Когда М. М. Бэннинг позвонила мистеру Варгасу, я сидела у себя за столом напротив открытой двери в его кабинет. Они беседовали без малого час. Мой патрон говорил мало и односложно, в основном «Да, понимаю», «Ага», «Не может быть!» и «Мне очень жаль, Мими».

Суть беседы сводилась к тому, что удалившуюся от дел писательницу оставил без гроша «консультант по инвестициям», которого в марте приговорили к пожизненному тюремному заключению за обман богатых и очень богатых людей по всей Америке. К лету ей угрожала потеря не только дома, но и авторских прав на собственную книгу, которые она имела неосторожность передать крупным мошенникам, обещавшим легковерным богачам оптимальное управление финансами.

– Их офис находился на Родео-драйв в Беверли-Хиллз, – сказала она мистеру Варгасу. – За мной присылали машину. У них была красивая офисная мебель. Я им поверила.

Это его добило.

– В кабинете у онколога моей жены тоже была красивая офисная мебель, – сказал он мне.

Через несколько месяцев после моего прихода жена мистера Варгаса скончалась от рака поджелудочной железы. Той осенью их дочь Кэролайн поступила в дорогой частный университет на Западном побережье. В довершение ко всему издательство, где он проработал всю жизнь, приобрел крупный медиаконгломерат, и мистер Варгас в любую минуту ждал звонка из отдела кадров с уведомлением о сокращении. И вдруг – М. М. Бэннинг со своей второй книгой! Каким бы ни оказался новый роман – гениальным, ужасным или посредственным, – он обречен стать бестселлером. Карьера моего босса спасена – во всяком случае, временно. Подумать только, Мими просит у него помощи, даже не подозревая, что бросает нам спасательный круг.

– Какой срок? – спросил мистер Варгас.

Можно было подумать, что он разговаривает с родственницей, которая недавно забеременела долгожданным ребеночком.

По его словам, Мими ответила, что на бумаге нет еще ни слова, а в голове – уже начало и середина.

М. М. Бэннинг поставила два особых условия: внушительный аванс и помощник, оплачиваемый издательством и выбранный лично мистером Варгасом, «поскольку, – сказала она, – как вы однажды деликатно заметили, я плохо разбираюсь в людях».

– Такое могло случиться с каждым, – заметил мистер Варгас.

Только не со мной, подумала я. Со мной бы никогда не произошло ничего подобного. Я для этого слишком осторожна. Кое-кто из однокашников называл меня занудой, однако эти «весельчаки» не стеснялись звонить мне, прося внести залог в полицию, чтобы об их увлекательных ночных похождениях не узнали родители. Эти прожигатели жизни знали, что я не сплю, а сижу у себя в комнате, трезвая как стеклышко, и занимаюсь. Я сбилась со счета, сколько раз мне приходилось спасать их задницы.

Мистер Варгас нацарапал на листочке список достоинств, которыми, по мнению Мими, должен обладать идеальный помощник.

«Не выпускник Лиги Плюща или филологического факультета.

Водит машину, умеет готовить и убирать.

Разбирается в компьютерах.

Умеет обращаться с детьми.

Тихий. Скромный. Здравомыслящий».

До встречи с мистером Варгасом я перепробовала множество случайных работ, типичных для людей моего возраста. Я не хотела впрягаться в работу по специальности, набираться опыта и строить карьеру. Я получила диплом бухгалтера, хотя пока что не могла заставить себя им воспользоваться. Я подвизалась в качестве грумера для домашних животных, бариста, официантки, няни в детском саду, раздавала рекламные буклеты и рисовала туристов в Центральном парке.

Мистер Варгас нашел меня в компьютерном магазине, где я подрабатывала по выходным, поскольку зарплаты учителя математики в частной школе не хватало на аренду квартиры, еду и страховку. В магазине мне приходилось напяливать на себя пластиковую табличку с надписью «Привет! Я гений! Спросите у меня о чем угодно!»

После того как я целый час демонстрировала ему сочетания клавиш для управления потоком информации, мистер Варгас сказал, что я заслужила все три восклицательных знака у меня на груди, и предложил работу.

– А ваша компания покрывает страховку и больничные? – спросила я, хотя за всю свою жизнь не пропустила ни единого рабочего дня.

Оказалось, что да. В те дни застраховаться самостоятельно было невероятно дорого и сложно; оплачиваемая работа в солидном учреждении с социальным пакетом казалась мне пределом мечтаний. Вакансия предполагала страховку, оплату больничных и две недели отпуска в год. Мистеру Варгасу не пришлось повторять дважды.

Так я оказалась на пороге особняка М. М. Бэннинг и получила выговор от голоса своего и грядущих поколений.

Я собрала себя в кучу, пока она не вызвала полицию, и сказала:

– Меня прислал мистер Варгас.

Она положила телефон в карман кофты.

– Тогда ладно, – сказала она. – Прекрати на меня пялиться и можешь заходить.

– Его зовут Фрэнк.

Мы с М. М. Бэннинг сидели на диване в гостиной, наблюдая в окно за ее сыном, который играл во дворе под палящими лучами калифорнийского солнца. Видавший виды фрак и костюмные брюки, в сочетании с босыми ногами и замызганной мордахой, придавали мальчику вид бродяжки со страниц «Оливера Твиста», пешком проделавшего долгий путь в Лос-Анджелес из диккенсовского Лондона, ночуя в канавах.

Под словом «играл» я подразумеваю, что он нападал на небольшое персиковое дерево с желтой пластмассовой бейсбольной битой, сбивая зеленые июльские персики с таким рвением, словно от этого зависело будущее всего человечества.

– Он всегда так одевается? – спросила я.

– В некотором роде.

– Поразительно. Никогда не видела мальчика, который придавал бы такое значение одежде. Обычно им ничего не надо, кроме футболки и шортов.

Моя мама всегда говорила, что лучший способ подружиться с женщиной, у которой есть ребенок, – найти способ его похвалить. Такой подход сослужил мне хорошую службу в частной школе, даже когда было трудно придумать что-нибудь, кроме «Ваш сын – такой славный маленький дурачок».

– Я знаю, – раздраженно произнесла она.

Не сработало. Я предприняла еще одну попытку.

– У Фрэнка столько энергии!

– К вечеру я чувствую себя как выжатый лимон, – сказала она, – а утром просыпаюсь уже уставшей.

Да. Я хорошо долетела. Спасибо, что спросили.

Фрэнк вновь атаковал дерево, теперь нарочито медленно, в стиле театра кабуки: отточенные движения, непроницаемая маска на лице. Я решила попытаться еще разок.

– Это что у него, бейсбольная бита? В частной школе я тренировала команду по бейсболу.

– Тогда ты должна знать, как выглядит бейсбольная бита, – сказала она.

А ведь мистер Варгас предупреждал меня, что она не любит пустой болтовни. Да уж. Я сдалась и стала наблюдать за мальчиком, сбивавшим с дерева последние зеленые плоды. Было неловко сидеть так близко к М. М. Бэннинг, с которой я едва познакомилась, однако скудная меблировка гостиной не оставляла выбора. Она состояла из дивана в белом чехле, на котором мы расположились, и черного кабинетного рояля, все это время игравшего ритмичные регтаймы Скотта Джоплина. Возле рояля стояла банкетка, только глупо садиться за инструмент, если не собираешься на нем играть.

Никаких ковров, только палас от стены до стены в коридоре. Вот бы мама удивилась! Она всегда считала, что сплошное ковровое покрытие – признак дурного вкуса. Правда, в квартирах, где мы жили, оно почти всегда присутствовало. Ни фотографий на рояле, ни картин. Тем не менее на стенах виднелось несколько темных квадратов, где до недавнего времени, очевидно, висели картины. Комната выглядела так, точно М. М. Бэннинг с сыном только вселились или, наоборот, скоро съезжают.

– Фрэнк – необычный ребенок, правда? – рискнула заметить я.

Она сняла очки и потерла нос.

– Не то слово.

Мальчик тем временем бросил биту и пошел перемолвиться словечком с обшарпанным черным «Мерседесом»-универсалом, стоящим на дорожке. Судя по всему, ему удалось достичь взаимопонимания с багажной полкой, поскольку Фрэнк снял ремень, сделал петлю и открыл дверцу. Встав на подножку, он привязал ремень к багажнику.

М. М. Бэннинг вскочила с места, подошла к стеклянной раздвижной двери и попыталась ее открыть. Дверь не поддалась.

– Вам помочь? – предложила я.

– Я собиралась ее починить, – сказала она, – но человек, который обычно этим занимается, в отъезде, а я не люблю чужих людей в доме. Что он делает?

Мальчик продолжал свое занятие. Он просунул руку в петлю, спрыгнул на землю и закрыл дверцу, не забыв поднять руку, чтобы ремень не застрял. Он взбрыкнул ногой и распластался по дверце, а затем повторил этот маневр еще раз, изображая свободной рукой пистолет, из которого стреляет по багажнику. Фалды фрака развевались у него за спиной. Все это напоминало черно-белые вестерны, которых я вволю насмотрелась по телевизору в детстве после школы.

– Если не ошибаюсь, грабит почтовую карету, – сказала я.

М. М. Бэннинг приложила руку к груди и отошла от двери.

– Да. Он играет. С ним все хорошо. Дверь подождет. Все нормально. Успокойся.

Она обращалась явно не ко мне.

– Не волнуйтесь, – сказала я.

Я не отношусь к любителям банальных фраз, просто уже давно поняла, что в общении с проблемными людьми – богатой мамашей-паникершей, изголодавшимся манхэттенским веганом, заказывающим поздний ланч, – необходимо излучать олимпийское спокойствие и заниматься своим делом. Я продолжала возиться с дверью.

– Она просто выскочила из пазов.

Я дернула дверь, и она встала на место.

– Если опять заклинит, сделайте вот так.

Я показала, как приподнять дверь и куда дернуть.

– Послушайте, когда ваш мастер вернется, пусть заменит стекло, – сказала я, указывая на длинную зигзагообразную трещину в одной из огромных рам. – Вы так и напрашиваетесь на несчастный случай. Откуда эта трещина? У вас было землетрясение?

Мне не хотелось думать о землетрясениях, только как не думать о них в Лос-Анджелесе? Правда, везде, где я жила, существовала опасность того или иного бедствия: в Небраске – торнадо, в Нью-Йорке – уличные ограбления. Наверное, в глубине моей осторожной натуры бьется сердце, влюбленное в опасности.

– Фрэнк разбил его головой, – бесстрастно сообщила М. М. Бэннинг.

– Ничего себе! Такое случается чаще, чем можно подумать. Стекло ведь прозрачное, и ребенок его не замечает. Нужно приклеить яркие наклейки на уровне его глаз, чтобы Фрэнк видел, что дверь закрыта, когда бежит играть на улицу.

– Надо же, ты так хорошо знаешь, что нужно делать. А как думаешь, твои наклейки помогут ему не биться головой о стекло, когда дверь заклинило и он психует, что не может ее открыть?

– Гм… – задумалась я. – В таком случае не надо наклеек. Лучше я покажу ему, как ставить дверь на место.

– Да, сделай милость, – сказала она, толкая дверь туда и обратно. – Надо ж такое придумать, наклейки. Ты ведь не из Нью-Йорка?

– Из Небраски.

– Естественно, из Небраски, откуда же еще. Штат «Покажи-ка мне».

– Так называют Миссури, – возразила я.

– Все эти центральные штаты на одно лицо, – сказала она, открыла дверь и окликнула сына: – Иди сюда, Фрэнк! Скорее!

Толкнув одним мизинчиком дверь, она сощурилась, глядя через стекло, и перевела взгляд на часы.

– Это надолго.

– Иду, ма! – крикнул Фрэнк.

Грабитель освободился от оков, надел ремень и вернул в кобуру воображаемый револьвер. Прошелся по двору, сдернул с куста розу, погладил лепестки и картинно понюхал цветок, после чего вставил его в нагрудный карман и расправил, придавая сходство с карманным платком. Врезался в гущу лимонных деревьев, чередующихся с огромными кустами лаванды. Пробежался туда-сюда вдоль вечнозеленой изгороди, ведя рукой по верхушкам кустов. Завел руки за спину и стал клониться в сторону поверженного персика, пока наклон не перешел в гротескное клоунское падение, сопровождаемое бешеной какофонией, состоящей из свиста, взрывов, визга и стонов. Мы слышали все это через стекло. После этого Фрэнк полежал еще немножко, сперва притворяясь мертвым, а затем царапая в пыли какие-то замысловатые узоры.

М. М. Бэннинг вновь посмотрела на часы.

– Пять минут.

Она толкнула дверь и вновь окликнула сына:

– Фрэнк! Нам до старости тебя ждать?

Она окинула меня оценивающим взглядом.

– Ну, кое-кому до старости далеко. Сколько тебе лет?

– Двадцать четыре. Почти двадцать пять.

– Выглядишь на двенадцать. – В ее устах это не походило на комплимент. – Я всегда выглядела моложе своих лет. А потом вдруг перестала. Этот дом я купила в твоем возрасте. Он стоил тогда дороже всех в округе. Я забыла, как тебя зовут.

– Извините, я не представилась. Элис Уитли.

– Хмм… Элис. Уитли. Ты не похожа на Элис. Скорее на Пенни.

Она произнесла это как «Пинни».

– Почему Пенни? – спросила я.

– Не знаю. Терпеть не могу пенни. В детстве мы зарывали их в землю, и они зеленели, а если положить монетку в рот, у нее ужасно противный вкус. Фу, гадость. До сих пор не могу забыть. Элис, Элис, Элис. Постараюсь не забыть. Я плохо запоминаю имена.

– Если хотите, могу написать «Элис» перманентным маркером у себя на лбу, – предложила я.

Она испустила короткий безрадостный смешок.

– Тебе надо познакомиться с Фрэнком. Думаю, ты ему понравишься. Он любит девушек со светлыми волосами. Даже некрасивых.

Грубо, зато честно. Я не красивая. Зато организованная и старательная. Почти никогда не жалуюсь. С шестнадцати лет работаю на паршивых работах, которые научили меня, что безделье – удел неудачников и что не стоит обижаться на оскорбления людей, которым ты подаешь пончики. У меня очень красивые волосы. Густые, светлые и блестящие по всей длине, до самой талии. Двух моих прадедушек звали Вард и Торссон, так что сами понимаете. Тем не менее открою вам секрет. Такие красивые волосы – обуза. Я всегда боюсь, что люди, увидевшие меня со спины, жестоко разочаруются, когда я повернусь к ним лицом. И все же я не такая дура, чтобы избавиться от лучшего, что во мне есть.

Фрэнк поднял с земли зеленый персик с бархатистой кожицей, провел им по щеке и стал перебрасывать из руки в руку, а когда наскучило, зашвырнул несчастный фрукт на крышу и проследил взглядом за траекторией, точно сожалея, что не может последовать за ним. После этого он покружился на месте, подняв лицо к небу, и прогулочным шагом направился к дорожке. Там он встал на скейтборд и подкатил к крыльцу, расставив руки для равновесия. С неуклюжей грацией спрыгнув с доски, он танцующей походкой прошел по гостиной, не обращая на нас никакого внимания.

– Что ты делал возле машины? – спросила у него мать.

– А, ты имеешь в виду почтовую карету? Я ее грабил. Потому и назвал тебя «ма». Для исторической достоверности. Во времена почтовых дилижансов люди называли своих мам именно так.

– Я бы попросила тебя не называть меня «ма». Мне кажется, это слово больше подходит беззубой старухе.

Фрэнк хотел прошмыгнуть мимо матери, но та поймала его за плечо и развернула ко мне.

– Погоди, ковбой. Ты ничего не заметил?

– Дверь снова работает.

– А девушка?

– Эта?

Он ткнул пальцем в мою сторону, глядя куда-то мимо меня. Может, у него плохое зрение?

– Кто она такая?

– Кто-кто. Пенни.

– Элис, – сказала я. – Меня зовут Элис.

– Что еще за Элис? – спросил Фрэнк, посмотрев на рояль.

Возможно, он подумал, что Элис – невидимая сущность, которая приводит в движение клавиши инструмента.

– Элис – это я, – представилась я.

– Что она здесь делает?

– Все, на что у меня теперь не будет времени, – пояснила М. М. Бэннинг.

– Домработница? Великолепно! В наше время так сложно найти хорошую прислугу.

Фрэнк взмахнул грязными манжетами, и я заметила в них серебряные запонки в виде масок Комедии и Трагедии. Он протянул руку ладонью вверх, точно собирался взять мою руку и поцеловать.

– Фрэнк, посмотри на свои руки. Иди вымой их с мылом. И вычисти грязь из-под ногтей. Как только закончишь, возвращайся сюда. Что я тебе сказала?

– Фрэнк, посмотри на свои руки. Иди вымой их с мылом. И вычисти грязь из-под ногтей. Как только закончишь, возвращайся сюда. Что я тебе сказала? – слово в слово повторил Фрэнк и поспешно удалился.

– Ты не поверишь, сегодня утром он принимал ванну, – сказала М. М. Бэннинг.

– Дети есть дети, – пожала плечами я.

– Этот малолетний Ноэл Кауард никогда не был ребенком. Подожди, он еще начнет рассказывать тебе анекдоты. С участием Франклина Делано Рузвельта.

– Не может быть!

– Еще как может. Однажды я повезла Фрэнка и его одноклассника в Диснейленд. Когда мы проезжали через неблагополучный район, мальчик увидел на улице мужчину, похожего на торговца наркотиками, и сказал: «Смотрите, гангстер». «Где? – спросил Фрэнк. – Это Джимми Кэгни?» В то время он сходил с ума по «Белому калению». Очень долго любимым развлечением Фрэнка было подкрасться ко мне и закричать: «Я на вершине мира, ма!»

Увидев, что мне это ни о чем не говорит, она добавила:

– Эти слова произносит герой Джимми Кэгни, которого полицейские загнали на цистерну с бензином за секунду до взрыва. Фрэнк два года носился с «Белым калением». Я очень обрадовалась, когда он переключился на «Бродвейскую мелодию сороковых». С Фредом Астером и Элинор Пауэлл. Потом он увлекся картиной «Мой слуга Годфри» с Уильямом Пауэллом, которого считает братом Элинор Пауэлл. После этого он начал говорить с акцентом Парк-авеню.

– Дети из частной школы, где я преподавала, жили на Парк-авеню, а разговаривали как наркоторговцы из Бед-Стай, – сказала я.

– Хочешь сказать, что мне повезло? Куда запропастился Фрэнк? Пойду посмотрю.

Она ушла, оставив меня наедине с собственными размышлениями. Я обрадовалась передышке. К тому времени рояль исчерпал запасы регтаймов и перешел к «Голубой рапсодии». Я села на банкетку, завороженно следя за невидимыми пальцами, бегающими по клавиатуре, и не заметила, как ко мне подкрался Фрэнк, благоухающий мылом и тоником для волос. В последний раз я сталкивалась с похожей комбинацией ароматов в детстве, навещая своего дедушку.

Лицо мальчика сияло чистотой, он переоделся в домашний жакет свободного покроя и фланелевые пижамные штаны с ракетами и даже не забыл повязать галстук.

– Мой учитель музыки в отпуске, – сказал он, адресуясь к моему левому локтю.

– Понятно, – сказала я. – Интересно было играть во дворе, Фрэнк?

– Я люблю играть один. Ты заметила, что рояль тоже играет сам? В этом нет ничего плохого.

– Наверное, инструмент, который может играть без участия человека, стоит дороже, – предположила я и добавила: – Садись.

Фрэнк сел так близко ко мне, что между нами не поместилась бы и зубная нить. Я отодвинулась, чтобы освободить ему больше места, однако он подвинулся вслед за мной.

– Красивая музыка, – прервав неловкую паузу, сказала я.

– Одна из моих любимых композиций.

– А ты играешь на фортепиано?

– Да. Конечно, не так хорошо, как он.

– Кто, твой учитель?

– Нет, Гершвин. Эта компьютерная программа основана на записях, сделанных с помощью фортепианного валика. Гершвин сделал десятки таких записей, хотя по-настоящему записывался очень мало.

– Откуда ты знаешь?

– Я много чего знаю. Разумеется, я имею в виду Джорджа Гершвина, не Айру. Айра – его старший брат, родившийся в тысяча восемьсот девяносто шестом году. Джордж родился в тысяча восемьсот девяносто восьмом. Айра – поэт-песенник, это означает, что он писал слова. А Джордж сочинял музыку. Друзья считали Джорджа ипохондриком, пока он не скончался от опухоли мозга – здесь, в Лос-Анджелесе, в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. Это произошло в здании бывшей больницы Седарс-Синай, им сейчас владеют сайентологи, которые считают себя более развитыми гуманоидами с другой планеты, чье призвание – спасти человечество от самого себя. Айра прожил до тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. А ты знакома с Фредом Астером?

– Я из Омахи.

У Фрэнка перехватило дыхание.

– Фред тоже из Омахи.

– Знаю, поэтому и сказала.

– Когда я был младше, я думал, что Фред из Англии, а потом мне мама объяснила, что киноактеров специально учат так говорить. Фред написал в мемуарах, что последними словами Джорджа Гершвина было его имя, Фред Астер. Как у Чарльза Фостера Кейна в «Гражданине Кейне» «розовый бутон». Я очень люблю кино. В отличие от математики.

У Фрэнка была необычная манера говорить: он точно читал с телесуфлера. Он взял меня под руку и одарил сияющей, доверчивой детской улыбкой, способной растопить сердце даже самого заядлого циника в рекламе «Хэлмарк», заставив поверить, что поздравительная открытка может спасти мир, возрождая семейные ценности.

Фрэнк уткнулся лицом в мое плечо, и мы посидели еще немного, держась за руки, прежде чем я заговорила вновь.

– Виртуозная игра, – сказала я, когда призрачные пальцы прошлись по всей клавиатуре в чечетке, достойной Фреда Астера.

После этого мне пришла в голову идея отобрать у Гершвина хотя бы малую часть лавров. Я высвободила руку и вознесла пальцы над клавиатурой.

– Нет! – закричала из коридора М. М. Бэннинг.

Я чудом успела отдернуть руки, прежде чем Фрэнк обрушил на них лакированную крышку рояля. Женщина схватила мальчика и повалила на диван, прижав его руки к бокам.

– Вот ты и попался, проказник, – сказала она.

– Она хотела дотронуться до моего рояля, – пожаловался Фрэнк. – Мы практически не знакомы.

– Она пока не знает правил, сынок.

– Мы ведь с тобой уже познакомились, Фрэнк, разве нет? – оторопело произнесла я, начиная потихоньку приходить в себя. – Я из Омахи, как Фред. Ты знаешь, что меня зовут Элис. Я еще не сказала тебе свое полное имя. Элис Уитли.

Я протянула ему дрожащую руку, еще раз порадовавшись, что мои пальцы остались целы.

– Надеюсь, ты посвятишь меня в свои правила?

Фрэнк отвернулся и спрятал лицо на материнской груди.

– Кто это, мама?

– Ее зовут Пенни.

– Меня зовут Элис, – возразила я.

– А когда она уйдет?

– Как только твоя мама напишет книгу, я сразу же уеду, – пообещала я. – Честное слово.

– А сколько нужно времени, чтобы написать книгу? – спросил он у матери.

Я как раз тоже об этом задумалась.

– Прочесть книгу – совсем недолго, – добавил мальчик.

М. М. Бэннинг впервые за все время поймала мой взгляд.

– Если хочешь принести нам хоть какую-то пользу, – сказала она, – запомни две вещи. Правило первое: не прикасаться к вещам Фрэнка. Правило второе: не прикасаться к Фрэнку.

– Не прикасаться к Фрэнку? Да он сам минуту назад держал меня за руку.

– Он может взять тебя за руку, а ты его – нет, – пояснила она.

– А как вы переходите дорогу? – спросила я, испытывая жуткую неловкость, точно рассказываю бородатый анекдот о панке с цыпленком на щеке.

– Естественно, я держу Фрэнка за руку. Я его мама, мне не нужно спрашивать.

Она произнесла это с удивительной нежностью. Я увидела в ней Мими, которой так восхищался мистер Варгас.

Он был прав. Я взяла себя в руки.

– Значит, ты любишь Джимми Кэгни, Фрэнк? – спросила я и не получила ответа. – «Белое каление»?

Фрэнк искоса посмотрел на меня.

– Кэгни получил Оскара за «Янки Дудл Денди». Ему хорошо удавались гангстеры, хотя сам он не слишком любил эти роли. Он начинал с песен и танцев в водевилях и больше всего любил танцевать.

Фрэнк произнес слово «водевиль» на французский манер.

– Покажешь мне как-нибудь «Янки Дудл Денди»? – спросила я. – Никогда не видела.

– Ладно, – сказал он, вывернувшись от матери и вновь завладев моей рукой. – Ты будешь в восторге. Я видел картину много-много раз. Кстати, меня зовут Джулиан Фрэнсис Бэннинг. Можешь называть меня Фрэнк. С моей мамой ты уже знакома. Я иногда называю ее мамой, а еще мамочкой или мамулей. Разумеется, тебе это не подойдет. Мамин брат называл ее Мими, потому что в раннем детстве не мог выговорить Мэри Маргарет.

– Да, знаю, – сказала я. – Мистер Варгас тоже называет твою маму Мими.

– Это не значит, что ты можешь ее так называть.

– Ну что ты, ни в коем случае, – уверила его я, хотя с той минуты называла ее именно так. Мысленно.

– Район, где жили в двадцатые годы Глория Суонсон и Рудольф Валентино, называется Уитли Хайтс, – заметил Фрэнк. – Ты с ним как-то связана?

– Думаю, нет. К сожалению. И прости меня, пожалуйста, за фортепиано.

– Что надо сказать, Фрэнк? – вмешалась Мими.

– Это твой настоящий цвет волос? – спросил он.

– Как ты думаешь, – спросил мистер Варгас, прощаясь со мной в аэропорту Ньюарк, когда я улетала в Калифорнию, – откуда у нее взялся ребенок? Может, он приемный? Мими ведь избавилась от этого безмозглого недоразумения из Малибу, за которое я просил ее не выходить, сто лет назад.

Мы с боссом нечасто разговаривали на подобные темы.

– Не знаю, – сказала я. – Как-нибудь при случае у нее спрошу.

На его лице отразился такой ужас, что мне пришлось сказать:

– Я пошутила, мистер Варгас.

– Понял. Извини, Гений. У меня пропало чувство юмора.

Он дал мне это прозвище, когда мы познакомились поближе и стали друзьями. Мистер Варгас пошарил в карманах, точно искал потерянное чувство юмора.

– Ох, чуть не забыл. Это тебе.

Он протянул мне небольшой сверток.

– Что это? – спросила я.

– Так, пустячок. Откроешь, когда сядешь в самолет. Пока, Элис. Береги себя. И Мими. Записывай все ходы.

Я не успела спросить, что имеет в виду мистер Варгас: он неловко обнял меня, как мог сделать любящий отец, отправляя дочку в колледж, если бы он у меня когда-нибудь был.

– Вперед, «Кукурузники»! – сказал он и ушел, ни разу не оглянувшись.

Я знаю, потому что смотрела ему вслед, пока мистер Варгас не затерялся в толпе.

Раскрыв пакет, я обнаружила надувную дорожную подушечку с эмблемой своей альма-матер, Университета Небраски. Мне платили там полную стипендию по специальности бухгалтерский учет, а дополнительно я изучала студийное искусство. Я получила образование не хуже, чем в Гарварде, хотя в Нью-Йорке мою точку зрения никто не разделял. Кроме мистера Варгаса, окончившего Государственный университет Нью-Йорка в Нью-Палц в тысяча девятьсот шестидесятом году.

В компьютерном магазине, где мы познакомились, я увидела в нем родственную душу, когда он сказал:

– Ты всегда можешь узнать выпускника Гарварда, вот только зачем?

Вперед, «Кукурузники»! Милый, милый мистер Варгас! Он знал, как называется наша университетская команда, хотя никогда не смотрел футбол. Я тоже не увлекаюсь футболом.

Впервые в жизни мне удалось уснуть в самолете. Просто до того вечера я ни разу не летала на самолете.

Как-то раз, через две недели после начала нашей культурной одиссеи, меня разбудил плохой сон, вызванный, подозреваю, болью в ногах. Мне приснилось, что я потеряла Фрэнка в музее Гетти, в Малибу. Он превратился в одну из жутких статуй с белыми глазами, которые толпятся там во дворе. Вот только в какую? Я бегала от одной фигуры к другой, рассказывая каждому каменному лицу тупой анекдот про гориллу, которая заходит в бар.

Мне не хотелось продолжения кошмарного сна, и я решила сходить на кухню попить водички. В коридоре перед зеркалом стояла Мими в белой кружевной ночнушке, размахивая большим острым ножом. Можете себе представить, что случилось дальше. Если у вас не получается, я помогу.

Я завизжала, она тоже, нож упал на пол, а из комнаты Фрэнка раздался отчаянный рев. Мы помчались на звук, чуть не сбивая друг дружку с ног.

– Все хорошо, малыш, – стала успокаивать его Мими, схватив на руки. – Просто я нечаянно испугала Элис. Она увидела, как я обстригаю волосы. Я больше не могла на это смотреть.

Она указала на свою наполовину остриженную голову со следами швов.

– Вы хотели остричь волосы ножом? – недоверчиво спросила я. – Обычно это делают ножницами.

– Я не могла их найти. Я прячу ножницы от… Сама понимаешь. – Мими кивнула на Фрэнка. – Я вышла в коридор, потому что там много зеркал. Я не хотела ничего плохого.

Я вновь задумалась, почему она не прячет ножи. И зачем женщина, которая терпеть не может показывать свое лицо людям, живет в доме, где даже потолок в прихожей зеркальный. Эта прихожая сводила меня с ума. Проходя по ней, я видела себя со всех сторон. Зато Фрэнк чувствовал себя как рыба в воде. Рассматривая со всех ракурсов свои изысканные наряды, он вел содержательные беседы с самим собой.

– Почему вы не подождали до утра? – спросила я у Мими. – Я бы вам помогла.

– Мне захотелось сделать это прямо сейчас. Я подумала, хуже все равно не будет.

Фрэнк слез с ее коленей.

– Ты куда? – спросила Мими.

– В ванную.

В ту ночь он спал в красном комбинезоне с планкой на пуговицах.

– Тебе помочь? – в унисон спросили мы.

– Я не маленький, – заявил он и удалился.

Мы с Мими посмотрели друг на друга.

– Когда мой брат был подростком, он однажды решил побриться охотничьим ножом, как ковбои на Диком Западе, – сказала она.

– И чем закончилось?

– Пришлось зашивать. К счастью, отец оказался дома и зашил его прямо на кухне. Он был врачом.

– Знаю, Фрэнк мне рассказывал.

– Да? А что еще он тебе рассказывал?

– Что жадный и эксцентричный миллиардер Пол Гетти одевался в отрепья, чтобы никто не узнал, что он богат, и устанавливал в своих особняках платные телефоны для гостей. В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году Гетти произнес следующую фразу: «Миллиард долларов уже не тот, что раньше».

– Я родилась в пятьдесят седьмом, – сказала Мими и добавила, помолчав: – Психиатр Фрэнка говорит, что это наследственное.

– Что «это»?

– Причуды Фрэнка. Доктор Абрамс считает, что в его эксцентричности присутствует генетическая составляющая.

В это время Фрэнк вышел из ванной, держа обе руки за спиной. Я подумала, что он застегивает клапан.

– Ты не спустил воду, – сказала Мими.

– Я не ходил в туалет.

– А что же ты делал?

Мальчик вытащил руки из-за спины. В правой он держал ножницы, а в левой – мою щетку для волос.

– Представляете, случайно нашел это на дне своей корзины для белья.

Незадолго до этого я стирала его одежду и прекрасно знала, что их там не было.

– Да, надо было искать внимательнее, – вздохнула Мими.

– Он здесь, – сообщил Фрэнк.

– Кто?

– Ксандер.

Перед этим я на минутку оставила Фрэнка в его кавалерийском облачении на скамейке перед женским туалетом в Музее искусств. Мы решили, что он слишком взрослый, чтобы заходить внутрь. Я сделала свои дела, помыла руки, вытерла о шорты и поспешила к выходу. Я так обрадовалась, что Фрэнк никуда не делся, что сначала даже не поняла, о чем он говорит.

– Какой Ксандер?

– У тебя золотая звездочка на ширинке, – сказал Фрэнк.

– Что?

– Застегни ширинку. Ксандер. Урожденный Александер. Мой учитель музыки. Не Александр Великий, хотя последний тоже представлен здесь в виде скульптуры.

Я застегнула ширинку и присела рядом.

– Учитель музыки? Где?

– Был вон там. Уже ушел.

Мне не верилось, что кто-то может появиться и исчезнуть за такой короткий промежуток времени, разве что Ксандер передвигается так же стремительно, как Фрэнк. Признаюсь, в тот день Фрэнк уже дал повод усомниться в его абсолютной честности, когда мы замедлили шаг перед одним из ранних полотен Пикассо. К тому времени я сообразила, что остановить Фрэнка можно только одним способом: начать задавать вопросы. Обычно одного вопроса хватало, чтобы он встал за воображаемую кафедру и пустился в объяснения, а я тем временем смогла перевести дыхание. Возможно, я уже упоминала, что глубина и широта его познаний одновременно поражали меня и наводили тоску.

– Что ты знаешь об этой картине? – спросила я.

– Пикассо за свою жизнь создал более двадцати тысяч произведений искусства, – сказал Фрэнк. – Большинство его работ считаются выдающимися, другие – посредственными, а кое-какие – скучными. Возьмем, к примеру, эту. Незадолго до твоего приезда она висела у нас над камином. Маме надоело на нее смотреть, и она вернула картину отцу, а у него уже столько Пикассо, что он решил отдать ее в музей.

– Что???

Мне показалось, что я резко проснулась посреди огромной, наводящей сон университетской аудитории в самом конце лекции, когда профессор отвечает на самые важные вопросы.

– Твой отец? Ты о чем?

– Неизвестный даритель. Он не любит привлекать внимание.

Фрэнк поднес к глазам разбитое пенсне, как лорнет, и стал вглядываться в табличку на стене рядом с картиной.

– Поэтому значится здесь как неизвестный даритель. Он крупный коллекционер. Когда ему надоедает картина, он отдает ее в музей.

Я больше ничего не добилась, что чертовски обидно, ведь Фрэнк обычно не оставляет без внимания ни одного факта. Следует отдать ему должное: если он закрыл тему, то из него больше слова не вытянешь.

Однако я не успокоилась.

– Послушай, если Ксандер здесь, то почему он не подошел к тебе?

– Я его окликнул и помахал, – вздохнул Фрэнк, подняв руки, показывая, как махал своему другу. – Только он был в наушниках и, наверное, не услышал.

– А почему ты не подошел к нему и не постучал по плечу?

– Ты же сама приказала мне не вставать со скамейки. Давай его поищем?

– Поискать можно, только я не знаю, как он выглядит.

– Сейчас узнаешь. Иди за мной, – сказал Фрэнк и умчался вперед с такой скоростью, что за ним не угнались бы и «Лихие наездники».

– Эй, мальчик, не бегать! – крикнул ему охранник с противоположного конца зала.

Я очень надеялась догнать Фрэнка, пока он не сбил кого-нибудь с ног или не решил потрогать какой-нибудь экспонат.

Я настигла его в зале со скульптурами. Он неподвижно стоял перед древней статуей молодого бога с кудрявыми волосами, выловленной в тысяча девятьсот двадцатом году бедным рыбаком в Эгейском море. Юный бог поднял руку на манер уставшего идти пешком ньюйоркца, останавливающего такси, а вторую приложил к груди, не то чтобы хвастаясь, а словно удивляясь своему мраморному совершенству. Наверное, пальцы на поднятой руке сломались, когда красавец попал в сети. Дорого же ему обошлось возвращение из океана!

Фрэнк снял кавалерийскую шляпу и почесал бровь рукой в перчатке из оленьей кожи.

– Ксандер похож на него, «По образцу Аполлона, Греция, 300–100 гг. до нашей эры». Только у Ксандера все пальцы целы. Волосы светлые, как у тебя. Он не каменный. И одежды на нем побольше.

Это ни о чем не говорило, поскольку на каменном Аполлоне вообще не было одежды. Впрочем, с таким сложением он мог себе это позволить. В реальном мире, под которым я подразумеваю мир за пределами Лос-Анджелеса, вы можете встретить парня с такой потрясающей фигурой в сочетании со столь изысканными чертами лица и роскошной шевелюрой, в которую так и хочется запустить пальцы, от силы один-два в жизни. В Лос-Анджелесе они работают официантами в семейных закусочных или сидят на кассе в магазинах полезного питания. Так или иначе, после слов Фрэнка мне еще больше захотелось увидеть его друга.

– Пойдем, – сказал Фрэнк.

– Подожди, я смотрю.

Меня заинтриговало, что точеное лицо и поднятая рука Аполлона изъедены мелкими щербинками и отличаются более темным цветом, чем все остальное. Что с тобой случилось? – мысленно спросила я, наклоняясь к табличке. А случилось следующее: когда этот образчик Аполлона опустился на дно океана, приливы постепенно прикрыли его наготу песчаным покровом, так что воздействию морских течений и подводных обитателей подвергались на протяжении столетий только голова и рука, которыми он заплатил за спасение.

Внезапно меня пронзила острая тоска по моей жизни в Манхэттене. Я поняла, что скучаю по непредсказуемой многоликой толпе, бурлящей вокруг. По тому, как заливаешься краской, торопливо отвернувшись от красивого парня в подземке, поймавшего твой взгляд. Мне не хватало даже ребят из компьютерного магазина – чудаковатых технарей, которые смущались, когда я с ними здоровалась, а иногда приносили мне ланч – оставленный с вечера холодный кусок пиццы. Мне захотелось увидеть мистера Варгаса, всегда находившего для меня доброе слово и заполнившего пустоту, которая осталась от моего отца. Живя в стеклянной коробке на вершине холма с Мими и Фрэнком, я утратила всякую связь со своей прежней жизнью.

Забывшись, я отпустила руку Фрэнка и потянулась к обрубкам пальцев мраморного Аполлона. Вероятно, меня схватили бы охранники, если бы Фрэнк в этот момент не рухнул как подкошенный мне под ноги.

Я наклонилась над мальчиком, чуть не положив руку ему на плечо.

– Что с тобой, Фрэнк?

Он закрыл глаза, однако не зажмурил их крепко, как делают дети, когда притворяются. Его лицо было спокойным и безучастным. Если бы не розовые щеки, я бы подумала, что он умер.

– Что с ним? – спросил охранник, недоуменно глядя на бесчувственное тело. – Вызвать «Скорую»? У него эпилепсия? У моего кузена Рика была эпилепсия. Когда мы были детьми, он мог упасть прямо посреди игры в вышибалу. Бумс – и все.

Мужчина годился мне в отцы, а его простодушное лицо было изрыто шрамами и оспинами, как у образца Аполлона, хоть и не отличалось столь совершенными чертами.

– Никогда не понимал, что интересного в вышибале, а вот к поло я неравнодушен, – сказал вдруг Фрэнк. – Уилл Роджерс держал в своем поместье в Малибу конюшню специально подготовленных пони, на его полях играют в эту игру по сей день.

Он перевернулся на бок и посмотрел на меня одним глазом.

– Я увлекся.

– Что ты имеешь в виду? – опешила я.

– Я представил себя статуей, которая упала за борт корабля во время шторма. Иначе как бы этот Аполлон оказался на дне Эгейского моря? Он сделан из мрамора и плавает не лучше меня.

Я схватила мальчишку за шиворот и поставила на ноги.

– Не делай так больше, Фрэнк. Ты всех напугал. Что ты за человек?

– Присяжные еще не пришли к единому мнению, – заявил он.

Пряча досаду, я отряхнула от пыли его костюм и подняла шляпу, не потрудившись спросить разрешения нарушить первое и второе правила.

Фрэнк проглотил это: даже он видел, что я вне себя от злости. Я мысленно поблагодарила небеса за то, что мы в Лос-Анджелесе, а не в Нью-Йорке: галерея была пуста, не считая нас троих.

– Не ругайте его, мамочка, – сказал охранник. – Мальчонка просто не подумал.

Он с заговорщическим видом ткнул Фрэнка пальцем в бок.

Я замерла. Ну все, сейчас начнется: бездыханное тело на полу? Вырывание волос? Битье головой об стенку? Одно дело – я, но только что на моих глазах второе правило Фрэнка нарушил совершенно незнакомый человек.

Однако, как я заметила однажды Фрэнку, никто не может предсказать будущее, тем более – я. Внимание нашего маленького модника привлекла куртка охранника, сделанная из необычного материала.

– Что это за ткань? – спросил Фрэнк, даже не заметив дружеского тычка.

– Ее можно стирать, – ответил тот.

– Вы позволите? – спросил Фрэнк, указывая пальцем на рукав.

Я чуть не сделала ему замечание, вовремя вспомнив, что в данном случае лучше показать пальцем, чем хватать без разрешения. Или прижиматься щекой к груди, как он проделывал со мной.

– Валяй, – разрешил охранник.

Фрэнк пощупал ткань.

– Гм… интересная текстура, – глубокомысленно заявил он. – Грубая, колючая, жесткая. Она горит?

– Еще бы, стопроцентный полиэстер, – расхохотался охранник. – Вспыхнет за секунду, как римская свеча на Четвертое июля!

– К сожалению, я в этом году имел неосторожность проспать салют на Четвертое июля, – продолжил светскую беседу Фрэнк, – в связи с чем внес предложение приобрести несколько римских свечей, предназначенных для домашнего использования. Мама сказала: «Ни за что на свете».

– Возможно, она права, – предположил охранник. – Такие вещи лучше доверять профессионалам. Они слишком опасны, даже для такого умного мальчика, как ты.

– Мама говорит, что у меня очень большой мозг, хотя это не является свидетельством гениальности. Эйнштейн разрешил исследовать свой мозг после смерти. Он не превышал среднего размера, однако в нем присутствовало необычное количество извилин и бороздок. Это предполагает обилие связей и остроту мышления, недоступную обычным людям.

– Пойдем, Фрэнк.

Мне хотелось уйти, пока он не начал утомительную лекцию по анатомии мозга.

– Спасибо за помощь, – поблагодарила я охранника.

– Пожалуйста. Всего хорошего.

– Спасибо, – сказал Фрэнк. – Не сомневаюсь, что все будет хорошо.

– Славный у вас паренек, мамаша, – добавил охранник. – Умный, воспитанный. Нарожайте ему братиков и сестричек. Таких должно быть побольше.

У меня неожиданно ком встал в горле. Я кивнула, улыбнулась и вывела Фрэнка из галереи, крепко схватив за руку.

– Приятный джентльмен, – сказал Фрэнк, когда мужчина уже не мог нас слышать. – Как ты думаешь, он хороший художник?

– С чего ты взял, что он художник?

– Кое-кому не мешало бы научиться пользоваться щеткой для ногтей. И скипидаром. Керосин тоже помогает. Масляные краски очень трудно отмываются.

Понятно, что если ты никогда не смотришь людям в глаза, остается разглядывать их кутикулы, – подумала я, а вслух сказала:

– Может, он маляр.

– Каждый охотник желает знать, где сидят фазаны, – глубокомысленно изрек Фрэнк. – Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый. Полезный мнемонический прием для запоминания цветов солнечного спектра.

– Запомни, Фрэнк, в колледже я изучала искусство.

– Как я могу запомнить то, чего никогда не знал? – сказал он. – Так вот, у маляра не может быть под ногтями столько разных цветов. Из двух одно: или он художник, или берет стремянку, когда никто не видит, и царапает картины ногтями.

Фрэнк задумчиво посмотрел на свои ногти.

– Хотелось бы как-нибудь попробовать.

– Не надо, – решительно произнесла я.

Это прозвучало более резко, чем я хотела. Я устала. Мне нужен отдых. С тех пор как я сюда приехала, у меня не было ни одного выходного. А у Мими не было ни одного выходного, с тех пор как родился Фрэнк.

– А почему охранник называл тебя мамашей? – спросил Фрэнк, когда мы выходили из музея.

– Наверное, подумал, что я твоя мама.

– Почему все так думают?

– Потому что мне везет.

– Да, – сказал он. – Мама перед сном всегда говорит мне, что ей со мной повезло.

По дороге домой Мими молчала. Не в силах больше выносить напряжение, я спросила, до чего они договорились.

– Не твое дело, – сказала она.

– Послушайте, Мими, я знаю…

– Ты ничего не знаешь, Элис. И почему ты решила, что можешь называть меня Мими?

– Вы сами сказали.

– Ничего подобного.

– Нет, сказали, – уперлась я. – В тот день, когда Фрэнк попросил разрешения поиграть в школе после уроков. Я еще приготовила вам омлет. У меня были мокрые волосы. Помните?

– Почему ты вечно споришь? Немедленно останови машину. Видеть тебя не могу!

А то она на меня смотрела!

Я съехала на обочину и остановилась. Мы спускались с холма, так что когда Мими распахнула дверцу, та зацепилась за бордюр. Я нигде не видела таких высоких бордюров, как в Лос-Анджелесе. Во время наших летних приключений Фрэнк как-то объяснил, что высокие бордюры спасают тротуары от затопления в сезон дождей. Теперь я поняла.

Мими хотела уйти стремительно и эффектно, однако получилась сцена в духе Чарли Чаплина: хрупкая женщина против сурового мира. Ей пришлось взбираться на бордюр высотой с Килиманджаро. Пока она вертелась, протискиваясь в отверстие не шире дамской сумочки, узкое платье подскочило вверх, а одна туфля слетела с ноги. Выбравшись наконец на тротуар, Мими исчезла из виду. По ее тяжелому дыханию я поняла, что она легла на землю и вылавливает из-под машины упавшую туфлю. Наконец ей это удалось. Эврика! Перед тем как толкнуть речь, она встала, облокотилась на машину, чтобы надеть туфлю, одернула платье и стряхнула с него грязь. Я любезно открыла окно с пассажирской стороны, чтобы дать ей высказаться.

– Наверное, чертовски утомительно всегда быть такой самоуверенной, – сказала она. – Только знаешь, Элис, я открою тебе один секрет. Стремление к совершенству делает тебя просто невыносимой.

После этого она хотела красиво уйти, хлопнув дверью мне в лицо. Вот только дверца пикапа «Мерседес» весит около тысячи фунтов, а Мими – не больше сотни, и у нее не получалось даже снять дверцу с бордюра.

– Вам помочь? – спросила наконец я.

– Мне не нужна твоя помощь. Вообще никогда.

Я подняла стекло.

– Как хотите.

Мими наконец захлопнула дверцу, выудила из сумочки телефон и тут же уронила на землю. Я испугалась, что он разбился, и хотела открыть окно, чтобы спросить, не отвезти ли ее домой. Однако теплившиеся в моей душе остатки доброты заставили преодолеть искушение. По опыту жизни в Нью-Йорке я знала, что злость придает некоторым людям сил, которые помогают преодолевать трудности. Мими, несомненно, относилась к такому типу людей. Поэтому я молча дождалась, когда она поднимет телефон и наберет номер. Поговорив с минуту, она бросила взгляд на часы. Я стояла на обочине, пока не убедилась, что она села в подъехавшее такси, ни разу больше не посмотрев в мою сторону.