба употребляется редко, чаще заменяется конкретными по смыслу беда, участь, часть, рок, доля, напасть — все в отрицательном восприятии того, что «рок судил». Это жребий судьбы «жеребей — божий суд».

Слово счастье используется часто, это та же судьба, но положительно окрашенная, чаемая, желанная судьба, хотя и она амбивалентна: «счастье что палка: о двух концах». О нем известно, что оно «дороже богатырства», но его не ищут — само придет случайно как божий дар. Счастье определяется судьбой, но вызывает зависть окружающих, его лучше не выставлять напоказ («счастливым быть — всем досадить»).

Напасть табуируется образными выражениями, удача призывается настойчивым повторением родового символа — счастье. Поведение тоже строится так, чтобы показать себя незаинтересованным в обретении счастья глупцом, живущим на авось, иронично скрывающим свое интимное желание быть счастливым. «Счастье что трястье — на кого нападёт». То, что сегодня аналитически в разуме мы разграничиваем как причину и цель, в сознании народа представало единым целым — всего лишь поворотами на жизненном пути. «Счастье не лошадь, прямо не везёт». И, быть может, это так и есть.

Два основных концепта русской речемысли, или ментальности, были рассмотрены в перспективе их развития. Как душа человека стремится к Духу, очень редко его достигая, так что и душевность еще не всегда — духовность, так и поиск Правды — закона справедливости — влечет человека к Судьбе, которой не знает он, и, видимо, никогда не узнает, пока не свершатся времена, так что и мудрость разума не сможет осилить воли характера. То, что лежит в основе закона-нормы и связано с о-сужд-ением, данным в суждении логики, противопоставлено Благодати правила, символа о-правда-ния в правде праведной жизни. Благодать превыше закона, но и закон — существует. Он действует в жизни реальнее Благодати, потому что закон — это вещь, а Благодать — идея. Для Гегеля Судьба — внешняя непосредственность (г. е. бытие), это точно вещь; фатум — «бессубъектная сила, лишенная мудрости, неопределенная в себе... холодная необходимость» (здесь нет и не может быть справедливости, поскольку слово уже изречено); идея же представлена как рок, а рок неотвратим, ибо это — цель и одновременно сила для её осуществления.

Итак, что получается в «германском гении»?

Фатум слова — случайность, неотвратимость идеи-Рока — есть неизбежность, внешнее проявление судьбы — необходимость. Читая русских философов, следует делать поправку на «систематическую системность» их взглядов; немецкое происхождение «систем» всегда вероятно.

Русское мировосприятие принципиально асистемно.

И в этом счастье русской судьбы.

 Интерпретация языковых средств, служащих для таксономии отдельных фрагментов мира, является одним из методов исследования процессов категоризации субъективной и объективной действительности и отражения этих процессов в языковых структурах.

Термин категория происходит от греческого kategoria «высказывание; признак». В философии категории — это наиболее общие и фундаментальные понятия, отражающие существенные, всеобщие свойства и отношения явлений действительности и познания. Категории образовались как результат обобщения исторического развития познания и общественной практики (БЭС 1991: 558). По словам Е. К. Войшвилло (1967: 117), «одна из основных функций понятия в процессе познания состоит именно в том, что оно выделяет (представляя в обобщенном виде) предметы некоторого класса по некоторым определенным (...существенным) их признакам». Понятия составляют лишь часть семантики слова. В этом отображается свойство мышления человека: мыслить не только конкретными или абстрактными понятиями, но и образами, символами и представлениями о ценностях. А. Ф. Лосев (1982: 182) обратил внимание на то, что «слово может выражать не только понятие, но и любые образы, представления, любые чувства и эмоции и любую внесубъективную предметность. Кроме того, если значение приравнивается к понятию, то язык оказывается излишним, т. е. он попросту превращается в абстрактное мышление понятиями. Однако кроме специальных научных дисциплин, где понятия играют главную роль, чистые логические понятия в чистом виде редко употребляются нами, если иметь в виду реальное общение людей между собой».

Как организованы категории в языке? Согласно классической теории категорий, восходящей к греческой Античности, категории определяются на основе необходимых и достаточных признаков. Признаки являются бинарными. «Безусловно, часть наших знаний структурируется посредством “классических парадигм” по принципу вариант—инвариант, однако определенная (большая) часть нашего опыта организована иным, более сложным способом — лучевых структур с центральными (прототипичными) и периферийными членами категории, которые по-разному демонстрируют некоторые типы подобия с лучшим представителем своего класса» (Борискина, Кретов 2003: 11). Как утверждается в классической теории, категории обязательно имеют четкие границы (предполагается, что мир четко поделен на классы предметов и явлений); все члены категории равнозначны (имеют одинаковый статус, нет разных степеней вхождения в категорию). Но мир значительно сложнее, как показывают данные языков. В «Философских исследованиях» (1953) Л. Витгенштейн писал, что в своей повседневной жизни мы применяем неклассический подход к категоризации. Концептуальные категории и членство в них чаще всего определяются не необходимыми и достаточными признаками, а, скорее, некоторыми факторами, которые могут иметь разные степени важности; «границы категории расплывчаты» (Витгенштейн 1994: 113). В каждой культуре есть универсальные и этноспецифические категории, последние отражают своеобразие этой культуры, т. е. выражают свойства национальной ментальности.

В основе категоризации, рассматриваемой как процесс, лежат сложившиеся у носителей языка представления о сходстве и различии объектов, будь то объекты внешнего мира, подобно птицам, или феномены внутреннего мира — такие, например, как представления о душе, сердце или уме. Процессы категоризации связаны с человеком, его особенностями восприятия мира.

Сейчас возможно говорить о трех системах логик, которыми пользуется человек, категоризуя окружающий мир: логика научная, логика языковая, логика эмпирическая (практическая). Основу научной логики составляют метаязыки различных наук — математики, физики, химии и т. д. Под метаязыком понимается система терминов, абстрактных понятий и символов, описывающая отдельную отрасль знания. Основа языковой логики — язык и та система категорий, которая традиционно именуется системой грамматических и понятийных категорий, а также общенациональная концептуальная система. В основе эмпирической логики находится практический опыт каждого человека (индивидуальная концептуальная система человека); часть такого опыта является универсальной, часть — индивидуальной.

Рассмотрим различия между указанными тремя логиками на примере задачи «движение человека из пункта А в пункт Б». С позиций научной логики эта задача будет решаться в рамках разных наук по-разному: в математике — путем составления соответствующих уравнений, в физике — посредством существующих формул и т. д. Языковая логика при решении этой задачи будет оперировать концептуальными терминами сценарий и компоненты сценария, где сама задача представляет собой сценарий с субъектом, предикатом, источником и целью, или эта логика будет использовать такие понятийные категории, как деятель, действие и др., и/или грамматические категории (знаменательные и служебные части речи — глагол, существительное, предлог; члены предложения — подлежащее и сказуемое, обстоятельство) и т. д. Эмпирическую логику могут представить обычные люди, которые решают эту задачу ежедневно, например, водитель и пешеход. При решении этой задачи пешеход пользуется такими аспектами личной концептуальной системы, как наличие дороги, существование краткого пути, доступность и безопасность пути; водитель учитывает те же концептуальные аспекты, но для него еще важны и дорожные правила, а понятие дороги у них будут существенно отличны: для пешехода это может быть тропинка в лесу или шоссе, а для водителя — путь, по которому может проехать машина. В концептуальной системе языка отчасти заложена эмпирическая логика, примером этому могут служить выражения звезды зажглись и звезды погасли (по поверьям, звезды и небесные светила считались небесным огнем, отсюда «огненные» предикаты). Из-за доступности фрагментов научного знания происходит адаптация части научной логики и соответствующей терминологии в языке (многие из носителей языка пользуются терминами порок сердца, стенки сосудов, пищевой тракт, не осознавая буквальное значение этих метафор).

Существующая в науке классическая теория категорий не является когнитивной теорией потому, что в ней рассматриваются отношения между реалиями физического мира, без учета того, как человек осмысливает мир. «Когнитивные модели, включающие как часть классические категории, предназначены для того, чтобы выполнять значительно более скромную функцию, чем классические категории, — они должны помочь осмыслить ту часть опыта человека, которая ограничена человеком и воспринимается самим человеком. Классическая же теория ставила перед собой задачу выявить независимо от мышления человека необходимые и достаточные условия для последовательной классификации всех реалий мира. Классификация, которую осуществляет сам человек, просто не укладывается в эту теорию так же как... не укладывается и весь реальный мир» (Лакофф, Джонсон 2004: 46).

Языковая категоризация носит черты «наивности». В этом проявляется особенность мышления носителей языка. «Наивность» языковой категоризации обусловлена такими особенностями архаичного мышления, как конкретность, синкретизм, антикаузальность, антропоцентризм и протеизм, неразличение субъекта и объекта действия (отсюда необходимость различения семантического и синтаксического субъекта и объекта), неразличение категорий сущности и явления, причины и следствия. В языковой категоризации возможно взаимопересечение тех или иных областей знания, плавное перетекание их составляющих из одной категории в другую. Остановимся подробнее на способах языковой категоризации эмоций (см.: Пименова 2009: 177-187).

Эмоциональных состояний великое множество; эти состояния в большинстве своем мимолетны, мгновенны. Лишь те, что отличаются длительностью и переживаются чаще других, получают отображение в языке. В языке закреплены слова, обозначающие наиболее частотные и повторяемые чувства, но они совсем не исчерпывают всей эмоциональной палитры человека.

Эмоциональный опыт описывается в русском языке через ненаучные категории испытания, переживания, чувства, способности, состояния, претерпевания (см. подробнее: Пименова 2007: 141-143). Интересно, что заимствованные лексемы, обозначающие те или иные эмоции, обычно не включаются в эти категории по причине их чуждости русскому языковому сознанию, но они способны частично ассимилироваться, медленно и постепенно входя в национальную концептуальную систему (*чувство меланхолии / сплина / депрессии / хандры / экзальтации; *испытать меланхолию / сплин / депрессию / хандру / экзальтацию; *способен к меланхолии / депрессии / сплину / хандре; пережить меланхолию / *сплин / хандру / экзальтацию, но способен к экзальтации; пережить депрессию). Но полного вхождения заимствованных концептов в те или иные категории культуры ждать не приходится.

В основе познания мира через категории находятся когнитивные модели. Под когнитивной моделью понимается некоторый стереотипный образ, с помощью которого организуется опыт, знания о мире. Когнитивные модели, так или иначе реализованные в языковых знаках, обнаруживают относительную простоту структурных типов и представляют собой последовательную систему, построенную на универсальных законах.

Когнитивные модели (идеализированные модели мира), которые возможно выявить, проводя концептуальные исследования, помогают осмыслить те знания, ту часть неосознаваемого, автоматически воспроизводимого опыта, свойственного любому носителю языка. В каждом языке существуют особенности классификации реалий внешнего и внутреннего миров. Эти категориальные классификации обычно не совпадают с теми, которые принято называть научными классификациями.

Рассмотрим языковые категории эмоций, представленные в русской концептуальной системе.

Некоторые эмоциональные состояния в русской концептуальной системе передаются категорией претерпевания. Претерпеть — значит «испытать, перенести, пережить что-либо тяжёлое, неприятное» (претерпеть обиду). Когнитивная модель, находящаяся в основе этой категории, ‘временное сильное негативное эмоциональное состояние’. Эта категория немногочисленна по своему составу. В нее входят такие эмоции, как злоба, злость, мука (муки), обида, отвращение, раздражение, страдание, страх, ужас. Эта категория включает в себя эмоции, объединенные признаками ‘трудно переносимые, негативные психические состояния’. Вероятно, эта категория восходит к ритуальным практикам обрядов инициации.

Некоторая часть эмоций понимается как некое состояние, и когнитивная модель, позволяющая отнести ту или иную эмоцию к этому ряду, следующая: ‘настроение, расположение духа (обычно долговременное)’. Эта когнитивная модель реализуется в метафорах пространственного расположения человека внутри эмоции (быть в восторженном состоянии; находиться в состоянии безразличия), в атрибутивных привативных конструкциях (беззаботное / безмятежное состояние кого) или номинативных конструкциях (состояние апатии). Среди эмоций этой категории апатия, беззаботность, безмятежность, безразличие, беспокойство, бешенство, блаженство, веселье, вдохновение, взволнованность, влюбленность, возбуждение, возмущение, волнение, восторг, восхищение, гнев, горе, горесть, грусть, депрессия, досада, злость, изумление, испуг, ликование, любовь, недовольство, нежность, ненависть, неприязнь, обида, огорчение, ожесточенность, озабоченность, огорчение, отвращение, отчаяние, очарованность, паника, печаль, подавленность, покой, потрясение, радость, раздражение, расстройство, растроганность, растерянность, ревность, сердитость, скорбь, смущение, смятение, спокойствие, томление, тревога, угнетенность, удовлетворение, ужас, уныние, упоение (восторженное состояние; возбужденное состояние; это событие ввергло его в состояние уныния; Вид слез приводил его в растерянное состояние. Л. Толстой. Анна Каренина). Эта категория в народной классификации относится также к физическому самочувствию (состояние дремоты; состояние опьянения / усталости).

К категориям эмоций относится способность, которая строится по когнитивным моделям ‘умение, возможность’ и ‘индивидуальное (характеризующее отдельного человека) заметное свойство’. По этим когнитивным моделям определяются те эмоции, которые, с одной стороны, считаются в обыденной классификации доступными для освоения всем, но все же не каждый человек обладает умением их чувствовать в полной степени (они реализуются различного рода конструкциями: способен бояться, способен так возмущаться; способность удивляться, уметь любить), с другой стороны, эти эмоции всегда имеют индивидуальную отличительную особенность, присущую конкретному человеку, испытывающему эту эмоцию (только она способна так любить; только он умеет так ненавидеть). Эти эмоции объединяются по признаку ‘сила / интенсивность проявления’. К категории способность можно отнести следующие эмоции: боязнь, веселье, возмущение, грусть, испуг, ликование, любовь, ненависть, обида, огорчение, отчаяние, раздражение, торжество, тоска, тревога, утешение (он способен бояться собственной тени; он умеет ненавидеть, как никто другой).

Часть эмоций в русской языковой картине мира описывается временны́ми метафорами и называется переживания. Переживание — волнение, беспокойство по поводу чего-либо; это также душевное состояние, вызванное какими-либо сильными ощущениями, впечатлениями. Основа этой категории — когнитивная модель ‘краткое / важное интенсивное эмоциональное событие’. К такого рода эмоциям относятся волнение, восторг, восхищение, горе, досада, испуг, любовь, обида, огорчение, отчаяние, потрясение, раздражение, разочарование, смятение, страх, тоска, тревога, ужас, унижение, уязвленность, ярость (пережить горе; пережить сильный испуг; любовные переживания сердца; пережить страх; пережить обиду). Перечисленные эмоции отличаются или кратковременностью, непродолжительностью, или это эмоциональное состояние понимается как некий важный этап в жизни, который успешно преодолен (т. е. здесь актуален признак ‘конечности, завершенности’). Эти эмоции определяются также признаком ‘силы проявления’.

Некоторые эмоции воспринимаются в русском языковом сознании как испытание. Категория испытания восходит к когнитивной модели ‘этап в жизни человека, связанный с получением жизненного опыта, в будущем узнаваемого и частотного’: испытание в научном знании — это тяжёлое, тягостное переживание; жизненные трудности и невзгоды. А в обыденной картине мира испытание связано с получением знаний в чувственной области физического и психического (испытать боль; испытывать тревогу). Вероятно, само слово испытание восходит к ритуальному обряду инициации. В современной языковой картине мира испытание сохранило свои категориальные рамки. В категорию испытания входят такие эмоции, как безразличие, беспокойство, бешенство, блаженство, возбуждение, возмущение, волнение, восторг, восхищение, гнев, гордость, горе, горесть, горечь (поражения), грусть, досада, жалость, злоба, злость, изумление, испуг, исступление, истома, ликование, любовь, мука, надежда, наслаждение, негодование, недовольство, неистовство, ненависть, неприязнь, обида, озабоченность, огорчение, опасение, оскорбление, отвращение, отчаяние, паника, печаль, подавленность, покой, потрясение, презрение, равнодушие, радость, раздражение, разочарование, ревность, симпатия, скорбь, скука, смущение, смятение, сожаление, сострадание, сочувствие, спокойствие, страдание, страсть, страх, счастье, терзание, томление, торжество, тоска, тревога, угнетенность, удивление, удовлетворение, удовольствие, ужас, умиление, умиротворение, унижение, уныние, упоение, уязвленность, ярость (испытать восторг; испытывать восхищение; испытывать / испытать муку / муки / душевные терзания; испытать много радостей и горестей; испытывать страдания; испытывать обиду на кого; испытывать ярость).

Категория испытания, с одной стороны, включает в себя эмоции, которые человек испытывает в сознательном возрасте, когда он может понимать, воспринимая новый для него эмоциональный опыт (выделяется по признаку ‘новизны’). С другой стороны, этот опыт человек испытывает в своей жизни вновь и вновь, т. е. он классифицируется по признакам ‘повторяемости’ и ‘узнаваемости’.

Наиболее обширный класс образуют эмоции, объединяемые в языке в категорию чувство. Чувство — это гипероним всех имен перцептивного ряда, к которому относятся физические и физиологические чувства (чувство голода; лишиться холода), психические чувства: ментальные (хорошо развитое чувство юмора), эмоциональные (ответное чувство) и моральные (моральное чувство; нравственное чувство; чувство стыда; чувство благодарности) (см. подробнее: Пименова 2003: 58-119). Внутри этой категории возможно подразделение на интенсивные и неинтенсивные чувства, характеризующиеся по силе их проявления (сильное чувство страха; слабое чувство вины). Для категории чувство свойственна общая оценка по шкале «хорошо—плохо» (И то, что нехорошие чувства: зависть, жадность, себялюбие — не торжествуют, а чёрное зло побеждено. Солоухин. Время собирать камни).

Категории испытания и чувство могут пересекаться и взаимодополнять друг друга (испытывать нежные чувства; испытать чувство восторга; испытывать / испытать чувство облегчения).

Некоторые эмоции особо отмечаются как длительно переживаемые чувства: грусть (И долго сердцу грустно было. Пушкин. Евгений Онегин), страдание (В ней сердце долго ли страдало, Иль скоро слез прошла пора? Пушкин. Евгений Онегин). Другие эмоции определяются как кратковременно испытываемые чувства, например любовь (Любовь одна — мучение сердец. Она дарит один лишь миг отрадный, А горестям не виден и конец. Пушкин. Любовь одна — веселье жизни хладной...), упоение от вдохновения (Но вам, друзья, знакомо вдохновенье! На краткий миг в сердечном упоенье Я жребий свой невольно забывал (Минутное, но сладкое забвенье!)... Тютчев. Друзьям при посылке «Песни радости» из Шиллера). Рассмотрим подробнее внутрикатегориальные классы чувства.

 В теоретическом языкознании были выработаны достаточно полные и подробные описания языковых категорий, особенное внимание к ним отмечено в структурализме. Для когнитивной лингвистики проблема категоризации ныне оказалась весьма актуальной. Память человека устроена так, что языковые элементы, хранящиеся в ней, определенным образом упорядочены, а основанием такого упорядочения выступают именно языковые категории.

Считается, что мы живем под одним небом, нам светит одно солнце и одинаковые звезды, однако мир разные народы описывают совсем не похоже: и небо, представляющееся в английском языке объемным (in the sky), а в русском и объемным (высоко в небе), и имеющим поверхность (на седьмом небе), и звезды, которые в русском концептуализируются признаками алмазов (небо в алмазах), а в английском — падающие звезды концептуализируются признаками пули (shooting star «метеор, падающая звезда»), они же в русском — признаками душ (вон чья-то душа полетела на землю «о падающей звезде»). Еще Г. В. Лейбниц предлагал концепцию «алфавита человеческих мыслей»: «Хотя количество понятий, которые можно себе мысленно представить, бесконечно, возможно, что весьма невелико число таких, которые мысленно представимы сами по себе; ибо через комбинацию весьма немногих элементов можно получить бесконечное множество. ... Алфавит человеческих мыслей есть каталог тех понятий, которые мысленно представимы сами по себе и посредством комбинаций которых возникают остальные наши идеи» (Leibniz 1981: 430). Исследование языка сближается с исследованием когниций (процедур, связанных с приобретением, хранением, передачей и выработкой знаний). Как пишет Г. В. Лейбниц, «языки — это поистине лучшее зеркало человеческого духа и... путем тщательного анализа значения слов мы лучше всего могли бы понять деятельность разума» (Leibniz 1981: 338). Рассматривать ментальность народа в отрыве от изучения языка и культурного контекста невозможно, это взаимосвязанные, взаимозависимые и взаимообусловленные явления. Категории культуры накладывают свой отпечаток на сознание носителя языка, что обязательно находит свое отображение в языке.

Концептуализация мира отображается в системе универсальных категорий, свойственных разным языкам. В каждом отдельном языке существует собственная система специфических категорий. Универсальные категории основаны на психофизиологическом способе восприятия мира, специфические — на субъективированном процессе наложения концептуальных структур на воспринимаемые фрагменты мира. Эти когнитивные процессы находят отражение в языковой форме, фиксирующей разную когнитивную категоризованность предметов и явлений или два типа знания: непосредственное (феноменологическое) и опосредованное (структурное). Основу феноменологического знания составляют предметы, события, явления, идентифицированные в определенной системе пространственных и временных координат, на которые проецируются все возможные между фрагментами мира виды отношений; в языке такие отношения фиксируются в предикатах. Субъект восприятия выступает точкой отсчета, от которой выстраивается система пространственных отношений между воспринимаемыми фрагментами мира. Ориентированность на субъект восприятия как на точку отсчета, составляющую когнитивное содержание значения языковых единиц, свойственна таким грамматическим категориям, как лицо, таксис, вид, залог. Структурное знание есть форма категоризации информации, полученная и обработанная как обобщающий итог опыта поколений, поэтому для носителя языка оно является знанием, зафиксированным в языке в виде понятийных категорий.

Концептуальную сетку можно уподобить некой карте, которая налагается на мир. При этом ячейки этой сетки бывают трех типов: образы, понятия и символы. Понятия (как в логике) — это родовые понятия, видовые понятия и конкретные понятия. Родовые и видовые понятия соотносятся с тем, что И. И. Мещанинов (1945) называл понятийными категориями в языке. «Понятийными категориями передаются в самом языке понятия, существующие в данной общественной среде. Такие понятия не описываются с помощью языка, а выявляются в нем самом, в его лексике и грамматическом строе. Те понятийные категории, которые получают в языке свою синтаксическую или морфологическую форму, становятся... грамматическими категориями. Субъект и предикат (логический) будут понятийными категориями. Они же, выявляясь в синтаксическом строе предложения, становятся грамматическими понятиями подлежащего и сказуемого» (Мещанинов 1945б: 196). И. И. Мещанинов также уточняет: «Всякое понятие, существующее в сознании человека, может быть передано средствами языка. Оно может быть выражено описательно, может быть передано семантикою отдельного слова, может в своей языковой передаче образовать в нем определенную систему. В последнем случае выступает понятийная категория. Она передается не через язык, а в самом языке, не только его средствами, но и в самой его материальной части» (Мещанинов 1945а: 15). Как видим, к разряду понятийных категорий И. И. Мещанинов относил такие концепты, как субъект, предикат и т.п. К этому ряду можно добавить понятийные категории, получившие название семантических ролей (или «глубинных падежей») Ч. Филлмора (агентив, инструменталис, датив, фактитив, локатив, объектив и т. д.) (Филлмор 1999: 163-164)[2]. Как замечает Дж. Лакофф, «языковые категории — это категории нашей когнитивной системы, и исследование всех категорий нашей когнитивной системы должно включать также и исследование языковых категорий» (Лакофф 1988: 47).

Языковая система, порождение и восприятие речи имеют концептуальную основу. Н. А. Кобрина выделяет три основных типа категорий: 1) категории, которые представляют отражение реальности в виде форм и предметов мысли (т. е. совпадают с «понятиями» в философии); 2) категории-параметры (признаки, характеристики, такие как мыслительные референты категорий вида и времени, залога, наклонения, числа, падежа); 3) категории релятивные, или операционные, т.е. те, которые лежат в основе схем реализации (Кобрина 2000: 171).

Если мир явлен носителю языка в виде концептуальной сетки, в которой каждая ячейка представляет собой образ, понятие или символ, то на каждую ячейку при дальнейшем осознании и описании мира накладывается вся концептуальная сетка, закрепленная за данным языком. К познаваемому фрагменту мира «примеряются» все концепты, существующие в концептуальной системе; однако не все концепты будут соизмеримы с познаваемым явлением. Сознание человека таково, что любое слово и «скрывающийся» за словом концепт обычно включается в несколько ячеек концептуальной сетки, что обеспечивает его существование в виде множества ассоциативных связей. Другими словами, при переносе признаков из других концептуальных областей описываемый фрагмент мира уподобляется чему-то иному, сходному по какому-либо качеству, свойству, отношению или функции. Основная роль концептов в мышлении — это категоризация, позволяющая группировать объекты, имеющие некоторые сходства, в определенные классы.

Не все концепты объемны по своей структуре. Концепт капуста определяется родовым («растение»), видовым («овощ»), ценностным (дешевая) и образным признаками (кучерявая — как о внешности человека). Концепт хлеб, помимо родового «продукт» и видового «выпечка», определяется многочисленными образными (соматическим: Хлеб — всему голова; антропоморфными: Хлебушка калачу дедушка; Хлеб хлебу брат; Пирог обеду ворог; предметными: Краюхой заложи, калачом поверши; Сайки, что свайки; калачи, что рогачи; стихийными: В Москве калачи, как огонь, горячи) и оценочными признаками (добрый / жалкий / небывалый / отличный / скудный / хороший / чистый хлеб; Блин брюху не порча). И здесь уместен вопрос: все ли слова выражают отдельные концепты? Если нет, то каковы критерии их разграничения? Если да, то как можно их классифицировать?

Человек не останавливается в своем развитии, он дальше познает окружающий и внутренний миры. Познание сопровождается открытиями, которые необходимо назвать, дабы объяснить другим носителям языка суть этого открытия. Исследователь редко придумывает новые слова, обычно он использует уже имеющиеся ресурсы языка. Так возникают переносные значения у слов, именно так возникает метафора и метонимия. В основе концептуальных метафор находятся когнитивные модели. Под когнитивной моделью понимается некоторый стереотипный образ, с помощью которого организуется опыт, знания о мире. Когнитивные модели, так или иначе реализованные в языковых знаках, обнаруживают относительную простоту структурных типов и представляют собой последовательную систему, построенную на универсальных законах; см. подробнее (Пименова 2004: 82-90).

Языковая категоризация и концептуализация носят черты «наивности». В этом проявляется особенность мышления носителей языка. «Наивность» языковой категоризации обусловлена такими особенностями архаичного мышления, как конкретность, синкретизм, антикаузальность, антропоцентризм и протеизм, неразличение субъекта и объекта действия (отсюда необходимость различения семантического и синтаксического субъекта и объекта), неразличение категорий сущности и явления, причины и следствия.

Первоначально ученые рассматривали связь языка и мышления (В. фон Гумбольдт, А. А. Потебня, И. А. Бодуэн де Куртенэ), затем обратились к «логическому анализу языка» (Н. Д. Арутюнова), позже ментальность был выделена как самостоятельная научная проблема (В. В. Колесов).

Очень быстро, буквально за какие-то десять лет, отечественная лингвистика приняла в свой метаязык несколько терминов, которые активно используются и широко употребляются в различных исследованиях. Среди таких терминов языковая картина мира, концептуальная картина мира, концепт и др. В самом конце 1999 г., когда я проходила предзащиту докторской диссертации в СПбГУ, термин концепт вызывал сильное отторжение у ученых (тогда в науке концептам было отказано в существовании!). Не было и определения этого термина (да и сейчас однозначного его толкования тоже нет). И только Владимир Викторович Колесов меня поддержал в 2000 г. и сказал, что концепты есть! А уже на защите диссертации в 2001 г. в отзыве ведущей организации, подписанном моей почти полной тёзкой — доктором филологических наук, профессором из Владимира Пименовой Мариной Васильевной, был употреблен новаторский термин слово-концепт. Термин, как мне представляется, очень удачен, как и позже появившийся термин лингвоконцепт.

Связка «концепт—слово» выражает самое важное положение, на которое необходимо обратить особое внимание. Чаще всего концепт вербализуется именно при помощи слова. Концептуализация мира происходит через язык, и образы мира, существующие в сознании, можно проследить через образные признаки, закрепленные в языке. Исследовать концепт можно только посредством языка. Мы отдаем себе отчет в этом. Именно язык и есть средство проникновения в концептуальную систему. Концептуальная система — это каркас языковой системы, его остов и его фундамент. Мы, безусловно, понимаем, что у концепта ментальная природа. Но познать концепт, описать его структуру и признаки, составляющие его структуру, возможно только с помощью языка.

Можно рассуждать о невербализованных концептах, однако, когда мы говорим о них, описываем их, мы же пользуемся ресурсами языка. И значит, эти концепты могут быть вербализованы. Только не одним словом, а описательно. Потому вопрос о невербализованных концептах отпадает сам собой.

Концептуальная система — это система знаний о мире, представленная в языке, в том числе в виде категорий — скрытых (понятийных) и грамматических (закрепленных в формах постоянного выражения соответствующего категориального признака). Система знаний о мире не совпадает у разных народов, в первую очередь это заметно именно в составе грамматических категорий. Часто говорят, что действительность неодинаково отражается в различных языках в силу нетождественных условий материальной и общественной жизни людей. Но не только это влияет на концептуальные системы разных народов. У каждого народа своя мифология, свой путь в донаучном познании мира, т. е. своя культура. Эти знания тоже отображаются на концептуальной системе: «Культуру можно определить как то, что данное общество делает и думает. Язык же есть то, как думают» (Гуревич 1984: 193-194).

Концептуальная система обладает принципом голографичности. Суть принципа заключается в том, что концепты, составляющие эту систему, представляют структуры признаков, необходимых и достаточных для идентификации стоящих за ними фрагментов мира. При этом каждый признак концепта есть самостоятельный концепт, т.е. у признака есть свои признаки.

Концептуальный мир — это система понятий, образов и символов, того, что называется ментальной моделью мира. Это совокупность знаний и представлений о действительности, которые выражены в системе языка в виде категорий и форм. Этот мир составляет основу ментальности народа.

Современная лингвистика успешно развивает теорию ментальности. Термин ментальность (менталитет / ментализм) появился в 20-е годы XX в. на волне интереса к ноосфере, и первоначально использовался исследователями «диких народов» (Б. К. Малиновский, например). До сих пор нет общего определения терминов менталитет и ментальность. Многочисленные формулировки основываются на различных концепциях, подходах, проанализировав которые, В. В. Колесов приходит к заключению, что «менталитет и ментальность отличаются друг от друга различным составом своих содержательных форм» (Колесов 2004: 11). Менталитет «в своих признаках есть наивно целостная картина мира в ее ценностных ориентирах, существующая длительное время, независимо от конкретных экономических и политических условий, основанная на этнических предрасположениях и исторических традициях; проявляется в чувстве, разуме и воле каждого отдельного члена общества на основе общности языка и воспитания и представляет собой часть народной духовной культуры, которая создает этноментальное пространство народа на данной территории его существования» (Колесов 2004: 15).

Термин ментальность использовался в форме множественного числа в социальной истории в 60-х годах XX в. французскими историками группы «Анналов»: «Ментальности (mentalites) — термин, которым “новая историческая наука”, наиболее влиятельное направление современной зарубежной историографии, обозначает главный предмет своего анализа: социально-психологические установки, автоматизмы и привычки сознания, способы видения мира, представления людей, принадлежащих к той или иной социально-культурной общности. В то время как всякого рода теории, доктрины и идеологические конструкции организованы в законченные и продуманные системы, ментальности диффузны, разлиты в культуре и обыденном сознании. По большей части они не осознаются самими людьми, обладающими этим видением мира, проявляясь в их поведении и высказываниях как бы помимо их намерений и воли. Ментальности выражают не столько индивидуальные установки личности, сколько внеличную сторону общественного сознания, будучи имплицированы в языке и других знаковых системах, в обычаях, традициях и верованиях» (Гуревич 1989: 75). Изучение ментальности развивалось под влиянием этнологии, социологии, психологии, истории искусства и литературы, лингвистики, семиотики вплоть до биологии и экологии. Отметим междисциплинарный подход в исследовании этого вопроса, который побуждает некоторых ученых говорить о необходимости разработки антропологически ориентированной науки о человеке, о лингвистической антропологии и концептологии.

В социальной истории интерес к изучению ментальности укрепился в связи с перемещением центра тяжести в исследованиях по вертикали: «сверху вниз» — от истории государств, «героев», правителей, государственных деятелей, мыслителей к истории быта — повседневной жизни разных социальных слоев и групп, рядовых людей, общества в целом. Идеология — основной вопрос истории оказался слишком узким: это достояние культурной или правящей элиты доходило до сознания простолюдинов, масс в трансформированном виде, и необходимо было знать духовную, психологическую почву, на которую пытаются налагать идеологию. Это привело к тому, что у исследователей появились дополнительные вопросы: каковы были воззрения народа, чувства и мысли людей, не принадлежавших к элите, каковы их верования, причины их поступков, что представлял собой мир, если смотреть на него из дворца вельможи, из мастерской ремесленника или из крестьянской хижины?

К осознанию необходимости анализа ментальности первыми обратились ведущие аграрные историки: их заинтересовали эмоции и представления крестьян, и они обратили внимание на особенности их поведения. Образцом нового подхода к изучению жизни трудящихся масс может служить исследование Э. Ле Руа Ладюри «Монтайю» (1975). Он писал о манихейской ереси катаров, параллельно ему удалось выявить ценные данные о семейной и производственной структуре деревни, о народной магии и верованиях, об отношении крестьян к труду и собственности, к времени, смерти и загробному миру, к детству, женщине, любви, браку и сексу. Он смог восстановить целостную картину хозяйственной деятельности, психологии, религиозности, обихода, традиций простого народа в ту эпоху, когда он не имел самостоятельного доступа к письменности, вследствие чего оставался «немотствующим большинством» средневекового общества. Историк-медиевист в архивных источниках, в которых запечатлены высказывания этих людей, отыскал ответы на вопросы, задаваемые этнографами, работающими «в полевых условиях», членам изучаемого племени. Так историко-этнографический подход дал возможность осветить почти вовсе неизведанные ранее пласты исторической жизни. Этот же — историко-этнографический — подход в изучении языковой ментальности — ведущий прием концептуальных исследований на современном этапе.

Говорить о языковой ментальности можно, только проникнув в суть духовного пространства языка. Г. Г. Почепцов определяет языковую ментальность как «соотношение между некоторым участком мира и его языковым представлением. ...Под миром в определении языковой ментальности мы понимаем не только окружающий человека мир, но и мир, создаваемый человеком и нередко в большей части своего объема прекращающий свое существование, когда исчезает его создатель и носитель — человек, т. е. мир речевых действий и состояний» (Почепцов 1990: 111). Существуют разные определения термина ментальность. А. Я. Гуревич (1984: 9) под ментальностью понимает не сформулированные явно, не высказанные эксплицитно, не вполне осознанные культурные установки, общие ориентации и привычки сознания, «психический инструментарий», «духовную оснастку» — уровень интеллектуальной жизни общества. Этот термин В. В. Колесов определяет иначе (1995: 15): «Ментальность — это миросозерцание в категориях и формах родного языка, соединяющее интеллектуальные, духовные и волевые качества национального характера в типичных его проявлениях. Язык воплощает и национальный характер, и национальную идею, и национальные идеалы, которые в законченном их виде могут быть представлены в традиционных символах данной культуры. ...Ментальные архетипы складывались исторически, по определённым, генетически важным принципам, которые и следует описать».

Лингвальный мир отражен в языковой картине мира. Этот мир создан самим человеком: познавая природу и себя, люди описывали окружающую среду. Фрагмент физического или виртуального мира, получивший то или иное обозначение в языке, представляет собой некое языковое осмысление в виде понятийной или грамматической категории или концептуальной структуры, что, собственно, и являет языковую ментальность. Под языковой ментальностью понимаются различные способы выражения всех сторон интеллектуальной жизни человека (см. подробнее: Пименова 1999: 80). Языковое осмысление фрагментов мира основано на концептуальной системе, служащей каркасом языковой системе.

Каковы задачи исследования концептуального мира и ментальности? «История ментальностей претендует на установление способов мировосприятия, присущих самым разным членам общества. ...Историк ментальностей стремится за прямыми сообщениями текстов обнаружить те аспекты миропонимания их создателей, о которых последние могли невольно “проговориться”. За “планом выражения” он ищет “план содержания”. Он хочет узнать об этих людях и об их сознании то, о чем сами они, возможно, не догадывались, проникнуть в механизм этого сознания, понять, как оно функционировало и какие пласты в нем были наиболее активны» (Гуревич 1984: 10). Проблема социально-культурных представлений людей другого времени, закрепленных в системе языка, и есть центральная задача анализа ментальности. Следует сказать, что структуры концептов у представителей разных слоев общества будут отличаться друг от друга в какой-то степени (как, например, отличаются признаки концепта сердце в текстах русских народных песен и поэзии XX в.).

Если социальная психология сосредоточивает свое внимание на настроениях, изменчивых состояниях психики, то концептология с позиций исследования ментальности обращается к константам, основным представлениям этноса, заложенным в сознание человека культурой, языком, религией, воспитанием, социальным общением. К таким представлениям относятся, в частности, восприятие пространства и времени (о времени жизни в русской языковой картине мира см. в последнем параграфе данного учебного пособия); взаимодействие мира физического с внутренним (душа и тело; дух и материя); соотношение мира земного с миром потусторонним (восприятие и переживание смерти); разграничение естественного и сверхъестественного; установки относительно детства, старости, болезней, семьи, секса, женщины; отношение к природе; система ценностей; оценка общества и его составляющих; понимание соотношения части и целого, индивида и коллектива («я» и «мы»), степени выделенности личности в социуме или, наоборот, ее поглощенности им («свои» и «чужие», «обычные» и «иные»); отношение к труду, собственности, богатству и бедности, к разным видам богатства и разным видам деятельности; новое и традиционное в культуре; оценки права и обычая и их роли в жизни общества; понимание власти, господства и подчинения, интерпретация свободы; доступ к разным видам источников и средств хранения и распространения информации (культура письменная и культура устная). Этот перечень можно развернуть и продолжить.

Рассматривать ментальность народа в отрыве от изучения языка и культурного контекста невозможно, это взаимосвязанные, взаимозависимые и взаимообусловленные явления. Категории культуры накладывают свой отпечаток на сознании носителя языка, что обязательно находит свое отображение в языке. Категории культуры — это «некоторая сетка координат, наложенная на живую, пульсирующую и изменяющуюся действительность» (Гуревич 1984: 11). Изменения в обществе, особенно это касается изменений в религии, морали и повседневной жизни, влияли на то, что некоторые категории культуры переосмыслялись, причем кардинально. Особенно это заметно при сопоставлении культур одного народа в разные эпохи или при сопоставлении культур разных народов. Так, в древнерусской культуре категория смерти не включала понятий ада (пекла), которые были привнесены в нее христианством. Душа, по древним представлениям русских, попадала на тот свет вместе с дымом погребального костра. Сейчас земля ассоциируется со смертью, именно в ней покоятся тела умерших. Однако в древности осквернять землю труположением считалось святотатством. А в китайской культуре о категории смерти Лао-цзы сказал так: «Откуда мне знать — быть мертвым здесь не означает ли быть живым там?» То есть такие далекие культуры, как русская и китайская, имеют общее представление об ином мире, куда человек попадает после смерти. Различие восприятия смерти в истории русской культуры проявляется в заимствованных воззрениях о посмертном наказании и страдании, чего не было в русских дохристианских религиозных системах.

Ментальность народа отображена в системе языка. Языковая ментальность бывает лексическая и грамматическая: «Языковая ментальность лексического типа отражена в лексико-семантической системе. Особенностями языковой ментальности грамматического типа определяется локальным, темпоральным и другими фокусами представления мира. Данные фокусы представления мира закреплены в первую очередь в грамматической системе (в системе времен, категории числа, категории и рода и т. д.)» (Почепцов 1990: 111).

В отечественной лингвистике появились работы, в которых обобщаются основы национальной ментальности, которая закрепляется в словесном знаке и фактах языка, а познание, как известно, осуществляется в языке и через слово. Собственный внутренний мир человек исследует и описывает в первую очередь при помощи языка. В. В. Колесов указывает на такие особенности русского языка, так или иначе отражающие ментальные характеристики сознания (которые ниже приводятся почти в полном виде):

1. В центре русской грамматики находится не имя, выражающее устойчивое понятие, а глагол, обозначающий в высказывании действие и в предикате выражающий то новое, что несет в себе мысль.

2. Русский язык четко различает время внешнее и время внутреннее, т. е. категорию глагольного вида и глагольного времени.

3. Качество воспринимается как основная категория в характеристике вещного мира; качество, а не количество привлекает законченностью и разнообразием радужных форм; через признак выделяется каждое новое качество, привлекающее внимание своей неповторимостью; отвлеченные имена также образуются с помощью адъективных основ, а самостоятельная категория имени прилагательного формируется в русском языке, начиная с древнейших времен.

4. В качестве связочного и предикативно осмысленного выступает глагол быть, а не глаголы иметь и хотеть, как во многих европейских языках. Установка на глагол бытийственного значения во многом определила характер русской философии. Идеально бытие и быт лежат в основе русского предикативного усилия мысли, тогда как формы владения и личного пожелания находятся на втором плане сознания.

5. В русском языке нет артиклей, что, в свою очередь, привело к размыванию границ между употреблением имен в речи. Разведение в сознании двух уровней семантической связки вещи и понятия, как они отражены в слове, делает англичанина стихийным номиналистом, тогда как некоторая размытость границ между вещью и понятием этой вещи у русских характеризует их как реалистов. Еще А. А. Потебня говорил, что «мысль направлена словом».

6. Неопределенность высказывания с большим количеством неопределенных местоимений и различных синтаксических конструкций (например, безличных предложений) повышает степень уклончивости и размытости русской мысли, которая скользит по яркости образа и сторонится определенности понятия.

7. Уклонение от метафоры определяется основной установкой словаря на метонимические переносные значения в слове. Метафорические переносы расцениваются как индивидуально-авторские, не всегда пригодные для общего пользования. Это — отказ творить в слове: с помощью метонимии легко истолковать традиционный символ, тогда как метафора создает новые символы, что (в индивидуальном исполнении) признается как ересь.

8. Категория одушевленности — остаток древнего языческого анимизма — также препятствует созданию оригинальной авторской метафоры, такой, которая оказалась бы понятной другим носителям языка. Русская мысль одухотворяет, неожиданно оживляя, все ценное, чему придается особый смысл.

9. Вежливая уклончивость проявляется в том, что славянский императив не является, собственно, повелительным наклонением, он восходит в древнейшей форме оптатива — нежелательного наклонения. Отношение к другому проявляется не в приказе или хозяйском повелении, но в пожелании, что высказывание будет принято к сведению.

10. В отношении к себе русский человек излишне категоричен, что с XVI в. поражало иностранцев: пользуясь формами родного языка, русский строит свое высказывание без помощи всякого рода уклончивых отступлений, ему не требуется оговаривать конкретную модальность своего высказывания, она содержится уже в конструкции его фразы (я ведь говорил!).

11. Категоричность самоутверждения и бытовой нигилизм находит себе поддержку в способности русского языка строить отрицание таким образом, что каждое отдельное слово высказывания отрицается само по себе: никто никому никогда не должен! Плеоназм (избыточность выражения) — особенность русской речи.

12. Категория состояния, присущая русскому языку, явлена только в речи. В грамматике это проявляется в употреблении наречий, или модальных слов, или второстепенных форм типа мне жаль..., ничего нельзя... Здесь нет никакой предикативной связи, действие не обозначено. Это состояние души, в чувстве переживающей событие.

13. Особенности русского языка, на основе ментальности формирующие обыденное сознание русского человека, выделяются общей установкой на характер общения: как типичное проявление речемысли во всех случаях преобладает не монолог-размышление (который воспринимается как признак неоправданной юродивости — тихо сам с собою я веду беседу), а активно протекающий диалог, в котором и рождается обоюдно приемлемая мысль. Мысль соборно рождается в думе, с той разницей, что индивидуальная мысль не только направлена словом, тогда как совместная дума способна и строить слово.

14. Речь идет именно о диалоге как основной форме мышления. В исторической перспективе развития языка третий всегда лишний. Местоимение третьего лица он, она, оно, они формируется довольно поздно и до сих пор ощущается как родственное указательному в значении ‘тот, другой’, который находится вдали, вне диалога.

15. Собирательная множественность объектов (нерасчлененная множественность) особенно хорошо представлена в отношении к людям, к сообществу, которое ценностно воспринимается в своей цельности: народ, толпа, полк... Многочисленные формы множественного числа сохраняют исходный смысл собирательности или нерасчлененной множественности.

16. Постепенно происходило интенсивное отделение парадигмы единственного числа от парадигмы множественного, в которой окончания уже не различают имена по грамматическому роду: стол — стена в единственном числе с различием в окончаниях при совпадении окончания во множественном (столам, стенам и т. д.). Происходит разведение вещественного и понятийного значений в слове, причем близкое к понятию значение обычно связано с формой единственного числа, а отвлеченные имена вообще выступают только в этой форме (сравните: дух). На различении форм множественности формируется категория определенности, в которой нуждается устная речь.

17. Восхождение «по родам» приводило к порождению новых гиперонимов, и этот процесс предстает как непрестанное воссоздание символов, возникающее в момент воплощения концептов в содержательных формах слова. Для русской ментальности характерно построение синтетических моделей высказывания, что также отражает устремленность к целому, а не к аналитически данным его частям. Даже символический образ предстает здесь как основная манифестация понятия, «своего рода понятие», которое постоянно воссоздается путем наложения образа на известный символ. Символ существует, а понятие о нем постоянно воссоздается; язык здесь — энергия действия, а не его результат.

18. Безличные, неопределенно-личные, обобщенно-личные и прочие типы предложения создают совершенно непереводимое на другие языки представление о зыбком внешнем мире, который является своего рода отражением мира другого, реального, существующего в сознании человека до встречи с миром внешним. Для русского сознания условие предпочтительнее причины — чисто внешне, субъективно определяемой характеристике действия, потому что на самом деле цель важнее условия.

19. Важна историческая последовательность в формировании русских сложных предложений, из которых самыми древними по сложению были условные предложения. Типы придаточных сгущались в соединении трех признаков высказывания: модальности, определенности и предикативности.

20. Новые типы словообразовательных моделей развивались почти одновременно с формальной специализацией различных типов сложноподчиненного предложения (гипотаксиса). Сложные слова также сжимались в обобщенные по единству суффиксов лексемы, с помощью которых легче было создавать длинные цепочки предложений. Сложные слова были своего рода аналитическими понятиями.

Таковы основные признаки русской ментальности, проявляемые в русском языке. Становление ментальности определялось развитием самого языка. Повторю: все эти признаки выделены В. В. Колесовым (2004: 25-31).

Ментальность — фундамент картины мира народа, представляющей собой систему категорий и субкатегорий, т.е. концептуальную сетку, с помощью которой носители языка воспринимают действительность и строят образ мира, существующий в их языковом сознании. Категории, образующие картину мира, составляют основной когнитивный инвентарь культуры: они запечатлены в языке, образуя его основу. Человек мыслит о мире так, как «подсказывает» ему язык. Мыслить всем приходится в тех категориях, которые есть в языке. Э. Сепир заметил, что в мышлении нет того, чего бы не было в языке.

То, что существует и адаптируется в языке, соответствует ментальности народа. В языке ассимилируются только те знания, которые совпадают с существующей в нём концептуальной системой.

Не следует думать, что концептуальные исследования — это новое направление, возникшее в конце XX в. на пустом месте.

К первым, зафиксированным в письменном виде, когнитивным и концептуальным исследованиям можно отнести работу Яски (автора труда, посвященного ассоциативным рядам слов, употребляемых в Ригведе), где приводится классификация предметов по отношению к трем частям тогдашней модели мира: земля, пространство между небом и землей, небо. «Примечательно отнесение к категории «воды» (100 слов) не только важнейших жидкостей (мед, молоко, вино и т.п.), но и... всего «текучего», «изменчивого». Так, сюда включены «успех», «слава» (yaśas), а также прошедшее (bhūtam), «существование», «бывание» (bhuvanam) и «будущее» (bhavişyat)» (История лингвистических учений 1980: 9).

Когнитивная лингвистика исследует не мир, а общие и субъективные знания о мире, отображенные в языке этноса или идиостиле, будь то знания обыденные, научные, религиозные или эстетические: «Субъект, пытаясь обозначить внеязыковую реальность, онтологический мир, в сущности, создает новую — лингвальную — действительность, которая подчиняется законам субъекта, стереотипам, являющимся отражением заложенных в языке моделей преобразования внеязыкового мира в языковой, преломленных через лингвальную компетенцию номинанта» (Теркулов 2010: 29). Однако на развитие языка повлияли и некоторые философские системы как развивавшиеся внутри общества, так и в других странах. Научные знания как факт общечеловеческой культуры ассимилируются в других языках, вовлекаясь в их концептуальную систему.

В последнее время в лингвистике стали появляться работы, посвященные, с одной стороны, заимствованным концептам, с другой — изучению иной ментальности (Голованивская 1997; Иная ментальность 2005; Пименова 2004, 2006: 26-37; Пименов, Пименова 2005).

В языке отображены как минимум два пласта концептуальной системы. К первому пласту относятся общенародные знания о мире — взгляды на природу и человека, система ценностей — то, что составляет базовую часть человеческого сознания. Эти знания выражаются исконной лексикой в языке. Второй пласт меньше по объему в сравнении с первым — это пласт надстроечный. Это то, что пришло из других языков и культур — философские системы, другие религиозные системы, чужая мифология и знания о новых открытиях и технологиях. Всё это объективируется заимствованной лексикой.

Эти знания фиксируются в виде отдельных концептуальных структур. По развитию концептуальной структуры можно судить об исконности или заимствованности того или иного концепта: у заимствованных концептов слаборазвитая структура. Даже при наличии многочисленных признаков они плохо группируются, что свидетельствует о малом времени, затраченном на осознание различных сторон этого концепта и внедрение его признаков в языковую практику. Чем обширнее представлены отдельные группы различными признаками, тем древнее концепт, на осознание его структуры затрачено больше времени, больше признаков усвоено носителями языка, значительная часть структуры такого концепта относится к общенациональным знаниям, а не индивидуальному опыту. В русском языке среди исконных концептов внутреннего мира, характеризующихся невероятным спектром признаков, можно назвать такие концепты, как душа, сердце, чувство, мысль, ум, мечта и др.

Заимствованные концепты помимо слабо развитой структуры имеют еще некоторые отличительные особенности. Многие признаки таких концептов пришли вместе со словом (мотивирующий признак не осознается народом, заимствовавшим концепт) в виде понятий и образов. При этом его мотивирующий признак не будет представлен в контекстах, в отличие от древних, исконных концептов, мотивирующие признаки которых все же осознаются носителями языка и реализуются часто в виде стертых метафор. Другими словами, мотивирующий признак заимствованного концепта неизвестен из-за незнания исходного языка, у исконных концептов этот признак востребован и актуален. Некоторые заимствования произошли в связи с развитием культурных связей между народами, а значит, и восприятием новых знаний. Такие знания связаны в первую очередь с мифологией и устным творчеством других народов. Некоторые знания пришли в виде конкретных философских теорий. Примером этому может служить заимствованный концепт идея. Учение об идеях было предложено Платоном. Часть признаков этого заимствованного концепта восходит именно к его учению. Другая часть признаков относится к мифу об Афине, который, вместе с концептом идея и лежащим в его основе мифом, был привнесен во все западноевропейские языки, дойдя и до России.

В западноевропейские языки, в том числе и в русский, слово идея пришло из латинского, а в латинском это слово появилось из греческого. Этимология слова идея восходит к греческому ιδεα «видимость», «внешний вид», «наружность» → «образ», «форма», «общее свойство», «начало», «принцип» → «идеальное начало», «первообраз», «идея» «[индоевропейский корень *u(e)id- тот же, что в рус. видеть]» (Черных, I: 336). Признак визуализации идеи свойственен современным русскому и немецкому языкам. Положительно оцениваемая, «качественная» идея — прозрачная, четкая, ясная идея, имеющая форму, отрицательно — неясная, нечеткая, неоформившаяся идея. В немецком для этого используется признак сходства (die gleiche Idee «одинаковая идея»).

Первичные, базовые признаки регулярно проявляются в образной части структуры концепта. Идея-знание — это запретный плод (вегетативный признак), которым овладевает человек (прагматический признак владения), а после овладения — защищает и отстаивает уже как убеждение — освоенное / присвоенное знание. Идея-знание существует сама по себе, к человеку она приходит самостоятельно (витальный признак), либо человек заимствует ее в постоянное или временной пользование (предметный признак). Категориальные признаки концепта пересекаются, образуя некую общую канву, в которой переплетены мифологические представления и культурные ассоциации. Идея-знание-плод есть пища, которую вкушают, уподобляясь Богу: «знать — прерогатива высшего начала, а не возгордившегося человека» (Пименов, Пименова 2005: 167).

Символизация идеи восходит к мифу о рождении богини мудрости Афины из головы Зевса, она дочь Зевса и Метиды, по-гречески metis «мысль». Согласно мифу, «царь богов проглотил свою супругу океаниду Метиду, беременную Афиной. Гефест расколол голову Зевса ударом молота, и на свет появилась Афина в полном снаряжении» (Словарь Античности 1994: 62). Отсюда признаки рождения идеи из головы (Тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует... Лермонтов. Герой нашего времени). Афина родилась «в полном боевом вооружении» (Словарь Античности 1994: 126), сопутствующими (первоначально в языке-источнике метонимическими) признаками идеи выступают признаки оружия: копья, меча и щита. Афина «всегда рассматривается в контексте художественного ремесла, искусства, мастерства» (Словарь Античности 1994: 127). Любые творческие процессы связаны с идеей (идея ковра / рисунка / картины / музыкального произведения; kreative und innovative Ideen «креативные и инновационные идеи»; eigene Ideen in die Tat umzusetzen «претворять в дело собственные идеи»; die tragende Idee eines Werkes «основная (букв. «несущая») идея произведения»; ihre Mode-Ideen «их идеи мод»; die Nationalpark-Idee «идея национального парка»; Werbe-Idee «рекламная идея»; eine Marketing-Idee «маркетинговая идея»; Regie-Ideen «идея режиссуры»; musikalische Ideen «музыкальные идеи»). Идея, как Афина, является свидетельством организующей и направляющей ментальной силы, которая упорядочивает личную и общественную жизнь (жизнь дома-рода и жизнь наций и народов). В немецком языке нашли отражения признаки идеи, связанные с делами Афины. Она наделила Одиссея кудрявыми волосами, эпитетом Афины является Сотейра — «спасительница», также Афина мыслилась как судьба: соответствующие признаки зафиксированы у немецкого концепта Idee.

На современном этапе развития языкознания одной из первоочередных проблем может быть названа проблема определения общей для языка и культуры онтологической платформы. Для этого необходимо изучить языковые единицы как средство хранения и передачи ментальности носителей языка, а также как средство, продуцирующее эту ментальность.

Постичь картину мира всегда непросто; в силу привычки мы не замечаем картину мира, отраженную в родном языке. Картину мира другой культуры можно увидеть через призму неродного языка. Мы замечаем особенности своей картины мира только тогда, когда сравниваем ее с чужой, иноязычной картиной мира, либо когда «читаем» буквально метафоры, которыми мы постоянно пользуемся.

Содержание культуры представлено различными областями: это нравы и обычаи, язык и письменность, одежда, поселения, работа (труд), воспитание, экономика, армия, общественно-политическое устройство, закон, наука, техника, искусство, религия, проявления духовного развития народа. Все эти области в языке реализуются в виде системы кодов культуры. «Язык — уникальный архив исторической памяти народа, отражение его образа жизни, верований, психологии, морали, норм поведения» (Кошарная 2002: 26). Код культуры — это макросистема характеристик объектов картины мира, объединенных общим категориальным свойством; это часть понятийной сетки, используя которую носитель языка категоризует, структурирует и оценивает окружающий его и свой внутренний миры. При переносе характеристик из одного кода в другой в языке возникает метафора или метонимия. Код культуры — это таксономия элементов картины мира, в которой объединены природные и созданные руками человека объекты (биофакты и артефакты), объекты внешнего и внутреннего миров (физические и психические явления).

Как указывает В. Н. Телия, культура — «это та часть картины мира, которая отображает самосознание человека, исторически видоизменяющегося в процессах личностной или групповой рефлексии над ценностно значимыми условиями природного, социального и духовного бытия человека. Из этого следует, что культура — это особый тип знания, отражающий сведения о рефлексивном самопознании человека в процессах его жизненных практик» (Телия 1996: 18). Сталкиваясь с различиями форм жизни в разных культурах, мы вынуждены постигать собственную самобытность, поэтому исследование картины мира представляет собой процесс познания мира и самопознания.

Коды культуры проявляются в процессах категоризации мира. Категоризация есть процесс сжатия многообразия. Сами категории формируются в нашем сознании в соответствии с конкретными требованиями окружения, среды. В когнитивной лингвистике сохраняется интерес к метафоре, что объясняется возможностью осмысления основ мышления, процесса освоения мира, связи концепта и его реализацией в языке. Особое внимание уделяется универсальным (свойственным большинству языков) моделям метафор.

Приоритетными моделями метафор для носителей разных языков являются пространственная (ориентационная), временная и культурная. К числу пространственной (ориентационной) модели относятся следующие разновидности:

• вместилище (контейнер, емкость) (хранить в сердце; таить в душе);

• поверхность (на уме; на памяти);

• оппозиции «верх — низ», «передняя (фасадная) сторона — задняя сторона», «правый — левый», «близкий — далекий», «центр — периферия» (высокие помыслы; низкие мысли; задним умом крепок; левые деньги «приработок»; недалекий «неумный»).

• биологическая (повышение роста; высокая / низкая всхожесть культур);

• географическая (горизонты науки; «Архипелаг ГУЛАГ»);

• геометрическая (пересеклись «встретились»; параллельно выдвинуть идею );

• соматическая (телесная) (коротышка; позвоночный столб);

• физическая (Пей из ковша, а мера душа; Мерить на свой на аршин);

• химическая (улетучиться из помещения «исчезнуть, уйти»);

• кинестетическая (он сечет / рубит / волокет в математике прост. «разбирается»; продираться сквозь слова разг. «с трудом понимать»).

• социальная (верхи / низы общества; высокая / низкая социальная ступень );

• метеорологическая (выпали осадки; тучи закрыли солнце);

• зооморфная (падёж скота; высокий / низкий рост поголовья);

• строительная (возводить воздушные замки «мечтать»; подводить фундамент «обосновывать»).

• милитарная (мозговой штурм; «Иду на вы» ист. «объявляю войну»);

• транспортная (Проехали! восклицание со значением «прекратим это обсуждать»; выдвинуть кандидатуру).

• косметическая (подводка для глаз).

• кулинарная (взбить тесто; тесто поднялось / опало).

• механическая (дать на гора́ «выработать объем руды / угля»).

• производственная (высокое / низкое качество продукции; высокие / низкие темпы производительности труда);

• экономическая (уровень цен; высокий / низкий уровень жизни).

 Не только грамматика, но и словообразование и семантика могут приоткрыть некоторые тайны создания слов, их внутренних форм и первичных значений. Слова, которыми мы пользуемся до сих пор, скрывают в себе иные нормы жизни, поведения и другие стереотипы.

Начнем с известного всем стереотипа: «женщины — слабый пол». Кто не знает этого стереотипа? Кто хочет его оспорить? В первую очередь, сами женщины будут усиленно его поддерживать. И я расскажу, почему.

В русском языке есть слова и выражения, используемые ныне или малоупотребимые, привычные нам, в которых спрятано несколько иное знание. Это заматереть, заматерелый, матёрый, матёрая вдова и матёрый волк. Рассмотрим подробнее их значения.

Заматереть — (просторечное). достичь зрелого возраста, возмужать (стать физически сильным, крепким).

Заматерелый — (просторечное) достигший зрелого возраста; переживший цветущий возраст (физически сильный, крепкий, взрослый).

Матёрый волк — сильный, опытный, мудрый (как правило, вожак стаи).

Матёрая вдова — женщина, потерявшая мужа, ставшая во главе семьи — сильная, крепкая и мудрая. «Матера вдова = вдова в летах, почтенная» (ПЦСС I: 300).

Матёрый — сильный, крепкий; опытный, сведущий в чем-либо; почтенный. «Матерый = зрелый; пожилой» (ПЦСС I: 300).

Что общего у перечисленных слов? — корень, связанный с матерью[3]. А общими значениями выступают «сила, крепость», «мудрость, опытность», а «почтение» в переносном значении равнозначно «силе». Эталоном силы и мудрости была женщина-мать, которую за это и почитали. А мы говорим — «слабый пол»...

Здесь можно было бы возразить вот в чем. В русском языке есть слово мудрец — мужского рода. Его эквивалента в форме в женском роде нет: мудрость для женщины как качество ума выражается описательно: мудрая мать / женщина и т. д. И этот языковой факт связан с периодами позднего словообразования. А если мы обратимся к сказкам, которые были созданы до принятия христианства, то в них главными женскими персонажами являются Елена Премудрая или Василиса Премудрая. Премудрость — основное женское качество, заимствованное православным христианством в виде образа Софии — Премудрости Божьей. Премудрость — высшая степень мудрости; это качество женского ума.

Тогда какие же стереотипы были связаны с сильным полом — для наших современников — с мужчинами? И здесь возьмем по аналогии слова, у которых общий корень — муж.

Мужать — становиться сильным, взрослым, крепким.

Мужаться — проявлять мужество, стойкость; крепиться; терпеть невзгоды.

Мужественный — стойкий, смелый, отважный, храбрый.

Мужество — присутствие духа, смелость, отвага, душевная стойкость.

Будьте мужественны! — призыв, выражающий значение «будьте стойкими, крепитесь, терпите».

И если мы соберем воедино общие значения, то за мужчинами в русской лингвокультуре закреплены такие стереотипы, как сила, стойкость, храбрость, смелость и терпение.

Сила — общее свойство, как для мужчин, так и для женщин. А вот терпение — главное современное качество женского характера, а не мужского. И выражение: женщины, будьте мужественны! мы слышим часто и поныне. То есть женщинам характерны как присутствие духа, так и стойкость — качества, когда-то стереотипно приписываемые мужчинам.

Еще один стереотип, изменившийся в русской лингвокультуре, связан с категорий рода. Если вы спросите современников, почему слова чадо и дитя среднего рода, вряд ли сразу кто-то сможет на него ответить однозначно. Почему дети, имеющие явные признаки пола, категоризуются через характеристику бесполого?

Чадо и дитя толкуются одинаково: «ребенок». Дѣтя (дитя) — «рожденное и воспитываемое (буквально вскормленное) существо» — младенец. Слово восходит к архаичной системе склонения (с основой на согласный: дѣтяте). Слово «указывает на то, что в только что родившемся члене прежде не различали пола и не обращали внимания на подробности возраста» (Колесов 2000: 90).

В немецком языке есть этому явлению аналогия — das Kind «ребенок» и das Maedchen «девушка». Артикли слов показывают на средний их род.

Объяснение этим языковым фактам есть, и оно относится к средневековому социуму. Пол человека был значим тогда, когда он становился равноправным членом общества, т. е. получал право наследования. И если в русской лингвокультуре девушка (дѣва) уже определяется грамматическим женским родом (как будет показано ниже, именно за ней в сказках давали «полцарства в придачу»), то в немецкой лингвокультуре девушка (das Maedchen) «получала» грамматический женский род только после замужества (die Frau), а наследством-имуществом она могла распоряжаться только после вступления в брак (вот такой гендерный шовинизм). «Детство кончалось, как только человек оказывался способным вступить в брак, вступить во владение, вступить в круг себе равных» (Колесов 2000: 94).

Слово жена первоначально обозначало «та, что рождает» (сравните в латинском gennao «рождаю»), к браку это слово стало иметь отношении только с XVI в.

Вот такая смена стереотипов произошла в нашей лингвокультуре. Стереотипы изменились, на них повлияли веяния из других культур и традиций других народов. А русский язык сохранил реликты древних стереотипов. Только их нужно научиться «читать».

Профессор В. В. Колесов так пишет об основных русских культурно-обозначенных ценностях безотносительно к категории пола: «Народные взгляды сформировались как представление о том, что хозяйство — духовно-нравственная категория (Дом), что для него характерен замкнутый цикл работ (“беззаботность” — свойство трудового человека, рассчитывающего на собственные свои руки), что только трудом достижимо благосостояние. Нестяжательство (способность к самоограничению), трудовая и производственная демократия, преобладание моральных форм понуждения к труду над материальными, отношение к собственности как к функции труда, а не капитала (“презрение к процентщику”) — таковы основные представления о настоящем хозяйстве. Способствовали тому и черты характера: чувство меры, практический расчет, самообладание, трезвость характера и сила воли. Богатство — средство делать добро, да и не богатство делает добродетельным. Добродетель — это труд» (Колесов 2006: 191-192). Духовная составляющая человека — душа — вмещает в себя «типичные для русского человека черты характера, каковыми оказываются: безграничная удаль, задушевность, бескомпромиссность, нравственный максимализм (пресловутое “всё или ничего”), общительность, гостеприимство, спонтанность психических реакций, примат сердца над рассудком, склонность к тоске и меланхолии, а также презрение к мелочам, к прагматизму и расчетливости» (там же: 277).

Стереотип как готовая схема восприятия — относительно устойчивый и упрощенный образ социального объекта (группы, человека, события, явления и т. п.), складывающийся в условиях дефицита информации как результат обобщения личного опыта индивида и нередко предвзятых представлений, принятых в обществе. Во многих стереотипах «прочитываются» андрогинные приоритеты во мнениях.

Существующие на данном этапе развития современного общества стереотипы, связанные с мужским образом (внешним обликом) и мужским поведением, отображают культурные традиции народа. Каждый народ имеет свое представление о том, как должен выглядеть настоящий и нормальный мужчина, каково должно быть его поведение и, главное, как он не должен выглядеть и как он не должен себя вести.

Это только на первый взгляд мужчин и женщин можно отличить по фигуре, бывают случаи, когда этого сделать не удается (Долго он не мог распознать, какого пола была фигура: баба или мужик. Гоголь. Мертвые души). Мужчина, ставший излишне чувствительным, бесхарактерным, мелочным, становится похожим на женщину. Глагол обабиться означает «стать излишне нежным», «проявить свои чувства, не суметь их скрыть».

В русском языке существуют закрепленные формы выражения стереотипов: противопоставление, сравнение, уподобление, отрицание. Рассмотрим их подробнее.

 Наш язык доносит до нас многие удивительные знания, уже непонятные нашим детям, забытые и, тем не менее, востребованные современностью (Пименова 2011: 173-180). Метафоры, которыми мы пользуемся, скажут очень многое при пристальном рассмотрении. И выводы о том, что скрывается за ними, подтверждаются сказками. Поговорим и об этом.

В русском языке есть два слова, которые изменили свое значение. Мы не замечаем, что состав этих слов показывает несколько иную картину мира, не ту, к которой мы сейчас привыкли. Эти слова — жениться и жених.

Жениться — брать жену. Жених — будущий муж. А теперь вглядитесь на корни этих слов. Корень на самом деле один — жен-. И кто же главный был в этом процессе создания семьи? Жена.[4]

В русских сказках девицы-красавицы сами выбирали себе мужа, а не наоборот (выйти замуж — описательное выражение этого ритуального действия появилось относительно недавно). Сейчас бы мы сказали, что девушка объявляла «кастинг», на который являлись все желающие поучаствовать в этом действе. При этом именно за ней давалось полцарства в придачу. То есть государственная власть и имущество наследовались по женской линии.

Для сравнения: у германских народов королевич отыскивал будущую жену по странным для нас признакам. Ей предстояло поспать одну ночь на горошине, чтобы доказать свою изнеженность и способность таким образом быть королевой. Там — принцессы на горошине (т. е. изначальное воспитание телесной «хилости», изнеженности и неумения выполнять физическую работу (зачем ее выполнять, ведь на это же есть слуги) и было указанием на королевскую кровь). А эпитеты наших женских персонажей говорят совершенно об иных приоритетах, для них важны внешняя и внутренняя красота, высшая степень мудрости, умение и навыки рукоделия (Елена Прекрасная, Василиса Премудрая, Марья-Искусница, Варвара — Краса — длинная коса).

И «кастинг» проходил по одному сценарию: проверялась физическая мощь, пространственная ориентация (это только славянские женихи знают, куда идти, если их отправили туда, не знаю куда, и принести то, не знаю что), смекалка или ум (когда женихам загадывались загадки; вспомните, как сложно иногда нам было эти загадки отгадать, когда мы читали сказки; зато хоть раз услышавший загадку и отгадку, понял алгоритм их создания; здесь явно идет речь о системе опознавания по признаку «свой—чужой»; чужой — носитель иной культуры — никогда не отгадает загадки и не получит нашего полцарства в придачу).

И еще чуть-чуть о женихах. Слово жених происходит от жена. А вот та, кто ему предназначена — невеста. Почему она ему неизвестна (невеста = неизвестная), а она уже о нем знает, — знает, что будет ему женой?

Для этого нужно обратиться к метафорам, которыми описывается любовь в русском языке. Мужская любовь описывается метафорами войны: захватить чье-то сердце, пленить кого-то, взять в осаду чье-то сердце, метафорами захвата добычи (умыкнуть чье-то сердце) или метафорами охоты: охотник за женскими сердцами, охотиться за женскими сердцами. То есть любовь — жена — это добыча, захваченная в битвах, у источника воды (колодца, реки, откуда умыкали будущих жен) и привезенная домой в качестве трофея, уворованного добра или как охотничья добыча. Не очень веселая была женская доля в то время...

А как описывается женская любовь? Расставить сети, попасться в чьи-то силки. Женщина добывала не только еду силками и сетями, т. е. мелкую дичь, птицу и рыбу[5] она была способна добыть сама (хотя считается, что мужчина — добытчик и кормилец — ведь это устойчивый стереотип в наше время), но и мужа такими способами. И самая интересная метафора — заарканить. Выходит в поле или степь женщина, видит — русый (свой, потому что слово, обозначающее национальность, произошло именно от этого признака: русый = светлый — признак, выделяемый по внешнему виду), вот он — жених. А он и не догадывается, что его уже заметили (поэтому и невеста = «неизвестная»). Она знает, что она главная, и арканит. Тоже способ поиска мужа. Нам говорят, что матриархата, может быть, и не было вовсе, но язык показывает иное: жениться — буквальное прочтение слова исключает главенствующую роль мужа, внутренняя форма слова: «жена за себя (берет мужа) = женить на себе».

И арканить можно только на открытом пространстве, в лесу сильно арканом не побросаешься. То есть наши предки жили на открытых пространствах. Может быть, не все. Потому что в русских сказках часто упоминается дремучий лес.

Еще одна группа метафор любви в русском языке — магическая. Сравните: околдовать, очаровать, приворожить. Есть ли гендерная дифференциация в обозначении действия привлечения любви?

Он околдовал ее, она околдовала его — выражения допустимые. Она очаровала его, он ее очаровал — тоже вполне нормально звучит. Она его приворожила, он ее приворожил — тут уже не все так однозначно. Другими словами, колдовством занимались как женщины, так и мужчины. Они же использовали чары — чаши для магических манипуляций (отсюда глагол очаровать). А вот ворожбой занимались скорее женщины, чем мужчины (ворожея — женский род, эквивалент в мужском роде в речи современников мне не встречался; хотя при чтении лекции в Горловском государственном педагогическом институте иностранных языков одна из преподавательниц этого вуза любезно мне указала, что существует слово ворожун, которое мне не было известно, и оно совсем не употребляется сейчас нашими современниками в России[6]). Кроме того, слово гадалка (узнающая будущее) тоже не имеет эквивалента в форме мужского рода, т. е. знать будущее допустимо только для женщин. Так показывает язык.

Чтобы знать будущее, прошлое или настоящее, женщины в русских сказках использовали книгу[7]. Даже в ритуале заданий для будущего мужа главный женский персонаж использует именно книгу (как это делала Василиса / Елена Премудрая). Обращали ли вы внимание, что в русских сказках много упоминаний о книгах? И все они являются атрибутом женщин, не мужчин. То есть сфера знаний (владения ими и их сохранения) закреплена была за женщинами. Отсюда выражение бабушкины сказки.

Сказки хранят забытые знания. Именно женщины передавали древние знания, сохраняя их в памяти, когда новая религия заняла прочные позиции. А нам рассказывают, что мы были дикими, варварами, книг не знали, букв не ведали, а ведь это наша история и культура, о которой мы забыли. Это — основа нашей духовности, потеряв которую, мы легко поверим в инокультурные сказки, которыми нас потчуют давно и долго.

Время. Понятийные и грамматические категории, существующие и исчезнувшие, показывают нам не всегда понятную нашим современникам картину мира. Эта картина во многом не совпадает с той, к которой мы, живущие в XXI в., привыкли.

Время, представленное в языковой картине мира, отличается от времени, описанного в философии, физике, астрономии. Это не научное время; его трудно определять в точных единицах. Русские пословицы и поговорки часто используют ненаучные единицы измерения времени (пора, миг); это могут быть календарные даты (масленица, пасха), возрастные периоды (молодость, старость), собственно проживаемое время (жизнь, век) и др.

Жизнь и время — две стороны одной категории (сравните: Весело время пройдёт, да что в рот попадёт; Время не семя, а выведет племя). Время жизни — это путь, по которому движется человек. Человек идет по дороге своей жизни, оглядываясь в прошлое и смело смотрит вперед в будущее (прошлое — позади, будущее — впереди). В этом случае жизнь — это вектор, направленный в будущее. Это линейное время, время жизни отдельного человека.

Цикличность жизни проявляется и в представлении жизни поколений. Идет человек по следам своих предков — он наследник, потомок: т. е. предки прошли перед ним, хотя они жили в прошлом, которое позади. Другими словами, жизнь поколений — это движение по замкнутому кругу, когда потомки идут по следам своих предков. Сравните выражение: все вернется на круги своя.

Само слово время произошло от древнерусской, восточно-славянской формы веремя.[8] Это слово встречается в такой форме в Повести временных лет по Ипатьевскому списку и в памятниках XIV—XV вв. Как указывается в «Историко-этимологическом словаре», старшее значение у этого слова было что-то близкое к «коловращению», «повторному возвращению», «вечному обороту» и т. п. (Черных I: 171). Автор словаря указывает, что в древнеиндийском было слово vartman «колея (след колеса)», «дорога» при корне vart — «вертеться», «кружиться». П. Я. Черных предполагает, что старшее значение индоевропейского слова *uertmen было «колесо» или «орбита» (как движение по кругу) (там же). Время в русской лингвокультуре — это явление сложное, его нельзя описать с единых позиций. Время в русской традиции воспринимается сообразно западной (линейность) и восточной (цикличность времени Индии, Китая) традициям. Это своеобразие заложено в особой — русской — ментальности.

Таким образом, движение поколений (время этноса) понимается как повторение, круговорот, круг сансары в индийской мифологии. Движение человека по дороге собственной жизни — поступательное развитие (идти вперед, двигаться к цели), сама жизни имеет эпитеты пути / дороги (долгая / длинная / короткая жизнь). Успешная жизнь описывается метафорами целенаправленного движения от подножия к вершине горы (подниматься, достичь вершин в профессии / пика в своем развитии). Неудачная жизнь воспринимается как спуск с горы (опуститься, скатиться, покатиться на самое дно, сравните: впасть в детство). Отсутствие развития человека выражается в метафорах статики или регресса (застыть / откатиться назад в своем развитии).

Человек проживает свою жизнь; жизнь имеет смысл, если человек трудится. Труд в русской языковой картине мира — это и есть смысл жизни (Жизнь измеряется не годами, а трудами; Не тот живёт больше, чей век дольше; Где не жить, не миновать служить). Опережает на пути жизни тот, кто больше трудится (Кто встал пораньше, ушёл подальше; Кто в понедельник бездельник, тот и во вторник не работник; Кто труд любит, тот спать долго не будет; Кто рано сеет, тот рано и пожнёт; Кто поздно приходит, то ничего не находит). Человек — хозяин своего времени, своей жизни (Кому время служит, тот ни о чём не тужит).

Начало и конец жизни — это рождение и смерть. Рождение в русской языковой картине мира практически чётко не обозначается. Время у человека начинается тогда, когда он сознательно выбирает свой путь в жизни (Береги честь смолоду). Конец дня понимается как конец жизни, отсюда метафоры смерти при описании вечера: день понемногу умирает, и наоборот, смерть описывается как исчезновение света: жизнь угасает (День к вечеру — к смерти ближе). Движение по жизненному пути приближает человека к смерти (День да ночь — сутки прочь, а всё к смерти ближе). Смерть неизбежна; всегда наступает предел пути: смерть — это и есть конец жизненного пути (От смерти и на тройке не ускачешь; От смерти не посторонишься; По дважды не умирают, а одного не миновать).

Время — это ценимое свойство жизни. Время в русской языковой картине мира оценивается неоднозначно. С одной стороны, время имеет высокую цену (Деньги потерял — ничего не потерял, время потерял — многое потерял, здоровье потерял — всё потерял; Время дороже золота). Особую ценность имеет нужный момент, когда необходимо сделать нечто должное. В народной картине мира должное — это, как правило, сельскохозяйственные работы (Пахать и боронить — денёчка не обронить). С другой стороны, время, несмотря на эту цену, заставляет пережидать недобрые времена: торопиться в русской культуре нельзя (Время деньги, торопиться некуда); сравните: поспешишь — людей насмешишь . Время, заполненное учёбой, обладает несомненной ценностью (Век живи, век учись; Кто учится смолоду, тот не знает на старости голоду; Грамоте учиться — всегда пригодится). Правда — одна из величайших ценностей, которая определяет жизнь человека (Век правдой не изживёшь; Без правды веку не изживёшь).

Время — одна из важных категорий бытия человека. Время в русской языковой картине мира включает понятие жизненного и природного времени. Природное время состоит из вегетативных периодов (весна, осень), время жизни из времени суток (день, ночь, час, полдень), которое частично совпадает с календарным временем (день, неделя, осень, год). Время — это упорядоченность событий в жизни человека. Все необходимые события вершатся в своё, отведённое для этого время. В русской народной традиции время наделяется оценочным значением: положительно оцениваемое время — это время событий, время, полное жизни; отрицательно оцениваемое называется безвременьем, которое считается периодом терпения. Время в таких случаях приносит богатство, счастье, безвременье — болезнь, нужду, горе.

Время в русской языковой картине мира — это определённая судьба, понимаемая как необходимость свершения тех или иных событий или действий в отведенный для этого срок. И при этом человек — кузнец своего счастья. Слепая воля судьбы и добрая воля изменить свою жизнь — два способа проживания своей жизни. Синкретизм древнего мышления так же актуален и поныне.

Мифы, гендер и язык. Мифологема «женщина» в русском языковом сознании включает в себя такие закрепленные участки деятельности, как ткачество, вышивание, вязание. Архаичные формы подобной фиксированности деятельности закрепились в русском языке в виде существования только женского эквивалента именования по профессиональному принципу; сравните: пряха, но *прях, вязальщица, но *вязальщик, вышивальщица, но *вышивальщик.

Бинарность наблюдается только в номинации ткач — ткачиха, однако в обыденной речи носителей русского языка слову ткач чаще свойственно метафорическое употребление (так называют паука), чем прямое, для обозначения лица, профессионально занимающегося ткачеством: мужчины избегают этой профессии, так как она традиционно считается женской.

Такая закрепленность наблюдается и в области ухода за домашними животными в пределах усадьбы. Существительное птичница — женского рода (сравните: птичник — мужского рода, но это «постройка для кур, уток или гусей»).

Традиционно женскими в русской культуре считаются те сферы деятельности, которые связаны с рождением и воспитанием детей, приготовлением пищи. То, что связано с рождением и вскармливанием детей, имеет определенные возрастные границы — когда для самого ребенка не важен половой признак и его именуют чадо или дитя, т. е. существительными среднего рода. Сравните номинации женщин, связанных с определенной областью действий: роженица, кормилица «женщина, вскармливающая грудью чужого ребенка (в других странах иногда за плату)» и *роженик, но кормилец «мужчина, хозяин, обеспечивающий свою семью заработком или пропитанием»; орудия труда женщины-хозяйки — кастрюля, печь, плита, жаровня, чашка, кружка, ложка, вилка, поварёшка, миска, тарелка, плошка, ваза.[9] Концепты, закрепленные за этими существительными, также имеют совокупность прототипических признаков, приписываемых всему женскому — признаки округлости, вместимости, а также признаки связи с водой и огнем и обработкой пищи (очищение посредством двух стихий — огня и воды)[10]. Другими словами, категория рода существительного связана с действием определенной системой классификаторов, имеющих когнитивную природу.

Огонь имеет непосредственное отношение к женщинам и сфере женского труда. Основной и универсальный статус женщины — быть хранительницей домашнего очага; именно в очаге хранится огонь как символ дома, семьи. Функция сохранения огня непосредственно связана с функцией приготовления пищи, а также «в некоторых мифах есть намеки на связь огня с половой функцией женщины» (Токарев 1988: 239). Эмоции, которые в русской языковой картине мира локализуются в душе (ж.р.), определяются через огненную стихию: пылает страсть (ж.р.), огонь страстей; сгорать от любви / ненависти (ж.р.); любовь / ярость / ненависть (ж.р.) опаляет / обжигает душу; душа горит; пожар страстей. Да и сама душа — частица небесного огня, одушевляющая тело (см. подробнее: Пименова 2004: 259-260), вербализуется словом женского рода.

Две стихии — огонь и вода, ассоциируясь с образом женщины и определяя женское начало в природе, сливаются в единое целое при описании эмоциональной жизни человека. Эмоции в языке представлены посредством метафор огнеподобности и текучести (не кипятись «не нервничай»; сравните: Кутузов погрузился в ровную, привычную жизнь настолько, насколько ему давали покоя страсти, кипевшие вокруг него (Л. Толстой); Я молод был. Моя душа В то время радостью кипела (А. Пушкин); Прочь, прочь, слеза позорная, Кипи, душа моя, Твоя измена черная Понятна мне, змея (М. Лермонтов); Параша отправилась в Киев, ощущая в себе прилив теплого и нежного чувства (Н. Лесков).

Даже шкала мер и измерений ничтожно малого количества эмоций определяется именами женского рода (сравните также: частица): искра и капля; сравните: капля жалости, капелька любви / нежности; внутри зажглась искорка какого-то неведомого чувства.

Мифология различных культур закрепила именно женские образы за божествами огня: римская Веста (весталки — «хранительницы огня»; ignis Vestae «огонь Весты»); греческая Гестия. В русском фольклоре в имени былинного персонажа — Маринки Игнатьевны — прослеживается связь с огнем и огненной стихией (сравните латинское ignis, древнеиндийское Агни «бог огня» и сам «огонь»), а также с водой (считается, что имя Марина[11] имеет общий корень со словом море; сравните русский сказочный персонаж: Марья Моревна).

Сам термин gender «род» соотносится именно с женским началом; сравните индоевропейское *guen- «рожать, производить на свет», индоевропейское *guena «жена» («женщина»).

В русской культуре между рождением и деятельностью, связанной с использованием нитей (вязание, вышивание, прядение, ткачество), существует прямая ассоциация. В первую очередь это явление обусловлено рядом мифопоэтических традиций, где прядущие женщины представляли собой богинь, определяющих судьбу человека (например, греческие Мойры, русская Мокошь, римские парки, исландские норны). В русской языковой картине мира эта связь прослеживается в таких устойчивых выражениях, как нить судьбы, нить жизни, оборвалась чья-то жизнь, наши судьбы переплелись, веревки вить из кого-либо «переделывать чью-либо судьбу на свой лад» (это выражение закреплено только для обозначения женской деятельности), завязать «перестать делать то, что осуждается в обществе — бросить пить, перестать воровать и т. д.» (при этом сам процесс, отображенный во внутренней форме слова завязать был, видимо, обусловлен прямым магическим действием связывания дурной привычки в узел).

Абстрактные имена, называющие конец жизни, а также периоды в обыденной классификации жизни и способы существования, всегда относятся к грамматическому женскому роду: судьба, жизнь, смерть, доля (сравните: долевая нить в ткачестве), недоля, юность, молодость, зрелость, старость, дряхлость. Эта связь на материале древнегерманской модели мира отмечается Т. В. Топоровой. По ее словам, «мифологическое мышление нередко отождествляло понятие судьбы с женскими божествами: латинское sors “удел, судьба”, но индоевропейское *sor- “женщина”; древнеанглийское sael “судьба”, но осетинское syl “женщина”... Понятие судьбы неразрывно связано с понятиями “ткать, соединять” (судьба изображается как нить, связывающая “верхний” и “нижний” миры): индоевропейское *ad-, *ued- “судьба”, но латышское audums “ткань”; греческое мойра “судьба”, но индоевропейское *mer- “ткать, связывать”» (Топорова 1994); сравните смерть в русском.

Среди других областей деятельности женщин можно назвать ведовство, которое определялось врачеванием и магией. Само слово ведьма указывает на конкретную связь женщины со сферой знания (ведьма «та, кто ведает»). В подтверждение этому необходимо вспомнить имена и эпитеты главных женских персонажей русских сказок: Марья-Искусница, Василиса Премудрая, Елена Премудрая, и т. д. В русских сказках книга — это атрибут только женского персонажа, никогда мужского.

Знание и жизнь неразрывны, и под первым понимается не эмпирическое, а онтологическое знание, то, что относится к области всей жизни — прошлого, настоящего, будущего (не зря область гадания также закреплена за женщинами; гадалка (ж.р.) — без эквивалента в мужском роде), сравните библейское выражение: книга судеб.

В отличие от многих других культур, в русской культуре женщина равноправно допускалась в такую сферу общественной деятельности, как управление государством (и миром, где мир (мiр) «народ, общество», сравните: всем миром); причем эта сфера сейчас несколько ограничена для доступа представительниц женского пола. В русском языке существуют эквиваленты в женском роде для имен, обозначающих лиц, управляющих миром, страной, домом: государь — государыня, владыка — владычица, хозяин — хозяйка, правитель — правительница, царь — царица, князь — княгиня, властитель — властительница, повелитель — повелительница, император — императрица и подобные.

Следует указать на отсутствие у имен женского рода отрицательных коннотаций, т. е. отмечается адекватное семантическое наполнение таких имен по сравнению с именами мужского рода. Для сопоставления: в латинском языке potestas «власть» определяется исключительно как patria «отцовская». Согласно римскому праву, нет ни власти, ни права владения, которые принадлежали бы только матери (Бенвенист 1995: 152).

В значении «место обитания» различные эквиваленты имен определяются женским родом: Россия, Русь, страна, Родина, земля, родная сторона, семья. Даже слова, образованные от корневой морфемы -отец-, будут либо в женском, либо в среднем роде, но никогда в мужском: Отчизна, Отечество (сравните в латинском: patria «родина» от pater «отец», в немецком: Faterland «родина» от Fater «отец», буквально «земля отцов»; в английском Motherland «родина», буквально «материнская земля»; Great Mother Land буквально «великая Мать-Земля»).

Эти языковые реалии обусловлены прежде всего тем, что в мифопоэтическом сознании русского народа страна, земля, Отчизна, семья ассоциируются с местом рождения, матерью и семьей, отсюда Родина-мать, мать-сыра-земля, управительница страной — царица-матушка. Страна и люди ее населяющие — это большая семья (сравните: царь-батюшка).

Концептуализация жизни (ж.р.) человека происходит в виде такой семантической схемы, как рождение (символ — мать ж.р.) — жизненный путь (символ — дорога ж.р.) — смерть (символ — старуха с косой ж.р.).

Функциональная закрепленность магических действий за женщинами отражается и во вторичных символах, восходящих прототипически к этой области. Так, магия неразрывно связана с речью, последняя имеет общий корень со словом река. «Связь реки с речью принадлежит к числу архетипических образов. В основе идентификации не только акустический эффект шумно текущей воды, но и образ самого потока реки и речи, последовательного перетекания — развития, от начала до конца, до состояния смысловой наполненности» (Топоров 1988: 375).

Символика воды всегда была отражением женского начала в природе. Речь, вода, река — имена женского рода; сравните: река жизни. «Понятие воды и женщины связано с понятием смерти (души умерших перевозились по воде на лодках): литовское mer-gele “девочка” — лат. mare “море” — индоевропейское *mer- “умирать”» (Маковский 1998: 166). Сравните имена женских персонажей славянского и, уже, русского фольклора: Марья Моревна, Мара, Марена, Кикимора.

Мифологема воды как первообраз женского начала в мире пересекается с мифологемой земли. Отсюда древний образ матери — сырой земли. Этимологические изыскания находят преобразования форм через переосмысление семантических признаков; сравните: существительное земля имеет общий корень со словом змея (*zem-/*zm-); в курдском языке mar «змея», в латинском mare «море».

Мифологема воды имеет чрезвычайно древние основания. Вода — одна из фундаментальных стихий мироздания и мироустроения. «В самых различных мифах Вода — первоначало, исходное состояние всего Сущего, эквивалент первобытного Хаоса: в этой связи интересен миф о поднятии мира (земли) со дна первичного океана. Вода — это Среда, агент и принцип всеобщего зачатия и порождения... В роли женского начала Вода выступает как аналог материнского лона и чрева, а также оплодотворенного Мирового Яйца. Вода может отождествляться с землей как с другим воплощением женского начала. Соединение в мифологеме Воды мотивов рождения и плодородия с мотивами смерти находит отражение в различении живой и мертвой Воды, животворящей небесной Воды и нижней, земной соленой Воды. Ритуальное омовение Водой — как бы второе рождение, новый выход из материнской утробы» (Маковский 1996: 76-78).

Связь мифологемы вода с образами и функциями демиурга, творца и управителя выявляется в таком ярком персонаже русского фольклора, как Царевна-Лебедь. Существительное лебедь ныне в современном русском языке имеет вариантные родовые формы, которые «противопоставлены друг другу как нормативная и ненормативная, современная и устаревшая, нейтральная и просторечная... Существительные, нормально употребляющиеся в одном роде — преимущественно в мужском, в разговорной речи могут иметь формы другого рода: лебедь, лебедя (м.р.) и народно-поэтическое лебедь, лебеди (ж.р.)» (РГ-80, I: 470).

Для исконно русского фольклора слову лебедь свойственна форма женского рода (белая лебедь). Родовое имя птица (птаха) в русской культуре закреплено за женским родом; что определяет род многих птиц, как голубка, ласточка, лебедь, утка, кукушка; метафоры этих лексем употребляются для называния женщин, где три первые имеют положительные коннотации, две последних — отрицательные. Все указанные птицы в славянской мифологии могут выступать в качестве женщин (принцип оборотничества).

Мифология славян подтверждает основания для выделения именно женского рода у подобных слов. В сказках «женщина оборачивается в белую лебедь, изображается колдуньей и называется еретницею. С грамматическим родом кукушки (в Слове о полку Игореве зегзица) согласуется предание о превращении девушки-сироты в эту птицу: отсюда и растение кукушкины слезы. Горюющие женщины сравниваются с кукушками; сравните: в Слове о полку Игореве: Ярославнынъ гласъ слышитъ; зегзицею незнаемь рано кычеть: полечю, рече, зегзицею по Дунаеви. ...Олицетворение птиц и превращение людей в птиц у славян столь древне, что в древнейшем поэтическом памятнике, в Суде Любуши, является говорящая ласточка, вероятно, оборотень девушки: опять согласие превращения с грамматическим родом» (Буслаев 1992: 241-242).

Наиболее древним символическим представлением России являются именно лебеди, что опять же подтверждает выявленный ассоциативный ряд, основанный на образе женщины и матери (Родины), сравните: Родина-мать; Россия, страна, родная сторона). Гуси-лебеди — птицы-медиаторы между двумя мирами — этим светом и тем, находящимся по ту сторону Молочной реки с кисельными берегами. Слова, производные от слова лебедь, образуют ассоциативный ряд, связанный с образом женщины. Лебединая шея; идет, будто лебедушка плывет; лебединая походка — все эти выражения употребляются только по отношению к женщине. Лебёдка, лебёдушка, лебедь (народно-поэтическое) «Ласковое название молодой девушки, женщины» (СРЯ, II: 167).

Мера и числа. Числа и числовые обозначения относились к области экономики и домоуправления, где доминирующую роль занимали женщины. Обращают на себя внимание имена, обозначающие числа, которые существуют только в форме женского рода: единица, двойка, тройка, четверка, пятерка, шестерка, семерка, восьмерка, девятка, десятка. Числительные, «кроме слов два, оба и полтора, не имеют морфологической категории рода» (РГ-80, I: 575).

В разговорной речи чаще употребляются именно такие существительные, образованные от собирательных числительных (двое — двойка, трое — тройка, четверо — четверка, пятеро — пятерка, шестеро — шестерка, семеро — семерка, восьмеро — восьмерка) и количественных числительных (один — единица, девять — девятка, десять — десятка). Одними из сфер употребления таких существительных являются карточная игра и гадание на картах (сравните: тройка, семёрка, туз из «Пиковой дамы» А. С. Пушкина).

Обращает на себя внимание и тот факт, что в русской системе счета нечетные числа обозначались существительными на -ица, что с этимологической точки зрения характерно для названий лиц женского пола (единица, троица, пятница, седьмица). Частичное закрепление за женским родом сохранилось у нечетных дней недели: неделя (так назывался понедельник), среда, пятница. Возможно, женский род этих существительных связан с древнейшей системой счета — троичной системой.[12] Переход на пятеричную и десятеричную систему счета не нарушил эту традицию: пятница (ж.р.). О числе пять см. ниже.

Как представляется, женский род таких существительных социально обусловлен ранее присущей женщинам функции счета и измерения, что зафиксировано в гиперониме мера (ж.р.) для таких обозначений (сравните: древнеиндийское matra ж.р. «мера; количество», греческое metis «мудрость, разум, план», готское mela «шеффель» (старинная мера зерна), древневосточнонемецкое mal (современный немецкий Mahl) «время обеда, еда»).

Счет и измерение использовались в первую очередь в домашнем хозяйстве, где доминирующая функция была закреплена именно за женщиной. Счет и измерение необходимы были и в землепользовании (пядь, верста, сотка, сажень, стопа, четверть, четь, десятина), ткачестве и прядении (для измерения сотканного холста и нитей). «Большая часть народно-бытовых мер длины получила свои названия по названию предмета, использованного в качестве измерителя. Среди них в особую группу выделяются названия мер длины, связанные с антропометрическими измерителями (размах рук, ширина ладони или кулака, толщина пальца и ногтя, ступня ноги, шаг)» (Романова 1975: 104-105).

Основные координаты пространства также обозначаются именами женского рода — длина, ширина, высота (здесь также присутствуют особые народно-бытовые единицы измерения — толщина и глубина).

Существительные женского рода, со значением единиц измерения от одного до десяти, дополняются существительными, обозначающими большие меры счета, которые также определяются женским родом, сравните: десятка, сотня, тысяча. Вариантным к слову десятка выступает слово десяток (м.р.).

Составные формы числительных с такими именами существительными образуют форму множественного числа по разному типу склонения:

2, 3, 4 десятки — 5, 6, 7, 8, 9, 10 (и далее) десяток

2, 3, 4 сотни — 5, 6, 7, 8, 9, 10 (и далее) сотен

2, 3, 4 тысячи — 5, 6, 7, 8, 9, 10 (и далее) тысяч

Цифра пять в системе русского счета является некой границей, которая предопределяет различия в словообразовании и словоизменении: двадцать, тридцать, но пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, восемьдесят. «Числительные от пяти до десяти и все числительные на -дцать и -десят образуют падежные формы по третьему склонению существительных» (РГ-80, I: 577).

«Женским» антропометрическим измерителем является рука и ее важнейшая часть, связанная с руко-делием, ладонь (пясть, кисть, пятерня). Все меры веса и длины, определяемые этой частью руки, именуются существительными в женском роде — щепоть, горсть, пригоршня, пядь. В самом слове ладонь прослеживается ассоциация с женским славянским божеством по имени Лада — богиней брака и семейного очага, которая, по-видимому, «отвечала» также за рукоделие (прообраз Мокоши). Возможно, Лада (или Мокошь) была связана также со счетом, что подтверждается такими словами, как чета «супружеская пара» (сравните однокоренные слова: считать и читать), пара «два, двое».

Славянская Мокошь заменяется на Параскеву-Пятницу. «У восточных славян Пятница — персонифицированное представление нечётного дня недели, следующего за чётным днем, четвергом, посвящённым различным ипостасям громовержца Перуна. В паре — Четверг—Пятница, воспроизводящей более древнюю Перун—Мокошь, особенно ясна взаимная связь противопоставлений чёт—нечет и мужской—женский. ...Согласно “Стоглаву” и другим древнерусским текстам, в день Пятницы женщины не пряли и не стирали (“мыли”), а мужчины не пахали, чтобы не запылить Пятницу и не засорить ей глаз. ...У восточных славян деревянные скульптуры Пятницы ставились на колодцах, ей приносили жертвы, бросая в колодец ткани, льняную кудель, выпряденные нитки и овечью шерсть (название обряда — мокрида — непосредственно связано с основой *mok-rь, от которого образовано имя Мокоши, соединяющего мотивы пряжи и влаги-воды)» (Иванов, Топоров 1988: 357).

Область метафорического отображения слов в рамках категории рода соответствует упорядочению по определенным признакам знания об окружающем мире. Конкретные концептуальные структуры, которые хранятся в языковых выражениях, берут свое начало в мифологии, отображающей такие знания. Мифологический образ — производное мифотворческого мышления — является отражением концептуализации мира по ассоциативным признакам, которые выливаются в форму некой конкретной родовой принадлежности.

Еще раз к вопросу о письменности у славян. Помните, когда к Бабе Яге попадает добрый молодец, она дает ему в помощь клубочек, который должен показать путь к царству Кощея? Предстоит молодцу путь по дремучему лесу. Вы когда-нибудь с клубочком по лесу ходили? Да Вам это и не нужно делать. И так все ясно: клубочек до первого куста размотается, и уж точно к царству Кощея не докатится.

Спрашивается, почему с таким упорством в сказках Баба Яга клубочки раздает налево и направо всем добрым молодцам. Повторяю — именно с помощью этого клубочка молодец дорогу и находит. Может, речь идет о скрытом знании, связанном с клубочком. И это знание нами уже утрачено?

И опять начну издалека. Помните ли вы наши сказки, где первая буква, обрамление текста и знаки в конце текста даются в виде красивых «вязаных» письмен? А это и есть переплетения и узлы. Была, похоже, у славян письменность, схожая с узелковым письмом кипу у индейцев Америки. Именно такие клубочки с узелками давала Баба Яга: в узелках скрывались знаки — указатели дороги. Мы же до сих пор говорим завязать узелок на память; вязь (о буквах; образовано от слова вязать). К этому же ряду относятся выражения: бессвязные мысли, говорить путано, спутать «ошибиться», красной нитью в тексте проходит мысль о..., хитросплетения в тексте, неувязка (о сюжете или смысле), завязка и развязка в сюжете, слова не вяжутся с его поступками и многое другое. Этот ряд можно продолжать и продолжать. И почему с таким упорством мы не хотим признаться себе, что наша культура более богата и разнообразна, чем это описывается в учебниках истории. Кстати, мнение о том, что клубочек Бабы Яги может иметь отношение к узелковой письменности славян, поддерживал академик Б. А. Рыбаков.

Узелковое письмо было у разных народов. Только до нас дошло о нем мало сведений.[13] Так, например, о нем упоминается в карело-финском эпосе «Калевала»:

Наносил мне песен дождик, Мне навеял песен ветер, Принесли морские волны... Я в один клубок смотал их, И в одну связал я связку... И в амбаре под стропила В медном ларчике их спрятал.

Собиратель «Калевалы» Элиас Леннрот в фольклорных записях отмечает, что у него есть строки, записанные им со слов знаменитого рунопевца Архиппа Иванова-Пертунена (1769—1841). В качестве зачина перед исполнением рун рунопевцы произносили:

Вот развязываю узел, Вот клубочек распускаю, Запою я песнь из лучших, Из прекраснейших исполню...

Узелковая письменность — один из древнейших видов письменности. Узелковым письмом «кипу» и «вампум»[14] пользовались древние инки и ирокезы. В Древнем Китае было известно узелковое письмо «цзе-шен».

Так что это за таинственный клубочек отдавала Баба Яга доброму молодцу? Вероятно, это действительно был настоящий клубочек, но только с узлами, повествующими о том, как добраться до Кощеева Царства, этакий древний путеводитель. Важно, что добрый молодец умел читать эти знаки. И скорее всего Баба Яга, проводившая инициацию, сама этим знакам его и обучала.

Вот Вам и клубочек Бабы-Яги.

Посмотрите, как изображались титульные буквы в книгах. Такие буквы сейчас используются в текстах русских народных сказок.

Витые буквы, переплетенные узлами, — украшение любого текста.

До сих пор метафоры нити мы используем в своей речи, не догадываясь, откуда они, каковы источники создания стертых метафор. Сравните: витиеватость фраз, оборвать свою речь, плетение словес, переплетение сюжетных линий, и, как клубок, текст приводит нас к пониманию скрытого в знаках смысла, а это осознание выводит нас на путь истины.

Вопросы для обсуждения:

1. Расскажите об особенностях русской ментальности, опираясь на тексты русских сказок, летописей, сказаний, былин.

2. Что вам известно о гендерных исследованиях в рамках изучения русской ментальности?

Темы для рефератов:

1. Развитие письменности у славян.

2. Книжная традиция у славян.

3. Реликты древнего сознания, отображенный в формах русского языка.

4. Культ предков и современное христианство с позиций изучения ментальности русского народа.

Литература:

1. Бархударов С. Г. (ред.) Словарь русского языка XI—XVII вв. — М.: Наука, 1975. — Вып. 1.

2. Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. — М., 1995.

3. Буслаев Ф. И. Преподавание отечественного языка. — М., 1992.

4. БЭС — Большой энциклопедический словарь. — М.: Советская энциклопедия, 1991. — Т. 1. — С. 492.

5. Гамкрелидзе Т. В., Иванов Вяч. Вс. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультуры. — Благовещенск: БКГ им. И.А. Бодуэна де Куртенэ, 1998. — Ч. II. 1. — 420 с.

6. Иванов В. В., Топоров В. Н. Пятница // Мифы народов мира : энциклопедия. — М., 1988. — Т. II. — С. 357.

7. Маковский М. М. Метаморфозы слова (Табуирующие маркеры в индоевропейских языках) // Вопросы языкознания. — 1998. — № 4. — С. 151-179.

8. Пименова М. В. Душа и дух: особенности концептуализации : монография. — Кемерово: ИПК «Графика», 2004. — 386 с. — (Серия «Концептуальные исследования». Вып. 3).

9. Пименова М. В. Специфика вербализации концепта время в русской языковой картине мира // Актуальные проблемы лингводидактики и лингвистики: сущность, концепции, перспективы. Т. 2. Актуальные проблемы лингвистики. — Волгоград: Парадигма, 2010. — С. 253-263.

10. Пименова М. В. Реликты древнего сознания, сохраненные в языке // Образ мира в зеркале языка : сб. науч. ст. / отв. соред. В. В. Колесов, М. В. Пименова, В. И. Теркулов. — М.: Флинта: Наука, 2011. — 566 с. — С. 173-180. — (Серия «Концептуальный и лингвальный миры». Вып. 1).

11. ПЦСС — Полный церковно-славянский словарь / сост. Г. Дьяченко. — М.: Терра - Книжный клуб, 1998. — 1120 с.

12. Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. — М.: Лабиринт, 2000. — 336 с.

13. Романова Г. Я. Наименование мер длины в русском языке. — М., 1975.

14. РГ-80: Русская грамматика / гл. ред. Н. Ю. Шведова. — М., 1980. — Т. 1.

15. СРЯ: Словарь русского языка / гл. ред. А. П. Евгеньева. — М., 1982. — Т. 2.

16. Топорков А. Л. Из наблюдений над функциями категории рода в этнодиалектных текстах // Славянское и балканское языкознание: структура малых фольклорных текстов. — М., 1993. — С. 55-59.

17. Топоров В. Н. Река // Мифы народов мира: энциклопедия. — М., 1988. — Т. II. — С. 374-376.

18. Топорова Т. В. Семантическая структура древнегерманской модели мира. — М., 1994.

19. Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка : в 2 т. — М., 1993.

20. ЭССЯ: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд / под ред. О. Н. Трубачева. — М., 1974. — Вып. 19.

21. Feist S. Vergleichendes Woerterbuch der gotischen Sprache. Mit Einschluss des Krimgotischen und sonstiger zerstreuter Ueberreste des Gotischen, 3. neubearb. u. verm. Aufl. — Leiden: E. J. Brill, 1939.