— Пам-пам-тарам-пам-пам-тарам-пам… — звучал из динамиков марш Мендельсона.

Мы поднимались по мраморной лестнице. Ковровая дорожка, медные прутья (правда, давно не чищеные), запах роз, и солнце, бьющее в окно.

Народу не так, чтобы очень много, но и не мало, нет. Студенческая свадьба, среда, полдень. Присутствуют наша группа, плюс четверо однокурсников, плюс трое школьных друзей. Родители, десяток друзей семьи. Со стороны жениха, да. Со стороны невесты три дамы из «Поиска».

И моя родня. Папенька и Анна. Папенька хорохорится, но я-то его знаю: не по себе ему. Посмотрит на меня — и опечалится. Опять посмотрит — и опять опечалится.

А я иду весь красивый, ереванские туфли, итальянская шелковая рубашка, молодежный, но консервативный серый британский костюм с серым же галстуком, в общем — душка. Почти Радж Капур. Только молодой. Девушки смотрят на меня, как лисы на колобок. Чуть не облизываются. Ан нет, качусь себе мимо. Не ваш я, красавицы. Не ваш. За мной есть кому присмотреть.

Наконец, проходим в церемониальный зал. Дама с алой перевязью говорит положенные слова. Дыр-дыр-дыр-дыр, а потом бац, и…

«Объявляю вас мужем и женой!»

Оживление в зале, суета вокруг меня, «шампанского, шампанского, жениху шампанского!»

Да, жениху шампанского, и побольше. А вот невесте нельзя. Не в том она положении — пить шампанское.

И вот я беру бокал, полный почти до краев.

Беру осторожно.

И.

И передаю Виталию Самойлову. Суслику.

Ему нужнее.

Потому что он — жених.

А я — свидетель жениха. А свидетель должен оставаться трезвым. Пьяный свидетель — и не свидетель вовсе, любой прокурор это знает.

Нет, никто слова не скажет, напротив, все гадают — выпьет Чижик рюмку, выпьет две?

Не выпью.

Ко всему прочему, я за рулём.

Я привёз во Дворец Бракосочетаний жениха. И его родителей, Евгению Павловну, прокуроршу центрального района, и Николая Сергеевича, полковника Невидимого Фронта.

И папенька за рулём тоже. Он привёз во Дворец Бракосочетаний невесту, её подружку-свидетельницу, и её сестру, а свою жену Анну.

Да, невеста — это наша корректорша, Мария Ляшко. Так что я некоторым образом причастен к происходящему. Нет, не ответственен, это я на себя не возьму. Просто — причастен.

Свершилось это стремительно.

А дело было так.

У бухгалтерши «Поиска» заболела кошечка. Стала тосковать, худеть, всё больше лежать, а не играть. Что делать? К врачу идти. Но только если для людей у нас врачи в поликлинике, то для животных их, можно сказать, и нет почти. Разве что ветклиника при сельскохозяйственном институте, но туда сначала попади на приём, а потом, с кошечками там не очень. Там очень с собаками: дегельминтизация, вакцинация от бешенства, вакцинация от чумки, купировании хвостов и ушей.

Нет, бухгалтерша свозила кошечку на приём в ветклинику, там ей выписали порошочки, но лучше кошечке не стало.

И тут Маша сказала, что она вообще-то зоотехник. Дипломированный. Бухгалтерша ухватилась за соломинку, то бишь за Машу, и — случилось если не чудо, то что-то близкое. За неделю кошечка ожила, стала есть, поправляться и играть, как прежде.

И, что интересно, прошла у Маши аллергия на животных. Совсем прошла. Видно, не на животных она была, аллергия, а на колхозы и совхозы. Она всю жизнь хотела лечить маленьких животных, Маша. Кошек, собак, черепах, щеглов, хомячков. Домашних зверушек. Она и поросят не прочь лечить, и телят, вот только не может смириться, что их, поросят и телят, к зиме забивают на мясо. Нестерпима ей эта мысль. От этого и аллергия. Она, между прочим, мяса не ест. Совсем. Рыбу ест. И молочные продукты тоже. Но не мясо.

Сарафанное радио — великая вещь, и вскоре у Маши появилась клиентура. И, надо же, в числе клиенток попала Евгения Павловна Самойлова, то есть её кошка Баська. Там дело было непростое, не разовое, кошку она, Маша, то есть, несколько раз смотрела на дому, где и встретилась с Сусликом. Уж как там вышло, не знаю, а только сейчас она, Маша, на третьем месяце. С виду, и незаметно, но глаз у меня наметанный. Тут ведь не в животе дело, у беременных меняется всё. В том числе крупная и мелкая моторика. Иначе ходят, иначе сидят, иначе едят.

Казалось бы, старая история, сельская девушка захомутала городского мальчика с богатыми и влиятельными родителями, сейчас поселится у него, родит ребенка или двух, а потом…

Может быть.

А может быть, и нет.

Маша — она девушка серьёзная. У нас она зарабатывает двести в месяц. И устроилась в многотиражку «Вперед» завода «Сельхозтехники» — это папенька постарался. Деньги, конечно, небольшие, семьдесят рублей, но дали койку в общежитии, а, главное, прописку.

Койка ей не нужна — она сняла однокомнатную «хрущевку» у геолога, уехавшего на три года в Африку. Не исключаю, нашла её, квартиру, по наводке будущего свёкра. Сняла чин-чином, с оформлением договора. Так что она ни на жилплощадь родителей Суслика не претендует, ни на материальную помощь от них.

Лечение кошечек, тоже дело прибыльное. Не сказать, чтобы деньги шли бурным потоком, народу непривычно, что за консультацию нужно выложить пятёрку. Ну, пятьдесят копеек, ну рубль, а пятерку… Профессор в хозрасчетной поликлинике за два рубля смотрит! Но Мария цену себе знает. Стучат на неё? Возможно. Но закон не запрещает лечить кошек даром. И закон не запрещает принимать подарки, в том числе денежные. А если подарка нет, закон не запрещает кошек не лечить.

И теперь-то точно никакой участковый не посмеет вымогать у неё деньги.

Ладно, заботы семьи Самойловых — это заботы семьи Самойловых.

Наконец, все формальности закончены. Автомобильный кортеж — четыре машины, «ЗИМ», «Волга» и две «троечки», «Панночка» и «Ведьма» — это для студенческой свадьбы круто.

Покружили по городу, сфотографировались у Вечного Огня, у нашего института, у Университета и у Пруда Влюбленных (по случаю зимы превращенного в каток) — и поехали в кафе «Ромашка», принаряженному по случаю свадьбы.

Четвертый курс — это цветочки. Свадьбы пойдут на пятом, а больше на шестом. Это не я выдумал, это Сеня Юрьев провел исследование. Собрал статистику за последние десять лет. Неполную, но всё же. По заявлениям в профком. Профсоюз выделяет вступающим в брак материальную помощь, всё это, разумеется, фиксируется, и вот пытливый ум Сени извлёк и обработал эти данные. Получилось так: во время учёбы в брак вступают 46 процентов из числа студентов. На первом курсе два процента, на втором два, на третьем опять два, на четвертом четыре, на пятом девять, и на шестом двадцать семь.

Такая вот статистика.

Ну, а по нашей группе… Барон Яша сначала ушёл из института, и лишь потом женился — значит, в статистику не попал. Игнат Шишикин собирался жениться, но не женился, тут и вовсе мимо. Лена Семенихина — счастливая мама, а вовсе не жена. Получается, Суслик первый в статистике нашей группы. Пионер, всем ребятам пример. Но вот жену взял со стороны. Не из медиков. Что наших девушек не радует.

И потому они едят, пьют, поют и пляшут, а сами смотрят на оставшихся свободных мальчиков: как бы их того… Хотя, конечно, время ещё есть, но если свои мальчики будут жениться на пришлых — это несправедливо!

А жизнь вообще несправедлива.

По справедливости, нужно бы всем поровну. Ну, так они думают. Всем поровну, а каждой побольше.

Но как этого достичь? Тут ведь кто первый встал, того и валенки.

Вот Сеня — профессорский сын. Наверняка останется в аспирантуре, а не поедет по распределению в Малые Хрюшки. Значит, и жена останется если не в аспирантуре, то в городе. Может быть, в ординатуре. Станет заведующей отделением в больнице — чем плохо?

Или Игнат Шишикин. Будущий хирург. Уже ходит на кружок, дежурит в больницах, оперирует, пока на вторых руках, но дайте срок, дайте срок. Преподаватели его уважают. И немецкий язык учит. Иностранные языки на четвертом курсе давно не преподают, так он сам — записался на курсы, ходит в университет, где с гэдээровцами разговаривает. Одно плохо — на девушек не глядит. Видно, огорчила его какая-то дура. Почему дура? Потому что всякому видно — у Шишикина отличные перспективы. Светлая голова и золотые руки. И характер.

Ну, и Женя Конопатьев. Тот звёзд с неба не хватает, простой человек. Тем и хорош, что простой. Простой не значит дурак, нет, он умный. Но в меру. Профессором, может, и не станет, но знает, с какой стороны на бутерброде масло. Это сейчас масло, а там, глядишь, и икорка появится. У него, у Конопатьева, родители на икорной фабрике работают. Значит, деньги есть, а что он ими, деньгами, не сорит, не выставляется — это большой плюс. Ну, и вообще — надежный он. Если что пообещает — делает. Только вот редко что обещает. Но и это хорошо. Нельзя быть слишком добрым для всех.

А Чижик, что Чижик… Высоко летает Чижик, вот в чём трудности. А так-то да, так он прямо принц. Одет всегда с иголочки, вежливый, и сам не сказать, чтобы красавец, но рядом. Песни поёт, ну прямо Магомаев. На пианино играет, и на гитаре. А ещё танцует, как бог какой. Аполлон, что ли. Деньжищ у него — невероятная куча. От дедушки осталась, куча, так он её приумножил. Оперу сочинил. Ещё на первом курсе. Так эта опера два раза в месяц в театре идёт. И за каждый раз ему денег отваливают. Рублей пятьдесят. Два раза — значит, сто получается. В месяц. А сколько таких театров по стране? Не счесть! Стало быть, и денег не счесть! Да по нему видно, что недостатка в них не испытывает. Обедает в ресторанах, ездит на «ЗИМе», шикарной машине, куда красивее «Волги», хотя и «Волга», конечно, хороша. И дом у него есть, большой, в три этажа, считай. И за границу каждый год ездит, и не по разу. В Америке побывал, в Англии, в Германии, да не ГэДэЭр, а в ЭфЭрГэ. Хотя и в ГэДэЭр, кажется, тоже. Главное — Фишера победил! И не просто победил, а выиграл миллион! Валюты! И вообще, у него этой валюты завались. Он же на турнирах заграничных играет, а там за победу большие деньги дают. А Чижик всегда побеждает. Победит — и деньги в банки кладёт, зарубежные. Зинка по «Би-би-си» слышала, значит, точно так и есть. И никто у нас ему слова не скажет. Как сказать, если он с Брежневым вась-вась. Не, точно вась-вась, даже в «Огоньке» фотография есть, там они чуть не в обнимку стоят, Чижик, Брежнев, и Олька-зараза.

Вот в Ольке-то и дело. И в Надьке. Они прямо и говорят — наш Чижик, и не мечтайте. Они с ним со школы знакомы, ну, и захапали себе. Интересно, он с ними обеими вместе, или по очереди? Но ведь не женится же он на обеих, мы, чай, не мусульмане какие. А жаль, что не мусульмане, к нему и третьей женой пойти можно. Он к ним добрый. Надьке вон машину подарил. Ольке-заразе не подарил, так ей и не нужно, у Ольки и так всё хорошо. И у Надьки хорошо. Они журналом заправляют, толстым, «Поиском». С писателями всякими знаются, на конференции ездят. Да что конференции, их Чижик с собой за границу берёт. Вот прямо в самолёт — и в Париж! И в Америке они были, и в Англии, одежду привозят — чемоданами. А в парижской одежде каждая красоткой станет. Пойти, что ли, потанцевать с Чижиком? Не убьют же Олька с Надькой за это.

Вот так или примерно так думают обо мне наши институтские девушки. И ведут себя соответственно. А я что, я танцую. Смеюсь. Пью «боржом». Одним словом, веселюсь. Чужая свадьба — дело весёлое. И не в последнюю очередь потому, что чужая.

Веселюсь, а сам думу думаю. Анализирую позицию, в которой оказался.

В августе прошлого года Спорткомитет поставил перед советскими шахматистами задачу: победить перебежчика (фамилия резко исчезла и с экранов телевизоров, и из прессы, и даже из новых шахматных справочников). Победить и вернуть стране шахматную корону и шахматный авторитет. И меня посчитали наиболее крупным калибром среди остальных. Ну, так мне сказали. Не исключаю, что то же самое сказали и Петросяну, и Корчному, и Талю, и даже Спасскому, хотя со Спасским сложно — он нацелился на Париж и не очень-то скрывал это. Женился на русской француженке, внучке белогвардейского генерала. Но Спасского не ругали. Если всех ругать…

Так вот, мне объявили режим наибольшего благоприятствования и пообещали всяческую помощь. Я могу теперь сам выбирать турниры, те, которые посчитаю нужными для подготовки к будущим баталиям. Еще посулили помочь и с учебой, и вообще. Что такое «вообще», я, честно говоря, не понял. Квартира? Но у меня хороший дом. Деньги? Стипендия Спорткомитета по высшей ставке и так моя. Что еще? Ах да, визы. С этим тоже хорошо. Принимающая сторона обеспечивает визы въездные, а Спорткомитет — визы выездные. И мне, и моей команде. Команда — это специалистам по медико-спортивной подготовке Ольга Стельбова и Надежда Бочарова. И тренер-секундант Антон Кудряшов. Предложили и своих технических работников. Ну, на всякий случай. Я сказал, что подумаю. Опыт Лас-Вегаса показал, что пара крепких парней лишней не будет. Мало ли что. Чемоданы носить, например. С одеждой. И книгами. Ну, а что будут писать отчёты Куда Нужно, так у нас тайн от Родины нет. Совершенно.

И наши отношения — мои, Ольги и Надежды — ну, эка невидаль. Мы люди а — молодые, и бэ — самостоятельные. И это пока никому не мешает. Ольга с Надеждой даже живут вместе три года, и никого тем не шокируют.

Правда, и Ольга-Пантера, и Надежда-Лиса скоро получат новые квартиры. Дом сдадут к осени. Улучшенной планировки. Квартиры двухкомнатные. Потому что и Ольга, и Надежда не просто студентки, а руководители журнала. Главный редактор и исполнительный директор. Номенклатура. А номенклатуре — положено!

Журнал же наш, «Поиск», год закончил с отличными показателями, и теперь подписка на него лимитирована. Желающих много больше, чем позволяют типографские мощности. Тираж — сто шестьдесят тысяч, для областного журнала — предел. Но мы думаем, как превратить сто шестьдесят в двести. Уже придумали.

В сентябре мы всей командой отправились в Тиссайд, Англия. Крупный, сильный турнир. Я занял первое место, двенадцать побед и две ничьи, со Смысловым и Геллером, которые разделили второе место. А в декабре играл на Чемпионате СССР в Ереване. И стал чемпионом уже в третий раз. Тринадцать побед и две ничьи — с Петросяном и опять-таки Геллером. Меня даже окрестили «Чижик — две ничьи», намекая, что я делаю в каждом турнире две ничьи из тактических соображений. Ну, во-первых, не всегда две, и, во-вторых, не всегда тактических. Петросян — шахматист невероятной силы, и прорвать его оборону очень и очень трудно. Я не сумел. Впрочем, не очень и пытался. То ж и Геллер. Он применил замечательную дебютную новинку, и было бы грешно омрачать праздник шахматной мысли эндшпильными маневрами на победу.

А девочек со мной не было. Они поехали в Берлин. На встречу редакторов молодежных журналов. И там произвели неизгладимое впечатление. Как обычно. Ведь привыкли как? Привыкли, что в Советском Союзе молодежными журналами руководят пусть бодрые духом, но всё-таки возрастные люди. А тут — комсомолки, спортсменки, красавицы, отлично говорящие по-немецки, прекрасно одетые, и не стесненные в деньгах. Это резко отличало их от других советских участников. Да и журнал наш, «Поиск», оказывается, уже завоевал определенную репутацию. Молодежь хочет его читать. Да, на русском языке.

И потому, вернувшись в Союз, они, не теряя времени, вышли с предложением: организовать спецтираж для стран СЭВ. Международного качества. Тяжельников пробился к Косыгину, а Косыгин, посоветовавшись с внуками, сказал «да», и Брежнев, недавно вступивший в Союз Писателей с повестью «Военное лето», которую выдвигают на Государственную премию, его поддержал, сказав, что «Поиск» — журнал правильный, и дать ход полезному начинанию тоже будет политически правильно. Пусть социалистическая молодежь знакомится с лучшими образцами советской литературы. Заодно и язык подучат поляки да болгары.

Спецтираж будут печатать в Финляндии. Сорок тысяч экземпляров. С запасом заказываем. Что не разойдется в СЭВ (и в Финляндии тоже), пойдет в московскую розницу. По возвышенной цене. За качество. Этим и окупится финская типография, ещё и прибыль будет. Немалая.

Кстати, по итогам года все «поисковики» получили премии. И Лиса поставила вопрос ребром, мол, Чижик, я хочу выкупить «Ведьму». Имею право.

Но гладко было в планах. Оказывается, что вот так взять и купить у меня машину она не может. Закон не позволяет. Закон требует, чтобы я сдал машину в комиссионный, а уж она её в комиссионном и купит. В чём подвох? Помимо прочего и в том, что комиссионный магазин вот так запросто получит двадцать процентов от цены. За что ему двадцать процентов, спрашивается? «Ведьма» была в состоянии, близком к идеальному, её оценили в семь триста, следовательно, магазин отбирал у меня — у меня, Чижика! — тысячу четыреста шестьдесят рублей. Плюс оформление. Несправедливо. Дело не в деньгах, дело в принципе! И Лиса, тоже несправедливости не терпевшая, согласилась принять машину в дар. Наконец-то. Тут не сколько я молодец, сколько её семья. Захотела наложить лапы на денежки, те самые семь тысяч триста рублей. Братьям деньги нужны. Старший, Юрий, вот-вот квартиру получит, её нужно до ума доводить, обставлять. И младшему, Ванечке, в институт поступать, а это расходы.

Ну, и Лиса дрогнула. Не совсем, не до конца. Себе пять тысяч оставила, отдала только две триста. Тоже, знаете, сумма. И сказала — всё, дорогие. Дальше сами. Забрала последние вещи свои, и — адью.

А те и рады. Окончательное освобождение жилплощади. Для Ванечки. Юрий-то в феврале уже точно уйдет с семьею в новую квартиру, и Ванечка вдохнет свободно. А Надя посердится немножко, и опять даст денег. Юре на машину. Сначала Юре. А потом…

Ну, тут они ошибаются. Потома не будет. Всё. Приехали. Станция Вылезайка.

Думать я думал, но плясать не переставал. Баянист играл то вальсы, то плясовые, то даже танго. Девушки наши, в смысле, институтские, в танго не очень. А мы с Лисой и Пантерой и спелись, и сплясались. И показывали класс. И даже папенька тряхнул стариной. Ну, и Анна, конечно. Танцевать она умеет. Артистка!

И когда музыка смолкла и огни погасли, стало даже немного грустно.

Когда ещё повеселимся?

— Я на лекцию не пойду, — сказала Наташа Гурьева. — У меня свободное посещение. С сегодняшнего дня, — и она показала Конопатьеву, нашему новому старосте, бумагу.

— Это серьезно, — сказал Женя. — Как у Штирлица. Пропуск везде.

И в самом деле: свободное посещение, позволяющее пропускать лекций — мечта студента, мечта большей частью неисполнимая. Деканат требует, чтобы старосты подавали списки отсутствующих — с тем, чтобы их, отсутствующих, наказать. Списки подаются в перерыве, а на втором часу лекции устраивают проверки, и, если отсутствующие не отмечены в рапорте старосты, накажут и старосту.

Лишь немногие профессора никогда не унижаются до подобных проверок. Некоторые же, напротив, пускают лаборантов по залу, и те собственноручно переписывают присутствующих. Пропустил — пиши реферат. Два раза пропустил — минус балл на экзамене. Три раза пропустил — вызов к декану.

Но в нашей группе есть счастливчики. Вот я, например. У меня свободное посещение не только лекций, но и практических занятий. Экзамены у меня зимой принимали заведующие кафедр. И ставили только «отлично». А как иначе? Я только-только приехал с чемпионата СССР, где победил, тем самым поддержав честь института и города. И было специальное письмо Оттуда. Обеспечить максимальные условия и прочая и прочая и прочая. Несправедливо? Согласен. Впрочем, предметы я знаю на удивление хорошо. И практику тоже, что неоднократно доказывал. Потому особых претензий ко мне не было. Так, легкая зависть, местами до умеренной, местами с градом.

И у Лисы и Пантеры тоже год как свободное посещение. Поскольку они возглавляют знаменитый на всю страну «Поиск», и им требуется время на редакторскую работу. И в этом журнале публикуется сам Леонид Ильич! Ну, и папа Пантеры — первый секретарь обкома, член ЦК.

Но и Лиса, и Пантера тоже сдают экзамены на удивление хорошо. Эффективное мышление плюс доступ к самой современной медицинской литературе. И широкий кругозор.

А вот теперь такое разрешение дали Гурьевой.

Почему?

Я догадываюсь. Но догадками не делюсь даже с Ольгой и Надеждой.

Они и сами не промах, поймут. Газеты читают, телевизор смотрят. А в газетах написано, что вчера в заданном районе совершил мягкую посадку космический корабль «Союз 20», который после трехмесячного полета совместно с космической станцией «Салют 4» вернул на Землю живые организмы для изучения влияния длительного космического полёта на различных представителей животного мира.

Космические организмы

А наш институт как раз и занят в исследованиях. Местами. Отдельные кафедры. Причастные к космосу. Привлекают и студентов. Не всех, а тех, кто горит желанием. Почему нет? Усердные и квалифицированные бесплатные работники при умелом использовании экономят и время, и деньги. Среди таких причастных — и Наташа. Значит, она будет в ближайшее время работать с этими организмами. Крысками, думаю. Космическими мутантами.

Но это всё секретно. И мы делаем вид, что ничегошеньки не знаем. Чтобы не подумали, что Гурьева болтает. Она крепко надеется на аспирантуру. Интересно ей: наука, космос, дальние полёты, анабиоз… Но можно все шесть институтских лет заниматься наукой, а в аспирантуру возьмут другого. Сына свата, сына брата, а чаще своего собственного сына. Ну, или дочь. Так и возникают институтские династии. Иногда удачные, потому что профессорский сын тоже нередко толковый и умный парень — вот как Сеня Юрьев. А бывает и нет. И тогда получается профессор, тщательно считающий студентов и карающий тех, кто на его лекции не ходит.

Сейчас как раз такая лекция такого профессора. Нам, с хирургии, ехать через полгорода в институт, в Центральную Медицинскую Аудиторию. С портретами основоположников на стенах.

И народ тянется к трамваям. А мы забираемся в «Панночку». Удобно — свой автомобиль. Экономит время и силы. Но ещё больше времени и сил сегодня сэкономит пропуск лекции.

А если пропустить институт… Но мы к этому пока не готовы.

Вот Фишер — взял, да и бросил учебу. Не институт — школу. И ничего плохого не случилось. Никто его не стыдил, не корил, не отчитывал на собраниях. Бросил, и бросил. И ни минуты Фишер не жалел. Карьера удалась, а это при капитализме главное.

А мы?

А мы учимся из желания получить институтский диплом. И ведь понятно, что ни я, ни девочки не пойдём работать ни в поликлинику, ни в стационар. Даже для вида — вряд ли. Потому что мы уже работаем, и работаем хорошо. И, соответственно, хорошо зарабатываем. Надя — больше чем вся её медицинская семья. О себе и Ольге и не говорю. Да вздумай Надя бросить журнал и уйти во врачи — не сейчас, потом — её тут же начнут воспитывать: мол, нужно быть полной дурой, чтобы с четырехсот рублей уйти на сто десять. А там не только четыреста, там и премии — месячные, квартальные, годовые. В среднем выходит… сумасшедшие деньги! За год — машина! И скоро бесплатную квартиру дадут от государства! Двушку! Чешской планировки! Тогда как сын Юра, работая сутками и годами, только-только в кооперативку вселяется. Да что тут выбирать!

Три составные части мечты советского обывателя уже есть, или скоро будут: своя квартира (новая!), своя машина (новая!!) и хорошая зарплата (большая-пребольшая!!!). Плюс на сладкое — почти недостижимая для других заграница. Капстраны! Из которых можно чемоданами привозить одежду, косметику, радиотехнику — ну, всё-всё-всё. Единственно, чего, по мнению семьи, не хватает Наде — подходящего мужа. Но ничего, с таким богачеством одинокой не останется.

Хотя какая же Надя одинокая? А мы — я и Ольга? Да и другие друзья у нее есть, пусть второй очереди. Или третьей. Сегодня третьей, а завтра как знать.

Девочки высадили меня у областного спорткомитета, а сами поехали дальше, в редакцию.

Захожу к Петрину, председателю спорткомитета. Он улыбается, вскакивает со стула, идёт навстречу, протягивает руку.

Не только из личной симпатии, а просто я — ведущий спортивный актив. На любом совещании спросят — а как там, в Черноземске, со спортивными достижениями? И тут же ответ: Чижик в третий раз стал чемпионом СССР, Чижик выиграл очередной международный турнир! И всем ясно: областной спорткомитет на уровне! Не подкачал! Так держать!

Вот и держатся. За меня.

— Каковы ближайшие планы? — спросил Петрин.

— Скоро поеду в Лоун Пайн, — небрежно ответил я.

— Это где же такое — Лоун Пайн?

— Штат Калифорния, Соединенные Штаты Америки.

— А… Поздравляю! — Петрин уже представил, как в отчёте напишет «участие в международном шахматном турнире». И это только первый квартал!

— Ещё рано. Я же не победил.

— Никто у нас не сомневается в вашей победе, Михаил Владленович! Ни одна живая душа!

Да, за фаворита болеть приятно. А проиграет — сам виноват. Мы так на него надеялись…

— Чем мы можем вам помочь? — спохватился Петрин.

— Добрым отношением, добрым отношением. Я слышал, есть сложности с весенним пионерским чемпионатом.

Весенний пионерский чемпионат — это командное первенство области по шахматам. Им занимается Антон, но — попросил помочь. Подтолкнуть.

— Какие сложности? У нас всё хорошо!

— У нас, в смысле в городе — да, хорошо. Вы молодцы. Но на местах кое-кто у нас порой то ли не понимает важности работы с детьми, то ли медленно раскачивается. В Каменском, Павловском и Нижне-Хохольском районе до сих пор не решён вопрос с выделением средств на поездку. А время поджимает. Если дети не попадут на соревнования — будут сделаны выводы. На самом верху. Понятно, что районные спорткомитеты накажут, и накажут показательно. Но ведь дети-то останутся без праздника. Это недопустимо.

Петрин думал секунду, не более. Если я подниму волну, а я подниму непременно, плохо будет не только районам. А куда смотрел областной комитет?

Чернозёмск обеспечивает проживание участников. В интернате. Интернатские дети разъедутся на каникулы, место освободится, там пионеры и поживут на время соревнований. Нормальные условия, мы с Антоном проверяли. Но проезд и питание — за счёт районов. По сто шестьдесят рублей на команду: четыре мальчика, девочка и двое сопровождающих. Плюс дорога, от рубля до трёх в один конец. Для школы деньги немалые. Для районного спорткомитета тоже. Но можно и нужно обратиться к промышленным предприятиям, совхозам, колхозам. Ничего сверхъестественного, детям не откажут, не было такого случая, чтобы отказывали. Ну, в пределах возможности. В одном месте двадцать рублей, в другом — тридцать, в третьем, в пятом… Но ведь это нужно шевелиться, действовать, просить. А не хочется. Хочется сидеть в своём закутке и попивать самогон. Да, я побывал во многих райцентрах, с сеансами одновременной игры и просто поговорить со школьниками, везде заходил в районные спорткомитеты, и всегда мне предлагали на выбор водочку, коньяк или самогон. Коньяк и водку покупали специально ради высокого гостя, а сало, огурцы и самогон были свои. Сало и огурцы отменные, а самогон — не знаю. Я за рулем.

Но не осуждаю. Нет. Хотя, конечно, лучше бы без этого. Но слаб человек…

— Спасибо, что обратили наше внимание, Михаил Владленович. Обязательно, прямо сейчас и займёмся, — Петрин дал понять, что мое дальнейшее присутствие излишне. — Успехов вам в Америке!

— Все мои успехи здесь, в Союзе. А Америка, что Америка… Чужая она, Америка! — ответил я патриотично.

Но — правдиво.

Петрину кажется, что я комедию ломаю, страхуюсь на случай доноса. Сам факт поездки за границу для него — как для большинства наших людей, — есть высшая награда, и поздравил он меня с поездкой вполне искренне, от души, хотя, конечно, и завидуя донельзя.

А я бы предпочел играть в Европе. Ну далеко это — Калифорния. Я уже бывал поблизости, в Лас-Вегасе. Лоун-Пайн на той же широте, но ещё на три градуса западнее. Опять десинхроноз, да. Разница во времени. Собственно, затем я и еду — проверить новый метод борьбы с десинхронозом, предложенный Лидией Валерьевной, профессором кафедры физического воспитания и лечебной физкультуры. На сей раз ничего экзотического, никаких вытяжек из гипофиза, которые я так и не решился испробовать на себе в Лас-Вегасе. Только дыхательные упражнения, но по особой китайской методе. Для быстрого засыпания. Я уже месяц, как их практикую, упражнения. Пятнадцать минут — и я сплю. Здесь, в Сосновке.

Посмотрим, как это сработает на другом конце планеты. Ну, а помимо проверки — догнать, наконец, по рейтингу Джеймса Роберта Фишера. И перегнать. Должно получиться.

Ну, и самое последнее — денег заработать. Долларов. И побольше, побольше!

От Спорткомитета до редакции — километра два с половиной. Вчера очередной циклон вывалил на город кучу снега, и сейчас его, снег, а не циклон, убирали. Хитрая машина загребала его механическими лапами и транспортером сбрасывала в кузов самосвала. Наглядный эффект — сразу виден и результат, и польза для окружающих. А у меня — в чём польза шахматной игры для окружающих? Чувство гордости, что наш советский гроссмейстер побеждает несоветских? Да. А более ощутимое? Я налоги заплачу, долларами. Пополню государственную казну. А если их, доллары, передадут американской коммунистической партии на издание газеты «The Daily World» — то, значит, так и нужно. В школе-то мы читали «The Moscow News», выписывали, но многие — и я тоже — время от времени покупали «настоящие» зарубежные газеты. Их продавали в обыкновенном газетном киоске у городского телеграфа: «The Daily World», «Morning Star» и «Canadian Tribune». Собственно, и сейчас продают, и я по-прежнему их покупаю. Иногда. Новости-то я больше по радио слушаю, «BBC», «VoA» «DW», но там мало о жизни трудящихся, по радио-то. А в газетах — есть. Ну, и, конечно, «Volksstimme», газета наших австрийских друзей. Я в ней шахматный уголок веду, два раза в месяц. Разбор партий, задачи, этюды, репортажи с турниров. Да, бесплатно. Ради взаимопонимания трудящихся всех стран.

Хм… А что, если через «Volksstimme» прорекламировать наш «Поиск»? Не думаю, что многие в Австрии знают русский язык, в отличие от демократических немцев, социалистических чехословаков и народных поляков, но всё же, всё же!

В раздумьях о значении советской фантастики для формирования правильного мировоззрения у молодежи капиталистических стран, я и дошёл до «Дома Шкляревского». Поднялся в редакцию. Уже вечерело, желтые лампочки навевали почти домашний уют, я сел на диван, и Ольга тут же озадачила толстой рукописью.

— Вот, прислали… — но сказала так, будто прислали нечто странное и даже подозрительное.

— Что прислали?

— Видишь? Романище! — она вручила рукопись мне. Не рукопись, конечно, машинопись. Пятьсот страниц на глазок. Около двадцати листов. Но в редакции всё — рукопись. «Не рецензируется и не возвращается». На самом деле, конечно, возвращается.

— А кто прислал-то?

— Казанцев. Александр Петрович Казанцев.

— О!

Казанцева я знал. Не лично, нет, но в детстве зачитывался его книгами. Их у меня было две: «Гости из Космоса» и «Пылающий Остров».

— Тебе нравится? — спросила Ольга с недоумением.

— Конечно! Он же классик нашей фантастики. Мэтр.

— Ну, может быть. Но язык — будто телега по брусчатке едет.

— Для пятиклассников он прост и понятен. И даже для третьеклассников. Шире круг, девочки, шире круг.

— Но в Москве о нём отзываются… не очень.

— Эти московские интриги… что нам до них? Ты прочитала?

— Тебе оставила. Она только сегодня пришла, рукопись.

Я полистал. Чувствуется, её уже посылали. В три… нет, в четыре места. Первый, заглавный лист, на котором обычно ставят служебные пометки, автор отпечатал наново, но по самому тексту карандаши оставили отметины. Карандаши простые, но разной твёрдости. Я, как внук художника и сам рисовальщик, это вижу.

На первой странице был указан адрес и телефон автора.

Я пододвинул аппарат к себе и заказал срочный разговор с Москвой.

Девочки смотрели на меня внимательно и с легким недоумением: эк разобрало-то!

Да, разобрало.

Я успел прочитать пять страниц, как межгород связал меня с Казанцевым.

— Александр Петрович?

— Да, это я, — голос стариковский, но бодрый.

— С вами говорит Первый Читатель журнала «Поиск», редактор-консультант Чижик.

— Михаил Чижик?

— Да, Михаил.

— Тот самый Михаил?

— Тот самый.

— И что вы хотите мне сказать, Михаил Чижик? — очевидно, волнуется. Очень волнуется.

— Только то, что рукопись вашего романа мы получили сегодня, и я приступил к чтению. Как только прочитаю, отвечу по существу. А сейчас просто хочу поблагодарить за то, что обратились в наш журнал.

Мы обменялись парой церемонных фраз, на чем разговор и завершился.

— Ну, Чижик, признавайся, в чём подвох? — спросила Лиса.

— Никакого подвоха. Во-первых, Александр Петрович — живой классик, и у него много поклонников. Фильм «Планета Бурь» смотрели?

«Планета Бурь»

А книга ещё лучше. Во-вторых, ему в этом году исполняется семьдесят лет, и это нужно обязательно отметить. Человек он заслуженный, инженер, изобретатель, воевал с фашистами. В-третьих, насколько я могу судить по началу романа, пишет он вполне добротно. Главное, понятно. Вот тут — наши, а там — не наши. Ну, и в четвертых…

— Давай, не тяни!

— Я был как-то у Галины в гостях. У Галины Брежневой. С маменькой, с маменькой, — добавил я поспешно. — На дне рождения. То, сё, трали-вали, а я подошел к полке с книгами. И там заметил серый толстый том. «Гости из Космоса». Сборник Казанцева. «Лунная дорога», «Планета Бурь», рассказы всякие. Гипотеза о тунгусском метеорите, будто это марсианский космолёт, и прочее. Полярные рассказы интересные. У меня такая же была, книга. Взял, открыл, а там надпись. «Дочке от папы — читай хорошие книги!». И подпись. Так что… Леонид Ильич наш журнал и прежде читал, а уж с Казанцевым — и подавно читать будет.

— Поняли, поняли, — хором сказали девочки. — Ты, Чижик, не птица, ты жук!

Авторское отступление: о деньгах «Поиска» и других

Полтора процента редакционных расходов в составе общих расходов на журнал озвучило в конце восьмидесятых одно популярное издание, то ли «Уральский Следопыт», то ли «Искатель», за давностью лет точно не помню. Это редакционные расходы советского казенного журнала. Они не зависят от прибыли. Журнал может вовсе не давать прибыли, какой-нибудь «Вестник заполярного кроликовода» с тиражом в триста экземпляров, которые частью идут в библиотеки, а частью в «Союзпечать», откуда в макулатуру. но зарплату редакция будет получать полностью и в срок. Сейчас такие журналы тоже есть, на бюджете области, например.

Типографские, транспортные, складские и проч. — это уже производственные расходы. Другое.

В «Поиске» внедрен хозрасчет, часть прибыли — именно прибыли — можно тратить как на материальное поощрение сотрудников, так и на гонорары авторов. Мечта, конечно.

И сотрудников на постоянную ставку и фиксированный оклад в «Поиске» человек шесть, не больее. Остальные на сдельной работе по договору.

Наташа работает на кафедре в рамках Студенческого Научного Общества. Выполняя функции препаратора, лаборанта и собственно исследователя, денег за это она не получает ни копейки. Научный энтузиазм и, как морковка, смутные надежды на аспирантуру.

Деньги на поездки школьников должны были находить на местах. Как правило, находили — я сам не раз и не два ездил на шахматные соревнования из района в областной центр. Мне нравилось.

Лоун Пайн — совсем не Лас-Вегас. Хоть почти рядом. Три градуса долготы разницы. Местечко тихое, малолюдное, хотя и сюда заглядывают туристы. В Америке вообще много туристов. Усаживается семья в автомобиль, и едет за двести, триста, пятьсот миль посмотреть на каньон, на водопад, на пустыню, на исторический форт. Или вот на Одинокую Сосну. Сосновку, если по-русски. Та сосна давно истлела, но насадили новых, и немало. А название осталось.

Здесь часто снимают вестерны, отсюда прекрасный вид на горы Сьерра-Невада, и в Лоун Пайне ежегодно проводят шахматный турнир мирового класса. Вот и сейчас на турнире играют два чемпиона мира, Смыслов и Петросян. И я, Михаил Чижик, в придачу. Нет, не буду скромничать, по особому приглашению.

Турнир проходит по швейцарской системе, в семь туров. Неделя на всё. Никаких дней отдыха. Отдыхать от игры? Нонсенс! Играй! Или проваливай, это Америка.

Климат здесь пустынный, как и в Лас-Вегасе. Только сейчас март, а не сентябрь. Высота — километр над уровнем моря, чуть больше. Потому утром и вечером прохладно. Да и днем не знойно ничуть.

Мотель, в котором мы живем, скромный. Ни разу не «Дюны», никаких казино, никаких ресторанов, никаких апартаментов, никаких роялей в номере. Их вообще нет, роялей. И названия у мотеля нет. Просто — мотель. Вроде турбазы среднего пошиба. Только на турбазах жили бы по четверо в номере, а тут поодиночке. Они же чемпионы, Смыслов и Петросян. Невместно им тесниться.

Ну, и я тоже — должен соответствовать.

Пожалуй, я бы снял себе что-нибудь получше — ан нет. Нет ничего получше. В этом городке населения всего-то полторы тысячи человек. Никаких развлечений. Ни цирка, ни филармонии. Разве что забегаловка, придорожное кафе. Но чемпионы не жалуются, и мне жаловаться не к лицу.

Играем в спортзале местной школы, тоже маленькой. Столики стоят тесно, но никто не обижается. Играем, играем, играем. Помимо наших великих чемпионов, собралось немало сильных мастеров и гроссмейстеров, начиная с Найдорфа. Присутствуют Панно, Браун, Бенко — все знаменитости. Но не чемпионы. И потому Петросян и Смыслов чувствуют себя особенными. Они и есть особенные, конечно.

Почему такие крупные шахматисты собрались в этом захудалом местечке? Потому что шахматный меценат Льюис Стейтем не жалеет денег на призы. Из года в год он проводит здесь, в городке своего детства, турнир своего имени. Он может, он мультимиллионер. Состояние он нажил благодаря патентам на свои изобретения, а изобрел он многое. Его интересы космическая отрасль, нефтедобыча, и — медицина. В американских фильмах тяжёлые пациенты окружены всякими приборами, отслеживающими пульс, дыхание, давление — это его инструменты. Катетеризация сердца — его инструменты. И многое другое. У нас бы ему премию дали, государственную. Ну, не одному ему, а на весь коллектив. А лично — орден Трудового Красного знамени. Здесь же от капиталистов ордена не дождёшься, здесь он простой мультимиллионер. Сам играет слабо, но любит смотреть на игру великих. И действует по пословице: любишь смотреть — люби и платить. Отчего бы и не заплатить, отчего не организовать турнир, при его доходах-то!

О доходах и о прочем нам сообщили на инструктаже. Чтобы не поддавались на провокации.

Мы пообещали, что не поддадимся.

И твердо решили обещание выполнить. Тем более, что нас никто и не провоцировал. Ехидных вопросов о Карпове не задавали, денег за секретные сведения не предлагали, американского гражданства не сулили. И бузотеров из JDL тоже не было, за что отдельное спасибо. Потому что я здесь один, без девочек. Не стал тащить их через полмира ради недельного турнира. Оно, конечно, грустно без них, и кто за меня заступится в случае чего, но нельзя же думать только о себе. У них учёба, у них «Поиск»…

А добираться сюда непросто. Ладно, трансатлантический маршрут, летали, знаем, но вот дальше… Никто за мной персонально «Лир» не посылал, добирались внутренним рейсом. То есть это так говорится — внутренним, летели через всю Америку до Фресно, а оттуда уже маленьким самолётиком до Лоун Пайн. Почти два дня добирались. Добрались — и бегом-бегом на жеребьевку. И на следующий день игра. Профессиональный спорт в США это бизнес, суровый и беспощадный. За каждый призовой доллар нужно бороться.

И если мне перелёты дались относительно легко, то Петросяну уже сложнее, а Смыслову — ещё сложнее, всё-таки скоро пятьдесят пять Василию Васильевичу.

Но первый тур мы провели по-боевому. Выиграли свои партии. И Смыслов, и Петросян, и я. Выиграли — и пошли в мотель. Больше-то некуда. Идти недалеко, полмили. Этот Лоун Пайн больше всего похож на село, что тянется вдоль дороги. И тут дорога. Шоссе триста девяносто пять. Пошире, чем дорога от Черноземска до Сосновки, и покрытие получше, но по сторонам — деревня деревней.

По пути зашли поужинать в кафешку. Еда не хуже, чем в сельской столовой, но и не сказать, чтобы лучше. Не ресторан «Москва». Но с голоду не умрём, нет.

Номер совсем простенький. С застарелым запахом сигаретного дыма. С телевизором, черно-белым, со скверной картинкой.

По третьему разряду нас принимают. Капитализм!

Я достал из сумки книгу, купленную в аэропорту Фресно. Salem’s Lot, автор — некий Stephen E. King. На обложке — аннотация. Второй роман начинающего писателя. Ну, познакомимся, познакомимся…

Начал читать, но на пятой странице в дверь постучали. Пришлось встать и открыть — двери я запирал, это ж Америка.

На пороге стоял Смыслов.

— Проходите, Василий Васильевич. Что-то случилось?

— Нет… Просто чувствую я себя неважно. Не могли бы вы меня посмотреть?

— В каком смысле — посмотреть?

— Как врач.

Я усадил Смыслова на стул, сам сел на второй (поплоше, с хромой ножкой) и стал смотреть.

Минуту смотрю, другую, третью. Потом беру руку, считаю пульс.

— Что вас беспокоит, — наконец, спросил я.

— Голова побаливает. Как бы давление не подскочило.

— И очень может быть, — согласился я. — Даже удивительно было бы, если бы давление не подскочило. Стресс, знаете ли. Преодолели половину земного шара, громадная разница во времени, десинхроноз. И с корабля на бал, то есть за шахматную доску, как тут давлению не подскочить?

— А вы не померяете давление, не послушаете сердце?

— Нечем мне давление мерить, нечем сердце слушать. Глаза, руки и голова, вот и всё.

— Вы разве не взяли с собой трубочку, аппарат?

— С чего бы это, Василий Васильевич?

— Вы же врач…

— Василий Васильевич! Во-первых, я не врач, а во-вторых я же не врачевать… Постойте, вам сказали, что я еду сюда в качестве врача?

— Нет, но я думал…

— Ладно, не беда. Будет вам врач с трубочкой и с аппаратом, — я взял телефонный справочник. Тоненький, Лоун Пайн — город невеликий.

— Видите, жёлтые страницы. Сейчас мы найдем врача общей практики, позвоним, и, если он согласится нас принять, а он непременно согласится, вызовем такси и поедем к нему.

— Но ведь… Но ведь это…

— Ну да, это Америка. Но, думаю, в пятьдесят долларов вы уложитесь. У вас ведь есть пятьдесят долларов? Есть, я знаю, — и я потянулся к телефону.

— Нет, нет, не нужно. Мне уже лучше, — сказал Смыслов и, не прощаясь, вышел из номера.

Вот оно, могущество американской медицины: сама необходимость выложить пятьдесят долларов мобилизует защитные силы организма, и больной выздоравливает. А пятьдесят долларов по джинсовому курсу — пятьсот рублей минимум.

Америка!

За Смыслова я не беспокоился. Мне не нужна трубочка, чтобы распознать здоровье. Смыслов, конечно, не юноша, но оно, здоровье, у него отменное. До ста лет он, возможно, и не доживет, а до девяноста — непременно. Плюс-минус пара лет. Ну, а голова болит… Десинхроноз во всей красе. Пройдёт.

Я был готов к чему-то подобному. Чемпионам хотелось построить молодого выскочку. Чтобы тапочки подавал, чемоданы носил, а уж если медик, так выслушивал все жалобы, бегал за валериановыми каплями и дежурил ночами у постели.

Ан нет. Не вышло. Поди, ещё и жалобу накатает, на недостойное советского человека поведение. Но победителей не судят. А уж я-то постараюсь — победить.

Книгу читать расхотелось. Включил верный «Грюндиг», но прием плохой. С запада горы, с востока — прерии, до Союза далеко. На средних волнах поймал пару станций, но передавали пустячки. Рекламу и музыку трали-вали. На коротких — Китай, на удивление. На английском. Над Китаем прошел метеоритный дождь, найдены десятки метеоритов, самый большой — четыре тысячи фунтов.

Однако!

В Америке, в штате Кентукки, авария на шахте, десятки человек погребены в глубинах.

В Италии на горном курорте кабина канатной дороги рухнула с высоты вместе с пассажирами. Погибло более сорока человек.

В Америке, в штате Огайо, восемь школьников погибли во время прогулки вдоль дороги, когда в них врезался автомобиль. Число раненых уточняется.

В Советском Союзе упал и разбился самолет ИЛ-18, погибло более ста человек.

В Пекинском Зоопарке у бегемотихи Ми-Ми родился малыш.

В общем, в Китае чудеса удивительные, а вокруг — одни катастрофы.

Что-то часто падают наши самолеты. К чему бы это?

Стемнело. Нужно бы погулять, но где? Бульваров в Лоун Пайне нет, дорожек от мотеля тоже нет, а идти по обочине после услышанного не хотелось.

Обошёл несколько раз мотель, на том и успокоился. Вернувшись, принял холодный душ. Для душа тёплого нужно скормить нагревателю пару долларов монетами и ждать, пока вода нагреется. А у меня только бумажные деньги, и ждать не хочется.

Ничего, холодная вода даже лучше. Закаляет и тело, и дух.

Потом дыхательные упражнения. Бой десинхронозу!

И через четверть часа я уснул безо всяких снадобий. Хотя в Сосновке, нашей, настоящей — девять утра.

Утром зашёл к Василию Васильевичу, справиться о здоровье. А он в шерстяном спортивном костюме на зарядку вышел, под небо. Ну, значит, пришёл в себя. Успокоился.

Да и не мог он не прийти в себя. Чемпионы — это народ стальной. Ледокол. Сосредоточены на себе. Считают себя особенными, считают, что все вокруг существуют лишь для них. Не моргнув глазом, сметут с пути любую помеху. Обычный человек купил автомобиль раньше особенного — и особенный откусывает ему руку. Обычный человек не встал при его появлении — и особенный откусывает ему ногу. Обычный человек опередил его в турнирной таблице — и особенный откусывает ему голову. Обычный человек абсолютно беззащитен перед особенным, потому что не знает и никогда не узнает законов его охоты и целей его существования.

Что-то подобное я читал. В рукописях, присланных в «Поиск». Но одно дело читать, другое — испытывать на себе.

Но я не вполне обычный человек. Я тоже особенный. Отчасти. И страшусь этого, и надеюсь на это. Такая вот диалектика.

После легкого завтрака мы собрались около автобуса. Мы — это две дюжины участников турнира, записавшихся на экскурсию. Экскурсия четырехчасовая, по окрестностям Лоун Пайна. Нужно же чем-то занять себя.

Ну, займу.

С нами отправился гид.

Места здесь и в самом деле воздушные. Я в меру фотографировал верным ФЭДом, слушал гида, кое-что запоминал. Наши чемпионы попробовали ещё раз оседлать меня, потребовав переводить. Я раз перевёл, два перевёл, а потом перестал. Сказал, что идёт пропаганда американского образа жизни, а пропаганду я переводить не желаю.

Чемпионы обиделись. Демонстративно. Отвернулись и заговорили о своём, чемпионском.

Ну и молодцы.

После возвращения я отдохнул. Съел бутерброд с икрой, добрым словом вспомнив простого человека Женю. Выпил холодного чаю — он тут продается в бутылках, вроде нашего «Буратино». И пошёл на игру.

Часы пускают в три часа ночи по времени Сосновки. И четверть часа я — никакой. Такая у меня судьба: в три часа, если я сплю, то вижу кошмары самого отвратительного содержания, а если не сплю — то словно в тумане пребываю. С отрывочными видениями, будто слушаю ускользающую передачу на коротких волнах. Эти видения всяко лучше кошмаров, и у меня выработалась привычка: просыпаться без пяти три, выпить полстаканчика водички, по квартире походить, в окно посмотреть, что там Коля Васин делает, призрак (это отдельная история), и только потом продолжать сон. Но это дома, в Сосновке, что в Черноземской области. А тут, в калифорнийском Лоун Пайне, я должен играть. Время-то идет. Тики-так, тики-так.

И я играю обычные, хорошо знакомые дебюты. Где думать не нужно, а нужно знать первые шесть-восемь ходов. Восемь ходов за двадцать минут — вполне приемлемо.

Но тут на мой ход е четыре соперник ответил неожиданно: а шесть.

Противник — английский мастер, Энтони Майлс. Молодой, моложе меня. Видно, решил не робеть, а дать бой.

Ход так себе. Для блица, для игры на лавочке годится, но в серьезных партиях встречается редко. Из серьёзных игроков так играл молодой Керес, ещё до войны. Против слабого игрока. Но я-то сильный!

И — решил я не рисковать. Не дергаться. Просидел все двадцать минут, туман рассеялся, из видений запомнилось лишь «пусть трепещут наши враги!», в общем, обычная мешанина.

Ответил просто, пешкой на d четыре. Из общих соображений. Если соперник добровольно отдает мне центр, нужно брать!

И правильно решил. На тридцатом ходу соперник сдался. Впрочем, расстроенным он не выглядел, соперник. Для него то, что я двадцать минут не решался ответить, было уже наградой.

Выиграл, и пошел погулять, пока не стемнело.

Нет, спроси кто меня, хотел бы я жить в этом месте, ответил бы честно — нет, нет и нет. Частнопрактикующим врачом ли, экскурсоводом, продавцом в лавке или поваром в кафешке — нет!

А ведь живут люди. И, судя по виду, не грустят. Улыбаются. Рукой машут, проезжая. Или останавливаются, спрашивают, не подвезти ли. Тут пешком ходят редко. В лавку, в кафешку, ещё куда — всё больше на машине. Потому и тротуаров пешеходных почти нет. Или наоборот — потому и на машинах, что нет тротуаров?

Я благодарил, но отказывался. Вдруг похитят? Увы, проката машин здесь нет, по малости места. Вариант — купить машину в гараже, а, уезжая, продать. Подержанная машина стоит долларов триста — плохонькая, но на ходу. А вернуть ее можно за двести пятьдесят, я говорил с владельцем гаража. Получается, полсотни долларов за неделю. Плюс бензин. Приемлемо. Останавливало то, что плохонькая. Вот поеду я по красивым местам, по достопримечательностям, отъеду миль на двадцать, двадцать пять, а она сломается, и что мне делать? Ждать помощи? И пропустить игру? А потерянное очко может стоить первого места. Не годится. Побывал на экскурсии, уже хорошо. И можно индивидуально нанять гида, с автомобилем. За те же пятьдесят долларов.

Может, и найму. Если заскучаю.

А пока — продолжу чтение «Salem’s Lot».

Расстались мы без сожаления. Петросяна и Смыслова встретили поклонники. Они ведь и москвичи, и чемпионы, Петросян и Смыслов, да и вообще — люди исторические. А я молодой и нахальный провинциал. Ну да, победитель Фишера и трехкратный чемпион страны. Но чемпион мира — это куда весомее. Несравненно. Разве можно сравнить клипер и линкор? Поэтому чемпионы считали, что я проявил к ним неуважение. Обыграл за доской, не следил за их здоровьем, и вообще. В последний день, уже в Нью-Йорке, отказался сопровождать в походе по магазинам. Мол, занят.

Я и в самом деле был занят. Нет, покупки и я делал — книг накупил, и другого немножко. Но чемпионы искали особые лавки, с товарами, имитирующими продукцию известных фирм, а мне это ни к чему. Зачем покупать имитацию, если можно купить фирменный товар? Нет, если на продажу, к примеру, купить джинсы по пять долларов, продать по двести пятьдесят рублей. И если привести дюжину-другую товара, заработать тысячи…

Но я-то не торговец. Покупаю себе. Ну, девочкам ещё. Период джинсового жора прошёл, да и другие тряпочки впрок не беру. Вот и сейчас ограничился новым галстуком — и всё. Девочки купят себе сами — осенью в Рим собираемся. Рим — это не Нью-Йорк, в плане тряпочек Рим впереди.

В общем, пустой я. Без джинсов, без магнитол, без дисков.

И потому меня встречал лишь старый знакомый, Евгений Михайлович Тритьяков. Генерал-майор щита и меча.

Он и был за рулём чёрной-чёрной «Волги» с волшебными номерами. Волшебными, потому что зоркие гайцы в упор не видели тех нарушений, которые позволял себе Тритьяков. Нет, ничего особенного, старушек он не давил, но обыкновенно нарушения, допускаемые генералом, служители жезла простым смертным не спускали. А тут — будто невидимые мы.

Меня, впрочем, манера вождения генерала нервировала. Видимые, невидимые, а вот врежется в нас грузовик — мало не покажется. Да что грузовик, «Запорожца» хватит.

Впрочем, когда за рулем генерал-майор КГБ, не грузовиков с «запорожцами» бояться нужно, а просто — исчезнешь вот так, и всё. Какой такой Чижик, не знаем никакого Чижика.

Ну нет. Вряд ли. Хотя… Почему меня везёт целый генерал, когда хватило бы и сержанта? И чего этот генерал боится? А он боится, нервничает, потому и допускает совершенно ненужные нарушения правил дорожного движения. От возможного хвоста отрывается, след путает. Это генерал-то?

Так мы и доехали до санатория «Чистая поляна», что на энном километре энского шоссе. КПП, и ещё КПП. Всё как положено, не картошку стерегут.

Домик, в котором пребывал Председатель Комитета Государственной Безопасности при Совете Министров СССР, был неотличим от полудюжины других. Ничего особенного. Майорский домик, по виду. Максимум на полковника сшито. Без изысков. Барашек и три звёздочки.

Внутри получше. Мебель хорошая. Прочная. Стильная. Телефоны. Приемник на столе, «Спидола». Как у меня.

Сам Юрий Владимирович выглядел много лучше, чем в предыдущую встречу. Цвет лица поздоровей. Глаза поживей. Дыхание посвежей. И даже встал, приветствуя. И руку протянул.

Но разговор вышел самый пустяковый. Андропов поздравил с победой, осведомился о планах, спросил, нет ли каких трудностей в организации поездок — и всё.

И для этого он меня звал? Гонял за мной целого генерала? Вот чтобы поздравить с победой?

Нет, мне, конечно, лестно. Но всё-таки, всё-таки…

И только уже по пути в Москву (вёз меня уже сержант) я понял: нет, Андропов не хотел меня видеть! Андропов хотел, чтобы я его увидел. Увидел и предупредил о нездоровье. Видно, сделал выводы из предыдущей нашей встрече. Устранил причины и лечит последствия. Потому и выглядит много лучше прежнего.

Вот и хорошо.

А почему послал генерала?

Для авторитета. Для моего авторитета. Увидят чемпионы мира — или люди, их встречающие — то, что меня возит сам генерал-майор — и проникнутся. Откуда узнают? Узнают! Встречающие-то тоже не лыком шиты. Подкованы. На все четыре подкованы.

Но это не объясняет нервозность Евгения Михайловича. Что-то есть ещё, то, что мне пока неизвестно.

Сержант довёз меня до «Москвы». Я заселился, привёл себя с дороги в порядок. Позвонил в Черноземск, поговорил с девочками. И просто поговорил, и о делах.

Тут пришел Жуковский, из «Советского Спорта». Об интервью мы договорились загодя. Народ хочет знать подробности турнира.

Я и рассказал подробности. О скромной жизни простых американских тружеников. О нелегкой судьбе западных шахматистов, вынужденных кочевать с турнира на турнир. О жесткой конкуренции в мире, где человек человеку волк. О полном превосходстве советской шахматной школы: у меня первое место, семь из семи, у Тиграна Вартановича — второе, пять с половиной очков, и у Василия Васильевича третье, пять очков (о том, что третье место со Смысловым разделили ещё четверо, уточнять не стал, сочтя такие подробности лишними). Жители Лоун Пайна внимательно следили за нашей игрой, видя в нас не только шахматистов, но и представителей страны победившего социализма, страны, где государство помогает талантам на протяжении всей их, талантов, жизни.

И стал нахваливать Петросяна и Смыслова. Могучие таланты, глубочайшее понимание шахмат, боевой характер… На самом деле не нахваливать, а отдавать должное. Всё это — и талант, и понимание шахмат, и характер — у них не только было, но и осталось.

— Да, Семен Артемович, о своих товарищах-соперниках по этому турниру я самого высокого мнения. Я помню все партии, сыгранные и Смысловым, и Петросяном. И советую каждому, кто хочет достичь шахматных вершин, самым внимательным образом изучать творчество наших великих современников, Василия Смыслова и Тиграна Петросяна. Я сам, раз за разом разбирая их партии, нахожу новые идеи, помогающие мне лучше постичь необъятный мир шахматной игры.

А мои планы? Мои планы — готовиться к межзональному турниру. Как? Секрета нет. Эффективное мышление! Отказ от вредных привычек! Физкультура по системе профессора Петровой! Ну, и собственно игра в шахматы. В каких турнирах собираюсь участвовать в ближайшее время? Читатели «Советского спорта» узнают об этом первыми.

На этом мы расстались. Семен Жуковский отправился в редакцию, готовить материал к завтрашнему номеру, а я поехал в Большой Театр.

Он, театр, готовился к юбилею. Отреставрировали, подновили.

И да, наша опера идет по-прежнему. Даже лучше, после публикации повести Брежнева билет достать стало ещё труднее. Синергия!

Но мне местечко нашлось. В ложе «Б». Среди людей мне незнакомых. Но так даже интереснее, можно наблюдать живую реакцию, реакцию, не смягченную нежеланием огорчить автора.

Маменька сегодня не играет. На сцене сменщица, но тоже хорошо.

А маменька готовится к юбилейному концерту. Этот концерт готовят, как к самой главной премьере. Большому — двести лет! Лучшее из лучшего! И — маменька поет арию из нашей оперы. Очень, говорят, Леониду Ильичу она нравится. Ария то есть. И опера. И маменька, да. Был выбор: либо партия политрука, либо певички-разведчицы. Хотели поставить в юбилейный концерт политрука, но, узнав стороной предпочтения Брежнева, заменили на певицу. Оно и веселее будет. Тут Леонид Ильич с народом солидарен: больше исторического оптимизма!

И ещё… К двухсотлетию театра намечается раздача слонов. И маменька надеется крепко. Но вслух говорить об этом нельзя. Артисты люди суеверные. То есть наградами не обойдут точно, но вот какие это будут награды? После отъезда Вишневской на самом верху обиделись: даёшь-даёшь этим артистам звания и ордена, а они бегут! Но другие считают, что настоящие патриоты, те, кто убежать может, но не убегает, страдать не должны. Наоборот. За верность идеалам коммунизма следует поощрять!

Так что посмотрим.

Но маменька вся на нервах.

В антракте люди оглядываются, смотрят, кого-то выглядывают..

— Что-то случилось? — спрашиваю.

— Говорят, автор присутствует, — отвечают. — Тот самый Чижик, победитель Фишера.

И я решил потихонечку уйти. На всякий случай.

Решил — и ушёл.

Всё равно ведь знаю, чем опера закончится.

Наутро новые дела.

Сначала — сон. Обыкновенный сон, нужно восстанавливаться после тихоокеанского времени. Потому проспал до девяти. Для Москвы это поздно.

Потом пришлось ехать в Спорткомитет. Отчитываться о результатах турнира. Мы, участники, отчитываемся, а чиновники оценивают наш отчёт.

Чемпионы уже были здесь. И поприветствовали меня вполне корректно. То ли повлияла статья Жуковского, то ли генерал на «Волге», то ли домашняя обстановка сняла напряжение.

Мы отчитались. Трое участников. Три места — первое, второе и делёж третьего. Нас оценили. «Удовлетворительно». У них две оценки всего, «Удовлетворительно» и «неудовлетворительно». Им в плюс — подготовили! Сумели! Послали тех, кого нужно. Ну, и нам в плюсик: оправдали, не подвели.

Главный плюсик, конечно, призовые. Но их не Спорткомитет даёт. Напротив, Спорткомитет хочет свою долю. Как алименты. Мол, мы вас выкормили, вырастили, на ноги поставили, возвращайте долги. Вы-то призовые получаете, а другие? Те, кто занимает пятнадцатые места? Нужно же и о них подумать! И о сопровождающих чиновниках, которые сражаются за ваши интересы.

Но Спасский подал пример, сказав «нет». Если занимаешь пятнадцатые места — сиди дома. С чего бы это победителям платить за проигравших? Примут закон — тогда да, придется. А на добровольной основе — нет.

Если примут закон, обязывающий, помимо налогов (налоги во всём мире есть) платить Спорткомитету — не усилится ли бегство за границу тех, кто может жить шахматами? Нет, шахматами могут жить не все, конечно. Только лучшие. Вот лучшие и убегут — что тогда? Опять же все, конечно, не убегут. Ботвинник, Таль, Смыслов, Петросян ведь не убежали же?

Но. Но двадцать и даже десять лет назад призовые в шахматах были маленькие. А люди великие. Теперь же, благодаря Фишеру (да и другим), и на турнирных призовых можно неплохо жить. Даже хорошо жить можно. А люди измельчали. Желают хорошо одеваться. Желают личные автомобили, иностранные. Желают… да много чего желают. И предметы их вожделения для хороших шахматистов всё доступнее и доступнее. Вот Чижик двенадцать тысяч за неделю заработал. Долларов двенадцать тысяч, не дырявых калош. Хорошие деньги. Профессор в той же Америке за год столько зарабатывает, и не всякий профессор. Жить можно. Это ведь два автомобиля класса «Волга», только гораздо лучше. За один турнир. А если бы Чижик не поехал, эти деньги выиграл бы Петросян. Или Смыслов. У собаки кость отбираешь, та огрызается, а гроссмейстер… Кто их, гроссмейстеров, знает, что там у них в головах. Спасский уехал, Неназываемый уехал… Нет, будем ждать указаний сверху. А пока давить на сознательность. На совесть.

Но меня не трогают. Видно, работает указание по созданию Чижику условий для возвращения в страну чемпионской короны. А совесть и сознательность у меня свои. Не стоит на них давить. Не дам.

— Теперь вот что, — сказал Миколчук. — Официально об этом объявят позже, но сообщаю заранее, чтобы вы могли внести поправки в планы. Принято решение, что наша страна не будет участвовать в шахматной олимпиаде в Израиле. Вместе с другими социалистическими странами. Мы считаем, что международная шахматная федерация совершила ошибку, поручив проведение олимпиаде стране-агрессору, — и Миколчук посмотрел на нас внимательно. Ждал реакции. Не дождался. Чемпионы и глазом не моргнули. Или, может, для них эта новость вовсе не новость?

— Правительство дружеской нам Ливии задумало провести параллельную шахматную олимпиаду. Но мы в ней тоже не участвуем, не тот уровень, — продолжил Миколчук. — Обсуждается вопрос об организации крупного международного турнира в Ялте, но решения пока нет. У меня всё.

Всё, значит всё. Жаль, конечно. Хотелось увидеть исторические места. Храм Гроба Господня, Голгофу, реку Иордан… Но как-нибудь в другой раз. Не везёт мне с Олимпиадами. В семьдесят четвертом я в команду не попал, посчитали слишком молодым. Теперь вмешалась политика. Спорт вне политики, ага.

Ну и ладно.

Хотя печально.

И неправильно. Своими руками отдаём победу чужакам. Америке или Англии, или ещё кому-нибудь. Из чувства солидарности с арабскими странами. Оно, конечно, международная политика, но арабские страны… Египет уже показывает, чего она стоит, солидарность. Утром по радио передали, мне «Грюндиг» рассказал. Покажут и остальные. Со временем.

Ну, не стану я в этом году олимпийским чемпионом. Не дадут мне медаль — или что там полагается. Переживу? Переживу!

И я стал переживать. Отправился на койкудакский развал. Место в Москве, где торгуют всякими книгами. Москва велика, таких мест здесь несколько, но койкудакский развал мне рекомендовал человек знающий, опытный и авторитетный.

Да и таксист, услышав адрес, сразу предположил:

— За книгами едете?

— За ними.

— Место знатное. Но дорогое. И милиции сторонитесь, а то всякое бывает…

Бывает, бывает.

Койкудакский развал расположился в скверике. Никаких книг на виду, просто ходили люди, молодые, старые, всякие, и спрашивали, что интересует. И милиционер ходил, средних лет сержант. Походит, постоит, опять походит. Мимо меня прошел, потом снова и снова, а потом отдал честь и сказал:

— Сержант Умнов! Вы — Михаил Чижик?

— Я Михаил Чижик, да.

— Очень, очень рад вас видеть, товарищ гроссмейстер! Как вы Фишера-то! Да и сегодня в «Советском Спорте» про вас статья с фотографией! Скажите, товарищ гроссмейстер, а по какой книге лучше всего шахматам учиться? У меня сынишка в третьем классе, играть умеет, но плохо.

— В третьем классе? «Шахматы» Майзелиса — хорошая книга.

Сержант достал блокнот и записал «Шахматы», Майзелис. Потом спросил:

— А вы, товарищ гроссмейстер, что-то конкретное ищете, или просто?

— Да вот… Казанцева ищу. Того, что фантастику пишет.

Сержант подозвал одного из кружащих по скверу.

— Майзелис, «Шахматы», и Казанцев, который фантаст.

— Сейчас, — сказал кружащий и пошел к пожилому человеку, сидевшему на лавочке. Начали шептаться, а сержант стал расспрашивать, каково оно в Америке. По всякому, отвечал я. Много денег — много хорошего, мало денег — мало хорошего, нет денег — ничего хорошего. Ну, прямо как у нас, сказал сержант. Мы могли зайти на зыбкие места, но тут вернулся кружащий.

— Вот, — он протянул сержанту две крупноформатные книги. Одна, желтая, с шахматной доской — Майзелис. Другая, зелёная, с красным драконом и черными скалами — «Мир Приключений» за тысяча девятьсот шестьдесят второй год. — Казанцев там, в «Мире приключений», другого сейчас нет, — виновато сказал он.

— Годится? — спросил сержант.

— Годится, — ответил я. — Сколько с меня?

Кружащий было начал говорить, но сержант его перебил.

— Подарок это вам, товарищ гроссмейстер. Подарок.

— Конечно, подарок, — без энтузиазма подтвердил кружащий.

— Ну, спасибо.

— И, товарищ гроссмейстер… Можно написать на Майзелисе — сыну моему, Генке? Что-нибудь такое…

— Давайте, — и я написал: «Геннадий! Ты станешь тем, кем захочешь!» и подписался разборчивой подписью.

Ну, и зачем мне Америка, думал я по дороге в «Москву». Кто я американскому полицейскому? Кто мне американский полицейский? А здесь всё мило, всё по-домашнему…

Из номера я позвонил Казанцеву.

— Александр Петрович? Это Чижик. Да, из «Поиска». Я сейчас в «Москве», в городе и в гостинице. Вы не могли бы подойти, поговорить? Нет, можно, конечно, и по телефону, но…

Казанцев сказал, что будет через сорок пять минут.

И прибыл в указанный срок. При параде: старомодный, но хороший костюм, и ордена, и медали.

Я пригласил его в ресторан. Ритуал выработался: с писателями говорить в ресторане. И там, на своём уже привычном месте рядом с пальмой, за неспешной трапезой пошёл неспешный разговор.

— Нам понравился ваш роман, Александр Петрович. Безусловно понравился. Но вот в чем затруднение: у нас в этом году свободно только девять листов, остальные расписаны. А во «Внуках подземелья» двадцать один лист. По нашим правилам, мы не можем растянуть печать на два года. Поэтому либо мы будем публиковать ваш роман полностью в будущем году, по два листа в номер, либо вы сокращаете роман до формата журнального варианта, листов до восьми, и мы начинаем публикацию с седьмого номера. То есть с июльского. Решать вам.

Сразу и второе. Если вы выберете журнальный, сокращенный вариант, то сразу вопрос: а нет ли у вас для «Поиска» что-нибудь на будущий год? Рассказ, повесть, роман?

И мы стали рядиться. Сошлись на журнальном варианте и новой повести.

— Договор я вам пришлю по возвращении в Черноземск. Я в Москве проездом.

— Читали, читали, из Америки. Я слежу за шахматами. Я, знаете ли, мастер. Международный мастер, — и мы перешли к шахматам. Главнейшей задачей Казанцев считал одержание победы над Неназываемым и возвращение короны в Москву.

— Почему же непременно в Москву? — возразил я. — Ей и в Чернозёмске будет неплохо, шахматной короне.

И мы поговорили о том, где лучше жить творческому человеку, в столице, или в провинции.

Перед расставанием я, слегка покраснев (артистов учат краснеть «по заказу») я развернул «Мир приключений» и попросил у Казанцева автограф.

Распрощались мы довольные друг другом. Во всяком случае я был доволен.

Авторское отступление

Шахматный турнир тысяча девятьсот семьдесят шестого года в Лоун Пайне в реальной истории выиграл Тигран Петросян с результатом пять с половиной очков из семи, приз 8000 долларов, а Смыслов с пятью очками разделил второе-десятое место и заработал полторы тысячи.

В моей истории призовые побольше, потому что в моей истории Фишер вернулся в игру, а Фишер очень значимый фактор.

Но вот динамика суммы призовых в Лоун Пайне по годам реальной истории.

1976 — 14.000 $.

1977 — 27.000 $.

1978 — 33.000 $.

1979 — 45.000 $.

То есть с 1976 по 1979 призовые выросли более, чем втрое.

Бойкот социалистических стран не сорвал олимпиаду в Хайфе. Победили американцы.

Следующая шахматная олимпиада проходила в Буэнос-Айресе. Советский Союз занял второе место, уступив сборной Венгрии.

До Хайфы наша сборная поражений не знала.

Альтернативная олимпиада в Ливии в РИ представляла жалкое зрелище — ни одного гроссмейстера, четыре мастера и масса любителей. Но что было, то было. В моей истории всё по-другому.

Книгами спекулировали как могли, цена книги была порой в десять раз выше номинала, и даже больше. Книги, пользующиеся спросом, до прилавка порой не доходили вовсе. Официально с перекупщиками боролись, но по факту с них, с перекупщиков, милиция кормилась. И хорошо кормилась.

Ко мне приходят просьбы предоставить промокод на «Пустыню». Но промокодов много меньше, чем просьб. Что делать?

Разыгрываю один промокод. Приведенное ниже объявление повторяет (за изменением названия) знаменитое объявление, опубликованное…

Вот где, когда, кем и по какому случаю было дано это объявление и составляет вопрос. Среди ответивших правильно я методом тыка выберу получателя промокода. А если кому не нужен промокод, то и хорошо.

Итак:

Товарiщи! Мы не назначаемъ пока платы за «Пустыню», ибо не рѣшаемся ещё обязаться доставлять её всѣмъ подписчикамъ. Въ настоящея врѣмя подготавливается пятый выпускъ, и мы сдѣлаемъ всё от насъ зависящея, чтобъ «Пустыня» выходила возможно болѣе правильно и возможно болѣе часто. Но для этаго нѣобходимъ возможно болѣе крупные срѣдства, и мы просимъ всѣхъ, въ чьи руки попадѣтъ «Пустыня», устраивать денежные сборы въ её поддѣржку.

Написанiя романа только тогда станетъ прочно, когда оно будѣтъ окупать себя, и для этаго нѣобходимо, чтобъ каждый читатѣль оказывалъ по мѣрѣ своихъ срѣдствъ матерiальную помощь.

— Дорого!

— Не то слово!

— Вот вам и Америка!

Мы сидели в учебной комнате, впереди было занятие по научному коммунизму, а я показал каталоги медицинских изделий, что захватил в Лоун Пайне — их там раздавали желающим в надежде, что вот приедет Чижик в Советский Союз, покажет Кому Нужно, и тут же организатор турнира Льюис Стейтем получит заказы из нашей страны. На миллионы долларов. Узнав, что я студент, Стейтем даже подарил мне в дополнение к призовым, «кофр врача», дорогой, натуральной кожи. Главное, конечно, был не сам кофр, а его содержимое. «Всё, необходимое для врача общей практики». Но кофр я оставил дома. Чтобы не травмировать психику советского студента ни портативным электрокардиографом, ни другими вкусными вещами. Может быть, позже. А сейчас хватит и проспектов.

— Да на эти деньги… — и начали пересчитывать, сколько будет стоить тонометр на наши деньги. Выходило, в три раза дороже, по официальному курсу. Ну, чисто теоретическому, без обязательств продаж. Наш советский человек поменять рубли на валюту мог только при выезде за границу — в командировку или, например, по турпутевке. А так, запросто, не мог. Да и не хотел. Ну зачем советскому человеку валюта в советской стране?

А по джинсовому курсу этот самый тонометр стоил как мотоцикл. Даже дороже. Посудите сами: джинсовый костюм «под фирму» в Америке стоил пятнадцать долларов (это я рассказал: чемпионы в Нью-Йорке отхватили, и хвастались). Значит, за цену тонометра можно купить шесть-семь джинсовых костюмов. У нас такие разлетались по сто семьдесят пять рубликов в магазине, только не бывали они в магазине, сразу со склада растворялись. Ну, хоть и по магазинной цене, сто семьдесят пять умножаем на шесть, получаем тысячу с хвостиком. Стоимость хорошего мотоцикла. Очень хорошего. «Явы», к примеру.

И разговор перешёл к сравнительным характеристикам мотоциклов. Исключительно теоретический разговор: никто из наших ребят о мотоцикле не мечтал. Ну, немножечко разве. Мотоцикл нужен в деревне — речка, лес, огород, магазин в соседнем селе. И просто погонять меж полей, ни светофоров тебе, ни ГАИ. И бензин годится простой, дешевый, да и немного нужно-то. А в городе мотоцикл как-то не смотрится.

Вот автомобиль смотрится. И потому поглядывают в сторону автомобиля. С учетом того, что у троих из группы свои автомобили уже есть, выглядит заманчиво. Нет, люди у нас в группе трезвомыслящие, но если работать летом… В сельхозотряде некоторые по шестьсот рублей прошлым летом заработали. Если поднапрячься и этим летом заработать семьсот, будет тысяча триста. Нет, за эти деньги и близко «троечку» не купишь. А старенький «Москвич» за тысячу можно. И триста уйдет на приведение его в чувство. Барон говорит, Шифферс, а он слов на ветер не бросает. Ну, не новый будет «Москвичок», конечно, но всё же свои колёса.

Я эти разговоры слушал, и чувствовал себя — дома. Только сегодня вышел на занятия, после турнира. Возвращение, всякие дела, важные и не очень, институт после этого — тихая гавань.

В учебную комнату вошла Наташа. Что-то за эти две недели она того… заплохела. Интенсивная работа на поприще науки? Нет, не только.

— Что это с тобой, подруга? — спросил вполголоса.

— А… Пустяки.

Лицо красное, зрачки расширены, на левой кисти повязка. И жаром пышет, на расстоянии чувствую.

— Что с рукой?

— Поранилась… случайно, две недели назад.

— Температура, поди, тридцать девять?

— Не мерила, — и говорит через силу.

— А следовало бы.

— Не время болеть. Работу закончу, тогда…

— Болеть никогда не время, — и, обращаясь ко всем:

— Дорогие коллеги! До начала занятия ещё двенадцать минут! Прошу освободить помещение!

— Ты чего это, Чижик? — спросил Шишкин.

— Нужно! — ответил я. — Срочное дело.

Вышли. Не сразу, но и не мешкая. Увидели и поняли — Наташа больна. Вдруг и в самом деле помогу. Нет, Лиса и Пантера остались. Как без них?

Наташа тоже пошла к выходу.

— Куда?

— Ты же сказал…

— Не-не-не. Ты и есть гвоздь программы. Раздевайся!

— Чижик, ты больной?

— В смысле — для медосмотра. Для начала покажи руку. Как следует покажи.

— Давай, давай, когда ещё такой случай выпадет, с Чижиком-то, — подбодрила Ольга.

И Наташа подчинилась.

На кисти, у тенара — язва, густо смазанная синтомициновой эмульсией. Но что-то проку от неё мало.

— Меня уже смотрел доктор. Хирург, с кафедры.

— И что ты ему рассказала?

— Поранилась же… случайно.

— То есть что тебя укусила крыса, он не знал?

— Нет, нам нельзя… Какая крыса, никакой крысы не было.

— Наташ, ты о чём? Ты ведь болеешь, серьезно болеешь. Тебя спасать нужно, а не зная анамнеза, легко и промахнуться с диагнозом.

— Ну, крыса, да. Укусила. Чуть-чуть.

— Какая крыса? Пасюк?

— Нет, чёрная.

— Помимо эмульсии врач ещё что-нибудь назначил?

— Да, мадрибон. По таблетке два раза в день.

— И ты…

— Конечно, пила. И сама ещё Пенталгин, а то голова болит.

Я осмотрел Наташу.

Да уж… Как там у Грина: «Вы видите так называемую черную гвинейскую крысу. Её укус очень опасен. Он вызывает медленное гниение заживо, превращая укушенного в коллекцию опухолей и нарывов».

До коллекции пока не дошло, но долго ли?

Везти Наташу в инфекционную больницу? Но уже пятница, вторая половина дня… Пока довезём, на всю больницу останется дежурный врач, а что дежурный врач понимает в болезни крысиных укусов? Не факт, что вообще знает о такой… Назначит стрептоцидную мазь, а время идет, время идет…

В двери постучали.

— Чижик, можно?

— Можно, можно, — Наташа уже привела себя в приличный вид. Но состояние неважное, теперь каждый видит. Температура под сорок, и, похоже, растёт. И пульс…

— Как ты насчет больницы? Инфекционной? Мы мигом домчим…

— Нет! — коротко, но от души. Да, наша инфекционная больница — не загляденье. Никаких мельцеровских боксов, никаких индивидуальных постов… В выходные — дежурный врач на двести пятьдесят больных.

— У тебя мама медсестра? — решил уточнить я.

— И бабушка тоже.

— Ладно, везём тебя домой. К бабушке.

И мы ушли, разминувшись с преподавателем. Наши объяснят, скажут — Гурьева заболела, а Чижик, Стельбова и Бочарова её повезли в больницу. Втроем? — ехидно спросит преподаватель, но развивать тему не станет. Слабо ему развивать тему против Ольги, да и мы тоже ему не по зубам. Не понимает, что да, что втроём, именно втроём нужно сопровождать тяжелых больных. Я за рулём, а Лиса с Пантерой, если что, будут оказывать реанимационные мероприятия.

Пока девочки сводили по лестнице Наташу вниз (лифта, понятно, нет), я заскочил в аптечный киоск. Ещё работал. Так себе киоск, простенький, но на витрине я видел вибрамицин. Антибиотик в наших краях редкий, но особым спросом не пользуется. Дорого! Пять капсул — десять рублей сорок копеек! А что такое пять капсул по пятьдесят миллиграммов?

— Дайте четыре упаковки, — прошу я. Теоретически антибиотики должны отпускаться по рецептам, но это теоретически. По рецептам план не выполнишь, а план — это закон.

— Есть только две, — сказала киоскерша.

— Давайте две, — согласился я. Лучше две, чем ни одной. Гораздо лучше.

Дала с радостью. Я сделал план, если не за месяц, то за день точно.

Сегодня мы на «ЗИМе». Девочки, все трое, уселись на заднее сидение. Там места много.

Я достал бутылочку «Нарзана», у меня всегда в машине бутылочка «Нарзана» имеется. Достал, открыл, налил в стакан (тоже всегда), отвинтил крышку пузырька темного стекла и выкатил капсулу вибрамицина.

— У тебя аллергия на лекарства есть?

— У меня аллергии на лекарства нет, — механически ответила Наташа.

— Тогда пей, — я дал ей капсулу и стакан.

Капсулу она взяла сама, а вот стакан — Надежда. Сил у Наташи уже не было. Но всё же она спросила:

— Это что?

— Это вибрамицин. Антибиотик тетрациклинового ряда. Хороший, польский.

— Зачем?

— У тебя содоку. Болезнь крысиных укусов. Инфекция, вызываемая японской спирохетой. К мадрибону она малочувствительна, а вот вибрамицин очень эффективен, — я тронулся с места. — Наташа, напомни адрес.

— Революция пятого года, четырнадцать.

— Во время второй мировой войны японские солдаты, высадившиеся на Новой Гвинее, стали страдать от непонятного заболевания. После крысиных укусов у них появлялись язвы, лимфаденит, лихорадка, они теряли боеспособность, и вообще… Японцы начали изучать болезнь, и выяснили, что её вызывает особый вид спирохет. Источник — грызуны, крысы. При ослюнении раны спирохета попадает к человеку, по лимфатическим сосудам — в лимфоузлы, а далее везде. Начали лечить неосальварсаном, с успехом. А сейчас — тетрациклинами, лучший из которых это вибрамицин. При своевременном лечении прогноз благоприятный.

— А при несвоевременном?

— Наташа, ты уже начала лечение. Через сутки девяносто процентов спирохет погибнут. Через неделю — девяносто девять процентов. Через две недели — сто процентов. Курс — две недели, да. Но чувствовать себя лучше ты будешь уже в понедельник.

— Я… Я не только о себе. С крысами нас работали четверо, — и она перечислила имена и фамилии.

— И всех кусали?

— Кусали, царапали… Это же крысы. Не любят, когда их колют и режут.

— Ладно, понял. Разберемся. А… Живые крысы ещё остались?

— Нет… Не знаю, шесть крыс взял к себе профессор.

— Жевдеев?

— Да, Александр Павлович.

— Я с ним поговорю.

— Только…

— Да не волнуйся, Наташа. Это он пусть волнуется.

По пути я остановился у аптеки — умная мысля приходит вовремя.

— Оля, купи преднизолон, раствор. Коробочку. Пригодится.

Пантера вышла.

— А зачем преднизолон?

— Сейчас вибрамицин проникает в кровь, и через час-другой спирохеты начнут гибнуть. Распадаться. На что организм будет бурно реагировать. Реакция Яриша — Лукашевича — Герксгеймера. На случай, если реагировать будет слишком бурно, и нужен преднизолон. В больнице-то он под рукой, а у тебя дома вряд ли. Пусть будет. На всякий случай.

Вернулась Ольга.

— Есть?

— Есть!

И опять: конечно, преднизолон должны продавать только по рецептам. Но мы не Америка, у нас всё по-домашнему. За что и люблю нашу страну.

Доехали, довели Наташу до двери. Встретила мама. Поговорили.

Мама Наташи была медсестрой кардиологического отделения. Выслушала внимательно. Я сказал что, во-первых, ни разу не врач, что во-вторых, диагноз мой предположительный, и в-третьих, предложил отвести её с дочерью прямо в инфекционную больницу, автомобиль у порога.

— В инфекционную? Ну, не знаю, не знаю…

Плохая репутация в городе у инфекционной больницы. Незаслуженно плохая, согласен. Отчасти связана с самим зданием больницы. Оно, здание, историческое. Здесь до революции располагалось общежитие вагоноремонтного завода. На восемьдесят человек, большой был завод для провинции — по тому времени. Общежитие осталось и после революции, а в начале шестидесятых решили, что рабочие заслуживают лучшего, и для них построили новое здание. Большое, светлое и просторное. А старое отдали под инфекционную больницу. После ремонта, конечно. Но всё равно смотрелось не очень. И планировка никак не соответствовала нуждам инфекционной больницы, да и площади… Прежде жили восемьдесят человек, а теперь двести пятьдесят больных. Ну, и персоналу нужно где-то размещаться, и студентам, в общем, так себе всё…

И потому если у кого-то проявится пищевая токсикоинфекция, то человек предпочтет взять без содержания три дня, чем на две недели попасть в инфекцию.

Тут пришла из магазина бабушка. Под семьдесят, но она по-прежнему работает на полставки. Только в детской областной больнице.

— Мы за Наташей присмотрим. А в инфекционной кому она там нужна? На выходных-то? Будет плохо — вызовем скорую, не сомневайтесь. Не станет к понедельнику лучше — повезем в больницу, не сомневайтесь. А пока полечим. Вибрамицин? Слышала, но детей им не лечат, нет. Разве тех, кто постарше. А до двенадцати — нельзя. Наташке, конечно, больше двенадцати. Ничего, и преднизолон тоже приходится применять, не бойтесь.

Я не очень-то и боялся. Опытная медсестра стоит неопытного врача, это первое, и состояние Наташи позволяло оставить её дома, это второе.

Мы оставили препараты и откланялись.

— Ты, Чижик, откуда знаешь об этой болезни? — спросила Надежда.

— Прочитал.

— Вот вдруг взял и прочитал? Случайно? А потом Гурьева случайно заболела?

— Нет, не совсем. Я, когда узнал о космических крысах, стал интересоваться крысиными болезнями. Ну, и купил в Нью-Йорке пару книг интересных на эту тему. Пока летел, ознакомился. А о болезни я и раньше знал. У Грина есть рассказ, «Крысолов», там и прочитал.

— И что… опасная болезнь?

— Каждый десятый умирает. Каждый второй становится инвалидом. Без лечения. Но вибрамицин творит чудеса, так что, думаю, обойдется.

— А больница? Инфекционная больница, конечно, не сахар, но…

— Тут у Наташи две медсестры у постели, а там? Там дежурный врач назначит тот же мадрибон, и то, скорее, обойдется норсульфазолом. А вибрамицин — только по распоряжению заведующего отделением. А заведующий отделением выйдет только в понедельник. И не факт, что заведующий отделением вообще слышал о болезни крысиных укусов. Не факт, что Наташа ему расскажет о крысах, она ж, поди, подписку давала о неразглашении. Да и вообще… Её бы в Институт Тропических Болезней нужно. Но об этом пусть позаботятся в нашем заведении. Поехали!

И мы поехали. Вечер пятницы, но исследовательская работа в самом разгаре. Только дверь заперта.

Мы постучали.

Поначалу пускать нас не хотели. Но потом, узнав, решили допустить.

— Что вас привело? — спросил профессор неприветливо.

— Нехорошие события, Александр Павлович, — говорить поручили мне. Ну да, у меня опыт. С генералами разговаривал, даже с самим Андроповым приходилось. Но профессор Жевдеев тоже матерый человечище.

— Какие же?

— Вы знаете, что Наташа Гурьева заболела?

— Так вот почему она не вышла сегодня! А у неё ответственная работа!

— Вы знаете, чем она болеет?

— Нет.

— Содоку. Болезнь крысиных укусов.

Содоку. Гистологический препарат

— Но…

— Не исключено, что и остальные ваши… работники могут заболеть. Или уже болеют. Полагаю, вам необходимо принять самые срочные меры.

— Меры? Какие меры?

— Только не говорите, Александр Петрович, что у вас нет протокола на подобные случаи, — но я понял, что нет у него протокола. Авось у него вместо протокола. Он и понятие протокола трактует лишь как милицейский документ, не более того.

— Если Гурьева допустила оплошность, это её вина, — перешел в наступление профессор.

— Я не собираюсь определять, чья это вина. На то есть компетентные органы. Я лишь довёл до вашего сведения, что у вашей сотрудницы опасный зооноз. Сегодня, девятнадцатого марта, в семнадцать часов сорок восемь минут. В присутствии Надежды Бочаровой и Ольги Стельбовой.

— Она не сотрудница, Гурьева, она добровольно…

— Ну, ну… — я развернулся и пошёл к выходу.

— Не сотрудница, говорите? — сказала Ольга, и тоже пошла.

— Интересное у вас отношение к советским студентам, — сказала Надежда, и тоже пошла.

Такое вот дефиле.

Когда мы стали закрывать дверь, профессор позвал нас назад.

Но мы сделали вид, что не слышим.

— Куда теперь? — спросила Ольга, когда мы уселись в машину.

— Обедать теперь, — ответил я.

— А что с Жевдеевым?

— А ничего с Жевдеевым. Нам его пугать не нужно. Мы студенты, он профессор. Не те весовые категории. Но он сейчас сам себя пугать будет. И это у него получится. Вспомнит пятьдесят третий год, и начнет изо всех сил стелить соломку. Отправит на обследование всех, кто имел дело с биоматериалом. И сам будет обследоваться. В общем, посмотрим.

Я не стал говорить, что, случись иначе, Наташа могла бы умереть. Мне даже казалось, что она и в самом деле когда-то умерла.

Конечно, только казалось.

— Портфель почти полон, — сказала Ольга. — И даже немножечко больше. Но нужно думать о будущем.

И мы стали думать. О будущем, да. О будущем «Поиска».

В самом деле, принеси молодой талантливый автор рассказ, не говоря уже о повести или романе — раньше будущего года свет этот рассказ не увидит.

Обычная, впрочем, ситуация. Авторов много. Места маловато. Отсюда и очередь. И строгий отбор. Планка.

Планку мы держим. Как без этого.

Но.

Но есть опасение, что изюм из булки мы почти выковыряли. То, что копилось у писателей годами по тем или иным причинам, они послали нам, и мы сделали выбор. Сняли сливки. Теперь этот ресурс практически вычерпан. Впредь — только новое. Свеженаписанное. Но наш советский писатель непредсказуем. Вокруг плановое хозяйство, а он пишет по наитию. По вдохновению. По наличию свободного времени. По болезни. Да-да, по болезни: «Мне случилось крепко поломаться, два месяца я провёл в постели, и за это время удалось написать повесть» — и хорошую повесть, замечу. Но когда ждать следующую? Когда автор снова попадёт в аварию?

А снижать планку, переходить на подножный корм, публиковать повести второго и третьего сорта не хочется.

До самого недавнего времени у журналов был в запасе ход конём: публиковать переводы. Руководствуясь исключительно революционным правосознанием. И царская Россия, и Советский Союз Бернскую конвенцию не подписывали и права заграничных писателей не признавали. Кого хотели, того и переводили, кому хотели, тому и платили. Или не платили. Но в семьдесят третьем году Советский Союз, исходя из и т. д. и т. п. присоединился к мировому сообществу в области охраны авторских прав, и теперь вот так запросто буржуя у нас не опубликуешь. Разве что буржуя старого, умершего так давно, что на его романы всемирная конвенция авторских прав уже не распространяется. Жюля Верна, Александра Дюма или Теофиля Готье. Тех пожалуйста. Если, конечно, в их произведениях нет вредных для советского человека буржуазных составляющих, то бишь порнографии, чрезмерного насилия, мистики и религиозного дурмана, пропаганды чуждых взглядов и прочего, и прочего, и прочего. Причем границы того, что есть, к примеру, порнография, довольно размыты, и лучше бы в ту область не вторгаться совершенно.

Нет, конечно, ни Жюля Верна, ни Теофиля Готье в «Поиске» мы помещать не станем.

— Вот Стивен Кинг… — протянула Лиса.

Книгу с моей подачи прочитали обе, и Лиса, и Пантера. Быстро прочитали, понравилось.

— Эмис Кингсли — отозвался я.

Да…

Эмис Кингсли — английский писатель. В молодости — коммунист. Его роман «Счастливчик Джим» посчитали едкой сатирой на буржуазное общество, а самого автора — прогрессивным и достойным быть опубликованным в «Иностранной литературе».

Перевели и опубликовали.

А потом этот Эмис Кингсли из компартии вышел и написал другой роман. В котором английская контрразведка ловит коварных коммунистических злодеев. И сразу его, Кингсли, записали во враги, а тех, кто переводил и публиковал «Счастливчика Джима», взгрели по первое число: за маской сочувствующего социализму интеллигента не разглядели взбесившегося мелкого буржуа, оборотня, предателя дела коммунизма. И предупредили: впредь будьте внимательнее, а то…

Что значит «быть внимательнее»? А не публиковать непроверенных писателей. Поскольку же при жизни любой зарубежный писатель капиталистической страны может выкинуть антисоветский фортель, лучше бы их, таких зарубежных, вовсе не публиковать. Вот умрут, тогда пожалуйста. Тогда уж точно не переметнутся в стан антисоветчиков и антикоммунистов.

Но Стивен Кинг жив, и, судя по всему, молод. Это первое. Второе — деньги. Мы платим рублями. За рассказ — сто рублей. Ну, сто двадцать максимум. Для советского инженера или младшего научного сотрудника, написавшего рассказ во время больничного по гриппу, сто рублей — месячная зарплата. Да он, младший научный сотрудник, и даром готов публиковаться, такая в нашей стране психология: главное не деньги, главное публикация. Думаю, если бы разрешили, журналы бы сами стали брать деньги с авторов, и нашлись бы бедолаги, готовые на подобные условия, ещё и в очередь встали бы. Не разрешают! Но я не о том. Стивен Кинг, похоже, ста рублям рад не будет. Первый роман, как пишут знающие люди, был продан издательству за четыреста тысяч долларов! Четыреста тысяч за первый роман! Этак он скоро миллионером станет, и не просто миллионером, а десятинулёвым. Когда-нибудь. Потом. И совершенно без нашей помощи. Что ему наши сто рублей, Стивену Кингу!

А хоть и не Кингу. В мире полно писателей, для которых и сто рублей сумма, достойная внимания. В какой-нибудь Кении или Боливии. Но где Кения, а где Советский Союз. Гонорар начисляется в рублях, в рублях он и остается, поскольку наш советский рубль это не какой-нибудь доллар или фунт. Он не конвертируется. Потому деньги эти писатель может получить, только приехав в Советский Союз. Вот он полетит из Боливии, потратит тысячу долларов ради того, чтобы потратить сто рублей советского гонорара, ага, сейчас.

Но бывает, что и приезжают. На какую-нибудь международную встречу, или по иным делам. Приезжают, и получают заработанные рубли, у нас всё честно. И тут их ждет новое потрясение. Где иностранцы покупают всякие интересные вещи? В «Березке», где же ещё. И вот идет иностранец, чаще в компании других иностранцев, в эту самую «Березку», видит… ну, к примеру, банку чёрной икры или камчатских крабов, или пыжиковую шапку, достает, торжествуя, рубли, а ему говорят — нет, рубли не берём. Валюта нужна. Доллары, фунты, франки.

А рубли?

А с рублями в гастроном.

Идет кенийский писатель в гастроном, но ни камчатских крабов, ни чёрной икры в гастрономе нет. Но есть русская водка. И вот накупает он на всю сумму водки, хорошей, «Столичной», а его предупреждают — вывозить можно только литр. Как литр, он купил целый ящик? А так. И тогда иностранец начинает пить. Пьёт, пьёт, пьёт, не пропадать же добру! Хорошо ещё, если есть кого угостить, а то ведь и умереть недолго, с ящика-то. А потом, возвращаясь в свою Боливию или Кению, пишет, что ни одного дня в Советском Союзе он не был трезвым, такая уж это таинственная страна, где без водки — ни шагу.

Ну, не всё так безнадежно, конечно. Есть писатели, симпатизирующие Советскому Союзу. Есть писатели, для которых публикация на родине Толстоевского сама по себе почётна, да и в целях рекламы дело нужное. Есть варианты, когда издательства организуют взаимозачёты: мы публикуем вашего, вы публикуете нашего, а рассчитываетесь на месте. Есть, наконец, и случаи, когда иностранцам выплачивают гонорары валютой — по особому распоряжению правительства.

Но Стивен Кинг… Нет, пока нет. Мистика в современных произведениях — не то, что нужно строителям коммунизма.

Но ведь хочется! И мистики, и страшненького — в меру, в меру.

— А давайте… Давайте, опубликуем Джошуа? На пробу. Повесть, небольшую, листа на три! — сказал я.

— Какого Джошуа? — удивилась Пантера.

— Мозеса Джошуа.

— Не знаю никакого Мозеса.

— И никто не знает. Пока. Он родился в тысяча восемьсот девяносто пятом году в негритянской семье Нового Орлеана. С восьми лет батрачил у белых фермеров за похлёбку. В семнадцать лет уехал в Нью-Йорк, где работал в школе уборщиком. Там же выучился грамоте, приохотился к чтению. В тысяча девятьсот восемнадцатом году записался добровольцем в армию. После высадки во Владивостоке, видя несправедливости, творимые американской военщиной, перешёл на сторону большевиков и сражался с интервентами, белогвардейцами и прочими враждебными силами. После гражданской войны решил не возвращаться в САСШ, где его бы могли преследовать за дезертирство. Поселился у фронтового товарища, комиссара Якутенко, в городе Чернозёмске. Работал ночным сторожем в школе. Умер в тысяча девятьсот двадцать девятом году от последствий полученных на гражданской войне ранений.

После его смерти среди вещей обнаружили сундучок, полный исписанных тетрадок. На английском языке. Привлечённые эксперты определили, что это художественный вымысел, оборонного и политического значения не имеющий, и сундучок был передан на хранение в школьный Музей Революции, где впоследствии затерялся. И вот в начале этого года во время подготовки школы к капитальному ремонту, в забытом чулане были обнаружены вещи из Музея Революции, среди которых и был сундучок с рукописями. Комсомольская организация школы связалась с редакцией журнала «Поиск». Первый читатель Михаил Чижик начал читать — и нашёл рукописи весьма интересными. В них прослеживаются как элементы фольклора негритянского населения Нового Орлеана, так и влияние великих русских писателей, особенно Пушкина, Тургенева и Максима Горького. Ольга С. и Надежда Б. в настоящее время переводят рукописи на русский язык. Вашему вниманию представляется повесть Мозеса Джошуая «Тайна плантатора Иглезиса».

Вот!

Девочки обдумывали сказанное. Недолго обдумывали.

— Считаешь, можно?

— Легко! Есть американский рабочий Джим Доллар, есть английский эсквайр Гривадий Ли Горпожакс, будет негритянский писатель Мозес Джошуа.

— Но зачем?

— Никто не будет пенять на появление в произведениях вампиров, оборотней, ведьм и прочей нечисти. Негритянский фольклор! В романах могут действовать частные сыщики, продажные полицейские, международные злодеи, журналисты, профсоюзные вожаки, проститутки, бандиты, да кто угодно, и опять никто слова не скажет: это капитализм как он есть. Полная свобода творчества — в рамках приличий, понятно. Фантастические, мистические, детективные и приключенческие романы по форме, обличение пороков и язв мира чистогана по содержанию.

— А зачем ты его в Советский Союз отправил?

— Нужно! Во-первых, это наш человек, за советскую власть воевал, себя не щадил. Во-вторых, объясняет, откуда у нас рукописи. И, в-третьих, главное, позволяет писать не только об Америке, но и о двадцатых годах нашей истории. Угар НЭПа, жулики, бандиты, недобитые белогвардейцы, кулацкие заговоры, опять же нечистая сила…

— Хорошо, допустим. А кто это будет писать? За Мозеса нашего за Джошуа?

— Мы и будем. Кому ж еще? О мире чистогана знаем не понаслышке. С американской литературой рубежа девятнадцатого-двадцатого веков знакомы. И вообще… Нет, если нет желания, можно и не писать, конечно.

— Мы подумаем, — сказала Лиса.

— Подумаем, — подтвердила Пантера. — Ты же писать не будешь?

— Я — Читатель, — согласился я. — Взыскательный советский читатель.

На этом производственное совещание закончилось. И мы отправились в театр на премьеру. Драматический театр, не оперный. Премьера чеховского спектакля «Чайка». Решился наш театр. Долго разбегался, и вот — прыгнул.

Нам на премьеры ходить просто положено. Как представителям молодых творческих сил. Присылают приглашения, и мы ходим. То в театр оперный, то в драматический, то в Юного Зрителя, а еще у нас есть филармония, кукольный театр и цирк. И выставки наших художников, и отчетные концерты музучилища, и вообще… Кипит, кипит культурная жизнь в Чернозёмске. Нет, до Москвы и Ленинграда далеко, но наш город тоже не из последних. Даже не в серединке. Ближе к голове.

Цирк я люблю больше всего. Такие у меня плебейские вкусы. Но сегодня буду смотреть классику, «Чайку». Пьесу непростую, пьесу о смысле творчества, с выводом «нет никакого смысла». И потому публика встречает пьесу тяжело. Как это нет смысла? Смысл обязательно должен быть! Даже огурцы нужно есть со смыслом: в огурцах много витаминов, об этом в «Здоровье» написано.

На премьеры собирается местный бомонд. Отдел культуры обкома, горкома, райкомов. Мы и редакция «Степи». Представители областных газет, «Коммуны» и «Молодого Коммунара». Режиссеры и ведущие артисты других театров. Из Союза Писателей. Профсоюзы тож. В общем, наполовину зал — приглашенные. Другая половина — истинные театралы. Ценители.

Приглашенные делятся на два очевидных сорта. У одних — золотые пригласительные билеты. Места в ложах, особый гардероб, а, главное, директорский буфет. С шампанским, водкой, коньяком и соответствующей закуской. И всё бесплатно! Коммунизм! Для тех, у кого простые пригласительные билеты — только бесплатные места, и то больше в амфитеатре. Буфет общий. Правда, по пригласительным билетам без очереди, но за свои деньги. Золотых билетов мало, оно и понятно.

Нам как-то прислали два золотых билета и один простой. Мы их тут же отослали обратно. Без объяснений. Исправились, тут же прислали три золотых, с извинениями, мол, перепутали. И впредь посылали только золотые, числом три.

Мы не всегда ходим на подобные мероприятия. Часто, но не всегда. Бывает, заняты. Или нездоровится. Или в Лондон улетели. В таких случаях мы эти билеты даём хорошим знакомым. Обычно — в группу. Пусть приобщаются к искусству. И к буфету, да. Поясняя, что стесняться не нужно. Берите, сколько сможете — и пирожных, и мороженого, и бутербродов с осетриной. На водку только не налегайте слишком.

Берут. Но всё равно понемножку. Скромные мы.

В антракте, когда народ ринулся в буфеты, мы с девочками неспешно кружили по фойе. Разглядывали портреты артистов, художественные фотографии со сценами из спектаклей. Просто картины, их в фойе три. Одна — дедушкина, семья рабочих на прогулке в парке. Почему мы не в буфете? Мы сытые. Ну, и после представления нас ждет премьерный ужин с артистами, с дирекцией, с самыми-самыми. Папенька тоже будет, с Анной, да. На ужине.

Гуляем, обмениваемся впечатлениями. Смотрим на других, себя показываем. Мы среди прочих не теряемся, нет. Я в смокинге с бабочкой, девочки в самодельных нарядах, но все уверены, что это Париж. В крайнем случае Лондон. Они по-прежнему шьют, правда, уже без фанатизма, в меру. Для поддержания достигнутого уровня. Как и на динамовскую физподготовку ездят. Шесть часов в неделю вынь да положь. Держит в форме, говорят. Не дает лишним килограммам угнездиться.

Встретили Суслика с женой, с Марией. Может, Анна устроила сестре пригласительный. Или просто взяли, да купили билеты в кассе. Женщинам в положении полезно смотреть красивые картины, слушать хорошую музыку и вообще приобщаться к искусству. Вот и приобщается.

Девочки стали болтать с Марией о женском, а мы с Сусликом — о делах. О Наташе. Её с остальными заболевшими перевели-таки в Москву, в Институт Тропических болезней. Лечат. В больничке, в телефонной книге отсутствующей. Мое назначение вибрамицина одобрили, добавили пирогенал и глюконат кальция. Идёт на поправку. Но Наташе пришла идея, отчего, собственно, произошло заражение. Ведь крыс не с улицы подобрали. Крысы шли по программе «Интеркосмос», вклад Вьетнама в космическую науку. Их осматривали ветеринары, вьетнамские. И никаких болезней у крыс не нашли.

Наташа считает, что причиной всему явился длительный космический полёт. Спирохеты, вызывающие содоку, могли находиться в неактивной фазе жизненного цикла. Инкапсулированные, они не вызывают болезни ни у крыс, ни у человека, и обычными способами не обнаруживаются. А в космосе за восемьдесят дней полета, космических лучей, невесомости или других факторов, крысиный организм ослаб, иммунитет снизился, спирохеты активизировались, вышли из капсул, и крысы стали заразными, потому Наташа и остальные заразились. Такая у Наташи идея. И этой идеей она поделилась с московским профессором N. И московский профессор N. сказал, что очень может быть, и эту идею нужно проверить. И предложил Наташе поработать над этим, сделав её, идею, темой кандидатской диссертации. Поработать в Москве, а для этого перевестись в московский медицинский институт имени Сеченова. И вот Наташа спрашивает у нас совета — переводиться, нет? С одной стороны здесь, в Черноземске, родные, здесь друзья-товарищи, и вообще. С другой стороны Москва есть Москва. Возможности для занятия наукой, ведь с Жевдеевым отношения никакие, и перспектив на местной кафедре у неё тоже никакие. А там профессор — не чета нашему. Герой соцтруда, лауреат Государственной премии, почти академик.

И отношения хорошие. И тоже — вообще.

Мы с девочками решили — ничего не советовать. Есть порох в пороховницах — пусть дерзает. Будем только рады. Ну, а хочет покоя — пусть возвращается.

Думаем, не вернется.

Поговорили, обсудили, и пошли смотреть второе действие.

Авторское отступление

Для популярного зарубежного писателя советский рынок представлял собой душераздирающее зрелище. Во-первых, размеры гонораров: популярный — по-настоящему популярный писатель — зарабатывал за книгу сотню тысяч долларов и больше. Пример — Стивен Кинг. То есть в переводе на товар, за одну книгу — десятки автомобилей класса «Волги», только лучше. Но дело не только в размерах: неконвертируемый рубль был попросту не нужен. Везти из Советского Союза фотоаппараты и часы? Смешно. Нет, в Советском Союзе были порой вполне приличные товары, но неужели кто-то считает, что у Стивена Кинга, Жоржа Сименона или Агаты Кристи не было часов? Или что они будут фарцевать ими на улицах Парижа, Лондона или Нью-Йорка?

В газете британских коммунистов «Морнинг Стар» постоянно рекламировали советские товары, которые можно было купить в Великобритании. Запомнились радиоприемники. Наш «Океан» в экспортном исполнении назывался «Селена», а ВЭФ — «Астрад». Хорошие радиоприемники, спору нет. Но только в Англии они стоили вдвое ДЕШЕВЛЕ, чем в Советском Союзе, если считать по курсу. И потому покупать в Москве задорого и продавать в Лондоне задешево — идея так себе.

Большей частью в Советском Союзе издавали писателей малоизвестных. Тех, кого на Западе либо не публиковали вовсе, либо — за очень небольшие деньги. Если полистать «Иностранную Литературу» середины семидесятых, то увидим преимущественно либо писателей из соцстран, либо африканских и ближневосточных писателей, мало кому известных и мало кому интересных. Они и этому были рады. Так, в мартовском номере за 1976 год «Иностранная Литература» начала публиковать роман писателя из Ганы Квеи Арма о пережитках колониализма в его родной стране. Может, и хороший роман, но на редкого ценителя африканской прозы.

И, наконец, многие писатели, хорошо известные в СССР, у себя на родине относились к писателям второго или даже третьего ряда. И, приезжая к нам, они очень удивлялись своей популярности и да, проникались любовью к советским читателям и советским издателям.

— Решением деканата занятие будет посвящено итогам двадцать пятого съезда коммунистической партии Советского Союза, — объявил Виктор Сергеевич и положил на стол номер «Правды». Специальный, на двенадцать полос, с речью Леонида Ильича Брежнева.

По расписанию у нас инфекционные болезни. И мы, наша первая группа, в это субботнее утро собралась в учебной комнате областной инфекционной больницы. Той самой, в которую никто не хочет ложиться. Впрочем, а в какую больницу кто-то хочет ложиться? Не знаю таких. Ни больниц, ни людей. Все хотят быть здоровыми. Естественное желание. Но не всегда получается.

Сегодня должны были разбирать холеру. Серьезная болезнь, и, как оказалось, она не ушла в историю. Рядышком бродит. Виктор Сергеевич как раз и работал в эпидемию на холере. В Керчи. Потому я и пришел — послушать человека, реально столкнувшегося с эпидемией. Потому что учебники это одно, а реальный опыт реального человека — совсем другое.

Но с деканатом не поспоришь. Есть указание изучать итоги, значит, будем изучать итоги.

— Вы люди взрослые, — сказал Виктор Сергеевич, — должны понимать важность принятых решений. Бытие определяет сознание, а бытие на обозримое будущее определяется как раз решениями съезда.

Он развернул газету и начал читать отчеркнутое место:

— «Известно, что уровень работы некоторых медицинских учреждений, к сожалению, всё ещё вызывает справедливые нарекания трудящихся. Министерству здравоохранения следует сделать из этого надлежащие выводы».

Так вот, дорогие коллеги, как вы думаете, какие выводы сделает министерство здравоохранения?

— Выводы известные, — сказал Суслик. Женившись, он не потерял ни рассудительности, ни живости ума, ни стремления внести порядок в окружающий хаос. — Выводы простые. Работать нужно так, чтобы нареканий трудящихся не вызывать, такие выводы.

Тут пришла медсестра и сказала Виктору Сергеевичу, что срочно требуется его консультация: поступил тяжелый больной.

— Трудно возразить, да и не нужно возражать, — сказал Виктор Сергеевич, — продолжайте обсуждение материалов, а я должен отойти, — и он отошел. Инфекция — она такая, и в субботу болеют люди. Тяжелый больной… Обыкновенно Виктор Сергеевич брал нас с собой, но тут дело важное, дело политическое — изучение материалов двадцать пятого съезда, вот он и пошёл один. Тем более, что мы и в самом деле люди взрослые и понимаем.

О двадцать пятом съезде твердили с начала учебного года. Даже движение создали, «двадцать пятому съезду — двадцать пять ударных недель!»

Это, правда, больше для заводов, для фабрик, для колхозов, совхозов. У них ударныйтруд — понятно. План выполнять, а, по возможности, и перевыполнять. Но мы студенты, сколько отведено часов на учёбу, столько и учимся. Лишних часов никто нам не дал, лишней лекции никто не прочитал. Ах да, ещё субботники. Ну, тут совсем хорошо: благодаря системе перманентного субботника наш институт — уже институт а не курс — отчитался о двадцати пяти субботниках к съезду, что было принято благосклонно не только в горкоме, но и повыше. Что радовало.

Ну, а то, что вместо холеры мы два часа будем говорить о съезде — значит, будем говорить о съезде!

— Подгорного вот вывели из состава Политбюро, — сказал Юрьев. Будучи сыном профессора, он и сам отличался научным складом ума и стремился изучить корень явления. — Но как-то коротко об этом пишут.

И в самом деле, в той же «Правде» написали, что «Подгорного Н.В. Политбюро единогласным решением вывело из своего состава», но что послужило тому причиной, и каковы будут последствия — осталось тайной. Предметом досужих размышлений и сомнительных разговоров.

— Раз написано Н.В., значит, дела у товарища Подгорного так себе, — взвешенно сказал простой человек Женя Конопатьев.

Это он верно подметил. Всегда товарища Подгорного величали уважительно, по имени-отчеству, Николаем Викторовичем, а раз сократили до инициалов — симптом ещё тот.

— Говорят, за небрежность вывели, — продолжил Юрьев, но развивать тему мы не стали. Кто нам Подгорный, кто мы Подгорному?

— А Чернозёмск перевели на третью категорию снабжения, — сказала Нина. Девушкам высшие политические мотивы не так важны, как мясо на прилавке. А с мясом неважно что-то стало. Попряталось мясо. — С Нового года перевели. Прямо и не знаю, из чего котлеты делать.

Мама у Нины прихварывала, и домашнее хозяйство всё больше и больше лежало на ней, на Нине. Котлеты касаются всех, и девушки оживленно заговорили о котлетах. Если купить фарш, лучше в кулинарии на улице Ленина, и добавить, прокрутив через мясорубку две луковицы, можно три, то будет вполне сносно. И полезно.

— Но вы, конечно, котлеты не жарите, — сказала нам Нина. Нам — это мне, Наде и Ольге.

— Редко, — ответила Надя. — Мы больше по рыбе ударяем.

— Осетрина? Лосось?

— Чаще минтай и хек.

— Что так? Неужели вкуснее?

— Как приготовить. Но минтай — рыба полезная. Сейчас ведь как? Сейчас на фермах откармливают что свиней, что коров, что даже птицу с использованием БВК. Чтобы вес быстрее набирали. Так?

— Так, — ответила Нина. БВК — это белково-витаминные концентраты, и статьи о большой их пользе в животноводстве последнее время заполонили газеты.

— И помимо БВК есть всякие добавки. Вот хрюшки их едят, набирают вес, а потом раз — и свинина на столе. Так?

— Ну, допустим.

— А те добавки, что давали хрюшкам, перешли в хрюшкино мясо. Пусть в небольшом количестве, но перешли. Мы едим свинину, говядину или курятину, и тоже начинаем набирать вес. Под влиянием этих добавок. А оно нам надо — набирать вес? Мы ж не хрюшки.

Надя задела больную тему. Толстеет студенчество, очевидно толстеет. На первом курсе все худые, а к шестому… К шестому избыточный вес у четверти студентов. Или даже у трети.

— Теперь рыба. Морская. Плавает в море-окияне, никто её кормовыми добавками не пичкает. Состав морской воды идеален по балансу микроэлементов. С рыбой мы получаем всё, что нужно. И потому рыба — это продукт номер один. Ну, и кальмары, креветки и прочие морепродукты. Да хоть морская капуста. Результат потрясающий, — она встала из-за стола и повернулась.

Да, результат того… Хороший результат. Но, конечно, дело не в одной рыбе, а в занятиях на стадионе «Динамо». Шесть часов в неделю. И в домашних условиях столько же. Бег, гимнастика, борьба. Первый разряд по дзюдо — не шутка.

А я только завидую. Нет, немножко занимаюсь, но именно немножко. О спортивных разрядах речи нет, укладываюсь в ГТО, и рад, с меня и довольно. Хватит и того, что есть: гроссмейстерского звания, титула трехкратного чемпиона Советского Союза. Хотя, конечно, чемпионом мира тоже хочется стать. Потому рыбу ем регулярно, пусть и не каждый день. А то на пирогах, действительно, недолго и растолстеть. Мне толстеть никак нельзя. У меня одних костюмов дюжина, и каждый за мною приглядывает: не толстей, не толстей, не толстей!

— Люди не только от мяса толстеют, — заметил Игнат. — Ещё от тоски. При доступе к дешевой еде люди тоску заедают. Хлеб, а то и сдоба, макароны всякие, картошка с салом…

— Три четверти населения земного шара мечтали бы о такой тоске — хлеб, картошка, сало… — сказал Суслик.

— Три четверти и мечтают. Но когда сказка становится былью, когда хлеба становится вдоволь, вековой голод требует — корми меня! Вот люди и разъедаются до крайних степеней, — Игнат подозрительно оглянулся: не разъелся ли кто.

Нет. Пока нет. Разве что чуть-чуть. Всё ведь такое вкусное — пирожки с повидлом, молочные коржики, кольца с орехами, трубочки с кремом, трубочки со сгущенным молоком, пирожные-картошки, пирожные-корзиночки, пирожные-безе, пирожные заварные, пирожные шоколадные, пирожные песочные, пирожные миндальные…

Стоп-стоп-стоп. Этак я лопну.

Не знаю, как далеко бы я зашел, но тут вернулся Виктор Сергеевич.

— Очень редкий по нынешним временам больной. Идёмте смотреть.

И мы пошли. Материалы двадцать пятого съезда подождут. Мы их до конца института будем изучать, это беспременно.

Инфекционная больница в городе плохонькая. Такие больницы в программе «Время» не показывают. В киножурналах тоже, разве что в «Фитиле». Но и в «Фитиле» не показывают, нельзя показывать негативные материалы, способные порождать справедливые нарекания трудящихся. Тут ведь не в нерадивом сантехнике дело. Вот построят новую больницу, тогда и покажут — просторные палаты, аппаратуру послезавтрашнего дня и чистеньких, аккуратных больных. Но не этих, нет. Эти больные не годятся. Не киногеничные они. Будто прямо с попойки. А так и есть, многие оттуда. С попойки. Выпьют и закусят какой-нибудь дрянью. Третьедневной вареной колбасой. На прошлом занятии таких показывали. Пять человек разом. Вечером отмечали Международный День цыган, а утром — здесь. Нет, не цыгане ни разу. Наши все, чернозёмские. Но образованные, от них я и узнал, что восьмое апреля — День цыган.

Но то было неделю назад.

Сегодня мы шли в изолятор. Та же комнатка, перегороженная пополам. В одной половине — как бы предбанник, в другой как бы бокс. Именно как бы, на самом деле никакой критики этот изолятор не выдерживал, но чем богаты, на том и пишем.

В предбаннике нужно было надеть больничные халаты. Поверх наших, собственных. Инфекция же!

Но халатов для студентов — только три. Остальные будут смотреть сквозь стекло. Издали. Дистанционно.

— Вы, вы и вы, — выбрал счастливцев Виктор Сергеевич. Вот так я и попал к постели больного. Вместе с Ниной и Ларисой. Лариса в группу зачислена недавно. Лена Семенихина, счастливая мама, взяла академический, и, чтобы площадь не простаивала, к нам и подселили Ларису. Она перевелась в Чернозёмск из Читы — вслед за родителями переехала. Отец занял место профессора на кафедре кожных и венерических болезней, когда наш прежний профессор, Де Пьер, ушёл-таки на пенсию в почтенном возрасте. Девяносто два года, не шутка. Он ещё с Николаем Ниловичем Бурденко работал, Де Пьер, на заре нашего института. Я его, правда, никогда не видел, только портрет. Последние пять лет он руководил кафедрой дистанционно, но, видно, пришла пора уступить место молодым.

Так что к профессорскому сыну Сене добавилась профессорская дочка Лариса. Непростая у нас группа, да.

Наконец, больничные халаты надеты, и мы прошли к больному.

Действительно, непростой. По виду — из Средней Азии. Казах? Скорее, киргиз. На вопросы не отвечает. То ли состояние не позволяет, то ли не понимает русского языка, а, скорее, просто не хочет отвечать. Встречаются и такие.

Кожа землистая, специфические татуировки. И запах тоже специфический.

Нина и Лариса пытались расспрашивать больного, осматривали, выслушивали, а я стоял чуть в сторонке, смотрел и думал.

О смысле жизни.

Кто я, зачем я, и, главное, зачем я здесь и сейчас.

Ни до чего фундаментального не додумался. Так, заметки на манжетах, не более.

Наконец, девушки закончили, и мы вернулись в учебную комнатку.

— Я заметил, что вы, Михаил Владленович, долго и глубоко размышляли. Даже не прикоснулись к больному, — начал Виктор Сергеевич.

— Точно так, Виктор Сергеевич, точно так. Размышлял.

— Быть может, вы поделитесь плодами ваших размышлений?

— Извольте, Виктор Сергеевич. Итак, больной Неизвестный. Был снят с поезда Ленинград — Ташкент по запросу поездной бригады. Документов при себе нет. При поступлении — сознание спутанное, в контакт не вступает, на вопросы не отвечает. Температура тридцать девять и семь, пульс восемьдесят шесть в минуту, давление сто сорок и восемьдесят. Кожные покровы, язык, зрачки, склеры, живот, тоны сердца, легкие, рефлексы… На основании осмотра можно предположить ряд заболеваний, на первый план выступают брюшной тиф и вирусный гепатит.

— Брюшной тиф? Почему вы так решили?

— По совокупности признаков. Конечно, потребуется лабораторное подтверждение, прежде всего метод гемокультуры. Но это время, а лечить нужно без промедлений.

— Совокупность признаков, допустим. Каких именно?

— Цвет кожи, температура тела, относительная брадикардия, спутанность сознания, наконец, запах…

— Запах?

— Да. Запах, характерный для больных брюшным тифом.

— А вирусный гепатит?

— Это всего лишь предположение. Но я бы его непременно проверил. Во избежание справедливых нареканий трудящихся.

— Это всё?

— В медицинском плане да.

— А в каком ещё?

— Я бы непременно сообщил в органы внутренних дел, и поинтересовался, нет ли у них в розыске беглеца из мест лишения свободы, человека по кличке «киргиз» или что-то вроде этого. С описанием примет. Полагаю, это уже сделано. Нет? Тогда поспешите. Судя по татуировкам, статьи у больного самые серьезные. И не исключаю, что бежал он как раз из медучреждения. А попал туда, специально заразившись тифом — с целью последующего побега.

— Ну, Михаил Владленович… Насчёт подозрения на брюшной тиф я с вами согласен. Начет вирусного гепатита — может быть. Но побег из тюремной больницы… Это уже следствие ведут знатоки какое-то.

— Вы просили поделиться плодами размышлений. Я поделился. А решать, разумеется, вам.

Занятие прервала медсестра.

— Звонят из Москвы. Просят Михаила Чижика.

— Кто просит? — недовольно спросил Виктор Сергеевич.

— Из приемной Комитета Государственной Безопасности. Генерал Тритьяков. Говорит, срочное дело. Но только если Михаил Чижик не занят. Если занят, он позвонит попозже.

Все посмотрели на меня.

Эк как не вовремя! Или, напротив, вовремя? И чего это Евгению Михайловичу вдруг надумалось звонить, да ещё в инфекционную? Видно, из деканата направили. Но что за срочность? Или это он так шутит? С Тритьякова станет.

— Я занят? Или пусть попозже позвонит? — спросил я преподавателя.

Виктор Сергеевич лишь махнул рукой.

Приняли меня по всей форме. Евгений Михайлович Тритьяков — с генеральскими погонами, Миколчук — с полковничьими. И третий, старичок, с пустыми погонами.

Кабинет средненький. На стене два портрета, Леонид Ильич и Феликс Эдмундович. Леонид Ильич — красавец. В парадном кителе с золотым шитьем, при старших орденах, лицо мудрое и волевое. Дзержинский же в простенькой гимнастерке, фуражке чуть набекрень, смотрит искоса, и бородка козлиная, мефистофелевская. Состарившийся гимназист-проказник.

Панели светлого дерева. Всего один телефон на столе. В углу сейф колхозного типа. Несерьезные муслиновые шторы. Если бы это не был Комитет Государственной Безопасности, я бы подумал, что нахожусь в профсоюзном комитете фабрики легкой промышленности. Швейной или даже кондитерской: пахло миндалём. Чуть-чуть.

Не будь чекисты в форме, их тоже можно было бы принять за профсоюзных работников: старичок — председатель профкома, Тритьяков казначей, и Миколчук секретарь. А меня за просителя бесплатной путевки в местный дом отдыха держат. На недельку.

— Как вам известно, Михаил Владленович, решением шахматной федерации Советского Союза наши шахматисты не будут участвовать в израильской олимпиаде. Не будут участвовать и в параллельной олимпиаде, которую собирается провести Ливия.

Я сидел напротив тройки. Не потел, не нервничал, на стуле не ёрзал. Так себе стул. Месткомовский. Неудобный, чтобы просители не засиживались.

Но я не проситель. Мне ничего не нужно. Это им нужно, раз звонят и просят приехать в Москву. Срочно. За счёт заведения.

Я приехал. И увидел, что кое-что изменилось. Даже не знаю, радует это меня или нет. Прежде всего, говорят и показывают начистоту. Шахматная федерация, Спорткомитет — это так, для публики. А решения принимают здесь, в Комитете Государственной Безопасности. Нет, никто иллюзий не питал — начиная с легендарного Крыленко, шахматами в стране занимались люди непростые. Вайнштейн, Батуринский, Миколчук — чекисты, как ни называй. Но соблюдался декорум: чекисты как бы отдельно, и шахматы как бы отдельно. И действительно, Крыленко и Вайнштейн были неплохими шахматистами, да и Батуринский тоже. Но сейчас никакой маскировки. Генерал, полковник и непонятный старичок выкладывают карты на стол. Может, я достиг того градуса посвящения, когда тайное стало явным?

— Но недавно ливийское руководство решило устроить шахматный турнир и пригласить на него лучших шахматистов мира, — после короткой паузы, обозначавшей важность того, что последует, продолжил Миколчук. — Самых лучших. И обратилось к нам с соответствующей просьбой. Выделить лучшего шахматиста страны, который будет участвовать в Турнире Мира — так решили ливийцы назвать предстоящее состязание. И мы, всесторонне проанализировав ситуацию, решили предложить вам, Михаил Владленович, представлять нашу страну на этом турнире.

— Это большая честь и большая ответственность, — подал голос старичок. Дребезжащий тенорок, обыкновенный для людей его лет. Но все вздрогнули. Ну, не все, а генерал и полковник. Чуть-чуть, едва заметно. Будто ставень внезапно стукнул.

Но не было здесь ставней.

Полковник подождал, не последует ли продолжения, затем двинулся дальше:

— Задача, как вы понимаете, Михаил Владленович, не только и не столько шахматная. Задача эта политическая. После недавних событий Ливия стала нашим основным партнером на Ближнем Востоке, и отношения с ней являются приоритетными для Советского Союза. С другой стороны, Ливия Ливией, но у советских собственная гордость.

— Дело в том, Михаил Владленович, — отчество моё генерал произнес так, будто говорил — Владленович ты, конечно, Владленович, а вообще-то и по возрасту, и по чину ты простой пацан Мишка, так что не зазнавайся, — дело в том, что среди участников, по всей видимости, будут и Фишер, и Карпов. Фишер — ладно, Фишер это Фишер, но вот Карпов… Как вы знаете, наша федерация приняло негласное правило — не участвовать в турнирах, где играет Карпов. По известным соображениям. Недопустимо, чтобы наши шахматисты проигрывали отщепенцу, — он выжидающе посмотрел на меня.

Я промолчал, лишь слегка наклонил голову — так взрослый дядя слушает малыша, залезшего на стул читать стихи. В светло-сером костюме, итальянском, модельном, купленном в Лондоне за девятьсот девяносто девять фунтов, с галстуком-бабочкой, на ногах итальянские же туфли — я здесь был пришельцем. Человеком из иного мира. В некоторой степени, да. И они это чувствовали. В их глазах я был стилягой, мажором, везунчиком, буржуазным перерожденцем. Короче, скотиной. Но своей скотиной, и не простой, а выставочной. Может, лошадка, может, коровка, а может — перспективный поросёнок. Которого нужно обихаживать и беречь от волков. За поросенка колхоз могут грамотой наградить, почётной, а то и дипломом. Даже медаль могут дать Председателю. Или целый орден. В общем, пусть резвится. Пока. А там — как Председатель распорядится.

— Вы, надеюсь, понимаете, как важно не проигрывать Карпову, — не дождавшись реплики, продолжил говорить генерал. — Тем более важно на таком значимом и престижном соревновании, как Турнир Мира. Следует продемонстрировать дружественной Ливии нашу силу, нашу мощь — во всех её проявлениях. В том числе и шахматных. Можете ли вы, Михаил Владленович, гарантировать, что не проиграете Карпову?

— Я?

— Да, именно.

— Как вы это себе представляете — гарантировать? Каков механизм этой гарантии? Я купил телевизор — минский, хороший, «Горизонт», и к нему прилагалась гарантия. Сломается — чинят бесплатно. В течение года. А тут — игра. Положим, я скажу, что гарантирую — и проиграю, тогда как быть? Единственный надежный способ избежать поражения — не играть вовсе. Так что мой ответ — нет, не гарантирую. Более того, я уверен, что гарантии подобного рода невозможны в принципе. Если кто-то из шахматистов считает иначе и может гарантировать конкретный результат, то, вероятно, лучше ему и предложить участвовать в турнире.

— Я спрошу иначе, — опять сказал старичок, и опять генерал и полковник вздрогнули, — я спрошу так: можете ли вы играть с Карповым на ничью, исключив риск поражения? Без атак в чигоринском стиле?

Этот старичок тот еще старичок. Разбирается.

Если шахматист высокого уровня, вот как я, целенаправленно сушит партию, играет на ничью, то она, ничья, весьма вероятна. Ну, а если на ничью играют оба соперника, она, ничья, практически неизбежна.

Так я и ответил.

— И если руководство… руководство шахматной федерации попросит вас целенаправленно играть на ничью, вы согласны исполнить эту просьбу?

— Не вижу препятствий.

— Тогда первый пункт считаю выполненным. Всего хорошего, Михаил Владленович, желаю успеха, — старичок встал со стула. Оказался он росту маленького, метр пятьдесят пять, не выше. Тритьяков и Миколчук дернулись было встать, но под взглядом старичка удержались. Старичок неспешно, прихрамывая на левую ногу, ушел. Не через большую дверь, в которую вошел я, а маленькую, на противоположной стороне помещения. Куда она вела, я не знал. В комнату отдыха? Возможно. Старичку, теперь я понял, было около девяноста.

Кто же это такой, старичок-то? Вовсе не Партком Парткомыч. Отнюдь нет.

После его ухода полковник и генерал вздохнули свободно, полной грудью. Буквально, да. До этого дышали тихонько, как мыши под веником, а теперь что, теперь не страшно.

А было страшно? Генералу? Полковнику? Нет, конечно. Ну, чуть-чуть. Как страшно любому человеку рядом со снарядом времён Великой Отечественной, снарядом, найденном во время рытья котлована для нового дома. Оно хоть и наш, снаряд, и времени много прошло, а ну, как рванёт?

Но пронесло. Можно перевести дух.

— Вот так, Михаил Владленович. Переходим ко второму пункту — сказал Тритьяков с подъёмом. — Вам приходится частенько бывать в Москве, не так ли?

— Ну… да, пожалуй.

— Не тяжело? Туда-сюда, туда-сюда?

— Нет, не очень. У нас хороший поезд. Вечером выехал, утром приехал.

— Поезд да, конечно. «Черноземье». Сам на нём не раз ездил. Но это все-таки время, хлопоты. Да и здесь, в Москве… Гостиницы…

— В Москве прекрасные гостиницы, — сказал я.

— Не спорю, вы у нас известный москвич. Михаил Владленович частенько останавливается в «Москве», — пояснил он Миколчуку. Будто тот не знает: я ведь бронирую гостиницу через Спорткомитет. Впрочем, последнее время — напрямую. Наладил личные контакты с администрацией. Подписка на «Поиск», заграничные пустячки… Да я и сам потихоньку стал достопримечательностью «Москвы», и посетители ресторана искали глазами столик, за которым я нередко принимал гостей. Как же, победитель Фишера!

— Но гостиница хорошо, а свой дом лучше, — продолжил генерал. — Принято решение: вам, трехкратному чемпиону, выделить квартиру в Москве.

Что-то сегодня без конца без меня меня женят: то на турнир отправляют, то вот квартиру в Москве выделяют.

— У меня уже есть дом.

— В Чернозёмске? — Тритьяков сделал вид, что не знает.

— В Сосновке. Тихое, спокойное, воздушное место, двадцать минут до города. Меня вполне устраивает, знаете ли.

— И пусть устраивает, Михаил Владленович, пусть устраивает. Мы этот дом оформим, как загородную дачу. А квартира в Москве — отдельно. Можете жить, где хотите. В Сосновке — пожалуйста! В столице — пожалуйста! Поверьте, Михаил Владленович, подобные предложения кому попало не делают. Вас ценят, вам оказывают доверие!

Люблю, когда ценят, но не люблю, когда оказывают доверие. Что значит — оказывают доверие? А потом, с утратой доверия, фить-фить на выход?

Но сказал другое.

— Это неожиданно. Я должен немного подумать.

— Ну, разумеется, разумеется. А пока я хочу показать ту жилплощадь, которая предназначается вам, — он тоже встал. На этот раз Миколчук вскочил. Так и должно, когда поднимается старший по званию.

— Минуточку. Минуточку, товарищи. Я ведь не знаю никаких подробностей о предстоящем турнире. Что, где, когда?

— На эту тему у нас будет предметный разговор завтра, в Спорткомитете, в шестнадцать ноль-ноль, — сказал Миколчук, и дал мне папочку, простенькую, тонкого коричневого картона, на тесёмках. — Здесь материал для ознакомления. Не потеряйте — это для служебного пользования.

И мы с генералом спустились к выходу, оставив Миколчука в кабинете.

Нас ждала «Волга». Серая. Водитель, сержант, тронул, не спрашивая. Видно, знал заранее, куда.

Но мне никто ничего не говорил. Готовят сюрприз.

Я по сторонам не смотрел. Все равно Москву я знаю чуть-чуть. На один процент. И то не факт — Москва огромна.

— Ехать недолго, — успокоил генерал.

И я успокоился. Раскрыл папочку.

Нет, не сказать, что я совсем ничего не знал о предстоящем турнире. Знал. В общих чертах. Слушал новости — Би-би-си, Немецкую Волну, Голос Америки. Наших, конечно, тоже слушал, но у нас об этом помалкивали. И в «Советском Спорте» тоже не писали.

Итак, шахматная Олимпиада будет в Израиле, в Хайфе, и Советский Союз, страны Варшавского Договора и арабские страны её бойкотируют. Настолько бойкотируют, что делают вид, будто и нет никакой шахматной Олимпиады.

Ливия объявила контр-Олимпиаду. Но и её Советский Союз и страны Варшавского Договора в упор не замечают. А едут лишь арабские страны и какие-то странные команды. Ни одного гроссмейстера. Да и мастеров то ли два, то ли полтора. Уровень первенства водокачки. В общем, получалось смешно. А Каддафи не желал быть смешным. И организовал Турнир Мира. Величайший турнир в истории шахмат. Пригласив лучших из лучших — и тем самым обезглавив Олимпиаду в Хайфе. Сделав смешным Израиль.

Как ему удалось собрать лучших из лучших? Просто. Сумма призовых турнира приближалась к четырем миллионам долларов. Никто не уйдет обиженным: даже занявший последнее, шестнадцатое место, участник получит тридцать тысяч долларов. А за первое место — миллион. Второе — семьсот пятьдесят тысяч. Третье — пятьсот тысяч долларов. Огромные, невероятные деньги. Цена гордости Каддафи.

И никто не отказался.

И я не откажусь.

Хотя за эти деньги придется попотеть, даже и буквально.

Турнир будет проходить в городке Джалу, в Ливийской пустыне. Начнется день в день с шахматной Олимпиадой, пятнадцатого мая. Шестнадцать участников, игра в два круга, тридцать туров. По три тура в неделю. Десять недель! Два с половиной месяца! Супермарафон!

Но — миллион долларов! И даже за последнее место тридцать тысяч!

Ограничения таковы: никаких тренеров, все спортсмены должны полагаться на собственные силы. Игроки должны соблюдать законы ислама: никакого алкоголя, никаких наркотиков. Прелюбодеяние — забудьте. Карается побиванием камнями, но у участников не будет шансов. Игрока могут сопровождать только жёны, находящиеся в официально зарегистрированном браке. Исламском браке, да. Ислам разрешает многоженство.

«Волга» выехала на набережную. Проехали еще немного.

— Вот мы и на месте, — сказал Тритьяков.

Большой дом. Высокий. Чем-то схож с гостиницей «Москва». Конструктивизм.

— До «Москвы» недалеко. По мосту, полчаса бодрым ходом. Ну, а на машине…

Мы подошли поближе.

— Двенадцатый подъезд! — как о чем-то важном сказал генерал.

Ну, двенадцатый. Ладно.

Прошли. Консьержу Тритьяков показал бумагу.

— Смотровой ордер, — пояснил он мне.

Лифт поднял на восьмой этаж. На площадку выходили две двери. Дубовые. Крепкие.

Только пустое это. Я уже знал, где нахожусь. Подсказали. Бесплотные тени, и много. Так много, как я прежде и не встречал.

И все хотели мне что-то рассказать.

Нет. Не сейчас. Еще не время.

Мы вошли в квартиру.

— Пять комнат! Пять! Двести метров жилой площади! — расхваливал квартиру Тритьяков. — Потолки-то какие!

Потолки, и в самом деле, были высокие.

— А паркет!

И паркет был отличный.

— Квартиру только полгода назад как отремонтировали. И толком в ней не жили после ремонта. Свежая квартира, чувствуете! Сантехника финская, великолепная. А кухня! Пятнадцать метров кухня! А ванная! С окном!

Тритьяков подошел к окну.

— Какой вид!

Вид был на Кремль.

— И гараж! Внизу гараж!

— Такая квартира — и свободна? — удивился я.

— Бывает. Освободилась. Жильца перевели на новое место службы. Мы, люди военные, служим там, где прикажут. Сегодня в Москве, а завтра — куда пошлют.

— Понимаю, понимаю. И за что же мне такое счастье, Евгений Михайлович? Такую квартиру не каждому генералу дадут.

— Ой, не каждому, — согласился Тритьяков со вздохом.

— В чем подвох?

— Никакого подвоха. Это компенсация.

— Компенсация? За что?

— Особым решением Совета Министров определен новый порядок получения призовых. Теперь призы до десяти тысяч долларов вы, и другие шахматисты, разумеется, получаете полностью в валюте, за вычетом налогов. И делаете с ними, что хотите. А то, что свыше десяти тысяч… — он сделал паузу, но я равнодушно промолчал.

— Всё, что свыше, вы передаете государству, получая за это валютные чеки в соответствующем размере. То есть вы ничего, собственно, не теряете.

— Конечно, конечно…

— Это очень выгодное предложение, — продолжал охмурять Тритьяков. — Лучше и придумать трудно. Зачем вам доллары?

— Миллион долларов, — сказал я.

— Что?

— Зачем мне миллион долларов. Ведь именно миллион — призовые за первое место.

— Вы думаете, что непременно займете первое место?

— Это вы так думаете. Ну, или ваше руководство. И правильно думаете. Впрочем, и второе место, и третье — мало не покажется никому.

— Это ведь разовое событие — такой турнир. А квартира — на всю жизнь. Еще и внуки будут жить, дедушку добрым словом вспоминать.

— Ну да, ну да… — я видел, как пришли за женщиной. Мужа арестовали ночью, и он безропотно дал себя увести. За женщиной пришли утром. Женщина оказалась потвёрже. Из «парабеллума» застрелила троих, и потом еще сутки выдерживала осаду. Последним патроном — себе в сердце. И теперь она стояла и смотрела на меня. Тоже хочет рассказать свою историю.

Что ж. Я умею слушать.

А нет, так научусь.

Место у меня хорошее. Но дорогое. Потому и дорогое, что хорошее. Шум двигателей не беспокоит, коленки в сидение передо мной не упираются, вид из иллюминатора роскошный: внизу облака, вверху солнце, а рядом небо. Первый класс.

В самолете четырнадцать мест первого класса — и все заняты. Ну, и обычный класс, туристский тоже весь занят, а их, мест, чуть не полторы сотни. Рейс, видно, пользуется популярностью, хотя летит самолет не в Сочи и не в Симферополь, а в далекую Луанду, столицу Анголы.

Но я сойду раньше. В Триполи.

Рейс четыреста семнадцать только-только протаптывает тропинку в Африку. Два полета в неделю. Вот и полон самолет, Ту-154, гордость советской авиации.

Пассажиры большей частью серьезные мужчины. Одеты скромно и строго, прически короткие, выправка известно какая. Советники в штатском. Будут Ливии и Анголе оказывать братскую помощь по всем необходимым направлениям. Чтобы в социализм шли, а не куда-нибудь ещё. Не сбивались со светлого пути на путь тёмный. Глаз да глаз за ними нужен, добрыми, но простодушными народами Африки. А то налетят капиталисты и мигом облапошат: не успеешь оглянуться, а нефть в руках американцев. Или англичан. До чужого добра охотников много, все хороши.

Это со мной инструктаж проводил специалист по Ливии. Ливия, говорил он, это ни разу не Германия и даже не Соединенные Штаты. Ливия страна мусульманская, суровая, расхлябанности не терпит. Водка, вино — запрещены. Внебрачные связи — запрещены. Вести себя следует с достоинством, но сдержанно. В конфликты не вступать, на провокации не поддаваться. Стараться быть незаметным. Не привлекать внимание. И помнить, что советского человека украшает скромность, скромность во всём — в одежде, в прическе, в мыслях, в поступках.

Это он на меня намекал. На мою одежду. Прическа-то у меня простенькая, лейтенантская, а мысли, что мысли… Не могут еще мысли читать. Что до поступков, то они есть неотъемлемая часть меня самого. Какой уж есть.

В первом классе всё те же строгие и скромные мужчины. Но постарше. Заметно. Не иначе, генералы или около того. Один из них приказным тоном велел мне очистить место у окна. С чего бы это вдруг, я ведь сидел согласно купленному билету. Затевать свару не хотелось, и я просто спросил «Herr General, was wollen Sie?», и генерал — если это был генерал — сник. На вид ему лет пятьдесят, так что войну он мог и захватить, даже и Берлин брать мог, но тогда откуда такой пиетет к разбитым вдрызг немцам? Думаю, его тоже инструктировали — в конфликты не вступать, на провокации не поддаваться. И он, видно, заметил, что одет я не по-офицерски. Потому генерал улыбнулся, сказал «найн, найн, битте» — и сел тоже согласно полученному билету. Не думаю, что он покупал его, билет, на свои. Всё-таки сорок рублей разницы за право посидеть четыре часа в кресле чуть поудобнее — это перебор даже для генерала. Вернее, тем более для генерала. Генералы ценят комфорт, очень ценят, но только за казенный счет. За свой счет пусть лейтенанты пыль в глаза пускают. Может, он и меня за лейтенанта поначалу принял? Молодого, да раннего? Зятька чьего-нибудь?

Сейчас мы, набрав высоту, летим на высоте десять километров, самое время подремать. Я откинул спинку кресла, устроился поудобнее, надел черную шелковую маску для сна и стал дремать.

Полеты наяву

Дремалось неважно, в десять утра не очень и хочется, но думалось хорошо, как и положено в это время.

Итак, я в лечу в Ливию. Зачем? Сыграть в Турнире Мира. Зачем мне играть в Турнире Мира? Во-первых, это задание. Ответственное. Отстоять шахматную честь страны, привлечь внимание к успехам социализма посредством успехов спортивных. Во-вторых, заработать для страны валюту. Елико возможно больше. В идеале — миллион долларов. Нет, мне тоже достанется. Десять тысяч — долларами, остальное — чеками. Минус подоходный. Советскому человеку доллары и вовсе не нужны, зачем? С чеками же пошел в «Березку», да и купил, что нужно. Дубленку, магнитофон, телевизор, даже автомобиль. И в-третьих, нужно же чем-то себя занять! А там и в-четвертых, и в-пятых, и в шестых можно отыскать.

В чём печаль? Лечу один. Условия такие поставили организаторы турнира. Ни тренера, ни подруг. Строгости у них насчет подруг, в Ливии. Мораль. Да я и сам бы не решился оторвать девочек на два с половиной месяца от учёбы, от дел, и вообще… Нет, немного тревожно, как там они без меня, но только немного. Справятся! Может, ещё и лучше, чем со мной. Ладно, не буду грустить и тревожиться.

В чем проблемы? В деньгах, мой дорогой друг, в деньгах! Вот ума не приложу, что я буду делать с чеками. Будь их, чеков, тысяча или даже десять тысяч, я бы придумал. Но на миллион долларов чеков будет очень много. Чемодан. К счастью, деньги при социализме не несут возможности эксплуатации человека человеком. На них нельзя купить средства производства, запрячь людей и получать прибавочную стоимость. Нельзя купить землю и получать земельную ренту. Нельзя купить доходный дом и сдавать квартиры. Нельзя купить лес, нельзя, нельзя, нельзя — в том и великое преимущество социализма. Справедливое распределение доходов и от промышленности, и от сельского хозяйства, и от сферы обслуживания, и от всего остального. И себе хватает, и вот с Ливией делимся, да. И не только с Ливией. Как я услышал из разговоров, некоторые летят дальше, в Анголу. Поднимать целину, создавать промышленность. Не только, не только военные были на борту, но еще инженеры, строители и прочий интересный народ. Только они не первым классом летят, инженеры. Но ведь летят! Надеются построить завод, фабрику, плотину. И привезти домой чеков столько, что хватит на «Жигули». А некоторые умудрятся даже на «Волгу» наэкономить, питаясь бататами и прочими дарами Африки. Вот маменька рассказывает, как артисты — и какие артисты! — везут на гастроли супы в пакетиках, «письма с родины». Чтобы сэкономить сотню-другую и купить магнитофон или джинсы. То есть артисты хотели бы и того и другого, но знали, что совершенно невозможно требовать двух вещей разом при суточных в пять долларов.

Строители будут рады за три года заработать и привезти домой пять-шесть тысяч в чеках. А у меня этих чеков будет как у всего самолета. И не за три года, а за три месяца, даже меньше. И не завод я буду строить, не дорогу в джунглях, а двигать по доске деревянные фигурки.

Странно? Странно. Одно примиряет: не с наших народных денег заплатят мне этот миллион.

Хотя… Может, и с наших. Ну, и что должен сделать советский студент, комсомолец, спортсмен? Купить на все призовые шоколадки и раздать их ученикам подшефной школы? Много шоколадок получится.

Но.

Но призовые сначала заработать нужно. А уж потом подсчитывать, сколько шоколадок я смогу купить.

Ещё квартира московская. Отказаться? Опять же — зачем мне московская квартира, да ещё в таком доме? Страшное ведь место. Если приглядеться. Или взять, щоб було? Всегда можно вернуть городу, а то и обменять на двушку в Ессентуках. Или на трёшку. Или на две трёшки. Или на три. Когда надоест играть в шахматы, и захочется поработать курортным врачом. На полставки. Пятьдесят рублей в месяц. Мне хватит.

Стюардесса принесла обед. Не совсем обед, а вроде. Куриная ножка среди вермишели, салатик, три маленьких кусочка сыра… Не то, чтобы я был привередлив, но всё же международный рейс, первый класс… Вспомнилось, как командой мы летели в Америку, играть с Фишером. Там даже икра была в самолете. И вино. Вина я не пью, но сейчас…

Стюардесса вернулась за подносом.

Я случайно коснулся её руки. Или не случайно.

Дым. Дым едкий, разъедающий глаза, расплавляющий легкие. Крики в салоне. Удар. И темнота.

— Вам нехорошо? — спросила стюардесса.

— Нет… нет, ничего, всё прошло, — ответил я. Отдал поднос. И стал смотреть в иллюминатор.

Самолет упадёт. Сначала дым, потом падение. Все погибнут. Стюардесса-то точно. Нет, все, конечно. Не сегодня. Не завтра. Но скоро. Через месяц, через два.

И что делать, товарищ гроссмейстер? Фер-то ке?

Пойти сказать командиру экипажа? Во-первых, никто меня в кабину не пустит. Во-вторых, еще и пристрелят, среди пассажиров очень может быть спецагент со спецпистолетом — чтобы человека обезвредить, а дырку в иллюминаторе не пробить. Знающий товарищ говорил. В-третьих, даже если выслушают, подумают, что гроссмейстер от страха просто сошел с ума. Многие боятся летать. Некоторые сильно боятся. А порой, хотя и редко, сходят с ума. Иногда временно, иногда навсегда.

Хорошо. Приземлимся, и я пойду… ну, положим, в посольство. И скажу: здравствуйте! Я гроссмейстер Чижик, прибыл на Турнир, но в полёте было мне видение, что самолет скоро разобьется. Когда точно, не скажу. Почему? Не знаю. Может, что-то загорелось. Или террорист взорвал бомбу. Или еще что-нибудь.

И кто меня послушает? Подумают просто, что от чрезмерной нагрузки на мозги Чижик и того… свихнулся. С шахматистами это бывает.

Ладно. Еще вариант. Напишу анонимку, мол, командир Ту-154 распространяет слухи, порочащие советскую действительность. Или вообще американский шпион. Его, командира, станут проверять и на время отстранят от полета. Ну, допустим. И что? С чего я решил, что во время крушения на самолете был именно этот командир? Или, предположим, его проверят, поймут, что в анонимке поклёп, вернут в экипаж, но он, командир, из-за душевного расстройства примет неверное решение, результатом которого и будет падение?

Синдром Кассандры. Никто не верит в предсказания будущего. В психоневрологическом диспансере нам показывали пророков. Один говорил, что через десять лет атомная электростанция на Украине взорвется и засыплет радиацией полмира. Типичный случай нуклеофобии. Другой утверждал, что за Плутоном есть сотни и тысячи планет, внутри которых живет древняя цивилизация. Третий постоянно восклицал, что Китай — великая держава и скоро обгонит Америку. А Советский Союз, спрашивали его. Не будет никакого Советского Союза, отвечал больной. Пропадет Советский Союз. Убьют его. Кто ж убьет, допытывались мы, враги, интервенты? Нет, отвечал тот. Коммунисты и комсомольцы. И КГБ. Ну, сумасшедший, что возьмёшь.

Вот меня к ним и определят. До кучи. И никогошеньки я не спасу. Это не в шахматы с Фишером играть, это жизнь.

А, может, я и в самом деле нездоров? Мне часто кажется… всякое. В той квартире, что мне сватают, я видел кровь на стенах. Много крови. Которой там, разумеется, не было. В таком количестве. Колю Васина вижу часто, того, кто погиб, не начав даже учиться в нашем славном институте. Не только вижу, а и порой разговариваю. А, главное, часто снится мне горящий Чернозёмск. Полностью горящий, целиком. И я горю вместе с ним. Мировая война, да. И, рассуждая объективно, я и в самом деле сумасшедший. Что-то изменилось в сознании. Резко. Тем летом, когда я поступал в медицинский институт. Взамен я получил способность невероятно сильно играть в шахматы. Как, отчего? Опухоль? Но уже четвертый год идёт. Никаких признаков, кроме снов, призраков и видений. Ага, никаких, будто призраки и видения — это пустяки. Но я обследовался на кафедре физического воспитания и лечебной физкультуры, и у хорошего невропатолога, и рентгенографию черепа делал по знакомству. Ничего пугающего не нашли. Значит, не опухоль. Обыкновенная шизофрения. И поэтому молчи. Терпи и молчи. Молчи и терпи. И думай, думай, думай, вдруг что и надумаешь.

А тут и самолет пошёл на посадку. Сел гладко, стакан воды бы не расплескался в руке. Пилоты — мастера. Машина — ласковый и нежный зверь. Ну да, опасаюсь я полетов, плюс еще волнение перед турниром, вот и дал слабину.

Прямо в аэропорту меня встретил сотрудник посольства. Сосед по перелёту не знал, что и думать обо мне: кто я, немец? Или советский человек, но сын очень большой шишки?

Я Чижик. Но ему, соседу, видно, не до шахмат, раз не узнал меня. Что слава — тлен.

К тому же я был в солнцезащитных очках. И в салоне самолета тоже. Хороших, немецких. Сорок марок, однако. Что ни думай о собственном здоровье, а солнечный свет меня угнетает.

А тут, в Триполи, солнце светит пятикратно против Чернозёмска. Высоко-высоко и ярко-ярко. Нельзя без солнцезащитных очков. И легкой шляпы-канотье, сто десять марок! И костюм из чесучи. На мне. А в чемодане еще два. И — сюрприз от девочек — авторский летний костюм а ля матрос черноморского флота. Легкая парусина, полувоенный покрой. Никаких шорт, ни-ни. Солнце вызывает рак кожи. Научно доказано. Наши прабабушки это понимали: в солнечный день ходили с зонтиками, в длинных юбках, в кофтах с длинным рукавом, или носили нитяные перчатки. У меня тоже есть перчатки. Лайковые. Две пары. Но на весь турнир не напасешься. Надеюсь, у них найдется приличная химчистка. И прачечная.

Об этом я и спросил посольского человека, атташе по культуре, пока ждал багаж.

— В Триполи есть, безусловно. Вполне европейского качества. А в Джалу — не знаю.

— В Джалу?

— Это особый город, одна из резиденций Каддафи. В пустыне.

— В какой пустыне?

— Сахаре, какой же ещё. Завтра в девять утра туда отправится самолёт, специальный рейс для участников турнира. Вы отдохнете и переночуете в посольстве, а утром мы доставим вас в оргбюро турнира, откуда участники отправятся в аэропорт. Нет, не международный. Военный. В Джалу летают с военного аэродрома.

Мы приехали в посольство. Не шикарное, нет, но своеобразное. Колоритное. При виде посольства на ум приходит дом Верещагина из «Белого солнца пустыни». Ну, побольше, но похож. Может, из-за белого солнца. Настолько белого, что кажется черным. Физики говорят, что солнце — абсолютно чёрное тело.

Вид из окна посольства

Мне показали комнату. Какая уж есть.

— Я бы хотел ознакомиться с городом.

— Тут днём жарко, за сорок. Нет, не думаю, что это хорошая идея. И, нужно сказать, Триполи — не самый безопасный город. Арабы, конечно, большие друзья нашей страны, но вас они могут принять за англичанина или француза, вы ведь арабского не знаете?

— Не знаю.

— Ну вот, а англичан здесь недолюбливают. Как и европейцев вообще. Кроме нас, конечно. Нет, посидите, почитайте прессу, посмотрите телевизор… правда, телевидение тоже на арабском языке. Посол увидится с вами вечером. Штат у нас небольшой, а работы последнее время невпроворот, вы же видели — полный самолёт, — я понял, что атташе хочет от меня отделаться. Да и в самом деле, что он мне, нянька, что ли? Посижу в комнате. Подумаю. А там видно будет.

Вид из окна был унылый, даром, что столица. Даже столбы с проводами выглядели провинциально — деревянные, темные от пропитки, с белыми изоляторами на стальных крюках. Как у нас в Сосновке. И редкие прохожие в белоснежных одеяниях. И в небелоснежных. И в обыкновенных европейских костюмах — квартал, в котором размещалось посольство, был не из последних. Но и не из первых. Далеко не из первых.

Ну, и скажи я сейчас атташе о своих видениях — что он подумает? Ничего хорошего он не подумает. Может, я на солнце перегрелся, или просто побрекито.

И в самом деле, куда мне идти, одному в арабском городе? Заблужусь, как Геша Козодоев по Стамбулу, шьёрт побьери. Если то был Стамбул.

А гидом моим атташе явно быть не хотел. Или не мог. Действительно, целый самолет прилетел. Да хоть и половина — это же множество людей и множество проблем. Серьёзных. Не в деревяшки играть они будут. И потому в посольстве горячие деньки.

Но тут пришел… даже не знаю посольского штата, кто-то из обслуги. Местный, смуглый араб, и на ломаном английском спросил, не желаю ли я кофе или чего-нибудь ещё.

Я не стал выяснять, что стоит за этим «чего-нибудь», и согласился на кофе.

Кофе был отменный. То ли по-арабски, то ли по-турецки, но и крепкий, и ароматный. Вот только горький. Так и положено. Турки сладости к кофе вприкуску любят.

Но я был оставлен без сладкого.

— Под крылом самолета о чём-то поёт пустыня, пустыня моя… — звучал в голове Магомаев. Нет, он не пел эту песню на самом деле, но я, как музыкант, могу вообразить, что пел. И сейчас поёт.

А под крылом — действительно, пустыня.

Мы летели в Джалу — город, о котором в посольстве знали крайне мало. Да ничего не знали, если начистоту. Небольшой городок в двухстах километрах к югу от Бенгази. Кажется. Потому что на картах не значится. Промышленного значения не имеет. По некоторым данным, там находится одна из резиденций лидера Ливийской Революции полковника Муаммара Каддафи. Иностранцы в Джалу не бывают, и трудно было бы им там быть: для поездки нужно особое разрешение, которое пока никому не давали. Да никто и не просил, если честно. Потому что ведет туда грунтовая дорога, которая и не дорога вовсе, а так… верблюжий шлях. Связь с миром осуществляется авиацией. Ливийской, естественно.

Вот нас и переправляют — ливийской авиацией. Самолет, правда, наш, советский, Ан-24. Но экипаж ливийский. Военные летчики. В посольстве сказали, что они учились пилотировать в Советском Союзе. Что радует.

Нас, пассажиров, едва треть салона. Пятеро участников турнира. Остальные уже там, в Джалу, со вчерашнего и позавчерашнего дня. Несколько арабских журналистов. И еще военные. По своим делам летят.

Шахматистов распознать легко. По европейскому цвету лица. И по несколько озадаченному виду. Восток, он восток, хотя для меня лично это запад. Двадцать градусов к западу от Черноземска. Разница во времени — два часа. Что приятно — никакого десинхроноза не будет. Два часа разницы — сущий пустяк.

С соперниками мы обменялись коротенькими моргенами. Между собой они говорили больше — тут все друг друга знают, на турнирах встречались не раз, не два и не пять. А я в таких эмпиреях человек новый. Хотя и обладатель очень высокого рейтинга, но что рейтинг, личные знакомства важнее.

Ничего, познакомимся. За два-то с половиной месяца.

Стюардесс в самолете нет, это вам не «Аэрофлот». Вместо симпатичных девушек в синей форме — сержанты. Впрочем, мундиры на них сидят хорошо.

Нет, вина не предлагают. Водки тоже. Только безалкогольные напитки. Минеральную воду. Да, да, боржом! Натуральный советский боржом! Не думаю, что специально для меня, просто наша внешняя торговля порой творит чудеса. Я слышал, что в Танзанию как-то отправили партию валенок. Зачем? Не знаю. Кто их купил — тоже не знаю. Но факт есть факт: я сижу у окна и пью боржом из разового картонного стаканчика, гляжу в иллюминатор, и вижу под крылом самолета море песка. Океан песка. Потому что внизу — знаменитая Сахара. По которой когда-то бродили стада антилоп, водились львы и слоны, но это было давно, во времена первых фараонов. Сейчас это пустыня, но дайте срок — и Сахара станет самым цветущим местом на Земле! Вождь Ливийской Революции победит и пустыню! Так написано в брошюрке, что мне дали в самолете.

Оно бы и хорошо — победить пустыню. Чтобы внизу была многажды описанная Жюлем Верном, Буссенаром и прочими беллетристами саванна, населённая слонами, туземцами и отважными путешественниками. Но, опасаюсь, в двадцатом веке не получится. Вряд ли. Может быть, позже.

И я представил, как с помощью антигравитатора поднимаются в воздух огромные айсберги, которые только мешают судоходству, поднимаются и переносятся сюда, в Сахару. Посреди знойной пустыни в ложах высохших сотни тысяч лет назад озёр появляется массивы льда, миллиарды тонн пресной воды. За какое время он растает? Сухие ветры будут жадно поглощать испаряющуюся влагу, но, поглотив, станут не такими уж и сухими. А там в озеро доставят новый айсберг, и ещё, и ещё, и ещё…

От сладких грёз меня отвлекло поведение самолета. И уши заложило, и земля ближе.

Похоже, идём на посадку.

Надеюсь.

Летели, летели — и сели.

Нет, нормально сели. Тряхнуло немножко, вода в стаканчике расплескалась, но не страшно. В Сахаре всё сохнет быстро.

Трап на нашем самолете свой, собственный, OMMP. По нему и сошли на священную землю Джалу. Почему священную? А вся ливийская земля священная.

Воздух сухой, но пахнет, понятно, техникой. Моторы самолета медленно остывают, но запах прогресса, он и есть запах прогресса.

Джалу, аэродром

Подъехал автобус. Опять наш, опять советский, «ПАЗ». С виду новенький, но немножко в пыли.

Из него выскочили двое — именно выскочили, весело и энергично. Одинаковы с лица — почти. Поприветствовали нас на священной земле, и пригласили в автобус. О багаже не беспокойтесь, багаж вам доставят своевременно.

Ага, ага. Значит, будут досматривать. Искать оружие, наркотики, спирт и прочие неположенные вещи. В посольстве предупредили. Всё самое интересное я взял с собой в сумку на ремне. Нет, ни оружия, ни наркотиков, ни водки. Просто то, что должно быть под рукой в чужой стране. Документы и деньги.

Никто на мою сумку не покусился.

Сели. Поехали. Предупредили, что ехать недалеко, но сколько километров в ливийском недалеко, не сказали. А это важно: в салоне было все пятьдесят, если не шестьдесят. Воздух, конечно, обдувал из открытых окон, но надолго нас не хватит.

А надолго и не понадобилось. Город показался внезапно, вдруг. Небольшие глинобитные домики, домики побольше, и, наконец, дома из камня и даже бетона. Но немного. На вид — поселок городского типа, не больше. С гостиничкой, с домом культуры и прочими социально-бытовыми объектами. С мечетью, да.

К гостиничке мы и подъехали. Корочкой не покрылись, но начали подрумяниваться. Нет, не такая уж она и маленькая. Два этажа, но длинные. Небоскреб на боку. А сверху похожа, думаю, на букву Щ.

В гостиничке было прохладно, жалюзи на окнах приглушали свет до терпимого. И внутри она была куда лучше гостиниц наших райцентров. Чувствовалось, проектировал ее лучший ученик Корбюзье, а потом декоратор попользовался открытым счетом, не жалея денег заказчика.

Нас встретили радостно, как лучших друзей. Минута, другая, десятая — и я в своем покое.

Номер как номер. Сегодня они, номера, напоминают загадку из детского журнала, «найдите восемь» отличий, хоть в Дортмунд приезжай, хоть в Тиссайд, хоть в Вену. Нет, конечно, номер номеру рознь, но рознь эта больше от цены зависит, нежели от местоположения.

Здесь номер был, как говорят москвичи, вполне. Что вполне — это уж каждый сам додумывается. Нет, до Лас-Вегаса далеко, но жить можно. Комнатка поменьше — спальня, комнатка побольше — всё остальное. Телевизора нет.

Десять недель!

Дома казалось, что ничего страшного в этом нет. Подумаешь, десять недель! Наши ребята на десять недель в стройотряд едут, вкалывают от зари до зари, живут в условия — ну, последнее время сносных, но не более, — строят коровники или убирают яблоки, чтобы за лето заработать рублей пятьсот или около того. А у меня прекрасный номер с видом на городок в пустыне, я буду играть три дня в неделю — значит, четыре буду отдыхать, и заработаю денег больше, чем весь наш медицинский институт имени Николая Ниловича Бурденко за лето. Ну, постараюсь заработать.

Но здесь, на месте, приходит осознание, что всё не так просто.

Пришёл, увидел, победил — звучит бодро, но ничего не говорит о цене побед.

Не постоим, да.

Постучали в дверь.

Принесли багаж. Два чемодана, побольше и поменьше.

Хорошо. А то я уже успел соскучиться.

Открыл. На первый взгляд, следов досмотра не видно.

На второй — тоже.

Может, и не досматривали их вовсе? Или просветили рентгеном, дали понюхать собачке? Или решили, что потом, уже в номере, горничные проверят?

Кстати, а какие здесь горничные? Можно ли им доверить погладить мои костюмчики?

Нет, посмотрю сначала, как другим погладят. На результат.

Однако, пора обедать. Как, собственно, здесь обстоит с этим дело?

Я развесил и разложил вещи.

Снова постучали. Вошел бой, в нарядном мундире, в каскетке, в белых перчатках, и подал мне конверт.

— Послушайте, — спросил его я, протягивая франк (Ливия — средиземноморская страна, любая валюта в ходу), — где тут можно поесть поблизости?

— В ресторане, первый этаж, левое крыло, — ответил бой, поклонился и исчез вместе с франком.

Ну конечно, где же ещё.

В конверте было приглашение присутствовать на жеребьевке, которая состоится в шестнадцать часов в Зеленом Зале. Первый этаж, правое крыло.

Время ещё было. Я принял душ, переоделся и отправился на поиски пропитания. По дороге разглядывал гостиничку. Впечатление, что гостиница была рассчитана на избранную публику, но какую? Гостей полковника? А гости так и не приехали… Вместо них приехал шахматный цирк. Тоже хорошо.

Ресторан небольшой, на две дюжины столиков. Но столики Агглани, девятнадцатый век, если не ошибаюсь. Красное дерево, мрамор, зеркала, плюш и бархат. Да, атмосфера девятнадцатого века, как её показывают в костюмированных фильмах.

И прохлада.

И никого.

Получается, я самый голодный.

Официант подошел быстро, но величаво. Араб, ливиец, но манеры европейские. Ну, я так думаю — опыт-то мой невелик.

— Все свежайшее, иначе не бывает. Самолет из Бенгази доставляет продукты дважды в день! — уверил он меня.

И я заказал средиземноморский обед. Как рекомендовали в посольстве. Сам-то я на средиземноморье не был. И сейчас — весьма условно.

— А далеко до Бенгази? — спросил я.

— Час лета, чуть больше, — ответил официант.

Вроде и ответил, вроде и нет. Час лета — для какого самолета? Следует думать — небольшого. Не будут же дважды в Ан-24 день гонять за провизией?

Когда я попытался расплатиться, официант сказал торжественно, что всё — за счет Лидера Ливийской Революции.

Приятно, да.

Но чаевые взял, чаевые — это святое.

А я пошёл искать Зеленый Зал. Спросил у портье на стойке, тот дал мне в сопровождающие боя.

Нашли.

Обычно жеребьевка — событие довольно заметное. Шахматисты, функционеры, корреспонденты и болельщики. Последних — больше всего.

Здесь же было слишком уж скромно. Ну да, дюжина функционеров, дюжина представителей власти, полдюжины корреспондентов и шахматисты.

Но никаких болельщиков!

Светили юпитеры, событие снимали на кинопленку.

Представитель страны-организатора говорил по-арабски. Остальные ливийцы внимали и в нужных местах аплодировали. Аплодировали и мы — из вежливости, да и нужно же было что-то делать.

Потом жеребьевка.

Фишер! Карпов! Спасский! Ларсен! Портиш! Бирн! Хюбнер! Андерсен! Смейкал! Мекинг! Горт! Любоевич! Ульман! Георгиу! Тимман! И, наконец, встречайте — Чижик!!!

Встретили.

Турнир да, турнир собрал самый сильный состав за всю историю шахмат. Средний рейтинг две тысячи шестьсот сорок, шестнадцатая категория. Мог бы и выше быть, будь здесь Петросян, Корчной, Геллер, Полугаевский, Таль вместо Тиммана и его команды. Но это получилось бы первенство Советского Союза, а у организаторов — вернее, Организатора — другие планы. Лучшие шахматисты выбрали Ливию, а не Израиль!

Выбрали, да. За такие-то деньжищи. Да вот хоть меня взять! Что бы я выбрал, будь у меня выбор: поехать на шахматную Олимпиаду практически забесплатно (Спорткомитет, конечно, за победу дал бы премию, но небольшую), или поехать на турнир, где играют Фишер, Карпов, Спасский, Мекинг и Чижик? И где даже за последнее место приз — тридцать тысяч? Но каждый-то надеется занять место повыше. Например, шестое место — двести тысяч долларов! Огромные, действительно, огромные деньги. Хотя… Смейкал и Горт — из братской Чехословакии, Ульман — из братской Германской Демократической Республики, Портиш — из Венгрии, Георгиу — из Румынии, Любоевич — из Югославии… Ладно, о Югославии всяко говорят, но остальные то — из братских соцстран. Как там они с призовыми? По десять тысяч себе, остальные бонами, сертификатами, чеками? А есть ли в Венгрии «березки» или что-то подобное? А в Румынии? А в Германской Демократической Республике? Нужно бы спросить. И спрошу. Нам тут две с половиной месяца соревноваться. Пуд не пуд, а килограмм-полтора соли мы вместе съедим. А помножить на всех шахматистов — пуд и получится. Даже больше.

Потом…

Потом от имени организаторов всех пригласили на торжественный ужин. Вот почему в ресторане никого не было — не хотели перебить аппетит.

Народ потянулся в ресторан. Нет, не все. Снимавшие сюжет поспешили на выход, туда же и ливийские чиновники.

— На самолет спешат, — сказал Спасский. Он подошел ко мне и встал рядом.

— На самолет?

— Да, летят в Бенгази. Там срочно проявят пленку и запустят в вечерний выпуск новостей. Остальным придется есть с рук ливийского телевидения. Умно придумано, — он протянул руку, и я её пожал.

Давным-давно, три года назад, он шибко на меня рассердился. Считал, что я подсидел Кереса, хитростью и неправдой занял его место на чемпионате Союза. Даже хотел наказать выскочку, в королевском гамбите. Ту партию я выиграл, выиграл и чемпионат, а потом много чего еще, и Спасский со мной примирился. Ну вот есть такой Чижик, что ж поделать. И теперь мы общаемся вполне корректно, и даже порой бываем на одной стороне в спорах об истине.

— Вы здесь давно, Борис Васильевич? — спросил я.

— Четвертый день. По совету Ботвинника приехал загодя, чтобы привыкнуть к месту.

— И как, привыкли?

— Скорее да, чем нет. Если гулять только утром и вечером, то ничего страшного. Днём, конечно, жарко, в тени под пятьдесят, но зачем стоять в тени? А в отеле хорошо. И даже есть бассейн.

— А как тут с химчисткой, прачечной?

— Прачечная своя, а химчистки нет. Химчистка в Бенгази. Туда самолет летает, вот на котором телевизионщики утром прилетели. А сейчас улетают.

— Какой самолет, не знаете?

— Знаю. Ан-2, наш, родной кукурузник.

— Значит, Бенгази недалеко?

— Относительно. Двести километров к северу.

— И кроме самолета — никак?

— Есть дорога, плохонькая. Грузовику часов пять ехать, шесть. Но ездят редко, караван в неделю. И реже.

— Караван?

— По пустыне в одиночку ездить опасаются. Вдруг какая поломка?

Мы шли к ресторану неспешно. Куда спешить? Развлечений тут немного, потому имеющиеся нужно растянуть подольше.

— Вы почитать с собой что-нибудь привезли? — спросил Спасский.

— Немного. Томик Гоголя, избранное.

— Гоголя… — разочарованно протянул Спасский.

— И журнал с новой повестью Стругацких.

— Какой?

— «Тучи на границе».

— Не слышал.

— Так она ж новая. В нашем журнале выходит, в «Поиске».

— Большая?

— Не маленькая — для повести. Восемь листов. И еще Казанцев, и многое другое. «Поиск» толстенький журнал.

— Дадите почитать?

— Дам. Я взял и на Карпова.

— На Анатолия? Вы не боитесь с ним встречаться?

— Не боюсь. Но что-то я его не вижу. Где он? И Фишера нет.

— С ними все в порядке. Они сейчас в Бенгази. Завтра утром прилетят, — и, предупреждая вопрос, он продолжил: — Отдельную пресс-конференцию дают. Ливия хочет получить от турнира максимум дивидендов. Но увы…

— Что увы?

— Увы, но здесь, в Джалу, телевидения нет. И кинотеатра нет. И танцев не будет. Десять недель шахмат — и только. Тяжело.

— Ну, за такие-то деньги можно и без танцев потерпеть.

— Можно, — согласился Спасский. — Кстати, о деньгах. Вы подписали соглашение? О десяти тысячах, по решению Совмина?

— Подписал, — ответил я.

— А я нет, — удивил меня Спасский. Впрочем, не очень и удивил, я ждал от него нечто подобное.

— Но ведь это постановление Совмина, как не подписать? Оно имеет силу закона.

— Ну, не совсем. Вот я не подписал, и как этот закон на меня повлияет?

— Уж придумают как.

— Это вряд ли.

— Но почему? Какая в сущности, разница, доллары или чеки?

— И что я буду в Париже делать с чеками? Ездить отовариваться в Москву?

— Ну да, ну да…

Действительно, Спасский переехал к молодой жене, в Париж, и живёт теперь там.

— Париж, Михаил, прекрасный город — если у тебя достаточно денег. Денег, а не чеков.

— Не буду спорить. Я не был в Париже.

— Это поправимо. На будущий год там будет крупный турнир. Считайте, что получили приглашение, — мы дошли, наконец, до ресторана.

Зря я обедал.

Авторское отступление

Итак, турнир в Ливии. Состав я подобрал, исходя из задачи: собрать лучших в одном месте.

Но, если бы приглашали только исходя из рейтинга, это был бы чемпионат СССР, пусть открытый.

Вот рейтинг-лист на первое января 1976 года:

FIDE top 10 by Elo rating — January 1976.

Anatoly Karpov Soviet Union 2695.

Viktor Korchnoi Soviet Union 2670.

Tigran Petrosian Soviet Union 2635.

Lev Polugaevsky Soviet Union 2635.

Boris Spassky Soviet Union 2630.

Bent Larsen Denmark 2625.

Lajos Portisch Hungary 2625.

Efim Geller Soviet Union 2620.

Ljubomir Ljubojević Yugoslavia 2620.

Henrique Mecking Brazil 2620.

Как видно, шестеро из десяти советские, причем первые пять верхних мест — только наши. И их фамилии были известны практически каждому.

Было же времечко…

Сегодня в первой десятке наш только один. На шестом месте. И вот так, без Интернета, вряд ли многие назовут этого нашего.

Струны рояля удерживает в натянутом состоянии чугунная рама, прочная и массивная. Но и чугун, и, особенно, струны не идеальны. Со временем они деформируются, устают, и степень натяжения изменяется. Влияет и температура: всяк знает, что при нагревании предметы расширяются, а при охлаждении наоборот. Поэтому рояль приходится настраивать. Не сказать, чтобы часто, но и не то, чтобы совсем уж редко.

Этот рояль был настроен хорошо. Средних размеров, салонный, он и стоял в музыкальном салоне гостиницы. Я подсел к инструменту. Неделю как не касался клавиш. А тут — коснулся.

Играл минут сорок. Начав с «Турецкого марша» Моцарта и закончив «Караваном» Эллингтона. Получилось на удивление неплохо. Может, пустыня тому причиной?

Вчера играли первый тур. Я встречался с Хюбнером. Оба играли аккуратно, но я оказался аккуратнее, и потому к сороковому ходу получил неудержимую пару проходных пешек. Победа. Спасский выиграл у Георгиу, Фишер — у Портиша, Карпов отложил партию с Бирном в лучшей позиции, и теперь доводил её до победы. Остальные сыграли вничью.

Регламент щадящий до чрезвычайности. Масса времени на восстановление. Особенно для тех, кто не откладывает партии. Ничего, мешающего остроте, глубине и ясности шахматной мысли — ни спиртного, ни доступных женщин, ни прочих соблазнов. Почти монастырская жизнь. Возможно, организаторы считали, что это позволит создать партии невиданной красы и глубины. Или рассчитывали на то, что к Ливии будет приковано внимание всего шахматного, а затем и нешахматного мира. Или просто в пустыне живут неспешно. Как тысячу лет назад. Куда торопиться, если мир вечен? Живут и нас хотят приобщить к этой жизни.

Ну да, ну да. Чего только не придумаешь в условиях покоя. А тут, и в самом деле — покой. Относительный, конечно. Но. Не нужно никуда идти — потому что идти некуда. И телевизора, пожирателя времени, тоже нет, равно как и других зрелищ. Есть газеты, их доставляет самолет, и местные, и европейские. Европейские — с опозданием в три дня. Но читать нет желания. Весь мир отсюда настолько далек, что кажется, будто его и вовсе нет, внешнего мира. А есть только то, что есть. Вот этот рояль, например. Рояль в пустыне.

Отозвалось робко. Издалека. Но я запомнил, да.

Запомнил и прошёл в ресторан. Не голоден, но чашка кофе меня подбодрит. Здесь хороший кофе. Даже отличный. К тому же — даром! Волшебное слово — даром!

Тут меня и нашёл Спасский.

— Скучаете? — спросил он.

— Нисколько, — ответил я. С чего бы мне скучать, в самом деле? Находясь в центре шахматного мира? С настроенным роялем? С томиком Гоголя? Ну, хорошо, допустим, скучаю, но зачем признаваться? — Я, Борис Васильевич, чувствую себя космонавтом на дальней станции в ожидании встречи с пришельцами.

— И кто же здесь пришельцы?

— Так нет их пока. Потому и ожидаю.

— Понятно… — протянул Спасский.

И тоже взял кофе.

— Вы обещали мне дать журнал, — сказал он мне.

— Он у меня в номере. Можем прямо после кофе и пойти.

— Я слышал, вы его и издаете, журнал «Поиск»?

— Принимаю посильное участие. Первый читатель.

— Но, говорят, весь ваш гонорар за матч с Фишером ушел на этот журнал?

— Положим, не весь, но да, часть гонорара.

— Однако вы ведь не собственник журнала?

— Ни разу. Я советский человек, Борис Васильевич, какая может быть собственность.

— И, чисто теоретически, вас могут уволить, и всё?

— Чисто теоретически — могут, да. Конечно.

— А вот если бы вы издавали такой журнал в Париже, то были бы полновластным хозяином. Теоретически.

— Я уверен, что если бы «Поиск» издавался в Париже, у него было бы десять подписчиков. Или сто. В лучшем случае — тысяча-другая. Парижанам, всей Франции нет дела до современной советской фантастики. То есть издание было бы заведомо убыточным. А у нас — у нас за подпиской гоняются. Подпиской на журнал награждают отличников. И журнал приносит приличную прибыль. Практически, а не теоретически.

— Но что вам до прибыли?

— Во-первых, прибыль идет государству, чему я, как сознательный гражданин, только рад: деньги стране нужны. На школы, на больницы, на стадионы, да много на что. Во-вторых, у нас внедрены элементы хозрасчета, и сотрудники заинтересованы в прибыли материально. Заработная плата в «Поиске» выше, чем в других журналах. Заметно выше. И я тоже получаю там зарплату.

— Действительно, — сказал Спасский, но как-то странно сказал. — И велика ли зарплата, если можно спросить?

— Да можно, чего уж. Нормальная зарплата. Хотя, конечно, не она основной источник моих доходов, но заработанный рубль есть заработанный рубль. Ценится особо.

— Но все-таки Париж есть Париж.

— Не поспоришь. А Москва есть Москва. А Сосновка есть Сосновка. У всякого места своя прелесть. Возвращаясь к Парижу: я изучал материалы по «Континенту», парижскому литературному журналу. Так ведь он на дотации, этот «Континент», сто тысяч долларов в год выплачивают через Шпрингера известные антисоветские силы. Зачем мне такое? Нет, нет и нет. И не уговаривайте.

— Да я и не уговариваю, — смутился Спасский.

— Ну да, ну да. Просто добрые знакомые попросили провентилировать вопрос, не так ли?

— Не то, чтобы добрые…

— Вот-вот. Так и скажите им, мол, Чижик пока не готов, Чижик глуп и ограничен, Чижик считает, что ему и так очень хорошо живётся, — я допил кофе и откланялся.

Вид на жительство, а то и гражданство Франции — дело непростое, и если тебя просят о пустяковой услуге, ну там склонить Чижика к смене флага, как отказать? Франция любит шахматистов-чемпионов. Александру Алехину дала гражданство, теперь вот Спасскому обещает гражданство, ну, и впрок заготовить бы неплохо местечко для Чижика. Оно ведь ничего не стоит, мы, шахматисты высшего полета — граждане выгодные. Одних налогов сколько платим…

Но всё-таки такое внимание настораживает. Как настораживает хорошо настроенный рояль и боржом. Без лишней скромности понимаю, что я известный шахматист. Но и только. Не физик-ядерщик, не ракетчик, не специалист по чуме или сибирской язве.

Или просто так сложилось — с боржомом? Минералка известная. Хрущеву, читал, американцы подарили ящик кока-колы, он отдарился боржомом, и с тех пор за границей боржом — статусный напиток.

Не знаю.

В своем номере я пробыл недолго. Только-только послушать радио, верный «Грюндиг». В диапазоне FM, понятно, ничего — своей станции или ретранслятора в Джалу нет, а до Бенгази далеко, FM ловится только в прямой видимости антенны передатчика. AM — это вечером, а днём прохождение неважное. И, наконец, короткие волны. Наше всё. В диапазоне пятнадцати метров и Би-Би-Си, и «Голос Америки», и, конечно, «Московское радио». На английском языке.

Вот!

Под Черниговым разбился самолет «Ан-24», рейс «Винница — Москва». Погибли все, более пятидесяти человек. Об этом сообщали и американцы, и британцы. Московское же радио сообщило о завершении посевной в Смоленской области. Тоже новость, конечно.

И ещё — коротенько — что в Ливии начался международный шахматный турнир, а в Израиле — шахматная Олимпиада. Большего от всемирных новостей ждать не стоило. Уже то, что упомянули — достижение шахмат.

Я выключил приемник. Из экономии. Как здесь с батарейками, не знаю. «Кроны» хватает на пятнадцать часов, если негромко. Немецкие или американские батарейки работают подольше, но у меня только наши. В Триполи возможности купить не было. Есть парочка запасных, на обычный турнир хватило бы за глаза, но на десять недель? Придется экономить.

Быть может, катастрофа «Ан-24» мне и привиделась? Стюардессу перевели на внутренний рейс? Или у неё там летела сестра или близкая подруга?

И как её, катастрофу, я мог предотвратить? Самолеты падают. Нечасто, но регулярно. Не один, так другой. Единственное, что реально сработает — просто отказаться от полетов. Категорически и повсеместно. Но разве это выход? И я не Император Вселенной.

Я переоделся в костюм от Лисы и Пантеры. Морской, да. В пустыне он особенно к месту. Ткань прочная, немаркая, для прогулок в самый раз.

И я пошел прогуливаться.

Вместо бескозырки у меня был берет с помпоном, на французский манер. От перегрева защищает, помпон — если его смочить водой. Сам собою дошёл, собственным умом.

Городок невелик. Совсем невелик. Каборановск куда больше. Да что Каборановск, Сосновка тоже больше. Но выглядит Джалу чистенько, опрятно, светло.

Прохожих мало. Видно, без дела по солнцу ходить здесь не принято. Плюс сорок — и то в тени.

И я тоже старался идти тенистой стороной. Зашел в лавку. Продают здесь всякие нужные местным жителям товары, а на туристов нет, не рассчитано. Я достал из кармана батарейку, «крону», показал хозяину, мол, вот что мне нужно. Тот покачал головой с сожалением — нет у него, увы. Я спросил, а где бы найти, но тот опять покачал головой, не понимает. Хорошо, спросил на немецком — опять не понимает. А по-русски? И по-русски не понимает. Жаль. Хотя если бы я в Сосновке стал спрашивать продавщицу сельпо по-английски, по-немецки и по-арабски, она бы тоже не поняла. Да и нет в сельпо батареек «крона». Нет, они не большой дефицит, в Чернозёмске, в радиотоварах есть почти всегда, но вот в нашем сельпо отсутствует. Спроса нет. А батарейка «крона» товар прихотливый, свежую люблю, старую нет.

Лавка, что же ещё

Увидел длинную рубашку, в которой обыкновенно ходят здесь. Белая, хлопок. Достал долларовую банкноту, показал пальцем на рубаху, потом на доллар.

Двадцать — ответил хозяин лавки. Два раза растопырил пальцы обеих рук. Ага, ага. Пять — показал я. Пятнадцать — показал торговец. Пять, показал я. Торговец помотал головой, мол, не пойдет. Я развернулся и пошел прочь. Уже однажды торговался, опыт есть. Молнией торговец нагнал меня. Десять!

Семь — ответил я.

Сделка!

Ещё я купил куфию, красную шапочку-шашию, кожаные сандалии и местные штанишки. Гулять, так гулять.

Тоже поторговались, как без этого. Нужно же чем-то заняться. И хозяину лавки развлечение.

С обновками я вернулся в гостиницу. Кстати, названия у гостиницы нет, во всяком случае, я его, название, не знал. Нет, вывеска была, но с арабской вязью.

И так — десять недель?

Я опять выпил чашечку кофе. Чашечки здесь небольшие, на сто граммов. Чёрный кофе без сахара, но есть щербет, рахат-лукум и ещё с полдюжины сладостей. Я предпочел рахат-лукум. Чуть-чуть, граммов пять. Умеренность и аккуратность.

А потом пошёл к директору турнира.

Главный арбитр, просто арбитры на Турнире Мира немцы. Их пригласили организаторы, чтобы всё было как положено на шахматных турнирах. С главным судьей, господином Шмидтом, я даже оказался знаком — он судил Дортмунд. Но директором был господин Бадави, ливиец лет тридцати. В штатском.

К нему я и зашёл. Не на авось, нас просили по всем вопросам обращаться именно к господину Бадави.

Господин Бадави тоже пил кофе — и предложил мне. Я поблагодарил и отказался, мол, только что выпил чашечку.

Чему он обязан радостью лицезреть меня, спросил господин Бадави.

Я бы хотел учиться арабскому языку, ответил я. Не мог бы господин Бадави порекомендовать учителя?

Господин Бадави если и удивился, то виду не подал. Просто сказал, что вот так сразу ответить он не может, но через самое непродолжительное время я узнаю, получится ли это здесь. Джалу — небольшой город, объяснил он, а в небольшом городе учителя найти труднее, чем в большом.

И мы расстались.

Верно, будет звонить в Триполи. Такие вопросы требуют согласия высшего руководства. Ну, и у нас, думаю, захоти какой-нибудь иностранец вот так изучать русский язык, наши тоже позвонили бы Куда Нужно.

И я отправился примерять обновки.

Глупо? Не думаю. Если бы араб, оказавшись в Чернозёмске, решил сменить традиционную арабскую одежду на нашу — показалось ли бы это нам глупым? Нет, не показалось бы, наоборот. Особенно в крещенские морозы.

А здесь жара. Нужно доверять народу, он знает, что и как носить в плюс сорок в тени. Или сорок пять.

Глаза меня не подвели, одежду я выбрал по размеру. Только переоделся, как стук в дверь.

Думал, вестник от господина Бадави, ан нет. Спасский и Карпов!

Я открыл дверь. Спасский поначалу даже отшатнулся, видно, принял за араба. А Карпов нет. Не отшатнулся.

— Можно войти? — спросил он.

— Конечно, — я распахнул дверь, приглашая. — Боржом? Другого не держу.

— Боржом будет в самый раз, — согласился Анатолий, улыбаясь.

Расположение духа свидетельствовало о том, что у Бирна он выиграл. Да я и не сомневался.

Я достал из холодильника минералку, разлил по стаканам. Сообразили на троих.

— Ах, да, журнал, — я взял с полочки «Поиск», передал Спасскому.

— Непременно верну, — ответил десятый чемпион мира.

— Я перед отъездом виделся с твоими родителями. У них все в порядке. Более-менее.

— Отца уволили?

— Уволили, — сказал я. Отец Карпова работал на режимном заводе, и да, его уволили. На пенсию. Производство на заводе считалось вредным, и потому Евгению Степановичу пенсию начислили. В полном объеме.

— И как он?

— Бодр. От денег отказался, сказал, что на жизнь вполне хватает, — я предлагал их отцу Анатолия, говорил, что от сына, мы, мол, сочтемся, но он не взял.

— Ничего не просил передать?

— Сказал, что у каждого своя игра. Главное — не оказаться в цугцванге.

Похоже, эти слова что-то значили для Анатолия. Он задумался. А Спасский раскрыл журнал, посмотрел выходные данные. Там, где указывается и тираж, и основные сотрудники. Главный редактор, исполнительный директор, специальный редактор-консультант. Редактор-консультант — это, конечно, я. Так в трудовой книжке значится. А то «первый читатель» может в будущем вызвать вопросы: что за профессия такая — читатель?

Ну, и тираж увидел. Сто шестьдесят тысяч. Это вам не «Континент».

— А тебя… тебе за встречу со мной ничего не будет? — спросил Карпов.

— Интересно, откуда они узнают, это первое. И нет, не будет, даже если узнают, это второе.

И мы пошли обедать. Я не переоделся, так и остался в местном. Только куфию снял. На всякий случай, чтобы не испачкать.

А после обеда ко мне подошел бой и сказал, что господин Бадави просит зайти к нему.

Зашел.

Тот опять не выказал удивления, теперь моим видом. Спросил только, христианин ли я.

Я ответил уклончиво, что вырос и воспитан в христианской культуре. Так меня учили отвечать на инструктаже. Мусульмане не очень любят христиан, но атеистов не любят гораздо, гораздо больше. А нам нужны хорошие отношения с арабами. Очень нужны.

А нет ли у меня мысли перейти в ислам?

Я интересуюсь исламской культурой, опять уклончиво ответил я.

А не хочу ли я вместе с арабским языком изучать Коран?

Хочу. Как можно изучить культуру, не изучив Коран?

Тогда, сказал почти торжественно господин Бадави, завтра в Джалу прибудет шейх Дахир Саид Джилани, который вызвался учить меня.

Кто такой шейх Дахир Саид Джилани, я не знал, но, склонив голову, сказал, что высоко ценю оказанную мне честь.

Господин Бадави просиял.

Очень ему понравился мой ответ.

Игра сегодня принципиальная. Фишер белыми хочет победить. Ещё бы не хотеть — счет со мной у него отрицательный. А я, чёрными, согласен и на ничью. Играю, и у меня получается. С другим-то можно было бы и предложить её, ничью, но с Фишером такое проходит редко. Фигур на доске много, всякое может случиться.

Что ж, я не прочь и поиграть. Случиться может и в мою пользу.

На двадцать шестом ходу я задумался: стоит ли форсировать размен ферзей, делая ничью практически неизбежной, или попытаться подпустить туману, осложнить ситуацию?

И только я стал в этом тумане искать на ощупь потайные двери, как шум в зале отвлёк от поиска.

Ну, шум — сказано слишком сильно. Некому особенно шуметь. С дюжину газетчиков да киносъемка для ливийского телевидения, вот и вся публика.

— Врача! Позовите врача!

Ага, ага… Кто позовёт? Откуда? Нет, если бы турнир был в Москве, Ленинграде или Ереване, среди зрителей набралось бы врачей на целую больницу, но мы-то не в Москве. В Джалу мы. А здесь не то, что в зале — вообще, похоже, врачей нет.

Я сделал ход и сказал Фишеру:

— Роберт, зовут врача. Я должен идти.

Он посмотрел на меня отрешенно, весь в партии, потом кивнул:

— Хорошо, ты же доктор.

Я не доктор, я только учусь, но чего уж там, в войну с четырьмя-то годами мединститута запросто брали в госпиталь. И с тремя брали. Да что с тремя, сразу брали — санинструктором. И не в госпиталь, а на передовую. В нашем Черноземском мединституте из ста двадцать человек, ставших санинструкторами в первые дни войны, погибли сто четыре. Остальные получили ранения.

Но сейчас-то не война.

Ульф Андерсен лежал на полу рядом с игровым столиком. Лежал и дрыгал ножкой. Чуть-чуть.

Рядом стоял его соперник, Ульман, с видом несчастным и боевым одновременно.

— Я тут не при чём — сразу заявил он. — Ничего не делал. А он вот как-то повалился, сначала на столик, а потом вот…

И в самом деле, все фигуры были разбросаны — по доске, по столику, по полу.

Но я на фигуры не смотрел. Смотрел на Андерсена. Никаких инструментов у меня не было, но нас учили, что главное — это голова, и то, что к ней прилагается. Глаза, уши, нос. Язык тоже, раньше на вкус много чего определяли. Сейчас нет.

Но и так было ясно. Без пробы на вкус.

Тут подоспел турнирный медик, Абдул. Парамедик. Ну, не врача же держать на турнире. В Ливии врачей мало.

Он смотрел на меня.

— Солнечный удар, — сказал я, пропустив вводную часть.

Абдул продолжал смотреть.

— Нужны носилки и пара крепких парней, — сказал я ему.

Он вышел из зала, и через пару минут вернулся с охранниками — и с носилками.

Андерсена унесли в его номер. В сумке Абдула нашлась вата и нашатырь, вот и все нужные лекарства.

Андерсена раздели — нет, не полностью, конечно, — уложили на постель, включили кондиционер, дали понюхать нашатырю, и он пришёл в себя.

— Голова болит, — пожаловался он. И попытался встать. Но — не вышло.

— Больному нужны прохлада, тишина и покой. Холодные компрессы на лоб, менять каждые двадцать минут, — втолковывал я парамедику, а он смотрел на меня, как смотрит всякий свободолюбивый араб на колонизатора-угнетателя. Видно, у него были совсем другие планы.

Ничего страшного. Бывает. Солнце здесь могучее, а многие этого в расчет не принимают. Даже радуются, считая, что солнце — это здоровье, и норовят под солнышком позагорать.

— И хорошо бы больному чаю, слабого, зеленого. Без сахара, — я ещё раз проверил пульс.

Состояние Андерсена меня не тревожило. Без солнечного удара не обходился ни один сельхозотряд в родном Черноземье, и ничего, все быстро возвращались в строй. Больше тревожило молчание парамедика. Может, плохо говорит по-английски? Ну, положим, наши санинструкторы тоже не очень чтобы очень. Но для международного турнира могли бы и найти.

Ещё раз внятно сказав Абдулу, что от него требуется, я покинул номер Андерсена.

Вот так всего ничего, а час-то прошёл. Как там с моей партией?

С моей партией всё в порядке: Фишер просто подозвал судью, часы остановили и партию отложили. И партию Ульмана с Андерсеном тоже отложили. А остальные закончились вничью: взволнованные происходящим, гроссмейстеры решили судьбу не искушать. Трудно сосредоточиться, когда игрок за соседним столиком теряет сознание.

Меня позвали в судейскую комнату.

Вот она, тяжкая ноша самаритянина: другие отдыхают, болтают, пьют кофе, а я мало что не завершил партию, так вот теперь к судье зовут. Пустяки? Только не на шахматном турнире. Любая мелочь может сбить настрой.

Мне нередко приходится общаться с писателями — по делам «Поиска». Они жалуются, что их не понимают. Особенно домашние. Мол, ты всё равно сидишь дома, сходи в прачечную, за хлебом, или внука из садика забери, тебе, мол, полезно будет отвлечься на часок-другой. Не понимают, что написание романа или даже небольшого рассказа требуют человека целиком, что если человек не ходит на службу, а работает дома, то он не свободен весь день, а весь день занят. Даже когда чистит зубы — занят.

То ж и шахматист в игровой день.

Меня встретили директор турнира господин Бадави и главный судья господин Шмидт. Встретили как доброго друга. Предложили кофе.

— И что же случилось с господином Андерсеном? — спросил меня Бадави после того, как от кофе я вежливо отказался. — Надеюсь, ничего ужасного?

— С Андерсеном случился солнечный удар.

— Он нуждается в экстренной госпитализации? Мы можем немедленно вызвать самолет.

Я вспомнил, как ехал от аэродрома в отель в раскаленном автобусе. Только этого Андерсену и не хватало.

— Нет, экстренная госпитализация не требуется.

— А сможет ли господин Андерсен вернуться к игре, и если да, то как скоро?

— Не знаю. Я не доверенный врач Андерсена и не официальный врач турнира, у меня нет полномочий решать подобные вопросы.

— Но каково ваше мнение?

— Полагаю, ответ на это можно будет дать через два-три дня. Но я очень удивлюсь, если Андерсен покинет турнир. Он боец, и вернется в строй, — о том, что побудительным мотивом продолжения участия является крупный приз даже за последнее место, упоминать не стал. И так ясно.

— Благодарю, вы нам очень помогли, — сказал господин Бадави.

И я пошел в ресторан. Перед игрой я ничего не ел, только кофе с рахат-лукумом, но сейчас время пришло. Десять недель, тут режим — вещь обязательная, иначе пойдешь вразнос и до финиша доберешься в жалком состоянии.

Другие, видно, думали так же — все были в ресторане. Кроме Андерсена, естественно.

Спасский замахал рукой, приглашая за стол, где он уже сидел с Карповым. Русская фракция. Я подошел: стол большой, места всем хватит.

— Что с Ульфом? — Спасский сыграл немало турниров, со многими на короткой ноге.

— Солнечный удар.

— Играть будет?

— Вероятно. Но следующий тур пропустит. Может, даже два тура.

— Это ничего, турнир длинный. Могут минусы записать, а могут в дни доигрываний пропущенные партии поставить. Как решит турнирный комитет.

Минус — это ноль очков без игры. За пропуск. Сопернику, соответственно, плюс и очко без игры. Шахматисты таким плюсам не очень рады. Но всё же…

— А отчего же солнечный удар? В помещении? — спросил Анатолий.

— Нагрел голову он не в помещении, а когда гулял. На морально-волевых вышел на игру. Партия напряженная, он и не выдержал. Удивительно, что так долго продержался.

— Но он в шапочке гулял, в бейсболке.

— При таком солнце этого мало. Инфракрасные лучи сквозь тонкую бейсболку проходят. Вспомни «Крокодил», там колонизатора рисуют непременно в пробковом шлеме. Вот пробковый шлем — вещь.

Колонизатор (карикатурка из журнала)

Но у меня его нет, да и не одобряется это в Ливии. Символ колониализма. Я почему куфию ношу? Не из желания выделиться, а просто — хорошая защита. Не только темечко закрывает, а всю голову, и шею тоже. Рекомендую. Люди не зря так одеваются. Для жары, для пустыни нет ничего лучше традиционной местной одежды.

— Так она ж тонкая, куфия, как же инфракрасные лучи?

— Не-не-не. Сначала на голову надевают шапочку, а уже сверху платок-куфия. Эшелонированная защита.

— Да, я бы тоже себе взял, — сказал Спасский.

— За чем же дело? Тут лавка неподалеку, я в ней купил.

И мы договорились сходить в лавку. Все равно больше заняться нечем.

И к вечеру, когда солнце спустилось пониже, мы пошли отовариваться. Вшестером: к нам присоединились Хюбнер, Кавалек и Портиш, видно, Спасский их сагитировал.

Шли не торопясь: солнце хоть и низко, жара хоть и спала, а всё ж под сорок. Я-то одет по сезону и к месту: на голове белая куфия, дальше белая рубаха до пят, на ногах сандалии. Издалека если — араб арабом. А остальные — ну, просто детский сад на прогулке. Некоторые даже при галстуках. Да почти все. Культура на шее.

Ну ладно, наши. Нашим с первой поездки внушают: за границей в советском человеке всё должно быть серьёзно. И лицо, и одежда, и дела, и мысли. Начиная от фотографии на паспорт: не вздумайте улыбаться. Костюм тёмных тонов, желательно чёрный, но годится и темно-синий, и серый, и коричневый, если другого нет. Галстук простой, без разноцветья. Красный, голубой, зелёный — ни боже ж мой. Рубашки белые, непременно с длинными рукавами. Туфли черные или коричневые. Носки в цвет костюма. И главное: никогда, ни при каких обстоятельствах не снимайте пиджак!

Но иностранцы тоже и при пиджаках, и при галстуках. Даже здесь, в Джалу, тот же Портиш без пиджака из номера не выйдет. И Хюбнер, и другие. Один Тимман позволяет себе вольности — и волосы длинные, и пиджак вельветовый, и рубашки разноцветные. И без галстука. Молодой ещё. Протестует против буржуазной культуры. Снял галстук — уже протест. Для буржуазии такие протесты не страшны, потому и дозволительны. А так — хочешь, не хочешь, а правила приличия буржуазного общества приходится соблюдать, если мечтаешь занять в этом обществе место выше среднего. А если не мечтаешь, тогда можно и в рванине ходить. А можно сначала походить в рванине, а потом взяться за ум, показав окружающим, что всё, что свой, что уже перебесился.

Карпов, Кавалек, Тимман. Турнир, конечно, другой

До лавки дошли за двенадцать минут.

Хозяин удивился наплыву. Я объяснил, что требуется. Нет, арабский язык я изучаю только три дня, и говорить даже на уровне пятилетнего ребенка не могу. Но пару дюжин расхожих выражений запомнил — и пользуюсь. Это входит в обучение — разговаривать по возможности много, не стесняясь скудостью знаний. Помогут, подскажут, поправят.

Народ стал тратить доллары, франки, марки. Скупо. Призовые когда ещё будут, а нам здесь жить да жить. Полный наряд купил лишь Спасский, остальные ограничились головными уборами.

А я купил флягу. Большую, литровую, медицинскую. В чехле и на ремешке.

— А это зачем? — спросил Анатолий.

— Для воды, конечно. Выйдешь в жару, и пьешь потихоньку. Глоток, потом ещё глоток. Очень полезная штука. Просто необходимая.

И Карпов со Спасским тут же тоже взяли по фляге.

Глядя на них зашевелились и другие, ан нет. Больше фляг в лавке не оказалось.

— Можно взять в буфете бутылку, — рассудительно сказал Кавалек.

— Можно, — согласился я. — Но флягу удобнее носить.

Пошли потихоньку назад. Но как ни медлили, а прогулка кончилась. А других развлечений что-то не видно.

Разве что в карты поиграть. Уже и компании сложились. Министр иностранных дел, английский посланник, французский посланник…

Но это без меня. Не увлекают карты, никак. Нет, тут тоже думать нужно, и хорошо думать, покер это не бура, не сека, но не вижу смысла. Внутригрупповое перераспределение средств? Но играют по маленькой, за вечер можно выиграть или проиграть пять долларов, десять, много двадцать. Нет, для нашего командировочного двадцать долларов — сумма немаленькая, да и для остальных тоже, но уж больно много энергии расходуется. А энергия — штука такая, если в одном месте убывает, то в другом тоже убывает. Израсходовав её на карты, обедняешь шахматы. И, поиграв до утра, потом немножко поспав, идти на решающую встречу утомленным — не лучшая стратегия.

И я пошел в музыкальный салон. Немножко поиграл старенькое, немножко попробовал новенькое. Турнир. Не рыцарский, а шахматный. Но турнир только начинается.

И в прямом смысле тоже. У меня две победы и отложенная партия с Фишером. Вероятно, ничья. Для начала неплохо, но впереди если не всё, то очень и очень многое.

Стемнело. Здесь, в низких широтах, темнеет решительно и быстро. Скрылось солнце за горизонтом, чуть-чуть сумерек — и темнота. Я не стал включать освещение, просто вернулся в номер. Нужно опробовать флягу.

Развернул покупку. Сюрприз: помимо собственно фляги там была батарейка, «Крона». Ну, не наша «Крона», а её американский аналог, «Eveready». Комиссионные от хозяина. За покупателей. Приведу ещё — получу ещё.

Что ж, можно слушать радио чуть свободнее.

И я послушал. Поймал Москву, международное вещание. День рождения пионерской организации! Строители Байкало-Амурской магистрали в ответ на решения двадцать пятого съезда партии взяли повышенные обязательства! Камский автогигант уверенно наращивает темпы выпуска большегрузных автомобилей! Продолжается международный шахматный турнир в Ливийском городе Джалу. Партия советского гроссмейстера Чижика с американцем Робертом Фишером отложена. Наш обозреватель Яков Дамский комментирует позицию.

Я послушал и комментарий. Ну да, равная позиция со взаимными шансами. Я тоже так считаю. Важно только, как посчитает Роберт Фишер.

Я открыл дверь на балкон. Отсюда открывался вид на пустыню. Потрясающий вид, да. То есть не видно ничего. Внизу ни огонька. Какие огоньки, пустыня же. Зато вверху огней во множестве. Звезды. Яркие, крупные. Мерцают. Видно, воздух волнуется. Воздух волнуется раз, воздух волнуется два, воздух волнуется…

Постучали.

Вошли Карпов и Спасский. Видно, скучно им. Вот и пришли навестить компатриота.

Я пригласил садиться, предложил «Боржом» и продемонстрировал флягу.

— Ты в неё «Боржом» наливать будешь? — спросил Анатолий.

— Нет, «Боржом» для обильного питья не подходит, высокая минерализация. Стакан — самый раз, а литр уже перебор.

— А где воду брать?

— Диспенсер в холле. Я уже пробовал, работает.

Мы говорили о пустяках. Вдруг гостиница прослушивается? Даже не вдруг, а очень может быть, и потому беседовали на темы безобидные. Не касаясь неизвлекаемых мин.

Я обосновал свое нежелание играть в покер.

— А язык? Ты же учишь арабский язык?

— Язык — вещь нужная. И задействуются совсем другие отделы коры. Неигровые. По Павлову: лучший отдых это смена рода занятий.

— Но почему арабский?

— Потому что мы в арабской стране. Где ж его учить, как не здесь?

— Но где он может пригодиться? — спросил Спасский.

— Да где угодно. Во-первых, здесь. Во-вторых, это мировой язык, язык Организации объединенных наций. В-третьих, арабское присутствие в Европе будет расти. Я читал, что через полвека арабов в Париже будет больше, чем французов, так что, Борис Васильевич, это полезно даже в бытовом отношении.

— Через полвека то ли будут арабы в Париже, то ли нет. И я сам — то ли буду жив, то ли нет.

— А Коран? Зачем Коран? Тебя не взгреют за изучение Корана?

— Зачем Коран? Разговорный арабский язык, он разный. В Ливии говорят так, в Египте этак, в Иордании тоже наособицу. Диалекты. А литературный язык, язык Корана, един.

— И много выучить собираешься?

— Как получится. В обычной школе два урока иностранного языка в неделю. С учетом каникул, того да сего — около семидесяти часов за год учебы. Здесь я занимаюсь два часа в день, получится около ста сорока часов. То есть два года школьного образования. Но занятия индивидуальные, это раз, занятия интенсивные, это два, и у меня есть опыт изучения иностранных языков — это три. Так что мал-мала понимать буду. Я ведь не в Лоуренсы Аравийские готовлюсь. А просто — использую возможность.

— Да… Я вот тоже — английский учу.

Мы ещё поговорили немножко, потом компатриоты ушли.

Ночь в пустыне

А я смотрел на восходящую Луну.

Дожидаясь часа ночи. Здесь час — в Сосновке три.

Время откровений.

Кондиционеры жужжат и тужатся. За окном плюс сорок три в тени. У нас — комфортные двадцать пять. Значения беру по ощущениям, на глазок. Может, и не сорок три, а все сорок пять. Пока возвращался от шейха Дахира Шаид Дилани, выпил всю воду из фляги. Ничего, ученье — свет, и ангелы простирают крылья над тем, кто стремится к знаниям.

В ресторане — почти все шахматисты. Фишера нет, и Андерсена. А остальные здесь. Развлекаются, как могут. Ну не в одиночку же в номере сидеть, а чем ещё заняться? Из гостиницы выйти в такую жару? Пример Андерсена не пускает, даже если кому-то бы и захотелось. Да ведь не хочется.

Ну, а в отеле… Пива нет. Вина нет. Водки нет.

Есть кофе, и хороший. С рахат-лукумом, щербетом и прочими сладостями вприкуску. Но сколько можно выпить кофе? Мне хватает одной чашечки, и то не каждый день. В чашке кофе, что здесь готовят, сто миллиграммов кофеина — опять же на глазок. То что нужно, чтобы взбодриться на три-четыре часа. Но постоянно жить в пришпоренном состоянии не стоит, судьба загнанных лошадей известна.

Есть сок. Апельсиновый или гранатовый. Прямо на глазах, прямо из фруктов. Мне больше по душе гранатовый. Да и многим по душе. Можно представить, что это не сок, а вино.

Мне самообман ни к чему, к вину я равнодушен. Но гранатовый сок приятен, опять же витамины, которые в жару требуются в двойном количестве, или в тройном. Мы на гигиене ходили в горячий цех, видели — там и автоматы с дармовой газировкой, и витаминные драже. Наукой доказано — помогает! А тут не просто газировка, а свежий сок. Газировка, впрочем, тоже есть.

Сидим, потягиваем, кто сок, кто кофе, кто просто воду. Сидим, между прочим, порознь. Друг от друга в двух, в трех метрах, Шахматы вообще дело одинокое. А на турнире, да ещё на таком турнире, высвечивается звериный оскал капитализма: человек человеку волк, шахматист шахматисту волчище! Нет, все стараются держаться в рамках, улыбаться, говорить «спасибо» и «пожалуйста», но прав, прав Данинг: нет такого преступления, на которое ради огромной наживы не рискнёт человек в мире капитала. А нажива огромная, потому всякому хочется забраться повыше, оттеснив конкурента вниз, хоть бы пришлось и по головам идти. Как не идти? Седьмой приз — сто тысяч долларов, а шестой — двести. А разница, может, будет в половинку очка. Значит, цена этой половинки — сто тысяч! Огромные деньги в мире, где все меряют долларами, фунтами, франками и марками.

То ли дело у нас… Вот я и спокоен. Видом своим подаю пример друзьям по социалистическому лагерю, да. Хотя нас, посланников стран социализма, большинство. Но не все ещё крепки духом, сильны в некоторых странах пережитки. Оттого и в ГэДэЭр, и в Венгрии, и в Чехословакии стоят наши войска. Пример показывают.

Это я так… Репетирую встречу со школьниками. Ведь придётся после турнира выступать с лекциями. Обязательно придётся. Встречи со школьниками, со студентами, с колхозниками, со строителями, с работниками правоохранительных органов, с работниками связи, с торговыми работниками… А ещё армия и флот.

Мекинг, бразильский гроссмейстер, допил свой кофе, встал и побрел к выходу. Именно побрел, устало, даже чуть пошатываясь, словно не кофе пил, а марафон бежал. С другой стороны да, кофейный марафон — четыре пустые чашки на столе. Для меня это много. Но кто их в Бразилии, знает, Бразилия кофейная страна.

Мекинг качнулся сильнее, взмахнул рукой, удерживая равновесие — и сбил бокал с гранатовым соком, что стоял на столе Горта. Да так сбил, что большая часть сока оказалась на костюме чехословацкого гроссмейстера. Костюм светлый, бежевый, и Мекинг его убил. Столько свежего сока… Химчистки, кончено, творят чудеса, но где химчистка, далеко химчистка.

Горт смотрел на себя, надеясь, что это наваждение, морок, что сейчас он моргнет, вздохнет, чихнёт — и всё рассеется, сок будет в бокале, а костюм — без пятнышка.

А — не вышло.

— Brazilsky blazen! — в сердцах сказал он. Я чешский язык знаю чуть-чуть, по Дечину, но тут и так понятно.

Мекинг же, прикрыв глаза, смотрел куда-то вниз, словно искал на полу ушедшее счастье.

Ну, разумеется! Всё сходится!

А Горт не унимается. Салфеткой попытался стереть сок, но вышло только хуже. Добро бы апельсиновый, а ведь гранатовый — ну, точно кровь… И теперь он стоял перед Мекингом, словно раздумывая — сразу убить или дать помучиться?

— Я возмещу… возмещу… — бормотал Мекинг.

— Да только что толку? В чем я ходить буду? Итальянский костюм, семьсот долларов!

Насчет цены Горт погорячился. Костюм и в самом деле хорош, но семьсот долларов? В «Березке» я его видел вдвое дешевле, а «Березка» — то ещё место. Другое дело, что тут такого костюма не купишь. В чем ходить-то, в самом деле?

— Co tě nezabije, to tě posílí, soudruhu velmistře! — в Дечине я заучил с полсотни крылатых выражений, на все случаи жизни, и вот, пригодилось.

— Как же выйду я завтра играть в этом, — Горт показал на свой костюм. Он говорил по-русски довольно чисто, хотя и с небольшим акцентом.

— Отдайте в химчистку, ну, а пока купите местную одежду. Долларов пятнадцать, много двадцать, а удовольствия на все сто, — сказал я, всем видом своим показывая, как я доволен.

И в самом деле доволен. — Хотите, вместе сходим в лавку? Присмотрите что-нибудь по сезону.

— Вы человек молодой, а мне это как-то… — но Горт сел в задумчивости.

— Как солнце пойдет к закату, так и сходим, я куплю себе ещё пару комплектов. Дома такое поищи — настоящее, ливийское. Завидовать будут.

Я повернулся к Мекингу. Тот всё стоял очи долу.

— Амиго Энрико, тебе бы полежать нужно, отдохнуть, — говорил с ним я, по-английски. Ну, за исключением слова «амиго». Но вдруг и он знает русский язык?

Он всё стоял. Я взял его за руку и повел, и он покорно шёл.

Довел до номера, а внутри спросил:

— Амиго, зачем ты пьешь кофе, да ещё так много? Кофе для тебя хуже керосину.

— Какого керосину?

— Это так… русская идиома. Нельзя тебе кофе. Кофе усиленно выводит из организма калий, а он нужен, калий, особенно в такую-то жару. Ты сильно устаешь?

Мекинг колебался. Признаваться в усталости сопернику по турниру? С другой стороны он уже знал, что я медик, если и не врач, то рядом. А, главное, он себя скверно чувствовал.

— Устаю. От жары, от нервов, и время тут неправильное. Потому и пью кофе.

Ну да, здесь десинхроноз у бразильца. У всех, кто из западного полушария.

— Разница во времени — это очень серьезно. Но бороться с этим нужно не кофе, а отказом от кофе. Научный факт, наши космонавты на себе испытали. Там, в космосе, семнадцать космических зорь за сутки, там всё серьёзно. И они не пьют кофе. Никогда. Мой научный консультант, профессор Петрова, готовила меня к матчу с Фишером, в Лас-Вегасе, и один из пунктов подготовки — никакого кофе! Это я, амиго, по секрету говорю. Не для разглашения. Тебе ведь в Маниле в межзональнике играть, там разница во времени с твоей Бразилией даже больше, чем здесь. Потому отвыкай от кофе. А пей сок. Гранатовый, апельсиновый, какой нравится. Я пью гранатовый, и отлично себя чувствую. И ещё финики, чернослив, черешня. Здесь с черешней не получится, но финики неплохие, — и я ушёл, не дочитав лекцию о содержании калия в продуктах. Не нужно навязывать и навязываться.

Конечно, дело не только в десинхронозе, даже совсем не в десинхронозе. У Мекинга почти наверное миастения. Избыток кофеина спровоцировал манифест. Если последует моему совету и прекратит пить кофе, состояние улучшится. Не последует — будет ухудшаться. Но говорить сейчас о том, чем он болен — нет, не стану. Он, верно, и не знает, что такое миастения, чем она грозит. А если я начну рассказывать — либо не поверит, и решит, что я его запугиваю, либо поверит и впадет в депрессию. Такие вот тонкости. Он — один из фаворитов, обоснованно рассчитывает на высокое место, возможно, даже на победу, и он лидирует вместе с Фишером, у обоих по четыре победы и ничья. У меня — три победы и ничья, партия с Андерсеном перенесена. Вся борьба впереди.

А миастения… Мышцы очень быстро устают, вот что такое миастения. Устают ходить, устают сидеть, устают поднимать веки, устают жевать, устают глотать, а под конец устают и дышать. Но это в самом тяжелом случае.

Необходимо плановое обследование спортсмена. Спортивная медицина. Если бы его, Мекинга, перед турниром осмотрел толковый врач, он бы распознал болезнь и назначил лечение. Для начала запретил кофе, назначил калий и посоветовал местную одежду. Как у меня, закрывающую от солнца.

Я вернулся в ресторан, допить сок. Горт ушел в печали отдавать костюм в бенгазийскую химчистку, а остальные — на своих местах. Что ж, у них было маленькое представление, но до мордобития дело не дошло.

А могло бы дойти? Сейчас нет, не думаю. Инерция социального поведения сохраняется.

А недельки через две, через три, как знать.

Я, наконец, допил сок. Он, сок, тоже требует меры. Бокал, и хватит. Хорошо, два бокала, один утром, другой днем. А то дорвётся человек до апельсинов, а потом крапивница, понос и прочие прелести. Не наш фрукт апельсин. Да, скифы мы, да северяне мы. Морошка, клюква, яблоки — это наше. Морковку и горох не забыть.

И я прошёл в музыкальный салон. К роялю.

Пианист в пустыне

Шахматы в пустыне… Заунывная, тягучая тема, но под спокойной и даже тоскливой пеленой таится ад.

Подтянулись слушатели. Те же гроссмейстеры, кто же ещё. Допили кофе или сок, и пришли. А персонал отеля свое место знает, персонал отеля работает.

Я перешел на классику. Чайковский, Рахманинов, Моцарт. Минут сорок поиграл — и хватит. Концерт окончен.

Гроссмейстеры вежливо похлопали. Аплодисменты, аплодисменты.

Люди, видя, что дальше представления не будет, разошлись, осталась лишь русская фракция: я, Спасский и Карпов.

— Вы, Миша, прямо как Марк Евгеньевич играете, — сказал Спасский.

— Я стараюсь, но до Тайманова мне далеко, — скромно ответил я.

Тайманов — пианист известный, профессионал, консерваторию окончил, с концертами выступает. Я более знаком с его сестрой, Ириной Евгеньевной, она мою оперу ставила в Мариинском театре.

— Кстати, вы знаете, за что Марка наказал Спорткомитет? Он валюту пытался провести, гульдены. И книгу Солженицына. А на таможне проверили багаж и нашли. Вы не боитесь таможни?

— Не очень. Сколько ездил, ни разу меня не проверяли. Ни туда, ни обратно. Да и гульдены — зачем мне в Союзе гульдены?

— Марка тоже не проверяли. Не проверяли, не проверяли, а потом взяли и проверили. И — гроссмейстерскую стипендию сняли, звания Заслуженного Мастера лишили, и турниры только внутри страны. Очень местного значения, — продолжал Спасский. Видно, жалко ему меня, хочет наставить на путь истинный. Навострить лыжи — и в Париж.

— Я понял, Борис Васильевич, понял. Если будет угодно Аллаху и я хорошо выступлю на этом турнире, то…

— То? — или ему и в самом деле дали задание переманить меня в Париж? Вряд ли. По-моему, он искренне считает, что счастье там, в Париже, в Лондоне, в Рио-де-Жанейро.

— То я постараюсь замолвить словечко за Марка Евгеньевича. Мы, шахматисты, должны стоять друг за друга.

Видно было, что Спасский ждал от меня другого. Но уж что есть, то есть, а чего нет, того нет.

— И всё-таки есть в этом турнире что-то странное, — сказал Анатолий. — В Триполи или в Бенгази у турнира были бы зрители, была бы международная пресса, радио, телевидение, а тут? Огромные деньги, и такая слабая отдача!

— Положим, необычного здесь немало, это так. Но я играл в Лон Пайне, тоже местечко и небольшое, и уединенное. И мотельчик там куда скромнее нашего. Здесь и рояль, и номера, и гостеприимство, и вообще — я показал на потолок, на стены и на уши. По умолчанию в любой зарубежной гостинице нас подслушивают, это говорили на инструктажах перед поездкой на любой турнир за пределами Союза, и, думаю, говорили верно. Другое дело, что и в наших гостиницах тоже могут подслушать, особенно в первоклассных, но это уж издержки комфорта, красивой жизни.

— Но почему без тренеров? Анализ партий — дело серьёзное, и вдвоем всегда лучше анализировать, чем одному, — продолжил Карпов.

— С целью уравнять шансы, я думаю. Ну, и чтобы жизнь мёдом не казалась. Расписание щадящее, есть время отдохнуть и подумать…

Мы помолчали.

Помощь тренера-консультанта — болезненная тема. Брать тренером шахматиста заведомо слабее себя — какой смысл? Разве только для решения оргвопросов, ну, и чтобы надежный товарищ был рядом. Вот как Антон. Брать тренером шахматиста своего уровня? Во-первых, где такого взять, а во-вторых, с этим тренером ведь придется встречаться за доской. И если это принципиальный турнир, тем более матч? За шахматную корону? А он, тренер, тебя изучил вдоль и поперек? Опасно.

Второе опасение — боязнь утечки, того пуще — предательства. Твой тренер тебе помогает, а сам тайком передает данные сопернику. Хочется верить, что среди наших, среди советских шахматистов такое невозможно, но само подозрение способно отравить душу игрока. Ты играешь необычный для себя дебют, а соперник к нему готов, нет ли тут утечки, не завелся ли в команде казачок-стукачок?

— В будущем, думаю, роль тренера-консультанта, тренера-аналитика возьмут на себя ЭВМ, — сказал Анатолий.

— Это в очень далеком будущем, — возразил Борис Васильевич. — Нам в ту ужасную пору жить, по счастью, не придётся.

— Почему же ужасную?

— Если электронно-вычислительные машины станут играть в силу гроссмейстера, зачем тогда нужны будем мы?

— Велосипеды, мотоциклы, автомобили куда быстрее человека, но ведь все мы болеем за Борзова, — сказал Карпов. — Я даже билеты взял на Олимпиаду, на спринт.

— А вы, Миша, на Олимпиаду поедете? — невинно поинтересовался Спасский. Опять намекает, что живи я на Западе — вольно бы ездил куда захочу, а так — куда пошлют.

— Вряд ли, Борис Васильевич, вряд ли. Нам, простым смертным, нужно отбираться, — и в самом деле, параллельно с олимпиадой будут проходить межзональные турниры, победителей и призеров пустят играть в матчах претендентов на шахматную корону. Карпову, понятно, это ни к чему, он и так чемпион ФИДЕ, хозяин золотого трона. Спасский попадает в число претендентов без отбора, по результатам прошлого цикла. А мне играть. Мне, Мекингу, Портишу, Горту — да, в общем, всем остальным участникам Турнира Мира, кроме Карпова, Спасского и Фишера. Фишер — Абсолютный Чемпион, владелец трона бриллиантового.

— Вот вы, Миша, играли с чемпионом среди ЭВМ, с «Каиссой». Как вы считаете, сможет ли машина догнать и обогнать человека не только на дороге, но и за шахматной доской?

— Это смотря какого человека, Борис Васильевич. «Каисса» и сейчас выиграет у девяти человек из десяти. Гроссмейстеры, мастера и кандидаты ведь лишь малая часть шахматных игроков, основная же масса, девяносто процентов — это третий разряд и ниже. Их «Каисса» обыграет.

— А посерьезнее? Мастера спорта?

— «Каисса» — вряд ли. Я как-то разговаривал с одним из творцов программы. Для развития, для усиления игры на ступеньку-разряд нужна новая ЭВМ, мощнее раз в десять, а лучше в сто. Это дорого.

— А как дела у Ботвинника? — спросил Карпов. — Он уже давно обещает создать нечто необыкновенное.

— Не знаю. Мне он сыграть партию с его программой не предлагал.

— Михаил Моисеевич человек серьезный, — сказал Спасский. — Как играет его программа, никому не известно, но зато она кормит, поит, обувает и одевает и самого Ботвинника, и его сотрудников.

Мы бы и ещё поговорили, но тут в салон заглянул Горт.

— Вы, Михаил, кажется, собирались в магазин одежды? — спросил он меня.

— В лавку, — поправил я. — Но одежда там неплохая. И недорого, если поторговаться. Уже иду.

И мы пошли.

Авторское отступление

Энрике Мекинг, бразильский гроссмейстер, чуть моложе Карпова и чуть старше Чижика, в семидесятые годы входил в десятку лучших шахматистов мира, горячие головы считали его бразильским Фишером или шахматным Пеле. Наивысший результат — третий номер в рейтинг-листе. В РИ диагноз миастении был поставлен в следующем, 1977 году, болезнь быстро прогрессировала, и в 1979 году Мекингу пришлось сняться прямо с межзонального турнира.

Но он победил болезнь. Это заняло несколько лет, сам Мекинг считает, что ему помог Иисус. Он, дотоле атеист, стал ревностным католиком, и написал книгу «Как Иисус Христос спас мою жизнь», выдержавшую несколько изданий и в Бразилии, и за рубежом. В девяностые годы Мекинг вернулся в шахматы, и играет по сей день, правда, на самую вершину пробиться ему не удалось.

Марк Евгеньевич Тайманов, гроссмейстер и пианист, одно время входил в советскую и мировую шахматную элиту, известный шахматный практик и теоретик. После разгромного проигрыша Фишеру в 1971 году — шесть партий, шесть поражений! — по возвращении у Тайманова при досмотре на таможне обнаружили некую незадекларированную сумму в валюте и книгу «Раковый Корпус» Солженицына. Последовало лишение звания ЗМС, снятие со стипендии и прочие невзгоды. В современной литературе можно найти утверждения, что ему запретили участие в международный турнирах, но это не совсем так: уже в семьдесят втором он играл в международном турнире, правда, в Сухуми, а с семьдесят третьего стал вновь регулярно выезжать на заграничные турниры. Правда, в суперэлиту не вернулся. То ли поражение так повлияло, то ли возраст брал своё.

Тайманов был профессиональным пианистом, давал концерты записывался на пластинки, в том числе и за рубежом.

Был четырежды женат!

Умер в 2016 году в возрасте девяноста лет. RIP.

Великий чемпион Михаил Ботвинник с конца пятидесятых годов стал продвигать идею электронного шахматиста, созданию программы, которая могла бы соперничать с лучшими игроками мира. Имея огромный шахматный авторитет и будучи доктором технических наук, профессором, он добился того, что во Всесоюзном научно-исследовательском институте Электроэнергетики открыли тему по шахматному программированию. У него в подчинении было несколько сотрудников-программистов, выделялись очень крупные суммы на исследования (сотни и сотни тысяч рублей при цене автомобиля в пять-восемь тысяч), было множество интервью и публикаций как в центральной прессе, так и специализированных изданиях. В то время, когда остальные программы сначала играли в силу новичка, потом среднего любителя, потом третьего разряда, Ботвинник обещал, что его программа не просто станет электронным гроссмейстером, но и позволит постичь тайны творчества. И второе: если обыкновенные шахматные программы перебирают сотни, тысячи и десятки тысяч позиций, прежде чем сделать третьеразрядный ход, то его программе понадобиться оценить позиций двести или около того.

Шли годы. Проводились чемпионаты мира среди ЭВМ. Первым чемпионом стала «Каисса», через три года Ботвинника с его программой приглашают в Канаду, на чемпионат мира среди ЭВМ. Ботвинник едет, но без программы. Просто посмотреть.

Побеждает американская программа «Chess».

Нашему читателю объясняют, что программе Ботвинника, гроссмейстеру, делать среди программ, игравших в силу первого разряда, максимум — кандидата в мастера делать просто нечего. Ну, и она совсем немножечко неготовая. А неофициально отсутствие «Пионера» (так после многих лет работы окрестили программу) есть следствие его невероятной ценности, а, следовательно, и секретности. Нельзя вывозить код на вражеский Запад!

Время шло. Появились специализированные шахматные компьютеры, выполненные в виде шахматной доски, игравшие в силу третьего или второго разряда. А на больших и дорогих ЭВМ программа «Chess» выиграл партию у шахматного мастера Леви, проиграв, впрочем, матч.

Лаборатория Ботвинника работает день за днём.

Деньги выделяются солидные.

1982 год: комитетом по науке и технике выделено дополнительно шестьсот тысяч рублей на машинное время, 1985 год — еще шестьсот тысяч рублей, кроме того, поступают гранты из-за границы.

1987 год: «нужно написать подпрограмму составления цепочек».

На Западе программы пишут для персоналок.

1989 год: «надо сделать более экономный вариант программы».

1991 год: Ботвинник получает звание «Заслуженный деятель науки и техники РСФСР».

«Пионер» делать не будем. Будем на его основе делать другую программу, «СНЕSS COMPUTER SAPIENS».

1994 год. На интеловском турнире с хорошими призами чемпион мира Гарри Каспаров проиграл программе «Гениус» и выбыл из борьбы. Программа была установлена на персоналке с процессором «Пентиум-90». И программу, и персоналку мог купить любой желающий.

1995 год: в возрасте восьмидесяти трех лет умирает Михаил Ботвинник. Проект создания шахматной программы закрывается, да и не до научных шахмат в бурные девяностые годы.

Итак, что в сухом остатке?

А ничего. То есть совсем ничего.

Десятилетиями люди ходили на работу с восьми до пяти, писали научные статьи, защищали диссертации, народу же обещали: скоро, скоро, скоро… ещё немножко, чуть-чуть…

И за это время программа не сыграла ни одной партии.

Повторю капсом: СОЗДАВАЕМАЯ ДЕСЯТИЛЕТИЯМИ ШАХМАТНАЯ ПРОГРАММА, НА КОТОРУЮ УШЛИ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ МИЛЛИОНЫ, НЕ СЫГРАЛА НИ ОДНОЙ ПАРТИИ.

Как? Почему? Обыкновенно объясняют так: Ботвинника подвели плохие подчиненные. Или не было в СССР хороших ЭВМ. Или он просто настолько опередил время, что мы не в состоянии понять величие замысла.

И так далее, и так далее.

Моя версия такова.

Ботвинник был умным, упорным, целеустремленным человеком, стремящимся любой ценой достичь поставленной цели.

Он её и достиг. Только целью Михаила Моисеевича был не результат, а процесс. Результат — ничто, процесс — всё. Десятилетиями он заведовал лабораторией, руководил подчиненными, получал замечательную по советским меркам зарплату, выступал на ученых советах, в прессе, на лекциях, выезжал в загранкомандировки, пользовался всеобщим вниманием и уважением. Это и была его цель.

Остап Бендер изображал из себя художника два дня, написал для тиражной комиссии плакат, после чего его раскусили и выбросили с парохода.

Михаил Ботвинник изображал из себя создателя Великой Шахматной Программы десятилетиями. Программы, которая никогда не играла.

Это нужно уметь.

Ну гений, гений, гений…

Шейх Дахир Саид Дилани в сомнении. Уж больно ладно идет у нас дело с арабским языком. И с Кораном тоже.

Я и сам удивляюсь. Нет, понятно, индивидуальное обучение, приемы эффективного мышления, полная сосредоточенность, ясное, незатуманенное сознание, погружение в среду — это все большое подспорье. Плюс музыкальность, Коран — это ведь ещё и музыка. Но всё равно, ощущение, будто не учу, а вспоминаю. Языковое дежа вю.

Сегодня шейх пригласил меня в мечеть.

Посетили. Не осрамился, нет. Малое омовение совершил на автомате, «именем Бога, милость Которого безгранична и вечна», будто делал его прежде тысячу раз.

А вдруг и в самом деле делал?

Вот шейх, верно, и думает, что я чижик засланный. Если и не мусульманин, то обучался походить на мусульманина. Где обучался? Ну, понятно где, в спецшколе Кей Джи Би.

Да только во-первых, биография моя, по крайней мере, с восемнадцати лет, известна любому, кто заинтересуется. Студент, композитор, шахматист, редактор журнала. А во-вторых, зачем бы мне скрывать знакомство с исламом?

Нет, это объясняется тем, что шейх — великий учитель. Ну, а я — способный ученик, чего уж скромничать.

В мечети я прислушивался к себе: может, я и правоверный? Нет, непохоже. Я комсомолец, следовательно, атеист. А до комсомольца был пионером, тоже атеистом. А до пионера — октябренком со звездочкой. Какой уж тут ислам…

В мечети был прохладно. Никаких кондиционеров, просто — прохладно. А теперь я возвращался в отель по пеклу. В тени, может, и сорок пять, но тень поди, найди. И шел я перебежками, от тени к тени. А на солнце — вынеси сковородку и жарь яичницу безо всякого огня.

Только нет у меня сковородки.

Пришёл в отель за час до начала тура. Успел и освежиться, и морально подготовиться к игре.

Играть сегодня мне с Карповым. И я помнил приказ непростого старичка: играть на ничью. Я все время об этом помнил. Почему именно ничью? Опасение, что я проиграю невозвращенцу? Ну, даже если и проиграю, что с того? А если выиграю?

И чем больше я думал, тем больше утверждался в мысли, что старичок предостерегал меня от выигрыша. Не хотел он, чтобы я выигрывал у Карпова.

Может, он за него болеет? Старичок за Карпова? А что, ничто человеческое никому не чуждо. Кардинал Ришелье, говорят, кошек любил, специального человечка завел, чтобы кошечек кормил-поил-обихаживал.

Или старичок выстроил какую-то хитрую интригу, которая мне неизвестна, и по его, старичка, замыслу, Карпов должен оставаться непобежденным, во всяком случае, на этом этапе?

Не нужно гадать. Нужно выполнять приказы. А старичок именно отдал приказ, в этом-то никаких сомнений нет. Приказ есть приказ.

А вот Карпов, он-то согласен играть на ничью?

Не сыграешь — не узнаешь.

Играя белыми, Карпов пошел в шотландскую партию. Дебют интересный, дебют рискованный, мушкетерский, но — изучен вдоль и поперек. Ну, так считается. При желании черные, избегая осложнений, могут добиться равной игры, и я добился. Правда, шансов на контратаку у меня тоже не было, и потому на тридцать шестом ходу на доске стояла ничья. Битая. И мы её зафиксировали.

Что ж, позади девять туров. Две ничьи, шесть побед и одна партия, с Андерсеном, перенесена. Это немного раздражает, перенесенная партия, но только немного. Как мелкий камушек в ботинке.

Девять туров из тридцати — менее трети дистанции. Нужно экономить силы. Вот мы с Анатолием сегодня и экономили, да.

И опять легкий средиземноморский ужин, потом музицирование в присутствии слушателей (что тоже немного раздражает, то ли дело Лас-Вегас), потом обмен мнениями: мы, русская фракция, о шахматах не говорим инстинктивно, всё больше о литературе, о кино, о космических исследованиях — ну, о чём обыкновенно говорят советские люди вдали от Родины.

В половине восьмого мы разошлись. Общения понемножку, а то озвереем.

В номере я включил преданный «Грюндиг». Би-би-си сообщило, что в Москве проходит экстренное заседание Политбюро ЦК КПСС. В десять часов по московскому времени будет передано правительственное сообщение.

Однако!

Правительственные сообщения так запросто не передают.

Я стал бегать по волнам, искать нашу радиостанцию. Нашёл, «Маяк». Игралась музыка, но не печальная, не траурная, а вполне жизнеутверждающая. И каждые пять минут сообщали, что в ближайшее время будет передано важное правительственное сообщение.

Я приглушил приёмник, и отправился к русской секции. К Карпову и Спасскому. Сначала к Карпову.

— Анатолий, слышал?

— Что слышал?

— Заседание политбюро, ожидается важное правительственное сообщение.

— Леонид Ильич, что ли, умер?

— Не знаю. Вроде бы не должен. С чего бы ему умирать.

— Ну, не знаю. У меня радио такое… проводное.

Да, у всех у нас стояли репродукторы проводного радио, и можно было слушать радио Триполи. На арабском языке. В холле был радиоприемник, но только с диапазоном средних волн и частотной модуляцией. «Маяк» не добивает из Москвы, далеко.

— У меня транзистор.

И мы пошли ко мне, по пути прихватив Бориса Васильевича.

Сели вокруг «Грюндига» и стали слушать.

В десять часов по Москве — ничего, только повторение: «Ждите правительственное сообщение». И опять бодрая музыка. Свиридов, «Время, вперед!»

Наконец, Левитан — Левитан! — провозгласил:

— Слушайте обращение Леонида Ильича Брежнева к гражданам Советского Союза!

Мы переглянулись. Брежнев жив, что успокаивает. Но почему-то его не назвали Генеральным Секретарем, что удивляет.

Пауза в две минуты.

— Дорогие товарищи! Сегодня мной и президентом США Джеральдом Фордом был подписан договор об ограничении подземных ядерных испытаний и о взаимоконтроле на местах. Вместе с подписанными ранее договором об ограничении стратегических вооружений и соглашении о предотвращении ядерной войны этот договор делает мир безопаснее и надежнее. Двадцать пятый съезд Коммунистической Партии Советского Союза продемонстрировал всему миру решимость нашей страны добиваться прочного и всеобщего мира. Могу с полным основанием сказать, что была проделана большая, огромная работа по укреплению нашего государства, развитию интеграции стран социализма, общемирового сотрудничества. Но успокаиваться рано. Нам всем предстоит напряженная работа по развитию нашего государства по пути к коммунизму, по дальнейшему повышению благосостояния советских людей, укреплению мира во всем мире. В этой ситуации я принял решение оставить пост генерального секретаря ЦК КПСС. Нужно дать дорогу новому поколению руководителей, которые смогут, следуя ленинским курсом, привнести в нашу политику динамизм, энергию, новые и свежие решения, занимаясь партийным строительством. Мне же оказано высокое доверие сменить на посту Председателя президиума Верховного Совета СССР товарища Подгорного в связи с его уходом на пенсию. У нас впереди новые и увлекательные перспективы в великом деле коммунистического строительства. Да здравствует наша великая и могучая Родина — Союз Советских Социалистических республик!

Пауза. Минута, другая.

Мы переглядывались, но не спешили обсуждать услышанное.

— Мы передавали обращение Леонида Ильича Брежнева к советскому народу, — сказал, наконец, Левитан.

А потом зачитал постановление Политбюро ЦК КПСС.

Первым секретарем Коммунистической Партии Советского Союза единогласно избран Юрий Владимирович Андропов. Кандидатами в члены политбюро ЦК КПСС избраны Гейдар Алиевич Алиев, Василий Васильевич Кузнецов, Андрей Николаевич Стельбов и Константин Устинович Черненко. Выведены из политбюро ЦК КПСС Кирилл Трофимович Мазуров и Дмитрий Степанович Полянский, в связи с уходом на пенсию.

И потом опять заиграла энергичная, духоподъемная музыка.

Мы подождали ещё немного, но продолжения не воспоследовало.

— Да уж… — протянул Спасский. — Интересное кино, понимаешь.

— Я помню, как сняли Хрущева, я тогда пионером был. Напечатали в «Пионерке», что вот де товарищ Хрущев ушел на пенсию, и вместо него будут товарищ Брежнев — первым секретарем ЦК КПСС, и Алексей Косыгин — председателем Совета Министров. Дома особо об этом не говорили, да и нигде не говорили. Всё прошло тихо и мирно.

— А сейчас не на пенсию, сейчас — председатель Президиума Верховного Совета. Это формально — глава государства, — сказал Карпов.

— Ну да, формально. А по сути должность скорее почетная. Всё-таки главное определяет у нас партия, а Совмин и Верховный Совет проводят политику партии в жизнь.

Я больше думал. Вот Карпов — невозвращенец, вот Спасский переехал во Францию, а всё — мы, у нас, наши. Советский человек, он такой: с виду, может, и несогласный, а дойдет до дела — грудью на пулемёты пойдёт.

— Ну, а вы как думаете, Михаил? Не страшно ли возвращаться? — это опять Спасский вербует в парижане.

— Чего страшиться?

— Андропов — это КГБ. А что умеет КГБ? Гайки закручивать будет.

— Некоторые гайки неплохо бы и подкрутить. Или вовсе заменить. Как автолюбитель, знаю наверное.

— Но только каждый думает, что закручивать будет он. А вдруг не он, а его?

— Поживем, увидим.

И мы разошлись вдругорядь. Действительно, чего зря языки трепать. Будущее покажет.

Я для успокоения и по привычке предался обычным вечерним упражнениям. Сорок раз отжался от пола — в два приёма, три раза держал планку по тридцать секунд (без фанатизма, Чижик, без фанатизма! — звучал в голове голос Петровой), потом — дыхательные упражнения с видом на Пустыню.

Ну да, увидим, увидим. Я тоже помню «Пионерку» с портретами Брежнева и Косыгина. Будет «Пионерка» с Андроповым.

И только?

Как это отразится на мне? Конкретно на Мише Чижике, богатеньком советском комсомольце? Если вдруг начнут закручивать гайки намертво?

Отберут денежки? Ну, вряд ли. Я — актив, представляющий ценность только покуда в деле, то есть играю в международных турнирах. Отобрать деньги, конечно, можно, но только один раз.

Что будет с журналом? Больше повестей о проницательных, мудрых чекистах? Вы пишите, вы пишите, вам зачтётся.

Андрей Николаевич Стельбов стал кандидатом в члены Политбюро. Большое повышение, да. Поди, в Москву перебертся. А Пантера? Пантера нет. Ольга останется. Во всяком случае, пока. А потом, может, мы все переберемся? Рано думать, мало данных.

Ну, и, вероятно, наша опера перестанет приносить тысячи ежемесячно. Будущее покажет.

Я дождался часа Ч. Час после полуночи.

Огонь и крысы, крысы и огонь. Но не в Черноземске, а здесь, в пустыне. Огненные смерчики.

Шайтаны.

Утро встречает прохладой — если выйти из отеля за полчаса до восхода солнца. За час — рано, потому что здесь, на двадцати девяти градусах северной широты, за час до рассвета темным-темно.

Уличное освещение в Джалу скромное. Восемь фонарей всего. На весь городок. И то более для вида. Да и в самом деле, что делать ночью в Джалу? Ночью спать нужно, а не слоны слонять. Увеселительных заведений здесь нет, распивочных нет, круглосуточных вокзалов и автостанций тоже нет. Их вообще нет, вокзалов и автостанций. Не поощряется пассажиропоток. Конечно, полной изоляции нет, торговля невозможно в изоляции, и потому лавочники и прочий люд время от времени отправляются за товарами в Бенгази на старых, военных времен, грузовичках. И еще верблюды, да. Бедуины, вольные сыны пустыни, бродят своими бедуинскими тропами по своим бедуинским делам, не признавая ни границ, ни восьмичасового рабочего дня, ни налогов, ни пенсий, ничего. Их, говорят, понемногу приучают к оседлой жизни, но очень понемногу. Сам Каддафи бедуин!

Я вышел в пустыню. Это легко — она, пустыня, начинается сразу за отелем. Разделяет отель и пустыню несколько пальм. Миновал их — и вот она, Сахара.

Я далеко не углубляюсь, шагов на двести, и довольно. Если посмотреть назад, то виден огонек на небольшой мачте, что на крыше отеля. Хорошо виден. Ну, а если вдруг погаснет, то нужно дождаться рассвета, и тогда точно не заблудишься. Двести метров, это всего лишь двести метров, и между мной и отелем никаких барханов.

Вообще с пустыней осторожно, предупреждали на инструктаже. Солнечный удар или иное воздействие — и человек запросто может заблудиться и погибнуть.

Но сейчас солнечный удар мне не грозит.

На двести первом шаге я остановился. Расстелил на песке войлочный коврик и уселся. Лицом к начинающему светлеть краю неба.

Уселся и начал размышлять.

В пустыне очень хорошо думается — если, конечно, за спиной у тебя отель, где есть вода, еда и всё остальное, необходимое для сохранения жизни.

И я стал думать и, одновременно, дышать. Дыхательные упражнения по утрам — верный путь к успеху во всех начинаниях. Ну, пусть не к успеху, но к оценке вероятностей успеха.

Со стороны, верно, считают, что я исполняю фаджр. Предрассветную молитву. Меня поначалу даже сопровождал человечек — не на пятки наступал, а таился шагах в двадцати, двадцати пяти. Верно, приглядывал. Чтобы я не заблудился. Но теперь человечка нет. Может, из окна отеля смотрит в светосильный бинокль? Оттуда я как на ладошке, со второго этажа. Или с крыши.

После того, как проснулся, я опять включил приёмник, но ничего нового не услышал. Первым секретарем ЦК КПСС единогласно избран Юрий Владимирович Андропов. Николай Викторович Подгорный оставил пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР в связи с уходом на пенсию. Леонид Ильич Брежнев избран Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Всё.

Полагаю, выбрали Леонида Ильича всё-таки не на заседании Политбюро, а на заседании Президиума Верховного Совета, но об этом не говорили. Может быть, пока не говорили. Не в том суть.

А просто — факт.

Что там, на Родине? Срочно снимают Брежнева и вешают Андропова — то есть, конечно, портреты Брежнева и Андропова? Вычеркивают из репертуара оперу «Малая Земля»? Или еще нет, ждут команду? Конечно, ждут. Пока придет команда, пока дойдет до исполнителей. Да и портрет, соответствующего случаю, нужно заказать. Одно дело — член Политбюро, и совсем другое — первый секретарь ЦК. Совсем-совсем другое.

Может, позвонить в посольство? И что я скажу? Так и так, дорогие товарищи, что там у нас делается, и как мне теперь быть?

И они мне тут же доложат, что и как. Ага. Немедленно.

Нет, в посольство звонить я не стану. Туда, думаю, звонят люди посерьезнее. Все специалисты, направленные в Ливию для братской помощи в строительстве социализма. И в штатском, и в форме.

Нужен буду — сами позвонят. А нужен им я буду — точно. Не сколько собственно я, сколько миллион. Нет, понятно, что на весах мировой истории гипотетический миллион — песчинка по сравнению с тратами нашей страны на помощь Ливии, но эта песчинка — на другой чаше весов. На чаше «доходы». А вот доходов от помощи Ливии, думаю, пока немного. Потому за утрату этого миллиона посольских взгреют, ох как взгреют. И когда первое изумление от новости пройдет, они засуетятся и вспомнят обо мне. Не сам посол, но кто-то из его окружения.

А моя задача какая? Моя задача простая: заработать этот самый миллион, только и всего. Пустяк по сравнению с мировой революцией.

Я отстаю от Фишера и Карпова, на одно очко. Иду вровень с Мекингом и Спасским, деля третье-пятое места. Но у меня одна игра пропущена — с Андерсеном. Играется как раз сегодня. Если выиграю (если!) — то сравняюсь с лидерами и буду делить первое — третье место. Уже лучше. Позволит смотреть в будущее с оптимизмом. Дело за пустяком: выиграть у Андерсена.

Ну да, после солнечного удара он не в лучшей форме. Но на жалость не давите, не люблю. Думал я о предстоящем поединке безо всякого ожесточения. Ничего личного, просто если вышел на игру — играй. И да, ничью с Андерсеном мне не заказывали. Потому я постараюсь выиграть.

Небо на востоке становилось ярче и ярче, и, прежде чем показался краешек солнца, я поднялся, отряхнул от песка коврик, скатал его, сунул подмышку и пошел к отелю, стараясь поспеть прежде, чем появится моя тень.

Успел.

Вот сейчас бы, с утра и сыграть, ан нет. В тех турнирах, где я играл, тур начинался во второй половине дня: в три пополудни, иногда в четыре, бывает, что и в пять. Спасский, у которого турнирный опыт несравненно больше моего, объясняет это и традициями, и тем, что так удобнее зрителям: они могут прийти после рабочего дня, допустим, в шесть часов, и застать партию в самом разгаре. Но здесь-то зрителей нет, ну, почти нет! И потому времени свободного много. И как его употребить с пользой? Нет, я не жалуюсь нисколько, со мной занимается сам шейх Дахир Саид Джилани, отдавая мне три часа своей жизни ежедневно, да продлит Аллах его годы! Он, пользуясь шахматной терминологией, сторонник позиционной борьбы. Гонится не за мгновенным результатом, а постепенно формирует выгодную позицию. То одно, то другое — и получается, что мир ислама — это мир людей, живущих великой идеей служения Аллаху ко всеобщему благу и процветанию правоверных.

Я в споры не вступаю, а тоже маневрирую позиционно, расспрашиваю о великих арабских врачах, поэтах и писателях, математиках, путешественниках, воителях, и, конечно, о Магомете и Каддафи, вот так, рядышком. Спрашиваю скромно, памятуя Ибн-Сину:

Нет, конечно, шейх ни разу не осёл, он умный и расчетливый человек, но скромность любит и ценит. Мы все любим и ценим скромность в других, независимо от религии, идеологии и общественного строя.

И, скромно и почтительно попрощавшись с шейхом, я вернулся в отель. Поплавал в бассейне. Он небольшой, бассейн, но в пустыне и это — великое чудо.

Поплавал, поднялся в номер. Обыкновенно перед игрой я радио не слушаю, храня сосредоточенность, но тут не удержался, опять включил «Маяк». Нет, никаких свежих вестей. Страна работает, учится и отдыхает в полной уверенности в завтрашнем дне. И я вместе со страной выхожу на вахту коммунизма. Стране нужна валюта!

Улегся на кровать и лежал недвижно до наступления нужного времени. Размышлял. Потом переоделся в свежее, спустился в ресторан, выпил стакан свежеотжатого гранатового сока и пошёл сражаться с Андерсеном.

Рядом доигрывалась партия Портиша с Хюбнером. И всё. Больше отложенных партий не было, и по такому случаю телевизионщики решили не прилетать.

Шахматы не бокс, шахматы гораздо жестче. Поражение в шахматах — это крах личности. Так считают шахматисты-капиталисты.

«Люблю тот момент, когда я ломаю человеческое эго» — эти слова Фишера растиражировала западная пресса. Не знаю, говорил ли это Фишер, западная пресса и присочинит — недорого возьмёт, но всякое можно ляпнуть. Есть, есть чувствительные натуры, которые после неудачного хода рассыпаются, после неудачной партии рассыпаются ещё больше, а после неудачного турнира прячутся под кровать всерьёз и надолго.

И что прикажете делать? Вот я человеческое эго не то, что ломать — задеть не хочу. Но играть-то нужно, играть на победу, иначе это не игра, а расшаркивание какое-то. И потому для себя я давно решил: с любым соперником играть без жалости. Никто ж его силком за шахматную доску не сажает, всё сам, всё сам. А если натура тонкая — иди в библиотекари, в токари, в строители.

Поэтому я на время забыл обо всем, и погрузился в игру.

Новинками я соперников обычно не балую, играю строго, стараясь сначала получить позиционное преимущество, затем его, преимущество, развить, и, обеспечив достаточное превосходство на конкретном участке шахматного фронта, идти на решающий штурм. Иногда на это требуется тридцать ходов, иногда пятьдесят, а иногда не получается вовсе. Потому что противник тоже не лыком шит — роет окопы, минирует подступы, расставляет противотанковые надолбы. Ведь сил-то у нас поровну!

Но есть и другой способ, суворовский. Удивил — победил! Поставить соперника в положение, когда существует лишь один правильный ход (а такой ход поначалу всегда есть!), и пусть найдет его за доской. Найдёт — молодец, не найдёт — что ж, пусть на себя и пеняет. Потом, после партии, без нервов, без лимитов времени он — или кто-то ещё — найдёт возражение и обезвредит дебютную новинку, но это будет потом. А потом можно будет создать еще одну новинку, а потом еще и еще — как это делал Михаил Моисеевич Ботвинник. Сейчас он в турнирах не играет, а жаль, очень жаль. Но за первое место он, видно, бороться уже не может, а за двадцать первое — не хочет.

Так вот, новинки свои обычно берегут до встреч особой важности. Но этот турнир весь — особой важности. По сути он неофициальный чемпионат мира, и победитель будет турнирным чемпионом, пусть и некоронованным, но с миллионом.

И я не пожалел новинку. Выстрелил. И попал. После двадцати минут раздумья Андерсен сделал ход. Из общих соображений ход этот казался верным, но только казался. Через семь ходов он встал перед выбором — потерять слона или попасть под матовую атаку. Он еще задумался на полчаса, и — сдался. Решил не мучаться. Полностью не восстановился после солнечного удара, факт. Что ж, его выбор.

Значит, я — в тройке лидеров. Что и требуется показать всему миру.

И я пошел в комнату связи. Есть такая в отеле. Теоретически отсюда можно позвонить в Москву. Или в Стокгольм. Или в Париж. Но во-первых, на такие звонки строгий лимит, иначе все бы тут только и паслись. Нет, один звонок в три дня, десять минут. А во-вторых, с Парижем связь есть, а вот с Москвой — не всегда. Точнее, ни разу не было связи. Уж не знаю, почему. Занят канал, говорят телефонисты. Возможно, да: звонят те специалисты, которые прибыли сюда до меня, вместе со мной и после меня. Полковники, генералы, штатские советники. У них, полагаю, и свои каналы есть, радиостанции там или что. А, может, и нет. Может, им запрещено иметь здесь автономные средства связи. Или, во всяком случае, ограничены в них. И потому весь канал занимает Триполи, Бенгази, а мне — ничего не остается. И я не могу поговорить со своими. Что печально. С другой стороны, я даю о себе знать игрой. Выигрываю — значит, полный порядок. А как дела у них — всё равно ведь не скажут ничего, кроме «жизнь хорошеет день ото дня».

Но я попробовал, потребовал Москву.

— Канал занят! — ответил телефонист. Тут телефонисты мужчины. Не исключаю, даже в форме, по телефону не видно.

Тогда я связался с Веной, и надиктовал небольшой обзор Вилли Шмидту, спортивному обозревателю «Фольксштимме». Пусть, пусть у них будет то, чего нет у многих — репортаж о Турнире Мира. От собственного корреспондента, да. Если что — это и в самом деле так, у меня есть журналистское удостоверение газеты наших австрийских друзей. Вдруг и пригодится.

И, после легкого обеда, я стал отдыхать. То есть сидеть сиднем, ничего не делая. В холле.

— Вот и лето пришло, — сказал Спасский, — Звали мы его, соскучились мы без лета, оно и пришло, наконец. Ожидается жара.

— Жара? — переспросил Анатолий. — А что сейчас, не жара?

— По местным меркам — только разминочка. Над Сахарой зависает антициклон, не пуская влажный и относительно прохладный воздух со стороны Средиземного Моря, — он показал газету, которую держал в руке. «Фигаро», позавчерашняя. «Правда» и вовсе пятидневная сюда приходит, вот. Как-то даже странно, мы ж такие друзья, Советский Союз и Ливия. — Это происходит постоянно — жара, антициклон и недопуск влажного воздуха Средиземноморья и Атлантики, оттого-то и пустыня здесь. Хотя море-то рядом, сто морских миль по прямой, сущий пустяк по большому счету.

— Пустяк, не пустяк, скорее, сушняк, — пошутил Анатолий.

— Не совсем. Тут, в Ливии, да и в Египте, много подземных озер, очень больших. Больше Байкала. Много больше. И Каддафи хочет превратить Сахару в цветущую Рай — с помощью воды этих озер. В африканскую житницу.

— Хотеть-то хочет, но получится ли? — засомневался я. — Это же сложно, очень сложно.

— Сложно, конечно. Но возможно. Я как-то был в Ашхабаде, на шахматном турнире. Нет, в турнире не играл, а в качестве свадебного генерала. Мне показывали Каракумский канал. Большая, говорят, от него польза народному хозяйству. Там пустыня — тут пустыня. Там канал — и тут канал. Только здесь, в Ливии, хотят сделать канал с учетом нашего опыта, чтобы меньше минусов и больше плюсов. В общем, проект грандиозный.

— У нас тоже, — вступился я за Союз. — Поворот северных рек. На последнем съезде партии принято решение — строить каналы. Огромные планы, планетарные каналы.

— Даже слишком огромные, — сказал Спасский. — Где Иртыш, где Амударья… Нет, когда-нибудь пророют. И марсиане будут смотреть на наши каналы и гадать: есть ли жизнь на Земле, нет ли жизни на Земле?

— Кстати, о Марсе, — оживился Карпов. — Я тут купил по случаю морской бинокль. Мощный. Хочу посмотреть на небо. И вообще, в хозяйстве пригодится.

— Морской бинокль? Здесь, в пустыне?

— Да. Наш, советский. Видно, кто-то, не будем указывать пальцем, загнал казенное имущество на восточном базаре.

— Могли и украсть, — заметил Спасский. — Бывают такие ловкачи — на ходу подметки режут.

— На ходу да, наш человек беспечен и доверчив, но с корабля? Хотя, конечно, если пускать на корабль шпионов и диверсантов… Нет, вряд ли. Стемнеет, можно будет посмотреть на небо, на звезды, на Луну…

Тоже развлечение, да. Вид звездного неба примиряет с вечностью, да и вообще — полезно. Тот, кто сотворил звезды, чтобы мы находили свой путь по ним во мраке ночи на суше и на море, знал, что делает. Но каков Абдулла — сумел продать посреди пустыни морской бинокль!

Я включил радиоприемник.

— Я пробовал, — сказал Спасский. — Ничего, кроме местных станций.

— Послушаем и местные, — ответил я. — А ночью, думаю, и Европу поймать можно.

Приемник прогрелся, засветился зеленым глазом.

Я поймал Бенгази.

— Вот тебе и на…

— Что такое? — спросили хором Карпов и Спасский.

— Сирия ввела войска в Ливан. Шестьдесят танков, две тысячи человек.

— Ну, это… — успокоился Спасский. — То есть это, конечно, нехорошо, но я подумал, вдруг что у нас случилось. В Союзе. А тут — спор арабов между собой…

— Но там от Сирии, от Ливана до Израиля — рядышком. Каково тем, кто играет в Хайфе, на Олимпиаде?

— Это да. Тревожно. Но мы-то не в Хайфе, мы здесь. Видно, в Спорткомитете что-то знали — заключил Спасский.

Видно, и в самом деле, что-то знали, — подумал я.

И мы пошли на западную террасу смотреть на Луну в морской бинокль.

За нами увязались и остальные. Всё развлечение.

Партию пятнадцатого тура я провёл на морально-волевых. Ничего особенного: все участники провели пятнадцатый тур на морально-волевых. Пятнадцать туров — это дистанция хорошего полноразмерного турнира. Каждый устанет. А здесь — это лишь середина марафона. Бежали, бежали, добежали до точки поворота, и теперь побежим назад, на стадион. Где стоит большой-большой пьедестал, на котором все уместятся. Да, все: никто не сошёл с дистанции. Теперь, если вдруг кто и покинет турнир, то всё равно будет считаться полноценным участником. Потому что отыграл половину партий. И, следовательно, получит оговоренную сумму согласно занятому месту. Даже и последнему.

Но никто добром турнир не покинет. Потому что даже ничья в последнем туре может поднять человека на ступеньку повыше. А цена этой ступеньки ох как велика. И дело, разумеется, не только в сумме призовых. Нам, шахматистам стран социализма, и без призовых живется недурно. В полной уверенности в завтрашнем дне. На нас не висят кредиты за квартиру или автомобиль. Если мы заболеем, нас будут лечить бесплатно. Бесплатно учимся в университетах, и так далее, и так далее (это я тренируюсь в преддверии лекционного тура по Советскому Союзу). Нам, шахматистам стран социализма, важно показать красивую содержательную игру, продемонстрировать успехи нашей шахматной школы. Шахматистам стран капитализма тоже хочется оставить след в истории, потому что и в будущем, в двадцать первом веке, этот турнир будут изучать любители шахмат всей планеты — или, вероятно, всех планет, ведь мы непременно к тому времени будем осваивать Луну, Марс и другие космические тела. Это, понятно, тоже к лекционному туру.

А что верно сейчас, сию минуту? После первого круга у меня чистое первое место. Четырнадцать очков из пятнадцати. Две ничьи, с Фишером и Карповым, остальные — победы. Вторым с отставанием в пол-очка идет Фишер, у которого три ничьи, третьим — Карпов, у которого четыре ничьи. Четвертое — пятое места делят Спасский и Мекинг, у них по одиннадцать очков. В общем, тесно, тесно наверху. Всё еще впереди, разрывы минимальны.

И я пошёл в ресторан, собирая по пути спокойствие и безмятежность. Завтра день отдыха, завтра обещают привезти советские газеты второй свежести, завтра…

А в ресторане ждал сюрприз. Господин Бадави, но теперь не в штатском, а в парадной военной форме. Правда, без знаков различия.

— Дорогие гости нашей страны! Великие участники величайшего турнира в мире! Я имею честь пригласить вас на встречу!

Посыпались вопросы — какую встречу, где, когда, но господин Бадави только улыбался.

— Это будет величайшая встреча в вашей жизни!

Ну, если так… Я выпил бокал гранатового сока, поднялся в номер, принял душ и немного задумался.

На игру я хожу преимущественно в европейском костюме. Здесь, в игровом зале, комфортные плюс двадцать четыре, и потому нужды в местных одеждах нет. Да и не хотел я нарушать равновесие ментального процесса соперников экзотической с их точки зрения одеждой.

Под открытым небом я прогуливаюсь в одежде местной. Просто удобно в ней.

А сейчас? И я выбрал костюм, что придумали и пошили Лиса и Пантера. Полувоенный. То есть совсем невоенный, но похож на форму морского офицера. Элегантную форму. Красивую. Отчасти и опереточную, да.

Оделся.

Ну, не каплей, но лейтенант — точно. Пусть и без погон. Даже старший лейтенант — по виду. Этакий молодой барон царских времён. Но не чёрный, как Врангель, а светлый. Практически белый.

Я выждал положенные минуты и спустился в вестибюль.

Пришёл не последним. Восьмым. Аккурат в середину. Остальные подтянулись в течение пары минут. Почти все. Кроме Андерсена. Тот отговорился нездоровьем. Что ж, дело добровольное.

— Прошу, пройдёмте в автобус, — сияющий господин Бадави повёл нас к автобусу. Совсем как пионеров на экскурсии.

Автобус, всё тот же аэродромный «ПАЗ», раскаленный донельзя, и лишь солнце, всё ближе склоняющееся к горизонту, обещало: погодите немного, сейчас уйду, и станет прохладнее.

Пришлось сесть. Почувствовать себя в аду: черти жарят на сковородке за то, что не доедал манную кашу и пил сырую воду из уличной колонки.

Но ничего, притерпелись. Шофер тронул автобус, ветерок подул в раскрытые окна — поехали!

— Долго ехать? — спрашивали господина Бадави, но тот продолжал улыбаться, и только.

Мы проехали совсем немного. Даже не в пустыню — и пальмы росли, и дорога была если не хорошая, то всё же была. Мимо поста, со шлагбаумом, с парой солдат. Через триста метров еще пост, еще шлагбаум, а по сторонам колючка и надписи «Мины». А солдат — с полдюжины, и пулеметное гнездо.

И, наконец, впереди показался бедуинский шатер.

Автобус остановился шагов за пятьдесят от шатра, двери отворились, и мы вышли как раз в тот момент, когда солнце коснулось горизонта.

— Лидер Ливийской революции приглашает вас в свой шатёр! — объявил господин Бадави.

И мы пошли к шатру.

Неспешно. Очень неспешно. Да и трудно было бы поспешать — поджаренным-то.

Полог шатра был откинут, у входа светила лампа. С виду масляная, но свет электрический.

Солнце село. А на востоке поднималась луна. Полная, огромная, алая.

Я остановился у входа в шатёр, повернулся лицом к Луне и стал думать. Комсомолец должен думать всегда, а намаз — это ведь не формальное обращение к божеству, намаз — возможность продумать, хорошо ли то, что ты уже сделал, и будет ли хорошо то, что собираешься сделать. То есть сверить жизнь с планом и внести при необходимости коррекцию. Ну, если живешь своим умом, а не как лист на ветру — куда дунет, туда и летишь.

А как хорошо думается на комсомольском собрании!

Да только где мой институт, где Лиса и Пантера, где вообще — всё? Здесь и сейчас я был на Луне. В отрыве от родной земли. Но Родина слышит, Родина знает. И потому — выше знамя, молодые строители коммунизма!

Ободрившись, я отвел глаз от Луны. Гипнотизирует, да. Луна — великий магик.

И успел сразу за Кавалеком. Всего-то и задумался секунд на двадцать.

Вошёл, огляделся. Ковры, ковры, ковры. Лежанки. Кресла.

А где же Лидер Ливийской Революции?

И тут из-за ковра вышел Каддафи. Вышел артистично. В расшитом золотом бурнусе, и шапочка на голове — тоже золотое шитье. Как дрессировщик в цирке. Ну, а мы, стало быть, львы и тигры.

Встреча в пустыне

Каддафи начал говорить. По-арабски. А переводчики — переводить. На английский и немецкий. Переводчиков было двое, серьезного вида. Думаю, они не только и не сколько переводчики, а и телохранители.

Ну, ну, храните.

Речь была простой и недолгой: Ливия — страна, перед которой стоят великие цели, и мы, все присутствующие здесь, будем свидетелями небывалых успехов.

Телохранители переводили даже то, чего Каддафи не говорил. Видно, заранее выучили текст, и отступать от него не хотели. Или не смели.

Я смотрел на соратников-шахматистов. Наши, социалистические, держали лицо. Мы привычны к речам. А вот представители стран буржуазии страдали. Чувствуется, что они ожидали иного. Застолья. С вином и танцами. А тут — речь. Хотя у них, поди, тоже президенты речи толкают. Но все больше по телевизору. А телеканалов у них много, раз — и переключил на «Звёздный путь». Это тебе не Чернозёмск.

Но Каддафи был краток. Десять минут — и довольно. Он замолчал.

Стало тихо-тихо.

— А что скажут дорогие участники? — молвил господин Бадави и попросил произнести ответное слово меня. Ну, во-первых, я — лидер турнира, а во-вторых, Советский Союз и Ливия — братья навек.

— Уважаемый Муаммар Каддафи! Прежде чем начать свою речь, я хочу спросить: вот в том углу, под ковром, что-то тикает. Если это часы, если так и должно быть, я продолжу. Но вдруг это не часы?

Я говорил по-арабски, настолько-то язык я уже знал.

Каддафи посмотрел на меня, потом на переводчиков.

— Давайте выйдем под звездное небо, созданное нам на утешение Аллахом, — сказал лидер Революции. И стремительно вышел. Другим устремление придали переводчики. Я и сам поспешил вслед.

Мы все, ведомые Каддафи, отошли шагов на пятьдесят.

Из шатра бегом выбежал переводчик, держа перед собой что-то странное. Бомбу самопальную, или что-то вроде. Темно же. Да и не знаю я, как выглядят самодельные бомбы.

Он бежал в другую сторону, прочь от нас. От Каддафи в первую очередь. Отбежал, размахнулся, желая бросить это что-то подальше, и тут рвануло.

Читал где-то, что радиус действия гранаты Ф-1 двести метров. А мы были поближе. Но взрыв — это сфера, вероятность поражения фрагментом уменьшается по мере удаления по формуле четыре пи эр квадрат, и потому осколки на расстоянии в сто шагов попадают в кого-то не так уж и часто. Даже редко.

Но в меня попало.

Словно оса укусила. Я поначалу так и подумал — оса. Хотя откуда здесь осы? Может, и есть.

Потом посмотрел на место укуса. В пятом межреберье справа по среднеключичной линии. И увидел пятно на моем красивом костюме. Тёмное. Красное в свете луны — это почти черное.

Нет, терять сознание и падать на песок я не стал. Не потому, что герой, а просто ранение оказалось пустячным. На излёте. Та самая царапина, о которой говорят герои книг.

Но сначала-то я этого не знал!

Подъехали три джипа, охрана. Каддафи усадили в первый джип и увезли в неизвестном для нас направлении.

Меня осмотрел санинструктор. Хотел разрезать костюм, но я не дал. Это ж вещь не в магазине купленная. Сам разделся (уже очень хороший признак), тогда и увидел. Гвоздик. Миллиметров пятьдесят. Задел вскользь, пробил кожу, и только. Боялся, конечно, что и легкие задеты, вдруг пневмоторакс, но дуракам и шахматистам везёт. Рану санинструктор обработал, наложил повязку, закрепил ее хитрым пластырем — готово!

Нас посадили в автобус, в провожатые дали двух охранников — то ли охранять, то ли стеречь, — и повезли в отель.

В дороге рана разболелась, но я терпел, а что оставалось. Анатолий сидел рядом. Морально поддерживал. Я, как водится, отвечал, что пустяки, что до свадьбы заживёт, что в детстве с такой раной мы продолжали играть в футбол — и самому становилось легче. Крови я потерял самую малость, кубиков сто или около того, так что ни повода, ни причины для особого уныния не было.

И в отель я зашел на своих ногах, правда, поддерживаемый Анатолием и Борисом Васильевичем. Для порядка.

Тут за меня взялся турнирный санинструктор. Абдул. Заново обработал рану, щедро поливая перекисью водорода. Провёл ревизию — по живому, — и вытащил лоскуток одежды. Молодец! Ввёл столбнячный анатоксин. Намазал линиментом, английским, подозрительно похожим на мазь Вишневского. Опять перевязал. И велел лежать. Ободрив, что жить буду. По-арабски ободрив.

Ну да, буду, если пожелает Аллах, ответил я ему.

— Ты совсем замусульманился, — сказал мне Карпов, провожая из медпункта в номер. — Креститься в мусульманство не надумал?

— Веру менять — последнее дело. Я в коммунизм верю, — ответил я. — И в науку.

Анатолий спросил, не нужно ли мне чего. Не нужно, ответил я. И стал устраиваться поудобнее. Болит ведь.

А — не тут то было. Пришел господин Бадави и с ним человек в форме. Майор. Бадави сказал, что это контрразведка. И хочет задать мне несколько вопросов.

Ага, ага. Задаст, потом посадит, потом ищи-свищи Чижика…

Но делать нечего. Буду отвечать.

Что я услышал? Тиканье. Так тикает будильник. И что вы сказали Лидеру Арабской Революции? У Лидера Арабской Революции я спросил, его ли это будильник. А почему я спросил? Из осторожности. Если бы это был будильник, он бы стоял на видном месте. А тут — спрятано. Вдруг бомба? Вот и спросил. А почему никто её не слышал, а я слышал? У меня хороший слух. А здесь, в пустыне, он ещё и обострился. Ну, или другие слышали, но думали, что так и нужно. Не знаю. А теперь я хочу отдохнуть. Я, знаете ли, получил осколочное ранение. Здесь, в Ливии. Приехал, называется, в шахматы поиграть. А у вас тут взрывают.

Тут допрашивающий сдал назад, видно, не было у него насчёт меня распоряжения. А господин Бадави поинтересовался, не нужно ли мне чего-нибудь. И ему я ответил, что ничего мне не нужно, я собираюсь спать. Не нужно ли меня отправить в больницу, продолжил выказывать участие Бадави. Не нужно, ответил я. Так считает Абдул, и так считаю я. А позволит ли мне ранение продолжить турнир, спросил господин Бадави. А вот завтра будет ясно. Или послезавтра.

Тут меня, наконец, оставили одного.

Мазь пахла приятнее, нежели мазь Вишневского. Англичане используют перуанский бальзам, а у нас его, перуанский бальзам, заменяют дегтем. Ну, тем самым, ложка которого добавляется в бочку соседского мёда неравнодушными гражданами. Икспериментаторами, как говаривал дедушка.

Ладно, посмотрим. В английский линимент еще сульфазин добавлен, так что можно надеяться на лучшее.

Я послушал радио. Тихонько-тихонько. Да, берегу слух. Слушаю либо тихо, либо очень тихо.

Но по радио о сегодняшнем происшествии ничего не было. Ни по местному, ни по Би-Би-Си.

Ну и ладно.

Буду спать.

Но тут опять в дверь постучали. Вошел господин Бадави, весь сияющий даже ярче, чем луна за окном.

— Лидер Арабской Революции передает вам свою благодарность и желает вам скорейшего выздоровления!

— Я очень тронут, — ответил я. — Передайте Лидеру Арабской Революции, что я глубоко признателен за проявление заботы и внимания.

Господин Бадави снова ушёл. Ну, теперь-то я могу поспать?

А — не спится. Перебил мне сон господин Бадави.

А нужно спать.

Случайное ранение, незначительный ущерб. Рабочему, тому, что с ломом и лопатой, положен больничный лист. Но я-то не рабочий. Я шахматист. Моя работа — деревяшки двигать. Маленькие, чистенькие. Сидя на удобном стуле, в прохладном светлом помещении. Да любой работяга с удовольствием поменяется со мной. А ранение, что ранение, случайность.

Вообще-то да, случайность. Если бы я не услышал тиканье часов, если бы Каддафи не среагировал — то я бы не отделался пустяком. Одно дело — взрыв в ста шагах, другое — в трёх. Совсем другое. Кого-то убило бы сразу, кто-то умер бы потом, от кровопотери и тяжелых ран, кто-то бы и выжил, но остался бы инвалидом. А так да, случайность.

Трудно быть вождём ливийской революции. В прошлом году во время парада его обстреляли. Не попали. Теперь, значит, решили бомбой. ЦРУ или англичанка гадит? Но не напрямую. У них, думаю, есть бомбы получше. И не тикают, и не гвоздями начинены, а чем-то пострашнее. Хотя и гвозди, конечно, тоже не подарок. Особенно с близкого расстояния.

Я задремал. Вполглаза. Продолжая во сне прикидывать, кто и зачем. Дошел до совершенно дикой идеи: а что, если целью покушения был не Каддафи? Или, во всяком случае, не один Каддафи? Если бы я не услышал тиканья, сейчас бы не было ни лидера, ни нас, лучших шахматистов мира. Во всяком случае, турнир был бы сорван.

Так, может быть, этот взрыв организовали спецслужбы Израиля? В отместку за попытку бойкотировать Шахматную Олимпиаду? Хорошо, не спецслужбы, а оголтелые правые?

А как они, хоть спецслужбы, хоть оголтелые, попали в шатер, да еще с бомбой?

Или еще вариант: исламские консерваторы. Пророк о шахматах ничего не говорил, но его толкователи в целом к шахматам относятся неодобрительно. Мусульманин должен а — молиться, и б — трудиться. А шахматы отвлекают от молитв. Ну, и от труда тоже. Тут мусульманское духовенство заодно с нашим пролетарием. Работать — это ломом и лопатой. А фигурки двигать — баловство. А уж за большие деньги двигать, то и вовсе несправедливость.

Или тут не в мусульманах дело? Вдруг это подстроил шахматист? Да вот хотя бы Андерсен? Ведь не поехал с нами, будто знал. Если бы нас посекло в фарш, он бы стал первым шахматистом мира. Ну, он мог так подумать. Хотя есть шахматисты и посильнее Андерсена. Петросян, например. Смыслов. Ботвинник. Таль. Геллер сейчас в большой силе. Так может и не Андерсен всё это замыслил, а Петросян, Ботвинник, Таль и примкнувший с ним Геллер?

Вот такая ерунда виделась мне в тревожном сне.

А в положенный час привиделось обычное.

Пламя.

Авторское отступление

Возникали сомнения, возможна ли большая прибыль от журнала «Поиск».

Вот еще подтверждение. Недавно вышла книга Александра Полещука, бывшего главного редактора бывшего журнала «Вокруг Света».

Оттуда:

«В 1980-е годы „Вокруг света“ выходил тиражом около 2 миллионов 800 тысяч экземпляров, столь же стабильно высокой была прибыль. Приведу для примера экономические показатели издания за 1986 год (без „Искателя“):

Разовый тираж — 2 801 000 экз.

Штаты — 24 ед.

Месячный фонд зарплаты — 5 092 руб.

Гонорар на номер — 4 325 руб.

Доходы — 26 837 000 руб.

Расходы — 11 376 000 руб.

Результат (прибыль) — 15 471 100 руб.

Себестоимость 1 экз — 34 коп».

(Александр Полещук «„Вокруг света“ и другие истории». [б.м.] Издательские решения, 2022, 592 стр.)

То есть деньги по тем временам журнал обеспечивал громадные.

«Поиск» в рамках повествования — журнал поскромнее, и доходы от него будут на порядок меньше — не восьмизначные, а семизначные. Тоже миллионы. И потому те тысячи, что в порядке эксперимента зарабатывают сотрудники редакции и авторы, составляют лишь очень небольшую долю прибыли, приносимую их трудом. Фантастическим допущением является не размер денег, а то, что эти деньги — вернее, их малая часть — доставались не абстрактному «государству», а тем, кто создавал богатство. В первую очередь — авторам.

— Хорошо заживает! Замечательно заживает! — Абдул убеждал то ли меня, то ли себя. Перевязка — дело непростое, даже немного болезненное, но необходимое. Нельзя пускать процесс на самотёк. Сменить пропитанные раневым отделяемым бинты. Нанести свежую порцию бальзама. По состоянию решить, следует ли что-то поменять, добавить, или, напротив, отменить. Ну, и сама процедура есть знак внимания врача к пациенту. Заботится доктор, не забывает.

Абдул говорит, а я терплю. Больно. Не до умопомрачения, но чувствительно. О заживлении, конечно, речи нет. И суток не прошло, какое заживление. Главное, не присоединилась ли инфекция, гнойная или того хуже. Нет, судя по виду использованных бинтов, пока не присоединилась. Слава медицине!

Вчера, на адреналине, я не мог трезво оценить собственное состояние. Ура, я уцелел, а остальное — детали. Собственное состояние вообще оценить сложно — как и тащить себя из трясины за волосы. Потому врач сам себя лечит только в крайнем случае, а по возможности ищет другого врача.

А тут и искать не нужно. Абдул, конечно, не врач, так ведь и я не врач. После четвертого курса некоторые уже работают на «скорой» фельдшерами. А фельдшер — это, знаете, величина! Наш великий писатель Лев Толстой утверждает, что фельдшер лечит лучше врача — врачу-де мешают лишние знания, а фельдшер доверяет чутью. С чутьём оно вернее.

Чутьё или не чутьё, но чувствовал я себя почти сносно. Однако утром восход солнца встречать в пустыню не пошел. Поднялся кое-как на крышу отеля, и уже там, на коврике, раздумывал о судьбах мира. И о своей судьбе. Немножко.

Абдул соорудил новую повязку, я поблагодарил его, и, чуть кривясь от боли, вышел из медкабинета. Вышел и отправился в ресторан. Организму нужны белки, жиры, углеводы и витамины. И еще много чего нужно организму.

Меня приветствовали аплодисментами. Как же, шахматист-герой. Кто под Красным знаменем раненый идёт? Чижик скачет. Я смущенно улыбнулся, мол, что такого, каждый комсомолец на моем месте поступил бы так же. Даже лучше. Сам бы схватил бомбу и, жертвуя собой, убежал бы с ней далеко-далеко. Ну, на сколько бы времени хватило.

Подсел к русской секции. Заказал салат из креветок с капустой и оливками (те самые белки, жиры и углеводы), и сок, по-прежнему гранатовый (железо и витамины!)

И Анатолий, и Борис Васильевич осторожно поинтересовались, как мое самочувствие. Отличное самочувствие, сказал я, нарочито бодрясь, готов выполнить любое задание партии и правительства. Нарочитость я добавил специально, для тумана. Пусть все думают, что не всё так здорово, как я стараюсь показать.

Нет, я уверен, что многих беспокоит моё здоровье. Не сказать, чтобы сильно, но беспокоит. Однако еще больше их интересует, продолжу ли я играть, или снимусь с турнира по ранению. Учитывая, что половину дистанции я миновал, из турнира меня не исключат, а набранных очков хватит, чтобы занять неплохое место. Но из борьбы за высшие призы я точно вылечу. Займу место шестое, седьмое, или даже ниже. Что позволит многим улучшить и турнирное и финансовое положение.

А интересно, на какое место я смогу претендовать, если действительно покину турнир? Жаль, Антона нет, он бы мигом подсчитал вероятность. И вообще жаль, что его нет, и Лисы нет, и Пантеры нет.

Я решил, что впредь на подобные турниры ездить не стану ни завтра, ни потом. Вряд ли. Я получил бесценный опыт, но опыт только тогда и хорош, когда из него извлекаются уроки. Предварительный урок же состоит в том, что плохо долго быть одному, а быть долго одному на чужбине плохо вдвойне.

Ладно Анатолий, ладно Борис Васильевич — они профессионалы, они зарабатывают не деньги — деньжищи, которые ох как понадобятся что в Париже, что в Нью-Йорке.

А я? Я смогу пополнить свой банковский счет десятью тысячами долларов. Меньше, чем любой из участников турнира. Даже тот, кто займет последнее место, получит больше меня. Долларов больше. Правда, мне обещаны чеки Внешэкономбанка — или Внешторга? Неважно. Много чеков обещано. Очень много. И обещания будут выполнять — хотя, возможно, не сразу, с оговорками и проволочками. Но что я буду делать с этими чеками? Затариваться в «Березке»? А чем? На миллион-то долларов — чем? Три замшевые куртки? Магнитофон импортный — тоже три? Ну, могу купить «Волгу». Три? Может, и три смогу. Одну себе, другую, к примеру, Лисе, третью Пантере. Но, во-первых, у них уже есть «троечки», новые, только объезженные, во-вторых, не возьмут, а, в-третьих, по мнению барона Яши, «троечка» для девушки лучше, чем «Волга» — и легче в управлении, и требует меньше заботы и внимания. Да и не примут они «Волгу» — перебором будет. Явным перебором. Подарить папеньке, подарить маменьке? Но у папеньки есть «Волга», да и Анне купить авто ему вполне по силам. Если захочет. Но не хочет — опять будет перебор и личная нескромность. Да и ни к чему — он и так отдал машину жене. Не поклонник он автомобиля, да и я в него. Маменька? У Марцинкевича, мужа, тоже есть «Волга». Да и вообще, маменьке нужно что-то получше. «Мерседес», что ли. Интересно, можно за чеки купить «Мерседес»?

А себе — не хочу. Ни «Мерседеса», ни «Волги». Мне «ЗИМ» нравится. Свыкся я с ним. Да и на трассе «Сосновка — Каборановск» «Мерседес» будет как беговой рысак на пашне.

Почему подумал о Каборановске? Само подумалось? Нет, тут какая-то связь, ассоциация. С «Мерседесом»? С миллионом? С одиночеством? Просто тоска по родным осинам, по простым советским людям?

От росписи незаработанного миллиона я перешел к мыслям более насущным. Как там дела вообще, в Союзе? Тот же Марцинкевич — по-прежнему замминистра культуры? Или брошен на укрепление сельского хозяйства в северный Казахстан? Смена власти в нашей стране дело достаточно редкое, чётких правил не имеет. В Революцию кто из прежней власти мог убежать — убежал, а кто не мог — не убежал. Со всеми вытекающими. После смерти Сталина кого-то попросили спуститься в подвальчик, но большей частью просто отодвинули. А кое-кто и возвысился. Уход Никиты Сергеевича на мой школьный взгляд свелся к смене портретов на демонстрациях, а в школе, в классах как висел Ленин, так и продолжал висеть. Что-то происходит сейчас?

Из радиопередач, долетавших сюда — я нашёл частоты, на которых «Маяк» слышен почти так же хорошо, как и дома, — выяснить изменений позиции я не мог. Леонида Ильича упоминали чуть реже, но упоминали: то он встретился с президентом Франции, то с канцлером ФРГ. Юрий Владимировича Андропова тоже упоминали — провел совещание, встретился с выпускниками тульского артиллерийского училища, вылетел в Кустанай. Анатолий Максимович Гольдберг и Константин Григорович-Барский, рассуждая в эфире, использовали термин «дуумвират», но, похоже, и сами блуждали в потёмках.

Что интересно — о вчерашнем происшествии — пока молчок. Даже местное радио молчало.

Об этом я и сказал «русской секции», когда те спросили.

— Такое не утаишь, — заявил многоопытный Спасский. — Слишком уж много свидетелей. Видно, ещё думают, под каким соусом подать: кого объявить главным врагом, куда протянуть нити заговора. Ну, и прочее. Вечером, думаю, услышим версию.

— Версию?

— Ну, а что еще? Такие дела расследуются годами, и часто без результата. Кто и почему убил президента Кеннеди? Товарища Кирова? Героя гражданской войны Григория Котовского? Молчит наука.

— Положим, Кирова убил Николаев. Из ревности, — сказал Карпов.

— Может, и так. Но обвинили во всем троцкистско-зиновьевский центр, и обвинили так, что мало никому не показалось.

— Ну, нас-то внутриливийские контры не касаются, — сказал Карпов уверенно.

— Как не касаются, когда мы вчера чуть не завершили турнир раньше срока? А Михаил так даже свою кровь пролил, чего же боле?

Но тут подошел служащий и сказал, что господин Бадави просит прийти к нему. Если, конечно, мне не трудно.

Пошел. Ибо если я не пойду к Бадави, Бадави пойдет ко мне.

Меня усадили в кресло, подали кофе с рахат-лукумом, спросили о здоровье, а, главное, о том, буду ли я продолжать турнир.

Я отпил пару крохотных глотков, съел кусочек рахат-лукума — здесь он не такой, как в Москве, — и только потом ответил, что смогу решить завтра. Продолжу, если позволит здоровье (я хотел было сказать — если будет угодно Аллаху, но посчитал, что будет перебор). И, в свою очередь, попросил господина Бадави извиниться перед шейхом Дахир Саидом Джелани, что по состоянию здоровья сегодня я пропущу занятие. Но завтра непременно!

Хорошо, сказал господин Бадави. Сказал, а вид у него ожидающий. Чего он ждет?

Ах, вот чего!

— Господин Бадави! У вас в столе что-то тикает. Если это просто часы, тогда я спокоен, но если…

— Нет, нет, господин Чижик, это часы. Вот купил, чтобы не проспать, — он достал будильник, наш, советский, «Янтарь». Достал, а сам сияет, словно выиграл этот будильник в лотерею. У нас в институте в пятой группе один выиграл. Распространяли билеты, шестьсот билетов на курс, лотерейных, а крупно выиграл один. Как раз будильник, за девять рублей. И еще несколько выигрышей по рублю. К вопросу о вероятности, да. Но в исламских странах лотереи не приветствуются. Так что не мог господин Бадави радоваться выигрышу. Он другому радовался. За меня. Вдруг я знал о бомбе, и сообщил о ней лидеру Ливийской Революции, чтобы втереться в доверие? Вот господин Бадави и проверил, могу ли я расслышать тиканье спрятанного будильника. Следственный эксперимент показал, что могу. Очко в мою пользу.

— А что до ваших занятий с шейхом, то вам выделяется автомобиль с водителем. Он будет постоянно в вашем распоряжении — автомобиль и водитель. На все время турнира. Только скажите портье, и через пять минут езжайте, куда хотите. В мечеть, к шейху Дахиру Саиду Джелани, в лавку, да куда угодно!

Я сердечно поблагодарил господина Бадави. Теперь-то я точно не пропущу завтрашнее занятие.

Поблагодарил и вернулся в свой номер. Полежать. Посмотреть, не появилась ли на повязке кровь.

Не появилась, уже хорошо. А полежать, отчего же не полежать. Постельный режим, он тоже лечит.

Значит, ко мне решили приставить соглядатая. На всякий случай. Вдруг я — что? Сбегу в пустыню? Встречусь с подозрительными личностями? Или не нужно искать черную кошку там, где её нет, и автомобиль с шофёром — это всего лишь автомобиль с шофёром, знак гостеприимства пострадавшему во время покушения на Лидера Ливийской Революции?

Увижу, и узнаю. Может быть.

А пока я взял авторучку, купленную в лавке, бумагу и конверты, взятые на стойке у портье, и стал писать письма. Раз международная телефонная связь работает неважно, а в сторону Москвы совсем неважно, буду, как Карамзин, писать письма русского шахматиста. Девочкам, в черноземский «Молодой коммунар», в «Комсомолку». Особо не растекался, понимая, что оперативности ждать не стоит, что я могу вернуться домой прежде, чем письмо дойдет до адресата, но мое дело — стараться.

И я постарался. Потом вызвал коридорного и передал ему конверты. Он их отнесет портье, а портье передаст на ближайший самолет до Бенгази. Дальнейшую судьбу почтовых отправлений я представлял смутно. Авось дойдет — не более того.

Потом вздремнул сном легкораненого. На часок. И проснулся от тихого стука в дверь.

Вошел Фишер. Открыто улыбаясь, он сказал:

— Не помешал?

— Нисколько.

— У меня есть предложение, Михаил. Серьезное. У нас в Америке готовят игровые машинки. На микропроцессорах. Что-то очень электронное. Не стану говорить, что понимаю, но с виду — это шахматная доска и фигуры. На полях — лампочки, показывают, чем и куда ходить. Ставишь пешку на е четыре, и доска это понимает, передает на микропроцессор, а тот вычисляет ответный ход. И так всю партию.

— Любопытно.

— Сила игры пока невелика, но для американского гражданина в самый раз. Даёт шанс. Так вот, производители захотели не просто машинку сделать, а назвать её «Фишер». Предложили три процента от продаж.

— Поздравляю, — вяло сказал я.

— С чем? Три процента — это очень мало. Мой юрист столковался на десяти процентах. Тоже немного, но это только на первую серию. Потом пойдут машинки посильнее, еще сильнее, еще сильнее, пока не достигнут гроссмейстерского уровня. И от меня будет не только имя, но и дебюты, и шахматные знания. И отчисления, понятно, вырастут.

— Гроссмейстерского уровня? Когда же?

— Как в России говорят, Москва не сразу строилась. Фирму больше интересует не уровень игры сам по себе, а как он влияет на уровень продаж. Сколько в мире гроссмейстеров, а сколько пижонов? Умники отдела продаж говорят, что для начала достаточно два уровня: новичка и клубного игрока. По рейтингу профессора Эло — тысяча и тысяча триста.

— Ну, может быть, может быть. А наш Ботвинник сделает сразу машину-мастера.

— Нет, Михаил, не обижайся, но ваш Ботвинник ничего не сделает. Но не в Ботвиннике дело. Машинки «Фишер» пойдут в продажу к Рождеству. По триста долларов за машинку. Но один Фишер — это скучно. Нужна конкуренция. И фирма хочет помимо «Фишера» выпустить «Чижика».

— А тебе зачем конкурент, Роберт? Убытки же.

— Кто любит Фишера, тот купит Фишера, никаких убытков. А кто любит Чижика, сначала купит Чижика, а потом купит Фишера — и будет проводить матчи между ними! Такая идея.

— Но машинки будут отличаться только названием?

— Немножко разные настройки программ. То есть в одной и той же позиции «Фишер» и «Чижик» могут выбрать разные ходы. Для интереса.

— И у «Фишера» будут настройки посильнее?

— Разработчики разделятся на две команды — команду «Чижика» и команду «Фишера». Я же говорю — конкуренция. И попеременно то одна версия станет сильнее, то другая. Что будет побуждать к новым покупкам. Это они говорят, фирмачи. Бизнесмены, — последние слова Фишер произнес с плохо скрываемым презрением. Не очень он любит бизнесменов.

— А почему я? Карпов — чемпион ФИДЕ, ты — абсолютный чемпион. Логичнее вторую машину назвать «Карповым».

— Так и думали. Но теперь, после вчерашнего, ты получишь новую известность. Мировую. Такая известность стоит дорого. Потому решили звать тебя. А Карпова — позже, на следующий год. К твоему матчу с Анатолием. За корону ФИДЕ.

— Интересно, — сказал я.

— И еще… Твои брошюрки — для шахматной школы. Фирма хочет получить права на их издание. Вроде самоучителя. Будут прилагаться к машинке «Чижик».

Ага. Вот где хитрость.

— Ну, права можно и продать, конечно. Отдельным договором.

— Конечно, отдельным. Машинка будет стоить долларов триста, самоучитель отдельно куда дешевле. И кто-то купит сначала самоучитель, а потом, приохотившись, и машинку. Коммерция!

— Популяризация и пропаганда шахматной игры! — поправил я его.

— Так ты согласен?

— В принципе да. Важны детали.

— Детали всегда важны, — согласился Фишер. — Тут нужен юрист.

— У нас в Советском Союзе есть прекрасные юристы, — заверил я Фишера.

Он рассмеялся.

— Знаю. Замечательные юристы. Вот только…

— Что — только?

— Юрист — честный, правильный юрист — действует в интересах клиента. Он с этого и живёт. Мой юрист действует в моих интересах. А ваш советский юрист действует в интересах своего клиента. А главный клиент для советского юриста — это государство. И потому ваши советские юристы — те, которых допускают до заключения подобных договоров — составляют документы так, что всю прибыль получает ваше государство. Это я не просто говорю — знаю. У нас выходили книги советских гроссмейстеров, но денег они получали — кошкины слезы. Так что я рекомендую тебе своего юриста. Толковый малый.

Ну, простодушен Фишер, ах, как простодушен.

— Подумаю, — ответил я.

Прав Джеймс Роберт Фишер, ох, прав! Борис Васильевич тоже прав, пусть и ошибся на несколько часов. Сегодня утром верный «Грюндиг», поймав Триполи, сообщил радостную весть: подлый план противников Ливийской Революции провалился! Заговор сорван! И далее подробности: враги планировали взорвать бомбу во время встречи Лидера Ливийской Революции Муаммара Каддафи с участниками Турнира Мира, лучшими шахматистами планеты. Взорвать и всех убить! И Лидера Ливийской Революции, и шахматистов! Но волею Аллаха, всеблагого и всемогущего, советский шахматист и композитор Михаил Чижик обнаружил бомбу. Все участники встречи были своевременно эвакуированы, полковник Каддафи последним покинул шатёр, в котором проходила встреча. Во время подрыва бомбы Михаил Чижик встал на пути смерти и принял на себя осколок, предназначенный Лидеру Ливийской Революции.

Вот так, ни больше, ни меньше! Встал на пути смерти! Почти как в песне, что обычно передают на День Медицинского Работника — «и встают у неё на пути люди в белых халатах». Западные агентства были сдержаннее: во время покушения на Муаммара Каддафи был ранен советский гроссмейстер Михаил Чижик, подробности неизвестны.

Наши-то как волнуются! Те, кто слушает Би-би-си. Те, кто не слушает, спокойны: «Маяк» пока ничего не сообщал. Мы не гонимся за скороспелыми сенсациями, наше кредо — взвешенный анализ достоверной информации, да. И никак иначе.

И я пошёл на крышу встречать восход. Прямо как Карлсон. Чувствовал себя я не хуже, чем вчера. Впрочем, и не сказать, чтобы сильно лучше. Но буду настраиваться, что всё-таки лучше. Сознание определяет бытиё, идеи нервизма в жизнь!

Так я себе на крыше и внушал: мне лучше с каждой минутой, царапина стремительно заживает, разум готов решить любую поставленную задачу — и прочее в том же духе. Воздействие второй сигнальной системы на организм как способ оптимизации восстановительных процессов. Материализм, никакого идеализма и чуждой нам мистики.

Тихо. Джалу — место спокойное. Промышленности нет, сельское хозяйство самое простенькое. Никаких фабричных гудков. Муэдзин разве что отмеряет азанами ход времени, но азан — это не волнение, это покой: пока поёт муэдзин, мир в порядке, всё идет своим чередом.

И потому звук моторов заходящего на посадку самолета слышно хорошо. Большой самолет, не кукурузник. Ан-24. Газеты привез, ага. Спозаранку. И газетчиков, теперь их время. Мир ждёт новостей.

Не дожидаясь восхода, я покинул крышу и вернулся в номер.

Шахматный народ ещё спит. Преимущественно. А что ещё делать? Шторы создают полумрак, кондиционеры — прохладу, спи да спи. Телевизора нет, свежей прессы нет, да и несвежей не очень, радио — арабское, если только не взял с собой коротковолновый радиоприемник, прогуливаться и развлекаться негде… Остается только отсыпаться за прошлое и будущее, за маму, за папу, за кошку Мурку и за дворника дядю Федю.

А если не спится, можно выйти на лоджию и слушать пустыню.

Я и слушал. И записывал услышанное в нотную тетрадь.

Записывал, слушал, слушал, записывал… Автобус подъехал к отелю, и это я тоже записал. И стук в дверь записал. Не бетховенский, громкий и требовательный, нет. Тихий и вкрадчивый.

Зовут на перевязку.

В медпункте, помимо Абдула, двое.

— Я — Николай Петрович Голиков, врач нашего посольства, — представился первый. — А это Алекс Шрюммель, главный хирург Военного Госпиталя Ливии. Он здесь по личному поручению Муаммара Каддафи.

— А вы, Николай Петрович? Что привело сюда вас?

— Ну, как же!

— Забота о здоровье соотечественника?

— Именно! — но видно, что немного смутился. Чуть-чуть.

Тем временем Абдул снял старую повязку. Волнуется.

— Спокойно, Абдул. Ты всё делаешь правильно, — сказал я ему.

Немец наклонился, посмотрел, но и пальцем не коснулся. Доктор Голиков даже не наклонялся — смотрел издали.

— Значит, так — сказал доктор Голиков десять минут спустя. — Ранение ваше, Михаил, серьёзное. Преуменьшать не будем. Пара сантиметров к грудине, и если бы гвоздь — это ведь был гвоздь? — летел перпендикулярно телу, всё могло бы кончиться печально. Но миновало. И, конечно, своевременно оказанная помощь тоже сыграла свою роль. В общем, мы можем дать заключение о том, что вследствие серьезного ранения вы вынуждены прервать турнир. А можем — что вы способны турнир продолжать. Как скажете, так и сделаем.

— Однако…

— И если вы решите турнир прервать, к вам никаких претензий там — он посмотрел на потолок — не будет.

Искушение. Взять, да и сказаться немощным. Я, мол, болен, бюллетеню, нету сил. И улететь с пробитой грудью домой. Хорошо, пробитой не до конца, но кто об этом узнает? Да хоть и узнают, разве непременно нужно умереть за шахматной доской?

— Нет, Николай Петрович. Легкое не задето, медик здесь хороший, я не мешки с углем ворочаю, так что, полагаю, здоровью моему ничего не угрожает. Я продолжаю турнир. Заявляю это в трезвом уме и здравой памяти.

— Хорошо. Теперь вот ещё что. С нами приехали корреспонденты. Арабские, немецкие и английские. Будут брать интервью. Вы человек опытный, не первый раз за границей, но должен напомнить: представляя великую страну, вы должны являть собою пример советского человека!

— Список! — протянул руку я.

— Что?

— Список предполагаемых вопросов и рекомендуемых ответов.

— У меня… У меня нет списка…

— Как это — нет списка? При инструктаже положен список. Первый раз меня инструктируют без списка ответов.

— Я… мне… мы не успели составить список.

— Не успели? — и я замолчал. Дальше говорить не следовало. Товарищ капитан — или майор? Нет, капитан, — должен был осознать, что допустил ошибку. Большую ошибку. Из тех ошибок, что дорогого стоят.

— У вас, Николай Петрович, всё? — спросил, наконец, я.

— Ну, в общем-то…

— Тогда мне нужно готовиться. Сегодня игровой день. Ну, и корреспонденты. Кстати, а наши есть? Радио, телевидение, «Правда»?

— Наших нет.

Конечно, товарищ Николай Петрович в отсутствии наших корреспондентов никак не повинен, не его это уровень, но получалось, что он один будет отвечать за освещение происходящего. Кто же ещё?

— Жаль, что наших нет. Вы хотя бы свежую прессу захватили? Почитать?

— Да, — обрадовался товарищ Николай Петрович, и достал из портфеля три «Правды», за вторник, среду и четверг.

Советский врач — он не чета буржуазному. Буржуазный доктор знай себе лечит — и денежки лопатой гребет. Иное дело наш. Он и в подшефном колхозе свеклу пропалывает, и корм веточный подшефному коровнику собирает, и метлу взять в руки не гнушается. Надо — значит, надо! Врач, побывавший на годовке в Антарктиде, рассказывал: на станции пятьдесят здоровых мужиков. И что прикажете делать врачу? Баклуши бить? Нет! Наш врач на зимовке и грузчик, и повар, и посудомойка, и прачка, и вообще — подай-принеси на все руки. Нужно помочь метеорологу — поможет! Дизелисту? Тоже поможет! Радисту? С радистом сложнее, допуск нужен. Ну, так у нашего врача допуск есть. Незаменимый человек — врач на зимовке. За то и ценят.

А в посольстве… В посольстве случись серьезная болезнь — на самолет и в Москву. А если случай острый — в местную больницу, наилучшую. То есть врач занимается пустяками. Капли валериановые назначает, ихтиоловые лепешки к фурункулам прикладывает. Но и это нечасто, отбор в посольство, как и на зимовку, строгий. Закон Ома: болен — сиди дома. В смысле — в Союзе. Это мне тоже доктор, поработавший в наших посольствах, рассказал. Есть посольства и посольства. Одно дело — Вашингтон, Лондон или Париж, совсем другое — Ливия до недавнего времени. Чтобы доктор совсем уж зря хлеб не ел, его и нагружают всякими поручениями. Сопроводить жену посла в походе по магазинам и на рынок. Выполоть сорняки на посольской клумбе. Или провести с Чижиком идейно-воспитательную работу.

Он и проводит. Как умеет. А у главных посольских сил задачи поважнее. Или ждут распоряжений из Москвы.

Меня занимало другое. Конечно, сыграть в таком турнире — как взойти на Эверест. Редкая возможность, и упускать ее непростительно. Но не меньше притягивает само место. Пустыня.

Корреспонденты мне не досаждали. Да и не могли досаждать: господин Бадави объявил, что все вопросы — после окончания тура, а сейчас нельзя мешать шахматной мысли. Участники настраиваются на игру. И корреспондентов повезли осматривать место происшествия. То есть взрыва.

Правильно решил господин Бадави. Первым делом — игра, а девушки потом. Среди корреспондентов, кстати, и нет никаких девушек.

И потому я вызвал автомобиль и поехал к шейху.

Автомобилем оказался ГАЗ — 69А. Поношенный, но ещё крепкий. А водителем — сержант лет сорока. С пистолетной кобурой на боку. Не пустой кобурой.

Водитель выскочил наружу, обежал «козла» и распахнул передо мной дверцу. А потом отдал честь.

Я не возгордился. Поздоровался, сел, сказал, куда ехать, и мы поехали.

Под брезентовым тентом, выгоревшем на солнце до белесости, было как в духовке, но доехали быстро. Там и пешком-то недалеко, а уж на машине…

Шейх встретил меня приветливо. Спросил о здоровье. И предложил съездить в пустыню. Если здоровье позволяет.

Далеко ли ехать, спросил я.

Недалеко. Тридцать пять лет назад.

И мы отправились в прошлое.

По-прежнему было жарко, но рядом с шейхом жара переносилась легче. Психология, конечно. Никаких чудес.

Мы выехали в пустыню. Километр, другой, третий.

В ложбине между барханами, полузасыпанные песком, стояли танки. Старые танки. Я не специалист, но тут и специалисту было видно — немецкие, «двоечки».

— В сорок втором году здесь была великая битва. В любом учебнике прочитать можно. Англичане, австралийцы, новозеландцы, индийцы, греки, немцы, французы, итальянцы сражались за Африку. За право быть в Африке хозяевами. Немцы, французы, англичане… И никаких арабов. Арабы — это приложение к Африке, и только. Пыль. Так они думали, англичане и немцы.

Основные бои были там, у побережья, у Бенгази, но и сюда забрались претенденты на Африку. Но победили не они. Не англичане, не американцы, не немцы. Победила пустыня. Здесь, засыпанные песком, они и лежат, завоеватели разных веков. Ветер то обнажит их останки, их оружие, их знамёна, то опять спрячет. Кого здесь только нет, под барханами. Даже древние чудовища, те самые циклопы, драконы и птицы Руух, что видел Синбад-мореход.

Нет, они не зря старались, завоеватели. Там, внизу, спрятаны несметные сокровища, которые способны сделать их обладателя богатейшим из смертных. Золото, нефть, газ и вода! Много, много воды — пресной, вкусной, живой. Придет время — и страна наша станет одним большим оазисом, как цвет знамени пророка. Но пока неверные жадно смотрят в нашу сторону, пустыня укрывает сокровища. Они — только для правоверных! У Аллаха — всё время мира.

Шейх говорил не спеша, давая возможность следить за речью. Я и следил.

А потом мы вернулись в город и продолжили занятия.

К началу тура я успел и съесть легкий средиземноморский завтрак, и прочитать привезенную «Правду». Газета писала столь же загадочно, сколь вещал шейх Дахир Саид Джилани. Или я ищу там, где ничего не спрятано? Идут полевые работы, домны выплавляют чугун, рыбаки перевыполняют план, а партия — наш рулевой. Ленинским курсом двигаемся к коммунизму. Неуклонной поступью. Пятилетка качества, понимаешь! На страже мира и социализма.

Крепить пролетарский интернационализм.

Но. Но только для правоверных!

Понял я, достопочтенный шейх Дахир Саид Джилани. Как не понять.

Переодевшись в европейский костюм, я стал готовиться к собственно партии. Но сначала оглядел костюм от Лисы и Пантеры. Отдать в чистку, и пусть починят? Нужно спросить у Горта, как там с его костюмом? Судя по тому, что он тот костюм не надевает, химчистка не справилась. Или Горт просто хочет содрать с Мекинга по полной программе?

А, может, не чистить костюм вовсе? Передам его в музей восковых фигур, там представят Чижика в Момент Совершения Подвига, закрывающего собой Каддафи.

А я вовсе не закрывал Каддафи. Я даже не был на одной прямой между взрывом и Каддафи. И он, Лидер Арабской Революции, это прекрасно видел. Но ему, видно, нужно, чтобы Михаил Чижик слыл его спасителем. Политика! Большая международная политика!

А товарищ Николай Петрович никаких инструкций мне не привез. Решай, Чижик, на свой страх и риск.

Да никакого страха, причем здесь страх? И риска немного. Веду себя скромно, но с достоинством. Как подобает комсомольцу.

И я повязал бабочку.

Нужно дать нашим весточку — со мной всё в порядке. Нет советских корреспондентов? Значит, дать весточку не словами, а делами. Вышел на игру — уже хорошо. А если выиграю — то и отлично.

Играть с Хюбнером на победу, да ещё черным цветом — задача непростая. Хюбнер как чеховский налим, всё норовил нырнуть под корягу, уйти на ничью. Разменять ферзей, слонов, потом коней, и перейти в ладейник. А я как гоголевский Чичиков следил за своими шашками, то бишь пешками. Нет денег — к деньгам, нет ферзей — к ферзям! Я вёл свои пешечки во ферзи скопом. Вместе веселее. К сороковому ходу стало ясно, что неудержно проходят в ферзи две пешки. И Хюбнер поздравил меня с победой.

Что ж, программа выполнена. В самое скорое время результаты тура станут известны всему миру. Без преувеличения: неудавшееся покушение вызывает особый интерес к турниру. Любопытствуют даже те, кто в шахматы никогда не играл. А на «Маяке» после каждого тура с коротеньким обзором выступает обозреватель, мастер спорта Яков Дамский. Думаю, сегодняшняя партия его порадует особо. Редко такое бывает на высшем уровне — два лишних ферзя!

Ну, а меня взяли в оборот корреспонденты. Я, как и задумывал, отвечал кратко, но по существу. Сначала. Да, у меня хороший слух. Услышал тикание и сказал Каддафи. Да, осколок попал в грудь. На два сантиметра кнаружи от среднеключичной линии. Да, мне вовремя оказали помощь и на месте происшествия, и здесь. Да, на высоком профессиональном уровне. Да, сегодня провели консилиум и сочли, что я могу продолжить турнир. Да, отлично организован. Да, полагаю, он войдёт в историю. Почему не играл в Хайфе? Даже Сулейман ибн Дауд, мир с ними обоими, не может одновременно быть в двух местах одновременно.

Но тут бибисишник влез с вопросом не самым удобным: правда ли, что я изучаю Коран под руководством знаменитого исламского богослова шейха Дахира Шаида Дилани?

Да, не стал отрицать я. Изучаю, и с глубочайшим почтением отношусь к моему наставнику.

Но почему Коран?

Я хочу узнать арабский язык и арабскую культуру. Изучать их без Корана — все равно, что выходить в море без компаса и карты.

Но зачем современному человеку знать арабскую культуру?

Европейская наука базируется на математике, так?

Так, согласился бибисишник.

А математика базируется на цифрах, так?

Ну, наверное.

А цифры у нас, европейцев, какие?

Какие?

Арабские, вот какие. И алгебра — арабское слово. Вы знаете, чему равна сумма квадратов двух чисел? Арабы знали ещё тысячу лет назад!

Но бибисишника на козе не объедешь.

Вы собираетесь принять ислам?

У нас в Советском Союзе — свобода совести. Каждый вправе исповедовать любую религию, или не исповедовать никакой.

А как же научный атеизм, что вы изучаете в институте (подкован, зараза)?

Учение Маркса всесильно, потому что оно верно!

И на остальные вопросы с подковыркой я отвечал так же. Учение Маркса! Пусть цитирует. Это лучше, чем «без комментариев».

Перед сном я вновь включил «Грюндиг».

Яков Дамский был в восхищении.

Би-Би-Си вопросы о религии в репортаж не включило. Маркс — это и знание, и сила!

Мне снился сон. Почти обыкновенный сон. Никаких фотонных бомб, никаких пожаров, никаких крыс. Нет. Снились ящеры. Динозавры. Большие и очень большие. Они осадили Джалу — носа не высунешь. То сверху спикирует дракон, то по улице пробежится чудище размером с трамвай, а то и земля разверзнется, покажется песчаный змей-проглот, схватит несчастного, и утащит в тёмные глубины Сахары.

Мой пост был на крыше отеля, у зенитного пулемёта. Задача простая: расстреливать летающих ящеров. Пулемёт неизвестной мне конструкции (они все неизвестные, по виду только «Максима» и отличу), но я управлялся лихо: короткая, в три выстрела, очередь — и дракон падает на землю. Крупнокалиберный пулемёт-то. А пули «дум-дум». Тут главное — попасть не в крыло, а в тело. Ящеры-то размером с «Ан-2», даже больше, но тело — как у волка. Ну, как у медведя — у самых больших.

Я у пулемёта, а Хюбнер головой вертит и даёт направление:

— Запад!

И я разворачиваю пулемёт на запад и стреляю.

— Север!

Так сподручнее. В одиночку много не навоюешь, подлетят сзади — и сожрут. Как сожрали Алапина, что был у пулемёта прежде меня. Подлетела тварюга — и перекусила пополам. Половину себе забрала, половину оставила. Кошмар ведь. Сон. И то, что это сон, я сознаю. Временами. Ведь никакого Алапина на турнире нет, Алапин играл ещё до революции.

Внизу вокруг отеля медленно двигаются танки. Числом три. Те самые, что мне показывал в пустыне шейх. Не «Тигры», не «Пантеры», поменьше. На рысь потянут, да. Жёлтенькие, под цвет пустыни. Стоят и постреливают из маленьких пушечек по зубастым гадам. Держат круговую оборону. Они, пушечки, незавидные, от моего пулемёта ушли недалеко, но пару трамваев подстрелить сумели. Те лежат, дергают лапами и хвостами, норовят подняться и сожрать неосторожных. Пресмыкающиеся, они долго умирают. И не всегда до конца.

— Восток!

Я разворачиваюсь и успеваю. Не очень большая, но очень зубастая пасть добычи не получит, нет. Я не твой.

— Небо, Небо, я — Земля-один, — донеслось из компакт-рации, — как слышите? Приём!

— Земля-один, это Небо, слышимость хорошая, — прокричал я, держа в прицеле пролетающего мимо ящера. Если мимо — пусть себе летит. Патронов мало.

— Как с боеприпасами, Небо, — спросила Земля-один, будто услышав мои мысли.

— В запасе ещё одна лента, одна лента, приём!

Земля-один — это штандартенфюрер Тарраш, тоже гроссмейстер, современник Чигорина. Я его по голосу узнал, и по дымку от сигары, что вьётся над «Рысью».

— У нас тоже небогато. Но скоро подоспеют наши, нужно держаться.

Наши — это кто? Роммель сотоварищи? С такими нашими и чужих не нужно.

Я перевел пулемёт на одиночный огонь. Мой пулемёт, мои правила.

— Юг!

Выстрел, и подбитая тварь сворачивает в сторону. Я ее не добиваю. Свои добьют, мир ящеров жесток.

— Стая! Господи, стая! С востока!

Разворачиваюсь на восток. И в самом деле, стая. Небольшие, с лебедя, но их сотни, сотни!

Стреляю. Попадаю. Меняю ленту на последнюю, опять стреляю, опять попадаю. Во сне я ужасть как меткий. Выстрелом перебиваю длинную шею, и гадкий лебедь падает вниз, где его поджидают десятки тварей наземных. Тоже небольших, с волка. Те рвут на части летающих, но большинство бежит к окнам отеля. Пытаются пролезть внутрь. Окна не забраны ни решетками, ни ставнями, частью уже и разбиты. Изнутри отстреливаются, на слух — из «наганов». Ну, я в этом уверен. Во сне.

Меркнет солнце. Не вечер, нет, просто в небе совсем уже невообразимый дракон, с «Ан-24». А у меня половина ленты уже расстреляна.

Перевожу на стрельбу очередями. Очереди короткие, как в буржуазной лавке. В цель попадаю, но непохоже, чтобы тварюгу это тревожит. Нет, наконец количество перешло в качество, и крылатый бегемот падает на землю. Падает и закрывает собой всю площадку перед отелем, и все три танка разом. Огромный же. Нет, куда больше двадцатьчетвертого Ана. И тут же мелкие динозавры ринулись рвать павшего демона.

А в танках что, в танках отсидятся. Они же в танках.

Патроны кончились. Совершенно.

— Мы уходим вниз, мы уходим вниз, — прокричал я в компакт-рацию.

И мы попытались уйти. Но гадкие лебеди ринулись дружно, разом — и стали рвать нас на части.

Хюбнер кричал, кричал громко. Я не кричал. Что проку кричать тому, кто давно мёртвый. Я лучше проснусь.

И я проснулся.

Однако! И в самом деле кто-то кричит. И даже не кто-то, а как раз Хюбнер.

Звукоизоляция в отеле неплохая, но всё-таки не идеальная.

Звуки шагов по коридору. Отпирается дверь. Крик не сразу, но прекращается.

Но стучат уже в мою дверь.

— Господин Чижик!

Ну вот, опять.

Я открыл дверь.

Господин Бадави, кто ж ещё.

— Господин Хюбнер…

— Что господин Хюбнер?

— У него нервный срыв. Он очень хочет вас видеть. Пожалуйста.

— Хочет — увидит. Я только оденусь.

Оделся, отчего ж не одеться.

Хюбнер, в домашнем халате, сидел в кресле у стола.

— Чижик, вы живы?

— Как видите.

— Точно живы?

— Совершенно точно. Можете потрогать, — и я протянул руку.

Хюбнер потрогал.

— Знаете, мне снилось… Сон был очень, очень реальным. Будто мы с вами отстреливаемся от каких-то летающих чудовищ. Здесь, в этом отеле. На крыше. А потом у нас кончились патроны. И нас съели. Сожрали живьём.

— Приснилось и приснилось. У нас в России говорят, что во сне увидеть можно черта на сосне.

— Но я чувствовал! Боль чувствовал!

— А сейчас?

— Сейчас? — он оглядел себя. — Нет, сейчас не чувствую. Но мы с вами… Я, проснувшись, был совершенно уверен, что все это на самом деле: вы, я, летающие твари. И по земле какие-то бегали. А танкисты их расстреливали из пушечек. Маленьких таких, двадцатимиллиметровых.

— Ну, видите, сон. Разве бывают такие пушки?

— Пушки-то как раз бывают… были. На «Panzerkampfwagen II». Я интересовался. Мой дядя сражался тут. В Северной Африке. Против англичан. В ту войну.

— Вот вам и отгадка. Ваш дядя сражался, и вам то сражение и приснилось, только противник принял облик чудовищ.

— А вы? Откуда взялись вы?

— Мы же играли давеча. Тоже сражение.

— Но мы были на одной стороне.

— Ну, так и партия у нас общая. Вариант Алапина…

— Точно! Мне снился Алапин, только мертвый!

— Опять же понятно, я играл против этого варианта, и победил. То есть вариант умер, по крайней мере, в этой партии.

— Да, вы правы. Конечно, правы, сон есть сон, — но в голосе Хюбнера оставалось сомнение. — Извините, что разбудил. Кошмар…

— Пустяки. Просто устали. Мы все устали. Всё-таки второй месяц пошёл, вот организм и протестует. Вот что, попросите минеральной воды, «боржом», она тут есть. В «боржоме» есть ионы йода и брома, это успокаивает. Полстаканчика, больше не нужно. Я и сам пью «боржом» к ночи.

— Вам тоже снятся кошмары? — спросил Хюбнер.

— Мне много чего снится. А вода превосходная.

В окне показалась луна.

— Какая-то она красная, — сказал Хюбнер.

Она и в самом деле была с кровавым оттенком.

— Видно, где-то ветер поднял пыль над Сахарой, — предположил я. — У нас в России бывают пыльные бури. Редко, но одну я помню. Тогда тоже была красная луна.

— Из Сахары — буря?

— Из Казахстана. Там целину распахали, и… Впрочем, неважно.

— У меня тетка, двоюродная сестра матери, живет в Казахстане. Я её никогда не видел, правда.

— Это дело поправимое.

— Да?

— Конечно. В Алма-Ате тоже играют в шахматы, и в Павлодаре, да много где. Могу устроить приглашение. Правда, призовые у нас невелики, и в рублях, но дублёнку купить сможете.

— Дублёнку?

— Шубу мехом внутрь. Отличная штука. Вам понравится, — и я вышел из номера.

— Как он? — спросил господин Бадави, поджидавший в коридоре.

— Устал немного. Утомился. Мы все утомились, господин Бадави. Непривычный климат, высокий накал игры…

— Но ведь это хорошо — высокий накал игры, не так ли?

— Конечно, хорошо. И климат здесь хороший. Но непривычный. Вы ему, господину Хюбнеру, распорядитесь бутылку «Боржома» отнести. У вас есть «Боржом»?

— «Боржома» у нас довольно, — сказал господин Бадави.

Ну и славно. Уже у себя я достал из холодильника минералку и выпил полстакана. Как советовал Хюбнеру.

Общий сон. Людям порой снятся общие сны. Пожарным — пожары, футболистам — предстоящая игра, солдатам — сражения. Описаны общие сны у людей, переживших похороны Сталина. То есть некое важное для группы людей событие завладевает сознанием и находит свое отражение во снах. И там, во сне они видят друг друга, да. Васильеву снится Петров, Петрову — Васильев, они оба идут по тайге из пункта А в пункт Б. Совместно пережитое событие вспомнилось под влиянием некоего провоцирующего фактора, которым может быть что угодно — снегопад, статья в газете или концерт ко Дню Милиции, увиденный по телевизору.

Но у нас с Хюбнером общее — шахматы. Откуда же динозавры? Нет, можно, конечно, представить, что динозавры — это шахматные фигуры. Летают — это слоны, бегают — пешки, подземные проглоты — кони, танки — ладьи, пулемёт — ферзь. И Алапина я объяснил, Хюбнер в сицилианке пошел на вариант Алапина. Но почему обоим пришли в голову динозавры? И танки?

Почему я не сказал Хюбнеру о своих снах, понятно. Незачем ему об этом знать. Волноваться станет. Поверит в антинаучную чертовщину на сосне. Со своим дядей — танкистом. Поди, ещё и эсэсовцем.

Я выпил боржом, и лег досыпать.

Второй серии атаки динозавров не показали. Сны были бытовые. Из жизни советских студентов.

Поутру я проснулся и поднялся на крышу. Ветер дул с юго-востока. Умеренный, но сухой и горячий. Похоже, ждет нас песчаная буря. Читал в приключенческих книжках, о застигнутых бурей караванах. Там их, бури разно называли. Самум. Или хамсин. Я в них не путаюсь, я их просто не знаю, точного названия сахарских бурь.

На этот раз я дождался восхода солнца. Но солнца не увидел, вместо солнца на востоке поднялось багровое пятно. Да, песчаная буря.

С каждой минутой ветер становился жарче. И песок заскрипел на зубах. Вот она, атака летающих ящеров.

Я спустился к себе. «Грюндигу» погода не нравилась, прием был хуже обыкновенного, и я не стал мучить приемник и напрасно расходовать батарейку.

Опять послушал пустыню. И себя в пустыне.

А потом отправился на завтрак.

Сегодня не то, что вчера. Сегодня все другие. Немного, но другие. Настороженные. Сдержанные. Меньше улыбок, больше прищура в глазах. Будто целятся. Все во всех.

Мы тут все, конечно, соперники. Но не враги же? Шахматы — игра. То есть приятное и занимательное времяпрепровождение. Теоретически? Нет, и практически. Люди, играющие в шахматных павильонах, в колхозных клубах или просто на парковых скамейках обычно приятельствуют, даже дружат. Я в школьные годы играл — и отлично ладил с соперниками, а соперники — со мной. Антон Кудряшов покровительствовал мне, покровительствовал и учил шахматным премудростям. Да и потом, и на мастерском, и на гроссмейстерском уровне атмосфера, в общем-то, товарищеская. Нет, конечно, встречаются личностные конфликты, но они именно личностные, а не шахматные. Во время игры стараешься соперника обыграть, изо всех сил стараешься, но партия заканчивается рукопожатием, а зачастую — совместным разбором партии и походом в буфет.

И это не потому только, что шахматисты исключительно благородные люди. Просто злость и вражда поглощают энергию, много энергии, и если ненавидеть всех, то на шахматы сил не останется. Во время матча, говорят, иначе, но я как-то не заметил. И с Кересом, и с Фишером отношения были корректные. Дружеские? Нет, откуда им быть дружеским, если мы были малознакомы. Но постепенно они становятся отношениями особыми. Однополчан? Не знаю, не воевал.

Но сегодня… Сегодня между нами бегают кошки. Дюжина или около того. Черные, белые, рыжие и трехцветные.

Все эти отвлеченные размышления заняли секунды две, три, пока я шел к российской фракции.

Наши столы, то есть столы, за которыми мы сидим здесь, расположены достаточно близко, чтобы общаться, будь на то желание, но и достаточно далеко, чтобы не общаться, если не захочется.

— Что вам снилось этой ночью, Михаил? — встретил меня вопросом Спасский.

— Тайна снов, Борис Васильевич, у нас гарантируется государством. А что?

— Хюбнер рассказал, что ему снилось, как на пару с вами он сражался с динозаврами. Здесь, в Джалу.

— Ну, видел он такой сон, так что с того?

— Мне тоже это снилось. Этой ночью.

— Вы с Хюбнером сражались с динозаврами?

— Не с Хюбнером. Я деталей не помню, я вообще плохо помню сны, но были динозавры, которые ломились в гостиницу, была стрельба, я палил по ним из револьвера…

— Нагана?

— Не знаю, не разбираюсь я в револьверах. Но палил. И это ладно бы. Анатолий?

— Да, мне тоже снились какие-то твари, стрельба, суета… Кошмар, в общем, — ответил Карпов.

— И я начал расспрашивать остальных. Кто-то вспомнил, что видел динозавров, кто-то не помнит, или говорит, что не помнит. Но очевидно, что дело тут непростое. Не бывает таких совпадений. Не бывает!

— И все, конечно, встревожились. И мы тоже. Может, нас чем-то облучают, внушают одинаковые сны? — сказал подошедший Фишер.

— Ливийцы?

— Почему ливийцы? Американцы, со спутников. А, может, и ливийцы. Купили аппаратуру да вот хоть у ваших, у Советов. Или у китайцев.

— Или в еду подмешали что-нибудь. Древняя медицина фараонов, или карфагенян, в общем, Африка, — предложил Спасский. — Вот все и боятся есть. Скушаешь овсянку или яичницу с ветчиной, и начнешь видеть призраки, фата-морганы, миражи.

Я огляделся. Действительно, никто ничего не ел. И еды на столах не было.

Я подозвал официанта и заказал обычный свой завтрак — креветочный салат, яйцо всмятку и стакан гранатового сока.

— То есть вы не боитесь? — спросил Фишер.

— Я хочу есть. Это первое. И да, я не верю, что причина совпадения в еде. В спутники или секретную аппаратуру тоже не верю. То есть она, может, и есть, такая аппаратура, но не вижу смысла показывать нам осовремененную версию «Миллиона лет до нашей эры».

— Чего? — спросил Фишер.

— Фильм такой. Про динозавров.

— А фильм… У нас много фильмов про динозавров…

— А что касается общих снов, нужно подумать… — тут принесли мой заказ, и я принялся за креветок. Чапай думать будет!

Все терпеливо ждали.

— Вариантов много. Самый простой — что не было никаких общих снов.

— Как — не было?

— Так. Не было, и всё. Описан случай, как на антарктической станции «Восток» все двадцать четыре человека видели общий сон. Будто все они подверглись нападению крион, гипотетических существ, живущих в трещинах антарктического купола. Они, крионы, в полярную ночь напали на станцию. Минус девяносто, ветер, разреженный воздух… В общем, все умерли. В сновидении, конечно. Наяву все живехоньки. Но состояние, близкое к панике. И вся зимовка пошла наперекосяк. Там ещё много чего было, на «Востоке». Потом разбиралась государственная комиссия. И вот что установила… — я принялся за яйцо.

Все ждали.

— Сон этот видел механик-дизелист. И рассказал напарнику. И только после рассказа напарник вспомнил, что и он видел этот сон. Потом они рассказали другим, и все тоже вспомнили. На самом деле это было наведенное воспоминание.

— Наведенное?

— Они не видели этого сна. Но под влиянием рассказа внушили себе, что видели. Неосознанно внушили. Им стало так казаться. В обычных условиях такое редко бывает. Ну, у двух, много у трех. Но на станции особые условия. Оторванность от мира. Ночь. Суровая, спартанская обстановка, кислородное голодание. Замкнутый коллектив. Усталость, истощение нервной системы. Общий сон — своего рода массовая истерия. В средние века такое наблюдалось сплошь и рядом. Теперь пореже. Но вот случилось.

— То в Антарктиде. А здесь наоборот. Солнце, жара… — возразил Карпов.

— Противоположности сходятся. И яркое солнце, и жара, и сухость воздуха выводят из равновесия нервную деятельность. Мы лишены привычных раздражителей — телевидения, кино, газет и книг, общения с близкими. У нас интенсивная умственная работа, вплоть до изнурения. Наконец, у нас много общего.

— Чего же у нас общего? — спросил Фишер.

— Мы все шахматисты. Гроссмейстеры. Высочайшей пробы. То есть наши мозги настроены на одну волну, шахматную. И потому внушаемость наша — между собой — повышена. И сон Хюбнера вошел в сознание каждого, как собственный.

— Нет, — сказал Спасский, помолчав. — Я же видел этот сон до того, как услышал Хюбнера.

— У вас, Борис Васильевич, есть тому подтверждение?

— В смысле?

— Вы, проснувшись, записали сон?

— Нет, конечно. У меня нет такого обыкновения.

— И ни у кого нет. Из тут присутствующих, я имею в виду. Вам только кажется, что вы видели сон раньше, чем рассказал Хюбнер. Фокус сознания.

— Ну…

— У вас было когда-нибудь дежа вю? Чувство, что нечто уже происходило с вами? Это из той же серии. Фокусы сознания.

До конца я Спасского не убедил. Но сомнение заронил.

— И что нам теперь делать? — спросил Анатолий.

— Рецепт известный, он теперь обязателен для всех полярников и не только полярников. Полноценное питание — белки, жиры, углеводы и витамины с микроэлементами. Режим труда и отдыха. И занять мозг чем-нибудь полезным, — и я перешел к соку.

Тут появился господин Бадави.

— Господа! Господа, у меня важное объявление! Надвигается песчаная буря! Ничего страшного, наш отель выдержал уже не одну бурю. У нас достаточно продуктов, все системы рассчитаны на подобные бури. Но никто до окончания самума не должен покидать отеля. Сильный ветер, сухой воздух могут вызвать быстрое обезвоживание, что есть нехорошо. Отдыхайте, развлекайтесь. Турнир будет продолжаться своим чередом!

— Ага, развлекайтесь, — сказал Спасский. — Тут даже водки нет.

— Ничего, — пообещал я. — Придумаем что-нибудь.

— Насчет водки?

— Насчет развлечения.

Уже позже Фишер спросил меня:

— И все-таки, Михаил, что ты видел во сне?

Буря тому виной, утомление игроков или двадцать восемь градусов в игровом зале, но все восемь партий семнадцатого тура закончились в основное время вничью.

Нет, мы не сговаривались. Во всяком случае, не сговаривались явно. Просто дистанция такова, что нужно раскладывать силы. Где-то передохнуть, чтобы дотянуть до финиша и не умереть. Где-то наддать, чтобы прийти к финишу не последним.

Господин Бадави уверял, что отель справится с бурей. В целом так оно и есть: все-таки плюс двадцать восемь — не плюс сорок пять, что за окном. Но все-таки жарко. И сознание того, что впереди ещё четырнадцать туров (или, если сегодняшний не считать, тринадцать), не способствует тому, чтобы гнать изо всех сил. У марафона свои правила. Главное — прийти первым, а уж с какой скоростью — неважно.

Хотя скорость я набрал хорошую. Очень хорошую. Как и Фишер, как и Карпов. В обзоре первого круга, опубликованного в «Таймс», результат первой тройки назвали небывалым и фантастическим. И в самом деле, такого в истории шахмат ещё не было — чтобы трое набрали девяносто процентов очков в пятнадцати турах.

Мы и опомнились. Чего это ломить со всей дури?

Есть и другое. Вернее, нет другого. Нет зрителей. Спектакль играется перед пустым залом. Сегодня не было даже обычной дюжины репортеров и телевизионщиков. Нас не снимали, с нами не брали интервью. Песчаная буря, погода нелётная, никто и не прилетел.

Присутствие зрителей, болельщиков — будоражит. Даже самому рациональному шахматисту хочется заслужить одобрение смелым ходом или блестящей комбинацией — и он их ищет, и ход, и комбинацию. Иногда находит. Отсутствие же зрителей делает игроков сверхосторожными, призывает больше заботиться об обороне, нежели об атаке. Стыдиться-то некого. А две ничьи равны победе.

И сегодняшняя моя партия с Фишером протекала спокойно. Ни он, ни я ва-банк не шли. Нам ещё играть да играть. Всё решится на финише, а финиш далеко. Через четыре недели!

Только сейчас мы начали чувствовать цену больших призовых. Нас поманили деньжищами, и мы, как пчелки, почуявшие нектар, полетели — и прилипли к ленте-липучке. Такое чувство посещает меня, и не меня одного.

Фишер выбрал защиту Петрова. Черные могут рискнуть и получить сложную позицию со взаимными шансами. А могут не рисковать, и получить позицию чуть худшую, но вполне надёжную.

Фишер не рисковал. Фигуры вышли на рекомендованные многолетним опытом позиции, постояли, постреляли, разменялись — и вот она, ничья. Что вышло, то и вышло. Разрыв в пол-очка между мной и Фишером сохранился, но что такое пол-очка, когда впереди тринадцать туров?

Нет, мы сыграем, мы сыграем безлимитный матч на звание абсолютного чемпиона, ужо тогда…

Но.

Но чтобы сыграть такой матч, я должен стать чемпионом ФИДЕ.

А чтобы стать чемпионом ФИДЕ я должен победить Карпова.

А для этого нужно пройти очень сложный отбор, который берет отсчет с межзонального турнире в Биле. А турнир начнется практически сразу по окончании Турнира Мира. И сколько пороха останется в моих пороховницах к тому времени?

Рассуждая здраво, я должен был этот Турнир Мира пропустить.

Но партия сказала, и комсомол ответил «Есть».

Вопрос: а зачем мне это сказала партия?

Ради миллиона? Миллион — это, конечно, немало — для одного, двух, троих. Но для великой страны… Впрочем, и для страны тоже не так и мало. Но главное не в деньгах, а в демонстрации превосходства. Если мы готовим великолепных шахматистов, то мы и ракетчиков готовим великолепных. И ядерщиков. И химиков. Да много кого. И потому по военной, дядя Сэм, не ходи дороге: кто протянет руки к нам, тот протянет ноги.

Подобные мысли не впервые приходят в голову, но что делать? Что приходит, то и приходит.

И вот я в ресторане, закусываю. Кстати, креветок нет: они свежие, не мороженые, а самолет-то не прилетел…

Но с голода не умрем.

Ветер за окном не ослабевал. Песок бился в стекла, но они, стекла, прочные. Ящеров, конечно, не удержат, но песок — не ящеры.

Сегодня ящеры, похоже, никому не приснились. А Карпов выдвинул идею, что, быть может, неподалеку в песках лежат останки динозавров. Ветер поднял в воздух молекулы древности, мы их учуяли, вот сознание и среагировало.

Хорошая гипотеза. Материалистическая.

В Гоби останки динозавров есть точно, и во множестве. Иван Ефремов целую книгу написал о своей экспедиции, как после войны искали в Монголии чудовищ, искали — и находили. Целые долины драконов. Почему бы им не быть в Сахаре? Другое дело насчет молекул. Тут я просто не силён. Может, да, может, нет. Вернусь домой, там и спрошу у знающих людей.

А пока…

А пока люди стали записывать собственные сновидения. На всякий случай. Чтобы не поддаться навязанным воспоминаниям.

Люди приходят в ресторан, и тут мы, русская секция, приглашаем их на тайную вечеринку. После захода солнца. Как стемнеет. Повеселимся по-русски. Как? Узнаете.

Идея пришла нам вчера. И вчера же были отысканы ресурсы для её исполнения. В медпункте, у Абдула.

Ислам к вину относится отрицательно. Мусульманин не должен пить вино, даже с лечебной целью. Не должен производить вино, не должен продавать вино, не должен дарить вино. Неважно, мусульманину, христианину или атеисту. Не должен, и всё. Харам. А должен его вылить на землю. Или вот в песок.

Иное дело спирт. Если вино изначально предназначено для пития, то спирт — жидкость научная. Спирт — топливо, спирт — растворитель, спиртом протирают контакты, спиртом дезинфицируют кожу, да мало ли у спирта применений. И мусульманин не обязан, более того — не должен интересоваться, с какой целью потребителю нужен спирт — спиртовку заправить или систему промыть. Нет, если он знает наверное, что спирт пойдет на изготовление алкоголя, тогда нет, нет и нет — никакой продажи, никакого дарения. Но если не знает, то пусть и дальше не знает.

Это мне разъяснил шейх Дахир Саид Джилани. Буря, не буря, наши занятия продолжаются. Я же к нему не пешком хожу, а на автомобиле. А «ГАЗ — 69» — машина буреустойчивая. В определенных пределах. Фильтры почистил — и снова в путь.

Спирт я взял в медпункте. У Абдула. Не покупал, нет. Просто сказал — надо. Для Абдула я авторитет, а после того, как отозвался о его искусстве перед корреспондентами и присланными врачами, ещё и благодетель. И потому он безропотно выдал мне литровый флакон спирта-ректификата крепостью девяносто шесть градусов.

В мае я, Суслик и простой человек Женя были на нашей ликёрке. Чернозёмском ордена Трудового Красного Знамени ликероводочном заводе имени Парижской Коммуны. Не волею своей, а по заданию кафедры гигиены. Практическое занятие. Кого-то послали на хлебозавод, кого-то на кондитерскую фабрику (Лису, Пантеру и Нину Зайцеву), а нам досталась ликёрка.

И старший инженер-технолог Барвинков устроил нам экскурсию по заводу. Не думаю, что подобных экскурсий удостаивались все студенты, но я — знаменитость. Впрочем, за экскурсию пришлось расплачиваться встречей с рабочим коллективом в обеденный перерыв. Рассказал о матче с Фишером и о планах на будущее. Впрочем, после экскурсии меня — и Суслика с Женей, разумеется — ждала дегустация продукции с хорошей закуской. В общем, выездное занятие прошло отлично.

Технолог Барвинков и поведал нам, что классическая водка — это смесь спирта и воды, или, если иными словами — водный раствор этанола. Всё. Качество водки определяется качеством её составляющих, то есть спирта и воды. С водой все ясно — чем чище, тем лучше. Родниковая, ледниковая, если артезианская — требуется обработка. Водопроводная, да ещё хлорированная не годится категорически.

А спирт — это душа водки. Це два аш пять о аш — это теория. В спирте есть примеси — всегда. Метиловый спирт, многоатомные спирты, циклические спирты, кетоны, альдегиды и много чего ещё. Народным языком — сивуха. Для изготовления водки применяют спирт из пищевого сырья. Зерно, картофель, фрукты, патока. Спирт первого сорта сегодня не используют совсем, он хоть и первый, а сивуха в нем чувствуется. Спирт высшей очистки — так себе. Для креплёных солнцедаров и агдамов разве. Спирт «базис» уже получше, но по-настоящему хорошая водка делается из спирта «Экстра». И наша чернозёмская «Экстра» украсит любой стол. Люкс — это на экспорт.

А как же анисовая? Та, которую пил Иван Васильевич, спросил Суслик. Прежде, когда водку делали методом дистилляции на винокурнях, в ней было много сивушных масел. Их и маскировали добавлением аниса, смородинных листьев или лимонных корочек. А сегодня их добавляют по традиции.

Он ещё много чего рассказал, старший инженер-технолог Барвинков. И вчера я применил на практике теоретические познания. Разбавил ректификат водой из диспенсера (ледниковой, увы, не было), добавил совсем немного мёду, лимонных корочек (взял в ресторане), чуть-чуть пищевой соды (взял у Абдула) и оставил настаиваться на сутки.

А перед обедом попробовал.

Ну… Не «Экстра», не «Столичная», но не хуже «коленвала», что наши сельхозотрядовцы порой покупают в сельпо. В сельхозотрядах действует сухой закон, но нет такого закона, который время от времени не смотрит в другую сторону. Ну, и здесь пусть посмотрит в другую. Буря ведь.

Я перелил водку в два графина, по литру каждый (они, графины, стояли в номерах, совсем как в областных гостиницах), а осадок решительно слил — нет, не в песок и не в умывальник. Во флягу. Как знать, может, ещё и пригодится.

И поставил графины в холодильник. Пусть охлаждается водочка.

Анатолий и Борис Васильевич отвечали за закуску. Справятся, не подведут, чемпионы мира отличаются умом и сообразительностью, смекалкой и всепроникающей волей.

Русскую вечеринку мы устроили в музыкальном салоне, предупредив, что дело это сугубо гроссмейстерское, и посторонних мы не ждем. Во избежание.

И вот назначенный час пробил. Я за роялем развлекал приходящих Кальманом и Легаром, Борис Васильевич подносил водку «Победную», по пятьдесят граммов в стаканчике, а бутерброд выбирали сами: «николаевский» — сыр с лимоном, «суворовский» (хлеб, филе селедки, листок петрушки), или «гагаринский» (хлеб с маслом и огурцом).

Анатолий рассказывал историю водки «Победной», вспомнил наркомовский приказ о ста граммах на передовой, о мозговом штурме лучших умов, составивших рецепт водки, после приема которой боевые качества солдат показывали двукратный рост. Интересно рассказывал, жаль только, не все понимали по-русски.

Когда все немного оживились, я прекратил играть, и Спасский перешел к сути.

— Мы пригласили вас, коллеги, для того, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие: ФИДЕ хочет наших денег!

Он сделал коротенькую паузу, затем продолжить.

— Как известно, международная шахматная федерация забирает двадцать процентов призового фонда с каждого турнира, проходящего под её эгидой. На собственные нужды. О нуждах чуть позже, а сейчас о деньгах. Турнир, в котором мы имеем честь участвовать, организован правительством Ливии и не включен в турниры ФИДЕ. То есть к ФИДЕ он не имеет никакого отношения. ФИДЕ ни в малейшей степени не принимала и не принимает участие ни в организации, ни в финансировании Турнира Мира. И никаких денег от организаторов турнира она, разумеется, не получит. А хочется. Очень хочется. Двадцать процентов от призовых — это полмиллиона. Вот так, палец о палец не ударив — полмиллиона! Неплохо, правда? Упустить такой куш ФИДЕ не желает. И она подготовила обращение к участникам «Турнира Мира», в котором требует, чтобы получившие призовые участники — а это все мы — самостоятельно перечислили двадцать процентов от номинальной суммы в распоряжение ФИДЕ.

Это проняло всех.

— Откуда сведения? — спросил Горт.

— Из достоверных источников. Вчера с посланием ФИДЕ намеревался прилететь генеральный секретарь ФИДЕ Радж Кяхир, но из-за погодных условий рейс задерживается. Так вот, лично я не собираюсь отдавать ФИДЕ ни одного цента. Они и на цент не заработали.

Слово взял Фишер.

— Мой агент провел небольшое исследование финансовой деятельности ФИДЕ и пришел к выводу, что все средства она тратит исключительно на себя. Нам говорят о том, что эта организация занимается популяризацией и развитием шахмат.

Чушь!

Популяризацией и развитием шахмат занимаемся мы, гроссмейстеры. Прежде всего своей игрой. Люди садятся за шахматную доску, мечтая сыграть как Морфи, как Чигорин, как Капабланка. Они ищут в газетах и журналах партии ведущих гроссмейстеров, и, разбирая их, совершенствуют свое понимание шахмат. И вот с творцов этих партий ФИДЕ собирает дань в пользу якобы развития шахмат. Но единственное, что ФИДЕ развивает — это трансмировую бюрократию и только. Конкретный пример: на развитие шахмат республики Мадагаскар ФИДЕ выделила тридцать тысяч долларов. Все эти деньги ушли на жалование председателя шахматной федерации Мадагаскара Оуна Мбето. Все тридцать тысяч долларов! Плюс расходы на участие господина Оуна Мбето в конгрессе ФИДЕ, а это авиаперелеты бизнес-классом, проживание в пятизвездночном отеле и прочие траты. И, конечно, этот Мбето будет всецело поддерживать все решения ФИДЕ, включая решение обложить данью нас, участников Турнира Мира. А шахматы… Имена мадагаскарских шахматистов никому не известны. Если я не прав — назовите мне их. Нет? Никого? Так вот, голос мадагаскарской федерации весит ровно столько же, сколько голос моей страны, Советского Союза, Великобритании, Франции и других федераций-доноров. В планах ФИДЕ — прием в неё всех стран на правах дотационных федераций. То есть федерации-доноры должны будут оплачивать жалование и расходы Мбето и ему подобных. И не только федерации, а мы сами, отчисляя в пользу Мбето пятую часть своих гонораров. И это сейчас пятую, аппетиты растут, и, когда Мбето и иже с ним получат в ФИДЕ большинство — а это не за горами, — кто поручится, что из призовых не заставят перечислять четверть, треть, половину? Если кто-то в Мадагаскаре хочет научиться играть в шахматы, он ведь не пойдет к Мбето, а возьмет шахматный учебник, сборник партий и будет учиться, только и всего. Бюрократия — это наросты на корпусе нашей шахматной каравеллы. Очистимся от наростов!

Слово взял Карпов.

— Я предлагаю подумать об учреждении независимого от ФИДЕ международного союза гроссмейстеров, работающего в пользу самих гроссмейстеров. Занимающегося реальной организацией турниров с хорошими призовыми, гарантирующей достойную оплату участия в турнире гроссмейстера независимо от занятого места и ряда других проблем. Можно, нужно и должно всё обсудить, разумеется. Нет, не сегодня, но и не откладывая дело в долгий ящик.

Опять заговорил Фишер:

— Есть предварительные договоренности о создании турниров по типу теннисного «Большого Шлема» — три или четыре турнира в год, с приглашением ведущих шахматистов. И это только начало. Что же касается желания ФИДЕ откусить от моих призовых — кусалка у них маловата.

И слово вернулось к Спасскому.

— Итак, торжественная часть закончена. Пьем, гуляем, веселимся — он достал из тумбочки второй запотевший графин.

— За победу! За нашу победу!

И я вернулся к роялю, теперь уже играл попурри Битлз.

Играл, а сам думал, не связано ли указание делать ничью с Анатолием с подкопом против ФИДЕ? Политикой ФИДЕ наша страна откровенно недовольна. Тем же решением провести олимпиаду в Израиле, хотя и Советский Союз, и многие другие страны социалистического лагеря выступали против. И вот три чемпиона, десятый, одиннадцатый и двенадцатый, решили создать противовес ФИДЕ. Сами решили? Не думаю.

А я?

А я — запасный полк решающая гирька. Дадут команду — поддержу бунтарей. Дадут другую — поддержу ФИДЕ.

В зависимости от поведения ФИДЕ.

В общем, гирька, да. Последняя соломинка.

Ну, так они думают.

— Это что за музыку вы наигрываете, Чижик? — спросил меня Борис Васильевич. Он на меня дуется. За проигрыш. И поэтому обращается по фамилии.

— Это музыка из моего сна, — отвечаю я. Выигрывал, выигрываю, и собираюсь выигрывать впредь. Не нравится? Надо лучше готовиться! Спасский слепо копировал мою партию с Фишером, но я на пятнадцатом ходу избрал другой путь, к чему Борис Васильевич оказался не готов. А должен был — если рассчитывал на другой результат. Пока он идет на пятом месте. Сильный, бесспорно сильный шахматист. Но — ленивик.

— Ну? По-моему, неподходящая музыка для сна!

Действительно, бодрый регтайм разбудит любого.

— Видите ли, Спасский, и сон был неподходящий, — я тоже могу по фамилии. Легко. — Снилось мне, будто я уже вернулся в Союз, и сижу со своею командой за столиком в «Москве». Мы обедаем. Простая студенческая еда. На первое — борщ с пампушками, затем свиная отбивная и картофельное пюре, а потом — мороженое «крем-брюле» в вазочках.

— А вино?

— Красное, грузинское. Названия не знаю.

— Почему?

— Этикетка на грузинском. А я в грузинском не силен. Батоно да генацвале — вот и весь мой грузинский.

— А на вкус? На вкус — какое вино?

— Да я и не пил. И вообще не знаток. Так вот, мы вкушаем, а на эстраде пианист играет танцевальную музыку. И мы, отложив ложки, начинаем танцевать.

— Хороший сон, — одобрил Спасский. — Вино, женщины, свинина, то, чего нам так не хватает.

Женщин он поставил после вина, но перед свининой. Выбор зрелого возраста.

— Вот и я так думаю. Хороший. Проснулся, записал музыку, а теперь проверяю: ведь часто бывает так, что гениальное во сне оказывается чушью наяву.

— Мне музыка нравится.

— Рад слышать. Этим регтаймом я думаю завершить оперу.

— Оперу?

— Скорее, оперетту. Мюзикл, как говорят сегодня.

— Вы сможете написать оперу?

— Что значит — смогу? Моя опера идёт — во всяком случае, шла в мае месяце — во всех музыкальных театрах Союза, а также в Праге, Берлине и Софии.

— Ваша опера?

— «Малая Земля» — и я сыграл выход кафешантанной певички.

— Так вы — тот самый Чижик?

— Чижиков не так уж и много на свете. Да, я.

Думаю, Спасский прекрасно знал о моем авторстве. Но зачем-то решил прикинуться несведущим. Ну и ладно.

— А о чём будет новая опера? Об Андропове?

— О Юрии Владимировиче? Интересная идея. Нет, может быть, позже напишу оперу и об Андропове. А эта — о шахматах и шахматистах, — с напускным простодушием ответил я.

— Интересно. О каких же шахматистах?

— Вымышленных, вымышленных. Но как бы и настоящих. За основу я взял наш турнир. С поправками: в опере будет разыгрываться титул турнирного чемпиона. Экзотика есть — пустыня Сахара. Острые моменты есть — история с бомбой, буря, осада динозавров. Конфликт — между нашим, советским шахматистом, молодым и талантливым…

— Чижиком! — вставил Спасский.

— Дроздовым, — ответил я. — Или Скворцовым, там придумается. А с другой стороны — сильный и опытный невозвращенец…

— Карпов! То есть Щукин или Сомов!

— Возможно. В общем, что-то такое. Проблема была в женских образах — мы же здесь без них. Но явилась Белая Каисса, вдохновительница нашего шахматиста, и Черная Каисса — муза невозвращенца.

— Одетта и Одиллия…

— Да, в этом роде. С либретто ещё работать и работать. Есть кому.

— Но чемпионом станет, конечно, Чижик.

— Победит наш, советский человек. Разумеется. Требование жанра. Это же советская опера. Будет идти на сцене наших советских театров. И билеты будут покупать наши советские люди. Зачем им победитель-невозвращенец? Да и с идеологической стороны нехорошо.

— И потому вы стремитесь выиграть турнир! — сказал Спасский, не скрывая досады.

— Я стремлюсь победить, потому что это и цель, и смысл любой игры — стремиться к выигрышу. И да, если мне удастся занять первое место, это пойдет на пользу опере, будет бесплатной рекламой. Что в том плохого? Только хорошее. Для меня.

— Вы в партию вступать не думаете? — вдруг спросил Спасский.

— В партию? Я комсомолец.

— Комсомолец перед партийцем — как кандидат в мастера перед гроссмейстером. Без шансов. Вы, Михаил, думаете, что ваши таланты что-то значат? Были, знаете, таланты и покрупнее. Вавилов, Мейерхольд, а потом чик-чирик, и где они, те таланты…

— Вы, Борис Васильевич, всерьёз полагаете, что мне угрожает чик-чирик?

— Возможно. Даже очень возможно. Уж слишком вы выделяетесь, Михаил. И слава, и почёт, и деньги, много денег. Это не прощается — такой успех. Еще вот опера — это ведь опять и слава, и деньги?

— У нас многие пишут оперы, некоторые — дюжинами. Ну, не многие, но в смысле — есть. Театры не простаивают. И да, они зарабатывают хорошие деньги.

— Но миллиона в валюте они не зарабатывают. Вряд ли.

— От миллиона лично я получу один процент. В валюте.

— Но остаток получите чеками или рублями.

— Вероятно, получу.

— Вот видите. На вас будут писать доносы — это обязательно. Не просто писать, а и подписывать. Обвинять в низкопоклонстве перед западом, да мало ли в чём. И стоит вам оступиться — или нет, стоит вашим недоброжелателям представить самый невинный ваш поступок, как проступок или даже измену, и всё может измениться в один день.

— Вы думаете, у меня есть недоброжелатели?

Спасский усмехнулся.

— У всех есть, кто хоть на ноготок выше других. А вы… Конечно, есть.

— И вы полагаете, партбилет меня защитит?

— Отчасти. И еще это проверка. Если вас примут в партию, значит, вы на хорошем счету. Пока, во всяком случае. А если сочтут недостойным…

— Я подумаю над вашими словами, Борис Васильевич, — и я вернулся к роялю.

Понятно. Спасский хочет, чтобы я засомневался, убоялся и остался в Париже. Или в Лондоне. Стал невозвращенцем. Не буду уточнять, от души или по заданию тех, кто выправляет ему французское гражданство. Но, как человек порядочный, приводит серьёзные доводы.

Есть ли у меня недоброжелатели? Безусловно. Даже в нашем институте есть. Завистник — это ведь недоброжелатель, верно? А мне завидуют многие. И не только завистью белой, а и серой, и в крапинку, и черной тоже. Есть чему завидовать, на самом-то деле.

Но в силах ли они мне навредить? Навредить существенно?

Зависит от уровня. Взять хоть постановление о десяти тысячах. Прежде подобных постановлений не было, и призовыми я распоряжался, как хотел. А теперь не могу. Чисто теоретически за миллион можно купить виллу на Капри, и прехорошую виллу, и еще останется куча денег — добрый человек, возможно, тот же Спасский, подложил немецкий бюллетень недвижимости, в котором и цены указаны, и фотографии, и размеры вилл, выставленных на продажу. Италия! Мандарины, фиги и так далее! И вовсе не обязательно становиться невозвращенцем, ведь нет закона, запрещающего иметь дом на Капри. У Горького был, и ничего…

Или «роскошная квартира в Париже! С видом на Эйфелеву башню! За девятьсот девяносто девять тысяч марок!» Париж! Мушкетеры! Монмартр! Силь ву пле, мерси боку! И наших соотечественников преизрядно. А не захочу соотечественников — так заведу знакомство с Сименоном, де Фюнесом и Жаном Марэ! Хотя Сименон, кажется, живет в Лозанне…

Нет, я вовсе не собирался покупать там недвижимость. Но одно дело — когда могу и не хочу, а другое — когда не могу. Тут сразу захочется, таковы законы диалектики.

Интересно, власти настолько во мне уверены, что выпускают за рубеж, да вот хоть и в Ливию? Ну да, уверены, почему нет? На родине родители, Лиса с Пантерой, почет, уважение, а теперь и роскошная квартира в Доме На Набережной. С другой стороны, от меня только за границей и толку. Внутри страны все мы чемпионы, но кому это интересно. И, с третьей стороны, а куда я из Ливии денусь? Из Триполи до Москвы полет без пересадки, по пути не спрыгнешь.

Вот же зараза этот Борис Васильевич! О чем заставляет думать! Отвлекает от главной задачи — от Турнира! А сам-то счастлив в своём Париже? Нет, не так — в чужом Париже, оно вернее. Счастлив? Доволен?

Не чувствуется. Не бедствует — да. Не страдает — тоже да. Но Таль, Геллер, Ботвинник, Смыслов и многие другие соратники Спасского выглядяти бодрее, и веселее. И спроси любого у нас, хоть москвича, хоть рижанина, хоть сибиряка — кто такой Таль? И всякий улыбнется, просветлеет лицом и скажет: Таль — это Таль! А спроси парижанина — кто такой Спасский? Пожмет плечами парижанин. Не до Спасского парижанину. Ну, разве один из тысячи, заядлый шахматист, тот знает.

Вот так я и буду отвечать пионерам. Если спросят.

Буря пошла на убыль. Еще день-другой, и возобновится сообщение с миром: полетят самолеты, пойдут караваны. И хорошо бы. А то в ресторане скучно — морских яств нет, да и неморские не очень, чтобы очень. Вот и снится борщ с пампушками.

Жара тоже спадает. И в помещении всего двадцать шесть.

Сегодня день доигрывания. Фишер с Мекингом и Карпов с Тимманом доигрывают вчерашние партии, а остальные кто где. Многие плещутся в гостиничном бассейне. Он небольшой, но крытый. Мне не глянулся. Но всё ж какое никакое, а развлечение. Я — в музыкальном салоне. И Спасский пришёл. На звук. Провести душеспасительную беседу с молодым, талантливым, но неопытным коллегой-гроссмейстером.

— У вас не осталось «Победной» — спросил вдруг Спасский.

— Водки? Есть около полулитра, с осадком. Не рекомендую, второй сорт, сучок. Но если душа горит…

— Я не себе, — ответил Борис Васильевич. — Просто спрашивают… некоторые.

— Для хороших людей дерьма не жалко. Приносите флягу, перелью. Только не будут ли они в претензии, мол, русские спаивали дурной водкой?

— Этот не будет. Проверенный, наш товарищ. Из славян.

— Вам виднее.

И, не откладывая на потом, Спасский пошел за флягой, а я — к себе.

И только достал из холодильника заветное зелье, как в дверь постучали.

Но пришел не Спасский. Пришел господин Бадави, а из-за спины выглядывал Абдул.

Неужели из-за спирта? А я-то прямо на стол поставил бутыль…

— И что сегодня? — спросил я господина Бадави. — Только не говорите, что кто-то утонул в бассейне.

— Нет. Не утонул.

— Тогда в чём причина?

Вперед вышел Абдул:

— Больной, тяжёлый больной у нашего доктора Риаза. Мухаммеда Риаза — добавил он, будто это что-то для меня значило.

Я молчал. У местного доктора тяжёлый больной, что тут говорить? Дело обыкновенное.

— И он в затруднении. Доктор Мухаммед Риаз. Просит помощи у советского доктора. То есть у вас. Ему так шейх Дахир Саид Джилани посоветовал.

Вот так-так. И что прикажете делать? Только одно — высоко держать знамя советской медицины!

И через двадцать минут мы с Абдулом были в приемной врача Мухаммеда Риаза.

Ливия только вступила на путь построения социализма, и потому приемная не потрясала. Скромная приемная. Очень.

Доктор Риаз, лет шестидесяти, встретил меня, как встретил бы заяц деда Мазая. Немножко суетился, немножко волновался, и ждал чудесного спасения. Так мне представлялось.

— Больной. Тяжёлый, — сказал он, и провел меня за ширму.

А там на кушетке лежал хозяин лавки. Той самой, в которой я покупал одежду, флягу и прочие нужные в Сахаре вещи. Мир тесен, а Джалу — очень тесен.

Больного я осматривал со всей тщательностью, как на экзамене. Отметил легкую иктеричность склер, пульс девяносто четыре, слабого наполнения. Положительный симптом Щёткина — Блюмберга, положительный симптом Ситковского, отрицательный симптом Пастернацкого, и так далее, и так далее.

Расспросил больного — теперь мой арабский вполне это позволяет. Болеет третий день. Терпел, терпел, а сегодня терпение истощилось.

Такие вот дела.

— Острый аппендицит, — сказал я доктору Риазу. Мухаммеду Риазу, да.

Тот скорбно кивнул, соглашаясь.

— И каково ваше мнение по ведению больного? — спросил он после минутного молчания.

— Прямое показание к оперативному лечению, — ответил я.

— Но здесь мы не оперируем, — сказал Моххамед Риаз.

— А где?

— В Бенгази. Только вот самолет не летает. Может, будет завтра. Или послезавтра. Когда прекратится буря.

— Я думаю, что послезавтра оперировать будет некого. Да и завтра тоже. Оперировать нужно сегодня. Сейчас.

Мохаммед Риаз вздохнул:

— На всё воля Аллаха. Больной — человек простой, если ему суждено выздороветь, он выздоровеет.

— Аллах в своей неизъяснимой милости посылает больному врача, — ответил я. — Скажите мне, как медик медику: вы оперировать умеете?

Мохаммед Риаз замялся. Потом сказал:

— В годы учебы мне приходилось ассистировать при операциях, но уже давно не брал я в руки скальпель.

— А он у вас есть, скальпель? И вообще, у вас есть набор хирургических инструментов?

Оказалось, что набор инструментов есть. И в хорошем состоянии. Инструменты английские, верно, остались с войны. Еще заводской заточки.

Мдя.

Говорят, Пирогов проводил аппендектомию за четыре минуты. Правда, каков был процент осложнений, не знаю.

Но скоро сказка сказывается…

Инструменты следовало стерилизовать. Абдул съездил в гостиничный медпункт и кое-что привез. Новокаин, в числе прочих.

— Но я не могу взять на себя ответственность, — сказал доктор.

— А придется, — ответил я. — Назвался доктором — так соответствуй. Но можете попросить совета у шейха. Дахир Саид Джилани рассеет ваши сомнения.

Но к шейху Мохаммед Риаз не пошёл.

Операционного стола не было. Вот не было, и всё. Оперировали прямо на кушетке. Кошмар-кошмар, согласен. А что делать?

С давних времен в Европе искусство врачевания ценилось высоко, а хирургия считалась ремеслом, низким жанром. Вроде фантастики и детектива в литературе. Ислам же и до сих пор считает кровь, гной и прочие биологические жидкости нечистотой, прикосновение к которой оскверняет. Потому местные врачи старой закалки хирургии чураются. Посмотреть — да, пульс пощупать — да, а в живот лезть — увольте. Лечить предпочитают порошками, отварами, с неохотой применяют иностранные таблетки, не забывая упомянуть бездуховность развратного запада. А они духовные. Вот только антибиотиков и прочего — нет.

Потому в ассистенты я взял Абдула. Он молодой, и учился, понимая, что за окном — вторая половина двадцатого века. И что в армии крови, гноя и прочего с избытком.

Наркоз? Никакого наркоза! Местная анестезия — наше всё. И новокаина-то в обрез, но — я старался. Нет, не Пирогов. Ни разу. С момента первого разреза (доступ Волковича — Дьяконова) до момента последнего шва ушло двадцать четыре минуты. Но по нынешним временам приемлемо.

И да, едва успели. Флегмонозный аппендицит проволочек не терпит. Перфорация, перитонит — зачем дожидаться? Завтра было бы поздно. Послезавтра — поздно с гарантией.

Доктор Мохаммед Риаз всю операцию стоял в углу, стараясь не смотреть на скверну — внутренности человека. Но я, разумеется, поблагодарил его за руководство операцией и выразил уверенность, что благодаря своевременно оказанной помощи больной поправится. Непременно поправится. Если на то будет благоволение Аллаха всемилостивейшего и всемогущего.

И мы вернулись в гостиницу. А убирать за нами — это уж пусть доктор Риаз решает. Тут ведь тоже проблема: окровавленные тампоны, бинты, сам аппендикс — нечисты. Ничего, тахарат избавит от скверны.

Нам тоже не помешает очиститься. Душ и мыло — и всё снова мило.

Я наказал Абдулу проведывать больного дважды в день. Мол, доктор Мохаммед Риаз, конечно, мудр, но нужно облегчить его труды. Проведывать, проводить перевязку и вводить больному гарамицин, по восемьдесят миллиграммов на одну инъекцию. У Пирогова гарамицина не было. А жаль.

Вот так, в трудах и прошло время. Глядь, а уже пора обеда.

— Где вы были, Михаил? — спросил Спасский. Карпов не спрашивал, победа над Тимманом его утомила. Он силен, Карпов, очень силен, но уж больно длинна дистанция.

— Знакомился с местным доктором. Мохаммедом Риазом. Обмен опытом. Советско-ливийское сотрудничество.

— Развлекались, значит.

— Это точно. Развлекался.

— Да, поучительное зрелище, — сказал Спасский.

— Так будет со всяким, кто покусится, — добавил Карпов.

Буря изрядно присыпала песком гитлеровские танки, и от этого картина стала еще более выразительной.

— Махмуд, давай!

Сержант навел на нас фотоаппарат, мой призовой «ФЭД», и сделал несколько снимков.

Буду показывать историческую фотографию: Сахара, почти полностью засыпанные танки, и великолепная четверка: Фишер, Карпов, Спасский, ну, и я тоже, да.

Помимо водителя, в «Газ-69» помещаются четверо. Один — впереди и трое на заднем сидении. В «ЗИМе», конечно, комфортнее, но и так хорошо. Вчера вечером договорились посмотреть пустыню, и вот сегодня на заре выехали.

Тишина и покой. Ветер слабенький, едва шепчет. По мере приближения восхода небо из черного стало синим, а там и светло-синим, а теперь, когда Солнце показалось целиком, белесое. Немного синьки и много мела. И солнце хоть и не поднялось высоко, а печёт. Не разгуляешься.

Пролетел самолет, заходит на посадку. Ан-24.

— Мы тут как мушкетеры в дюнах, — сказал Спасский. — Составляем заговор против кардинала.

— Мушкетеры? Кардинал? — удивился Фишер.

— Мушкетеры — это хорошие парни. То есть мы — объяснил Карпов.

— А кто у нас кардинал?

— Генеральный секретарь ФИДЕ Радж Кяхир, который хочет наложить лапу на призовые, — сказал Спасский.

— Дырка от бублика ему, а не призовые, — категорически сказал Фишер. — Даже Каддафи ничего не может. Деньги перечислены на спецсчет, и будут распределены комиссией согласно купленным билетам, то бишь местам в турнире, — Фишер подналег на русский и обогатил свои знание сотней-другой выражений современного советского языка. — Иначе я бы сюда и не прилетел.

— Будет на сознательность давить. Поможем шахматистам Мозамбика! — сказал Анатолий.

— Это сколько угодно. Помогайте.

— Вам совсем не жалко шахматистов Мозамбика? — спросил Спасский.

— У вас, Борис, нет иммунитета к попрошайкам, — Фишер в имени Спасского делал ударение на первый слог. — Поживете на Западе, привыкнете. В свободном мире давно поняли, что при известном навыке доллар легче выпросить, чем заработать. Мне приходят письма, много писем, и все просят денег — ребенку на операцию, брату на учебу в университете, даже на отдых в Майами просят.

— А вы?

— Я? Я прежде всего смотрю, кто это пишет. Если человек знакомый — читаю. Если нет — читаю каждое десятое послание. Или вовсе не читаю. По настроению.

— А вдруг там что-то важное, в письме от незнакомца?

— Кто мне напишет что-то важное, Борис? И что важное мне можно написать? Что в штате Невада есть секретная база марсиан, и двести долларов для организации поиска? Что для спасения шипящих мадагаскарских тараканов необходимо создать приют?

— А если несчастный сирота попросит десять долларов на шахматный самоучитель?

— Если несчастный сирота не в силах сообразить, что можно купить подержанный самоучитель за девяносто девять центов, то ему не стоит заниматься шахматами.

— А чем же ему заниматься?

— В черную работу идти. Землю копать, — ответил Фишер, выказывая знакомство с русской классической литературой.

Карпов тем временем поднялся на бархан и стал обозревать окрестности в свой чудесный бинокль.

— Мираж! Настоящий мираж! — позвал он нас. — Или что-то странное!

И бархан был не самый высокий, и Карпов до самого верха не добрался, и солнце стояло еще невысоко и палило в четверть силы, но когда мы поравнялись с Анатолием, то были как свежеиспеченные колобки — горячие и румяные.

Но вид того стоил.

Пустыня!

А где мираж?

Не так и далеко. Озерцо, или, скорее, большая лужа в песках.

Откуда здесь лужа? Оптический феномен: нагретый воздух меняет преломление, и кажется, будто причина тому — вода. У нас в жару иногда подобное видно на дороге: асфальт раскаляется.

А тут песок, но солнце не чернозёмское. Покруче солнышко, сахарское.

Смотрели по очереди в бинокль. И я посмотрел.

Черную пленку на песке, вот что я увидел.

Такие, значит, в Сахаре миражи.

Я вернул бинокль Анатолию.

Меня тронули за рукав. Махмуд, наш шофер.

— Спросите, пожалуйста, у господина Карпова, могу ли я посмотреть в его превосходный бинокль, — сказал он. По-арабски.

Я перевел просьбу сержанта.

— Конечно, — протянул бинокль Карпов. Наш, советский человек, хоть и невозвращенец. Последним поделится.

Махмуд смотрел долго, смотрел внимательно, потом вернул бинокль.

— Это не мираж. Это Солнечный Зверь. Он нам сейчас не опасен, далеко, но я обязан немедленно сообщить о появлении чудовища.

— Чудовища?

— Видно, проснулся после бури. Нет, в Джалу он не двинется, вряд ли, но дорогу может оседлать. Прошу всех поскорее вернуться в машину, — и он заспешил вниз.

Я перевел наш разговор для остальных.

— Солнечный Зверь? Чудовище? — Анатолий опять посмотрел в бинокль. — Кажется, он шевелится, мираж. Но он и должен шевелиться, воздух-то движется.

— Шутник он, шофёр. Просто надоело ждать, да и жара надвигается, — сказал Спасский.

А Фишер ничего не сказал.

Я смотрел без бинокля. Своими глазами. Потом в бинокль, с минуту.

В миражах я не знаток. Но становится жарко. Пора и в самом деле возвращаться, — я сделал три снимка. Пленка у меня немецкая, ORWO, 15 немецких фотоединиц. Посоветовал фотограф «Молодого Коммунара», для солнечного юга, говорит, лучше фотопленки не найти, жаль, что в магазинах бывает очень редко. Она сразу в кассетах продаётся, очень удобно. Если денег не жалко.

Деньги у меня есть, вот и купил в «Березке» шесть кассет. Фотографирую. Хотя особенно фотографировать нечего. Ни пирамид, ни истуканов, ни парусников. Вот мираж сфотографировал. Если увеличить, может, что и удастся разглядеть. Как в «Таинственном острове» пиратский корабль.

«Газик», понятно, прогрелся, что печка, но мы привычные, мы — колобки. Колобки, а не мушкётеры. От Рошфора ушли, от Миледи ушли, а от тебя, кардинал, и подавно уйдём.

— Солнечный зверь… Олгой-Хорхой, что ли? — сказал Спасский.

— Олгой-Хорхой — это в Гоби, в Монголии. Да он и совсем другой. Удавчик, или червяк какой-то. Небольшой, меньше метра, — ответил Карпов. — Если не считать, что его пока никто не поймал и даже не сфотографировал.

— В каждой пустыне свои чудовища.

— В каждом чудовище — своя правда. Увидел человек череп тарбозавра — представил дракона. Увидел берцовую кость тиранозавра — представил циклопа. Ну, а мираж… Всякое чудится.

Но развития тема чудовищ пустыни не получила — мы подъехали к отелю.

Многолюдно. Пустынный «Пазик» тут как тут.

Мы вошли внутрь. Сержант пошел доложиться господину Бадави, а мы — кто куда. Я — в душ и переодеться. Поскольку вижу — прилетели журналисты. И опять без наших.

— Откуда, Михаил, возьмутся наши? Собкоров в Ливии пока нет. Будут, непременно будут, но дело это непростое — направить собкора. Особенно в Ливию. Нужно согласовать кандидатуру. Нужно провести финансирование, да не простое, а валютное. Такое быстро не делается, — объяснил Спасский то, о чем я и сам догадывался. Видел я наше посольство. Небольшое. Вернее сказать — маленькое. По третьему разряду. А командировать на три дня — тоже не получается. Опять отбор, согласование, опять лимит валюты, да и визу оформлять дело не простое. И не рвется особенно никто в Ливию-то. Вот в Париж, в Рим, в Лондон — тут отбоя нет. Почетно, выгодно, удобно.

И все-таки знакомое лицо среди журналистов я увидел. Вальтера Шмидта из «Фольксштимме».

— Привет, Михаил! Видишь, прислали! У нас сейчас тираж — о-го-го! И всё из-за тебя. Вот и расщедрились наши, дай, думаем, съездим и проведаем Чижика!

«Фольксштимме» — газета небольшая. Но правильная. Мы с ней давно дружим. Я посылаю шахматные материалы Школы Ч. Зарубежный филиал, так сказать. Теория и задания, рассчитанные на любителей. Просто и доступно.

Мы устроились в ресторане. Поставки свежих продуктов возобновились, и креветочный салат вкупе с остальными дарами моря опять радовал меня. Питание во время шахматных состязаний — тема совместной научной работы Лисы и Пантеры. Научные руководители — профессор Петрова Л.В. и доцент Пашко Ю.Н.

И за едой, неспешно, я дал Вальтеру большое интервью. Обзор турнира. С условием, что он перешлет его и в «Комсомолку», и в наш чернозёмский «Молодой Коммунар». Не почтой, а по телексу. При первой возможности.

— Турнир — исторический. Впереди еще девять туров. Девять туров! Я играл в Лоун Пэйне, там все соревнование — девять туров. А здесь… И потому делать прогнозы не стану. Не хвались на рать идучи…

Говорил я с Вальтером, говорил, а сам всё думал: почему газета австрийских коммунистов может послать корреспондента в Ливию, а газета советских комсомольцев не может? Конечно, от Вены до Ливии ближе, чем от Москвы. И австрийский шиллинг — валюта, в отличие от. А еще… Как у Маркса, то бишь Даннинга: капитал при десяти процентах прибыли готов на всякое применение, при двадцати становится оживленным, при пятидесяти положительно готов сломать себе голову. А тут ломать ничего не нужно, нужно отправить корреспондента за интересным материалом. А интересный материал — это материал, способный поднять тираж и принести прибыль газете. «Фольксштимме» — газета коммунистическая, но издается в капиталистической стране и живет по принципам капиталистической экономики. Потому должна сражаться за прибыль и посылать корреспондента за Средиземное море брать интервью у лидера турнира гроссмейстера Чижика. Ни у кого не будет такого детального интервью, а у «Фольксштимме» будет. В сочетании с шахматной школой — большой плюс. Газета теперь продается не только в Австрии, но и в обеих Германиях, в Швейцарии и прочих лихтенштейнах. Нет, не только шахмат ради, но и шахмат — тоже. Потому и раскошелились на командировку Вальтера.

Все это трюизм, интереснее другое: если капиталу дает энергию прибыль, то что заставляет шевелиться предприятие, живущее по законам социализма, будь то газета, завод, колхоз или аптека? Из политэкономии социализма, которую мы изучали, понять было трудно. Нет, прибыль работает, и работает хорошо, тому пример «Поиск», но наш «Поиск» — луч света в царстве плана. Энтузиазм? Энтузиазм — чувство непостоянное. Сегодня есть, завтра нет, послезавтра опять нет. Сознательность? А в чем её измерять, как достичь? Принуждение? Над рабочим нужен надсмотрщик, над надсмотрщиком — другой, над другим — третий. Накладно. План? Ну да, план. Но как-то это всё в тумане…

— Разделение участников по результатам очевидно. Фишер, Карпов и я — первая группа. Спасский, Мекинг, Портиш и Хюбнер — вторая группа. Горт, Тимман, Любоевич, — третья. Но за девять туров… За девять туров всё может измениться, — и я прокомментировал свою крайнюю партию, с Ларсеном. Бент Ларсен на этом турнире играет быстро, даже слишком быстро. Полчаса на партию и даже меньше. Но получается не очень. Вот и против меня он пошёл в атаку, которая в блице, возможно, и удалась бы, но времени у меня было предостаточно. Поразмыслив, я нашел опровержение и в свою очередь провел комбинацию, давшую в итоге коня за пешку. И Ларсен сдался. На его часах было двадцать минут затраченного времени. После этой партии Бент Ларсен занимает непривычное для него четырнадцатое место. А шесть лет назад он возглавлял сборную Мира на матче против СССР. Фишер в сборной Мира был вторым номером.

Почему он так спешит? Физически он вполне благополучен, насколько можно быть благополучным в сорок один год. Возможно, слегка повышен сахар крови. И давление — слегка.

Или он просто бережет силы для межзонального турнира?

Но мысли о Ларсене я оставил при себе. Только шахматы, только идеи, планы и их реализация, вот о чем я поведал Вальтеру, а с ним и читателям.

Слово-то какое — поведал! Эпическое!

Потом я попросил Спасского сказать пару слов Вальтеру, а сам попал на прицел бибисишника. Ничего, комсомол не боится вступить в схватку с идеологическим противником. Твердо, уверенно, с достоинством. Впрочем, вопросы были обыкновенные, без подковырок. Всегда бы так!

А всё-таки печально без наших. Словно сирота, рад всякому вниманию, а уж за доброе слово готов в огонь и воду.

В песок.

Посыльный передал, что господин Бадави просит зайти к нему. Как, опять? Никогда более не поеду на турнир в место, где нет хорошей больницы. Многопрофильной. С каретами «скорой помощи».

Но переживал я напрасно. Никто не заболел, не сломал ногу, не утонул, не умер. Господин Бадави поинтересовался, отдавал ли я свой костюм, тот, что пострадал при взрыве, в чистку и ремонт.

Я не отдавал — сначала, после ранения, было не до этого, потом началась буря, и вообще. Не отдавал — ответил я.

Тогда, пожалуйста, отдайте, попросил господин Бадави.

Это зачем?

А узнаете. Сюрприз.

Ладно, сказал я, подумав, что и в самом деле возьмут костюм в музей боевой славы ливийской революции.

А кто автор этого костюма?

Я ответил.

Господин Бадави попросил записать данные.

Я записал. Действительно, костюм оригинальный, пусть знают, что может собственных карденов земля советская родить.

И отправился на урок арабского. Корреспонденты корреспондентами, а учеба по расписанию.

Русский язык велик и могуч, но и остальные языки не под веником нашли. Тоже и велики, и могучи. Потому чем больше языков знаешь, тем больше величия и могущества. Это как в шахматах: дебютные познания помогают получить хорошую позицию. Не факт, что выиграешь автоматически, но преимущество будет. Так и знание языков. Не успех, но преимущество. И уж если выпала возможность — нужно ее использовать вовсю.

Я и использовал.

Вернулся к ланчу. И очень удачно. Или неудачно, как посмотреть. Кардинал Ришелье, генеральный секретарь ФИДЕ Радж Кяхир, выступил с заявлением, суть которого сводилась к тому, что негоже купаться в деньжищах, когда шахматисты развивающихся стран остро нуждаются в финансовой поддержке. И потому ФИДЕ ждет от гроссмейстеров, что они переведут на её счет двадцать процентов призовых, выполнив тем самым моральные обязательства перед развивающимися странами. И ФИДЕ это не забудет. Как не забудет и тех, кто откажется.

Хорошо сказал. И крыть нечем. Ну, так он думал. Кто-де решится, да еще в присутствии журналистов, сказать, что он не поддерживает развивающиеся страны? И ведь тем, кто откажется, будет ставить палки в колеса. Не рекомендовать организатором приглашать таких шахматистов на турниры под эгидой ФИДЕ, например. А таких турниров большинство.

— Господин Кяхир! — сказал громко Спасский, десятый чемпион мира по шахматам. — Если я вас правильно понял, мы должны передать вам часть призовых?

— Не совсем так. Вы должны подписать доверенность на получение нами двадцати процентов от призовых. А получим мы сами, — уточнил господин генеральный секретарь.

— То есть, проще говоря, мы должны передать пятую часть вам?

— Не мне лично, а ФИДЕ. А так всё верно. Пятую часть. Передать.

— То есть мы даем деньги ФИДЕ, правильно?

— Правильно.

— Но ведь это невыгодно! Если отдаем мы, это очень невыгодно! Вот если бы ФИДЕ давало деньги нам, это было бы выгодно. Тогда бы я сразу согласился. А если даём мы — нет, не выгодно. Я подумаю, конечно, но это явно не выгодно. Предложи вы, чтобы двадцать процентов ФИДЕ нашло для нас, тогда да, а так… — и Спасский сел. Поймал мой взгляд и подмигнул. Ну, еще бы. Он гонорар за матч с Фишером оставил себе, не побоялся пойти наперекор нашим советским чиновникам, а уж какой-то Кяхир…

Слово взял Фишер, одиннадцатый чемпион и абсолютный чемпион мира — титул, хоть ФИДЕ и не признанный, но весомый.

— Кто вы, собственно, такой, господин Кяхир, чтобы диктовать мне, как поступать? Чтобы решать за меня, каков мой моральный долг? Так я отвечу: вы — и в вашем лице ФИДЕ — всего лишь бюрократ, заботящийся не о шахматах, а о себе и других бюрократах. Вы мне отвратительны! — и Фишер покинул ресторан.

— Господин Фишер… Господин Фишер известен своим эксцентричным поведением. Он сам поставил себя вне шахматного сообщества и, конечно, никакого участия мы от него не ждали, — сказал генеральный секретарь.

— Помогать шахматным федерациям развивающихся стран, безусловно, нужно, — сказал двенадцатый, действующий чемпион мира Анатолий Карпов.

Господин Кяхир удовлетворенно улыбнулся и даже приосанился. — Но я вижу проблему в том, что бюджет ФИДЕ непрозрачный. Нам мало известно как о доходах организации, так и о расходах. Например, я не знаю, каково ваше жалование в ФИДЕ, каковы премиальные и другие доходы, каков бюджет ваших поездок по странам мира. И потому, прежде чем говорить о наших персональных взносах в ФИДЕ — а то, что вы нам предлагаете, именно персональные взносы, — я предлагаю учредить ревизионную комиссию, которая проведет полноценный аудит бюджета ФИДЕ. Как вам возможно известно, я по образованию экономист, и готов принять участие в работе этой комиссии. Кроме того я готов выделить из своих средств пять тысяч долларов на оплату услуг аудиторов. Разумеется, если ФИДЕ согласится с моим предложением.

Пришла моя очередь. Не чемпион, но лидер турнира — тоже немало.

— Мне странно, господин Радж Кяхир, слышать от вас о моих моральных обязательствах. Моя Родина, Союз Советских Социалистических Республик, оказывает всестороннюю помощь и поддержку всем прогрессивным странам, и оказывает в масштабах, которые вам и представить трудно. Поддержку в том числе и в таких областях, как образование, здравоохранение, культура, промышленность и сельское хозяйство. Базис, как вам должно быть известно, определяет надстройку, и потому построение социализма приведет к небывалому росту всех видов интеллектуальной деятельности широких народных масс. В том числе и шахмат. И потому я, конечно, помогаю и буду помогать всем прогрессивным странам, но только как гражданин Советского Союза. Со всеми вытекающими.

На этом собрание закончилось.

Куда ему до Ришелье, господину генеральному секретарю Раджу Кяхиру…

Сделав пятнадцатый ход, Ульман предложил ничью.

Фишер не колебался. Ульман чёрными пошёл во французскую защиту, вариант Винавера, игроки только-только раззудились и размахнулись, позиция Фишера, как часто бывает во французской, активнее — какая тут ничья? И он сходил слоном на же пять.

Без малейшего промедления Ульман ответил ферзем — но не дотянул одну клетку. Подставил ферзя!

Фишер подумал-подумал, да и забрал фигуру. Отчего не забрать, когда дарят.

Тогда Ульман остановил часы. Сдаётся.

Странно. Да, у Фишера было получше, но вся игра-то впереди. От «чуть получше» до победы дистанция огромного размера, и на этой дистанции многое может случиться. И вот — катастрофа в один ход. Очень странно. Хотя и бывает, конечно. Шахматы лишь отражение жизни, а в жизни бывает всё, что хочешь. А зачастую чего и не хочешь.

— Я устал, — сказал Ульман.

Понимаю. Трудно не понять. Двадцать пятый тур. Климат. Культурная изоляция. Конкурентное окружение. И многое другое, да. Ничего удивительного, что люди выдыхаются. Ульману сорок один, турнир на одиннадцать туров где-нибудь в Скопье или Таллине — тут он силён, коронная дистанция, но сверхмарафон по Сахаре, пожалуй, перебор. Вот и выбился из сил. К тому же у него прочное последнее место, что тоже не радует.

— Я очень устал, — снова сказал Ульман. И побрёл из турнирного зала.

Печально, да. Но соглашаться на ничью из жалости к сопернику? Спорт беспощаден, иначе это не спорт, а утренник для младшей группы детского сада. И Фишер поступил как истинный спортсмен — играл изо всех сил.

Я, не подходя к игрокам близко, смотрел на развитие событий. А они, события развивались стремительно: спокойные дебюты, разменные варианты — и ничьи, ничьи, ничьи. Один только Фишер победил.

А моего соперника всё не было. Часы отмеривали положенное время, а Георгиу где-то пропадал.

И это не менее странно, чем ход Ульмана.

Куда можно пропасть в небольшом, в общем-то, отельчике? Это же не «Москва», не «Ленинградская»?

Господин Бадави послал людей поискать моего соперника. Нет, вообще-то не обязаны. Это дело игрока — приходить вовремя. Но вдруг он поскользнулся, упал, потерял сознание? Но ни в своем номере, ни в бассейне, ни в ресторане, ни в музыкальном салоне его не нашли, это я услышал из разговора на арабском.

Ну, ну.

При опоздании соперника на час, ему засчитывается поражение.

Час прошёл, часы остановлены. Техническая победа, плюсик. На сегодня игровой день закончен, я вышел из-за шахматного столика последним.

Как-то бездарно трачу я время. Этот час в ожидании Георгиу не был ни отдыхом, ни развлечением. И техническая победа не чета победе за доской: например, при равенстве очков с кем-нибудь (конечно, с Фишером) на первое место поставят его, а не меня. Потому что он победа за доской ценнее плюсика без игры. Таковы правила.

Ладно, значит, нужно быть впереди и не допускать равенства очков.

Я и так впереди. На пол-очка. Значит, следует впереди и оставаться.

Не такое это простое дело. У меня ведь впереди партия с Анатолием. И я должен сыграть её вничью. А Фишер постарается выиграть, или он не Фишер. Вот мы и сравняемся…

Или рискнуть, играть против Карпова на выигрыш? Но велено играть от обороны и не сметь рисковать. Кем не велено? Старичком. Да не простым старичком, а таким, которого генералы КГБ стерегутся. А они, генералы КГБ, не из пугливых.

И почему — от обороны, почему? Это загадка посильнее этюда Рети. Может, старичок и в самом деле перестраховщик. Может, он просто болельщик Карпова. А может, ведется сложная игра, и Карпову в ней отведено особое место.

Нет, ломать планы старичка я не стану. Во-первых, если я ему сломаю планы, он мне тоже может что-нибудь сломать, да. А во-вторых, у Карпова по заказу не выиграешь. Он силен, Анатолий… Впрочем, сейчас не так силен, как месяц назад. Тоже устал.

Тут другой вопрос: а зачем меня послали на этот турнир?

Зачем я поехал, ясно. Есть предложения, от которых не отказываются. Особенно если их делают генералы КГБ и неизвестные старички. Но! Но межзональный турнир начнется почти сразу после Турнира Мира. Восстановиться за короткое время будет трудно, очень трудно. Даже с использованием всех достижений спортивной медицины и приёмов эффективного мышления.

Рассуждая здраво, я должен был сейчас сидеть дома и готовиться к Билю, где будет межзональный турнир. Потому что межзональный турнир для меня гораздо важнее турнира ливийского. Он, межзональный, открывает путь к матчу за шахматную корону. А турнир — десять тысяч долларов, и только. Ну, ещё рубли и боны, боны и рубли. Но зачем боны человеку, который регулярно выезжает в Европу? Ассортимент «Березки» кажется роскошным лишь тому, кто слаще морковки ничего не едал.

А вот не поехал бы я в Ливию, не факт, что поехал бы в Европу.

Да, для меня Билль важнее. Но мои интересы — они мои, и только. А тут — интересы целого ведомства. Не исключаю — государства!

Но всё-таки, всё-таки… Могли бы сюда послать Корчного. Ему в межзональниках не играть, он, как и Спасский, сразу выходит в четвертьфинал. Вот и размялся бы. И денег заработал. И вообще — он сейчас хорош. Правда, для Ливии у Корчного один, но весомый недостаток: пятый пункт. Ну, тогда Петросяна. Или Смыслова, у Василия Васильевича с пятым пунктом полный порядок. Или его и хотели послать, да он сам послал?

В таких нестройных раздумьях я нечувствительно добрёл до ресторана.

— Ну, как? — спросил Спасский.

— Ищут, но не могут найти.

— Парня какого-то лет двадцати, — добавил Анатолий.

— Тридцати двух, — поправил я из вредности.

— Что?

— Флорин Георгиу на десять лет старше меня. Следовательно, ему тридцать два года.

— А вам, Михаил, стало быть двадцать два, — сказал Спасский. Он, конечно, знал, сколько мне лет. Но запамятовал, или сделал вид, что запамятовал: не царское это дело — помнить, сколько лет Чижику.

— Двадцать один, Борис Васильевич. Двадцать два будет осенью, — ответил я.

— Д’Артаньян, настоящий д’Артаньян! В конце романа, первого романа, ему аккурат двадцать один год! И, как д’Артаньян, Михаил метит в маршалы.

— А я кто? — спросил Карпов.

— Арамис, естественно. Арамис на три года старше д’Артаньяна, а вам ведь двадцать пять?

— Двадцать пять, — подтвердил Анатолий.

— Значит, осенью вы будете старше Михаила аккурат на три года. И вообще, вы весь загадочный, и метите не меньше, чем в римские папы.

— Ну, а вы, Борис Васильевич, стало быть, Атос. Граф де ла Фер, — парировал Карпов.

— Стало быть, — подтвердил Спасский. — Немного потасканный, немного разочарованный, но в целом вполне кондиционный мушкетер.

Ну да, ну да. Успевший побывать на вершине, а теперь ищущий… Что там искал Атос? Вина и забвения?

— Но, возвращаясь к литературе — как могло случиться, что у великолепного Атоса вырос такой никудышный сын? — решил перевести разговор в сторону я. Как раз и буайбес подали.

— Никудышный? Это виконт де Бражелон — никудышный?

— Никудышный и никчемный, — подтвердил я.

— Позвольте, но… Во второй книге, той, что двадцать лет спустя, он вполне себе ничего пацанчик, — сказал Анатолий.

— Во второй книге идет тысяча шестьсот сорок девятый год, виконту пятнадцать, и для пятнадцати лет он хорош, не спорю. Можно сказать, пионер-герой. Но дальше, в «Десяти лет спустя», на дворе тысяча шестьсот шестидесятый, то есть ему двадцать пять или, скорее, двадцать шесть. Твой ровесник, Анатолий. И даже старше. И уж куда старше мушкетеров первой книги, за исключением разве Атоса. И что?

— И что? — переспросил Карпов.

— С первых же страниц Атос отчитывает его за встречу с молодой Лавальер, а де Бражелон только краснеет и оправдывается, мол, невиноватая я. В двадцать шесть лет! Граф де ла Фер полностью подчинил его себе и руководит всем — куда идти, кому служить, что надеть… А виконт только краснеет, бледнеет и старается угодить отцу. Совершенно безвольная личность.

— И откуда ты все это помнишь?

— Я ведь редактор литературного журнала. Приходится соответствовать. И в августовском номере у нас дискуссия о мушкетерской трилогии Дюма.

— В августовском? — загорелся Анатолий. — У тебя есть августовский номер?

— Откуда? Просто я готовил материал. Он, материал, ведь готовится загодя.

— Интересная у тебя работа, — мечтательно сказал Карпов. — И с писателями знаком?

— С Пушкиным на дружеской ноге, — подтвердил я.

— А серьезно?

— Тех, кто в нашем жанре пишет, знаю. Многих лично. Наш жанр — это острый сюжет. Фантастика, приключения, детективы.

— А Брежнев — тоже острый сюжет? — не преминул поддеть Спасский.

— А вы почитайте, — посоветовал я. — Вот вернетесь домой, и почитайте. Очень интересно и поучительно. Особенно для де Бражелонов.

И мы продолжили трапезу. Не спеша, размеренно, даже тянули время. Потому что делать — ну, совершенно нечего. Есть да спать. Идеальный обед на полторы тысячи калорий должен длиться полтора часа. Научный факт.

— Ну, молодежь, оставляю вас, — сказал Спасский.

— В карты пошел играть наш де ла Фер, — прокомментировал Карпов. — Я и сам учусь потихоньку. Уже триста долларов проиграл.

Играют здесь только на наличные, а наличности у всех не очень, чтобы очень. Потому разорение в духе Коленьки Ростова никому не грозит. Но мне это неинтересно — в карты.

— Что-то устал я тоже, — сказал Карпов. Сегодня он, как и в предыдущем туре, сделал ничью, и биться за злато-серебро, похоже, не будет. Ну, а третье место у него никто не отнимет, вряд ли.

— Все устали.

— По тебе не скажешь. И аппетит есть, и желание играть.

— Желание у меня так себе. На троечку. Все-таки двадцать пять туров позади…

— Я и раньше стройным был, а теперь… — Карпов уныло ковырялся в тарелке фруктового салата.

Да, Карпов за турнир потерял килограммов шесть, не меньше. И ещё пару потеряет.

— Есть у меня дома замечательная книга. О вкусной и здоровой пище. Очень познавательная, знаешь ли.

— Но я стараюсь…

— Фрукты — это, конечно, прекрасно. Мы, северяне, ценим фрукты на вес золота. Ну, почти. Вспомни, почем на базаре мандарины, вспомни и вздрогни!

— Мандарины…

— Ты теперь, конечно, в Америках живешь, там цитрусовыми свиней кормят, но преклонение перед фруктами никуда не делось. Что в детстве заложили, назад не выложишь.

— Так что, фрукты нехороши, что ли?

— Хороши, конечно. Но мяса не заменяют. Тебе что, на фрукты налегать посоветовали?

— Ну… Ну да. Витамины, фруктоза…

— И витамины есть, и фруктоза есть, а вот с жирами и углеводами — не очень.

— Они вредны, жиры, — сказал Карпов. — Всем известно.

— Правда? Это в Америке так считают?

— Почему в Америке, меня в Союзе академик Амосов консультировал.

— Академик Амосов — человек эпохи Возрождения. Талантище. Титан.

— Но? Должно же быть «но»?

— Никаких «но». Титан однозначно. Уровня Леонардо да Винчи. Однако критерий истины — практика. Мозги любят жиры! Жиры как смазка, без них мозги начинают скрипеть и дымиться, — и я принялся за страсбургский паштет.

Анатолий слюнки глотал, но держался.

— Куда всё-таки делся Георгиу? — спросил он, отведя взор от моей тарелки.

— Сам гадаю, — я перешел к мидиям. Нет, порция маленькая, пятьдесят граммов, но мозгам хватит. В мидиях — микроэлементы!

— Спрятался?

— Вероятно. Выйти из гостиницы незаметно для портье трудно. Я бы сказал — невозможно. Через служебные выходы? Но те либо заперты, либо там персонал. Да и куда может пойти европеец в Джалу? Мы тут как пингвины на снегу — издалека заметны.

— Тогда где?

— Ты сам сказал — прячется.

— Но где? Его номер проверили!

— Думаю, он прячется в чужом номере.

— Чужом?

— Ну да. С кем-нибудь договорился, и прячется.

— С кем?

— Этого я не знаю. Сколько у меня турниров за душой? Тем более, международных? Тем более элитных? Мало. Потому взаимоотношения шахматистов для меня неясны. Вот Борис Васильевич, тот может знать, — и я заказал мороженое. Шоколадный пломбир.

Карпов подумал-подумал, и решился. Тоже взял шоколадный.

И только мы принялись за мороженое, как вернулся Спасский, а с ним и Георгиу.

Румынский гроссмейстер нетвердым шагом подошёл ко мне.

— Уважаемый господин Чижик! Примите мои извинения за неявку на игру! Я ни в коей мере не хотел вас огорчить, тем более оскорбить. Просто не смог явиться. Не нашёл сил выйти на игру. Я вынужден прекратить свое участие в турнире. Ещё раз извините!

Он поклонился, развернулся — и чуть не упал. Борис Васильевич поддержал его, а потом повел к выходу.

— Должно быть, идут к господину Бадави, — сказал я. — Выписываться из турнира.

— Оба?

— Нет, конечно. Выписываться будет Георгиу. А Борис Васильевич, думаю, по доброте душевной ему помогает.

— То есть он прятался у Спасского в номере?

— Скажем, не прятался, а собирался с духом. Размышлял. Советовался.

— И что теперь?

— А что теперь? Любой врач поставит диагноз «астенический синдром» и признает снятие с турнира необходимым по медицинским показаниям.

— Всё так и есть, — это подошел Фишер. — И не он один снимается. Ульман тоже. Но Ульман хоть сдался, а Георгиу…

— Ничего, — махнул я рукой. — Тут другое интересно, не присоединится ли к ним кто-нибудь ещё, не сегодня, так завтра.

— Я слышал, Горт колеблется. И Смейкал. И Портиш. Говорят, истощение нервной системы.

— Ничего удивительного, — подтвердил я. — Истощение — оно такое…

Видел я и другое: и Георгиу, и Ульман, и названные Фишером гроссмейстеры — все из социалистических стран. Может, они тоже должны сдать свои призовые государству? Мне вон десять тысяч оставляют, остальные обещают бонами, а им? Им, может, и не обещают? Просто — заберут и всё? В Румынии, если верить «Грюндигу», всю валюту граждане обязаны передавать государству. На индустриализацию, и вообще. Да и с продуктами в Румынии не вполне хорошо, недаром Георгиу такой стройный. Вот и решил сойти с дистанции. Или всё проще — устал, в самом деле устал? И Ульман устал, и остальные. Не хотят подойти к межзональным турнирам в состоянии полной загнанности. Не факт, что Георгиу поедет в Румынию. Вдруг и во Францию? Или в Италию? Со Спасским ухо держи востро!

— А призовые? — спросил я Фишера.

— С призовыми порядок. Если будет заключение врача, то получат согласно занятым местам. Что это у вас? Шоколадный айскрим?

Я и не знал, что он здесь есть! Это лучшая еда для нашего брата-шахматиста! Жиры и углеводы! Мне профессор Полинг рекомендовал, я попробовал и не жалею.

— Его здесь и не было, айскрима. По-русски — мороженого. Только вчера привезли мороженицу, а сегодня вот опробовали, — сказал я.

— То есть мы как кролики? Испытатели?

— Первопроходцы! Не бойся, я в мороженом разбираюсь. Хорошее мороженое, я его уже утром ел. Живой, как видишь.

И мы ударили по мороженому.

Когда Фишер покончил с десертом и ушел, Карпов перешёл к главному.

— Турнир… Я тоже очень устал.

— Ещё бы. Кто не устал?

— Тридцать туров — это слишком напряженно.

— Тем более в непривычной обстановке — жара, пустыня. Но во влажных тропиках будет куда хуже. И безлимитный матч может состоять из сорока, пятидесяти партий.

— Это…

— Это будет состязание на выносливость. Разумеется. Да. Преимущество будет не у того, кто лучше играет, а кто лучше подготовится физически.

— Но если…

— Ты чемпион. Вноси предложение вернуться к прежней формуле: на большинство из двадцати четырех партий, при счёте двенадцать — двенадцать чемпион сохраняет звание. Если я отберусь на матч с тобой — возражать не стану. Лучше меньше, да лучше, как учит Ленин.

И мы заказали ещё по порции мороженого. В знак взаимопонимания.

Телевизор в посольстве был обыкновенный: экран небольшой, изображение черно-белое. Для квартиры годится, на комнату метров в двенадцать, в четырнадцать, а для кабинета посла на сорок квадратов маловат.

Но уж что есть.

Смотрели телевизор мы вдвоем. Я и посол, Майков Антон Иванович. Остальные были заняты, или просто Антон Иванович их не позвал.

А меня позвал. Настоятельно.

На экране был тоже я. И тоже не один. Лидер ливийской революции Муаммар Каддафи в присутствии «других официальных лиц» и корреспондентов разных стран вручает мне орден Капитанов Ливийской Революции. Прикалывает собственноручно на мой мундир.

Да-да, мундир! Орден Капитанов делает его обладателя капитаном ливийской армии. Со всеми вытекающими. Нет, капитанство это не всамделишное. Оно почётное, как бывают в зарубежных университетах почетные ученые степени. Крупное пожертвование — и ты доктор Гонорис Кауза. Буржуазия-с. Ну, а здесь — почетный капитан, да. С правом ношения мундира и — внимание! — оружия. Таков статус ордена, который был учрежден этим летом. И я второй обладатель этого ордена. Первый — Муаммар Каддафи, понятно.

Орден красивый. Напоминает «Красную Звезду», только вместо бойца в центре звезды на зеленом фоне — сура Аль-Фатх. Не вся сура, а только название.

В мундире нетрудно разглядеть крой костюма, что мне построили Лиса с Пантерой. Только шитье золотое, и материал наилучший, натуральный шёлк. Мундир мне передали утром, перед церемонией. Капитанские эполеты!

Кстати, у Каддафи — такой же. Только шитья золотого побольше, и эполеты полковничьи.

Оружие? Каддафи подарил мне перед публикой собственный пистолет, а потом, уже после награждения, его адъютант добавил три снаряженных магазина. Пистолет — золотой! Ну, не совсем, частично.

Как раз на экране телевизора этот эпизод — Каддафи широким жестом протягивает мне пистолет. Рукояткой вперед.

— И где же этот пистолет? — спросил меня посол.

— В чемодане. Вместе с мундиром, портупеей, кобурой…

— Вы должны сдать его.

— Вернуть Муаммару? — мы с Каддафи теперь запросто, как орденоносец с орденоносцем.

— Нет, в посольство сдать. Нам.

— Почему?

— Ну, вы же не сможете перевести оружие в Союз?

— И?

— А мы переправим… По своим каналам.

— Это хорошо. Только, пожалуйста, расписочку приготовьте.

— Что?

— Бумажку с подписью и печатью. Так, мол, и так, принято у Чижика Михаила Владленовича пистолет «Беретта», золотой, и шестьдесят патронов к нему.

— Вы… У вас, Миша, головокружение от успехов. Но это легко поправить.

— Ну, поправьте, поправьте, — легкомысленно сказал я.

Майков Антон Иванович промолчал. На самом деле он не посол, а посланник, послом его зовут из вежливости. И Майков очень хочет стать Чрезвычайным и Полномочным Послом, и потому вести себя обязан осмотрительно. В шахматах угроза часто весомее, нежели её исполнение. В жизни тоже. Советский человек дорожит репутацией, а репутацию трудно заслужить, но легко потерять. Стоит послу дать советскому человеку нелестную характеристику — и всё, он становился невыездным, и это в самом лучшем случае. А то можно и вообще… Мол, хотел изменить Родине путем невозвращения. Инъекция седативных, и тёпленького посадить в наш родной самолет, а там, в Москве, у трапа встретят.

Но со мной так нельзя. Потому что я не в Москву полечу, а в Париж. По делу. Срочно. Завтрашним рейсом в десять пятнадцать по местному времени. Дело важное: передать во Внешторгбанк СССР миллион долларов — без десяти тысяч.

Мой приз, миллион без вычетов, ожидал меня в «Лионском Кредите» на счете, открытом заочно. Но подозрительные французы требовали личного подтверждения перевода всей суммы в советский банк. Вдруг это я делаю под нажимом? Или вообще не делаю, а сижу за решеткой в темнице сырой? Они мастера нагнетать на ровном месте, чужеземные банкиры. Ладно, слетаю в Париж. Безо всякой охоты, между прочим. Нет, я не прочь посмотреть Париж, но посмотреть основательно, без спешки. С Лисой и Пантерой. Месяц, а понравится — и подольше. А так, по расписанию, будет у меня часть субботы, воскресенье и понедельник. Три дня. И то лишь потому, что выходные дни в банке.

Антон Иванович тем временем старался загладить оплошность. Конечно, оплошность. Вдруг я, напуганный, совершу такое, что будет стоить посланнику карьеры? Например, в самом деле стану невозвращенцем? Невозвращенец с миллионом — это, знаете ли, серьезно. Особенно если созову пресс-конференцию и заявлю, что Антон Иванович Майков стращал меня тюрьмой. Или пожалуюсь Каддафи, что Майков отобрал пистолет, и что сделает непредсказуемый лидер Ливийской Революции? Попросит Москву убрать посланника, а на его место прислать настоящего Посла, Чрезвычайного и Полномочного. Да мало ли каверз поджидают советского дипломата на его важном и ответственном посту? Не хватало, чтобы всякие чижики гадили на голову!

— Мне бы на пистолет этот посмотреть. Покажите, Михаил? — сказал он компанейским тоном. Мужик мужика должен понять — пистолет, да ещё пистолет Каддафи — это же не пустяк! — А я покамест распоряжусь, чтобы расписку приготовили.

Ну да, барин. Сам распиской утруждаться не станет. На то секретарь есть.

Я сходил за пистолетом, нетрудно. Разумеется, мой багаж уже обыскали, и обыскали небрежно. Либо не умеют аккуратно работать, либо не затрудняются. Подумаешь, Чижик! Да пусть знает, что никуда он не улетит без нашего ведома!

Когда вернулся, у посла был новый для меня человек. Секретарь в штатском, но с военной выправкой.

Я положил кобуру с пистолетом на стол.

— Смотрите!

Секретарь в штатском извлек пистолет.

— Новинка! «Беретта», в серию ещё не пошла! — сообщил он.

— Ну, с возможностями полковника…

— Ладно, сейчас настучу приходный ордер, — секретарь вышел. Стучать. То есть печатать на машинке.

— И о чем вы, Михаил Владленович, говорили с Каддафи?

Аудиенция с Каддафи, проходившая в его шатре, длилась три часа. Невероятно долго по любым меркам — ведь я не президент, не генсек, не король.

— О жизни, товарищ посланник, о жизни.

— А подробнее?

— О перспективах ливийско-советского сотрудничества. Муаммар попросил, чтобы я довел до сведения руководства желание Ливии, чтобы присылаемые инструкторы исповедовали ислам.

— И вы, конечно, доведете?

— Конечно, — сказал я.

— Каким образом?

— Леониду Ильичу скажу. И Юрию Владимировичу.

— Вот так прямо и скажете?

— Прямо и скажу.

— Это хорошо, — заметил Антон Иванович. Видно, не поверил. Вот потому он и посланник, а не посол: не верит людям. Своим, советским людям — не верит!

Тут вернулся секретарь с бумажкой.

Я её, бумажку, прочитал, перечитал и протянул посланнику:

— Нужна ваша подпись!

— Ну, Михаил, это уже ни в какие ворота не лезет! Такие бумаги подписывать мне не по чину.

— Как скажете, — я забрал пистолет и пошел к двери.

— Вы куда?

— Оставлю пистолет у Муаммара. Вы правильно сказали, в Союзе мне пистолет ни к чему. Возьму его у полковника, когда вернусь.

— Вернетесь?

— Есть такие планы, — нарочито загадочно сказал я.

— Погодите, погодите, — Майков расписался на бумаге. — Когда ещё вернетесь, а пистолет…

Ясно, что он просто не хочет, чтобы Каддафи услышал о том, как его подарок не пускают в Советский Союз.

Я вернул оружие на стол и пошёл к себе. В гостевую комнату посольства. Отдыхать.

Да, я устал. Как никогда прежде. Но ничего. Вернусь в Сосновку, и у меня будет целых две недели до Билля. Это немало.

В гостевой комнате стоял трельяж, простенький, зеркала уже потускнели, но всё же, всё же. Я, выйдя из душа, осмотрел себя критически и особых изъянов не нашел. Подсушился немного, килограммчик потерял, не больше. Хорошее питание, ежедневные физические упражнения помогли сохраниться. В целом.

В частности же — покажет обследование. Но это уже в Чернозёмске.

Я надел приличествующий орденоносцу костюм и прошел в ленинскую комнату.

В ней, как водится, стену украшал портрет Владимира Ильича, в углу стоял шкаф с собранием ленинских сочинений, Большой Советской Энциклопедией, трудами Леонида Ильича и четырехтомником Ушакова.

Но главное — подшивки газет. «Правда», «Известия», «Комсомолка». Почти свежие, в посольство они попадают с опозданием на день.

Начал я, понятно, с «Правды». На первой полосе Леонид Ильич упоминался шесть раз, и Юрий Владимирович — тоже шесть. Это во вчерашней, позавчерашней и вторничной. Косыгин — один, один и два раза.

Не случайные числа, в «Правде» случайностей не бывает. «Правда» сродни аптекарским весам, и по тому, кто и сколько раз упоминается на первой полосе, можно судить о его месте в обществе. Не за день, конечно. За месяц, за год. Есть такая метода в ЦРУ, мне так рассказывал знающий человек.

Судя по всему, сейчас наблюдается равновесие. Надолго ли?

О завершении турнира — большой материал в «Комсомолке». Корреспондент пишет в выражениях, что можно подумать, будто он, корреспондент, самолично присутствовал на нём. Так, верно, большинство читателей и думает.

Меня хвалят, мною гордятся. Занял первое место, с очень высоким результатом и опередил Фишера!

Ну, результат и в самом деле высокий, что есть, то есть. А Фишера я опередил потому, что у меня один плюс без игры, от Георгиу, а у Фишера два — от Горта и того же Георгиу. По результату мы с ним нос к носу на финиш пришли. Но положение о турнире при равенстве очков отдает предпочтение тому, у кого побед больше. Реальных побед, а не плюсов.

О Спасском, взявшем четвертый приз, — вскользь, мимоходом. Неплохой результат — так оценили. Ну, а что четвертый приз в турнире составил четыреста тысяч долларов, то читателям знать не обязательно. А вот о Карпове вообще ни слова. Хотя у него третье место, тоже с высоким результатом.

Мы распрощались позавчера: все разлетались кто куда, один я задержался в Триполи. Награждение — акт политический, имеет большое значение в свете взаимоотношений наших стран, так мне сказал товарищ Майков.

Я и без него знаю.

Прочитав газеты, посмотрел на часы. Пора ужинать. Вышел из посольства, сел в такси и поехал в ресторан «Парадиз». Европейский. В него ходят посольские из капстран, и прочие шведы, волею обстоятельств оказавшиеся в Триполи. Наши, правда, не ходят. Валюту экономят. В посольстве повар свой. Но я, избалованный рестораном отеля Джалу, где и креветки свежайшие, и прочие яства. А посольская кормежка — очень на любителя. Нет, на приемы и крабов достают, икру черную, икру красную, осетрину, а чтобы вторую свежесть приглушить, если вдруг случится — водочку. Посольство — наша, советская территория, и запрет на спиртное на территории посольства не распространяется, водки много. И коньяк — хочешь, армянский, хочешь — молдавский.

Но ради меня никто икру метать не стал, а намеки на посиделки с водкой я не расслышал. Помимо прочего, пить водку при сорока градусах в тени нездорово. И потому я направляюсь в ресторан. Валюту не экономлю, нет нужды. Но наших посольских понимаю. Небольшие у наших сотрудников суточные. Прообедать джинсы — ведь дорого же?

Да. Но бытие определяет сознание, и потому перспектива пообедать за десять или даже двадцать долларов совершенно меня не смущает. С миллионом-то призовых.

И я пообедал. Потом немного поколесил по городу и на закате вернулся в посольство.

Никто меня не беспокоил.

Послушал на ночь «Грюндиг» — и уснул. На родной земле.

А посольство тем временем жило своей жизнью.

Утром на посольской машине меня отвезли в аэропорт. Сам посол меня не провожал. Занят, очень занят.

Я понимаю.

И вот я лечу над Средиземным морем. Оно меньше Атлантического океана, но всё равно огромное. Неохватное.

Поселиться где-нибудь на берегу? Нет у нас берега на Средиземном море. В Ливии? А что, Каддафи всерьез предложил, мол, живи! Орден даёт статус не только почетного капитана, он и почетное гражданство даёт. Для Ливии это возможность пользоваться всеми правами гражданина страны, но без обязанностей. Уж больно поразила Муаммара то, что я за два месяца выучил Коран наизусть.

Ну, не за два. За полтора. С таким-то учителем, да не выучить! Каддафи даже пригласил меня на конкурс чтецов, но я скромно сказал, что недостоин, поскольку только начал постигать глубину Корана. Вот лет через десять… Говорили мы с Каддафи на арабском языке. Нет, я не знаток, куда там. Арабским я владею примерно так, как пятиклассник-троечник русским. Вот почитаю светскую литературу, тогда, быть может… Хотя главное не литература, главное — люди. Потому язык лучше учить не по учебникам. Хотя учебники тоже не помешают.

Лёту в Париж — три часа, чуть меньше. Лечу молча, не квакаю. В самолете дали «Фигаро», на французском, естественно. Самолет-то «Эр Франс».

Полистал я газету — и закрыл. С французским у меня, как и у всех: месье, же не манж па сис жур, и только. Хотя француз так никогда не скажет, француз скажет «Messieurs, je n’ai pas mangé depuis six jours», но не в этом дело. Франция — страна не очень шахматная. Даже совсем не шахматная, оттого и учить язык хотя бы на уровне туриста я не спешу. Ни в Биле, ни в Маниле на межзональных турнирах не будет ни одного француза! Не смогли отобраться. И турниров крупных практически не проводят. Экономят. Чего проводить, если у своих нет шансов? Нет, были у них свои чемпионы. Алехин, например. А теперь вот Спасский. Хотя Спасский пока флаг не поменял. Только прописку. Пока. Делиться своим призом с советской властью он точно не собирается. Деньги нужны, да. Париж любит деньги.

А на четыреста тысяч в Париже можно жить долго. Не знаю, счастливо ли, но — долго. Лет десять. Жить и ни в чем себе не отказывать. Хотя… Аппетит приходит во время еды. На первом курсе я потратил за год полторы тысячи рублей, это с расходами на домоправительницу. А сейчас — около пяти тысяч, плюс тысяча на летние ремонты. Забурел. Растут, растут, стало быть, потребности советского студенчества. И это без учета разъездов. Ну, положим, разъезды — это по другой статье. Командировочные. Но и тут я привередничаю, с тоской вспоминаю Лас-Вегас и «Дюны», апартаменты с роялем. Или «Москву», та уютнее, и ресторан хороший. Украинский борщ! На свинине!! С пампушками!!!

Вот чего мне не хватало в Джалу — нашего борща! Отсюда и минус килограмм.

Я вернулся к газете. Хорошая у них печать. В Чернозёмске центральные газеты печатают с матриц, но получается так себе, особенно неважно выходят фотографии. Впрочем, шахматные диаграммы разобрать можно. А тут — четко, контрастно, сразу видно, где министр, где трудящийся, а где кенгуру. Положим, московские типографии если и уступают парижским, то не так и много.

Я вспомнил ленинскую комнату в посольстве и подшивку «Правды». Нет, чего уж там. Много уступают. По оформлению. По качеству бумаги. По печати. Но не по содержанию. Пусть во французском я не силен, но вижу — ни про надои, ни про комбайнеров, ни про строительство ГЭС французы не пишут, а пишут всё больше о пустяках. Плюс реклама. На спорт две полосы потратили. А обо мне — небольшая заметка, двести строк. Не шахматная страна Франция, не шахматная!

Самолет меж тем стало потряхивать. Сначала чуть-чуть, потом ощутимо. Турбулентность! Зажглось табло «Не курить! Пристегнуть ремни!»

И сразу вспомнилось видение на пути в Триполи.

Ничего, видение видением, а бояться и паниковать не нужно.

Теперь мы летели над сушей. Уже спокойнее. Всё-таки травка-муравка, она русскому человеку попривычнее соленой воды.

Я заметил, что так вцепился в газету, что почти порвал. Нехорошо. Я отложил «Фигаро» в сторону и начал рассматривать рекламный буклет, что был в кармашке кресла передо мной. Гостиница «Риц», не более, не менее.

Ну нет. Это будет перебор.

Самолет начал снижаться.

И я успокоился. Нет смысла волноваться о том, что тебе не подвластно. Приземлимся нормально. Иншалла.

Париж воображаемый много красивее Парижа реального. Факт. Для нашего человека Париж построили и населили писатели и кинематографисты. Эйфелева Башня, улица Старой Голубятни, Лувр, мушкетеры, капитан Фракасс, Мулен Руж и Фантомас — они-то и есть главные достопримечательности французской столицы. И осматривать их лучше всего в Сосновке, в дождь, на чердаке, под стук дождевых капель, лёжа на охапке душистого сена с томиком Дюма, Бальзака или Ремарка в руках. Вот то Париж, так Париж!

А Париж реальный… Город как город. Для утомленного человека (а два месяца турнира, перелёт и прочие сопутствующие обстоятельства утомляют изрядно) все красоты, всё очарование где-то за углом. Не здесь.

Во-первых, язык. Париж был под немцами с лета сорокового до лета сорок четвертого года. Но немецкий язык парижане отвергают напрочь. Спрашиваю их о том, о сём, ничего секретного не выпытываю, обычные вопросы туриста, — каменеют лицом и говорят них ферштейн. Ну, ладно, немцы оккупанты. Согласен. Понимаю. Но и английский французы не привечают, а ведь союзники и только союзники освободили Францию от гитлеровцев. Но андестенд, говорят французы.

Ничего, подумал я. Огляделся. Нашел человека соответствующей внешности — и спросил по-арабски: уважаемый, где здесь то-то и то-то?

Совсем другое дело!

И далее всё пошло гладко.

Араб-таксист, пожилой (к незнакомым пожилым людям следует обращаться «уважаемый», учил меня шейх Дахир Саид Джилани) повёз меня в отель. Я спросил его, где можно поменять доллары. А есть, есть хорошее место, вот прямо по пути!

И в самом деле, курс в арабском обменнике оказался куда приятнее, чем в аэропорту.

Отель мой таксист не одобрил. Дороговато, сказал. Что делать, ответил я, значит, отель послан во испытание. Будь доволен и будешь доволен.

Таксист проникся.

Отель и в самом деле был не из лучших, но не я выбирал. Выбирало посольство. Какой забронировало, такой забронировало. Мол, им владеет сочувствующий нашей стране человек.

Я только рад, что есть сочувствующие нашей стране владельцы отелей, но… Но, право же, хотелось, чтобы это сочувствие выражалось в скидке, а не в наценке. Нет, средства мне позволяют, но тут дело принципа.

На стойке портье сказал, что мне уже звонили четырежды. С утра. Я попросил перевести звонок в номер. Но у вас номер без телефона, сказал портье. Ну так дайте с телефоном. Это будет стоить…

Будет, да. Сочувствующие французы.

И опять ничего. Переживу.

Поселился.

Переоделся в столичное. Знай наших!

Тут позвонил человек из посольства. Не спросил, как здоровье, как долетел, как разместился, а сразу к делу: в понедельник в девять сорок пять за мной заедут в отель по известному мне вопросу. Коротко и по существу.

Я ответил «так точно».

Потом — через коммутатор — заказал Чернозёмск. По срочному тарифу. Редакцию «Поиска», решив, что застать Лису и Пантеру в это время могу только здесь. Суббота и воскресенье в журнале рабочие дни. Суббота начинается в понедельник. Ну да, мы график построили под себя. Чтобы чуть легче с учебой было.

Наконец меня соединили. Ура, ура! Застал обеих.

Пощебетали, да. На сто двадцать франков. Говоришь, а телефонистка каждые десять франков напоминает, что денежка тю-тю. Бережливая нация — французы. Ну, и другая польза: осознаешь, что нас подслушивают. Хотя нужды напоминать нет. Советские люди убеждены: нас подслушивает враг. Да еще и не один. И друг тоже подслушивает: уверен, что распечатка разговора сегодня же ляжет на стол Кого Нужно. Бдительность — основа безопасности страны! И, сознавая это, мы говорили так, как следовало комсомольцам.

Ага.

По завершении разговора я немного взгрустнул. Но совсем немного. Уж скоро, скоро я вернусь к вам, печалью не тумань глаза…

И я заказал номер Бориса Васильевича. Он просил связаться, как приеду в Париж. Телефон дал. Вот я и связываюсь. Других планов у меня всё равно нет.

Спасский и здоровьем поинтересовался, и как долетел, и как устроился, а потом позвал на ужин в узком кругу парижских друзей. Просил непременно быть. Указал адрес. Небольшой ресторанчик, для парижан, а не для туристов.

Хорошо, сказал я. Буду.

Но до назначенного времени у меня было четыре часа. Четыре с половиной, если точно.

Ситуация: советский студент оказался в Париже. Городе мечты. И что ему делать четыре часа?

Уж точно не бездарно сидеть в гостинице.

И я вышел из номера.

У стойки портье меня взял в полон гражданин лет семидесяти. Представился графом Перовским и предложил услуги гида. Его русский был старомоден, видно, классический эмигрантский, но я ответил по-немецки, полагая, что граф язык этот должен знать превосходно. Спросил, как он представляет эту экскурсию.

Экзамен он выдержал, ответил на немецком (опять же старомодном) что у него автомобиль, и он покажет мне Париж для русского от русского. Пятьдесят франков в час.

Сошлись на тридцати — я хоть и не француз, но торговаться в Париже просто необходимо. Хотя мне думается, он и двадцати франкам был бы рад.

Впрочем, экскурсия меня не разочаровала. Посмотрели Улицу Могильщиков, улицу Феру, улицу Старой Голубятни, монастырь Кармелиток и прочие мушкетерские места. Граф, между прочим, заметил, что по нынешним временам мушкетеры отнюдь не благородные господа, отнюдь. Тот же Атос, солдат и опытный фехтовальщик, вызывает на дуэль юного штатского провинциала, где же тут благородство? Тем более, что провинциал, нечаянно толкнувший Атоса, извинился раз, извинился два, но Атосу этого мало. Очевидно хочет убить юношу. И Портос, и Арамис туда же. Дуэль профессионала с неопытным, юным провинциалом — велик ли подвиг?

Я слушал, а сам вспоминал разговор со Спасским в Джалу. Случайное совпадение? Или этого графа-чичероне подослал Спасский? Откуда он знал, что я остановлюсь в этом отеле? Положим, прежде он, как советский человек, тоже здесь останавливался по настойчивой рекомендации посольства. Почти наверное. Но сомнения остаются. Атос, вызывающий провинциала на дуэль за пустяковую оплошность, за которую тот, к тому же извинился… К чему граф это сказал?

Экскурсия окончилась у ресторанчика «Мушкетон». Того самого, где назначил встречу Спасский. Нет, здесь ничего подозрительного, я сам назвал конечную точку и время, вот граф меня и привёз.

Расплатился. Граф намекнул, что нужно бы прибавить. Вот что Париж делает с цветом русской аристократии!

И я распрощался с графом.

«Мушкетон» — на вывеске был изображен толстый счастливый буржуа, держащий в одной руке вилку с наколотой котлеткой или чем-то вроде, а в другой — бутылку вина. И надпись, гласившая, что ресторанчик сей ведет начало с тысяча восемьсот сорок седьмого года, и что основал его господин Дюма.

Это уже система, да.

В ресторанчике было два зала: большой, он же общий, и малый, для компаний, желающих отдохнуть наособицу.

Меня провели в малый.

Я ждал, что людей будет немного, но что так немного… В зале был только сам Борис Васильевич и дама неопределенных лет, может, пятидесяти, может, семидесяти. Скорее последнее, здесь люди часто выглядят моложе своих лет, и редко — старше, особенно люди, не стоящие у станка и не окучивающие картофель в поле.

— Нет, Михаил, гости будут, но чуть позже. А пока позвольте представить вас: Михаил Чижик, кавалер Ордена Капитанов Ливийской Революции, комсомолец, композитор и музыкант, а также новая шахматная звезда. Можно сказать — сверхновая!

Я поклонился малым поклоном, как принято кланяться малознакомым дамам. Ну, было принято. До революции. Гимназистов учили, а уж юнкеров и подавно. А сейчас — людей искусства. Чтобы на сцене в образе князя Болконского в кулак не сморкались.

— Баронесса фон Тольтц, — представил даму Спасский и посмотрел на меня, ожидая реакцию.

Ну, какая может быть реакция. Руку баронессе я целовать не стал, да она и не протянула руки.

— Я вас оставлю. Пойду, распоряжусь… Михаил, вы какое вино пьете? Или сразу водку?

— Воду, если можно. Перье, или какая во Франции вода есть. Или боржом.

И Спасский нас покинул.

Устроил, понимаешь, тет-а-тет. Конспиративную встречу.

— Вы, Михаил, вижу, в недоумении, — начала баронесса. По-русски начала.

— Не то, чтобы в полном, госпожа баронесса, но да.

— Моя девичья фамилия — Соколова-Бельская, — сказала она. — И Маша, Мария Александровна, твоя мать — моя дочь.

— А я, стало быть, ваш внук, госпожа баронесса?

— Да, без сомнения, — подтвердила баронесса. — Ты вылитая копия своего деда.

— Барона Тольтца?

— Нет. Кузнецова, Александра Петровича Кузнецова.

Я не стал спрашивать, что да как. Сама расскажет.

— Что вам, Михаил, известно о родителях Марии?

— Почти ничего, — медленно ответил я. Спешить не нужно, не на флажке играю.

— А все-таки?

— Погибли в начале войны. Отец маменьки был военным, красным командиром, а мать — учительницей.

— На самом деле все было не совсем так. Её отец, мой муж, Александр Петрович Кузнецов, и в самом деле был командиром. Комбригом. Арестован и расстрелян летом тридцать восьмого года, среди других командиров высокого ранга. Я в это время работала во внешнеторговой организации, в Лондоне. Переводчицей. И, узнав об аресте Александра, решила не возвращаться в Советский Союз, понимая, что ничего хорошего меня там не ждет. Стала невозвращенкой. Ну, а потом, уже в сорок четвертом году вышла замуж за Генриха Тольтца, барона. И стала баронессой.

— А маменька? Мария Александровна?

— Её воспитала моя двоюродная сестра. К Соколовым-Бельским у советской власти претензии не было. Артисты — это не комкоры.

— А маменька… знает о вас?

— Нет. Пока нет. Иметь родных за границей в вашей стране вредно. Всегда для карьеры, а нередко и для здоровья.

— Тогда почему вы, госпожа баронесса, сообщили об этом мне?

— Решила, что пришло время. Вы, Михаил, человек сдержанный, и не станете хвастаться бабушкой-баронессой. Это первое. Бабушка — не мать, это второе. У меня осталось не так уж много времени, это третье.

Я посмотрел на баронессу. Я, конечно, не оракул, но здоровье у женщины, сидящей напротив меня, вполне приличное для ее лет.

Она оценила мой взгляд.

— Нет, я не умираю, во всяком случае, не умираю прямо сейчас. Но семьдесят пять — это семьдесят пять. Откладывать на потом не приходится.

— А Спасский? Борис Васильевич, он…

— Он был знаком с моим вторым мужем, бароном Тольтцем.

— Был?

— Генрих умер год назад.

— И у вас есть дети?

— Кроме Марии — нет.

Она встала, встал и я.

— Михаил, я понимаю, что мое появление для вас неожиданно. Подумайте, а там посмотрим, — и она ушла.

Вот тебе, Юрьев день, и бабушка!

Вернулся Спасский с молодой француженкой. Познакомил. Молодая француженка оказалась его женой. Подходили новые и новые гости, и нас знакомили. Виктор Платонович, Наталья Евгеньевна, Александр Аркадьевич, Михаил Михайлович, Василий Павлович, Владимир Емельянович…

Много говорили, немало пили, шутили, смеялись и даже пели. И я старался не выглядеть белым чижиком. Тоже говорил и смеялся, правда, негромко. Ничего, и так хорошо.

Часа через три разошлись и разъехались.

В такси я продолжал анализировать позицию. Бабушка, да? Но я так и не знаю, как ее зовут. Она не сказала, а я не спрашивал. Не знаю о ней вообще ничего, кроме того, что она баронесса. Собственно, и бабушка ли она мне? Пожалуй, да, бабушка. Есть в ней нечто от маменьки. Но почему — сейчас? Не потому ли, что я — миллионер? Во всяком случае, до понедельника? Возможно.

И что мне делать дальше? А пока ничего не делать. Там посмотрим, да.

Посмотрим.

Шереметьево встретило тучками и мелкой моросью. Вчера был ливень, а сегодня только морось, которой наш Аэрофлот не боится ни капельки.

Возвращение на родину — момент особенный. Как приземление после полёта. Важно и выйти на глиссаду, и не дать в последний момент козла, и вообще — почувствовать родную почву. На какой почве повредился наш принц? Так вот, чтобы не повредиться, да.

Толпы меня не встречали.

Да и не нужны мне толпы.

Лиса и Пантера — вот кто мне нужен.

Они-то меня и встретили.

— Ну, Чижик, здравствуй! А у нас сюрприз!

Что сюрприз, я заметил. Чужой глаз не разглядит, но мой-то — алмаз-ватерпас! Однако я не стал портить эффекта. Не стал, и дождался:

— Чижик, мы беременны! Готовься стать отцом!