Если ты разумен — к тебе придут с открытым сердцем, и ты получишь, и золото, и оружие, и любовь, и веру, но ты откажешься, потому, что ты уже неуязвим.

Она протаяла глубокими знаками и прошла через все мои жизни, и я ни разу ее не предал. Я пожал плечами. Возможно, именно поэтому и клинок ни разу не подвел меня в бою. Будет ли это правдой Терры — как знать? Их много. Есть правда травы, которая просто растет у дороги и питается солнцем. Есть правда кролика, который ест траву. Есть правда песца, который поймает кролика и принесет его своим детям. Есть правда охотника, который прицелился в песца для того, чтобы продать его шкуру за звонкую монету. Есть много правд и все они имеют право на существование. Война шла всегда, и мечники Терры бились каждый за свою правду. Выстраданную, навязанную, или придуманную. Это уже не имело никакого значения. Побеждает та правда, которая на самом деле является таковой. Та, которая вечно застилает багровыми тучами ясное солнце над серой пустошью, потому, что пали миллионы и падут еще и еще. Та, правда, которую потерять или предать страшнее, чем умереть. Когда нам удавалось говорить о Великой Войне с Железным Всадником, он рассказывал, что в бою больше всего боялся упасть на спину. Просто потому, что в этом случае его сочтут трусом.

Так ли это сейчас я не знаю, но когда-то это было именно так. Это было. Да. И это было очень и давно. Далеко на юге. Еще до истоков жемчужного ручья. Среди чахлых лесов и желтых болот, пронизанных ржавыми ручьями крови. Там стояли чертоги титанов, проводников, учителей. Тех, кто шел впереди меня и научился оставлять следы на песке серой пустоши. Мне давно пора побывать там. Хотя бы для того, чтобы отдать почести каждому, постоять на пороге и услышать их далекие голоса.

— Ты плохо выглядишь, Мастер. И зачем ты достал меч, если Дианы нет рядом? Мое весло все равно не справится с ним. — Мастер… Мне подарили это имя учителя. Может быть и, наверняка, я расскажу о них. Расскажу и вспомню всех, кто вел меня по всем моим трем жизням. А сейчас…

— Зато ты вечен как сама Терра, Перевозчик. И ни время, ни испытания не старят тебя. — Я улыбнулся согбенному высокому старику в дырявой хламиде как старому доброму другу. Диана унесла почти всех моих друзей, и я уже давно не мог улыбаться им, как улыбался сейчас. Я убрал оружие в ножны и приготовился слушать.

— Ты снова на Серой Пустоши Мастер. Уже в который раз вы с Дианой так и не можете поделить этот мир… — Он сокрушенно покачал головой, суетливо потоптался рядом и сел, почти прижавшись к моему плечу. Скорее всего, он хотел сказать, что-то чрезвычайно важное для него. Может быть для меня… Как знать?

— И ты опять не принес мне платы за перевоз. — Я поднял руки к небу и открыл рот для извинений. Но, Перевозчик опередил меня.

— Ты, едва ли не единственный из тех, кто появляется на Серой Пустоши не первый раз, Мастер. Я прощаю тебя за то, что ты опять пришел к Белой Реке без денег потому, что ты снова будешь просить прощения, а это уже давно потеряло всякий смысл. В твоих карманах только жемчуг. Искры жемчужного ручья, которые ты собирал все свои жизни. Я знаю о них и знаю, что для старого Перевозчика они не стоят ничего. Есть ли, идущий позади, который сможет положить на твои глаза два медяка, когда ты падешь под ударами меча из струистого тумана? — Я пожал плечами. Мне показалось, что мы будем говорить совсем о другом, но, тем не менее…

— Следом идут четверо, Перевозчик. Может быть, мои глаза накроет старой медью Хельга, если я паду первым, хотя и иду позади. Мне бы не хотелось, чтобы это случилось, но решать будет Диана… Мое тело полно ран, и я не думаю, что выдержу еще один бой. — Перевозчик утвердительно тряхнул лысой головой, и капли пота упали с его блестящего черепа на серый песок. Он устал. Шла война. У него, как и у Дианы было много работы. — Это может сделать Олег. Он храбрый воин и добрый друг. Ты не останешься без оплаты, и тебе не придется упрашивать белые воды, чтобы они пропустили твою ладью к северному берегу.

— Мне придется это сделать, Мастер. — Я вздрогнул. Перевозчик, древний как сама Терра, хотел просить о чем-то обычного мечника Хартленда. — Слухи, гуляющие по Терре, давно обогнали бардов и пилигримов. — Глухо заговорил, Перевозчик — Идет война, мечник и ты это знаешь. — Я глубоко вздохнул. Поправил перевязь меча, висевшего в кожаных ножнах за спиной. Похоже, было на то, что этот мир так и не отпустит меня, насколько бы я от него не устал.

— Война шла всегда, Перевозчик. Павших иногда больше иногда меньше и у тебя и у Дианы всегда было много работы. — Перевозчик вдруг поднял искаженное страхом лицо и посмотрел мне в глаза. — Слухи говорят, что боги гневаются и эта война будет последней. — Я снял легкий шлем в кольчужном обвесе и подставил мокрые волосы прохладному ветру, тянувшемуся с белых вод.

— Для того, чтобы увидеть мир целиком, Перевозчик, нужна тысяча глаз. Я не могу сказать тебе ничего об этом, просто потому, что даже на двоих у нас их с тобой всего четыре. — Перевозчик привстал и положил обе руки мне на плечи. — Мастер, падет Терра — падет и старый Перевозчик. Туман на северном берегу перестанет принимать тени и мир станет другим. Уже никому не будет нужна ни моя ладья, ни мое весло, ни я сам. — Я убрал руки Перевозчика со своих плеч и спокойно посмотрел ему в лицо.

— У меня осталась еще одна жизнь и возможно я потрачу ее именно на поиски ответов, на твои вопросы. К тому же… — Я пожал плечами. — За мной идут четверо и Терра им нужна не меньше, чем была нужна мне, когда я впервые открыл глаза.

— Кто они? Те, кто идут позади, Мастер? Смогут ли они продолжить поиски ответов на мои вопросы, если падешь ты? — Я затянул перевязь меча туже и надел шлем. — Они девы, Перевозчик. Их правда — любить этот мир, каким бы он ни был. Перевязывать мечникам раны и рожать от них детей. — Перевозчик устало опустил голову и долго молчал. Я не торопил его.

— Хорошо, Мастер. Я хочу, чтобы ты пошел далеко на север. Так далеко насколько сможешь. Я хочу, чтобы ты увидел богов и первого и второго перехода. Я хочу, чтобы ты попросил у них тысячу глаз. Может быть, хотя бы один из них увидит правду Терры. — Мы сидели с Перевозчиком, упираясь, плечами друг в друга. Это было неожиданно и совсем странно. У меня возникло ощущение, что сама уставшая от боли и ран Терра говорит со мной устами старого Перевозчика. Возможно, это было именно тем, о чем я подумал. Он вдруг улыбнулся и толкнул меня локтем.

— Они красивы? Те, кто идут позади? — Я рассмеялся в голос.

— Ты совсем одичал среди серых песков, Перевозчик? Ты видишь Диану каждый день. Разве она не прекрасна?

— Перевозчик пожал плечами. — Каждый видит Диану своими глазами. Для кого-то она спасение. Для кого-то страдание и боль. Для кого-то прекрасная дева с черным мечом за спиной. — О чем бы ни говорили мужи — Они всегда говорят только о трех вещах — Оружии, лошадях и девах. Я поднял голову и вновь посмотрел на багровые тучи, закрывающие солнце над Серой Пустошью. Война шла всегда и мечники Хартленда, как и тысячу лет назад гибли под ударами черного меча. Как легко говорить — война шла всегда. Как трудно осознавать это каждый день. Я отряхнул налипший песок с доспехов и обуви. Поправил шлем, ответно звякнувший кольчужным обвесом. Доспехи не раз защищали мое тело от жестоких ран. Их подарил мне Алехан. Отшельник, живший со своей матерью в каменных лесах и мечтавший только о том, чтобы заменить ей больное сердце. Он так и не смог сделать этого. Когда ни-будь, я расскажу и о нем. А пока…

— У Терры должен быть шанс… Хотя бы один… Пусть и последний… — Перевозчик жестко сжал мне руку в кожаной перчатке. — Я кивнул.

— Мне нужно на юг, Перевозчик. В желтые болота. Далеко за исток Жемчужного ручья. Есть обеты, которые я не исполнил. — Перевозчик упрямо тряхнул головой и продолжил.

— Ты не все знаешь о белой реке, мечник. — Я глубоко вздохнул.

— Откуда я могу знать о белых водах больше тебя, Перевозчик? Вы родились вместе.

— Белые воды никого не пускают дальше туманной стены. Могу ли я попросить тебя оставить свое тело на берегу и уйти на север, скользя среди теней? — Я скрипнул зубами. Скользить среди теней я не любил. Не любил просто потому, что это доставляло мне слишком много страданий. Можно страдать от боли. Можно страдать от страха. Можно страдать от потери любимых и близких. Можно страдать от потери себя самого. Тени растворяли меня, отнимали воспоминания и я не ощущал среди теней ни своего, тела ни того кто жил в моей груди все три жизни. С ним мне сложнее было расставаться больше всего. Но, похоже, было на то, что скользить среди теней мне теперь придется все чаще и чаще. Жемчужный ручей никогда не останавливается, никого не ждет и никогда не возвращается за тем, кто отстал. В голове пронеслось — У Терры должен быть шанс… Хотя бы один… Пусть и последний… — Я глубоко вздохнул. Расправил плечи.

— Да, Перевозчик. Да, разумеется. — Я замолчал. Пасть можно было не только от меча Дианы. Пасть можно было просто от того, что тени не отпустят тебя в очередной раз. Тело останется живым, и в нем по-прежнему будет стучать сердце, но Мастера в нем уже не будет.

— У Терры должен быть шанс… Перевозчик. Я сделаю то, о чем ты просишь. — Я посмотрел в подобревшее лицо хранителя белых вод. Он отвел глаза и вдруг засуетился, делая множество беспорядочных движений, словно в чем-то был виноват.

— Хорошо. Хорошо. Хорошо. — Я молчал. Перевозчик выпрямился, словно вспомнил о чем-то очень важном. — Я покину тебя. Тебя ждет Диана. Она стоит на границе жизни и смерти. Носит меч из струистого тумана и насколько бы она ни была прекрасна, я все-таки не хочу встречаться с ней. — Он ловко прыгнул через борт ладьи, натужено уперся веслом в берег и отчалил в привычные пенящиеся водоворотами белые струи.

Диана шла-летела с запада. Едва касаясь босыми ступнями песка Серой Пустоши. Когда она приняла меч из струистого тумана и встала на границу жизни и смерти — она перестала оставлять следы. Она выглядела ослепительно прекрасной. Огромная черная шапка кудрявых волос над молочно белым лицом. Яркие серые пронзительные глаза. Высокие скулы, острый подбородок. Небольшой аккуратный нос. Черное платье до самых пяток на высокой гибкой фигуре залитое алыми маками. Мы встречались уже настолько часто и настолько часто скрещивали свои клинки, что все меньше вступали в жестокий поединок и все больше начинали говорить. Говорить о многом. Говорить о странном. Говорит о прошлом и будущем. Но, почему-то всегда избегали разговоров о настоящем. Меч она оставила за спиной. Я тоже не стал доставать из заплечных ножен свой клинок. Скорее всего, мы снова начнем о чем-то говорить. Она подошла совсем близко. Как всегда гибкая изящная. Села рядом и, тряхнув кудрями, посмотрела мне прямо в глаза.

— Почему ты не умер в последнем поединке, Мастер? Ты же так этого хотел. — Я пожал плечами. Снял свой шлем и положил его рядом. — Просто я не хочу умирать так, Диана. Ты слишком жестока, и почему то, хочешь причинить моему телу как можно больше страданий. Ты убила моего оруженосца, разрубив ему сонную артерию. Он умер быстро, без боли. И за ним шли те, кто смог закрыть его глаза старыми медными пятаками. Он не успел оставить следы на песке Серой Пустоши, но в одной из моих жемчужин он живет до сих пор. И… Я хочу задать тебе вопрос. — Я наклонился, взял в горсть немного песка и стал пересыпать его из ладони в ладонь. Я старался не смотреть ей в лицо. Красота дев Хартланда славилась по всей Терре, и я не хотел вновь тонуть в ее огромных серых глазах, говоря о том, что меня волновало на самом деле. — Я устал, носящая черный меч. Я прожил три жизни и живу четвертую. Это слишком много для простого мечника Хартланда. Я видел, как твой поцелуй останавливает сердца. Неужели я так его и не заслужил? — Я стряхнул с ладоней песок и, наконец, посмотрел Диане в лицо.

— Ты так и не будешь жить четвертую жизнь, Мастер? — Я улыбнулся, достал из-за спины свой клинок и положил его на колени Диане — Смотри. — Диана провела пальчиком с розовым ноготком по лезвию, которое тонкой паутиной уже покрыли сколы и трещины.

— Неужели Мастера перестали любить девы Хартленда или самого Мастера перестал интересовать его дом? С этого же начинается жизнь…

— Мой дом, Диана, вовсе не стены. Стены нужны девам для того чтобы их детям не угрожал холод и ветры. Дом Мастера… — Я запнулся и в растерянности развел руки в стороны. — Все это, Диана. Все это вместе. Все это и еще на сотни лет до и на сотни лет после. Разве можно построить вокруг этого стены?

— Хорошо, Мастер. Я подарю тебе свой поцелуй. — Она подняла подбородок, посмотрела мне прямо в глаза, улыбнулась, и, вдруг, забросив голые руки на плечи, прильнула своими алыми губами к моим губам, истрескавшимися под всеми ветрами пределов Терры.

В глазах потемнело и мне показалось, что остановилось сердце. Я не чувствовал ничего кроме сладкого поцелуя Дианы и ее упругой груди с торчащими от возбуждения сосками под тонким шелковым платьем. Прошла вечность как мне показалось, и я даже успел ощутить благодарность к Диане за то, что она сделала. Но она отпрянула, бросила руки себе на колени и посмотрела на меня хитрым взглядом. Улыбнулась, показав сахарные зубы. Потом закинула голову назад, и поправила волосы. Воплощенное искушение. Да… Это почти смерть. Человек теряет разум и волю. Становится беспомощным и слабым. Но. Темнота ушла. Солнце вновь появилось в небе, и из груди исчезла сладкая истома преджелания того что все наконец закончится.

Диана сидела напротив меня, глядя в лицо смеющимися глазами. Я так же сидел рядом, хотя уже давно должен был бы лежать в прибое белых волн и Перевозчик деловито шарил бы в моих карманах.

— Почему я не пал, Диана? — Я с удивлением осматривался вокруг. — Я видел, как ты останавливала своим поцелуем сердца многих и многих.

— Ты так и не понял, Мастер?

— Нет…

— Вспомни, как мы встретились в первый раз. Не в бою, а так как сейчас. — Я отвязал от пояса кошель с жемчугом. Распустил тонкий шнурок из воловьей кожи и достал одну из жемчужин. Молочно белую. Совершенно круглую и стал греть ее в ладонях.

Серая Пустошь растворилась в ярких сполохах жемчуга. Вместо багрового неба возник белый потолок, аккуратно расчерченный на плитки. Журнальный столик из витой бронзы с двумя чашками остывающего кофе. Диван, на котором сидел я и глубокое кресло напротив. В нем сидела молодая девушка, нервно комкала в своих руках носовой платок и с интересом оглядывалась по сторонам. Это был уже двенадцатый претендент на должность дизайнера в мой журнал и я сильно устал разглядывать каждые двадцать минут лица… лица… лица… Они были разными и я давно научился определять по выражению глаз не только квалификацию, но и характер и мысли. Я осмотрел нового претендента с ног до головы и стал прислушиваться к собственным ощущениям. Они почти никогда меня не обманывали. Этот ничего не умеет. Эта пришла просто потому, что указана высокая зарплата. Эта пришла досидеть до декретного отпуска. Эта… Эта… Эта…

У этой было молочно белая кожа. Шапка кудрявых черных волос. Аккуратный, красивый нос. Высокие скулы. Острый подбородок. Огромные серые глаза. Она вдруг, посмотрев мне в лицо, радостно улыбнулась. Улыбка была столь очаровательной, что я почувствовал в себе единственный отклик. — Я умер. — Я положил жемчужину в кошелек и крепко завязал шнур. Серая Пустошь затянула мир вокруг. Багровые привычные тучи едва пропускали свет белого солнца. Мы снова сидели рядом на черном обломке прибрежной скалы

— Ты хочешь сказать?

— Да, Мастер. Я была твоей любовницей долгие, двенадцать лет, и ты давно привык к моим ласкам.

— Значит, ты и была моей второй жизнью?

— Да, Мастер. Да.

— Зачем ты искала меня?

— Ты носишь на спине знак огня из древней книги восточного предела. Вечный Ши не просто так нарисовал его. Твой свет был виден издалека. Я пришла для того, чтобы не замерзнуть в ледяном мраке среди теней. Я задавалась теми же вопросами, какими задавался и ты. Мне нужен был проводник, и ты стал им. — Я тяжело вздохнул.

— Вечный Ши. Откуда ты знаешь это имя? — Диана, без всякого смущения, сбросила черный меч на песок, сняла через голову платье и повернулась ко мне спиной. Я закрыл глаза. Мне показалось, что я ослепну от красоты ее тела.

— Мастер! — Я открыл глаза и посмотрел на спину обнаженной Дианы. На ней от начала ее черных кудрявых волос до самой впадины между упругими ягодицами, завивая в кольца тугое тело, опускалась белая змея. Символ вечности. Символ смерти. Символ холода и мрака.

— Это работа Вечного Ши, Мастер. Он выбрал меня задолго до того как я легла с тобой в постель. — Диана, вдруг смутившись, неловко оделась. Накинула перевязь меча и села передо мной на корточки. — Ты не мог видеть ее, Мастер. Ты был слеп, как слепы все влюбленные.

— Ты могла отказаться от метки Ши. — Диана вдруг взвилась как пружина, и ее лицо исказилось бешенством. Я рефлекторно потянулся рукой за спину.

— Отказаться от метки?!! Прожить одну короткую непонятную жизнь слабого немощного существа?!!

— А сейчас ты живешь? — Диана склонила голову и заговорила звонким, натянутым как струна голосом.

— Да, Мастер. Я выбрала метку, и меня нет ни за истоками жемчужного ручья ни за северным берегом белой реки. Я стала частью Хартленда, частью Терры. Частью мира, вокруг которого ты не можешь построить стен. Но барды и пилигримы приносят дурные вести. Тучи над серой пустошью сделали солнце кровавым. Война шла всегда. Но у меня никогда не было столько работы.

— Я слышал, что эта война может стать последней… — Диана подняла ладонь, не желая, чтобы ее прерывали.

— Среди желтых болот на юге и в кварцевых садах севера за белой рекой могут бывать только люди. Да! Вы! — Она сверкнула глазами так, словно хотела испепелить меня взглядом. — Только вы рождаете проводников и учителей, только среди вас могу родиться такие как ты. Живущие многие жизни и скользящие среди теней. Только вы порождаете титанов и иерархов. Слабые. Смертные. Обычные люди… Кто же еще?

— И только мы, слабые простые, смертные люди оставляем следы на песке… — Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Я ненавижу тебя, Мастер!!! — Диана отвернулась и уронила лицо в ладони. Мне показалось, что она плачет и вновь стала живой и теплой, как, когда то сотни лет назад. Я облизал губы. На них все еще оставалась ее слюна, сладкая до головокружения.

— Я тоже оставляла следы, и ты учил меня этому. — Я поднялся на ноги и не спеша вытащил ее меч из ножен. Взмахнул пару раз, проверив баланс и удобство рукояти. Нет. Это не мужской меч. У дев другая рука и другая сила. Я вернул меч в ножны Дианы.

— Ты ненавидишь меня за то, что я всегда прав, Диана. — Я вытащил свой клинок и со свистом разрезал воздух круговым движением. С удовольствием вернул его за спину. Разговор не был закончен. Диана повернулась ко мне лицом и придвинулась совсем близко.

— Я слышала, что Перевозчик просил тебя пойти на север и спросить у богов о том, что будет с Хартландом. Что будет с Террой…

— Да, я обещал ему это. Но, у Мастера есть еще дела. — Диана вдруг встала на одно колено, и быстро выхватив меч, воткнула его перед собой в песок. Я вздрогнул. Если это поединок, то она смертельно уязвима, хотя мой меч и не может нанести ей ран. Если это клятва? То… Я не знал, что скажет Диана дальше. Я просто стоял в напряженном ожидании и ждал.

— Я, Диана — хранительница границы между жизнью и смертью, носящая знак белой змеи и владеющая черным мечом из струистого тумана клянусь. Клянусь, что до той поры, пока Мастер, живущий четвертую жизнь, скользящий среди теней, учитель и проводник, мечник Хартленда оберегающий его правду, оставляющий следы на песке, не дойдет до оракула богов второго перехода — Хрустальной Эо и не спросит, что будет с Хартландом, Террой и со мной. До тех пор пока, он не вернется обратно, и я не услышу слова Эо. Мой меч не коснется его тела. — Диана, помедлив, встала и посмотрела мне в глаза. Клятвы на оружии священны и мне нужно было отвечать Великой Диане, хранящей границу между светом и тьмой тем же. Я вытащил из-за спины свой клинок, встал на одно колено и воткнул лезвие перед собой.

— Я, Мастер, мечник Хартленда, клянусь, что найду хрустальную Эо и спрошу ее о судьбе Терры. Ответы Эо я принесу, той, которая носит на спине знак белой змеи. — Я встал и вернул оружие в ножны.

— Тебе страшно умереть, Диана? — Диана, усмехнулась горько. Такой я ее еще не видел. — Я не могу умереть, Мастер. Ты же знаешь. Мне страшно НЕ БЫТЬ. — Она собрала свои крылатые брови на лбу. — Но потом я все-таки убью тебя, Мастер. — Меня это ни разозлило, ни потревожило, ни расстроило.

— Откуда ты знаешь о существовании Хрустальной Эо? И о том, что она оракул богов второго перехода? — Диана пожала плечами. — Барды и пилигримы носят по Терре разные вести.

— Перестань, Диана. Об этом могут знать только проводники. И то не каждый из них.

— Вечный Ши, Мастер. Он сказал, что ждет тебя за белой рекой. — Все оказалось гораздо хуже, чем я предполагал. Боги не призывают людей для того, чтобы просто выпить вместе чашу хорошего вина. Диана подошла ко мне совсем близко и словно юная девушка стала теребить на груди колечки стального доспеха.

— И еще я должна знать. — Знать что? Диана. — Я злился на нее. Она не знала что такое призыв Ши. Терра могла погибнуть. Это правда. Но, что могло быть еще хуже?

— Ты собирал искры Жемчужного ручья и складывал их в кошелек. Есть ли я в других жемчужинах, кроме той, которую ты мне уже показал? — Я глубоко вздохнул. Кем бы ни была Диана сейчас, она все равно оставалась девой. Владея несокрушимой властью и силой, она по-прежнему была частью той, которая когда то делила со мной ложе. Мужи Хартленда всегда будут любить своих дев, умирать за них, но никогда не смогут понять, ни их порывов, ни желаний, ни мыслей. Это можно было только принять. Принять так же как песок под ногами или небо над головой.

— Есть, Диана, есть. Конечно, же — есть.

— Как они выглядят и горят ли они до сих пор? Что в них?

Я отстранил Диану от груди и развязал шнурок кошелька из тонко выделанной воловьей кожи. Вытащил две жемчужины. Одну не очень ровную с зеленоватым оттенком. Вторую идеально круглую. Молочно белую. Искристую словно ее напитали белым пламенем.

— Смотри… — Я взял жемчужину с зеленью по краям и согрел ее в своей ладони. Мир вспыхнул. Развернулся синими волнами по небосклону. Опустился под ноги бегущим полупрозрачным пенным прибоем и ударил заходящим солнцем прямо в глаза.

— Садись. — Я пригласил Диану снова присесть на камни.

Перистые облака поднялись высоко, освободив бездонную глубину предзакатного неба. Яркий шар солнца уже лизнул водную гладь. Опускался все ниже и ниже.

— Что мы должны увидеть, Мастер? — Диана схватила меня за руку как когда то сотни лет назад.

— Просто смотри. — Ленивые теплые волны лизали ступни. Звуки стихли. Солнце опускалось все ниже и ниже, распластываясь желтым сиянием по всему горизонту. И вдруг, когда оно совсем было готово нырнуть в море. Из самой середины клубка из желтого огня и серой воды выстрелил в небо тонкий как игла зеленый луч. Мы еще долго сидели на остывающих камнях и смотрели на то, как море съедает остатки солнечного света.

— Мастер — Диана повернулась ко мне и посмотрела умоляющим взглядом. — Это твой жемчуг. Объясни мне, что я должна была увидеть из того, что ты счел самым важным.

— Я взглядом показал ей на сцепленные руки, сжимавшие пальцы друг друга объятием настолько желанным, что побелели костяшки.

— Не всегда важно слышать и видеть, Диана. Важно понимать, что происходит на самом деле. — Диана вспыхнула алым румянцем. С трудом вырвала свои пальцы из моей ладони и прижала ее к груди.

— Я не могу забрать эту жемчужину себе? — Она посмотрела на меня вечно серыми огромными глазами и почти прокусила себе губу до крови.

— Нет — Я аккуратно убрал светлый камушек в кошель и затянул узкий засаленный ремешок. — Это мои искры. Ты не сможешь их разбудить. Когда ты встала на границу теней Пустошь отторгла тебя и песок под твоими ногами и копытами Цезаря остается нетронутым. — Диана молчала. Так бывает с теми, кого любишь. Можно просто молчать. Молчать о чем то. Молчать о море, закате, о лунной дорожке под ногами, о листьях сброшенных кленами, о прошлом, о будущем. Мы сидели рядом и молчали. Просто смотрели вдаль. Чувствовали тепло друг друга. Сладкое что-то, абсолютно вечное грело в груди. И весь мир казался твоим. Абсолютно бездонным. Любые цели казались достижимыми. Любые желания казались исполнимыми. Жизнь не имела ни границ, ни пределов. В ней не было ни страха, ни ошибок, ни боли. Это было. Но было… Да, было очень и очень давно.

— Я хочу посмотреть остальные жемчужины, Мастер. — Диана выпрямила спину и смотрела на меня, как часто делала это. Наклонив голову вперед, словно предполагая отказ и заранее отвергая его. Я не стал противиться. Тайны сердца одни из самых глубоких тайн. Не каждый желает открывать их даже себе. Не говоря уже о том, чтобы показывать их кому то еще. Но, тем не менее, это тайна, и она будет жечь тебя, съедая душу до тех пор, пока ты все-таки ее не откроешь. Наверное, душа у Дианы все-таки осталась. Хотя откуда об этом знать Мастеру?

— Хорошо. Смотри — Я взял в руки яркую белую горошину и стал греть в ладонях. Жемчуг открывается быстро. Но иногда приходится самому гнать кровь через пальцы для того, чтобы его разбудить.

Небо разлилось от края до края, сменив алую хмарь на бездонную глубину синевы. Солнце огромное, желтое, яркое слепило глаза и грело плечи. Ни одного облака не закрывало взор. На ней был легкий кожаный доспех. Круглый шлем с серебряными крыльями. Высокие сапоги для верховой езды, закрывавшие колени. За спиной в узорчатых ножнах удобно устроился легкий палаш дев Хартленда.

Мы смотрели в небо, и пили сладкий перебродивший сок зеленого винограда из большой серебряной чаши. Один глоток делала она. Другой делал я.

Слева направо. Справа налево. Из края в край. От горизонта до горизонта, через зеленые травные поросли шла дорога из темного древнего как само мироздание булыжника. Моя гнедая Мальва, постукивая копытом, высекала искры из камней. Трепетала кожей и кивала головой, поглядывая на меня огромным фиолетовым глазом. Ей хотелось в дорогу. Не, куда, ни будь, или к кому ни будь, а просто в дорогу. Взять удила в зубы, которую держит крепкая рука всадника, и бежать рысью к самому краю земли. Туда, где всегда, что-то будет лучше, чем здесь. Цезарь Дианы черный, как смоль. С белыми благородными бабками и белой звездой во весь лоб. Стоял неподвижно, лишь иногда помахивая хвостом, и косил взглядом на всадницу. Ему не было дела ни до солнца над головой, до камней из которых сложена вечная дорога. Он просто стоял и ждал. Ждал, как все мы ждем чего-то самого лучшего, что может произойти в нашей жизни. Может быть через час, может быть через год, может быть через век.

— Как называется эта дорога? — Диана сделала глоток.

— Это дорога, разделяющая жизни, Диана. Старая жизнь всегда заканчивается новой дорогой.

Диана глубоко вздохнула, подала мне чашу с последним глотком сока и спросила. — Я не поняла твоей жемчужины, Мастер. Мне больно, но я не поняла.

— Допей — Я протянул ей чашу. Диана сделала глоток и округлила глаза. — Что это?

Я улыбнулся и стал сворачивать жемчужину в плотный сияющий искрами шарик.

— Это слезы, Диана.

— Зачем тебе наши слезы, Мастер?

— Жемчужный ручей не спрашивает, что ты хочешь взять с собой. Похоже на то, что это было самым важным, что было в моей второй жизни.

— Мы вместе строили замки! — Лицо Дианы заполыхало алым румянцем. — Мы вместе открывали плотины и пускали воды в пустыни! Мы вместе создавали прекрасное и великое. Мы столько лет были вместе! Неужели это стоит всего лишь три жалких серебристых шарика? Мастер!

— После нашего с тобой союза так и не застучало ни одно сердце, Диана. Что стоят замки и плотины, если некому идти за тобой следом? — Диана в бешенстве ударила босой ногой в песок.

— И еще! — Диана уперлась мне в нагрудный щит доспеха тонким пальчиком с розовым ноготком. — Я видела твою Крылатую О. –

— Мне нужно было жить третью жизнь. Ты же хотела, чтобы я умер, но все получилось немного иначе.

— Замолчи, Мастер! Замолчи! — Диана сжала кулаки и подняла руки над головой.

— И что с того?

— Она красивее меня!!! — Этого мне было уже не понять. Я не знал, что мне делать. Диана оставалась той, которую я когда то любил. Я не знаю. Может быть, люблю и сейчас. Но никогда не пойму за что и почему.

— Вы опять не можете поделить Хартланд? — В пяти шагах стоял Перевозчик и улыбался, словно был нашим с Дианой отцом. — Хорошо, что вы делите его без мечей, а то ему нездоровится и без ваших ссор. Если вы не забыли — то вы дали клятвы на клинках, поэтому можете попробовать убить друг друга кулаками. — Диана задохнулась в яростном желании что-то сказать, но не смогла найти слов. Потупилась и вдруг расхохотавшись, упала на колени.

— Я все-таки убью тебя, Мастер… — Я присел рядом и посмотрел ей в лицо. Смех был неправильным. Не тем, которым смеются дети и девы. Чистым и легким. За этим смехом тяжелыми клубами колыхался страх. Когда то Диана говорила, что в новую жизнь нужно бросаться без раздумий и колебаний. Как в ледяную воду. И я почувствовал эту ледяную воду. Диана тонула в ней. Отчаянно сопротивляясь водовороту, барахтаясь в яростном противостоянии небытию. Диана умирала? Как это могло быть? Это было невозможным, настолько же невозможным, насколько невозможно пересечь белые воды вплавь. Я поднялся на ноги и ждал когда Диана придет в себя. Что-то происходило вокруг. Неясное. Совершенно непонятное. Чуждое, не принадлежащее Терре, ни здесь у поймы жемчужного ручья, ни на сотни лет назад, ни на сотни лет вперед. Диана вдруг замолчала. Пошатываясь, поднялась на ноги и с тоской посмотрела мне в глаза.

— У меня много работы, Мастер… Я должна идти, помоги мне… — Я достал из кошелька вторую жемчужину, согрел ее дыханием и вывел из-под жаркого неба мира моей памяти жеребца Дианы. Цезарь знал меня, и повиновался безропотно, словно я и был его всадником. Он тревожно шевелил ушами, прислушиваясь к плеску белых вод, и с опаской косился на Диану. Возможно, благородное животное опасалось того, что его хозяйка не сможет подняться в седло. Диана благодарно кивнула мне головой и, все-таки, сумела взобраться на своего коня и, тот без приказа всадницы, затрусил вдоль пустоши, унося ее в легкую дымку, которую натянул ветер с воды.

— Мастер! — Я повернулся на голос Перевозчика, ставшего вдруг жестким, словно он сам надел кольчугу и вместо весла держал в руках меч. Перевозчик стоял напротив и протягивал мне на ладони округлую серебристую вещь. — Я никогда не видел подобного за все-то время, пока правлю ладьей. Ты знаешь что это? — Я взял с его ладони серебряную округлую, похожую на знак отличия мечников отливку из серебра. Рассмотрел нанесенные на ней знаки и по позвоночнику заструился холодный пот. Это был знак второго высшего небесного иерарха. Окружность, означавшая вселенную и вписанный в нее треугольник — символ обработанного камня. Второй иерарх носили архитекторы. Те, кто строил этот мир. Это был мой иерарх. Ши призывал меня немедленно и имел на это право.

— Что это, Мастер? — Я вытер со лба пот. Ши мог призывать меня как мечника Хартленда, и даже в этом случае это было бы чрезвычайным событием. Теперь он возвращал мне знак небесного иерарха и призывал как архитектора. Это могло означать только одно.

— Ши собирает совет.

— Что это значит, Мастер? — Перевозчик стоял и смотрел на меня в упор.

— Это значит, что у нас очень и очень мало времени, Перевозчик. — Я заколол знак себе на воротник, выпущенный из-под нагрудного доспеха, и достал ту же самую жемчужину, из которой я вывел Цезаря для Дианы. Мне нужна была Мальва. Я не думаю, что за белой рекой кто-то будет возить меня на плечах, не смотря на мои привилегии или заслуги.

— Что это значит, Мастер?!!! — Я взял горсть песка и показал Перевозчику. — Это значит, что если я не успею, то скоро Терра будет такой вся. — Я высыпал песок тонкой струйкой себе под ноги — Дом строят из камня. Перевозчик. Терра построена из песка. Дом стоит сотни лет потому, что камни связаны известью. Терра перестала помнить, что ее связывает в этот мир.

— Ты будешь искать известь для Терры? — Я пожал плечами. — Можно сказать и так. — Я вывел Мальву на песок. Быстро наломал в прибрежном кустарнике веток и высек огонь. Мне были нужны тени. Перевозчик все понял. Он быстро пошел к прибою встал на колени и начал говорить непонятные и длинные слова. Все-таки, ему придется вести меня без оплаты и белые воды должны были позволить ему сделать это.

Огонь вспыхнул ярко, с треском разбрасывая в стороны от маленького костра яркие искры. Огонь был зол. Ош шипел соком сырых ветвей кустарника. Качался длинными жгучими языками. Родственный знак между лопаток стало колоть и жечь. Похоже, что меня уже не торопили, а гнали, как скаковую лошадь, вытягивая по спине кожаным арапником. Тени были не четкими. Солнце, хотя и не яркое, сбивало их в серые неуютные пятна. Я склонился над костром и не торопясь стал раздувать разозлившиеся угольки. В серых тенях легко можно было остаться навсегда. Мне нужны были черные. Наконец, пламя поднялось высоко. Загудело ровно, словно в горне кузнеца. Тени улеглись на камни черные как ученические кляксы. Скользить среди таких теней мне, наверное, даже будет не больно. Я взял под уздцы вдруг захрапевшую Мальву и шагнул в темноту.

Тени приняли меня легко и быстро. Костер стал голубым, небо черным, как и песок под ногами. Перевозчик подошел совсем близко и кивнул. Нужно было идти. Я мерно зашагал по песку серой пустоши до самого края белого прибоя. Здесь в тенях белая река не меняла ни цвет, ни назначение. Так же как и Перевозчик. Я посмотрел на ладонь, сквозь которую просвечивали кости и крепко сжал ее в кулак. Почувствовал и осознал напряженные мышцы, разжал пальцы снова. Я не учился скользить среди теней. Тени нашли меня сами. После первого поединка с Дианой, который продолжался почти сутки, и который я, разумеется, проиграл, они пришли за мной и утащили в темноту на целых пять дней. Вернуться целиком я уже не смог. Часть меня висела над пропастью. Часть твердо стояла на ее краю. Хотя, если осознать все свои жизни — так было всегда. Иного я и не помню. Мальва храпела и дергала головой. Она не любила теней и привыкала к ним долго. Я остановился, прижал ее большую голову к своей груди и стал шептать ласковые слова в ухо. Мальва перестала дрожать и постепенно успокоилась.

— Даже твоей лошади здесь неуютно. Что уж говорить о тебе, Мастер. — Перевозчик был тем же, кем был и в реальном мире. Так же как и белая река. Так же как и весло и его ладья. — Я, привык, Перевозчик. — Хозяин белой реки покачал головой, развернулся и натужно столкнул ладью на воду. — Не забудь покормить свое тело, Мастер. — Напомнил он, устраиваясь на корме. — Мне не кажется, что твои беседы с богами закончатся быстро. — Я посмотрел на Мастера, лежавшего ничком, подломив руку, рядом с остывающим костром. Мне не понравилось, как он лежал.

— Положи его на спину, Перевозчик. Пусть тем, кто сюда приходит, кажется, что я один из них. Терре, пока не стоит знать, что с ней происходит. — Перевозчик толкнулся веслом от берега, и ладья резво пошла зигзагами, огибая прибрежные валуны. Белая река несла свои воды быстро, пенясь водоворотами и тяжкими широкими струями. Я опустил руку в воду.

Белая река. Последние мгновения перед северным берегом и плотной стеной тумана. Каждый еще успевает подумать о чем то, что то вспомнить, кого то пожалеть, простить… Наверное.

— Перевозчик… — Перевозчик, деловито правил и почти не обращал на меня внимания. Его раздражало, что Мальва, переминаясь с ноги на ногу, раскачивала ладью. — Перевозчик!!!

— Что, Мастер? — Ты помнишь Короля? — Перевозчик, немного подумав, ответил.

— Да… — О чем он думал, когда ты вез его через белую реку? — Он устал, Мастер. Диана забрала у него всех кто шел позади. Всех кто шел рядом… С такой болью трудно справиться. Ты найдешь его чертоги в желтых болотах, или по течению жемчужного ручья? — Я посмотрел на северный берег. Он был уже совсем рядом. Перевозчик хорошо знал свое дело.

— Да, Перевозчик. Конечно же — да.

— Скажи ему, что Перевозчик помнит его боль. И верни ему это. — Перевозчик, отложил весло и стал, что-то искать в своих лохмотьях. Потом обрадовано вытащил сжатый кулак и протянул мне, открыв ладонь. В тенях, на фоне белых вод, на ладони древнего Перевозчика лежало пылающее ярко белым пламенем золотое кольцо. Оно не погасло даже здесь. Я забрал его и положил в свой кошелек с жемчужинами. — Он держал его в кулаке, пока не превратился в тень, Мастер. — Я горестно кивнул. Перевозчик передернул плечами и налег на весло, разворачивая ладью к берегу так, чтобы она носом уткнулась в песок. — Но больше не спрашивай, ни о ком. Я не могу помнить всех… — Я не стал ничего отвечать ему. Вывел Мальву на песок северного берега. Вскочил в седло и вонзил ей шпоры в крутые бока. Хотя, нельзя было срывать обиду и горечь на своей лошади. Всадник и конь едины и связаны друг с другом родством большим, чем родство крови. Просто потому, что в дикой сече их никогда не бывает двое. Падет один — падет и другой.

Ши ждал меня и нисколько не изменился за то время, пока я не видел его. Он сидел на плоском камне, сложив ноги в позу лотоса. Всунув руки в широкие рукава золотой тоги. Выпрямив голову и закрыв глаза. Я не мог заблудиться, уходя на север. Дорога из желтого кирпича была единственной в этом мире. Вокруг нее на все что хватало взгляда, росли кварцевые сады. Они сияли искрами под высоким жарким ярким солнцем, впитывая в себя синеву безоблачного неба, и пели какую-то свою тонкую и печальную мелодию. Ши хранил эти сады и, слушая их песню, проверял — насколько они здоровы. Я спешился. Взял под узцы Мальву и подошел к нему для того, чтобы поздороваться. Ши, не открывая глаз, поклонился мне и легко вскочил на ноги.

— Как твоя рука? Мастер. — Жизни назад. Когда я пришел к Киму для того, чтобы овладеть мастерством боя с оружием и без него. В жестоких изнурительных тренировках и учебных боях я сильно повредил левую руку. Она всегда напоминала мне болью, о предстоящей непогоде или о том, что я долго не тренирую свое тело. Ши лечил ее. Постоянно ругаясь на своем певучем языке. Длинными иглами из серебра, которые всегда носил с собой в маленьком ящике из сандалового дерева. Тогда он сказал, что во мне огня слишком много для обычного мужа Хартланда и уговорил поставить знак пламени на моей спине.

— Все в порядке, Ши. — Я улыбнулся. Я на самом деле был очень рад его видеть, не смотря на его постоянное недовольство мною.

— Когда ты в последний раз показывал ее лекарям? — Эта воркотня и забота, которая отдавалась теплой приязнью в груди, была вечной, каким был и сам Ши.

— Увы, никто в Хартланде не берется лечить того кто носит твою метку. — Я стоял напротив, смотрел в его раскосые карие глаза на гладком желтом лице, и мне было хорошо. Не знаю почему.

— Подними ее вверх и сожми пальцы в кулак. — Ши хмурился и, разумеется, всегда был недоволен. Я сжал зубы и попытался поднять руку над головой. Плечевой сустав отозвался тяжкой тупой болью. Ши внимательно смотрел мне в глаза, качал головой и цокал языком с досады.

— Через год ты не сможешь взобраться в седло, Мастер. — Я опустил руку вниз, давая притечь крови к пальцам.

— У нас есть этот год, Ши? — Ши горестно покачал головой. — Я не знаю, мечник. Никто не знает. Я не призвал никого кроме тебя. Мне нужно кое-что показать тебе и кое о чем рассказать. — Я знал дорогу к его маленькому домику под красной черепицей и крышей в четыре ската с поднятыми вверх карнизами. За ним был круглый пруд с чистой водой, в котором жили цветные карпы. Их всегда было много. Веселых и шумных. Они пенили воду и сверкали своей чешуей на солнце не менее ярко, чем кристаллы на окружающий пруд деревьях.

— Когда ты ел в последний раз, мечник? Я слышу вопли твоего желудка, как если бы звал тебя сам, перекрикивая прибой белой реки. — Ши шел рядом и как обычно — ругался. — Если ты будешь забывать есть, то рука тебе уже не понадобится. Я могу вылечить болезнь, но не лечу от глупости. У меня есть чем утолить твой голод, Мастер. Есть кое, что для того, чтобы убрать боль из твоего тела, но нет ничего для твоего ума. — Я шел рядом и улыбался. Я любил его воркотню. Любил его маленький домик. Любил его очаг, на котором всегда пыхтела паром бронзовая пузатая кастрюлька коричневого риса. Гостей у Ши было мало. И ему нравилось смотреть, как едят приготовленные его умелыми руками блюда, нечастые гости. Сам Ши никогда не принимал участия в трапезах. Еда была ему не нужна. В теле Вечного Ши никогда не стучало сердце, и в нем никогда не было крови.

Мы подошли к его дому. Я привязал Мальву к протянутой вверх руке небольшого каменного изваяния. Ши, не смотря то, что был богом, имел некоторые странности, и я даже умилялся над ними. Он говорил, что его дом охраняют духи и для того, чтобы не гневить их, нужно дать им убежище в этих гранитных статуях. Мы вошли в его жилище, и я сразу почувствовал, что-то неясное, невнятное и непонятное. Словно глаза застилала дымка. Внутри не было того ощущения уюта и тепла, которое бывало здесь когда то. Но вроде бы все оставалось неизменным. Низкие скамьи. Тот же очаг с пыхтящим котелком над желтыми языками пламени. Травы и специи, развешенные на тонких веревочках по потолочным балкам. Бамбуковые колокольчики, которые низко позванивали под легкими порывами едва ощутимого ветерка. Я остановился. Остановился потому, что Ши перестал ворчать и ругаться. Он, стоял, выпрямив спину, и поглаживал ладонью круглую лысую голову. Стоял перед дверью, которая выводила на задний двор с прудом для цветных карпов. Стоял и почему то не решался выйти через нее.

— Ты потерпишь с ужином, Мастер? — Ши, перестал быть тем, каким я его знал. Теперь он был богом первого перехода, а не внесистемным иерархом. Врачом, боровшимся за жизнь и здоровье пациентов, кем бы они ни были. У внесистемных иерархов была своя правда и однажды она спасла жизнь моей матери Великой Хельге, а значит и мне. Да… Я, конечно же, расскажу об этом. Позже, а пока…

Да, Ши, разумеется. — Я снял перевязь с клинком и шлем. Здесь они были совершенно бесполезны. Положил на деревянную изрезанную драконами скамью, и пригладил отросшие волосы.

— Тогда пошли. — Ши толкнул дверь, и мы вышли из теплого полумрака его дома на задний двор. Ши повернулся ко мне лицом. Протянул руку к пруду — Смотри. — Карпы были мертвы. Некоторые из рыбин еще шевелили хвостами. Но большинство плавали, подставив солнцу желтые животы. Пруд Ши был особым местом и не простым местом. Карпы были не просто рыбами. Как канарейки у горных добытчиков в шахтах они предвещали беду. Своей смертью успевали предупредить остальных о том, что если горняки не покинут опасное место — они погибнут. Для нас безопасного места больше не существовало.

— Весы? — Осторожно спросил я, надеясь на какое-то чудо. Ши так и не ответил. Он пошел скорым шагом по извилистой тропке, почти заросшей травой, к маленькому, сложенному из грубого камня зданию. Внутри на огромном валуне, защищавшем измерения от возможных колебаний почвы, на тонкой витой штанге стояли весы. На одной чаше была стеклянная колба, наполненная черным дымом, на другой огромный, размером с кулак, драгоценный камень. Весы не были уравновешены. Плоская, разрисованная знаками длинная стрелка, показывающая отклонение, указывала на цифру семь.

— Когда стрела покажет десять, Мастер, даже я ничего уже не смогу сделать. Сейчас я трачу все свои силы на то чтобы удержать ее в этом положении.

— Ты сказал об этом Эо?

— Она знает. Нет ничего из того чтобы не увидели ее тысяча глаз.

— Сколько у нас времени, Ши? — Ши пытливо посмотрел своими раскосыми глазами мне в лицо, улыбнулся, снова приходя в обычное, ворчливо-заботливое состояние.

— Ровно столько, мечник, сколько ты сможешь его у нее выпросить. Ты прожил три жизни. Ты делил постель с Дианой. Ты знаешь толк в девах. Может быть, Эо станет твоей четвертой жизнью? Кто знает. А теперь пошли. — Ши быстро пошел к своему дому и как обычно продолжал ворчать. — Спаситель Терры может пасть от того что Ши не накормил его. — Его сарказм был наигран. И я, разумеется, знал почему. Жизнь оставалась жизнью только тогда когда находилась посередине между полным, абсолютным порядком, который был заключен в драгоценном камне и абсолютным хаосом — черным дымом в стеклянной колбе. Стрела была смещена в сторону хаоса. Это означало то, что силы, которые делали Терру Террой, таяли как снег под ярким весенним солнцем. Ши удерживал равновесие, и поэтому его призыв был абсолютно безоговорочным, он не мог бесконечно латать дыры мироздания, через которые, прорывалось инферно, хаос, разрывающий Терру на куски. Оставалось непонятным одно — как могу спасти Терру я?

Мы быстро дошли до жилища Ши. Он усадил меня на пол перед низким столиком. Положил в круглую миску целую гору риса, обильно посыпал его пахучими травами и воткнул мне в кулак две деревянные палочки.

— Ешь. Я буду кормить тебя до тех пор, пока твой желудок не перестанет урчать. Даже если ты лопнешь. — Он нахмурился. Поставил передо мной плоскую чашку дурно пахнущего черного настоя. — Это от боли, Мастер. — Ши присел рядом. — И не крути носом. Мои лекарства всегда неприятны на вкус. — Я вспомнил его серебряные иглы и благодарно кивнул. Выпить эту дрянь было проще, чем часы крутиться ужом под беспощадными руками Ши. — Ну а пока твой рот и желудок занят, я могу предположить, что мозг остался свободным. — Я кивнул. То, что готовил Ши, было настолько же беспощадно вкусным, насколько беспощадно злыми были его серебряные иглы.

— Ты, много не знаешь, Мастер. И сейчас пришло время об этом узнать. Может быть это поможет тебе… Да, Мастер, у богов нет рук кроме рук людей. Кроме того у Вечного Ши нет того что есть у Мастера, даже, если он забывает что это у него есть. — Он положил ладонь себе на грудь. — Ответы придется, скорее всего, искать этим. Ну, а пока ешь и слушай. Слушай то, что говорит тебе Ши. Не исключено, что этот рис будет последним, что я могу сделать для тебя. — Он повозился, устраиваясь удобнее, и стал серьезен и внезапно стар. Вокруг глаз пролегли морщины, плечи опустились. Он спрятал задрожавшие пальцы в рукава тоги. Удерживать инферно — нелегкая работа даже для бога.

— Ты сам говорил, что видеть и знать не всегда самое важное. Важно понимать, что происходит на самом деле. Да, ты проводник и я совершенно не оспариваю это. Ты видишь тропы не только по течению жемчужного ручья, но и далеко на севере. Только поэтому тебя пропустили белые воды. Но, ни один проводник не может видеть все тропы, мечник. Идти всеми тропами — это значит не идти никуда. Идти тропой, которую не видишь не менее безрассудно. Ты скользишь среди теней только потому, что высекаешь огонь, и он рождает их. Нельзя одной краской нарисовать вселенную. Поэтому мои метки всегда парны, Мастер. Пламя всегда порождает тени. Когда ты пришел к Киму, я заметил тебя. — Я уже доел рис. С трудом проглотил лекарство. И слушал Ши, как должно слушать учителей, очень и очень внимательно. — Скажи мне Мастер, зачем ты пришел к Киму и стал учиться борьбе и владению оружием? — Я тяжело вздохнул. Ким был моим учителем, наверное, самым главным. И я обязательно расскажу о нем. А пока…

— Мне нужны были победы, Ши. — Ши засмеялся

— Мужу Хартланда были нужны победы. Почему я не удивлен? А чему учил тебя Ким целый год каждый день?

— Он учил меня падать. — Ши покачал головой. — Ким учил падать каждого кто приходил к нему. Ты падал каждый день тысячу раз. Падал на спину на живот на бок. Ким прогонял любого, который спрашивал о том, когда его начнут учить битве. Он продолжал учить падать. День за днем, каждый день, до полного изнеможения. Зачем? — Я пожал плечами. Я никогда не спорил с учителями. — Сколько раз за год обучения у Кима ты падал?

— Я не знаю Ши, много. Тысячи раз, сотни тысяч.

— Ты учился у Кима пять лет, сколько раз ты падал за эти годы?

— Я не помню, Ши.

— И что ты делал после того как падал, Мастер?

— Вставал… — Ши покачал головой.

— Так чему учил тебя Ким? Падать или вставать? — Ши злился. Я никогда не видел его таким. И не представлял, что он может быть таким. Испытывают ли боги боль — я не знал. Может быть, даже если у них нет сердца, и в жилах не течет кровь. Ши встал, подошел к травам, свисавшим с потолочных палок пахучими связками. Походил от одной до другой и, выбрав одну, с крупными красными листьями, начал обрывать их и комкая, рассыпать в порошок.

— Я решил найти тебя, когда услышал твою боль, мечник. Ты дрался с Сержем, который был втрое сильнее, но ты победил, хотя и сломал при этом руку. Победил потому, что научился падать и вставать. — Ши набил травой длинную изогнутую трубку и затянулся густым голубым дымом. — Теперь, я думаю, тебе не стоит объяснять, почему тени отпустили тебя в первый раз. Почему поцелуй Дианы не останавливает твое сердце и почему до сих пор она не смогла убить тебя. Жить на границе жизни и смерти не просто, Мастер. Я понимаю, что тебе тяжело, и боль и страдания часто становятся сильнее желания вставать, но ты ничего не можешь с собой поделать, мечник. Сколько учеников было у Кима, когда ты пришел к нему?

— Сто учеников, Ши. Больше он не брал. Киму не нужны были деньги. Ему нужны были бойцы. — Мне очень хотелось попросить у Ши такую же трубку. Дым был то ли лекарством, смягчающий боль, то ли дурманящей травой, то ли чем-то особенным, о чем я не знал и не мог, конечно же, знать. Голова сильно болела и я плохо соображал. Мне казалось, что, если бы я вдыхал такой же дым, мне было бы немного легче. Питье, которое дал мне Ши, действовало медленно, и было рассчитано не на минуты или часы, а на недели и месяцы.

— Сколько осталось из первого набора через пять лет обучения?

— Двое. Я и Тамерлан.

— Я мог бы поставить метку Тамерлану, и Диана пришла бы к нему, но Тамерлан не дрался с бойцом сильнее себя втрое, он не выигрывал боев с рукой, вырванной из сустава. Он не ты, мечник. Поэтому Диана пришла к тебе. Поэтому ты носишь между лопаток метку пламени, а Диана приняла метку белой змеи. Я пока так и не понял, что объединяет вас, кроме того, что вы оба являетесь сторонами самой великой силы, которая может существовать на Терре. Эту силу создал я, Мастер. Терра всегда нуждалась в хранителях, и они всегда были, но… — Ши затянулся и выпустил в сторону длинную струю. — Вас осталось всего двое, мечник. — Что объединяло нас с Дианой? Я, наверное, даже знаю что. То, что Король так и не выпустил из своего кулака, даже будучи тенью. Я распустил свой кожаный кошелек. Достал плоское золотое кольцо с арабской вязью по краям и положил себе на ладонь. Ши удивленно посмотрел мне на руку.

— Вы были у алтаря? — Я кивнул.

— Почему ты не выбросил его или не вернул Диане, когда начал жить третью жизнь? — Я сокрушенно пожал плечами. Мне казалось, что Ши отчитывает меня как школьника, отвечающего на вопросы неверно.

— У Дианы есть второе? — Я снова сокрушенно пожал плечами. Я думал, что никто и никогда не узнает о том, что я храню это кольцо. Даже Диана, но…

— Я никогда не спрашивал ее об этом, Ши. — Я положил кольцо обратно в кошелек и туго затянул бечеву, скрученную из просаленной воловьей кожи. Ши нахмурился. Это я был подавлен и смущен его вопросами. Ши решал, какую-то задачу. Внезапно через стены стал проникать звон кристаллов, растущих на деревьях сада окружавшего жилище Ши. Возникло ощущение, что Ши общается с кварцевыми садами. На каком-то абсолютно непостижимом для меня языке. Я не пытался разобраться в том, что делает бог первого перехода. Либо он объяснит сам… Либо… Либо я спрошу у капусты что она понимает в строительстве крепостей.

— В чем она обвинила тебя, когда вы виделись в последний раз? — Ши смотрел мне в глаза жестко, словно целился из оружия. Абсолютно беспощадно. И я прекрасно понимал, что сейчас не время для того, чтобы прятать тайны сердца.

— Она упрекнула меня в том, что Крылатая О красивее, чем она сама… — Ши откинулся на спину и залился веселым смехом.

— Ох уж эти девы, мечник. Как хорошо, что я избавлен от того, что вы называете… — Ши выбил трубку о камень очага, находившегося на расстоянии вытянутой руки. — Я бы сошел с ума, и некому было бы хранить кварцевые сады… — Он помолчал и налил мне из небольшого глиняного чайника с изящным носиком пахучего зеленого чая. Я благодарно кивнул. Ши делал самые простые вещи великолепными. Я не знаю, как это у него получалось. Да и не хотел знать на самом деле. Пусть Ши останется Ши.

— Может быть, все закончится тогда, когда она покажет тебе свое кольцо… Но тогда ты вместо четвертой жизни вернешь себе вторую и от радости вы с Дианой перевернете Терру вверх тормашками… — Ши не шутил. Он был серьезен, и в его мелодичном голосе скользили нотки иронии. Иронии предопределения и… грусти. Ши не хотел говорить то, что должен был сказать, и я это почувствовал.

— Ты знаешь, мечник, что я сделаю, если ты не успеешь? — Он вдруг пронзительно посмотрел мне в глаза.

— Нет, Ши. Откуда же мне знать?

— У вас есть то, что делает вас тем, что вы есть, но то же самое убивает и вас и Терру с беспощадностью и жестокостью, которой… — Ши пожал плечами. — Обладаете только вы. Ты знаешь, что кварцевые сады — ваши потомки, мечник? — Я проводник, и, конечно же, я об этом знал. Пройдет время, и тело человека перестанет вмещать его ненасытный разум. Белые кристаллы кварцевых садов примут его, и Ши станет их хранителем. Это будет здесь. Далеко на севере, но для того, чтобы это случилось, нужно было, что бы, жемчужный ручей не переставал течь и за каждым из нас шел кто-то еще.

— Я сделаю вас счастливыми, Мастер. — Ши вдруг стал злым. — Всех до одного!!! Каждого! Кем бы он ни был! — Внутри стало подниматься бешенство. Ши приговаривал Терру. Приговаривал всех рожденных и идущих следом к такому наказанию последствия, которого возможно не понимал даже он. Но Ши имел на это право. Он хранил кварцевые сады и сделает все, чтобы они остались невредимы.

— Всегда счастливы только безумцы, Ши… — Я рефлекторно потянулся к своим доспехам и оружию.

— Но в этом случае, я смогу сохранить хотя бы, то, что осталось от наших миров, мечник. Вы же всегда желаете только одного — стать счастливыми. Вы получите то, что хотите… — Он протянул мне свою трубку.

— Возьми, Мастер. Мне кажется, что эта вещь пригодится тебе в твоих странствиях. — Я оставил меч в покое. Похоже, было, что Ши не заметил моего порыва, но могло быть и так, что бы он хотел именно этого. Он покрутил лысой головой и продолжил. — За большой водой Терры в далеких пределах, очень далеко на юге жили мудрецы. У них была красная кожа, и они разрисовывали свое тело красками, для того, чтобы быть похожими на животных. Зверь не убивает, Мастер. Зверь добывает. Ему никогда не нужно больше чем нужно. Вы иные. Поэтому вы убили этих мудрецов, но их мудрость осталась. Она здесь. — Ши подал трубку мне. Я взял ее и положил в походную сумку, куда складывал необходимые в походе вещи. — Когда приходила беда. Они садились в круг и курили эту трубку, Мастер. Мудрость этих людей заключалась, конечно же, не в травах, дым которых они вдыхали. Они начинали говорить. Каждый с каждым. Насколько не были бы различны их обычаи, тотемы или языки. Вы утратили эту мудрость. Я не знаю, чем она поможет тебе, но… — Ши поднялся, взял чайник и налил мне еще чая. — Ши не может знать всего, мечник. — Он покачал головой. — У Вечного Ши нет сердца. То, что нельзя увидеть глазами, можно увидеть сердцем. Постарайся освещать свои тропы не только разумом. Может быть, тогда Терра использует свой шанс… — Ши замолчал. Я пил горячий чай и молчал тоже. Мыслей не было. В голове сверкали картинки круглого пруда, перекосившихся весов и руки… Да… Дрожащие пальцы Ши, которые он прятал в рукава. Все, что я мог делать… Это идти дальше. — Ши дождался, когда я закончу пить чай, поднялся на ноги. — Тебе пора, Мастер. Эо будет рада видеть тебя. Когда вы наговоритесь — вернись. Может быть, я найду, что ни будь еще для твоей дороги.

Мы вышли вместе под яркие лучи солнца в голубом небе. Я подошел к Мальве. Проверил подпругу, и насколько хорошо держалось на ее спине седло. Я не знал, почему я делаю это. Похоже, было на то, что я просто оттягивал момент расставания. Сердце, которым я должен был смотреть дальше, говорило мне, о том, что под копыта моей лошади больше никогда не ляжет дорога из желтого кирпича. Ши помог мне взобраться в седло и долго смотрел в след пока я уходил тенями, отброшенными каменными изваяниями, к жилищу Хрустальной Эо. Есть дороги, с которых не свернуть, ни остановиться, ни вернуться назад. Сердце говорило, мне, что я покидаю друга. Скорее всего, последнего во всех своих жизнях и даже то, что я вернусь к нему выпить еще одну чашку чая после беседы с Эо, ничего изменить уже не сможет.

Скользить среди теней здесь на севере было не больно. Я быстро добрался до жилища Эо, но, остановив Мальву, покинув седло, не стал подниматься в ее радужный дом, состоящий из тысячи глаз и похожий на огромные пчелиные соты, заделанные радужными стеклами. Диана говорила, что в новую жизнь нужно бросаться как в холодную воду. Да, конечно, я помнил это, но так у меня никогда не получалось. И тем более, сейчас, когда тропы нужно было выбирать не разумом. Советы учителей, которым вдруг внезапно стал Вечный Ши не абсолютны. Они в любом случае ложатся на опыт и то, что происходит. Я смотрел на дрожащие пальцы Ши и понимал, что инферно не будет ждать. Оно будет нарастать тем яростней, чем упрямее будет Ши. Настанет время, когда силы Ши иссякнут, и он исполнит то, что сказал. Мне нужно было чем-то наполнить свое сердце хотя бы толикой радости, тепла и света. Слишком долго оно отбивало бешеный ритм среди теней. Я достал из кошелька одну из своих жемчужин. Маленькую, невзрачную, но, как мне показалось очень важную для меня именно сейчас. Перед домом Эо, состоящим из тысячи глаз. Я согрел ее в ладонях и посмотрел в небо. В нем, раскрашенном серыми низкими облаками, летел журавлиный клин. Гордые птицы, выстроившись в вытянутый треугольный строй, печально курлыкая летели за горизонт. За горизонтом всегда жила мечта, всегда светлая, теплая, наполненная радостью и светом. Я вспомнил, что с похожим ощущением, будучи совсем ребенком, пускал кораблики в реку. Мне казалось, что их кто-то обязательно найдет и потом найдет меня и нам будет, о чем поговорить. Я поднял руку и помахал вожаку. Самой сильной птице клина. Что-то он увидит за горизонтом. Вместо меня. Мечты должны быть. Пусть они не сбудутся или все будет иначе, но только они рождают тропы, по которым можно идти. По-другому, не бывает. Если и бывает, то Мастер не знает как. Я свернул жемчужину и прислушался к ощущениям. Мне удалось зачерпнуть из этой целеустремленности летящего клина журавлей, немного уверенности и для себя самого. Я пожал плечами. У Терры должен быть шанс. Хотя бы один. Пусть и последний. Иначе все, что было до и будет после — не имеет никакого смысла…

— Мастер!!! — Я повернулся на голос Эо. — У меня не часто бывают гости, и я дорожу ими. Тем более ко мне никто и никогда не приходит просто так. — Эо была ослепительно красива. Огромные глаза, голубые с темными прожилками. Длинные густые ресницы. Брови вразлет. Абсолютно правильный овал лица. Русые волосы, спадающие витыми локонами на голые плечи. Прямой нос, трепетные ноздри. Ярко алые упрямые губы. Идеальная фигура с высокой грудью и широкими бедрами. Эо не была похожа на дев Хартленда. В ней не было слабости, которая создает женское очарование. Сильное тело. Правильные пластичные и выверенные движения. Эо была Оракулом богов второго перехода. Какой же она могла быть иначе? Эо была обнажена, и нисколько этого не смущалась. Весь ее наряд состоял из огромного роя бабочек с хрустальными крыльями, на которых были круглые пятна, похожие на глаза какого-то животного. Они прикрывали ее грудь и бедра. То, садясь на ее тело, то поднимаясь вновь. Словно были ее пленниками и боялись улететь слишком далеко.

— Здравствуй, Эо. Ши сказал, что ты ждешь меня. — Эо улыбнулась, обнажив белоснежные зубы. — Тот, кто ступил на дорогу из желтого кирпича, не может пройти мимо Эо, мечник. — Она отошла в сторону от входа в свое жилище, тем самым приглашая пройти меня внутрь. Я посмотрел на Мальву. Лошадь чувствует опасность раньше всадника. Она спокойно паслась на лугу и подрагивала кожей. Жмурилась от проблесков солнца, пробивавших облака и была спокойна. Эо конечно не представляла для меня никакой опасности. Опасность могло представлять лишь то, что она скажет или то, что я смогу увидеть через стены ее дома. Я прошел внутрь и осмотрелся. Я не был никогда в гостях у Эо. Сюда добирались только проводники и то не каждый. И не у каждого были темы для бесед с Эо. Не исключено, что за тысячу лет пока существовал Хартланд, я был первым ее гостем. Дом был прост и идеален для Эо и ее образа жизни. Идеален так же, как идеально совершенное оружие или красив хищник, отточенный природой до последнего когтя. Округлый потолок в шестигранную сетку, играющий радужными переливами. Глубокое ложе у противоположной от входа стены. Круглые скамьи из вещества, похожего на твердую воду. Прозрачные и едва ощутимые, но безупречно выполняющие, то для чего они были предназначены. В центре стоял круглый плоский стол из той же затвердевшей воды. Жилище Эо напомнило мне пограничный пост. Ничего ненужного, ничего лишнего, ничего пустого или неважного. Собственно так оно и было. Диана хранила границу между тьмой и светом. Эо была Оракулом богов, которые были непостижимы. Даже с Ши мы говорили только о Хрустальной Эо, и никогда не говорили о тех, чьим голосом говорила она.

Я вошел в жилище Эо и сел рядом с ее ложем, предполагая, что место мечника Хартленда должно быть именно здесь. Эо вошла следом и прилегла, словно день для нее был тяжелым и она сильно устала. Она видела меня только через стены своего дома и никогда не видела живым. Поэтому рассматривала с ног до головы. Он верхушки шлема до сапог с серебряными шпорами. Она потянулась рукой и потрогала за моей спиной меч в кожаных ножнах. Едва прикасаясь к рубиновым камням в рукояти, провела ладонью по оттиснутым знакам на них. Покачала головой.

— Ты ходил многими тропами, Мастер. Много видел и многое пережил. Твое тело носит в себе много ран, но ты до сих пор красив и, наверное, нравишься девам своего племени. — Я молчал. Разговор должен был начаться совсем с иных вопросов, но, как и при разговорах с Ши, я предпочитал слушать. Что может знать о мире простой мечник, Хартленда? Что может знать о нем Оракул богов второго перехода? Знать и понимать не одно и то же. Тем не менее, слушать для того, чтобы не только знать, но и понимать, меня научили те, же тропы, по которым я ходил долгие три жизни. Эо оперлась на локоть и посмотрела мне в глаза.

— Зачем тебе Терра, Мастер? В твоих жизнях я не видела ничего кроме страданий и боли. Кроме ран и преодоления. Ничего кроме бесконечной битвы. За, что ты бьешся, Мастер? Почему, падая, ты встаешь раз за разом. Тысячи, сотни тысяч раз. — Я отвязал от пояса кошель с жемчугом и высыпал его себе на ладонь. Жемчуг заиграл сполохами ярко, словно был живым и готов был открыться немедленно. Эо достала из моей ладони золотое кольцо с арабской вязью и положила его на стол.

— Это стоит того, чтобы жить, мечник? — Я забрал кольцо со стола, убрал его вместе с жемчугом в кошель и не спеша привязал его к поясу.

— Нет, Эо. Мечников Хартленда, часто волнует иное…

— И что же?

— Что может стоить того, чтобы за это умереть… — Эо присела на ложе и наклонилась вперед.

— Я хочу предложить тебе сделку, Мастер. — Я глубоко вздохнул. Похоже, что Эо совершенно не интересовала судьба Терры.

— Я слушаю тебя Эо. — Я посмотрел ей в глаза, огромные, голубые с темными крапинами под крылатыми бровями. Эо взяла одну из бабочек своего наряда. С крыльями в зеленоватых прожилках и пустила ее к потолку.

— Это Терра, мечник. Ты хотел знать кто мы. И я могу задать тебе вопрос, в котором, может быть будет и ответ. Что ты видишь? — Я опустил голову. Совсем не то я хотел и слышать и говорить. Но мне ли спорить с богами?

— Я вижу красивую бабочку Эо. — Эо покачала головой.

— Ты видишь глазами, Мастер, попробуй посмотреть иначе. — Я посмотрел на Терру, порхающую под радужным потолком, беззаботную и радостную.

— Я вижу ее полет, Эо. — Эо склонила голову на бок и улыбнулась. У меня запылали щеки. Я чувствовал себя мелким школяром на экзамене, который проваливает свой предмет.

— Почему она не падает на пол в своем полете, мечник? — Я начал злиться. Разговор казался совершенно бессмысленным и абсолютно не нужным. О чем мне хотела сказать Эо? Что я был должен понять? Я выпрямил спину и расправил плечи. Мальва ждала меня за порогом жилища Эо, и у меня возникло стойкое убеждение в том, что я совершенно зря потратил столько драгоценного времени на то, чтобы поговорить с ней. Время… Ши говорил о времени.

— Потому, что машет крыльями, Эо… — Эо снова покачала головой.

— Мы — это воздух под крыльями твоей любимой Терры. Крылья и воздух разделить невозможно. Но, не нам решать, куда лететь этой красивой бабочке. Не так ли, Мастер? Терра рождалась и умирала тысячу раз и сейчас ей предстоит умереть снова. Может быть, в новом своем рождении она найдет путь для того, чтобы вырваться из бесконечного кольца жизни и смерти. — Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони, вызывая боль, которая делала мысли яснее.

— Для того, чтобы у нее появились новые пути, Эо, Терра должна рождать проводников.

— Да, разумеется, мечник, и ты один из них, но у тебя сейчас есть выбор.

— Какой, Эо?

— Ты можешь забыть Терру и остаться со мной. Я избавлю тебя от боли и страданий, и мы вместе будем ждать. Мы можем ждать долго, Мастер. Бесконечно долго. У Эо есть то, чего никогда не было у Терры и ее проводников.

— Что же это, Эо? — Ты это услышал, мечник. Время. — Я поднялся на ноги. Протянул вверх руку, и Терра неожиданно села мне на ладонь. Она отдыхала от тяжелых взмахов крыльями, и мне… нет, мне не показалось. Я начал смотреть сердцем. Терра просила о помощи. Она искала убежища в моей ладони.

— Нет, Эо… У Терры должен быть шанс… Хотя бы один… Пусть и последний. — Эо засмеялась.

— И этот шанс ты, Мастер? — Я скрипнул зубами от злобы. Ким учил меня падать. Сотни тысяч раз. — Я не знаю, Эо. Никто не знает… Мне нужно время, Эо. У тебя его много. Дай мне время… Дай время Терре. — Эо взяла из моих рук бабочку и, размахнувшись, разбила ее о крышку стола. Терра рассыпалась на хрустальные крупинки, покрыв большую ее часть.

— Все, что может дать нам Терра и все миры вселенной. — Эо подняла руки вверх и бабочки, взлетев вместе к потолку, оставили ее тело полностью обнаженным. — Это следы, Мастер!!! Нас совершенно не интересуют ни ваши мечи, ни доспехи, ни камнеметы, ни корабли. Зачем они нужны тем, кто не имеет тела? — Эо посмотрела мне в глаза. Они полыхали голубым пламенем. Эо была богом. Как же могло быть иначе? Но, Эо была девой, и я отверг ее. Что может быть страшнее отверженной девы? Что может быть опаснее отверженного бога?

— Чьи следы, Эо? — Эо повернулась ко мне. Обнаженная, она казалась выточенной из цельного куска ожившего мрамора. Но была также холодна.

— Но, тело есть у тебя, Эо… — Эо улыбнулась, словно насылала на меня проклятье.

— Полет бабочки — это крылья, и воздух под ними, Мастер. Ты забыл? Разделить их нельзя. — Я отвернулся и посмотрел на сетчатые стены жилища Эо. Тысяча глаз богов второго перехода. Я так стремился к ним, но, похоже, было на то, что я уже знал, что я увижу через них.

— Это песок серой пустоши, мечник. Я остановлю предопределение до тех пор, пока не увижу на столе следы Дианы и Перевозчика. — Эо вернула бабочек на грудь и бедра, поправила волосы. Девы никогда не перестают быть девами.

— Но, срок будет ограничен, Мастер.

— Чем?

— Твоей жизнью… — Другого ответа я, почему то, не ждал.

— Это невозможно, Эо. Ни Диана, ни Перевозчик не оставляют следов… — У Эо было время. И она продолжила делать то, что делала всегда. Она стала ждать. Я исчез из ее мира и стал досадной неизбежностью.

— Предопределение не изменить, мечник. Это невозможно. Значит, для того, чтобы Терра сошла с тропы предопределения тебе придется сделать невозможное. — Я молчал. Молчала и Эо.

— И как это осуществить, Эо? — Эо смотрела сквозь стены своего дома, и рассматривала что-то только ей понятное, и ясное. Может быть, она видела, что через тысячу лет к ней с теми же вопросами придет, мечник другого мира, и она скажет ему, то же самое. Она пожала голыми плечами.

— Терра утеряла то, что делает ее Террой. — Я понял, что беседа с Оракулом богов второго перехода Хрустальной Эо завершена. Я встал, как привык за сотни лет, осмотрел снаряжение. Поправил перевязь с висевшим за спиной клинком.

— Ты дашь мне тысячу глаз, Эо? — Эо удивленно посмотрела на меня.

— Зачем тебе тысяча глаз, мечник? То, что утеряно через них увидеть нельзя. Ты же проводник, неужели ты об этом не знаешь? Утерянное ищут на старых тропах.

— Я хочу увидеть предопределение Терры, Эо. — Эо, досадливо взмахнула рукой.

— Смотри, Мастер. Я видела это тысячу раз. Не думаю, что для тебя это будет чем-то новым. — Стены домика Эо засияли радугой, цветными сполохами, неярким светом и я увидел… Да… Я увидел то, что ожидал увидеть. Война шла всегда. С самого начал времен. Павших было иногда больше, иногда меньше. Но сейчас небо было багровым не только над серой пустошью. Небо было багровым над всей Террой. Солнце едва пробивалось через тучи и освещало целые груды павших. От горизонта до горизонта. И никто уже не шел следом…

— Как я узнаю, идет ли Терра новой тропой, Эо? — Эо раздраженно пожала плечами.

— Я дам тебе глаза, мечник — вот эти. — Эо указала на одну из фасет своего дома, неправильный шестигранник мгновенно окрасился серым цветом. — Ты все увидишь сам.

Я поклонился Эо, не сказав ни слова, вышел из ее жилища под яркие лучи солнца в голубом небе. Мальва насытилась и спокойно стояла у входа, ожидая всадника. Я накинул уздечку, вскочил в седло и повернул лошадь в густые тени от стен дома Эо, выкрасившие траву почти черным. Дорога из желтого кирпича, ведущая обратно к домику Вечного Ши была удобна, но бесконечно ожидать могла только Эо. Оракул богов второго перехода Хрустальная Эо дала мне не настолько много времени для того, чтобы я не дорожил им. Скользить среди теней было короче.

Разумеется, Ши ждал меня. Я усмехнулся. Все меня ждут. Всем я стал, почему то нужен. Я вышел из теней прямо перед босыми ступнями Ши, который стоял на желтых кирпичах, похожий в своей неподвижности и безмолвии на одно из каменных изваяний, окружавших его дом. С трудом осадил ослепшую от яркого солнца Мальву, едва не задев крупом своей лошади склоненную голову своего лекаря. Перекинув ногу через луку седла, соскочил на землю.

— Если ты сломаешь себе ногу еще раз, то я сделаю ее деревянной. По крайней мере, мне не придется снова тебя лечить. — Ши оставался Ши. Вечным и любимым. Судя по его доброй воркотне, ему стало легче.

— Что показывают весы, Ши? — Я подошел ближе, взял своего друга под локоть и посмотрел ему в глаза. Они были спокойны. Я не увидел в них ни боли, ни упрямства, ни отчаяния. Морщины усталости разгладились, и Ши перестал выглядеть старым. Это радовало.

— Они будут показывать то же самое, Мастер, до тех пор пока ты не найдешь то, что нужно найти. — Ши пошел вперед к своему домику под красной черепичной крышей, я неторопливо следовал за ним. — Карпы не оживут, пока не оживет Терра, мечник. Насколько я понял — Эо остановила предопределение. Только я не знаю, чем ты это заплатил. — Он пропустил меня вперед. Я прошел внутрь, задев головой вечный бамбуковый колокольчик, отозвавшийся глубоким звоном, снял шлем и меч, сел на привычную низкую скамью. В домик Ши вернулось тепло и уют. Я осмотрелся по сторонам и прислушался, кварцевые сады пели спокойную ровную ноту. Словно орган на самых тонких трубах. Ши прошел вперед. Привычным жестом гостеприимного хозяина поставил передо мной чашку из тонкого хрустального фарфора, налил в нее чая и сел, поджав ноги. Он стал моим учителем и, разумеется, я молчал. — Почему ты не остался с Эо, Мастер? — Я сделал глоток и почувствовал некоторое упокоение. Возможно, Ши добавил в чай своих волшебных трав.

— Это не спасло бы Терру, Ши. — Я покачал головой. Кварцевые сады не настолько умны, чтобы видеть Эо настолько лет вперед. — Терра — всего лишь часть ее хрустального платья, состоящего из сотен миров. Одним больше — одним меньше. Богов второго перехода не интересует сколько их. Они были всегда и будут всегда.

— Значит, ты отверг ее. — Я кивнул.

— Отвергнутый бог. — Произнес Ши. — Что может быть ужаснее? Ты видел предопределение Терры?

— Да, Ши. Война шла всегда. С самого начала времен. Терра гибла тысячу раз и погибнет снова.

— Что хочет Эо за то, чтобы Терра смогла сойти с тропы предопределения? — Я сделал длинный глоток. Покачал головой.

— Следы, дружище. Следы на серой пустоши. Она разбила Терру о свой стол в хрустальный песок, и теперь может видеть пустошь так же хорошо, как если бы она была у нее в доме.

— Чьи следы, Мастер?

— Дианы и Перевозчика… — Ши замолчал. Молчал долго. — Это невозможно… Носящая за спиной черный меч, и повелитель белой реки не оставляют следов. — Я пожал плечами.

— Это условие Эо. Мне ли спорить с богами, Ши? — Ши передернул плечами.

— И сколько она тебе дала времени на то, чтобы ты исполнил ее условие? — Я улыбнулся.

— Пока я жив, Ши… Теперь тебе придется трудиться втрое усерднее для того, чтобы я мог переставлять ноги. — Ши покачал головой и смотрел на меня словно на расшалившегося ребенка.

— Я не смогу сопровождать тебя, Мастер, ты же знаешь. — Я, соглашаясь, кивнул, и сделал длинный глоток чая, приводя в порядок мысли и ощущения.

— Кварцевые сады не могут долго обходиться без смотрителя. Я все понимаю, Ши. — Ши встал, подошел к длинным полкам на стенах и стал там что-то искать. Вытащил из кучи давно ненужного хлама чилийскую свирель. Нежно вытер с нее пыль рукавом золотой тоги.

— Это, наверное, самые глубокие следы, которые еще не смыл прибой белой реки, Мастер. — Он снова сел на низенькую, разрисованную драконами скамейку и стал играть. Домик Ши заполнили тягучие, многослойные, почти осязаемые звуки мелодии, которую играл когда то одинокий пастух, следивший за своими козами. Эта мелодия обошла все пределы Терры. Из края в край и коснулась сердца каждого, кто был рожден. Так уходят в вечность, написав одну мелодию, великую книгу, совершив подвиг, или положив на грубый холст яркие краски

— Да, Мастер, Эо ничего не нужно от Терры кроме следов на песке, и теперь ты знаешь почему… — Он протянул мне свирель. — Возможно, это как то поможет тебе. Ты проводник и знаешь, что…

— То, что утеряно, можно найти только на старых тропах. — Продолжил я вместо него.

— Ты пойдешь на юг?

— Да, Ши. Далеко за исток жемчужного ручья. В рыжие болота. Возможно то, что утеряно я, найду там.

— Ши встал, поклонился. — От болезни нельзя спрятаться в темном чулане. Ее нужно лечить. Мне нечего сказать тебе больше, чем я сказал, мечник. — Ши взял мою походную сумку. Положил в нее медовую лепешку, посыпанную кунжутным семенем. Пузырьки с лекарствами… Потом достал с высокой полки коробку со светляком. Приложил к уху. Послушал, как он царапает стены своими лапками.

— Это тебе для того, чтобы найти дорогу, если затеряешься в серых тенях. Жемчуг там открыть нельзя. — Я поднялся на ноги. Надел шлем и перевязь, на которой висел меч. Передвинул его за спину. Вышел из жилища Ши под яркое полуденное солнце. Мальва, разомлевшая от жары, стояла, прикрыв огромные фиолетовые глаза длинными густыми ресницами. Породистые лошади спят стоя. Мальва была едва ли не лучшей из своего племени. Я не хотел будить ее окриком или ударом. Я подошел и обнял ее за голову, пощекотал за ушами. Достал из сумки лепешку Ши, разломил ее пополам. Благородное животное учуяло запах хлеба, и потянулось к моей ладони мягкими губами.

— Я надеюсь, ты не будешь поить своего коня моими зельями, Мастер. Лошади едят траву. — Ши, снова стал тем, кем был. Врачом с волшебными иглами из серебра, и вечным недовольством своими пациентами, на то он и был вечным. Я улыбнулся. Хотелось расстаться с ним именно так. Я привычно вставил ногу в стремя и легко поднялся в седло. Дороги, какими они бы ни были всегда оставались для меня дорогами. Безмятежным секундным безвременьем, когда можно не думать ни о чем, и не принимаешь решений. От одних ты уже уехал, но пока не приехал к другим.

— Солнце не дает теней в полдень, Ши. Я потрачу слишком много времени, если поеду по дороге из желтого кирпича. — Ши взмахнул рукавом тоги, и на землю внезапно упала черная тень от плотного облака, закрывшего солнце. Ши был богом, и я ни на секунду не сомневался в этом.

Я нашел Перевозчика в тенях достаточно быстро. Здесь на севере в них затеряться было сложно. Дорога обратно вела только к белой реке и только к вечно недовольному Перевозчику. Хорошо, что в этот раз он не будет требовать с меня платы. Платят те, кто приходит со стороны серой пустоши. У меня было, что рассказать ему. Было и то, что стоило утаить.

Он сидел на борту своей ладьи, тяжко опершись на весло, и, казалось — спал. Говорить с ним о том, что я узнал здесь на севере, пожалуй, не стоило. Мне хотелось перебраться через белую реку. Даже на серой пустоши мне все-таки, было уютнее, чем здесь. — Перевозчик!!! — Я уже спешился и стоял напротив согбенной высокой фигуры в дырявых лохмотьях. Перевозчик слепо открыл глаза и пытался рассмотреть меня.

— А, Мастер. Я думал, что борта продавят мне ягодицы, пока ты соизволишь вернуться. — Перевозчик оживился. Положил весло в ладью и стал спихивать ее на воду. — Надеюсь, тебе есть, что мне рассказать. — Я осторожно завел Мальву в судно, и, придерживая за уздечку, устроился сам.

— Не стоить беспокоить белые воды нашими беседами. Тем более, я очень соскучился по собственному телу. Кстати, как оно? — Перевозчик дернул плечами, не выпуская из рук весло.

— Разумеется, оно в порядке. Но ты так часто бросаешь его, что однажды оно тебе может и не понадобиться. — Я посмотрел далеко в сторону серой пустоши. Возникло странное и нечастое ощущение. Я возвращался домой. Каким бы ни был мой дом. Я был мечником Хартланда и даже, если вокруг него нельзя было построить стен, я всегда был стражем и мое место у его порога. Ладья ткнулась носом в песок пустоши. Перевозчик, легко перепрыгнув через борт, втащил ее на песок. Я вывел Мальву из ладьи Перевозчика и, подумав секунду, решил не убирать ее в одну из своих жемчужин. Старые тропы ждали меня, и мне не хотелось идти ими в одиночку. Я вышел из теней и с трудом поднялся на ноги в затекшем теле. Север был севером. Время там текло совсем иначе. Мне показалось, что тело пролежало здесь на холодном песке годы. Тем не менее, я растер онемевшие руки и с удовлетворением почувствовал, как они становятся теплее и кровь приливает к кончикам пальцев.

— Ты, что ни будь, расскажешь мне, Мастер? — Перевозчик стоял напротив, хмурился и переступал босыми ногами. Я покачал головой.

— Терра падет, Перевозчик. Так было тысячу раз до меня и будет тысячу раз после. — Я подошел к давно облюбованному обломку черной скалы у самой кромки белых вод и присел. Мне была нужна Диана. Говорить с Перевозчиком о его следах на песке, так же как и о следах Дианы не имело никакого смысла.

— Я видел это тысячью глаз Хрустальной Эо. Война будет последней, хранитель белых вод. — Я взял в пригоршню песок и высыпал его обратно.

— Терра падет, и все начнется сначала. — Перевозчик тяжело вздохнул и присел рядом, устало опустив на колени натруженные руки. Я продолжал.

— Эо рассказала мне о предопределении Терры, Перевозчик. Так будет до тех пор, пока Терра не найдет тропу для того, чтобы сойти с этой дороги. Тогда у нее появится шанс.

— Один… — Договорил Перевозчик. — И он, скорее всего, последний… Тебе удалось, о чем ни будь договориться с богами второго перехода? — Я с усилием растер лицо. Кровоток не восстановился полностью и я все еще с трудом шевелил губами.

— Эо остановила предопределение. Кварцевые сады Вечного Ши пока здоровы.

— Пока?

— Да, Перевозчик. — Перевозчик тяжко вздохнул.

— И, наверное, я знаю, когда Эо перестанет ждать. — Я не ответил на слова Перевозчика. Все, что ему нужно было знать, я уже сказал.

— Ты пойдешь на юг искать свою известь? — Я кивнул головой. Перевозчик удрученно поднялся на ноги и посмотрел мне в лицо. То, что я ему сказал, его не особо порадовало. Хранитель белых вод был частью Терры и был вечен как сама Терра, что для него жизнь, мечника, даже если она уже четвертая? Миг… Он, неловко подламывая ноги, поплелся к своей ладье. Потом остановился. Указал на меня узловатым пальцем и проговорил скорее печально, чем в укор или наставление.

— Найди на юге два пятака, Мастер. Ты все-таки должен заплатить мне за свой перевоз. — Он привычно забрался в свою ладью и, толкнувшись веслом, отправился в тяжелые буруны и водовороты белой реки.

Я устал, замерз и был голоден. Не смотря на то, что Ши старательно кормил меня, здесь на песке серой пустоши мое тело требовало тепла и пищи. Я оборвал ветки кустарника, сложил их в аккуратную пирамидку и высек искру.

Мне нужны были тени, мне нужно было тепло, и мне нужна была Диана. Я дал клятву на своем оружии, что все расскажу ей и, разумеется, я должен был ее исполнить. Ши говорил, что наши знаки — белая змея и пламя парные. Вот я и проверю — услышит ли Диана мой призыв. Хотя… У меня возникло странное ощущение, что я по ней скучаю. Беда с нами мужами. Не знаем, за что любим своих дев. Не понимаем, почему им верим и почему за них умираем. Но, Эо сказала, что нужно делать должное. Похоже, было на то, что я знал в этот раз, что нужно было делать.

Черный как смоль Цезарь, с развевающейся гривой, вынес Диану из-за угловатой скалы прямо перед костром. Огонь взлетел в небо снопом искр, словно приветствовал его. Диана легко освободилась от седла и встала напротив.

— Ты звал меня, Мастер? — Диана поменяла свое платье из черного шелка в алых маках на доспехи. Высокие кожаные сапоги для верховой езды с золотыми шпорами. Короткая юбка из стальных пластин, изрисованными древними рунами. Легкий стальной панцирь, в котором яркими сполохами отражался огонь. Наплечники в виде крыльев черного ворона. Не высокий шлем, похожий на шлемы пустынных воинов в легком кольчужном обвесе. Привычный черный меч за спиной. Если говорить о том, что она была красива — разумеется, не сказать ничего. Оружие в руках воинов-дев всегда выделяло их среди прочих. Доспехи на их телах выглядели иначе, чем тяжелые кольчуги на широких плечах мечников. Наверное, так же красивы смертельно опасные змеи в густых и сырых лесах, изрисованные яркими узорами и пятнами. Может быть…

— Присядь, Диана. Нам есть о чем поговорить. — Я не чувствовал в своем теле боли и страха. Возможно, это действовали лекарства Ши. В любом случае это означало то, что последний бой с Дианой на какое-то время отложен. Диана присела на корточки с обратной стороны костра и протянула к огню растопыренные пальцы. Я был удивлен этим. У Дианы за спиной черный меч. Зачем ей понадобился огонь? Диана посмотрела на мое удивленное лицо и смутилась.

— Я уже не помню тепла, Мастер. Мне показалось, что в этот раз я смогу почувствовать его. — Я промолчал. Мы были разными сторонами одной силы, и границу между нами пересечь было нельзя. Но Ши говоря о парных метках и о том, что он дает их лишь немногим, навел меня на одну мысль. Я качнул головой. Когда не можешь видеть умом, глазами, остается последнее — посмотреть сердцем.

— Спрашивай, Диана. — Диана смотрела на пламя и молчала. Я не знал, о чем она думает, и не мешал ей. Если собрать вместе девять дев ждущих ребенка он от этого не родится через месяц. Вопросы должны созреть. Она глубоко вздохнула. Сняла свой шлем и положила рядом с костром. Поправила свои смоляные кудри, откинув назад голову.

— Она красива? — Я пожал плечами. Почему то я и не думал, что первый вопрос будет другим.

— Если ты о Хрустальной Эо, то да разумеется. — Диана все-таки оставалась девой, кем бы она ни была сейчас. Но мне показалось, что вопросы, которые она стала задавать очень и очень верные. Ведь важно не то, что она говорила. Важно то, что она чувствовала. — Она прекрасна настолько насколько прекрасны белые кристаллы на деревьях кварцевых садов Вечного Ши, Диана.

— Почему, ты не остался с ней, Мастер? Ты по-прежнему нравишься девам, и даже седина в твоих волосах не мешает их желанию быть с тобой рядом…

— Я не хочу быть богом, Диана. За мной идут четверо. Терра их дом, а я страж у его порога. Неужели я выпущу из рук свой меч, когда пришла беда?

— Ты бы мог жить вечно, Мастер. — Диана посмотрела мне в глаза.

— Это не стоит жемчуга в моем кошельке… Ничто не имеет смысла, если некому идти за тобой следом, Диана. Города будут пусты, и Терра превратится в песок, каким и была тысячи лет назад.

— Это сказал тебе Ши?

— Нет, это я увидел в домике Хрустальной Эо. Терра падет. Так было тысячу раз до меня и будет тысячу раз после.

— Что хочет Эо? — Я пожал плечами. Я не хотел говорить Диане о следах. Для того чтобы произошло невозможное, нужно и делать невозможное. Я соврал, Диане, не смотря на клятву, данную на своем клинке.

— Ничего… — Я подбросил несколько тонких ветвей в костер. Пламя легко приняло их и поднялось выше, я чувствовал жар на своем лице и быстрый ток крови в теле. Метка пламени ничего не давала мне кроме родства с огнем. Метка была бременем. Но кому дано с того и спросится. Так было с начала времен. Если я носил на спине метку Ши, то моя жизнь никогда не будет легкой. Как, собственно, это и было с того момента когда я открыл глаза.

— Она просто будет ждать, Диана. Ждать столько сколько потребуется. Год. Век. Будет ждать до тех пор, пока Терра не сойдет с пути предопределения… — Диана свела брови над переносицей.

— А Ши? Он сможет остановить предопределение? — Диана тревожно посмотрела мне в лицо. — Что он сказал?

— Ши сказал, что если весы покажут десять, то он ничего не сможет сделать. Терра падет. Поэтому когда у него кончатся силы, он сделает Терру счастливой. Всех. Каждого без исключения. У тебя и Перевозчика почти не будет работы. — Диана положила подбородок на колени и обняла ноги руками. Огни костра блестели в ее глазах, и мне показалось, что она так и не услышала меня.

— Всегда счастливы лишь безумцы. Ты хочешь стать безумным, Мастер? — Я молчал.

— Твои ручьи крови иссякнут, следы смоет белый прибой. Города опустеют, и шмели на твоих холстах перестанут собирать мед для шмелят.

— Нет, Диана. Города по прежнему будут полны и люди наконец-то станут счастливы как они того желали с момента когда появились на свет.

— Но, они перестанут искать тропы, рожать учителей и проводников. Перестанут чтить титанов. Они перестанут смотреть на звезды. Они перестанут жить… — Я кивнул.

— Я видел многих из них, Диана. Они не задаются вопросами и не ищут смыслов. Они просто трава, выросшая на груди Терры. Но, они будут счастливы. Останутся ли они людьми — я не знаю.

— Ты хочешь быть травой? Ты, Мастер. Мечник Хартланда. Архитектор Учитель и Проводник. Ты, который носит на плече звезду второго высшего иерарха? — Диана усмехнулась криво и отвернулась, разглядывая каменную осыпь неподалеку.

— Нет… Но, разве трава знает, что она трава?

— Я бы никогда не пришла к тебе, если бы ты улыбался каждый день и радовался только хлебу и солнцу. У травы не может быть тропы, и она не ищет путей. — Диана взяла кривую ветку из костра, и стала бездумно рисовать на песке какие-то знаки. — Жемчужный ручей погаснет и идущие путем познания и поиска смыслов перестанут собирать и хранить веками его сияющие искры… — Она склонила голову и вдруг, словно что-то осознав, посмотрела на меня в упор.

— Я перестану быть воином, и мне придется косить траву?

— И твой поцелуй, Диана, перестанет быть поцелуем. Траве безразлично — косят ее или целуют. — Диана молчала, словно превратилась в каменную статую. Возможно, она представила Терру… Пустую Терру с городами полными счастья. Она закрыла лицо руками… Наверное то, что она увидела в своем воображении было не многим лучше того чего она опасалась больше всего.

Я внезапно услышал странные звуки и повернулся на их источник. Мальва и Цезарь тонко ржали, положив головы на шеи друг другу. «Если ты вернешь себе вторую жизнь, то вы от радости перевернете Терру вверх тормашками…». Ши был хорошим учителем. Перевернуть Терру «вверх тормашками» дано не всем. Стоило попробовать, но немного иначе. Я взял шлем Дианы, лежащий у костра, и звякнул кольчужным обвесом. Диана вышла из своего оцепенения и посмотрела на кольчугу.

— Что это, Диана? — Диана пожала плечами, словно я ее спрашивал о чем-то совершенно глупом.

— Броня

— А так? — Я собрал каленые колечки в ладонь, чтобы они выглядели как простой кусок металла.

— Железо, Мастер. Можно перековать в шило или ложку. — Я подал Диане шлем. Колечки снова развернулись в непреодолимую для меча и стрел кольчугу. Диана положила шлем рядом.

— А что делает колечки броней, носящая черный меч? — Диана словно все поняла, посмотрела мне в глаза. — То, что они держатся друг за друга, Мастер. — Я глубоко вздохнул. Возможно, я делал сейчас как раз то, что должен был делать, а не то, что хотел. Хотя… Я отвязал от пояса свой кошелек с жемчугом, и достал из него золотое кольцо с арабской вязью.

— У тебя есть второе? — У Дианы запылали щеки.

— Ты же сказал, что все закончится только тогда, когда ты мне вернешь свое. — Диана взяла шлем, отвернула шишак и взяла из углубления такое же кольцо только меньшего размера. — Ты хочешь начать четвертую жизнь со мной, Мастер?

— Я не знаю, чем это можно будет назвать, но попробовать стоит. — Я надел свое кольцо на безымянный палец правой руки. Диана, склонив голову на бок и не совсем понимая, что делает, сделала то же самое. — Костер вдруг взорвался целым снопом искр, разлетелся на огромное количество угасших и еще пылающих углей. Вокруг него закрутился секундный вихрь и угли улеглись в рисунок, который мне объяснил если не все — то очень многое. На сером песке пустоши в жарких объятьях сплелись горящие угли в виде метки пламени Ши и серым пеплом белая змея. Символ холода. Мрака и смерти. Теперь силы большей и способной изменить предопределение на Терре не существовало. Диана вряд ли это поняла. Но, того, что это понял я, было достаточно.

— Но, я, так или иначе, убью тебя, Мастер… Мои клятвы исполнены! — Я поднялся на ноги и свистом подозвал Мальву. Она с трудом освободилась из объятий Цезаря и подошла ко мне, подставив стремя.

— Мы все падем от твоего меча, Диана. Как пали миллионы до и падут миллионы после. — Я легко поднялся в седло. Черные тени, которые отбрасывала скала, звали меня. Диана поднялась на ноги, подошла к Цезарю и взлетела птицей на спину своего жеребца.

— Что я должна делать, Мастер?! — Диана гарцевала на нем, едва удерживая его от того, чтобы тот не сорвался в галоп.

— Помнить, Диана. Только и всего… — Я опустил голову и направил Мальву в тени.

— Что помнить, мечник?!!! — Я был уже в тенях и едва расслышал ее голос.

— То, что делает кольца броней… — Я не знаю, услышала ли меня Диана. Все, что мне было нужно от нее это то, чтобы она носила на своем пальце, когда то подаренное мною кольцо. Остальное сделает предопределение. Я уже сделал невозможное и цепь причин и следствий доведет дело до конца. Какого? Я не знаю. Так должно было произойти. Когда сходишь с одной тропы предопределения, неизбежно выбираешь другую. Только нужно, чтобы, как и лесная тропа, она выводила к колодцу с чистой водой или к человеческому жилью.

Мне нужно было на юг. Далеко за истоки жемчужного ручья. В глубину рыжих болот, заросших чахлыми лесами. Там было то, что я должен был найти. Что это я не знал. — Известь для Терры? — Так сказал Перевозчик и он, пожалуй, был прав. У меня не было иных троп в рыжих болотах кроме троп вдоль ручьев крови и путей, ведущих к чертогам учителей и проводников. Может быть я, что-то не понял, когда шел ими в первый раз, может быть я, что-то потерял, когда шел тропами вдоль жемчужного ручья. В любом случае, утерянное должно быть там, чем бы это ни было.

Идти к истоку жемчужного ручья даже, скользя среди теней, было долго. Три жизни — не полет стрелы. Для этого нужны были время и силы. Хрустальная Эо остановила предопределение и делала то, что она умела делать лучше всего — ждала. У меня же времени оставалось не слишком много. Все-таки я был смертен.

Так или иначе, какой бы она ни была, я начал жить четвертую жизнь и она, разумеется, начиналась с новой дороги. Дороги из черного кирпича, по которой не спеша трусила Мальва, заставляя меня мерно покачиваться в седле, словно фарфорового болванчика.

Дороги. Большие и маленькие. Длинные и короткие. Я часто садился в седло, опускал повод и позволял Мальве бежать туда, куда она захочет. Бывало и так, что я не покидал спину лошади целыми сутками. Я просто, ехал по дороге и смотрел по сторонам. На небо над головой. На дома и людей, спрятавшихся в маленьких кирпичных коробках, на окнах которых были выставлены желтые светильники.

Я объездил много, очень много городов и всегда смотрел на эти желтые прямоугольники. За ними текла жизнь. Просто жизнь. Наверное, именно такой жизни я и был лишен, поэтому завидовал. Пусть и не так сильно, но все-таки завидовал. Завидовал тому, как влюбленные пары сидели в обнимку на продавленной постели и смотрели на ползающих посредине комнаты детей. Потом один из них неожиданно вскакивал, забыв, что поставил на плиту молоко. Другой внезапно хватался за игрушку, которую малыш потянул в рот. Потом они долго о чем-то разговаривали. Спокойно и радостно словно проживут тысячу лет, укладывались спать, в полной уверенности, что солнце завтра будет таким же ярким, а небо таким же чистым и свежим.

Я называл таких людей мотыльками. Мотыльками потому, что они жили всего один день. День, который начинается с восходом солнца и заканчивается наступлением сумерек. Когда заря снова окрашивала восток красным, они просыпались. Быстро собирались, одевались, завтракали и разбегались по своим очень важным и совершенно неотложным делам. Они суетились. Ругались на городских площадях. Торговались в магазинах. Жили свою жизнь. Жили, наверное, хорошо, так и не замечая, как она течет сквозь пальцы золотым струистым песком. Однажды просто заканчиваясь, как пересыхает колодец, или кончается зерно в ларе. Я даже не знаю, поднимали ли они головы для того, чтобы посмотреть на звезды в ночном небе. Задавались ли они, какими либо вопросами. Скорее всего — нет. Разве можно задать себе вопрос утром и найти на него ответ вечером? Вряд ли. За день можно найти пищу. Место, где можно укрыться от непогоды. Заработать немного денег для того чтобы купить ребенку все ту же игрушку, которую он потянет себе в рот. Связать половину шарфика перед праздником. Жить легко и просто, когда все предопределено. Когда сегодня ты будешь знать, что будет завтра. Когда твой суженый найдется в соседнем доме. Когда церковь будет стоять через дорогу, а ребенок пойдет в школу по мощеной тропке всего за квартал от твоей маленькой уютной кирпичной коробочки, в которую он вернется в ровно назначенный час. Когда обедать они сядут ровно тогда, когда забьют колокола на церковной звоннице. И так сотни раз будет подниматься солнце и наступать ночь и ни разу, за все эти дни и ночи ничто из них не спросит ни каков мир, ни что там за поворотом булыжной мостовой, ни почему небо синее, а солнце так жарко греет в полдень, а вечером не греет совсем. И они всегда будут удивляться и взмахивать руками, когда при редких встречах с ними я буду рассказывать о жемчужном ручье, о белой реке и серой пустоши. О проводниках и тропах, о воинах и учителях. О свете и тени. О том, что можно жить не один день, а двести лет. Они будут удивляться и стараться поскорее выпроводить меня за порог, потому, что ночь для них страшна, а для меня прекрасна, потому что солнце слишком жаркое, а мне оно все го лишь выбеливает волосы. Они не хотят знать, что кроме их маленького мирка есть еще что то. Настолько великое, настолько громадное и непостижимое, что им становится просто страшно за свой маленький уютный мирок, который они могут потерять, только от одной мыли о том, что дорога гораздо длиннее их обычного похода на рынок или к бакалейщику. Да… Для того, чтобы изменить свою жизнь нужен поступок. Нужен как минимум один шаг за пределы обычного мира. Хотя бы один. Но он страшен своей непредсказуемостью. А вдруг там будет холодно или не будет еды или голодные звери окажутся на твоем пути. Все может быть. Впереди могут оказаться и звери, и враги и холодные промозглые ночи под открытым небом. И, наверное, каждый стремиться создать этот свой маленький уютный мирок, в который легко спрятаться от непогоды и темноты. Только те, кто ищет такой жизни, все-таки должны знать, что их города окружают мощные каменные стены, защищающие их от врагов и захватчиков, и эти стены созданы тяжким трудом тех, кто смотрел на звезды. Брал пергамент свинцовое стило и рисовал в своих мечтах, а потом на бараньей тонко выделанной коже, улицы, церкви, мосты и колодцы, расставлял на сторожевых башнях воинов в латах с тугим луком и тяжелыми стрелами. Пускал в дозоры крепких и зорких всадников на быстрых лошадях. Это так. Но они слышат только единственный звук. Простой и ясный. Покойный и простой, который издает колотушка ночного сторожа. — Спите, горожане! Все спокойно… Все спокойно… Все спокойно… Спите… Спите… Спите… Ваш сон будет безмятежен и сладок. Но только до той поры, пока стены вашего города крепки и надежны. Пока лучники смотрят вдаль, выслеживая врага, а дозорные объезжают все мыслимые и немыслимы подступы к цитадели.

Небо набирало темные тона, и с севера потянул холодный ветер. Резкий и злой. Он трепал мой плащ, волосы, закидывал гриву Мальвы на спину. Скоро наступит ночь. И мне, наверное, придется искать убежище. Даже здесь в черных тенях в изнанке мироздания была непогода. Шли дожди и дули промозглые злые ветры. Черные тени хотя и были антиподом мира реального, но имели почти те, же законы, какие существовали и в реальном мире. Но были серые тени. Вечный Ши не просто так дал мне коробку со светляком. Серые тени были неопределенностью. Расплывчатым и неявным сочетанием причин и следствий. В черных тенях можно было зажечь жемчуг. В серых — нет. Серые тени были заготовкой будущего сотканного из обломков прошлого, поэтому в них так легко было заблудиться и не найти дороги обратно. В серых тенях начинал свой бег жемчужный ручей. Огненные волосы и изумрудные глаза Жасмин порождали его. Серые тени были ее царством, и она была единственным созданием Терры, перед которым я был безоружен. Моя искра жизни от рождения и до последней вспышки была подвластна Жасмин. Именно этого я и боялся. Мечник, не способный противостоять обстоятельствам, врагу, противнику, кем и чем бы он ни был — плохой мечник. Жасмин не была моим противником. Пока не была. Если светляк захочет — он пропустит меня в серые тени и покажет дорогу обратно. Ши был богом, и кварцевые сады многое могли рассказать ему. Я не умел слушать кристаллы на деревьях садов Ши, поэтому не мог знать того что знает он. Я мог только предполагать, что если в моей походной сумке светляк, то мне, так или иначе придется пройти и через серые тени тоже. Что в них произойдет и, что я там должен буду сделать, я не знал. Предопределение Терры разбивалось на многие малые тропы, и я, каким бы великим ни был проводником, разумеется, не мог видеть их все. Я сокрушенно покачал головой. Очень хотелось рассмотреть хотя бы одну.

Я свернул с дороги из черного камня в густой еловый перелесок и вышел из теней. Тучи перестали быть алыми, а трава под копытами Мальвы голубой. Я легко вдохнул, набирая полную грудь воздуха, и улыбнулся. Надышаться можно только ветром. Строенные ели с широкими разлапистыми кронами давали полноценное укрытие от дождя и ветра. Мы легко уместимся в этот шалаш, построенный Террой вместе с Мальвой.

Я спешился, взял свою лошадь за повод, и мы забрались в естественное укрытие, «пол» которого был на два пальца усыпан сухими иглами. Я повесил на голову своей лошади мешок с овсом, привязал повод к толстой смолистой ветке и стал устраиваться на ночь. Разумеется, мечнику, исходившему сотни троп, не нужны были особые условия для ночлега. Я снял с Мальвы седло и переметные сумы, в которых были некоторые запасы. Попона послужит хорошей постелью, седло подушкой, а верблюжье толстое одеяло спасет от ночного холода и сырости. Я быстро обломал, стоявшее рядом умершее и засохшее дерево, разумеется, мне был нужен огонь. Я не хотел призывать Диану, и в дороге она мне был не нужна, но остановив взгляд на своем кольце, я вспомнил, как мы долгие годы спали вместе на такой, же бивуачной постели. И ничто не могло помешать, нам быть вместе. Но… Да… Я был влюблен и не видел метку Ши.

Костер никак не хотел разгораться. Он дымил. Стрелял искрами. Мальва насытилась и храпела, раскачивая головой, пытаясь сбросить торбу с головы. Ей, почему то всегда хотелось держать меня в поле своего зрения, а мешок из сурового льняного холста, наполненного овсом, мешал ей это делать.

Я убрал торбу с головы лошади и достал из переметной сумы ее любимое лакомство. Длинную и толстую морковку. Мальва обожала ее и сразу потянулась к руке мягкими губами, всхрапывая от предвкушаемого удовольствия. Я улыбнулся. Мне показалось, что дорогая моя Мальва даже прищурила свои огромные фиолетовые глаза, когда хрустела, предложенным ей лакомством.

Я залез на зеленую ель и наломал тонких смолистых ветвей для костра. Не торопясь спустился на землю. Бросил их в костер, и он радостно затрещал, обгладывая ветви, с гулом выстреливал вверх почти белые жаркие языки. Нужно было что-то съесть. Как у Мальвы, так и у меня тени отнимали много сил

Я стащил с крупа Мальвы переметную суму и стал вынимать из нее одну вещь за другой, пытаясь соорудить некое подобие обеденного стола. Старый изрисованный пергамент послужит мне подобием скатерти. Я развернул тугой рулон и придавил по краям небольшими камнями. Выложил с краю обычный свой походный набор: сыр, вино, разумеется, половину медовой лепешки Ши, обсыпанную кунжутом, и всмотрелся в серые линии, нарисованные на куске тонкой телячьей кожи. Достал стило и дорисовал на плане города еще одну сторожевую башню. Под этой стеной давно хотели сделать дополнительные ворота, и дорогу нужно было охранять. Я сделал большой глоток прямо из горлышка и улыбнулся, вспомнив прямоугольники освещенных внутренним огнем оконных проемов. Вспомнил людей-мотыльков и громкое ночное — Все спокойно… Спите… Спите… Спите…

Да… Я был одним из тех, кто строит города, но почти не живет в них. По желанию моего свинцового карандаша появлялись мосты и дороги, церкви и лавки, площади и высокие неприступные стены. И… Я любил смотреть, как оживают мои дома и башни. Как на стены бравая солдатня вытягивает тяжелые камнеметы. Как детвора, прыгая по забытым телегам, играет в вечные догонялки. Как на веревке для сушки белья появляются детские, только что отстиранные пеленки. Я носил на плече звезду второго высшего иерарха и задач по устройству Терры, были они большими или маленькими, с меня пока никто не снимал.

Я доел сыр, лепешку Ши, сделал еще глоток вина, пергамент аккуратно свернул в рулон с твердым намерением отдать его наместнику для того, чтобы тот исполнил то, что нарисовано. Я посидел перед гудящим пламенем еще несколько минут. Поворошил длинной веткой угли. И как будто бы снова как сотни лет назад ощутил рядом со своим плечом тепло плеча Дианы. Ни я, ни она тогда еще не знали ни того, что я стану Мастером, сяду в седло и буду искать смыслы. Ни того что мы станем смертельными врагами и она будет носить за спиной меч из струистого тумана. Ни того что наши битвы будут столь тяжелы. Ни того, что она будет просить меня рассказать о судьбе Терры и Хартланда, ни о Серой пустоши или Жемчужном ручье. Перед нами просто горели смолистые ветки. О чем-то очень важном бормотало пламя. Ночное небо, растеряв дождливые облака, было усыпано звездами и мы… Сидели и ждали когда упадет звезда. Ждали длинного, яркого, шипящего росчерка, для того, чтобы каждый успел загадать желание.

Я с усердием растер лицо. Видение исчезло. Кольцо действовало на меня. Действовало не так как мне того хотелось. Оно делало меня слепым снова. Влюбленным, слабым и беспомощным. Все ли можно увидеть, если смотреть только сердцем, как говорил Ши?

Когда то с Дианой у нас был одна тропа на двоих, потом появилась своя у каждого. Что произошло сейчас, до конца мне так и не было понятно. Что случилось? Какие силы я разбудил? Я покачал головой. Слепой проводник на новой тропе. Что могло быть хуже?

Я забрался под пушистое одеяло, за годы и жизни скитаний впитавшее в себя все запахи трав Терры, дыма походных костров, закатных лучей солнца, света звезд и мороси дождей. Убрал под седло шлем и меч. Посмотрел на кольцо на правой руке. Насколько бы оно ни было мало, насколько бы оно ни было незначительно. Оно стало тем окриком в горах, который рождает лавину. Песчинкой, в механизме мироздания, остановившей неизбежное падение Терры. Может быть так? Других мыслей мой уставший рассудок породить не смог.

Сон быстро остановил мои мысли и утащил в короткую тревожную негу безвременья. Только там мне удавалось отдохнуть хотя бы немного. Хотя бы чуть-чуть.

Мне снилась Крылатая О. Третья моя жизнь. В первый раз я увидел ее в небе. Она опускалась с патлатого облака на голубом прямоугольном крыле из плотного легкого как паутина шелка. Вокруг нее кружились, складывая сложные фигуры такие же цветные шелковые крылья. С земли мне казалось, что небо вдруг расцвело огромными, колышущимися под легким ветром цветами. Когда то такие же крылья были и у меня. Но это было очень и очень, давно…

Я проснулся от того, что Мальва касалась моего лица мягкими теплыми губами. Странно. Это так было похоже на поцелуй. Я улыбнулся. Как говорил один из моих учителей — с проблемой нужно переспать, тогда она становится не такой уж и проблемой. Солнце едва поднялось над горизонтом и просвечивало сквозь стены естественного елового шалаша. Шерсть на теле Мальвы не просохла от росы, и казалось, что мой боевой конь был закован в серебряные латы. Мальва всхрапнула, дернула головой и вновь стала не серебряным чудом, а моей любимой Мальвой. Преданной и верной. Я поднялся на ноги, собрал остатки росы с крупа Мальвы и с силой растер лицо. Как бы то ни было, у меня был день, у меня была дорога и добрый конь. Что нужно еще мечнику Хартланда, ищущему утерянное?

Я надел шлем, перекинул перевязь меча на спину и привычно положил попону и седло на спину Мальве. Затянул подпругу. Провел ладонью под седлом, проверяя, нет ли складок или морщин под попоной, положил на ее круп переметные сумки с походным скарбом. Солнце поднялось выше, и толстые ели, отбрасывая черные тени на ковер из сухих иголок, уже звали меня.

Я вскочил в седло и дернул повод. Мальва, всхрапнув, вошла в призрачный мир теней. Тени не только сокращали путь, но и давали рассмотреть многое на широкой груди Хартленда, что не было явным под жарким солнцем реального мира. Люди не видят жемчужного ручья. Не видят ни его потока, ни искр в нем. Здесь он горел ярким переливчатым серебром, и не заметить его было невозможно. Я ехал вдоль серебряного потока на юг, отсчитывая мили, отсчитывая годы. Проводникам, ищущим новые тропы, сны не снятся просто так. Цветы в небе на которых спускалась с облаков Крылатая О не были простым сном. Это значило то, что утерянное может быть я смогу найти там. Да, когда то у меня тоже были крылья из легкого как паутина шелка. Только они были белого цвета. Такого же, как облака. С них я спускался на зеленый луг зализов аэродрома, на котором уже лежали, скомканные и уложенные в квадраты крылья, для того, чтобы их не разметал внезапный ветер. Ши ругал меня, обещая заменить ногу на деревянную не просто так. Один из полетов оказался последним. Не крайним как говорят крылатые, а именно последним. Я сломал ногу, когда резкий порыв ветра сложил мои крылья над самой землей. Если бы это случилось выше — я бы давно стал частью тумана на северном берегу белой реки. Себе крылья я уже вернуть не смогу. Но я могу занять немного неба у Крылатой О. Я улыбнулся. И увидеть еще раз, насколько она хороша. Это было где то здесь. Я склонился над потоком жемчужного ручья. Да именно здесь. Я дал Мальве шпоры, и она вынесла меня под иссиня черное небо, усыпанное крупными звездами. Крылатые уселись вокруг костра, и я играл на гитаре. Пилотажные яки давно были рассованы по рулежным карманам, и запах горячих моторов и бензина, говорил о том, что эти серебряные птицы завтра снова улетят в небо. Я спешился, оставил Мальву в поводу и подошел к ярко пылающему костру. Прислушался к тому, что я пел. Эти песни давно забыты. Они остались только в следах на песке серой пустоши, но ничуть не стали от этого хуже. — А я еду, а я еду. За туманом. За мечтами и за запахом тайги… — Я пробрался осторожно сквозь плотный кружок крылатых и сел перед костром. Вытянул руки. В тенях было не слишком жарко. Метка Ши на спине привычно ответила легким покалыванием. Напоминая мне, что бы я не слишком задерживался здесь. Но, я решил потерпеть. Мне нужны были эти минуты, очень нужны. Они как верстовые столбы. Разделяют твою жизнь на то, что было до и будет после. Здесь — «после» еще не было и это было хорошо. С этого костра начиналась моя третья жизнь. Да… Вот она — ее начало. Я смотрел на Крылатую О в прыжковом комбинезоне, и с наслаждением смаковал каждую черточку ее лица. Девы Хартланда всегда славились своей красотой и О в очередной раз подтверждала это. Она совсем не была похожа на Диану, и говорить о том кто был красивее или лучше было совершенно бессмысленно. Диана штурмовала этот мир. О жила в нем, каждый раз находя в мироздании, которое я строил все новые и новые краски. Смуглое округлое лицо с пухлыми губами, которые всегда улыбались, открывая белоснежные зубы. Большие карие глаза под строгими бровями любопытные как у куницы. Каштановые волосы до плеч, не смотря на ветер, почему то всегда лежали так, словно она причесалась минуту назад. О была не высокого роста, но ее тело было гармонично до последнего штриха. Даже, если бы я решил, что то в ней исправить, я так бы и не нашел изъяна. С О мы были вместе. О была другом. Мы никогда не делили с ней вселенную, как это часто происходило с Дианой. Нам ее хватало. Одной на двоих. Я покачал головой. Тайны сердца — самые глубокие из тайн. Не смотря, на жаркие ночи, которые мы проводили в постели и которые доводили каждого до исступленного блаженства. Я так ни разу не почувствовал сладости ее слюны. Я провел пальцем по своим губам. Мы строили свою жизнь, и это было хорошо. Мы смогли ее построить, и эта жизнь привела в нее двоих, идущих следом. И за все время пока мы были вместе, из их глаз не упала ни одна слеза. Но… Третья жизнь закончилась. Так же внезапно, как и началась. Почему это произошло, мне было неясно. Я придвинулся к О совсем близко и поцеловал. Ее губы были, как и всегда теплыми, страстными, но слюна так и не становилась сладкой. Может быть поэтому? Я покачал головой. Что же. У каждого свой путь. Я встал. Осмотрелся по сторонам. У Мастера еще есть дела, и стать счастливым не самое важное из них… Я нашел парашют О, достал из-за спины клинок и отрезал небольшой клочок шелка с вытяжного. Я улыбнулся. Крылатые его называют медузой. Я повертел его в руках. Да, наверное, он на нее похож. Открыл свой кошелек с жемчугом, и положил в него кусочек крыльев О. Утерянное можно найти только на старых тропах. Здесь на этой тропе я кое-что нашел. Я посмотрел снова на то, как крылатые пели старые песни, тряхнул головой, возвращаясь в свой привычный мир. Здесь, я останусь в памяти О до тех пор пока она будет помнить. Наверное, это важно, уметь оставаться в памяти тех, кто был с тобой рядом. У меня это получалось. Я легко вскочил в седло и двинулся дальше, тени подожгли жемчужный ручей яркими серебряными искрами. Он запылал, освещая призрачны мир изнанки, позволяя в нем находить дорогу. Где то совсем недалеко были чертоги Алехана. В последнюю с ним встречу я, что-то забыл в них, но до сих пор не мог вспомнить что именно.

Я вышел из теней сразу же под высокий бетонный столб, на котором ярко горел громадный ртутный фонарь. Город спал. Где то далеко слышался негромкий гул проезжающих автомобилей. Реальный мир здесь не слишком отличался от мира теней. Та же промозглая хмарь. Серые угрюмые бетонные коробки поднимались в низкое небо, затянутое тяжкими облаками. Так же как и всегда моросил мелкий дождь. Я осмотрелся и покачал головой. Этот город строил не я. Я не знаю, сделал ли бы его лучше, но это место мне всегда не нравилось. Оно больше походило на лабиринт, в котором люди путались, с трудом находя свои небольшие бетонные коробочки, для того, чтобы как обычно — зажечь в них свет. Я привязал Мальву к фонарному столбу и цокнул шпорами по выщербленному асфальту, который съел место для красивого зеленого газона. Я бы сделал иначе.

Я подошел к невысокому зданию и приложил ладонь к его стене. Я умел слушать города. Умел слушать дома. Умел их чувствовать. Этот дом устал. Он жил слишком долго и ему давно уже пора было уступить место новому. Но он держался. Это был хороший дом. Добрый и честный. Он умел хранить тепло и радость. Делал это стойко, и будет делать это до тех пор, пока у него хватит на это сил. Я погладил мокрую шершавую стену. Вокруг моего мира нельзя было построить стен, но стены нужны были другим. Стены нужны были мотылькам. Насколько бы это ни было странным и загадочным, но мотыльки носили в небесной иерархии высший ранг, хотя мало кто из них знал об этом. Все, что делали прочие иерархи — они делали это для мотыльков. Может быть, не всегда руководствуясь их желаниями и чаяниями, но, в конечном итоге это было так. Кому бы нужны были архитекторы, если бы их города были пусты? Мотыльки порождали учителей, проводников, титанов. Если они сами не оставляли следов, то кто то это учился делать идущий следом. Я присел на бетонную ступень крыльца и снял кожаные перчатки, подставив под небесную морось ладони. Набрав небесную влагу в пригоршни, с силой растер лицо. Даже здесь. Всего лишь на пороге чертогов Алехана приходил покой. Я не знаю с чем, и как это было связано. У нас с ним не было ничего общего, ни дел, ни путей, ни дорог. Однажды встретившись, мы уже не могли расстаться. Наверное, так бывает те только с девами, но и с мужами? Он всегда был мне рад. У меня были ключи от его дома. Он радостно показывал мне то, как он учится оставлять следы. Он рассказывал мне о своей любви, делах, мечтах и чаяниях. Я тяжело вздохнул. Мечта у Алехана была всего одна. Вылечить больное сердце матери. Для этого он жил. Поэтому он и умер. Доспехи мечников, так же как и их мечи не куют оружейники. Они вырастают сами. Алехан был убит кем-то из злобы зависти или жадности. Я не знал причин. Я спрашивал о нем Диану, но она сказала, что никто так и не нашел двух медяков для того, чтобы положить их ему на глаза. Боль утраты оказалась настолько сильной, что сердце стало отторгать ее все больше и больше, обрастая сталью доспехов, кольчужным обвесом, шлема с острым коротким шишаком. Я посмотрел на тыльную сторону своей ладони. Сталь появилась даже здесь. Я постучал закаленной пластиной о железо ограждения подъезда. Послушал гулкий звон. Я не хотел подниматься в чертоги Алехана. Просто потому, что он спал, и я не хотел тревожить его сон. В его крохотной квартире как обычно должно было бы пахнуть карвалолом. Его мать, охая и постоянно хватаясь за грудь, часто говорила — Я так вам ничего и не приготовила, мальчики. — Я задумался. Да, Алехан после того как уложил мать спать пришел на кухню к простой незавершенной трапезе. Мы так и не начали ее. В прихожей зазвонил телефон. Он вышел, о чем долго и яростно спорил и… Не вернулся. Я вышел из кухни и увидел его спящим в углу, прижавшим к уху телефонную трубку. Он сказал, что не спит уже третий день, потому, что приступы боли у его матери не прекращались слишком долго. Но… Хлеб на столе. Кусок получерствой черной булки, который мы разломили пополам, но так и не начали есть. У меня вспотели ладони, и я вытер их о кожаные походные штаны. Здесь и жизни спустя это что-то значило. Я покачал головой, сетуя и ругая себя последними словами. Как же это могло ничего не значить? Я быстро поднялся на ноги, и в три прыжка преодолел два пролета. Света в подъезде не было, но дорогу в чертоги Алехана, мне не забыть никогда. Я достал ключи и осторожно открыл двери. В квартире горел свет и Алехан спал, прижав телефонную трубку, свернувшись калачиком и поджав под себя ноги как ребенок. Стараясь не сильно звенеть шпорами, я осторожно прошел на кухню. Посмотрел на стол. Да, все просто. Две рюмки водки, и преломленный хлеб. Я взял эти два небольших кусочка и приставил друг к другу. Разумеется, они совпали. Я осторожно положил их себе в сумку. Зашел в спальню Алехана. Взял с постели клетчатый шерстяной плед. Вышел в прихожую и укрыл его. Присел на корточки, разглядывая доброе почти детское лицо. Даже доспехи не могли унять тяжкую боль в груди. Скольких же я потерял за все свои жизни? Скольких же Перевозчик перевез через белую реку. Я поправил плед на его плече. Здесь в своих чертогах он так и будет спать, прижав к уху телефонную трубку. До тех пор пока я жив. До тех пор, пока Перевозчик не начнет деловито шарить в моих карманах. Я вышел на лестничную клетку. Осторожно прикрыл дверь и запер ее на свой ключ. Вздохнув, спустился во двор. Под ртутным фонарем, который давал четкие черные тени, стояла Мальва. Возвращаться нужно не куда-то, а к кому-то. Похоже, было на то, что во всех вселенных, во всех мирах, сейчас я был нужен только ей. Я вдел ногу в стремя. Легко поднялся в седло и дал шпоры.

До истока жемчужного ручья стояли еще три чертога. Но самым дорогим из них были чертоги Кима. Я уходил на юг не только в поисках утерянного. У меня были свои обеты, и я не забыл о них. Отдать дань чести тем, кто дал тебе имя, было для меня значимым. Кем бы я был и какими путями шел, если бы не они? Учителя: Ким, Король, Зрячий Ангел. Каждый нашел во мне то, что без них в себе я бы не услышал. Уметь слушать других более чем важно, но мы забываем все, если перестаем слышать себя.

Это было недалеко. Я обогнул хмурую скалу изнанки мира и вышел из теней прямо у порога его чертогов. Спешился и осторожно приоткрыл тонкую фанерную дверь, выкрашенную зеленой краской.

Крепко пахло кожаными матами. Потом разгоряченных крепких мужских тел. Железом и резиной. Чертоги Кима были спортзалом. Ким давно стал туманом на северном берегу белой реки. Но здесь он живет до сих пор. Здесь он всегда мой первый учитель, проводник, третий небесный иерарх. Тот, кто впервые произнес мое имя. Я склонил голову в почтении и слушал.

— Бегом! Марш! Кувырок через голову — раз. Бегом! Марш! Кувырок через спину — два! Падаем на бок. Руку вперед — Раз! Встали! Падаем на спину руки в стороны. Два! Встали! Падаем на живот! Поджали ногу! Раз! Встали! Бегом! Марш!

Ким, с суровым округлым лицом, короткой стрижкой, темных почти черных волос. Крепкий как дуб. Похожий, в своих резких и точных движениях на закованного в броню краба, стоял в центре круга, который образовался из обучаемых бойцов. Он часто от нетерпения или недовольства подергивал левой ногой обутой в борцовку с носком смешно задиравшимся вверх. У Кима не было пальцев на левой ноге. Только это нисколько не мешало быть Кимом. Я смотрел на себя, запыхавшегося, обливающегося потом, с пунцовым от усилий лицом. И считал. Я упал — раз… два… три… десять… сто…

Ким первый из учителей, произнесших мое имя вслух. Имя всегда живет внутри тебя. Оно как ты сам, только еще не рожденный. Имя видят только учителя. Только им дано разбудить его. Только имя порождает тебя заново… Как просто спросить себя кто ты? Как сложно иногда ответить на этот вопрос. Серж, с которым мы сойдемся в схватке и бегущий за моей спиной, спотыкаясь, и так же как я, падая, был выше меня на голову и в полтора раза шире в плечах. Это сейчас он не был бы для меня достойным соперником. Но тогда. Тогда я пришел к Киму за победами. Или хотя бы за их отблесками. У меня были враги и соперники. Ким учил побеждать. Побеждать. Через пот кровь страдания и боль. Ким учил, прежде всего, падать. Потому, что — так или иначе, ты будешь побежден. В любом случае кто-то окажется сильнее. Вопрос всегда оставался одним и тем же — Что ты будешь делать после этого? Бой с Сержем, в котором я повредил руку, будет позже. Гораздо позже. Да я сумел прижать его к ковру, и взять на болевой прием со сломанным суставом. Я победил и Ким прогнал меня за такую победу, но когда хирурги собрали мне руку заново, Ким пришел в больницу с тремя апельсинами. Молча, посидел рядом с кроватью. Оставил пакет на тумбочке и, уходя, просто сказал — Мастер, больше мне тебя учить нечему. Тогда я и понял, чему на самом деле учил меня Ким.

Я достал из-за спины свой клинок и опустился на одно колено. Как же они становятся дОроги. Учителя. Но, почему только спустя годы и жизни? И только после того, как Перевозчик отвезет их тени в туман на северном берегу.

Мой меч тоже ковал Ким. Ковал своим хрипловатым натужным голосом. Я его слушал. Слушал как когда то. Очень и очень, давно.

— Кувырок! Падаем! Кувырок! Встаем! Кувырок! Падаем… Падаем… Падаем… Встаем!!!

Чертоги таяли. Уходили дальше по течению жемчужного ручья на юг. Я не стал догонять их. Жемчужный ручей никогда не останавливается и никого не ждет. Не ждет даже тех, кто ищет новые тропы Терры. Я встал, оказавшись снова в серой мороси низкого неба. Верная Мальва стояла рядом, помахивая хвостом. Я вложил клинок в ножны и забросил их привычным жестом за спину. Совсем недалеко были чертоги Короля. Мне не нужно было даже скользить среди теней для того, чтобы добраться до них. Я вдел ногу в стремя. Поднялся в седло и легкой трусцой направил свою лошадь вдоль дороги, покрытой потрескавшимся асфальтом. Мимо и сквозь меня, освещая темные коробки зданий яркими фарами, проносились редкие автомобили. В окнах мотыльков, как и сотни лет назад горели желтые светильники. В чертогах Короля я должен был вернуть ему кольцо, которое Перевозчик мне передал и вновь услышать свое имя. Король был особенным учителем. Особенным проводником. Он не давал повода и не создавал желания быть на себя похожим как Ким. Я усмехнулся. Да. Все кто приходил к Киму, хотели быть похожими на него. Часто копируя его голос, походку или движения. Хотя это мало помогало его ученикам в боевых искусствах. Тело у каждого свое и управлять им каждый учился по-своему. Ким просто рассказывал, как это сделать. Король в тех, кто к нему приходил просто верил. Верил, каким-то абсолютно незыблемым убеждением в том, что каждый из нас уникален и талантлив. Нас было не много. Всего десять учеников Король принял в свою, святая святых — обитель, заставленную множеством железных шкафов, утыканных мерцающими огнями, кнопками и переключателями. С зелеными экранами на столах, по которым бежали строчки значков его волшебного языка. Он учил понимать язык машин и разговаривать с ними. Именно он видел настолько далеко, что угадывал кварцевые сады Ши за сотни, а может и тысячи лет на север. Именно потому, что об этом рассказал мне Король я и не ошибся дорогой в поисках домика под красной черепичной крышей. Да с дороги из желтого кирпича невозможно сойти, но нужно, чтобы она просто была.

Я соскочил на кафельные тротуарные плиты перед застекленным крыльцом, похожим на аквариум. Оставил Мальву в поводу, поднялся по бетонным ступеням и пошел гулкими запутанными коридорами в чертоги Короля. Король всегда задерживался до позднего вечера, и у меня не было сомнений в том, что я его застану.

Я остановился перед высокими створчатыми дверями и почему то рефлекторно шаркнул ногами, словно вытирал с них грязь. Да… Так было. К Королю все и всегда входили, тщательно вытирая ноги о мокрый коврик перед дверью. Это было необходимо для того, чтобы умные машины не реагировали на статическое электричество накопленное одеждой за день. Через какое-то время, это шарканье ногами перед дверью перерастало в ритуал и знак особого почтения, похожее на поклон учителю.

Я потянул высокие створки дверей на себя, и они открылись с жестким скрипом плохо смазанных петель. Король, как и всегда, сидел за мерцающим зелеными огнями выпуклым экраном, по которому бежали буквы языка машин. Он даже не обернулся, вероятно, узнав меня по шагам.

— А. Это ты, Мастер? Что ты принес мне на этот раз? — Я подошел к его столу, и, стараясь не греметь доспехами и оружием, развязал свой кошелек, достал золотое кольцо и положил его перед Королем на стол. Он посмотрел на него с удивлением.

— Где ты его взял? — Я пожал плечами. Зачем ему было знать о нашем разговоре с Перевозчиком. Король засуетился, вдруг снял пиджак и оторвал от края рубашки тонкий длинный лоскут. Скрутил его в бечеву и продел в кольцо. Быстро надел на тонкую шею и прижал к груди. — Я любил ее… — Словно, прося у меня за что-то прощения, проговорил он.

— Я знаю, Валерий Константинович.

— Ты что ни-будь хочешь? — Он посмотрел на меня сквозь старые круглые очки, перевязанные посередине медицинским пластырем.

— У меня есть шоколадное печенье. — Я кивнул головой. Снял шлем и положил его рядом. Входить в его чертоги с покрытой головой не позволялось никому. Король суетливо, так и не надев пиджак, включил серебристый пузатый электрический самоварчик. Проверил, есть ли заварка в маленьком фарфором чайнике с розовыми цветами и досадливо поморщился.

— Мало заварки. Ничего? — Я не отвечал и просто смотрел в его лицо. Смотрел и улыбался.

— Зато вода из перегонного куба. Чистейшая. Как из родника. — Король был самым любимым моим учителем, хотя может быть и не самым главным. В нем не было силы, которая есть у учителей. В нем жил свет. Особенный свет. Тот, который был дарован избранным. Он был неловок и угловат. Иногда складывалось впечатление, что его стригли не ножницами, а газонокосилкой. Он всегда забывал надеть галстук и носил его в кармане. Он приезжал в университет на велосипеде, зажав одну из штанин бельевой прищепкой для того чтобы ее не замотало в цепь, и всегда забывал убрать эту прищепку с брюк. Я снял со спины клинок и тихонько положил его на пол. Здесь мне ничто не угрожало.

— Да! Вот! — Король поднял, откуда с пола рыболовный рюкзак, с которым никогда не расставался. Вывалил из него на стол целую груду справочников и книг. Вытащил один и протянул мне. — Я давно хотел тебе его подарить. — Я взял книгу в коричневом переплете и положил в сумку. Она была мне не нужна. Я хороший ученик и я знал язык машин. Мне не нужны были переводчики вроде этой книги, но отказать Королю я не решился. Я улыбнулся снова. Авторитет велосипеда, на котором приезжал Король, был абсолютно непререкаем. Студенты вытаскивали его из разных углов, в которых его бросал Король, и ставили на парковку, ближайшую к крыльцу. Чайник закипел, и Король стал наливать мне в чашку, что-то похожее на слегка подкрашенную воду. Я пожал плечами. Зато с шоколадным печением. Он налил чая себе и сел напротив. Пил дуя на кипяток, раздувая щеки.

— Слушай, Мастер! — Он удивленно посмотрел на меня сквозь толстые стекла очков. — Скажи мне, кто из нас профессор? Я или ты?

— Разумеется, вы… — Я отправил в рот коричневый кругляшок печения и запил его горячей водой, в которой вкус чая, в общем, отсутствовал.

— Тогда расскажи мне — как у тебя получилось объяснить машине, то, что я тебе поручил? Я не думал, что ты справишься. Но, я хотел, что бы ты справился. И… — Он поднял указательный палец вверх. — Я не понимаю как, но оно работает, Мастер! Ты представляешь? — За этим, собственно, я и пришел в его чертоги. За этой короткой фразой. Я снова должен был услышать свое имя. Меня ждали серые тени, и я очень боялся потерять его там. Я вспомнил Короля перед огромной зеленой доской, исписанной, цифрами и формулами. В аудитории стояла гробовая тишина, не смотря на то, что собрались группы со всего факультета и у каждого из студентов были свои дела, которые они привыкли решать во время лекций. Но, только не тогда, когда у доски, перепачканный мелом, стоял Король. Он воодушевленно рассказывал нам, почти засыпающим от усталости проводникам, о Эо, богах второго перехода и почему в наряде Эо у бабочек хрустальные крылья. Мы слушали его, открыв от удивления рты.

— Ты не будешь против, если я лягу спать? А? — Король допил чай. Поставил чашку на поднос вверх дном и напряженно смотрел на большие круглые часы на стене.

— Лекция в семь тридцать. Уже полночь. — Я быстро поднялся из-за стола. Взял меч и перекинул его за спину. Надевать шлем на голову я не стал. Это можно было сделать и в коридоре.

— Представляешь, Мастер? — Король вытащил из-за стеллажа раскладушку с двумя простыми байковыми одеялами, и плоской подушкой в серой наволочке.

— Я все никак не успеваю на метро. — Он присел на постель и стал стягивать рубашку. — Приходится ночевать здесь. — Я сделал назад два шага. Поклонился Королю и вышел за скрипучие двери его чертогов. Я знал, почему он не шел домой. Уже как год дома ждать его было некому.

Я вышел в коридор, аккуратно прикрыв двери в чертоги Короля. Я услышал свое имя. Я вернул ему кольцо. Обеты были исполнены. Я не нашел здесь то, что можно было считать утерянным. Но, то, что я сделал, было важным. Не знаю было ли это важным для Хартленда, но для меня однозначно. Тропы проводников редко петляют, и вряд ли у меня получится заглянуть сюда еще раз. Я натянул шлем на голову и пошел по гулким коридорам, выбивая шпорами искры из бетонных полов.

Быстро спустился по лестнице, пройдя стеклянный холл «аквариум». Осмотрелся. Король как обычно забыл свой велосипед у лестницы. Не порядок. Я улыбнулся. Его место на парковке ректора. Я взял старый облупленный аппарат для езды на двух колесах, и водрузил его на очерченный белой краской кусок асфальта. Королю полагается трон. Пусть это и будет его троном. Хотя бы так.

Мальва стояла рядом, опустив голову и пытаясь, что-то собрать языком с асфальта. Ее давно нужно было покормить. Она смотрела на меня своими огромными фиолетовыми глазами с укором. Да, милая, я помню. Я покрутил головой. Ближайший луг с сочной травой был в том месте, где родился мой оруженосец. Там сияло солнце. Щебетали веселые птицы, и росла сочная луговая трава. У его чертогов не было стен. Я легко вскочил в седло и поехал вдоль асфальтовой дороги с запаркованными на обочинах автомобилями туда, где были тени. Луна огромным ртутным шаром висела в черном ночном небе. Город спал. Мотыльки погасили свои огни в окнах. Только на отдаленной трассе слышался шум непрерывного потока машин. Лунные тени не были чем-то особенным. Я не часто пользовался ими для того, чтобы двигаться дальше вдоль жемчужного ручья. Тени, отбрасываемые пламенем костра, или ярким солнцем были теплее. Лунные тени были изнанкой изнанки реального мира. В них было холодно, и всегда шел мелкий противный снег. Деревья не уступали дорогу, распластав над головой колкие сухие ветви. Не было слышно голосов ночных птиц. Не светились болотные гнилушки. Жемчужный ручей притухал и становился серым. Мальва тоже не любила лунные тени. Но ждать утра или разжигать костер посреди города мне не хотелось. Я дернул повод, и мой конь послушно вошел в клин тьмы, отбрасываемый угловатым кирпичным зданием. До чертогов оруженосца скользить среди лунных теней было совсем рядом. Я нашел из них выход и дал Мальве шпоры. Она вскинула голову. Перешла на галоп и выпрыгнула под яркое слепящее полуденное солнце. Я резко осадил ее. Спешился и, держа в поводу, вкусно вдохнул свежий воздух и хрустнул шейными позвонками. Снял с нее уздечку и отправил пастись на лужайку. Нам долго еще петлять по теням и пределам. Пусть отдохнет и насытится. А у Мастера, как всегда — еще есть дела.

Это было здесь. Неподалеку от трехэтажного здания, выкрашенного белой краской под двухскатной крышей из волнистых кровельных листов. Вдоль него тянулся длинный дощатый забор, огораживающий ровную посадку высоких тополей. Здесь родился мой оруженосец.

Они рождаются внезапно, приходят из «ниоткуда». Из невнятной, неосязаемой толпы твоих, то ли врагов то ли друзей, то ли просто тех, кто идет тенью через свою жизнь, не оставляя после себя ни следов на песке, ни идущих следом. Ни-че-го. Не отражаясь в жизнях прочих, не оставляя даже скорби после того как Перевозчик перевезет их тела через белую реку. Я вспоминал их лица. Но ни оно из них не оставляло после себя никаких ощущений. Ни радости, ни тепла, ни даже злобы или неприятия. Пустые лица. Пустые души. Пустые тела.

Я снял клинок со спины. Шлем. Панцирь. Повесил оружие и доспехи на забор. Бой предстояло вести без оружия. Я никого не хотел тяжело ранить или тем более убить из тех, кто предстанет предо мной. Для их гибели не нужно было оружие или битвы. Тени уходили в белый туман на северном берегу сами. Даже Диана брезговала их телами, и Перевозчик морщился, перевозя так и не родившихся людей через белые воды. Они опивались тяжелым дурным зельем, туманящим разум, и гибли от него. Они ввязывались в бои без цели, без правды, без права на битву. Мне они были непонятны. Я принимал их существование в этом мире как неизбежное. Как неизбежное ни добро, ни зло. Определить и понять, кто они для меня не представлялось возможным. Только потом пришло определение — стая. Да. Что то похожее на особенный организм, то ли пытающийся доказать свое право на существование, то ли пытающееся уничтожить тех кто ей не принадлежал. Неизвестно. Терра порождала их и, наверное, так и должно было быть. Свет всегда рожает тени. Если ты не знаешь что такое плохо. Как ты отделишь его от того, что хорошо? Однако проблема света всегда заключалась в том, что тьма не способна его породить. Хотя…

Я прошелся вдоль забора, оглядываясь по сторонам. Неторопливо разминая тело. Делал полувзмахи руками. Приседал, разгоняя кровь в затекших ногах, я слишком долго не покидал седла. Нашел удобно место для обороны и осмотрел стаю. Да, одни пришли для того, чтобы уничтожить меня. До того как оказаться здесь в чертогах оруженосца я уже прошел обучение у Кима. Я вылечил руку и находился в неплохой физической форме. Я не боялся стаи, мне, почему то было жаль каждого из них. Возможно, если бы они относились к своей жизни иначе — их судьбы тоже были бы другими, но было, так как было, и, наверное, по-другому, просто не могло быть.

Для того, чтобы победить стаю не нужно биться со всей стаей. Стая никогда не набросится на тебя если не почувствует, что ты слабее их вожака. Вожак, разумеется, был один, и он был моей целью и моей задачей. Он был выше меня на голову и гораздо шире в плечах. Сильнее физически, но это скорее мешало ему, чем помогало. Управлять тяжелым телом гораздо сложнее, чем поджарым сухим и жилистым. Таким, какое было у меня. Здесь мне не нужен был меч. Я не хотел никому наносить тяжелых ран или увечий. Достаточно было свалить вожака на землю, или нанести рану, из которой просто потечет кровь. Я не боялся крови. Давно не боялся. Ким ничего не делал наполовину, и я был хорошим бойцом.

Я отошел к забору, прикрыв этой преградой спину, для того, что бы стая, не решилась, вдруг окружить меня со всех сторон. У кого ни будь из них атаковать меня со спины, считая ее незащищенной, желание все-таки могло бы возникнуть. В этом случае, мне было бы победить гораздо сложнее. Стая набрасывается сразу вся, если тебя собьют с ног. Я осмотрелся и остался доволен расстановкой сил и условной диспозицией боя. Вожак, разумеется, выйдет первым и начнет разговор для того, чтобы ободрить стаю. Вожак не слушает того, что ему говорит условная добыча стаи. Пытаться, что ему объяснить, договориться или найти компромисс бессмысленно. Стая всегда работает на уничтожение тех, кто ей не принадлежит. Те, кто вне стаи и есть ее добыча.

Я осмотрелся и пересчитал желающих вцепиться мне в глотку. Три. Пять. Десять. Те, кто был смелее, держались вожака. Те, кто побаивались, прохаживались поодаль. Стая так охотилась всегда. У вожака всегда должна быть свита. Двое редко трое более крепких бойцов. Я усмехнулся. Стоявшие совсем далеко были готовы к любому исходу. Либо, удирать, сверкая пятками, если вожака собьют с ног, либо добраться до меня первыми, если, упаду я.

Я расслабился. Встряхнул руками, переминаясь с ноги на ногу. Ощутил каждую клетку своего тела, каждый мускул. Они мне понадобятся все. Все разом.

Биться со стаями нужно уметь, стаю побеждают страхом и не чем иным. Если в вожаке пробудить ярость, когда он уже не будет считать своих ран, стая тоже не будет считать раны и бросится вся. Со всеми, мне, разумеется, не справиться, даже, если я очень этого захочу.

Я осмотрелся еще раз и встретился взглядом с вожаком. Тот вышел вперед, оставляя дистанцию, с которой я не мог атаковать и, разумеется, начал говорить.

Что он говорил, я не слушал. Это не имело никакого значения. Я смотрел, как реагирует стая на призыв вожака. Стая стала собираться в клин. Это было плохо. Это означало, то, что я не первая их добыча и у стаи есть опыт побед. Они верили в своего вожака и, вероятно, он до того как биться со мной всегда одерживал верх. По крайней мере, не один раз. Что же. Теперь я знал о стае многое, и многое мог ей противопоставить.

Первое, что нужно было сделать — это убедить стаю в моей неуязвимости. Это порождает в стае сомнение. Никогда не знаешь кто перед тобой. Ну, а сомнение — это всегда преддверие страха. Я ушел от прямого удара в лицо, и не стал перехватывать кулак для того чтобы сломать руку вожаку. Это было лишним. Уходя от ударов, я уничтожал в стае главное — авторитет вожака и веру в его непобедимость. Я уходил от одного удара от второго третьего. Один удар я пропустил вскользь, и он разбил мне губу. Стая взвыла от радости. Вожак не умел биться, и это меня выводило из равновесия. Невозможно было предугадать следующее его движение. Что же. Придется обойтись с ним как со зверем. Сильным опасным, но глупым. Я перехватил повторный удар вожака и, повернувшись к нему спиной, легко перебросил его через себя. — Очко! — Выкрикнул бы мне Ким. Но бой был настоящим, и удерживать вожака на земле было нельзя. Стая людей ничем не отличается от стаи гиен. Нельзя быть ниже их взгляда. Встать на колено или просто присесть на корточки. В их глазах — это поражение. Жертва пала и ее можно рвать. Всем вместе. Я уходил от ударов. Сделал еще два броска, не причиняя вожаку особых страданий, и смотрел на поведение стаи. Это было самым важным. Клин распался. Те, кто стоял поодаль, стали отходить еще дальше и покидали стаю. Вот их осталось всего семеро самых верных вожаку и самых стойких. И тут случилось то, чего я так долго ждал. За моей спиной. Со стороны большой поляны с уже пожухлой от солнца травой бежал и кричал, срывая голос, мой оруженосец.

— Вдесятером на одного нечестно! — Он нашел, где то по дороге небольшую кривую палку и размахивал ею из стороны в сторону, надеясь вероятно, своими криками и взмахами распугать стаю. Он бросился на вожака и получил прямой и жесткий удар в лицо. Упал. Снова вскочил, создавая сумятицу и неразбериху. Он не умел биться, он дрался. Бессистемно без тактики, не экономя ни сил, ни дыхания. Он совершал бесконечное множество хаотичных движений. Махал своей палкой и создавал больше проблем, чем помогал мне, он расстраивал мою игру и подвергался большей опасности, чем я сам. Бой нужно было завершать. Так или иначе. Я закрыл оруженосца своим телом, убирая его с линии атаки вожака, и нанес вожаку тяжелый удар в подбородок, вложив в него всю массу всего своего тела. Вожак попытался, что-то сказать, но рухнул кулем мне под ноги. Я досадовал. Я перестроил бой и один из стаи успел все-таки зайти за спину. Тяжкий удар в позвоночник, я пропустил, хотя и понимал, что мне его не избежать. Поворачиваться спиной к стае было нельзя, но выбора не было. Я развернулся и ударил нападавшего, кулаком в челюсть. Тот взвыл от боли. Отскочил на пару метров и бросился бежать. Стая оказалась слабее, чем я думал. Двое поверженных. Вожак и кто-то из его свиты были ощутимыми потерями. Стая собралась в круг в пределах недосягаемости для моих атак, и, переглянувшись, стала таять один за другим, покидая поле боя. Последним, злобно оглядываясь в мою сторону, пошел восвояси вожак.

Запыхавшийся, полный удовлетворения и ощущения собственной победы, оруженосец склонился над моим лицом и поцокал языком над ссадиной на губе, из которой проступила кровь. Наверное, ему показалось, что он спас меня, хотя на самом деле все было — наоборот. Стая нападает на того кто сдался вне зависимости кто это на самом деле. Мечник, оруженосец, дева. Если бы он споткнулся, то рвать на куски начали сначала его, потому, что он был слабее меня. Я улыбнулся и похлопал его по плечу.

— Ты, молодец. Спасибо… — Оруженосец, светясь от радости, гордо выпятил грудь.

— Ты зови, если, что… — Я, улыбнувшись ему как ребенку, кивнул. Он легко вздохнул и переполненный внутренним ощущением исполненного долга, вприпрыжку побежал по едва заметной тропке, вероятно ведущую к его дому. Он падет. Мой оруженосец. Я успею попрощаться с ним, и посидеть в тишине вспоминая его голубые доверчивые глаза и круглое лицо. Рано или поздно мы все падем под ударами черного меча. Но, пока…

Я посмотрел на бесполезную палку, которую он бросил за ненадобностью. Если бы он был мечником, то не оставил бы ее, и палка превратилась в какое-никакое, но все таки, оружие. Но, он был оруженосцем и бросил ее под ноги, считая, что война закончилась. Для мечников война шла всегда. Я поднял ее, кривую суковатую, легкую, совершенно бесполезную в бою и поднес к глазам. Была ли она тем, что утеряно? Как знать? Я достал из кошелька тонкую бечеву. Сделал из нее петлю, перетянув палку, и повесил себе на пояс. Улыбнулся, вспоминая голос оруженосца. — Зови, если, что. — Посмотрел на палку — Пригодится, если, что…

Я посмотрел убегающему по тропке оруженосцу, который постоянно оглядывался, словно проверял все ли со мной в порядке и помахал ему рукой вслед. Я буду тебя помнить…

Стая давно рассыпалась и растеклась по окрестности разбитая и униженная. Она не представляла для меня уже никакой опасности. Похлопал по тугому крупу Мальву. Она откликнулась на ласку и, подняв голову, посмотрела на меня. С хрустом дожевала одуванчик, который смешно торчал из ее губ, и почти с охотой влезла в уздечку. Я неторопливо надел панцирь, шлем. Привычным движением забросил за спину клинок. Легко вскочил в седло. Дальше путь лежал вдоль ручьев моей крови. Чертогов учителей и павших по течению ручья больше не было. Я и так уже забрался слишком далеко. Но предстояло идти еще дальше. Белое здание под ярким солнцем отбрасывало достаточно теней для того, чтобы можно было уйти, не зажигая огня. Мальва, спокойной рысью везла меня навстречу черному пятну, упавшему от угла белой трехэтажки. Я притормозил, натянув повод, и осмотрел неказистое здание почти с любовью. В этой школе я получал первые свои уроки. Здесь начал расти рубиновой рукоятью мой клинок. Здесь я впервые посмотрел на дев совершенно другими глазами. Все начиналось здесь. Все было в первый раз. Все это было. Когда то очень и очень — давно. Я жестко всадил Мальве шпоры, и она одним прыжком бросилась в тени.

В тенях было уже привычно мрачно. Небо опускалось совсем низко, солнце было тусклым и почти не освещало дорогу. Жемчужный ручей был заметен своим пылающим серебристым потоком, где то совсем далеко. Я напряженно смотрел под копыта Мальвы, ступающей осторожно по коричневому мху, в который вросли редкие камни и чахлые сосенки, и высматривал ручьи с красноватой водой. Их можно было видеть только отсюда из черных теней, и они вовсе не были столь ужасны, как о них говорили многие. Ручьи крови выглядели отсюда как сеть ручьев и проток, наполненных ржавой жидкостью, но по ним текло то, что связывало в единое целое весь Хартланд. Родство крови. Вот что означали эти ржавые ручьи. Они сходились и расходились. Где-то сплетаясь, а где-то останавливая свой бег навсегда. Однако. Любой камень. Ветка дерева совершенно случайно могли перекрыть его, и тогда… Я остановился в том месте, где мой ручей делал по своему течению крутой поворот, соскочил на землю и присел. Осторожно убрал с воды, опавшие почти черные листья, и пристально всмотрелся в собственное отражение. Шлем, его кольчужный обвес латы медленно растворялись, и я вернулся туда, где все это произошло.

Никто еще не называл меня Мастером, и я как все дети родителей-мотыльков, бегал за такими же как я, играя в вечные догонялки. Купался в глубокой холодной реке, и, однажды, совсем для себя неожиданно по неосторожности или глупости заплыл слишком далеко. Я опустил ноги вниз в надежде найти опору, и не ощутил под собой спасительного дна. Это потом. Дни напролет, поднимая тучи брызг, я учился плавать, раз за разом, преодолевая именно эту реку. Словно старался победить ее. Отомстить ей за свой ужас. Но, тогда я не почувствовал под ногами спасительной тверди. Я ушел под воду с головой. Задержал дыхание и видел солнце, светившее сквозь желтоватые волны прямо мне в глаза. Я понимал, что если я вдохну этот желтый свет — я погибну. Я опустился на самое дно. Оттолкнулся ногами. Всплыл над поверхностью и сделал вдох насколько возможно глубокий. Но, вода, безразличная, беспощадная, была сильнее меня, и я снова опустился на самое дно, пытаясь зацепиться хотя бы за, что, ни будь. Когда я всплыл в очередной раз, понимая, что этот раз будет последним, я увидел проплывающего мимо Влада. Обычного парня. Он просто жил не думая ни о чем. Ни о том, что было до него. Ни о том, что будет после. Он просто жил, как подорожник, неожиданно для всех, выросший у протоптанной в поле тропки. Он посмотрел на меня. Улыбнулся и толкнул в мою сторону, плавающую рядом, изъеденную водой корягу. Толкнул и поплыл дальше, по каким-то своим, наверное, очень серьезным делам.

Я опустил ладонь в ручей. Набрал целую пригоршню солоноватой воды и поднес к лицу. Мы не знаем, какой из наших поступков будет иметь великие последствия. Никто не знает. Влад просто толкнул в мою сторону кривую деревяшку. Благодаря этому, далеко на севере построены города, появились сотни полотен с яркими цветами, которые разъехались по всей Терре, в этот мир пришли четверо, идущих за Мастером следом. Всего лишь полусгнившая деревяшка. Как мало и как много. Я оставлял следы на песке серой пустоши. Влад не умел этого делать. Но были ли они только моими? Я достал из походной сумки бутыль, выпил немногое, что осталось. Стряхнул последние капли в мох и набрал в нее ржавую воду из ручья. Спасенная жизнь проводника, что-то должна значить. Очень и очень важное.

Я напился горьковатой с красным оттенком воды из бутыли. Подтянул Мальву за повод и попытался дать напиться ей. Она фыркала. Вытягивала мягкие губы. Но все-таки начала пить красноватую жидкость на самом деле похожую на кровь.

Когда Мальва напилась. Я снова взобрался в седло и двинулся дальше, стараясь не потерять петляющее узкое русло. Мой ручей перетекал в ручьи идущих впереди Великой Хельги и Алексиса. Я помнил, что в одном из его резких и крутых изменений русла он мог прекратить свой бег. Это было по протоку крови Хельги. Там где сплетались потоки Солы и Железного всадника. Там мне нужно было сделать важное. Выйти из теней и отдать дань почести своему смертельному врагу и врагу Хартланда. Иногда бывает и так. Я ехал не спеша, отдавшись своим мыслям и воспоминаниям.

Мне вспомнилась дама, которая плакала от того что щенок французского бульдога у нее на руках озяб и дрожал. Это было давно. Еще во второй моей жизни и я с трудом вспомнил этот эпизод. Но он все-таки застрял в памяти, хотя я гнал его, и не хотел делать частью своих воспоминаний.

Разумеется, я дал свой шарф для того, чтобы спрятать щенка от промозглого ветра, дувшего с Невы, и проводил эту женщину до ее дома. Когда я спросил — почему она не родила детей вместо того, чтобы носить на прогулку щенков, она посмотрела на меня круглыми от ужаса глазами.

— Молодой человек! Вы, наверное, не знаете, что дети — это больно и дорого. У меня вырастет живот. Грудь станет некрасивой и, наверное, выпадут волосы. И еще. — Она остановилась, тыкая меня пальцем в грудь, словно, произносила одну из надписей на скрижалях, сказала. — У меня наверняка испортятся зубы.

Я закрыл за ней дверь, так и не взяв свой шарф обратно. Я ничего не сказал ей, потому, что ничего не мог сказать ей. Потому, что бессмысленно было, что-то говорить ей. Она убила не только своих детей. Она уничтожила всех, кто был до нее. Она убила всех, кто мог быть после нее. Она нанесла Хартланду смертельную рану. Диана была не нужна. Пали десятки и десятки воинов просто от того что в сердце этой женщины поселился страх. Мелкий, пакостный, совершенно неопределенный страх, оказаться не такой как все. Или не такой как ее окружение или просто страх того, что кто то, может не одобрить принятое ей решение. Страх превратившийся в убеждение, что мир таков каким она его считает. Что он начинается с ее рождения и заканчивается где то там… Где то там… Там где ее грудь вечно высока. Там где ее лицо не пересечет ни одна морщина. Где то там. В блеске и кружевах, которые закончатся очень и очень быстро. И что же останется? Останется серая едва освещенная комната с согбенной старухой в истертом кресле. Собаки и… Да… Боль… Боль и жестокое, вечно жгущее сожаление, о том, что все могло быть совсем иначе.

Ким называл этот страх гонками за миражами. Бесконечной и совершенно бессмысленной погоней за ценностями, которые не являются таковыми. За суррогатами. За тем, что можно принять за действительно дорогое и настоящее. За собаками вместо детей. За красивыми картинками вместо настоящего крепкого здорового тела. За словами вместо поступков. За бесконечными грудами золота, за которое якобы можно было купить настоящую дружбу, любовь, преданность и честь. Кто-то перестает быть телом Хартланда, тем самым заражая его все больше и больше. Отравляя тех, кто еще стоит на посту. Убивая тех, кто еще не рожден.

Я поднялся в полугрезах над Хартландом и увидел эту рану. Она расползалась серой кляксой по его телу, захватывая все большее и большее пространство. Оголяя его до каменных костей. Уничтожая города и дома. Размывая дороги, и разбивая на куски мосты и дамбы. Города, которые построил Мастер, могли умереть от того, что кто-то боится того, что у него испортятся зубы. Бред… Я тряхнул головой, отгоняя дурные мысли. Именно поэтому, я двинулся вдоль ручья крови Великой Хельги, которая рожала Мастера в муках, корчась на куске льда трое суток потому, что потеряла с лишком много крови.

Хельга еще жива. Ей много лет и лицо изрезано морщинами. Волосы выбелены сединой, и глаза видят не так остро как прежде. Она потеряла многих. Но за ней след в след идут уже шестеро. У нее нет ни капли сожаления о прожитой жизни. У нее громадный кот, который ловит крыс и показывает ей кого он поймал для того, чтобы его приласкали. У нее до сих пор прямая спина, горящий взгляд воина и… как бы то ни было, великолепные белые зубы.

Я вспомнил ее совсем молодой. Она была прекрасна, как бывают, прекрасны женщины ее народа. Смоляная кудрявая шапка волос, большие зеленые глаза, сильное, стройное до черноты загорелое тело. Рядом Алексис с великолепной фигурой борца, голубыми глазами, аккуратным вздернутым носом. Они были замечательной парой, и у меня были причины гордиться ими обоими.

Я улыбнулся. Став взрослым, я очень полюбил красивых и умных женщин, похожих на Хельгу. И ни разу об этом не пожалел.

Порыжевший в тенях ручей был едва заметен. Он путался в траве. Тонул в кудрявых наростах мхов. Я терял его и находил снова. Тяжелые следы Великой Войны были уже заметны. Глубокие круглые ямы, заполненные болотной травой, были, когда то воронками от тяжелых авиабомб. То там, то здесь, смятые временем и ржавчиной торчали пустые основы тяжелых смертоносных орудий, противотанковых ежей. Уставшие жить, склонившиеся на бок огромные деревья с вывернутыми взрывами ветвями, все еще хранили в своих телах, рубчатые осколки снарядов. Где то совсем рядом должна была протекать речушка. Совсем узкая, но очень важная. Я с трудом вытаскивал ее название из своей уставшей памяти. Пустолова. Да. Почему то так, хотя в ней всегда было полно огромных, размером с лопату сазанов и карпов. Их ловят на дорожку. Длинную веревочку с грузилом и крючком, которую забрасывают на самую середину реки. Как можно дальше от берега. Туда где вечерами, собирается мошкара, и рыба, выпрыгивая из воды и, оставляя на ней аккуратные круги, быстро и аккуратно ловит их прямо в полете.

Я вышел из теней ближе на север, чем мне хотелось бы. Тени оставляли не слишком много примет и ориентиров. Много определялось мыслями и чувствами. Я думал о карпах, и Мальва скорой рысью вынесла меня мод малиновый закат. На узкую дорожку среди зарослей кукурузы, которая опускалась от небольшой глиняной хатки под соломенной крышей к реке. На крыше домика аист — символ мира и покоя свил свое гнездо и мирно стоял на длинных красных ногах, опустив голову, казалось — дремал.

Я правил поводом и лошадь спокойным шагом привезла меня к реке. Я натянул повод, не желая приближаться. Не желая участвовать и греметь своими доспехами нарушая покой и счастливую детскую радость, того, что видел. Нас было четверо, и мы были братьями. Я еще не был ни Мастером, ни даже мечником Хартленда. У меня не было ни оружия, ни доспехов. На мне были короткие холщовые штаны, простая рубаха. Я грустно улыбнулся себе на юге. — Причесаться бы. Алексис и Хельга часто приезжали в этот предел, привозя меня и Олега к детям сестер Хельги. Мы не различали ни кто мы, ни что мы. Нам нечего было делить, и у нас не было клинков. Мы ловили рыбу. Да. Тех самых огромных карпов, которые так любят вечернюю мошкару. Вадим и Валера бросали длинные лески в воду с наживкой. Место было заранее прикормлено и огромные рыбины охотно хватали жирных червяков, насаженных на крючок. Валера подсек одну из них и натужно вываживал ее для того, чтобы вытащить на берег.

Я — ребенок, спокойно присев у кромки воды ждал результата. Нет. Ни мне, ни всем нам четверым не была нужна эта рыба. Нам была нужна маленькая победа над рыбой, и мы ждали ее. Валера уставал, но очень старался и, в конце концов, вытащил, отчаянно сверкающего чешуей зеркального карпа на прибрежную траву. Он тряс рукой потому, что порезал пальцы о бечеву снасти. Ему было больно. Он кривился, но улыбался победно, потому, в этой маленькой мирной войне он победил, пусть и ценой своей крови.

Аист на крыше хаты громко заклокотал клювом. Мы резво собрали улов в большую плетеную корзинку, и, обгоняя другу — друга, бежали к хате, представляя себе, как нас будет хвалить Сола, когда увидит — насколько плетенка полна.

Я спешился и спрятался в зарослях кукурузы. Ничем я не хотел нарушить то, что видел. Ничего изменить. Ни мгновения, ни капли. Это было маленькое странное чудо, которое забывают многие. Странное потому, что далеко на севере все было иначе. Вадим и Валера приняли правду черного солнца и были смертельными врагами Хартленда. Значит и моими.

Я пропустил гомонящую четверку детей мимо себя и, ведя Мальву в поводу, спустился к берегу. Щемящее острое ощущение тоски не отпускало. Нужно было понять, что утеряно. Я подошел к самому срезу воды и осмотрелся. На серой утоптанной глине были заметны капли крови Валеры, которую он пролил, добывая пищу для нас. Для всех. Тогда это было слишком понятным и простым, для того, чтобы думать как то иначе. Правда была общей. Я поднял обрывок лески с крючком, на которой оставалась кровь нашей маленькой победы. Что может объединить больше, чем общая победа — пусть и над рыбой? Я смотал леску, в клубок и положил его в сумку. Посмотрел на низкое голубое небо. Здесь еще не шла война, и небо было чистым. Великая война была дальше на юге и у меня оставались обеты.

Мне нужно было туда, где все еще рвались бомбы и снаряды. Туда где под соломенной крышей с пустым гнездом аиста стоял угловатый тяжелый танк. Туда где Великая Хельга была еще маленьким комочком плоти в грязных тряпках с огромными голубыми как у всех младенцев глазами. Туда к самым горьким слезам Солы. Сола решила убить Хельгу, просто потому, что уже третий день не могла найти пищи и решила, что жизнь ее дочери не стоит тех страданий, которые она может испытать.

Я скрипнул зубами. Я слышал эту историю много раз, но никак не мог поверить в такое. Теперь я пришел на юг для того, что все увидеть собственными глазами. Хельга останется жива и будет спасена врагом Хартленда. Мой ручей крови именно здесь мог остановиться еще раз и не найти свое русло никогда. Я качнул головой, с трудом представляя себе, как же мне вообще удалось появиться на свет и насколько я должен быть благодарен многим и многим.

Длинная тень от высокого тополя прямо упала передо мной. Я взобрался в седло и направил Мальву в черное длинное с большой кроной пятно. В тенях я был не долго. Этот излом ручья моей крови был всего лишь в трех десятках лет на юг. Мальва, подгоняемая шпорами, выскочила из теней под жаркое солнце в небольшую тополиную рощу, в которой стояли палатки санитарного батальона. Я спешился. Привязал лошадь к тонкому дереву и посмотрел, где я оказался на этот раз. Нет, я не ошибся. Вокруг суетливо текла обычная фронтовая жизнь, если не учитывать того, что это была территория черного орла. Да. Хартленд опять воевал и теперь на его земли пришел народ принявший правду черного солнца. Его символом был паучий крест и орел с железными когтями. Тяжкая, правда. Правда гордыни, не несущая ничего кроме смерти и разрушений.

Мне не нужно было ничего менять здесь в этом изломе. Да и не особо я, что-то мог изменить. Мне хотелось просто понять и увидеть. Как и почему это произошло и хотелось оставаться незаметным. Палаточный городок отбрасывал достаточно много теней, и мне удавалось скользить по границам света и тени, появляясь перед теми, кто меня мог заметить, едва различаемым мороком.

Я вошел в большую приемную палатку как раз в тот момент, когда Сола пришла в нее для того, чтобы лекарь войска черного орла убил Хельгу. Она стояла перед ним на коленях, и ее слезы были не слезами скорби. Таких слез я еще не видел. Они текли из едва живых глаз, на каменном лице, за которыми, бездонным пламенем полыхала великая жертва, и разгорался гнев Хартленда, шевелились только губы. Сола говорила на языке Хартленда, но лекарь войска черного орла понимал его.

— Убей. Она все равно умрет. Ты знаешь, как это сделать не больно. — Она протягивала Хельгу лекарю, вытянув вперед руки и не склонив головы. Я подошел ближе, и, встав на границу тени, которая падала от большой простыни, посмотрел на лекаря. Мне всегда хотелось узнать кто он.

Невысокого роста, припадающий на правую ногу, полноватый человечек с круглыми очками на носу. Он ходил, пошатываясь по палатке быстро, словно рассчитывал все до дюйма, экономя свое время. Каждый шаг он делал с полным пониманием того, что он нужен. Когда то белый халат был в рыжих пятнах крови. Лекарь злился на Солу, и я пока не понимал почему. Он встал прямо перед ней. Взял Хельгу на руки и положил на стол. Быстро и аккуратно размотав тряпки, осмотрел крохотное тело. Что-то удовлетворенно крякнул и достал из кармана пачку папирос. Быстро прикурил спичками с чужой наклейкой и ушел за перегородку, оставив запах табак и лекарств. Сола ждала, стоя на коленях. Вернулся совсем скоро, неся в руках булку черного хлеба, соску с молоком и склянку с белым порошком. Таким порошком обычно присыпают мозоли и мелкие раны для того, чтобы кровь свертывалась быстрее.

Он поставил пузырьки на стол, быстро обсыпал Хельгу лекарством, и бросил окурок на вытоптанную траву. Заговорил ломано на языке Хартленда, крича и брызгая слюной, словно у него отнимали самое дорогое.

— Это не моя война!!! Пусть бьются наши и ваши орлы, если им того захотелось! — Он протянул булку хлеба Соле. Она с удивлением поднялась на ноги. Черное пламя погасло в ее глазах. Она недоумевала.

— Ты будешь есть для того чтобы ее кормить!!! А киндер должен жить!!! — Он дал Хельге соску, и та жадно присосалась к ней, словно в ней было не молоко, а живая вода, хотя сейчас молоко было, пожалуй, гораздо важнее.

— Киндер должен жить! — Эту фразу я слышал от Хельги сотни раз. Простая, правда, о сокровенном, но, что-то в этом лекаре было не так. Он не походил на других. Его правда была особенной. Он встал над столом округлил плечи и смотрел, как Хельга выпивает молоко. Да. Я встречал внесистемных иерархов, но чрезвычайно редко. За все свои три жизни, может быть, их было всего два или три. Я разглядел серебряную звезду с кругом и треугольником с вершиной вниз на его плече. Круг, обозначал вселенную, а треугольник с опущенной вниз вершиной — чашу для смешивания лекарств. Такой знак носил на своей желтой тоге Вечный Ши, и этот лекарь был ему по рангу равен. Да… Я почувствовал себя чрезвычайно глупо. Внесистемные иерархи спасали жизни. Они не требовали за это платы. Их не интересовали чужие правды. Их не интересовала война. Ни которая. Для них было не важно, ничего кроме битвы с Дианой. Ели я стоял на пороге Хартленда, то они стояли перед серой пустошью, оставаясь последним, что могло ее остановить. Я качнул в растерянности головой. О какой дани почести и уважения можно было говорить? Я — мечник. Мои кодексы не имели для внесистемных иерархов никакого значения.

Сола запеленала Хельгу, которая забылась мгновенно, сладким сытым сном ничего не понимающего младенца, и вышла из палатки. Лекарь, что то, бормоча под нос, припадая на ногу, ушел за матерчатую занавесь. Приемная осталась пуста. Я смотрел на соску с остатками молока, которую почти до дна высосала Хельга. Как мало и как много. Соска. Молоко. Всего лишь. За нее этого лекаря могли бы повесить, но ему было все равно. Я взял бутылочку и спрятал ее в своей походной сумке. На сердце стало легче. Я почти перестал верить в то, что правда внесистемных иерархов еще была кому то нужна.

Я вышел из палатки на улицу. Быстро дошел до рощи и остановился перед Мальвой. Было досадно, что я не смог отдать ему почестей, но, я не был равен ему по рангу. «Зачем нужны города и плотины — если некому идти за тобой следом?» Вечный и бесконечный спор с Дианой все объяснял и расставлял на свои места.

Я достал свою привычную жемчужину с дорогой из черного камня и открыл ее. Дальше моя тропа Мальву не предполагала. Я не исполнил обещанное Железному Всаднику, и это было совсем рядом. Но в любом случае, мне нужно дальше идти было пешком. Роща исчезла. Дорога развернулась от горизонта до горизонта. Здесь было легче. Легче и проще. Почему то. Я снял с Мальвы уздечку и отпустил ее пастись на луг. Закрыл жемчужину и посмотрел на тени, которые отбрасывались группой невысоких тополей. Тополя были редкими и тени показались мне серыми, но… Редко бывает так, что проводник знает — какой шаг будет следующим. Я привычно проверил за спиной клинок и вполне собой довольный шагнул в тени.

Здесь по ручью моей крови должен был быть последний доступный мне излом. Здесь что то было утеряно, и я пожалуй даже знал что. Идти тенями пешком было трудно. Сапоги вмиг набрали тяжелую болотную жижу, но я упрямо шлепал ими по желтому мху, старясь не потерять русло. Чахлые ели уступили место широкой скалистой пустоши, кое, где перемешанной с глиной и зализами травы. Я остановился, чтобы передохнуть. На пустоши сгородились остовы военных машин, ржавых и старых, почти съеденных мхом и живучей желтой травой. Здесь в тенях они были такими, как должны были бы быть далеко на севере. Да. Почти на сто лет на север. Идти было не слишком далеко, но я уставал. Ручей петлял и прятался. Наконец, я нашел излом и остановился для того, чтобы посмотреть в ровную гладь заводи. Присел на корточки и зачерпнул ладонью воду. Поднес к глазам. Через воду ручья можно увидеть то, что происходило вне теней. Я поморщился. Слишком далеко на юг от белой реки. Слишком слабые ориентиры. Но выбора, не было. В любом случае — я смогу, что-то сделать, когда выйду из теней. Конечно же, если я не выскочу сразу под пулеметную очередь или минометный обстрел. Конечно же, если это будет после дневного боя, как мне рассказывал Железный Всадник, а не во время его. Слишком много «если». Слишком много. Тем более мой клинок в Великой войне вряд ли кто-то вообще считал оружием. Хотя… Я глубоко вздохнул и вышел из теней.

Железный всадник рассказывал о многом. Рассказывал и о том кем были воины пределов красного солнца, но то, что встречусь с одним из них вот так сразу. Нос к носу было не слишком большим везением. Я не смог ничего решить или планировать заранее. Пришлось действовать по наитию. Как, собственно, и делают зачастую проводники.

Аната ха ронин шимасу? — Ты ронин? — Я понимал их язык и знал обычаи. Я поклонился ему, прижав к груди кулак. Никому не понять, как живет и чем живет Хартланд. У меня не было господина, но я не терял чести. У меня была тропа. И, как это ему объяснить? У нас разные правды.

Ши хаджи десу — Я самурай. — Да, уж. Мой господин велик и я предан ему. Иногда бывает так, что мы ссоримся, и не понимаем друг друга. Очень часто мне хочется послать его ко всем чертям, но мы неразделимы. Неразделимы, как воздух и крылья в полете бабочки.

Этот офицер не стал, драться со мной на мечах, если бы я не был равен ему. Он просто пристрелил бы меня и все. На столь большой дистанции, не смотря на все свои навыки, мне нечего было ему противопоставить. Ничего кроме чести.

Анатано масука дехаро дезука? — Кто твой господин? — О, боги! Неужели он думает, что поймет меня? Хотя тропа и путь — это очень схожие понятия. Можно было попробовать. Воевать и побеждать можно не только оружием, но и искусным диалогом. Мне нужно было, чтобы он просто не потянулся к кобуре с пистолетом.

Меня несколько напрягало, то, что боевой офицер, увидев в этом кровавом месиве, солдата в панцире и остроконечном шлеме, никак на это не реагировал. Хотя, кто там разберет, на самом деле, что у нас в голове? Он, наверное, не удивился, даже если бы я надел скомороший костюм с бубенчиками, но, мне нужно было выжить. Уже в который раз, и я очень старался.

Путь самурая в ментальности этого офицера — понятие весьма уважаемое. Есть самураи, которые имеют право сами выбирать себе хозяина. Их судьба — это путь чести, которому они следуют. Таких самураев не слишком любят, потому, что если их хозяин сам нарушит кодекс, самурай имеет право прикончить его и начать поиски более достойного господина заново. Но, уважать — уважают. На, уважение и поединок я имел право.

— Ши ха мейо до ноу араку, сеншу. — Я иду путем чести, воин. — Офицер склонил голову, прижав кулак правой руки к своим орденам. По-моему, он был капитаном, если судить по его знакам на погонах. Хотя, мне было все равно кто он. Он пришел на земли Хартленда, как ходили многие, и отнюдь не с дорогими дарами.

— Я хочу попросить тебя об одолжении, солдат. — Я слушал его краем уха, косил взглядом, осматривая место для поединка. Отводить взгляд и улыбаться было бы для моего противника оскорблением, и я старался не показывать, того, что я уже начал планировать бой. Если бы я его оскорбил, то он начал бы меня атаковать немедленно.

Площадка, на которой мы неожиданно возникли друг перед другом, была совсем небольшой. На длительный поединок, который мечники называют журавлиным, не было места. У меня всего было пара шагов на атаку и те же два шага на отступление. Значит в запасе у меня три четыре удара — не больше, если не меньше. Одна атака и всего две блокировки атаки противника. На весь бой полторы две секунды. По другому — никак.

Если он мастер «будо», то его катана, которая длиннее моего клинка на целую ладонь располовинит меня с одного удара. Катана — не боевой меч, он предназначен для выяснений отношений в быту, но это мало, что меняло. Мои доспехи слишком тяжелы для того, чтобы реагировать на атаки подобного рода. Атаки мастера будо молниеносны и, в общем, ничем не отличались от пули, которую офицер мог загнать мне в лоб, если бы воспользовался пистолетом. Хотя, на то, чтобы достать его из кобуры, расстегнув при этом крючок, поднять и направить в мою глупую голову, тоже было нужно время.

Я вытащил из-за спины клинок и, взяв двумя руками, направил своему противнику в лицо. Разумеется, полуприсед и левая нога чуть вперед. Прямые ноги в бою как ходули. Не гнутся вовсе, и ты теряешь драгоценные мгновения на перестроение боя.

— Я хочу попросить тебя об одолжении, солдат! — Офицер плавно вытащил свой меч из ножен. Перекинул перевязь через голову и отбросил полированную в чернь деревяшку в сторону. Это означало, что он готовится к смерти. — Черт бы вас всех побрал! Что же вам не умирается на своей земле?! — Я разозлился, хотя для боя это было опасно. Любые эмоции в поединке губительны. Нельзя сострадать, любить, ненавидеть, щадить. Стоит поединку коснуться твоего сердца, и ты уже проиграл. Пока ты решаешь моральную задачу, тебя успеют настругать тонкими ломтиками и подать с хорошо прожаренными овощами на обед. Я глубоко вздохнул и опустил клинок, все-таки направив его в грудь офицера. Это означало, что я готов выслушать его и не более.

— Аната га катсу тсута баай! Ши но тоу кириотосу! — Отруби мне голову, если победишь. — Вот так-так. Теперь я стал еще и его ближайшим другом. При тяжелом ранении, отрубить голову позволялось только ближайшему соратнику. Я покрутил шеей, вполне крепко державшую мою голову на уставших плечах. Вот уж нет. Мечник без головы — это позор и бесчестие. В Хартланде головы рубят казнокрадам и разбойникам, и не мечом, а топором для разделки свиней. Я об этом просить не стану. Никогда и ни у кого. Я пристально посмотрел ему в глаза. Он устал жить. Я увидел это. Его правда оказалась слабее правды Хартленда, и он уже сдался.

— Маа! — Хорошо — Пусть умрет с честью. Со своей честью, если он так решил. Кроме всего прочего он не мастер будо, если выбросил ножны. Мастера этого стиля успевают изрубить тебя на куски, и снова вернуть меч в ножны пока ты только соображаешь — собирается ли он атаковать. Хотя, вряд ли бы они пошли в действующую армию. Их мастерство давно стало искусством и редко применялось в реальном бою. Мне везло. Пока везло.

Он поднял свой меч над головой и выставил правую ногу вперед. У меня округлились глаза. — Он, что? Дурак? — Он дрался как средневековый самурай, затянутый в жесткие кожаные доспехи. Я не знаю, кто и чему его учил, но его удар сверху остановит мой панцирь, даже, если пробьет его. Мундир с золотыми пуговицами доспехами вовсе не был. Он об этом забыл? Я опустил меч, на ладонь ниже, провоцируя его на атаку, и вдруг увидел в его глазах слезы. Он сдавался. Он хотел погибнуть в бою, как предписывал его кодекс. Я сжал зубы, едва сдерживая гнев. Мне стало стыдно за него. Стыдно до зубовного скрежета.

— Поэтому, вы будете умирать на нашей земле всегда! Вы не умеете побеждать! — Я даже не знаю — выкрикнул я это и подумал. Он вяло опустил свой меч, пытаясь рассечь мне шею справа. Я легко отбил его атаку. Сделал приставной шаг вперед, и расчетливо крутнувшись на левой пятке отсек ему голову. Его тело обмякло и выпустило из рук меч. Встало передо мной на колени и упало ничком. Голова покатилась в сторону как набитый овечьей шерстью мяч. Я подошел ближе и рассмотрел на его упокоенном лице сквозь грязь и кровь черты совсем молодого человека. Юношу, которого бросили в бой командиры.

— Да, кто же вы? — Билось в голове — Зачем?! Ради чего?! — В последний миг своей жизни, на последнем шаге своей тропы этот мальчик, что-то понял, и был достоин почестей.

Я открыл клапан кармана его кителя. Вытащил две монеты с квадратным отверстием посередине. Взял голову с робкой улыбкой на лице, и приложил ее к телу. Положил монеты на глаза.

— Ты пал с честью, и Диана придет за тобой. — У меня не было времени хоронить его по обычаям Хартленда. Я не знал — похоронят ли его свои. По-моему воины красного солнца не предавали земле павших. Они сжигали их тела и рассеивали прах над водой.

Я искал Железного Всадника на этом изрытом воронками поле, забитом как селедками в косяке сожженными остовами танков, на гусеницах которых висели, чьи-то внутренности. Я не мог отсюда уйти в тени для того, чтобы найти его по течению ручья своей крови. Именно здесь он в очередной раз мог остановиться и не найти свое русло уже никогда. Я помнил обеты, данные ему, перед тем как его сухое тело унесла на серую пустошь Диана, и должен был их исполнить. Что-то именно на этом изломе старых троп пусть и чужих было утеряно, и мне нужно было это найти. Меня не касалась эта битва. Но, робкая почти счастливая улыбка на лице этого мальчика с мечом все-таки пробила доспехи мечника. Мне было больно. Больно настолько, что я неожиданно для себя упал на колени. Его слезы почему-то стали моими и это было не исправить. Никак. Я осмотрелся сквозь пелену застилавшую взгляд. Сумерки. Яркие лучи заходящего солнца. Время охоты снайперов. Виден каждый блик оптики. Любой значок на кителе или звездочка на фуражке. Каждый огонек окурка во рту зазевавшегося солдата. Острый щелчок. Похожий на звук сломанной ветки сбросил с головы шлем. Я упал ничком. Мои доспехи были более чем привлекательными для метких стрелков с обеих сторон. Я был на нейтральной полосе. Все что могло шевелиться — должно быть уничтожено, а я сиял своей броней как елка под новый год. Не хватало еще, если по моим «игрушкам» начнут бить из пулеметов. Хотя, до гнезд укреплений было далековато. Да и сам я был не слишком похож, на что-то чрезмерно опасное. Я дополз до воронки, заполненной почти до краев жидкой грязью, и утопил себя в ней до подбородка. Вытянулся в струну через отвал глины и ухватил за кольчужный обвес свой шлем. Да. Дыра в нем был приличная. На пару пальцев вниз и проводнику уже нечем было бы соображать. Я выкупал свою бесполезную на этом поле железку в черном глиняном месиве, и натянул на голову. Где ни-будь она мне еще понадобится, а таскать ее подмышкой было весьма затруднительно. Я дышал горечью битвы и гнал наивный взгляд своего противника из головы. Если он был мастером, было бы проще. Воин служит. Он заранее кладет на алтарь своей правды и свою жизнь, и свою судьбу. Он имеет право пасть, но не имеет права предать. Хотя, это была моя правда, не его. Вот они и сошлись в бою две правды. Вот это и был настоящий поединок. Настоящая битва правд в моей голове, сердце, душе или кто чем и что это называет. Все, что могло меня спасти — это то, что он взял в руки оружие. Но, это почему-то не работало. Я понял, что он взял его специально для того, чтобы я отсек ему голову. На этой мысли, я вообще перестал, что-либо понимать. В голове полыхало только одно — я убил ребенка. Да, я опытнее и старше его на жизни и столетия. Я мог бы ранить его, но он не захотел бесчестия. Имел ли он право сам решать, что для него бесчестно? Боевые раны ни в одном пределе не считались бесчестием. Я заскрежетал зубами. Я вдруг понял, что он решил сделать то же самое, что делаю я. Пытаюсь сделать это все свои жизни, и делаю сейчас. Эо сказала, что война будет последней для Терры. Пройдут тысячи лет, и все начнется снова. В грудь постепенно стало протекать ледяное спокойствие и ощущение того, что он сделал все правильно и сделал все что смог. Война идет, шла, и будет идти не на поле битвы, а именно внутри каждого кто еще живет и дышит воздухом Терры. На последнем шаге своей тропы прозревает каждый и мироздание не делает исключений.

— Мир тебе, где бы ты ни был, мальчик, я запомню твои следы. — Я произнес это вслух, и это не было оправданием. Это было признанием его равным себе. Может быть, в других жизнях и мирах мы бы отчаянно ругались за бутылкой его сакэ о том, кто красивее. Девы его предела или моего. И даже с удовольствием набили друг другу физиономии, если бы никто не уступил. И после этого снова бы выпили еще одну тыкву. И не одну. А потом, распевая песни, каждый на своем языке признались друг другу в том, что девы — это девы, их разум нашему недоступен, и что их красота в наших глазах, а не в том у кого длиннее волосы или больше грудь. Мы бы нашли правду. Одну на двоих. Но как ее найти для всех? Это был еще тот вопрос, и, наверное, я все-таки сварю свои мозги, в отчаянных попытках решить эту проблему.

Я вылез за глиняный отвал воронки и посмотрел по сторонам. Если солнце сядет совсем, то у меня будет не слишком много шансов найти Железного Всадника. Ползать в темноте, ощупывая железные остовы орудий и колючую проволоку глупо. Оставалось дождаться полной темноты. Под ртутными осветительными ракетами, переползая от одной намеченной цели к другой. Замирая, пока термитные свечки раскачиваются на белых парашютиках, было вполне возможно двигаться туда куда нужно.

Нейтральную полосу всегда просматривали по ночам. Одного — двух бойцов вряд ли кто-либо заметил из наблюдателей, но массированную атаку, или разведку боем взводом, или ротой пропустить было невозможно. Пулеметы по ночам молчали. Открыть не осторожной очередью огневую точку вряд ли пришло бы в голову любому командиру, пусть он и тысячу раз глуп. Снайперы спали тоже, как и солдаты подразделений. Ночь — время для разведчиков и диверсантов. Вот на диверсанта и разведчика я походил сейчас больше, чем можно было себе представить. Заляпанный грязью до такой степени, что увидеть можно было только белки глаз, я был ночью практически неуязвим. Разве только, кто-то шмальнет в сторону противника беспокоящим огнем, который показывает, что спят еще не все. Но, эти выстрелы всегда производились без цели попасть в кого либо или во что либо. Обычно стреляли трассирующими пулями из автоматов или винтовок. Было хорошо видно, как они уходили оранжевыми штрихами гораздо выше укрепленных позиций.

Я помнил, что рассказывал мне об этой битве Железный Всадник. Я помнил, что они копали траншеи и окопы всего для коленного упора. Только для того, чтобы выспаться и бить прицельно. Озлобленные, стрелки, которых вернули с западного фронта сюда, на восточный. Озверевшие до бешенства, видевшие за четыре года столько крови и смертей, что многие просто сходили с ума, они проходили по десятку миль в сутки. Делали перерывы только для того, чтобы подвезли боеприпасы и поспать. Многие забывали о воде и пище. Он рассказал мне, что такое гнев Хартленда, и я прекрасно понял по его рассказам, что это и почему его так боялись.

Они шли, ползли, бежали несокрушимой лавиной, сметая на своем пути все, что представляло угрозу. Пленных брать было просто некогда. Некогда было заниматься ими, поэтому стреляли сразу в голову или сердце. Если не было патронов — били длинными треугольными штыками, которые не оставляли никаких шансов на выживание. Если оружие приходило в негодность, то заточенные до остроты бритвы, обычные саперные лопатки наносили с одного удара смертельные раны. Он рассказывал мне, еще не ставшему мечником, куда нужно наносить удар саперной лопаткой, для того, чтобы противник погиб мгновенно. На большее у них просто не было времени. Я потрогал надключичную артерию. Вот сюда. Голова сваливалась на бок. Сердце еще билось, и тело посылало вверх, словно салютуя победу, струи алой крови.

Это уже не было битвой с ее правилами чести. Это был гнев. Великий и беспощадный гнев Хартленда напитанный слезами детей, женщин, и стариков. Нельзя было прикасаться к сокровенному. Нельзя. Я хорошо запомнил эти слова, хотя Железный Всадник всегда плакал, произнося их. Что такое слезы солдата Хартленда и, что происходит после, знали многие живущие в пределах Терры. Очень жаль, что это знали не все и очень быстро забывали об этом.

Мне очень хотелось открыть одну из жемчужин прямо здесь на нейтральной полосе и снова услышать его ворчливый говорок. Но, я прекрасно понимал, что сияние жемчужного купола моментально накроют артиллерией с обеих сторон. Орудийные расчеты сменялись круглосуточно, и наблюдатели просматривали каждый метр полосы. Что же… Может быть, я доберусь и до его чертогов. Может быть, мы еще сможем половить стеклянной банкой с дырявой крышкой глупых пескарей для его похожего на карликового тигра кота. Может быть.

В небо взлетела одна из осветительных ракет. С шипением повисла в воздухе, осветив все вокруг мертвым белым светом. Вторая третья. Я вылез по грудь из воронки и внимательно осмотрел поле боя. Меня удивило то, что площадку, на которой мы бились на мечах с этим юношей так никто и не атаковал, хотя и с той и с другой стороны, цели должны были быть прекрасно видны. Самоходка, уткнувшись стволом в глину, с оборванными гусеницами и наполовину сгоревшая, закрывала обзор со стороны войска под флагами красного солнца. Со стороны воинов Хартланда стоял вздыбившийся легкий танк, подорвавшийся на тяжелом фугасе. Взрывом разорвало дно и никто из экипажа, вероятно не выжил. Он даже не загорелся, фугас не давал сильного пламени и, скорее всего, под ударную волну не попали баки с горючим. В противном случае оно бы сдетонировало, и танк стал черным от солярной копоти.

Железный Всадник потому и носил имя Железного Всадника потому, что управлял тяжелой бронированной машиной. Он рассказывал, что потерял в Великой войне четыре машины вместе с экипажами. Говорить об этом для него было непросто. Сейчас я понимал это как никогда. Что такое терять боевых друзей, я хорошо знал. Не одному из них я закрывал глаза собственной ладонью, и взгляды их затухающих глаз снились мне почти каждую ночь. Однако, предаваться воспоминаниям, не было времени. Я делал свою работу и старался делать ее хорошо.

Я знал, что проползая близко к траншеям, я нарвусь на солдат, которые не станут разбираться кто я и откуда. Да, у них есть саперные лопатки. Я передернул плечами. Меня знобило. Скоро пойдут похоронные команды, и мне совсем станет плохо. Они пойдут по нейтральной полосе. Никто не стрелял в согбенные фигуры с белыми повязками на руках, на которых был нарисован красный крест. Но и солдаты похоронных команд не были безоружны.

В такую ситуацию я еще не попадал. Приходилось прятаться и от чужих и от своих. Я, наконец, вытащил из тяжелых воспоминаний то, что мне было нужно. Четыре пять восемь. Это был бортовой номер танка Железного Всадника. Атака шла слишком быстро, и пропустила боковую батарею зенитных орудий. Если лобовая броня выдерживала боеголовку зенитного снаряда, то боковая — нет. Тем более, что осколки разбили подвесные баки и танк загорелся. Он вылез из горящей машины через люк механика, но попал на мины. Я помню, как он вырезал сапожным ножом те, из осколков, которые мучили его всю жизнь. Врачи посчитали их не для жизни не опасными, и стали заниматься другими ранеными. Было понятно, что воевали на фронте не только машины и солдаты, доставалось всем. Железный Всадник выпивал стакан водки. Зажимал палку в зубах. Прокаливал сапожный нож на свече и вырезал кровавые комки из правого бедра, выбрасывая их потом с тихим стоном в стеклянную банку. Я помню, что они были похожи на странных красных жуков, из которых торчали кривые хищные лапы. Но все это будет позже. Настолько далеко на север, что за ним успеют пойти следом Великая Хельга и Мастер. Сейчас же Мастеру был нужен его танк. Кровавый короткий след на мокрой земле и та девочка — санинструктор, которая дотащила его до траншеи и перетянула жгутом, кровоточащую рану. Мне нужно было найти эти самые — четыре пять восемь и эту девочку.

Я вжал голову в грязь, в небо взлетело еще две ракеты, и мне совсем не хотелось, чтобы кто-то заметил на нейтральной полосе, что похожее на живого человека. Кому то могло прийти в голову накрыть меня минами, посчитав участником разведгруппы. Минометы не давали себя обнаружить, поэтому были вполне удобными для ночной перестрелки. В голове мелькала условная карта боя, которую я успел выхватить взглядом. Ничего похожего на знаменитую тридцатьчетверку я не вспомнил. Тем более — с нужным номером. Мысли крутились уже совершенно по-другому. Я раскладывал в голове атаку и кое, что начал соображать. Пропустить бортовую батарею мог только танк идущий первым. После выстрела, пушки обнаружат и уничтожат любым способом, пусть даже пехота выбьет их из-за своих брустверов прикладами. Тем более зенитки могли бить только прямой наводкой. Самолетные прицелы для наземного боя не годились. Значит, это было недалеко. Тридцатьчетверка имеет хорошую лобовую броню, пушку, но слабый пулемет. Значит за ней пойдут легкие танки. Эти умеют косить пехоту и выбивать легкую технику.

Я приподнял, голову, рискуя все-таки быть обнаруженным, и попытался высмотреть, откуда могли бить зенитные батареи — тщетно. Это двести триста метров от цели. Зенитное орудие не имело противоосколочного щитка и закопанное по ствол, больше походило на трубу, уложенную, на землю, чем на орудие, мне его не увидеть. Никак. Расчеты, разумеется, тоже были уничтожены. Искать их тела было тоже глупо. Но. За средними танками с тяжелой броней должны были идти легкие, а затем и вовсе броневики. Без пушек с двумя тремя пулеметами, упрятанными за противопульной броней.

Я посмотрел на танк, который уперся в небо своей короткой пушкой и закрывал нашу площадку для боя с японским офицером. Так. Узкие гусеницы. Ролики сверху и снизу. Маленькая угловатая башня. Да, это был Т-26, дешевый, как картошка на ярмарке, но весьма грозный, если не брать в расчет слабую броню. Если он подорвался на фугасе, то шел в первой линии атаки и фугас был или пропущенной миной или тяжелым снарядом, попавшим прямо под брюхо. В любом случае он должен был остаться на поле рядом с передовой тяжелой машиной.

Я, извиваясь как ящерица, заскользил между рытвин и воронок в сторону, предполагаемого «ведущего» Т-26. Это должен быть Т-34. В черное небо взлетело сразу три осветительных ракеты, и я снова уткнулся лицом в грязь. Минометчики очень любят поиграть в ночной бой. И мне не хотелось, чтобы Диана собирала меня по частям.

— Четыре, пять, восемь. — Тихонько бормотал я, и ждал когда, ракеты погаснут. Я успел выхватить взглядом следующий кусок для рывка или перебежки. За обугленным остовом легкого танка, должны были быть еще жертвы атаки зенитной батареи. Один, может быть два. Вряд ли больше. На больший урон зенитчики рассчитывать не могли. Пехота часто шла сразу за «броней» и среагировала бы на противотанковый огонь мгновенно. Ракеты погасли, и я пополз дальше. Меня удивило, насколько хорошо я ползаю. Надо же. Мечник Хартленда, закованный в боевые доспехи с клинком за спиной, ползает в грязи как змея. Не болела даже левая рука. Может быть просто потому, что мне приходилось орудовать локтями и не беспокоить свой несчастливый сустав. Тем не менее, я все-таки добрался до чистого участка поля боя, на котором росла желтая пожухлая трава, не тронутая войной. Глаза привыкли к темноте и, звезды, высыпавшие в черное небо, словно в него тоже стреляли из всех стволов, давало немного света. Подумалось — только бы не луна. Если она взойдет раньше, чем я найду Железного Всадника, то, меня обнаружат в любом случае, и мне придется уйти через лунные тени. Но, луна, где-то гуляла по своим делам, и я пожелал ей гулять подольше.

За легким танком на боку лежал броневик. Нет, не пробитый не обгоревший. Водитель, просто попал передним колесом в воронку и машина перевернулась. Я напряг зрение. Пулеметы сняли, значит, пехота пошла дальше. Почему она вернулась, и вернулась ли вообще, было загадкой. Скорее всего, как обычно, пройдя, возможное для себя расстояние, она окопалась в гнездах и спала до утра. Наверное, пехотинцев было не слишком много, поскольку, трассирующие выстрелы беспокоящего огня давали понять, что линию обороны противника все- таки с первого наскока не взяли.

Означать, это могло только одно. С рассветом, пехота перегруппируется и пойдет уже почти бегом, поскольку в первом наскоке все огневые позиции противника были выбиты. Пойдут мелкими перебежками, повзводно. Имея за спиной четыре года войны, уже никто не кричал ура и не валился грудью на пулеметы. Это пойдет смерть. Неотвратимая, словно тягучая лава разбуженного вулкана. Но, черт! Перед тем как она двинется. Артиллерия перепашет нейтральную полосу вместе с незадачливым мечником, оказавшимся слишком далеко на юге, и имевшим глупость выйти из теней не совсем удачно. Никому не нужны были случайные помехи на боевом марше в виде не разорвавшихся мин или солдат противника на выдвинутых вперед огневых позициях. Затем огонь перенесут вглубь укреплений, но это уже совсем другая история. Я покрутил головой. Мне везло. За опрокинувшимся броневиком, как я и рассчитывал я увидел Т-34. С моей стороны в его боковой броне дыр не было. Значит, стреляли с обратной. Значит, этот танк попал под огонь первым. Второй успел хотя бы развернуться вполовину навстречу огню. Железный Всадник рассказывал, что первая лава танков в наступлении «жила» всего пятнадцать-двадцать минут. Как он выжил, будучи командиром четырех машин я просто себе не представлял. Хотя, судя по его наградам, которыми я играл в детстве, он был хорошим командиром.

Я быстро, на четвереньках пробрался к танку, с удовольствием, осматривая знакомые, победоносные очертания, и забрался на отмосток. Номер пишут на башнях, и для того, чтобы я смог понять, было ли на ней что ни-будь написано, мне нужно было стереть копоть и грязь.

Удавалось это с трудом, потому, что она успела уже подсохнуть, но мне хватило и половины того, что я увидел. Четыре и половина пятерки. Да, это был конь Железного Всадника. Я соскочил на землю, и пробрался к люку механика, но как только рука опустилась в грязь перед открытым люком, волосы под шлемом встали дыбом. Мины. Железный Всадник, выскочив из люка, попал на мины. Я отполз на несколько шагов назад. Развернулся в сторону боевых позиций и насколько мог осторожно пополз прямо по гусеничному следу. Это гарантировало жизнь.

Мне нужно было торопиться. Фонарики похоронных команд вспыхивали и гасли совсем недалеко. Скоро они пойдут вдоль передовых траншей. Я посчитал — минут десять, и заработал локтями еще быстрее.

Я не думал, что это произойдет именно так как произошло, но это случилось. Переползая невысокий травяной холм, я подломил больную руку и покатился по откосу. Мои губы коснулись чего-то ледяного и проклятая луна все- таки вылезла из-за лесных верхушек.

Мне приходилось целовать мертвых, но тогда когда в них оставалось хотя бы пол капли жизни. Я не успевал почувствовать этой ледяной тьмы и пустоты тела.

Я выпрямился и сел. Железный Всадник, с туго перетянутой ногой, без шлема, с обгоревшим лбом. В тяжелом беспамятстве лежал в траншее.

За отворот его бушлата мертвой хваткой уцепилась совсем юная красивая голубоглазая девушка. Ее глаза были распахнуты и смотрели в небо. Я знал, что души нет. Я многое знал, но в этот момент мне очень захотелось, чтобы она была, эта душа. Чтобы был рай. Чтобы было то место, где тепло, чисто, светло и радостно, и чтобы душа этой девочки была именно там и нигде иначе.

Я сидел, тупо слушал тихие голоса похоронщиков. Звяканье железных армейских носилок. Краем глаза я видел мелькающие огоньки их фонариков. Скоро они будут здесь и заберут еще живое тело Железного Всадника. Едва не остановившийся ручей моей крови снова начнет течь. Мне хотелось плакать, но я не мог. Слишком больно. Слишком горько. Слишком неправильно. Этой девочки здесь просто быть не должно. Железный всадник о многом сожалел в своей жизни, но больше всего о том, что он потерял сознание раньше, чем успел узнать имя и закрыть ей глаза. Это и было моим обетом в рыжих болотах вдоль ручьев моей крови. Узнать ее имя и закрыть в упокоении глаза, для того, что бы они никогда больше не видели ужаса и горя.

Мне подумалось — Она же так и не поцеловалась с парнем в своей жизни длинной в миг ни разу. Что такое мой неловкий поцелуй в щеку? Пусть где ни-будь там, в своем раю, она все-таки знает, что это.

Я припал своими горячими губами ко льду ее губ, и совершенно неожиданно почувствовал ответ. Она меня ждала? Я с удивлением отпрянул и увидел ее улыбку и глаза, которые закрылись сами. Пробитая автоматной очередью, грудь легко опустилась, и ее рука разжалась, отпустив воротник бушлата Железного Всадника. Это был гнев Хартленда. В строю оставались даже те, у которых переставало биться сердце. Я сжал голову руками и замычал — Боги, не дайте миру снова увидеть гнев Хартленда. Вы даже представить не можете, что это такое!

Доспехи, порожденные болью и утратами, все-таки позволяли мне еще хоть немного соображать. Я расстегнул ее бушлат, забрался в карман гимнастерки, но так ничего в ней и не нашел. Санинструкторы, собирая раненых на линии огня, часто не брали с собой документов. Любое звание выше рядового означало мучительную смерть, если они попадали в плен. Я стоял перед ней на коленях и не знал что делать, мне казалось, что я не должен был уйти отсюда просто так. Поцелуя было недостаточно. Эта девочка заслужила не только поцелуй мечника. Она имела право на следы и память Хартленда. Имела право на честь воина, и, пожалуй, гораздо более великого, чем я. Я пошарил в своих карманах и с удивлением обнаружил, то, что в детстве утащил из коробки у самого Железного Всадника. Это была красная звезда. Такие награды получали те, кто спас офицера или большого военачальника ценой тяжких ран или собственной жизни. Этот безымянный санинструктор был достоин большего, но ничего большего у меня не было. Я вытащил из кармана орден, и приколол ей звезду на грудь.

— Мир тебе. Где бы ты ни был, воин. — Я стащил с головы шлем и склонил голову. — Все ли? — Я исполнил обеты, но пока не нашел то что утеряно, или не увидел или не почувствовал. Я вытер грязными руками лицо, и снова посмотрел на девушку. В левой руке она сжимала медицинский пакет, надорванный до половины. Она успела остановить кровь жгутом, но не успела перевязать раны. Сомнений уже не было никаких. Я осторожно разжал ее упрямые пальцы и вытащил из них медпакет. Убрал его в свою истерзанную походную сумку на бедре, натянул шлем и быстро пополз под танк. Луна светила ярко и под ним были тени. За ними тропа, и проводник должен был идти дальше.

Однако случилось то, чего я вовсе не ожидал. Светляк в сумке предупредил меня своим отчаянным скрежетом лапок о коробку, о том, что все пошло не так как мне хотелось. Небольшое облако, набежавшее на серебряный шар в небе, сделало тени серыми, и я кубарем скатился в ватную муть без начала, конца, форм и определений.

Серые тени. Светляк вопил в сумке, желая из нее выбраться и чем-то мне помочь. Но, чем он мне поможет здесь, мне было пока совершенно неясным. В серых тенях не было того, что можно было назвать реальностью. Здесь формами, объемами, дождями, молниями серым липким туманом были мысли и чувства. Куски истерзанной памяти и ощущений. Жадность, грех и праведность, здесь становилось твердью или жидкими болотами. Тяжким сводом над головой и тусклым пятном ведения, которое вряд ли можно было назвать солнцем. Я стоял, на каком-то обломке скалы, висящем в сером клубящемся тумане. Не было ни дороги назад, ни дороги вперед. Здесь я еще даже не был рожден.

Я сел на камни и достал коробку со светляком. Что делать я совершенно себе не представлял, да и как и что я мог здесь сделать? Я достал светляка — большую муху с полупрозрачными крыльями и светящимся брюхом и отпустил. Светляк затрещал жестко и свечой взлетел вверх, выхватив в серой мути зеленый шар чего-то вещественного. Высоко заверещал, и передо мной упали тяжелые белые, переливчатые струи истока жемчужного ручья. Я поежился и рефлекторно полез за спину. Клинок был моим единственным правом на существование в серых тенях, но ножны с оружием отсутствовали. Я посмотрел на себя и понял, что светляк звал Жасмин. Доспехи растворились в серой походной хламиде, сапоги превратились в, сбитые вечными дорогами, веревочные сандалии. Что-то брякнуло глухо справа, и я повернул голову. Это был посох пилигримов. Отполированный заскорузлей кожей ладоней, он желтовато поблескивал. Я взял его и привычно взвесил на ладони. О боже! Здесь все это не имело смысла. Привычки мечника и все мои навыки исчезали и были бесполезными. Я положил посох поперек коленей и опустил голову. Светляк, откуда-то сверху пулей упал мне на плечо и гордо застыл, словно его вылепили из плотной глины.

— Я ждала тебя, Мастер. Очень долго. И ты пришел. — Я поднял голову и посмотрел на Жасмин.

— Не, надо, Жасмин. Я ослепну, и Терра падет. Зачем ей слепой проводник? — Именно Жасмин была тем, что во всех пределах Терры называют любовью. Во всех ее отражениях, воплощениях, радости, горя и муках. Она бросала воробья в когти сокола, когда тот защищал свою кладку. Она заставляла биться насмерть волков за обладание волчицей. Она была самым великим наслаждением и самой страшной болью. Она зажигала гнев Хартленда в сердцах павших воинов. Она была тем, что порождает жизнь и часто отнимает ее. Она хранила жемчужный ручей и в его искрах были миллионы глаз, хотя мне не было никакого смысла просить их. Я знал, что они видят. Мои доспехи могли бы сберечь меня от ее силы, но здесь они были бесполезны. Перед ней был беспомощен любой воин, каким бы оружием они ни обладал, насколько бы он ни был опытен или силен. Если поцелуй Дианы, останавливал сердце, то поцелуй Жасмин заставлял ползать перед ней на коленях, умоляя еще об одном. Может быть, только Вечный Ши смог бы, что-то ей противопоставить, сила Жасмин заканчивалась поймой жемчужного ручья, хотя, даже в этом я был не уверен. Вряд ли разум смог бы существовать сам по себе. Вполне возможно, что Жасмин жила и в кристаллах его садов, но спрашивать ее об этом я не хотел.

Сейчас я видел Жасмин юной девушкой с пылающими огненными волосами, без ухода брошенными на облегающее, переливающееся опаловыми блестками платье, огромными глазами с радужкой чистого изумрудного цвета, небольшими веснушками на скулах. Четко очерченным лицом. Розовыми губами, открытыми в грустной полуулыбке. С ее платья тяжкими струями, бурля и пенясь, начинал свое начало жемчужный ручей. Он падал в бездну серых теней, отсвечивая заревом, похожим на огни огромного города, никогда не спящего и никогда не запирающего ставни. В каждой искре этого потока билось чье-то сердце, и текла чья-то жизнь. Однако самым беспощадным было то, что где то дальше по течению в нем билось и мое сердце, над которым власть Жасмин была безгранична.

— Хорошо. — Жасмин быстро заплела волосы в две косички и, посмотрела на меня веселым взглядом, не оформившейся девочки, к которой я не мог испытывать влечения.

— А помнишь, как ты выпил чернила в первом классе потому, они были сладкими? — Жасмин задорно улыбнулась и положила мне на колено узкую ладонь ребенка с обкусанными ногтями. Мне показалось, что она захотела взобраться ко мне на колени, и вроде я был не против этого, но любовь имела множество отражений и в одном из них она была сокровенной. Я улыбнулся ей в ответ. У меня возникло в груди ощущение, которое предваряет особую связь.

— Не, стоит, Жасмин. Ты знаешь, что сокровенно. Не искушай. — Жасмин нахмурилась и убрала руку за спину.

— Прости, Мастер. Мне трудно не искушать. — Я притянул ее огненноволосую голову и поцеловал в макушку.

— Ну, стань тогда старенькой. — Я продолжал ей улыбаться, и теплое ощущение приязни текло золотыми струями от плеч вниз, пересекаясь где-то в области сердца.

— Тогда ты почувствуешь долг, Мастер. — Жасмин вздохнула и вытянулась вверх. Ее волосы сами уложились в корону, взгляд стал надменным и жестким. Края губ опустились вниз, а ровные белы зубы исказились, едва заметно увеличившимися клыками. Губы стали вишневыми, а кожа молочной белой.

— Ты не приемлешь гордыню, мечник. Так, нам будет проще. — Я осмотрел ее с головы до пят и удовлетворенно кивнул.

— Спасибо Жасмин. — Я приподнял посох и с укоризной посмотрел ей в лицо. Несмотря на ее новую внешность, сопротивляться искушению было сложно. Гордыня разрушает жизнь и не способна породить ее, поэтому я чувствовал, что под этой маской Жасмин, остается тем, кем она есть на самом деле.

— Зачем ты мне дала посох пилигрима? Я все-таки мечник… — Жасмин улыбнулась грустно, словно я был самым глупым из тех, кто сверкал своей искрой в ее ручье.

— Все должно быть чем-то, Мастер, твой клинок — твоя, правда. Здесь твоя, правда — посох пилигрима. Заточка и прочность стали не имеют в моем царстве ни формы, ни назначения, ни смысла. — Я глубоко вздохнул. Я не встречался с Жасмин раньше, и этот разговор был первым. Наверное, он будет и последним, но почему-то продолжать его дальше все-таки хотелось. Жасмин была мудра, и у меня возникло стойкое ощущение, что встав на пороге Хартланда и защищая и ее в том числе, я смогу рассчитывать на какую-то помощь.

— Можно, я задам тебе вопрос, мечник? — Я пожал плечами, от силы Жасмин невозможно было укрыться, ни спрятаться, ни противостоять, ни тем более обмануть. Она знала каждую рану в моем теле. Она участвовала во всех моих битвах и была частью и моих поражений и моих побед.

— Да, конечно. — Жасмин, вдруг стала меньше ростом, ее платье из снежно-белого стало изумрудным, сверкнуло золотыми блестками и улеглось в новые струи истока жемчужного ручья. Она присела, подогнув ноги, и опустила взгляд.

— Что ты получишь за все свои раны на последнем шаге тропы? — Я посмотрел на нее и почувствовал вместо искушения родство. Это было хорошо. Более чем. Я глубоко вздохнул.

— Я не знаю, Жасмин. А, разве я должен, что-то за них получить? Разве моих следов на серой пустоши недостаточно для того, чтобы идти? Разве новой тропы предопределения недостаточно?

— Это для Терры, Мастер. — Я не спрашивала, что получит Хартленд или Терра. Уходя через белую реку, ты оставишь все, что было до тебя тем, кто будет помнить, тем, кто будет после, тем, кто пойдет следом. — Она пожала округлыми плечами. Скатала в ладонях, что-то похожее на апельсин, сверкающий как маленькое солнце. — Если пойдет вообще, у идущих следом свои тропы. — Я сокрушенно пожал плечами. Я на самом деле не знал и не всегда понимал, что мною движет, и двигало в принятии решений. Просто возникало ощущение того, что я прав и только. Жасмин комкала в руках солнце, и оно постепенно превратилось в маленькую, горячую жемчужину. Горячую настолько, что я чувствовал ее жар даже сидя поодаль. Она протянула жемчужину мне. Посмотрела в глаза, так как часто смотрят матери в глаза своих взрослых детей. То ли с гордостью, то ли с надеждой.

— Это причастность, мечник. Ты о ней постоянно забываешь. Эта жемчужина откроется на последнем твоем шаге, и ты поймешь о том, что я говорю. — Я в недоумении взял из ее рук сверкающий золотом шарик и положил в вечный кошелек из воловьей кожи. Она подняла ладони вверх, предваряя отказом все мои вопросы. Я, открыв, было рот, промолчал.

— Хорошо, Жасмин. Не мне с тобой спорить. Но, возможно ты знаешь причины, по которым Терра гибнет уже тысячи раз. Скажи. — Я с силой растер лицо. — Я не знаю, куда идти дальше. — Жасмин вздохнула, протянула мне бокал наполненный вином, темным как гранатовый сок. Я отпил глоток. И таким же терпким. Она отпила из своего бокала.

— Знаешь, Мастер. Просто ты забыл. Причины любых страданий бед и разрушений всегда одни и те же. — Я вздрогнул. Я не думал, что ответы настолько же просты, насколько сложно разрешение, проблем которые они порождают. — Дом, расколовшийся внутри себя — не устоит. Ты же архитектор. — Жасмин пожала плечами и грустно улыбнулась. — У меня нет власти за пределами Терры.

— Первородные боги. — Я поставил дрожащей рукой бокал на гладкие камни. Вино было замечательным, но веселиться расхотелось.

Да, мечник. Гуанганап и Маат снова не вместе. — Жасмин поставила и свой бокал на камни. — Тиамати ушла от них, и никто не знает где она. Падальщики объедают Терру, уничтожая имена всех, кто их смог получить. Мне ли говорить тебе об этом? Без Тиамати даже мой ручей перестает быть жемчужным. — Жасмин вытерла лоб узкой ладонью. — Ты видел, что предопределено через тысячу глаз домика Хрустальной Эо.

— Как их помирить? — Я смотрел в упор в изумрудные глаза Жасмин. Она вдруг улыбнулась, снова взяла свой бокал. Игриво звякнула о мой и отпила глоток.

— Ты слишком рано стал мужем, чтобы этого не знать. — Я смутился. Мне было совсем мало лет когда я, решив, что достоин девы пошел свататься к соседке. Хельга и Алексис долго потешались надо мной, спрашивая, что я буду делать, когда лягу с ней в постель.

— Как ее звали, Мастер? — Глаза Жасмин, смеялись. Я вдруг улыбнулся ей в ответ.

— Людмила. Я не чувствую за собой вины, Жасмин. Она была прекрасна. — Я сделал большой глоток. — Ну, и опять же в этом виновата ты. — Жасмин снова изменилась. Ее лицо стало округлым. Налилось молочным оттенком. Губы стали пухлыми, а глаза огромно карими. Волосы улеглись в аккуратную прическу, темного почти черного цвета. Грудь налилась, а платье стало опаловым, с огромными красными птицами, нагло обтянув совершенное тело.

— Что ты мне принес тогда, мечник? — Жасмин, улыбаясь и играя ямочками на щеках, похоже, потешалась надо мной. Я глубоко вздохнул. Этот забавный казус тянулся через все мои жизни, и я давно привык к тому, что надо мной смеются, вспоминая о нем. Хотя, когда над тобой смеются боги — это не всегда хорошо. Я почесал за ухом. В прочем — Жасмин, я был готов простить и не такое.

— Ты тогда так и не сказала — понравились ли тебе мои маки. — Жасмин придвинулась ко мне вплотную и прошептала на ухо.

— Очень, Мастер. Очень понравились. Только мне пришлось просить прощения у Хельги, потому, что ты ободрал ее клумбу. — Щеки залились красным. Надо же. Я этого не знал. Я взял Жасмин за плечи и отодвинул от себя. Мне безумно хотелось ее поцеловать, но я знал — к чему это приведет.

— Жасмин. — Я улыбался. Хотя мне было грустно. — Твое царство не погибнет только в том случае, если я найду еще одну клумбу для того, чтобы снова ее ободрать. — Жасмин вновь стала очаровательной девушкой с огненными волосами и изумрудным взглядом.

— Ручей никогда не останавливается и никого не ждет, Мастер. Я сделала для тебя исключение, и больше я ничем не смогу тебе помочь. — Я встал. Осмотрел свое одеяние пилигрима. Где бы я ни был, я все-таки оставался мечником, и мне нужен был мой клинок.

— Верни мне доспехи и оружие, Жасмин. — Жасмин, отрешенно пожала плечами.

— Мое царство стоит на границе Терры. Дальше только чертоги первородных богов, Мастер. Нужны ли там доспехи и оружие я не знаю. Твой светляк молчит. — Я сделал неопределенный жест, желая сбросить его с плеча. — Жасмин, подняла руку. — Не стоит. У тебя не слишком много друзей. А панцирь и клинок… — Она подняла оба бокала с вином и вылила их содержимое на камни. Твердь под ногами открылась бездонной пропастью, со скальными уступами гладкими как вулканическое стекло. — Если Гуанганап назовет тебя по имени, разумеется, ты получишь их обратно.

Я посмотрел вниз. Светляк заверещал и сам залез в сумку, какими-то невероятными усилиями открыл коробку и спрятался внутри, вероятно, считая ее самым безопасным местом во вселенной. Да… Обычно мы поступаем так же, хотя и стоим на краю пропасти.

Все, что должно произойти, произойдет только после того как я сделаю шаг вперед. Я глубоко вздохнул, сильно толкнулся ногами и камнем полетел вниз. Сделал в воздухе кувырок и перехватил посох двумя руками, так, чтобы превратить его в грозное оружие пилигримов. То, что пилигримы с посохом легко противостояли даже всадникам, закованным в броню, знали немногие. Я знал. В голове мелькнула привычная мысль проводника — мало ли что.

Гунуганап собрал меня из хаоса в некое подобие человеческой фигуры, и с любопытством посмотрел в лицо.

— А. Это ты, мечник… Тебе не надоело искать новые тропы? Может быть, Терра обойдется предопрелением? Так же было всегда. С самого начала времен? — Я осмотрел свое тело, снаряжение, и остался очень, недоволен результатами. Доспехи он сделал тусклыми и посеченными, словно я бился сразу с полком кирасиров. Пальцы на руках просвечивали, и с них осыпалась черная пыль. Я даже не знаю, что было с моим лицом, и меньше всего хотел об этом знать.

— Тебе скучно, Гунуганап? — Бог первородного хаоса, то исчезая, то появляясь, тая и снова собираясь в человеческую фигуру с головой собаки, угрюмо сидел на своем троне из черного камня, подставив под длинную челюсть правую руку.

— Мне грустно, мечник.

— У меня есть имя, Гунуганап… — Гунуганап махнул рукой.

— Зачем тебе оно? Здесь все и здесь ничего. Ничто не имеет ни формы, ни назначения, ни имени. — Я упрямо тряхнул головой.

— Но имя есть у тебя, Гунуганап! — Гунуганап снова посмотрел на меня с любопытством.

— Ну, а как же хаос может стать чем то, если некому будет назвать его назначения? Ты — мечник Хартленда. Разве этого не достаточно хаосу для того, чтобы породить тебя? — Я внимательно посмотрел в глаза Гуанганапа и увидел в них тоску. Да. Кем и чем бы мы ни были. Вопросы всегда оставались одними и теми же. Жасмин была права.

— Ты поругался с Маат? — Гуанганап отвернулся и промолчал. Я подошел к самому трону и поднялся на две ступени так, чтобы голова бога была совсем рядом. — Ты знаешь, что ты живешь в склянке Ши на одной из чаш золотых весов, Гуанганап? Твоя тоска разрушает мироздание, и Ши не сможет сдерживать ее вечно?

— И, что с того? Было одно мироздание — будет другое. — Гуанганап превратился в толстого змея, упал с трона на пол и, встав на хвост, с затаенной надеждой посмотрел мне в глаза. — Ты, архитектор, мечник. Мы сможем придумать, что-то вместе… — Я сокрушенно покачал головой. Бог первородного хаоса был удручен. Я даже знал чем.

— Невозможно без Маат, создать, что-то из этой черной пыли. — Я собрал пригоршню хаоса с трона и подбросил ее вверх. Она поднялась легким облаком и осела мне на руку.

— Что ты все о Маат и о Маат, мечник? Неужели Гуанганап сам не способен создать, что ни будь достойное? — Я улыбнулся.

— Именно поэтому вы и поругались? Ты посчитал, что без своей супруги тебе будет доступно все? — Гуанганап отвернулся. Неловко взобрался на трон и снова стал человеком с головой пса.

— Ну, допустим, мечник. Я сказал, что смогу обойтись без нее. И что?

— У тебя получается? — Гуанганап отвернулся. Поскреб длинным когтем подлокотник трона. — Нет. Кроме того Тиамати сбежала, и ни Маат ни я не знаем где она.

— И, что ты будешь делать теперь? Бог первородного хаоса?

— Я не знаю, мечник! — Разозлился Гуанганап. — Я не проводник! Может быть, знаешь ты?

— Откуда мне знать? Ты так и не произнес моего имени… — Гуанганап скривился, словно проглотил что-то горькое.

— Мастер! Проводник, ищущий новую тропу… — Я посмотрел на свои доспехи. Они засияли чистым металлическим блеском. С ладоней перестала сыпаться черная пыль, они затянулись намозоленной крепкой кожей мечника.

— Тебе придется попросить у Маат прощения, Гуанганап. — Я улыбнулся. Месть была сладкой. — И подарить ей цветы…

— Что?!!! — Гуанганап взвился столбом серого вихря над своим троном вверх. Распахнул черные перепончатые крылья и сел передо мной, превратившись в огромную летучую мышь. — Я в чем-то виноват перед ней? — Я пожал плечами.

— Какое это имеет значение, Гуанганап? — Гуанганап, снова превратился в человека с головой собаки и мерно зашагал передо мной из стороны в сторону. Посмотрел мне в лицо снизу вверх.

— А иначе никак? — Я улыбнулся. О боги! Вам бы мою судьбу. — Нет, Гуанганап. Никак!

— Трон Маат находится где-то в восточном пределе, мечник… — Я покачал головой, в упор, глядя богу в глаза. — Мастер! Она ушла, и я не знаю, как ее найти. — Гуанганап поднял руки вверх и ударил кулаком, разбивая в серую пыль подлокотник своего трона. — Я потерял Маат! Я потерял Тиамати!

— А с ними ты потерял все! Бог первородного хаоса. Гордыня! — Я зло посмотрел в глаза Гуанганапа. — Если Ши ошибется, смешивая свои зелья всего на каплю, они станут ядом! — Гуанганап поднял руки вверх.

— Хорошо… Мастер! Хорошо! Ты прав! Как всегда прав… Я хочу вернуть расположение Маат и Тиамати. Ты сможешь мне помочь? — Решать проблемы богов стало уже привычным делом. Я кивнул. — Я не знаю дороги к трону Маат. Но я знаю того кто знает.

— И кто это? — Гуанганап заинтересованно посмотрел на меня.

— Это Зрячий Ангел, Гуанганап. Один из моих учителей. — Гуанганап задумавшись, почесал когтем за ухом. Зрячий Ангел. Это имя принял от кого-то один из моих демонов. Кажется. Он проводник? — Я пожал плечами.

— Нет. Он, оставляющий следы. Он всегда искал Абсолют. Это второе имя твоей супруги. Если ты конечно еще не забыл его. — Гуанганап досадливо отмахнулся от меня, думая, похоже, совсем об ином. — А где взять цветы?

— Я поищу их, на чьих ни будь следах, Гуанганап. Надеюсь, Маат они понравятся. — Гуанганап радостно стал потирать ладони. Он указал пальцем с длинным когтем в мою сторону. — И Тиамати, мечник. Найди Тиамати. Она мне нужна… — Я покачал головой.

— Тебя должен волновать один вопрос, Гуанганап. Нужны ли Тиамати вы? Оба! — Гуанганап смутился. Съежился в своем троне. Стал меньше размерами, и, как мне показалось — испугался. Хотя, Есть ли страх у Гуанганапа я, наверное, никогда не узнаю.

— Хорошо, Мастер… — Гуанганап, снова стал тем, кем я его увидел. Человеком с головой пса. Положил ладони на подлокотники. С его ушей и носа ручейками стекала черная тонкая пыль.

— Ты умираешь, Гуанганап… — Гуанганап посмотрел на свою ладонь с просвечивающими через дырявую кожу костями. — У меня есть имя, мечник. Этого достаточно для того, чтобы быть. — Я покачал головой.

— Твое имя должен кто-то помнить, Гуанганап, и если ты не знаешь, то все тропы ведут в одну сторону. От твоего трона к трону Маат. Других троп не существует. Гордыня, разрушающая ваш союз, убивает и тебя и этот мир, и делает это очень быстро. — Я тряхнул головой. — Хорошо. Я найду твою жену и попрошу у нее прощения от твоего имени. Подарю ей маки и попробую найти Тиамати. Может быть, так я получу ответы на свои вопросы, и успею тебя спасти. — Я подошел вплотную к трону Гуанганапа и пристально посмотрел в его черные как смоль глаза.

— Отпусти меня, Гуанганап. Мне нужно идти дальше. — Гуанганап пожал плечами.

— Отсюда нет выхода, Мастер. Время еще не началось. Ты же архитектор, может быть, у тебя получится, что-то построить? — Он щелкнул пастью, оскалив острые зубы. — Простое и надежное! Без Маат! Без Гуанганапа! Без Тиамати! — Я задумался. Простое и надежное. «На одного вдесятером — нечестно». Я посмотрел на сучковатую кривую палку, привязанную к поясу. Сорвал ее с веревочной петли и крепко сжал в руке. Там где нет ничего. Всегда побеждает то, что есть на самом деле. Правда моего оруженосца была проста как гвоздь и надежна как пушечное ядро. Гуанганап отпрянул. Вскочил на ноги и отбежал в сторону. Палка сверкала ртутным яростным пламенем, рассыпая вокруг искры, обволакивая меня голубой сияющей сферой. «Вдесятером на одного нельзя!» Чтобы я делал без твоей палки мой павший оруженосец? Мир тебе, где бы ты ни был…

Я выпал из трещины в реальности, через которую прорывалось инферно первородного хаоса Гуанганапа совсем недалеко от обители Зрячего Ангела. Предопределение, каким бы оно ни было, иногда помогало проводникам, сокращая путь или указывая тропу. Но, это случалось чрезвычайно редко. Сейчас я был ему благодарен, потому, что на то чтобы скользить среди теней, добираясь до небольшой коммуны, в которой жил Зрячий Ангел уже не было никаких сил. Зрячий Ангел получил свое имя от меня. Однажды я потерял тропу в лунных тенях и не мог вернуться обратно. Там было много ангелов, и все они были разными. Все хотели помочь мне, но только один знал, как это сделать потому, что видел тропы. У него были глаза. Это был он. Последний мой учитель. Прочие ангелы были слепы.

Я с трудом поднялся на ноги и осмотрелся. Небольшие домики, в которых жили оставляющие следы, были всего в миле от меня. Я не стал открывать жемчужину и тревожить Мальву. Давно пора было пройтись пешком. Луг, который разделял меня, и обитель Зрячего ангела был ровным и не представлял препятствий для преодоления. Я посмотрел в небо, затянутое серыми облаками. Над водой озера, которое было за спиной, летали черными молниями стрижи. Я не был здесь ни разу, хотя Зрячий Ангел приглашал меня в гости множество раз. И да… Я обещал ему башню. Башню для размышлений, высокую, из белого камня, с небольшой каморкой на самом верху и окнами, которые бы выходили на север, юг, восток и запад. Зрячий Ангел видел очень далеко. Может быть, из этой каморки он сможет видеть пещеры Гуанганапа, чертоги Маат, серую пустошь и южные болота за истоком жемчужного ручья. Он знал о Маат больше, чем кто бы то ни было. У кого же мне еще было спрашивать дорогу к ее трону? Я шел неторопливой походкой навстречу к воротам обители, и с удовольствием вспоминал его лицо. Смуглое скуластое. С черной бородкой с проседью. Карими проницательными глазами под густыми бровями. Длинными волосами до лопаток, которые он собирал в хвост, и да, в его волосах белоснежной лентой блестела седая прядь, сводившая с ума самых прекрасных дев Хартланда. Я улыбнулся. О, девы… Вы прекрасны настолько же насколько и непостижимы.

Меня заметили издалека. К обители Зрячего Ангела не часто приходят мечники в полном вооружении. Возможно, я был первым за все время ее существования. Зрячий Ангел вышел вперед перед невысокими воротами, с небольшой свитой. Явно радуясь тому, что я, наконец, то собрался к нему в гости.

— Здравствуй, Мастер…

— Здравствуй, учитель. — Мы обнялись и долго не отпускали друг друга из сомкнутых рук.

— Ты помнишь, что обещал мне башню? — Зрячий Ангел отошел в сторону и отвел руку в жесте, приглашающем войти внутрь. Я прошел на середину небольшого, огороженного простым деревянным забором двора и осмотрелся. Да. Если бы я не был Мастером, то возможно эта обитель могла бы стать моим домом. Но, предопределение решило иначе, и я не особо противился этому. Часто не мы выбираем тропы, а тропы выбирают нас.

— Да, учитель, конечно помню. Я построю ее, если обещал. — Зрячий Ангел — последний из учителей, назвавший мое имя. Да… Он посмотрел на мои следы и просто сказал. — Ты — Мастер, и мне учить тебя больше нечему. Остальное от бога. — Я пожал плечами. Если бы теперь знать, что от бога, и от какого бога. За последние мили их в моей жизни стало слишком много. Зрячий Ангел передал меня молодой женщине, с длинными светлыми волосами, одетую в просторный сарафан.

— Это — Гала. Ты с дороги. Она все сделает как нужно. — У Зрячего ангела в его небольшом царстве всегда было много дел. Оставляющим следы нужны были кров тепло и пища. Разумеется, он заботился о том, чтобы всего было в достатке. Я взял Галу за руку, и пристально всмотрелся в лицо. Матовая кожа. Огромные голубые глаза. Высокие скулы. Аккуратный подбородок. Алые влажные хорошо очерченные губы. Высокая стройна шея. Гордо посаженая голова. Полная грудь широкие бедра. Тонкая талия, подчеркнутая синим поясом поверх сарафана. Я потрогал свои губы. Да. Я помнил ее. И ее слюна при поцелуе была сладкой. Она улыбнулась.

— Ты устал, Мастер… Учитель не обнимает своих гостей просто так. Ты должен искупаться. Поесть и поспать. — Она склонила голову на бок — Судя по твоим доспехам, последние битвы обошлись тебе дорого. — Она посмотрела на мою левую руку, которая была иссечена шрамами и от большого пальца осталась всего половина. Прикрыла глаза. Да… Девы всегда останутся девами. Шрамы. Мечники всегда хвастались перед девами шрамами. Я не мог понять, что их привлекало в рубцах на коже. Может быть то, что их предваряли битвы?

— С кем ты бился, Мастер, если тебе нанесли такие раны? — Она в сострадании и тревоге сломала брови.

— С сенокосилкой, Гала. — Я улыбнулся. — Это была одна из первых и самых жестоких битв. Сенокосилка была сильным противником, но я победил. — Гала засмеялась, открыв белоснежные ровные зубы. Закрыла рот рукой, отвернулась и пошла впереди, показывая мне дорогу. Ее домик был таким же, как и у всех в обители. Я переступил порог и с удовольствием вдохнул знакомый запах красок и льняного масла. Холсты стояли везде, где-то пустые, где то заполненные наполовину, где-то исчерканные набросками угольного карандаша. Мне здесь было хорошо. Кроме красок в ее доме пахло женщиной. Это особый запах, который трудно спутать с каким либо иным. Легкий, едва уловимый здорового тела, терпких луговых трав и чистых волос. Я никогда не понимал, почему так сладко пахнут волосы дев? И, собственно, зачем мне это было понимать? Достаточно того, что они сладко пахли. Я присел на ложе Галы, с трудом стянул сапоги, налокотники, сбросил панцирь и шлем. Увы, но на большее меня не хватило. Я упал головой в подушки, набитые мятой, ромашкой и провалился в глубокий, почти обморочный сон.

Мне снилась Маат. Она снилась мне часто, но я никогда не знал, как она выглядит на самом деле. Я приближался в полной темноте, к какому-то ослепительно белому сиянию, на которое невозможно было смотреть. И чем ближе я приближался, тем большее сопротивление я ощущал. Да, разумеется, Абсолют недостижим, но мне очень хотелось понять, что это. Я помню, что когда в очередной раз, белое сияние отбросило меня обратно во тьму, я решил ее посчитать. Да, это возможно. Так делают проводники. Тропы не всегда можно увидеть глазами. Не всегда можно увидеть сердцем или разумом. Но иногда их можно определить по приметам и знакам. Мой воспаленный мозг даже во сне искал тропу Терры и пытался нащупать ее, понять или хотя бы ощутить. Так же как слепой трогает пальцами работу, великого скульптора, пытаясь увидеть ее в своем воображении. Но как объяснить и показать слепому радугу?

Я мгновенно проснулся от того, что кто-то коснулся моего клинка. Родившийся однажды мечник никогда не покидает поля боя. Никогда не расстается с оружием, где бы оно ни находилось. В мече, голове или кулаках и не важно, бодрствует он или спит. За столетия жизней тело научилось спасать себя само, не спрашивая у хозяина разрешения. Я вскочил на одно колено, меч с шипением покинул ножны и уперся голубым лезвием в артерию, бьющуюся синхронно с ударами сердца Галы. То, что это дева, и она не представляет для меня опасности, я понял лишь пару секунд спустя. Я покачал головой.

— Гала, Гала… — Никогда не прикасайся к клинкам мечников, если они спят. Так, можно и погибнуть. Я убрал меч в ножны. Сбросил перевязь и повесил ее рядом с ложем. В обители Зрячего Ангела мне ничто не угрожало, если не брать в расчет все остальное. По крайней мере, то, что Терра пока не должна была знать. Гала, с трудом перевела дыхание и потерла шею, где остался едва заметный рубец от прикосновения оружия.

— Тебе снились кошмары, Мастер. Ты кричал и искал в своих снах Маат. Я посчитала, что будет лучше, если ты проснешься. Здесь в обители мы все ищем Маат и хотим знать, как она выглядит. У кого-то, возможно, получается, но никто не знает это наверняка. — Я улыбнулся, разглядывая встревоженное лицо Галы. Мне приятно было рассматривать ее лицо. Я прикоснулся пальцами к ее горячей щеке.

— Зачем мне Маат, если рядом такая дева как ты? — Лицо Галы вспыхнуло алым румянцем.

— Мастер! Ты забрался в мою постель без моего на то разрешения!!! Тебе не стыдно?! — Я пожал плечами. Так было всегда. Ты виноват перед девами уже по факту того, что родился мужем. Если бы я этого не знал, то знал ли бы я то, как помирить Маат и Гуанганапа? — Ты весь в пыли и пахнешь лошадьми! Твоя одежда истрепана! А прическа похожа на гнездо сороки! — Она топнула ногой. — Раздевайся!!! Я согрела воды, и пока ты не смоешь с себя свои тропы, я де дам тебе поесть! — Я рассмеялся в голос, обнял Галу за талию и повалил на подушки. Поцелуй был долгим и сладким. Мы знали друг друга. И когда то наши ночи были полны неги и наслаждения. Возможно, она стала бы моей третьей жизнью, но предопределение распорядилось иначе. Да… Это было, но очень и очень давно.

Гала вырвалась из объятий, легонько шлепнув меня ладонью по губам. Вскочила с постели, уперлась в меня смеющимся взглядом.

— Мастер!!! Кем бы ты ни был мечником или пастухом — вода и мыло там! — Она указала пальцем на небольшую комнату без дверей, проход в которую был закрыт широкой занавесью изрисованной красными петухами. Да… Здесь они означали рассвет, и то, что можно все начать сначала. Если бы это было на самом деле так.

Я стащил с себя рубаху из грубого толстого льняного холста, специально сотканного под доспехи, и прошел в комнату с купелью. С наслаждением опустился в горячую, настоянную на лечебных травах воду и закрыл глаза. Мне было хорошо. Тело благодарно, наливалось в мышцы упругой силой.

— Тебе помочь? — Гала с любопытством смотрела на меня, едва отодвинув занавесь.

— Да, конечно. Если тебе не трудно. — Даже голос стал звонким и глубоким. Гала подоткнула выше подол. Деловито собрала дресву в мочало и взбила из куска ароматного мыла белоснежную пену.

— Наклонись! — Я подставил покрасневшую от горячей воды спину. Она, стала ее тереть с явным намерением содрать кожу. Как хорошо, что она не видела метку Ши. Как все влюбленные она была слепа. Мне не хотелось никому и ничего объяснять. Никому и ничего не рассказывать. Хотелось просто, того чтобы, Гала сдирала кожу со спины дресвой. Я ухватился пальцами за края купели и, разумеется, не подумал о кольце. Гала закончила сладкие пытки мочалом. Вылила мне на голову ушат горячей воды. А я ждал, когда она начнет задавать вопросы, по-другому просто не могло быть.

— Кто она, Мастер?! — Спрятаться даже на день в обители Зрячего Ангела все-таки не получилось.

— Диана. Богиня смерти. — Гала уронила деревянное ведро, в которое начала собирать чистое белье. Закрыла губы мокрыми ладонями. Я взял с края купели полотенце. Выбрался из нее и молча, стал вытирать воду со своего тела. Гала не единожды видела меня обнаженным, и я не чувствовал смущения. Я чувствовал иное. Чувствовал, как она становится настолько отдаленной, насколько это вообще может быть.

— Ты ее любишь? — Я пожал плечами.

— Не, знаю, Гала. Так предопределено. Невозможно идти всеми тропами сразу. — Теперь я начал чувствовать смущение. Гала уходила из моего круга и, почему-то стало досадно. Неведение всегда хранило таких, как она, но спасти, увы, не могло. Я натянул чистую рубаху штаны, посмотрел ей в глаза и улыбнулся.

— Ты обещала покормить пастуха, если его прическа перестанет быть похожей на гнездо сороки. — Я пригладил мокрые волосы. Гала неожиданно протянула руку и потрогала седую прядь у виска.

— Зрячий Ангел стал седым, когда вернулся с тропы, ведущей к трону Маат. Ты пойдешь дальше? — Я кивнул.

— А потом?

— Я не знаю, Гала. Никто не знает. — Гала вышла в комнату, и стала собирать еду на стол. Я присел на низкую скамью и тряхнул головой. Да на миг показалось, что это и мой дом. Но он оказался для меня слишком мал.

— Мастер, здесь? — Скрипнула входная дверь и, склонив голову под невысокой притолокой, в комнату вошел Зрячий Ангел.

— Да! — Заторопилась Гала. — Но он еще не поел. — Я вышел навстречу своему учителю и пристально посмотрел в глаза.

— Тропу к трону Маат можно увидеть только с вершины башни, которую ты мне обещал, Мастер. Стило и пергамент у тебя с собой?

— Да, разумеется. — Я быстро оделся в привычную одежду мечника. Посмотрел на клинок и с удивлением для себя понял, что его можно с собой не брать. Взял походную сумку и перекинул через плечо. Гала стояла у дверей, сложив руки на груди, разозлившись на весь мир. Я улыбнулся. Притянул ее за подбородок и поцеловал в упрямые губы.

— Я вернусь и попробую каждое из твоих блюд. — Мы вышли с учителем во двор. Подошли к округлой поляне, где Зрячий Ангел хотел построить башню.

— Вот здесь, Мастер. Ты все знаешь. — Он развернулся и пошел в мастерскую, он тоже оставлял следы и посвятил этому всю свою жизнь. Да, разумеется, я все знал. Мы долго и много говорили о его башне для размышлений. Зрячий Ангел тоже искал Маат, но не нашел. Теперь он хотел хотя бы видеть тропу, ведущую к ее трону. Я присел на корточки. Вытащил пергамент и развернул его на земле. С одной стороны он уже был изрисован городами, церквями и стенами. Обратная сторона пока оставалась чистой. На ней я и решил построить башню. Я с увлечение водил по пергаменту стилом, а напротив, рождалась башня. Огромные подогнанные черные камни аккуратно укладывались в круглый фундамент. Из белого кирпича стали вырастать стены, обводя вход и смотровые окна. Башня росла все выше, и навершие я закончил той самой комнатой, о которой просил учитель. Из дубового бруса. С окнами, открывавшими взор на все четыре стороны света. К вечеру работа была закончена полностью. Я поднялся на ноги и задрал голову вверх. Крышу башни уже облюбовали для своих посиделок галки и шумной компанией искали себе место для того, чтобы устроиться удобнее. Я улыбнулся. Лестницу, ведущую на вершину башни, я сделал из дерева. Специально таким образом, чтобы она скрипела при каждом шаге с одной ступени на другую. Как будто бы отсекая своей необычной мелодией все мирское. Все — таки для размышлений нужны были особые условия. Я уплыл в своих мыслях далеко от обители Зрячего Ангела в Золотой город, залитый вечными дождями. Когда то мы были в нем вместе с Дианой, и я попросил его нарисовать ее портрет. Я заплатил ему за работу две медных монеты. Тогда для него это было вполне приличной платой. Когда — ни будь, Диана обязательно расскажет об этом. А пока…

— Мастер! — Гала стояла за моей спиной, уперев в бока голые руки. Рукава рубашки она подобрала выше. По всей видимости, трудилась в доме. Склонив голову на бок и нахмурив брови, она старалась сделать свой голос особенно грозным, но у нее плохо получалось. Я улыбнулся.

— Ты обещал попробовать мою стряпню! И ты многое мне обещал! — Я неспешно поднялся. Свернул пергамент. Убрал его и свинцовое стило в сумку. Что я еще обещал ей? Кроме того, что поем?

— Пойдем… — Гала развернулась и пошла по направлению к своему домику. Я, не спеша и постоянно оглядываясь на башню, следовал за ней. Гала так и не сказала ничего про мою постройку, и мне, почему то было немного обидно. Как-то совсем по детски. Почти так же когда мама не замечает твоего бумажного парусника, специально поставленного тобой на стол для всеобщего одобрения. Для идущих следом не нужно ничего кроме гордости тобою тех, кто идет впереди. Простая истина, но почему-то многие забывают о ней.

Мы вместе вошли в дом, Гала поставила высокий деревянный стул перед накрытым столом и заставила меня сесть. Ее чрезмерное усердие раздражало меня и настораживало. Но, тем не менее, я был голоден и, с удовольствием, протянул руку к столовым приборам.

— Пожалуйста, сними его. — Гала, сидевшая на таком же высоком стуле по обратную сторону стола, пристально смотрела мне в глаза. Я отложил в сторону нож и вилку.

— Снять, что? — Мне очень не нравилось, когда кто-то пристально смотрел, как я ем. Создавалось ощущение, что меня не угощают, а я ем пищу, приготовленную для кого-то другого.

— Сними кольцо, Мастер. Я не хочу, чтобы Диана знала, о чем мы говорим. — Вот так-так. Трапеза, скорее всего, уже закончилась. Я с сожалением осмотрел остатки начатых блюд и те, к которым я еще не прикоснулся. Завтра меня будут ждать новые тропы. Хотелось бы искать их с полным желудком. Я снял золотое кольцо с арабской вязью с пальца и положил на край стола. Гала поднялась на ноги. Достала с полки небольшую шкатулку из дуба с красивой резьбой в виде листьев. Поставила ее на стол и достала из нее желтую жемчужину. Подула на нее горячим дыханием и отодвинулась назад. Жемчуг засиял сполохами. Развернулся предзакатным розовым светом в подкрашенных им облаках. Темно-зеленой травой. Быстрой чистой речкой, через которую был переброшен легкий деревянный мостик. Мы стояли с Галой рядом и смотрели в воду. Там плавала влюбленная пара. Утка и селезень. Гала бросала куски хлеба селезню. Тот торопливо хватал их и тащил к своей подруге для того, чтобы съесть лакомство вдвоем.

— У меня была жизнь. — Услышал я голос Галы. — Целая жизнь, полная радости и света. Но так получилось, что никто не пошел за мной следом. За тобой идут четверо. Они гордятся тобой и любят тебя. Я хочу, чтобы и за мной шли те, кто любит меня и сможет гордиться тобой.

— У меня осталось не так много жизней, Гала. Скорее всего, я уже не увижу следов тех, кто пойдет за мной снова. — Это были мои слова. И я совсем забыл о них. — Три жизни — это много. Мне нужно подумать. Дай мне немного времени. — Жемчуг мгновенно погасил картинку с быстрой речкой и вновь стал желтым серебристым прохладным шариком дорогих воспоминаний Галы. Я глубоко вздохнул.

— Ты подумал, Мастер? — Гала убрала жемчужину в шкатулку и поставила ее обратно туда, где взяла. — Времени у тебя было предостаточно. — В ее доме был порядок. Порядок, который появляется всегда, если в нем живет дева. Для меня было неожиданным, то, что Гала хранила и открывала жемчуг, не умея скользить среди теней. Жемчужный ручей был виден только оттуда. Хотя, бывает и так, что искры жемчужного ручья появляются на отмелях и их находят мотыльки. Может быть, ее научить и взять с собой? У нее есть способности и она, возможно, станет неплохим проводником? Хотя, пока, в этом не было никакого смысла.

— В обители довольно достойных мужей, Гала. Нежели такая дева как ты не смогла найти себе пару? — Я отвел взгляд в сторону. Я чувствовал себя перед ней виноватым. Но, как мечник и проводник понимал, что когда идет война спасти всех невозможно. Павшие будут всегда.

— Я не хочу, чтобы мир того кто пойдет следом начинался и заканчивался обителью Зрячего Ангела, мечник. Я знаю, что все тропы ведут к трону Маат, и мы ищем их, но их много. Если ты стоял у алтаря рядом с богиней смерти, то я представить себе не могу всего остального. Возможно, боги каждый день гостят у тебя в доме, и ты можешь просить у них того, что хочешь. — Я сокрушенно покачал головой. Если бы она знала насколько ошибалась. — Я просила об этом наставника, но он отказал мне. Зрячий Ангел — учитель, каких мало. Он почти нашел Маат. Он жил в пределах, где строят башни из кружевного железа упирающиеся прямо в небо. Он доходил до пределов огненных гор и слушал, как бьется сердце Терры. Он сказал, что однажды ему довелось… — Гала прижала пальцы к губам. Я пристально посмотрел ей в глаза, но она все-таки закончила. — Рисовать портрет той, что стояла с тобой у алтаря… — Я покачал головой. Гала напрасно начала этот разговор. — Я глупа, Мастер? — Я не ответил. Знать и понимать разные вещи, то, что Гала не знала многого не говорило о том, что она глупа.

— Наставник не может заставить свое тело породить идущих, следом, Гала. Он всегда завидовал тому, что за мной идут четверо и однажды сказал, что готов поменять все свои следы хотя бы на одну из моих дочерей. Ты просто не знаешь, во что ему обошлась тропа к Маат. — Гала поднялась. Наполнила берестяную кружку шипящим ароматным напитком. Подвинула ее мне под руку. Налила себе и снова присела на стул. Начала пить мелкими глотками, так и не отводя глаз от моего лица. О, девы. Разве можно парой слов удовлетворить ваше любопытство? Вы же будете потрошить мужей до тех пор, пока у них не останется сил даже на то… Я выпил залпом то, что было в кружке. На то, чтобы допить или доесть начатое.

— Он был не только там, где ты говоришь. Перед тем как отправится к Маат, он дошел до высоких гор восточного предела и попросил у монахов зелье, удваивающее силы. Тропа к Маат идет через снега и глубокие ущелья. Поэтому он взял с собой друга для того, чтобы было кому помочь в трудную минуту. Он был готов и, разумеется, пошел, полный сил и уверенности в себе. Но… Никто не доходил до трона Маат. По крайней мере, я не знаю тех, кому это удалось. На одном из перевалов его товарищ провалился в глубокую ледяную трещину, потому, что оборвалась веревка, которая связывала их вместе. — Гала прижала руки к щекам и смотрела на меня глазами полными ужаса. Я скосил глаза на вкусную куриную ножку и тяжело вздохнул. Говорить, и есть одновременно было бы не уважением ни к ней, ни к моему учителю.

— Его друг погибал. Он лежал глубоко на дне расщелины с переломанными костями и молил о помощи. Наставник принял зелье и попытался спасти его, но раны его товарища были слишком тяжелы. Перевозчик перевез его через белую реку, прежде чем, учитель добрался до человеческого жилья. — Я нахмурился. Зрячий Ангел всего однажды рассказал мне свою историю и я не чувствовал за собой права делиться ею с кем бы то ни было. Но, встревоженные глаза Галы были беспощадны.

— Никакое зелье не может удвоить силы. Сил всегда столько сколько есть. Если что-то их добавляет, значит, потом это что-то заберет их обратно. Заберет гораздо больше, чем дает в первый раз. Зрячий Ангел потратил свое тело, спасая товарища. — Я пожал плечами. — Это правда, сыновей Хартленда. Разве он мог поступить иначе? Гала, зачем тебе знать все? Неведение до сих пор хранило тебя.

— Я всего лишь рисую маки. — Гала потупила взор, и мне показалось, что на ее ресницах появились слезы. Если бы она знала, чем окажутся ее маки пару дней спустя. — Что было дальше, Мастер? — Мне совсем не хотелось рассказывать, что было дальше. Я не знал, как это повлияет на отношение к наставнику членов обители. Гала не сможет удержать эту историю в себе, и скоро о ней будет знать каждый из тех, кто живет рядом с учителем. Я взял обеденный, нож и, молча, ковырял им столешницу.

— Ты пойдешь к Маат той же тропой? — Я пожал плечами.

— Других троп, Зрячий Ангел не знает. Может быть, он увидит, что-то еще из окон своей башни.

— Ты пойдешь один? — Я начинал злиться — мотылькам, даже если они оставляют следы и открывают жемчуг, не следует знать, как устроен мир. Они никогда не поймут и не примут того, что жизнью можно жертвовать ради тропы. Это предопределение проводников. Мало кто из нас остается цел, и я был не только мечником Хартленда.

— Да, Гала. Я пойду один. Я умею скользить среди теней и хранить в жемчуге снаряжение и припасы. Иногда удается ими воспользоваться. — Гала удивленно округлила глаза.

— Скользить среди теней — это как? — Я подвинул ей свою берестяную кружку для новой порции напитка. Говорить дальше хотелось все меньше. Гала молча, налила ее до краев, я отпил глоток.

— Это как видеть сны, Гала. Только ты понимаешь, что они реальны. Однажды я потерялся в тенях. Ослеп. Так бывает с проводниками, когда они теряют тропу. Там меня нашел Зрячий Ангел и вывел из них. Но у него не было тела. Потому я дал ему имя для того, чтобы он смог продолжать то для чего живет — оставлять следы.

— Он демон?!!! — Гала отпрянула назад и кожа на ее лице стала белой. Зря, Конечно же, зря я снял кольцо. Я взял его со столешницы и надел на палец снова. Какая разница узнает Диана или нет об этом разговоре? Если бы я отказался его снять, может быть, Гала и не стала задавать мне столько ненужных вопросов.

— Да, Гала. Можно сказать и так. Гуанганап приговорил его к тому, чтобы он постоянно искал тропу к трону Маат и пометил подаренное ему тело серебряной прядью в волосах.

— Поэтому он, никогда не остригает их. Да?

— Да, Гала, он никогда не стоял у алтаря, и за ним никто не идет следом. — Гала вдруг смутилась.

— Но, он так красив, Мастер, и серебряная прядь в его волосах очень нравится девам обители. — Я покачал головой.

— Разве ты видела некрасивого демона, Гала? — Гала допила то, что было в ее кружке. Упруго поднялась из-за стола, и зашла ко мне за спину. Я молчал. Она коснулась седой пряди у моего виска и начала накручивать ее себе на палец. Не скажу, чтобы это было неприятно, но я по-прежнему оставался зол.

— Твоя жена богиня смерти. Твой учитель демон Гуанганапа. Ты скользишь среди теней и хранишь припасы в жемчуге воспоминаний. Ты можешь дарить имена и ищешь тропу к трону Маат. У тебя такая же седая прядь как у Зрячего Ангела. Ты тоже не стрижешь волос. Кто ты? Мечник! Кто ты на самом деле? — Я положил изуродованную в юности левую руку на стол.

— Шрамы бывают только у людей, Гала! Даже, если за их столом каждый день пируют боги. — Она зашла вперед и присела на корточки. Посмотрела мне в глаза снизу вверх.

— Ты примешь легенду идущего впереди?

— Какую?

— Мастер, мечник Хартленда, павший на тропе, ведущей к трону Маат… — Да, наверное, это было неплохой легендой для идущих следом. В ней не было ничего избыточного, ничего лишнего и ею можно было гордиться. Обо всем остальном им, пожалуй, не следовало знать. Я посмотрел на золотое кольцо с арабской вязью на своем пальце. Все-таки снял его и положил на стол. Что будет после того как Гала погасит свечу, Диане тоже знать было не обязательно.

Я проснулся от того, что солнце пробивалось красным сквозь сомкнутые веки. Открывать глаза не хотелось, я втянул в себя воздух. Подушки пахли ромашкой и мятой. Постель сухими луговыми травами, а волосы Галы пахли Галой, тонко чисто и сладко. Я потрогал губы пальцами. Да. Так бывает. Правда, очень редко. Слюна Галы тоже осталась на моих губах, и я ощущал ее сладковатый привкус. У влюбленных и страстных дев в моменты близости холодеют губы. Почему то это запомнилось в моих жизнях. Таким образом, легко определить для кого ты по-настоящему дорог. Словам дев верить нельзя. Люблю и ненавижу, легко укладывалось в их головах на одних и тех же полках. Я коснулся под одеялом горячего бедра Галы и открыл глаза. По ее волосам, на виске проваливаясь и преодолевая с трудом волосок за волоском, ползла к солнечному свету в окне красная в черных пятнах божья коровка. Забралась на розовое аккуратное полупрозрачное ушко и попыталась взлететь. У нее не получилось. Я подставил ей указательный палец. Красивое насекомое ловко взобралось на него, приподняло жесткие надкрылья, расправило почти невидимые лепестки под ними и зажужжало едва слышно. Я протянул руку ближе к полуоткрытому окну.

— Божья коровка лети на небеса. Там твои детки кушают конфетки… — Вчера, мечник Хартланда все-таки сдался в плен и плен был чудесным. У меня давно не было столь глубокого и здорового сна. Я не верил в приметы, но сейчас, почему- то хотелось верить. Если божья коровка покидает твой палец и улетает в высокую небесную синь — значит, все будет хорошо. Пусть…

— Мечник! — Гала не поворачиваясь ко мне, едва проснувшись, попыталась меня отчитывать. Хотя. Ничего кроме улыбки это у меня не вызвало.

— Тебе снова снились сны, и ты искал какую то, Тиамати! — Я пожал плечами и проследил, как божья коровка улетает в отрытое окно все выше и выше.

— Я проводник… Я вижу сны каждую ночь. Что с того? — Я подул Гале на ухо, она закрыла его ладонью и повернулась ко мне лицом.

— Она красива? — Мда… Этот вопрос, который задают девы, стоило бы высечь в камне.

— Очень красива, Гала. Очень… — Гала уцепила меня за подбородок с отросшей бородой. — Красивее меня? — Я покачал головой.

— Вы разные. Как я могу сравнивать вас? — Я подпер свое ухо ладонью и смотрел в лицо Галы. За нарочитой хмуростью и сведенными бровями, все-таки скрывалась легкость и нега. Ей понравилось то, что произошло ночью.

— И она, разумеется, богиня! — Я кивнул.

— Да, богиня. Я же пирую с богами каждый день…

— Ты ее любишь? — Гала стала дергать меня за подбородок из стороны в сторону. Я, в общем, не особо сопротивлялся. Я решил, что пока не выберусь из постели, я не стану мечником.

— Я бы так не сказал, Гала.

— Но, ты хочешь с ней близости…

— Это вряд ли…

— Почему? — Гала отпустила мою щетину и, похоже, было на то, что удивилась по- настоящему.

— Ну, во-первых, потому что ее мать Маат, а отец Гуанганап. Зачем мне ссориться с богами?

— А во-вторых?

— Ну, а во-вторых. Тиамати — дракон, а с драконами у меня как то не очень. — Гала рассмеялась в голос. Бросила мне на лицо подушку и легко соскочила с постели. Я с удовольствием подглядывал за ней в небольшую щель между подушкой и одеялом. Гала, уверенная в то, что я ее не вижу, не смущаясь, подошла к зеркалу, расчесала длинные слегка волнистые светлые волосы. Быстро заплела косу, и закрутила ее в кольцо на затылке, заколов длинной деревянной иглой. Это означало, что дева Хартленда не свободна. Что же. Пусть будет так. Она набросила на голое тело сарафан и стала готовить завтрак. Мне тоже пора было выбираться из постели. Чудесная ночь закончилась. Снова пришел день, и мечнику давно было пора надеть доспехи.

Завтрак проходил в полном молчании. Гала не смотрела мне в глаза, хотя я не чувствовал в ней ни смущения ни страха. Скорее всего — после того как я принял легенду идущего впереди, она уже не хотела видеть меня ни завтра ни когда ни-будь еще. Но это завтра наступит только в том случае, если проводник сумеет найти новую тропу. Вполне возможно, когда я покину обитель Зрячего Ангела Гала накинет на голову черный платок, символ того, что идущий впереди пал? Может быть, поэтому проводники всегда одиноки? Тем не менее, мне нужно взять у нее маки, которые я обещал принести Маат. Разумеется вместе с холстом. Ожившие цветы завянут совсем быстро. А тропа к чертогам Маат… Я сокрушенно качнул головой. Дойду ли?

— Гала… — Я доел свое блюдо, и отодвинул тарелку в сторону. — Спасибо. Ты прекрасно готовишь. Если бы еды было меньше — я бы съел свой язык. — Гала улыбнулась. Какой деве не будут приятны похвалы ее стряпне?

— Мне нужны твои маки… — Я поднялся из-за стола и подошел к стене, на которой висели законченные следы. Их было много. Разных. Гала встала за моей спиной и тихо дышала в затылок.

— Нравится? — Я кивнул. Следы можно не только видеть, не только слышать, но и чувствовать. Есть мертвые, есть живые. Есть те, которые просто отражают мир. Есть те, которые создают его. Пусть и совсем малую его часть. Мне нужны были последние. Я прошелся по полотнам, прикасаясь ладонью к каждому. Смотреть было необязательно. Я не нашел ни одни, которые отозвались бы. Все они были мертвы. Я поморщился. Может быть, в обители есть еще маки? Может быть Гала, что то отвергла или не закончила?

— Есть еще? — Гала опустила глаза.

— Мне они не нравятся… — Я улыбнулся.

— Потому, что мало похожи на те, которые ты видела глазами?

— Да…

— Покажи… — Гала вытащила из угла небольшой холст, распятый на, наспех сколоченном подрамнике. Сняла с него тряпицу, заляпанную красками. Протянула мне. Я приложил ладонь. Да… Они живые. Теплые. Маат должны были понравиться маки, похожие на эти. Я вытащил из-за спины клинок и аккуратно вырезал их, стараясь не повредить. Осторожно свернул в трубку. Облегченно вздохнул.

— Тебе нужна за них плата? — Гала улыбнулась и положила руку на низ живота.

— Ты уже заплатил, мечник. — Я кивнул. Платить теми, кто идет следом? Грустная плата даже за букет для Маат. Гала решила собрать мне, поесть, что ни будь в дорогу и отошла к столу и печи. Да. Осталось только увидеть глазами Зрячего Ангела тропу, и можно было дергать судьбу за усы дальше.

Я подошел к деревянной доске с оставленными сучками для крюков, приколоченную к стене домика Галы, открыл на висевшем одном из них свою походную сумку. Положил в нее маки и вышел из домика во двор.

Учитель уже ждал меня у входа в белую башню. Он был зрячим, и разве могло быть иначе?

Мы поднялись по деревянной лестнице в комнату на самом верху и сели на низкие скамейки напротив друг друга. Скорее всего, учитель провел ночь в башне, а, не нежась в постели, как мечник Хартленда. Я был смущен. Возможно, было бы лучше, если бы искали тропу вместе. Он поставил передо мной стакан из толстого зеленого стекла, поставил перед собой такой же и налил в них красного вина из большой бутыли с притертой деревянной пробкой. Да… Когда то было так же. После того, как он назвал меня Мастером, но это было очень, и очень давно.

— Ты нашел маки, Мастер? — Я кивнул.

— Да, учитель. Гала умеет оставлять следы. — Зрячий Ангел отпил из стакана. И сокрушенно покачал головой.

— Старая тропа закрыта, мечник. Той, которой шел я уже больше нет. Это и хорошо и плохо… — Я слушал, как привык слушать учителей. Внимательно и не перебивая. — Хорошо потому, что закрылся перевал, в котором я потратил свое тело, но плохо то, что на тропе стоят стражи, и я не знаю, кем или, чем они станут для тебя…

— Стражи? На тропе к Маат? — Я был удивлен. Я предполагал, что путь будет нелегким, но не подумал, что кто-то будет препятствовать мне в дороге. Зрячий Ангел нагнулся ближе.

— Для того чтобы выйти на новую тропу нужно отречься от тропы старой, я не знаю по силам ли тебе такое.

— Ты имеешь в виду Диану? — Я в растерянности отпил глоток из своего стакана. Вино было хорошим. Оно не туманило разум, было терпким и хорошо согревало здесь наверху башни, где через смотровые окна зло прогуливались сквозняки. Учитель коснулся стаканом моего кольца на пальце.

— Броня, мечник. Но… Ты помнишь ее портрет? — Да, я помнил портрет Дианы, который Зрячий Ангел нарисовал в Золотом городе. В одной руке Дианы он нарисовал алую розу в другой тонкий обоюдоострый стальной стилет.

— Ты видел метку Ши еще до того как она приняла ее? — Хотя, чему было удивляться?

— Да, Мастер. Правда, я не видел ее у тебя, но, возможно, Ши уже тогда решил, кому нарисует пламя между лопаток? Как знать… Я думаю, что Диана снова получает уроки. — Он отпил из своего стакана большой глоток и похлопал меня по плечу. — Ты снова становишься учителем. Ведь это уже было, когда то? — Он засмеялся, обнажив белоснежные зубы. — Можешь снова носить звезду третьего иерарха, мечник. — Я пожал плечами.

— Мы все получаем уроки, учитель. Каждый день. — Я выпил вина. И прикрыл глаза. Мысли текли ровно и я, возможно, уже знал, что скажет мне Зрячий Ангел.

Он допил вино. Подобрался на стуле и продолжил. — Восточный предел очень далеко отсюда, Мастер, идти придется через тени. Скорее всего, очень долго. На всем пути ты не встретишь жилья и не сможешь пополнить запасы. К тому же, выйдя из теней, ты не найдешь огня, для того, чтобы открыть их снова. Может быть ты, что ни будь, придумаешь со своим жемчугом? Я не знаю… — Он долил вина в полупустые стаканы и задумался.

— У меня нет сомнений в том, что ты доберешься до Стеклянного озера. Были проводники, которым это удавалось сделать, но… — Он посмотрел мне в глаза с отдаленной грустью, если не с отчаянием. — Обратно не вернулся никто, мечник. По крайней мере, я не увидел ни одного из них.

— А, что не так с озером, учитель?

— Чертоги Маат на дне, Мастер. Глубина больше десяти миль, и я не знаю, что сможет заставить ее подняться на поверхность. — Мы молчали и пили вино. Все было понятно Зрячему Ангелу. Все было понятно Мастеру. Гала после того как я покину обитель, накинет на голову черный платок без всяких колебаний. Откуда это все знал Зрячий Ангел, я не стал спрашивать. Не просто так он просил построить ему белую башню.

— Когда то ты слушал, как бьется сердце Терры. У огненных гор на самом краю Хартланда. — Учитель звякнул своим стаканом о мой, сделал длинный глоток.

— Когда то у тебя были крылья, Мастер и ты мог посмотреть на облака сверху. — Он поднялся на ноги — Когда то мы все были другими…

Солнце, касаясь горизонта, налилось красным и стало больше вдвое. Птицы замолкли, укладываясь на ночь спать. В обители исчезла привычная дневная суета. Мы с учителем спустились по скрипучей деревянной лестнице на жесткую зеленую траву двора обители, и я привычно заметил, насколько черны и густы тени, которые отбрасывает башня.

Гала ждала меня у порога своего маленького домика с моей походной сумкой в руках. Члены обители не были посвящены в наши с учителем дела, и никто не вышел меня провожать. Я поднял голову вверх. Посмотрел на высокие выкрашенные закатом облака. Да. Когда то я умел смотреть на них сверху. Мы все были другими. Я взял свою сумку. Привычно перебросил через плечо. Поцеловал Галу в щеку, но она вдруг уцепилась за мой панцирь.

— Мастер! Как назвать идущего следом? — Я достал жемчужину, в которой жила Мальва и согрел ее в ладонях. Сполохи жемчуга стали яркими, словно зарево пожара и соскучившийся по всаднику конь скорой рысью перебрался с дороги из черного камня на жесткую траву двора обители. Я с облегчением положил Мальве ладонь на шею. Вставил ногу в стремя и поднялся в седло. Тени были как раз передо мною. Учитель поднял руку, провожая в путь. Я посмотрел в тревожное лицо Галы. Истинное имя дают учителя, мирское может быть любым.

— Научи его оставлять следы, Гала. Остальное не так уж важно. — Мальва даже без шпор поняла, что нужно делать и галопом вошла в тени.

Зрячий Ангел ошибся. Я не мог предположить того, что здесь среди теней могло происходить, что-то такого, что могло навредить мне. Жасмин предупреждала, что падальщики объедают Терру и она давно не та, чем кажется многим. Я попал в снежный буран, который выл словно погибающая волчица. Бросал огромные хлопья жесткой крупы в лицо и Мальва, с трудом удерживала равновесие на скальном уступе горного склона. Я не мог в тенях воспользоваться жемчугом. Я не мог выйти из теней. Все, что я успел — это заметить лавину, которая с грохотом неслась с вершины, под которой я стоял. Затем наступило жестокое тяжкое беспамятство.

Я очнулся в камере, крепости, сложенной из полевого шпата. Это полупрозрачные камни, которые не давали теней, даже, если проводнику удавалось высечь огонь. Все мои навыки в этой камере были ничтожны. Я приподнялся, проверив, все ли в порядке с моим телом, и почти остался доволен. Встал на ноги и обошел камеру. Да. Наивно предполагать, что где то и что-то в этой крепости окажется тем, что я могу сломать или изменить. Было холодно. Я растер руки, пригоняя кровь в ладони. Был шанс, что я смогу уйти через тени жемчуга.

Я достал привычную жемчужину с дорогой из черного кирпича, и стал отчаянно дуть на нее, словно на угасающий уголек. Жемчужина не реагировала. Оставалась по-прежнему, холодной, словно была настоящим морским жемчугом, а не искрами ручья, который хранила Жасмин.

С жемчугом не получалось. Я остыл в первом своем порыве — решить задачу в одно мгновение, присел на небольшой уступ, который был лежаком заключенных. Оставалось вспоминать и вспоминать до последнего штриха кем и чем были снежнее крепости и те, кто их строил. Только там я смог бы найти, хоть какую-то информацию, которая помогла бы спасти жизнь.

Безымянные крепости стояли на тропах самых отчаянных проводников, которые уходили слишком далеко за пределы Терры. Падальщики питались не телами. Им не были нужны ни оружие, ни доспехи. Они забирали воспоминания, которые проводник собирал в жемчуге все свои жизни, и отбирали имя. Имя дают учителя и его невозможно отобрать сразу. Проводник попадал в камеру, на стене которой висела именная доска. На ней было написано трижды произнесенное имя проводника. Падальщик каждый день приходил в камеру и слизывал с доски одно из имен. Так по частям он пожирал сущность проводника. Все чем он жил, все свои жизни и сколько бы их ни было. Я представил себе весь процесс целиком. Я мало чего боялся, но здесь… Стать пищей для отвратительного создания, которое считает, что, Терра — корыто с помоями. Это чересчур.

Напрягать свою память дальше не было смысла. Больше я ничего не мог вспомнить ни о падальщиках, ни о крепостях. Я посмотрел на именную доску, висевшую у дверей. Там осталось последний раз произнесенное имя Мастера. Да, его произнес Зрячий Ангел. В последний раз, когда смотрел на мои следы. Он сказал, что говорят многие из учителей — Больше мне тебя учить нечему. Это было сказано, и я это помнил.

Внутри шевелилось отчаяние. То, что нельзя предвидеть или хотя бы предположить, всегда приводит к отчаянию. Я подошел к двери и посмотрел на крепко сбитые доски, не дававшие ни малейшего шанса на побег.

Но, в голове мелькнула трезвая мысль. — Эта дверь откроется. Хотя бы один раз, но откроется для того, чтобы падальщик забрал последнее из имен. Ну, а если она откроется, то. Я с силой растер виски. Можно будет побороться за свою жизнь.

Я вытряхнул все содержимое походной сумки на пол, в тайной надежде найти нам что то, что могло бы мне помочь. Хлеб Алехана, Бутыль с водой из ручья моей крови, кусок крыльев О, соска с молоком для Хельги, бинт санинструктора, свирель Ши, его трубка и книга, подаренная Королем. Я покачал головой. Ничего из того, что я смог бы использовать для своего спасения эти вещи не напоминали. В глубоком раздумье я открыл справочник на первой странице и открыл от изумления рот. Как? Как это вообще было возможным? Король жил в моей первой жизни, и Перевозчик перевез его через белую реку, прежде чем я начал жить вторую. В уютном ложе, вырезанном старательной рукой толщи листов, лежал стилет Дианы, который Зрячий Ангел нарисовал на ее портрете, когда мы были с ней в Золотом городе. Как? Король! Как? Безмолвно вопрошал я его, и увидел перед собой прищуренный с хитрецой взгляд сквозь стекла старых очков, перевязанных медицинским пластырем.

— Мастер! Кто из нас профессор? Ты или я?

— Конечно же, вы. — Выдавил я из себя, и протянул руку за оружием. Синеватое, хорошо прокаленное обоюдоострое лезвие, с тонким концом, легко пробивающим тяжелые доспехи. На стали синеватым рисунком расползались полосы и пятна, указывая на то, что клинок ковался лучшими мастерами Дамаска. Удобная витая отделка на рукояти из червонного золота. Широкая гарда со вставками из темно зеленого малахита. Если бы этот клинок взял в руки не воин, то он поставил бы его в самом видном месте как очень красивую вещь. Но его красота мне нужна была сейчас меньше всего. Я положил его в ладонь. Крепко сжал за рукоять. Да. Клинок все-таки ковался для мужчин. Почему Зрячий Ангел нарисовал его именно таким, мне было непонятно. Я стал вертеть оружие перед глазами, рассматривая его более внимательно. Стилет Дианы не походил на оружие мечников. Такие клинки использовали воины тьмы, живущие в дальних пределах. Они не строили колонн и не бились в карэ. Не сминали неприятеля конными лавами и не смыкались в непреодолимые шеренги. Их полем битвы были города. Оружием — яд, скрытые лезвия и техника рукопашного боя, позволяющая одним ударом пробить гортань или разорвать печень. Они появлялись и исчезали по воле своего командира из толпы и через миг пропадали вновь. Они умели ходить по стенам и прыгать по потолочным балкам как обезьяны. Видели в темноте и не терпели яркого света. Их лица скрывали капюшоны и черные повязки. Я осмотрелся. В моей тюрьме, сложенной из блоков сияющего белыми искрами полевого шпата не было тени. Свет, едва пробивавшийся через маленькое оконце под потолком, быстро рассеивался, не давая мне ни малейшей надежды на спасение. Ким не учил меня подобным приемам битвы то, ли считая их бесчестными, то ли он не слишком хорошо знал их сам. Я не владел кинжальным боем. Да, я мог сломать противнику шею, но не умел пробивать ребра кулаком. Кроме того моим противником не был кто то из тех кто имел эти самые ребра. Безымянная крепость, стояла на моей тропе, и ее невозможно было ни обойти, ни перелететь, ни пройти сквозь нее. Моим противником были эти серебристые белые камни, пригнанные друг к другу настолько плотно, словно каменщики притирали их минимум сто лет. И, да. Насколько я знал. Этих бойцов не могла удержать в своих стенах ни одна тюрьма. Даже такая как эта. Я посмотрел на выскобленную доску, на которой осталось всего одно имя из трех. До того момента как мир забудет Мастера у меня оставалось не слишком много времени. Я положил книгу, подаренную Королем себе на колени. Осторожно открыл ее в том месте, где заканчивалось вырезанное для стилета ложе, и перевернул страницу.

Сарацины

Рекомендации узникам для побега из безымянных крепостей.

Если вам удалось сохранить в одежде на теле или вещах сарацинский клинок, и он имеет в ширину — дюйм в длину 12 дюймов имеет удобную рукоять и широкую гарду, то первое, что вам нужно сделать — это прямо на входной двери в камеру вырезать свое имя. Падальщик, открывая створки, вряд ли заметит его и даже, если он слижет последние письмена с именной доски — вы все равно останетесь живы.

Я закрыл книгу. Глубоко вздохнул. Опять происходило невозможное. Открыл снова.

Падальщика убить нельзя, так как он не принадлежит миру Терры. Даже расчлененный на несколько частей, он вскоре соберется вновь и сможет вам противостоять. Используйте всю ловкость и силу для того, чтобы вырезать его язык. Лучше всего это получится, если вы сумеете отсечь ему голову. После этого все ваши имена снова появится на именной доске, и вы вернете себе все, что у вас было отнято.

Перед тем как Падальщик заглянет к вам, проверить сумел ли он отобрать у вас имя. Снимите именную доску со стены и начните поединок с позиции открытой двери камеры. Таким образом, вы сможете запереть его, и он не будет для вас опасен.

Я тряхнул головой. Это было несложно.

Доску при первой же возможности уничтожьте. Любой из Падальщиков сможет ею воспользоваться снова. Ваше имущество находится рядом с вашей камерой в логове Падальщика. Забирайте его и уходите насколько возможно быстро. Жемчуг не открывайте. Не пользуйтесь тенями. В бой с другими Падальщиками не вступайте. Падальщики не будут преследовать вас, поскольку ваше имя начертано на створках дверей камеры, и они будут убеждены в том, что вы так и не покинули стен крепости.

Ффууу — Я закрыл справочник. Более подробной и точной инструкции по преодолению смертельной опасности я даже не мог себе представить. Я взял клинок двумя руками. Подошел к двери камеры и быстро нацарапал свое имя. Падальщик придет за своим обедом завтра утром. Я злорадно ухмыльнулся.

— Вот тогда и повоюем. А теперь спать. Завтра мне потребуются силы. — Я лег на холодный пол. Запихал в сумку все выпавшие из нее вещи, положил с особой осторожностью справочник Короля. Положил на нее голову и прижал ноги к подбородку. Привычки проводника. Так было легче сохранить тепло. Я посмотрел на стилет. Зажал его правой рукой и положил прямо перед собой. Привычки проводника. Так легче сохранить жизнь.

Мне снова снились сны. Я уставал от них. Убегал, прятался. Вымаливал, хотя бы час темноты и безвременья, но предопределение проводников было неумолимым. Сотни лет битв заставляли мой мозг заранее отрабатывать бой или битву. Это было неизбежно, и я смирился с этим. Мне снился Падальщики. Один два три. Они были белого с желтым оттенком цвета. По их телам гуляли радужные пятна.

Похожие сколопендру с множеством ног по краям туловища и двумя у большого жадного рта. Короткие подвижные щупальца вокруг постоянно высовывающегося длинного и узкого языка. Маленькие злобные, но превосходно видящие и на свету и во тьме, голубые глазки.

Они не двигались. Они текли, напоминая своими движениями водяные струи. Быстрые ловкие движения. Ни мгновения на размышления или расчет. Эти твари были беспощадны и умны.

Они были серьезными противниками и даже с советами книги подаренной Королем, я не думал, что я сумею выиграть этот бой слишком быстро и без больших потерь для себя. Радовало лишь то, что у них как у сколопендр не было яда в их острых лапах. Хотя. Убить тело проводника не значит убить его тропу. Кто-то рано или поздно пойдет следом. Им были нужны имена, и это было самым ужасным.

Я проснулся, как обычно просыпаются мечники, будучи в плену. Просыпаются внутри, не открывая глаз и сохраняя мерность дыхания. Напрягают слух до звона в ушах, чувствуя каждый шорох, удар каждой капли воды со сводов. Я сжал пальцы. Они вернули мне упокоенное ощущение рукояти сарацинского кинжала. Это означало, что я проснулся раньше, чем откроется дверь и через открывшийся проход в камеру заползет выкидыш Гуанганапа и Маат. Я медленно и напряженно, не меняя положения тела, стал напрягать мышцы одна за другой. Шея грудь, руки бедра. Кровь с трудом пробивалась в затекшие конечности, но упрямые усилия все-таки давали необходимый результат. Руки и бедра теплели. Шея переставала быть деревянной и я, наконец, решился осмотреть камеру сквозь полусомкнутые ресницы. Свет унылого солнца едва пробивался через крошечное окошко под потолком. На стене перед дверью так же висела именная доска с последним оставшимся именем Мастера. Пахло чисто и морозно. Понятно было, что при столь низких температурах здесь просто нечему было гнить. Правда, сами падальщики имели острый и неприятный запах, похожий на запах уксуса, но его я пока не ощущал. Вряд ли я смог бы почувствовать падальщика за дверью. Они были слишком плотно пригнаны к проему, но быстрый шелест их многочисленных лап, скребущий по полу, я все-таки услышал. Один из падальщиков, откуда-то издалека уже полз за моим последним именем.

Как можно скорее, я постарался встать, но левая нога все-таки подвела, и я упал ничком. Руки, мгновенно среагировали и уперлись в холодные камни. Стоило мне громыхнуть доспехами — падальщик мгновенно очутился бы передо мной с разнесенными жвалами, готовыми снести голову. Тела проводников, падальщиков не слишком интересовали, но, только до тех пор, пока они не начинали сопротивляться. А я буду сопротивляться! Я сжал зубы и миллиметр за миллиметром, стараясь не издать даже шороха, присел на корточки. Постепенно встал и стал скручивать тело в одну и другую сторону. Оно мне было необходимо в полной боевой готовности. Скользкий зверь толстый как анаконда. Длинный ловкий был опасным соперником. И не смотря на все советы и наставления, которые я получил — исход боя был неоднозначен.

— Только бы не двое сразу — Мелькнуло где-то под черепом. С двумя мне не справиться однозначно. Но, в камере я был один и скорее всего их не будет больше. Эти твари умны и не делают глупостей. Хотя, будь бы я на их месте, я бы пришел втроем. Они еще не знали, кого они сумели поймать на тропе к Маат. Я не думаю, что более отчаянного и свирепого проводника они, когда то видели на своем веку. Я не думал о тропе. Я не думал ни о тех, кто шел следом, ни о тех, кто шел впереди. Все мое существо дышало одним единственным жгучим желанием — выжить.

Скоблящий, мелкодробный звук, приближался к дверям моей камеры. У меня оставалось на подготовку к бою совсем мало времени, и его нужно было спланировать как можно скорее. Как можно скорее подготовить свое тело к бою, потому, что мне потребуется каждый мускул. Каждый шип, своих доспехов. Каждый сустав, палец. Все, что у меня было и все, что я мог использовать как оружие. Пусть и не смертельное, но, способное, хотя бы замедлить или остановить, атаки этого существа.

Я приподнялся на носки, и, затаив дыхание, начал раскачивать тело и быстро вращать руками. Мелькнула мысль — ноги подготовить не успею. Они затекли, и я почти их не чувствовал. Это было очень плохо. Но приседать и прыгать, сотрясая стены и пол камеры было нельзя. Я все же сделал несколько осторожных приседаний, умолял кровь течь быстрее и добился, пусть и незначительных, но все же, необходимых результатов. В ступнях ног затеплилось, и я с удовольствием постоял на одной ноге, раскручивая одну ступню, потом на другой. Ким на разминку и разогрев давал не менее получаса. Заставлял даже уши разминать до состояния красных лопухов. В борьбе на ковре часто ломались ушные хрящи и после того как сходили отеки, уши походили на цветную капусту. Те, кому положено было знать, именно по ушам легко определяли тренера и стиль боя. Мои уши были в порядке, и я даже где то гордился этим. Те, кто ломал уши — боролись в партере. На четвереньках, т. е. на полу. И неудачников с поломанными ушами называли «половиками». Я улыбнулся, я был безмерно благодарен Киму, за все свои страдания на тренировках и в учебных боях.

Но, сладкие воспоминания отобрали у меня еще несколько секунд, а я так и не спланировал бой — плохо. Пожалуй, лучше всего будет, если я брошусь Падальщику на спину, обхватив его голову руками. Если встать рядом со створками двери, то это могло сработать. У меня не было опыта поединков с подобными тварями, и построить бой, точно я не успевал. Я не знал, как они устроены внутри. Не знал где у них уязвимые органы, как их поразить, и есть ли у Падальщиков вообще, что-либо уязвимое. Книге сарацинов можно было верить, но я не особо верил в то, что чудовища, которые собирают тех, кто вышел за пределы Терры, вообще уязвимы. Судя по наставлениям, они все-таки получали раны, хотя и быстро восстанавливались. Я быстро, стараясь не издать даже шороха, сделал несколько легких шагов и встал рядом с дверями. Створка должна открыться в мою сторону и у меня будет хоть какая-то преграда между его жвалами и моей шеей. Не заметить, того, что я исчез со своего ложа, он, скорее всего, не сможет, и, разумеется, будет рыскать по камере. Уничтожив тело, он с удовольствием займется именем. Сарацины, наверное, редко подпадали в снежные крепости и их наставления были не совсем точны. Я расслабил пальцы, сжимавшие клинок. Кисть не должна быть жесткой. В противном случае, мое оружие превратится не в разящее жало, а в дубину с толстым гвоздем. Дубиной эту тварь не одолеть. Я вытянулся в струну, прижав кинжал к груди, и с ужасом обнаружил, что не надел шлем, и не снял со стены именную доску. Теперь без вариантов. Падальщик вначале посмотрит на шлем, потом будет искать меня. Ну, что же. Я глубоко выдохнул, выравнивая дыхание, и сделал несколько танцующих движений. Пожалуй, пора начинать, однако, все пошло не так как я предполагал. Чуткая тварь поняла, что я за дверью, и, ударившись о створку всем своим телом, едва не раздавила меня в блин. Я не знал, из какого материала она была изготовлена, но удар был сокрушительным. Хорошо, что он все-таки один. Мелькнула на задворках сознания мысль, и я рухнул на колени. Дыхание сбилось, но, как и предписывалось всеми канонами борьбы, я не упал ничком. Левая рука жестко уперлась в пол, а правая сама отлетела в сторону, сжав клинок. Падальщик не торопился, я не знаю, были ли у него какие-то чувства, но мне показалось, что он наслаждался поединком. Наверное, такие бойкие проводники попадались ему не часто. Он приподнялся в стойке «кобры» над моим шлемом и смачно щелкнул жвалами. Размаха, его челюстей было вполне достаточно для того, чтобы перекусить мое тело пополам вместе с доспехами, и я понял, что именно это он и собирается сделать. Выход был единственным — в момент его броска, я должен был уйти с линии атаки и, по возможности, нанести, хотя бы один удар в область рта. Может быть, это и не отключит его орудия убийства, но, хоть как-то замедлит их ужасающую скорость действия. Падальщик смотрел на меня своими маленькими злобными глазками, и вдруг, затрепетал на голове редкой голубой щетиной. Я понял, что это атака и мгновенно сделал прыжок влево, выбрасывая правую руку вперед. Жвалы ударились в стену, отбив от кладки добрый кусок, но сарацинский клинок все — таки достиг цели. Должны же быть у него хоть какие-то мускулы. Острое дамасское лезвие оставило глубокую рану как раз над жвалами, и я легко кувырнувшись в сторону, встал опять наизготовку. Одна из жвал замерла в неподвижности. Другая зашевелилась вдвое быстрее. Я почти вывел из строя его основное орудие поражения и был готов вывести его до конца. Фронтальный бой был чрезвычайно рискованным, и все работало на скорости движений и реакции. Я уступал чудовищу в этих качествах, но я видел его целиком. Так, я мог, хотя бы прогнозировать его атаки. Падальщик помотал головой. Шевельнул одной жвалой, другая оставалась в неподвижности. Выгнулся дугой и снова бросился на меня, повторяя те же самые движения. Мда… Опыта, ему явно не хватало. Я успел выпрямиться и нанес ему, точно рассчитанный удар в основание второй, рабочей жвалы. Он пролетел рядом, коснувшись меня своей шкурой. Быстро развернулся, и снова посмотрел мне в лицо. Склонил голову на бок. Я видел, что и вторая жвала была выведена из строя. Но мне, казалось и казалось не зря, что он смеялся надо мной. Он ждал. Секунда. Две и его жвалы снова были в порядке. Рассеченные мышцы срастались практически мгновенно. Он забавлялся со своей добычей и не хотел наносить смертельных ран. Его пасть раскрылась, и из нее вылез длинный фиолетовый раздвоенный язык, аккуратно облизал морду, и спрятался обратно. По спине пробежал холодок ужаса. Не то, чтобы я боялся умереть. Но, вот, чтобы так. Я упрямо нагнул голову. Если ему мало этих ран придется добавить еще. Я примерился для удара и стал ждать его броска. Падальщик, щелкнул жвалами и, разумеется, не заставил себя ждать. Я снова сделал шаг влево, но теперь сарацинский клинок, глубоко утопая в теле, чудовищной твари, распорол ее вдоль, почти до половины. Падальщик, неожиданно заскулил. Тонко и высоко. Скрутился, словно испуганная гусеница и откатился в сторону. Забился в угол и, выставив жвалы, снова ждал. На пол из его разреза протекла голубоватая искристая слизь. Вероятно, это было тем, что обычным существам заменяет кровь. Ему было больно. Я это понял. Теперь он боялся меня, или, по крайней мере, считал достойным соперником. Это было плохо. Теперь он будет делать меньше ошибок. Кровь падальщика на полу, вдруг зашипела, запузырилась и поднялась в воздух удушливым уксусным парком. Падальщик странно изогнулся, и из его рта вылетела длинная зеленая струйка. Я рефлекторно упал на пол. Струя ударилась в створку двери и распорола ее словно гигантской секирой, на две равных половины.

— Имя! — Промычал я ошарашено. Медленно, словно во сне, передо мной упала половина створки. Я увидел нацарапанное — «Ма», и понял, что делать дальше. Падальщик не будет делать больше попыток уничтожить мое тело. Он уже пробовал это трижды. Видимо в четвертый раз ему не очень этого хотелось. Извиваясь, словно напоказ, воняя уксусом и оставляя за собой липкий блестящий след, он прополз к именной доске. Поднялся на задних лапках, похожих на присоски и высунул свой язык.

— Только отвернись — Я склонился, готовый к стремительному прыжку. Толстая шея не давала возможности падальщику слизывать мое имя и смотреть за моим телом одновременно. Он отвернулся и прикоснулся шершавым наждаком на языке к моему имени, написанному на доске обычным древесным углем. Я не знаю, был ли я похож на сарацинских воинов тени, но мне казалось, что очень. Я прыгнул, насколько мог далеко в направлении падальщика, обхватил его в том месте, где начиналась голова, и с наслаждением всадил ему в глаз клинок по самую рукоятку. Если у него был мозг, а он должен был быть, то мой удар выведет его из строя если не навсегда, то надолго. Клинок пробил его голову насквозь, выставив узкое жало снизу приблизительно на дюйм. Падальщик задрожал всем телом и вдруг, развернувшись словно пружина, отбросил меня к стене. Удар спиной о стену был настолько сильным, что я на миг потерял сознание. Чувство смертельной опасности быстро привело меня в чувство. Падальщик, поскуливая, пытался короткой передней лапой освободиться от клинка, но все-таки оставался жив. Спустя, пару секунд, он остановил свои бесполезные попытки и уставился на меня своим единственным злобным глазком. Второй я пробил ему кинжалом. Я все понял. Это был вызов. У этой твари были не только мозги, но и чувства. Он хотел мести за боль и унижение. Похоже, было на то, что в мозг я либо не попал, либо повреждения не были фатальными. Я остался без оружия перед бессмертным гадом, не понятно живущим ли вообще. Он был готов нашинковать меня настолько мелко, чтобы я сумел своими кусочками тела удовлетворить его жажду крови, я чувствовал то же самое, но с оружием как-то не ладилось, и мои желания были трудно исполнимы. Я посмотрел на деревянную доску с моим именем, испачканную слизью. Но…

— Если не брать в расчет того, что я архитектор. — Руки сработали скорее мысли. Я рванулся к своей сумке за стилом настолько быстро, что падальщик промахнулся в своем повторном прыжке, и только сумел оставить жвалом глубокую вмятину на панцире. Я выхватил стило из сумки и молнией рванулся к именной доске. Привычные пальцы, успели нарисовать портрет падальщика рядом с моим именем почти мгновенно. Падальщик заскулил как побитая собака. Он встал на свои лапы, и поднялся свечой, не стараясь мне навредить.

— А-а-а… — Просипел я сквозь зубы. — Все ты тварь понимаешь. — Угольные записи и рисунки с шершавой деревянной доски можно было стереть лишь наждаком. Ну, или языком падальщика, который от наждака почти ничем не отличался. Рисунок свинцового карандаша не был настолько прочным. Падальщик, рыкнул и молнией рванулся в мою сторону. Поздно. Тыльной стороной доспехов, на руке, которые были металлической латной пластиной, я отсек на его портрете голову. Все как советовали сарацины. Падальщик споткнулся о мои ноги, и, не издав ни звука, развалился на две неравных половины. Из тела потекла вонючая голубоватая слизь. Голова откатилась в сторону. Тело извивалось, словно оставалось живым. Только кто его там разберет, было ли оно мертвым? Я подошел к голове, которая уперлась в потолок взглядом единственного глаза, теперь затянутым белесой слепой пленкой, и осторожностью потрогал ногой. Жвалы по-прежнему представляли опасность, и я не спешил вернуть себе клинок. Скорее всего, голова у падальщика вскоре отрастет снова, ну или у головы отрастет тело. Сейчас значения это не имело. Шум поединка стены, надежно спрятали от других падальщиков и, все-таки хорошо, что он пришел расправляться со мной в одиночку. Я прижал голову приплюснутую голову падальщика ногой, и с усилием вытащил клинок. Осмотрел его и с досадой покачал головой. Внутренности этой твари легко разрушали металл. Лезвие помутнело, и стало по краям рыхлым, словно его неделю вымачивали в соляной кислоте. Мне очень хотелось добавить его к моему небольшому арсеналу, но теперь его хватит только на то, чтобы вырезать падальщику язык. Мне не совсем понятно, зачем было это нужно, если я заберу именную доску с собой, но я не спорил с учителями. Тем более с таким как Король, надо — значит надо. Возможно этот язык, каким-то образом спасет жизнь мне или кому ни будь еще. Я осторожно открыл беззубую пасть падальщика, и язык вывалился из нее сам. Да, уж, разделывать свиную тушу было не столь неприятно. Я взмахнул кинжалом, и язык, скрутившись в кольцо, отскочил в сторону. Я осторожно прикоснулся к нему пальцем. Если кровь падальщика разъедала металл, то вполне можно было допустить, что с пальцем произойдет что-то подобное. Однако, ничего страшного не происходило. Никаких неприятных ощущений я не почувствовал. Я поднял фиолетовое упругое кольцо и поднес к глазам. Язык падальщика не казался чем-то живым или нереальным. Был похож на мертвую змею с жесткой шкурой, которой отсекли голову. Я подошел к своей походной сумке и брезгливо спрятал эту штуковину под истрепанный кожаный клапан. С сожалением выбросил кинжал в угол. Как оружие он больше не годился, а золото и малахит проводнику на его тропе не были нужны вовсе. Накинул сумку на плечо, подошел к стене и с усилием оторвал ее от камней. Она была приклеена каким-то составом и он, тягуче тянулся за деревяшкой, пока я не отошел достаточно далеко. Я подошел к упавшей половине створки двери с частью своего имени и решил, что лучше всего, если я нацарапаю свое имя полностью на ее обратной стороне. Это не давало абсолютных гарантий, того, что за мной не организуют погони, поскольку вход в камеру оставался открытым, но какое-то время на бегство у меня все-таки будет. Я снял шлем и острием шишака с удовольствием нацарапал на дверях свое имя. С усилием приподняв створку, перевернул ее лицевой стороной к полу. Посмотрел на падальщика. Тот оставался неподвижен, как и его голова. Надолго ли? Собрал свой скарб в сумку, набросил на плечо и осторожно выглянул в коридор. Там было пусто. В книге сарацинов было написано, что вход в логово сторожевого падальщика должен находиться рядом. Я осмотрелся и заметил его всего в двух шагах от дверей в свою камеру. Оно было наполовину затянуто желтоватой паутиной. Я подошел ближе и присел на корточки, высматривая, что там внутри. Вряд ли там был еще один такой же. В любом случае, он пришел бы своему товарищу на помощь. Кряхтя и охая, я протиснулся в дыру. Падальщик был тоньше, чем я и я с трудом смог протолкнуть свое тело в логово. Хорошо, что парная перевязь и клинок с ножнами оказались не слишком далеко от входа. Я с облегчением выдохнул и вытащил свое оружие из дыры. Все-таки, быть вооруженным гораздо приятнее, чем идти тропой с голыми руками. Мечник он сначала мечник, а потом уже все остальное. Я закинул клинок на спину. Легко поднялся на ноги и зашагал по коридорам. Свет расплывался округлыми пятнами и практически не давал теней. Это меня расстраивало. Блуждать по лабиринтам снежной крепости, рискуя нарваться на таких же тварей, мне вовсе не хотелось. Однако, сквозняк, который шевелил волосы, довольно наглядно указывал дорогу к выходу. Ворота в крепость оказались открытыми, и я легко съехал по узкому желобу на землю. Вероятно, он заменял падальщикам лестницу. Двуногих с этой стороны провожать в дальний путь не предполагалось. Я встал на жесткий снег, и осмотрелся.

Крепость со стороны выхода была зажата как в тиски высокими корявыми скалами, с небольшими снежными козырьками. Кое-где через них пробивались слабые чахлые, непонятной породы деревца. Судя по тому, что они вообще были, здесь иногда бывало тепло, хотя, помочь сейчас это мне не могло ничем. Троп не было, никаких и никуда. Я стоял, оглядываясь по сторонам, и потирал озябшие ладони. Снег колким крошевом валил из серых туч. От крепости нужно было уходить как можно дальше. Пусть мое имя и нацарапано на доске в камере, я особо не надеялся на то, что падальщики оставят меня в покое. Идти можно было только вдоль ущелья. Где то там были чертоги Маат и стеклянное озеро, в котором она обитала. Теней не было. Серая муть, которая обычно бывает в середине зимы, не давала ни малейшего шанса на скорое продвижение. Разжечь огонь здесь, прямо перед воротами крепости, используя хотя бы именную доску в качестве топлива тоже было опасно. Я топтался как гусь перед кормушкой, не зная с чего начать.

В голову пришла теплая мысль-надежда. Я покинул стены крепости, и можно было еще раз попробовать открыть жемчуг для того, чтобы уйти дальше, через его тени.

Я достал привычную жемчужину с Мальвой, уже жестоко скучая по ней, и с силой растер ее в ладонях.

Жемчужный купол открылся нехотя, словно я его слишком часто беспокоил. Накрыл голубым жарким небом. Мальва как обычно стояла на дороге из черного камня и терпеливо ждала. Я стряхнул иней с панциря и влез на свою лошадь. Тени были недалеко, сосновая роща давала их во множестве. У Мальвы было достаточно времени ля того, чтобы набить свой желудок травой и напиться из ручья, который булькал чисто рядом с дорогой, поэтому за ее здоровье я не сильно беспокоился. Но, здесь я находился в относительной безопасности, и теперь мое тело напомнило о себе тем, что ему давно требовалась пища, и не только духовная.

Сидя в седле, я покрутил головой. Я не помню, чтобы в этой жемчужине были селения или какая-то живность, однако, стоило проверить. Я дернул за поводья, и моя лошадь послушно двинулась вдоль дороги. Обычная трава, пригодная для желудка Мальвы. Мне, разумеется, в пищу не годилась. Однако, некоторая правильность расположения растений совсем недалеко от меня, навела на простую мысль о том, что кто-то их высаживал и с определенной целью. Я двинулся вперед. Заехал по брюхо Мальвы в эти заросли и с трудом выдернул один из кустов. Да, проводник слишком долго шлялся по другим мирам, и забыл, как выглядят листья обычного картофеля. Двух кустов и десяти средних клубней, вполне достаточный перекус для усталого путника. Я положил их в переметную суму, и благодарно вздохнул. К большому сожалению, я не мог оставаться в жемчуге надолго. Все-таки это были воспоминания, хоть и упрятанные в искры жемчужного ручья. Тем не менее, мне нужно было удержать сияние жемчужного купола до того как я войду в тени. Я дал шпоры Мальве, и она резво свернула в сторону рощи. Прохладная тень толстых сосен легко приняла меня, и я сделал следующий шаг вдоль своей тропы.

Я вышел из теней совсем недалеко от стеклянного озера. По крайней мере, мне так казалось. Я никогда не был на этих тропах, поэтому мог и ошибиться, в любом случае, мне нужно было хотя бы минимальное укрытие и огонь. Снег был не слишком глубоким, и Мальва легко находила место для того чтобы поставить ногу. Я оглядывался по сторонам и искал, что-то похоже на нависшую скалу пещеру или грот. Укрыться нужно было, прежде всего, от пронизывающего ветра, он был не только холодным, но еще и влажным. Это говорило о том, что где то находился огромный водоем. Сырой воздух отнимает тепло гораздо быстрее, чем сухой и морозный, поэтому, у меня было не так уж много времени на поиски. Два огромных валуна, природой уложенные так, что образовывали, что-то похожее на грот меня вполне устроили. Я быстро добрался до них. Окопал снежным бруствером. Мне было нужно каменное или земляное основание для костра. Спустя полчаса я создал нечто похожее на бивуак и был вполне доволен результатами. В обнимку с Мальвой. Под толстым верблюжьим одеялом, я вряд ли замерзну ночью. Остальное сейчас меня беспокоило мало. Мальва — умное животное. Ей не потребовалось указаний для того, чтобы спрятаться от ветра за камни. Она поджала ноги и улеглась так, чтобы максимально сохранить тепло своего тела. Я остался доволен своей лошадью, теперь нужно, как то сделать довольным себя. Я снял именную доску с крупа Мальвы и взвесил ее на руке. Она была толщиной в четыре пальца и имела тяжесть в три пять хороших поленьев. Если я не слишком буду жадничать — до утра мне огня хватит вполне. Я вытащил клинок из-за спины и быстро наколол несколько узких палок для розжига и три потолще, для того, чтобы за костром не пришлось следить постоянно. Быстро развел огонь и уложил рядом вокруг пять картофелин. Я был в снегах и превосходно знал, что на морозе лучше остаться без огня чем, без пищи. Тело умеет согреть себя само. После двадцати минут хлопот по хозяйству картофельные клубни хотя и обгорели, но были вполне пригодны в пищу. Я быстро насытился ими и стал разглядывать остатки именной доски. Некоторые загадочные ее свойства не давали мне покоя. Если с помощью ее падальщик уничтожал воспоминания, сущность проводников. Если у меня получилось даже уничтожить с ее помощью падальщика физически, то смогу ли я сделать, то, что беспокоило меня до сих пор? Где то на дне моего сознания все равно оставалось ощущение незавершенности. Словно я что-то пропустил, идя своими тропами. Хотя, ощущение завершенности у меня пока не возникало ни разу. Таково предопределение проводников и с этим ничего нельзя было поделать. Я крутил доску в руках и вытащив из костра небольшой кусок обугленной палки, написал на ней имя своего брата — Валера. Потом достал из сумки затвердевший язык падальщика и посмотрел на него, примеривая к доске и надписи. Валера никогда не был проводником, но это мало, что меняло. Его война с Хартландом на севере никуда не исчезла. Я не знал, сколько на его клинке крови, и гнал от себя эти мысли. Черное солнце было мороком. Погибелью. Смогу ли я избавить его от этой напасти с помощью именной доски?

Все, что ему нужно было сделать — это вспомнить как мы ловили карпов и снова назвать меня братом. Я опять посмотрел на именную доску. У меня никогда ее не было в руках, и я не знал, как с ней обращаться, но все, пожалуй, было не слишком сложным.

Между мной и ним стоит вот этот знак. Я дорисовал крест и добавил к нему штрихи. Любые войны начинаются с подобных знаков. Они просты, но сила их безмерна. Ребенок, увидевший этот знак впервые, рассмеялся бы и сказал, что — это крестик с ножками. Мечник Хартленда мгновенно бы выхватил клинок, потому, что тот, у кого такой знак в сердце был смертельным его врагом. Я обвел этот крестик кругом. Так он был больше похож на то самое черное солнце. Дописал рядом имя Вадима и дорисовал такой же крест, только немного скособоченный — волчий крюк. На севере наконечником копья Вадима был именно таким, я не понял, принял ли он его правду, но уже то, что он был готов убить меня, как мечника Хартленда говорило о многом.

Если язык падальщика уничтожает мысли воспоминания веру, то сможет ли он уничтожить веру ложную? Навязанную? По сути, ты веришь в то, что ты хочешь верить. Если я сейчас сотру имена своих братьев вместе с их знаками войн, то внутри их сердец война будет закончена. Да, им будет больно. Больно настолько, что их сердца могут не выдержать? Прозреть в их случае — это все равно, что понять, что ты убил собственного ребенка, опившись дурным зельем. Что каждый из них будет делать после этого? Их война проиграна. Хартланд никогда не сдавался, и их вера была совершенно бессмысленной. Что хотел каждый из них? Умереть? За, что? Во имя чего? Смогут ли они пережить это? Я не знаю, может быть, они примут правду других пределов и покинут свой? Может быть, они придут в Хартланд и примут его правду? Хотя, вряд ли. Хартланд не забывает своих врагов, хотя многое и прощает им. Я занес язык падальщика над их именами и почему то медлил. Пусть все-таки они вспомнят слезы Солы. Пусть. Даже, если у них не хватит смелости снова назвать меня братом. Я с ожесточением стал стирать с именной доски знаки креста и волчьего крюка. Имена своих братьев. У них будет новая тропа. Пусть она приведет их к колодцу с чистой водой. Так быть должно. Надписи на доске шевелились словно живые. Я стирал их раз за разом, но они появлялись снова. Наконец, мне удалось вычистить доску почти до блеска в том месте, где были следы древесного угля. Я с облегчением вздохнул. Язык падальщика, внезапно рассыпался в моих онемевших от усилия пальцах в тонкий рыжий прах. Я брезгливо отряхнул ладонь. Надо же. Черное солнце тоже не принадлежит Терре. Если оно убивает даже плоть падальщиков, что же говорить о разуме и плоти человеческой?

Я бросил остатки именной доски в костер и старался больше ни о чем не думать. Пусть те, кто пойдет следом — никогда не узнают о том, что на самом деле означают эти знаки. Неведение хранит их. По крайней мере, пока хранит. Мы были кровно связаны с братьями, и я почувствовал облегчение после того, когда эти знаки исчезли из сердец и их памяти, что-то я сделал правильного и хорошего. Я посмотрел вверх на серое небо, с которого падала мелкая снежная сыпь. Солнце давно покинуло небосвод Терры и то, что не было багровых туч — уже было хорошим знаком. Тем не менее, мне нужно было тепло и горячая кровь в теле. Сытость дает тепло не сразу. Исходя из моего опыта, оно приходило через час, поэтому я едва не по локоть запихал натруженные руки в пламя. Закоченевшие пальцы не приняли тепло сразу, и мне нужно было немного подождать.

Огонь страстно пожирал сухое дерево именной доски. После того как с нее исчезли имена она стала всего лишь топливом для одинокого костра Мастера. Я быстро согрелся и мне легко думалось. Легко вспоминалось. Для некоторых из воспоминаний мне не нужен был жемчуг, и я плавал в них как большом теплом океане. Вспоминалось многое. Вспоминалось хорошее теплое и честное. Битвы ушли из памяти, и я был им за это благодарен. Отдых нужен каждому, кем бы он ни был, и не всегда это сон или утехи. Часто это просто тепло, огонь и воспоминания. Я вспоминал, идущих следом. Тех, кто был в первой и в третьей моей жизни. Был потому, что теперь они совсем другие, девы моей крови. Я улыбнулся. Лиза совсем маленькая прыгает по горячему песку в синем купальнике, и ругает его потому, что он жжет ей пятки. Лиза поймала лягушку и принесла ее матери с заявлением, что это ее принц и маме она его не отдаст потому, что у нее есть муж. Лиза с круглыми от восторга глазами от того, что я рассказал ей о жемчужном ручье, рыжих болотах. Серой пустоши и следах на песке. Больше всего ей понравились наряд из бабочек Хрустальной Эо. Я улыбнулся и шевельнул в костре угли. Да, кому бы из дев Хартленда не понравился бы наряд Эо? Лиза… Лиза… Лиза… Сердце откликалось теплой сладкой радостью ее существования в этой вселенной, даже тогда когда ее не было рядом очень и очень долго. Кудряшки Варвары и ее хитрые карие глаза. Вздернутый носик Насти и ее незыблемая вера в то, что жизнь бесконечна и в ней никогда не будет ни, страданий ни боли. Абсолютное восхищение тем, что происходит с ней, что происходит вокруг нее, что происходит рядом. Огонь трещал, грея почти обжигая лицо. Метка Ши привычно отзывалась легким покалыванием на то, что пламя было слишком близко.

— Здравствуй, Мессир… — Я поднял глаза. Этим именем меня не называли очень и очень давно. Я практически забыл его. Знали его не многие.

— Серафим? — Передо мной сидела большая пестрая птица и, не моргая, смотрела на меня круглыми темными глазами. Она быстро увеличилась в размерах, хлопнула мягкими крыльями и сбросила перья. Да. Это была Серафим. Мы оставляли вместе следы на песке серой пустоши, хотя так ни разу и не видели друг друга. Теперь, похоже, было на то, что встреча, наконец, состоялась. Длинное серое платье до пят. Гладкие черные, зачесанные назад волосы. Загадочный глубокий взгляд. Полуулыбка, за которой скрывалась целая вселенная. Вселенная Серафим. Высокая с тонкой и зовущей пластикой фигура. Точные движения. Серафим протянула ко мне ладонь, на которой лежала большая черная жемчужина.

— Ты так и не сказал мне, «нет», мечник. — Я опустил глаза. Да. Мы так и не встретились в Золотом городе вечных дождей, не смотря на то, что долго искали друг друга. Неужели Серафим один из стражей? Как же не хотелось в это верить.

— Посмотрим? — Серафим, надув щеки осторожно подула на блестящий перламутровой тьмой шарик на своей ладони и огонь в костре погас. Где то вверху зажглись яркие фонари рампы. Под ногами оказались деревянные доски подмостков. Мои доспехи превратились в обыкновенные потертые джинсы и свитер. Запахло снова льняным маслом и красками. Я сидел на диване и ждал Лору. Передо мной стоял ее портрет. Длинные рыжие волосы. Округлое лицо. Голубые глаза. Чувственные розовые губы. Упрямая ямочка на подбородке. Взгляд, «снизу вверх», вызывающий неудержимое желание ее оберегать и прятать за спину.

Серафим стояла у края рампы, опираясь ягодицами о стол. На нем стояла бутылка красного вина и два бокала. Один был пуст, другой, почти до края полон. Она взяла его и понесла к губам. Смотрела на меня с терпеливым ожиданием. Улыбнулась.

— Мессир. Лора ищет тебя. Ищет, не смотря на то, что ее муж Минотвар. Ты сможешь сказать ей «нет»?

Минотавр. Один из демонов Гуанганапа, так и не решивший кто он есть на самом деле. Могучий и несчастный. Лора — это все, что было у него. Если Лора уйдет со мной в зазеркалье наших с Серафим следов — Минотавр погибнет. Его лабиринты окажутся слишком сложными и запутанными даже для него. У него не было тропы. Он не искал путей. Он не оставлял следы на песке серой пустоши. Хотя… Да. Серая пустошь способна помнить не только следы, но и судьбы. Скорее всего, Минотавр останется в вечности именно поэтому.

Серафим была не плохим архитектором, но Ши так и не дал ей звезду второго иерарха. Хотя… Так ли это было важно? Мир Серафим проникал в мир Хартланда и отражался в нем радостью, болью, состраданием. Заставлял просыпаться и открывал глаза. Серафим умела «будить» и делала это очень хорошо.

Я сидел на продавленном диване. Смотрел на портрет Лоры, который нарисовал сам и продолжал напряженно размышлять. Мир Мессира Лоры и Минотавра, мы придумывали с Серафим вдвоем, и, разумеется, я знал каков он. Он был прекрасен. Он был великолепен. И все в нем было искушением. Искушением страшным, тяжким и едва преодолимым. Я понимал, почему предопределение Терры поставило мир Серафим в образе стража на моей тропе. Мир Серафим был ловушкой. В него, как и в домике Эо хотелось спрятаться от боли, страданий и бесконечной битвы.

Если вам скажут, что мечники Хартленда не ведают страха — не верьте. Тот, кто не боится — проигрывает и бой, и битву и войну. Так было всегда. С самого начала времен. На Хартленд шли тьмы и тьмы, захватчиков было больше в сотни, тысячи раз. Но они проигрывали именно потому, что переставали бояться, тех, кого старались уничтожить, считая их малочисленными или слабыми.

Сейчас страх был нужен мне как никогда. Страх заставлял быть чутким и сильным. Страх делал мысли ясными и выпуклыми. Он не оставлял места ни для сомнений ни для колебаний, но, только в том случае, если мечник умеет им пользоваться. Да, страх как оружие. Страх как союзник. Страх как основное правило и способ выживания. Но просто выжить имело смысл только в том случае, если ты идешь дальше. Иначе. Пустота и стыд. Бесчестие.

В моем сердце опять шла битва, в прочем, как и уже много-много раз. Ее фронт и искры скрещенных клинков проходили не через фронтир, а через слабое, но бесконечно сладкое — сдайся. Ты мал и слаб. Ты всего лишь человек в этой огромной вселенной. От тебя ничего не зависит, и зависеть не может и не сможет никогда. Пусть боги решают судьбу Терры, судьбу Хартленда. Ши был прав, но в этот раз мне его советы были не нужны. Что для меня Хартленд? Этот простой вопрос всплыл кудрями Варвары, синим купальником Лизы и огромными глазами Насти.

Я любил Серафим. Да. Где то на краю моего сознания она была многим для меня. Но сейчас передо мной новым стражем встала не Серафим. Встало то самое искушение счастьем, когда другие могут погибнуть. Серафим предлагала своим миром вообще покинуть Терру. Навсегда и насовсем. Забыть обо всем и обняв красавицу Лору. Любящую слабую и прекрасную навсегда остаться в зазеркалье наших с Серафим следов. Что же… воевать придется уже не сталью, и я был к этому готов.

Лора вышла из-за кулисы и исчезла с портрета. Она подошла ко мне и положила теплую ладонь на щеку. Прекрасная, наивная, тонкая, гибкая. В зеленом платье в блестках. С открытой спиной. С волосами собранными в пучок и опадающими волнами почти до поясницы.

Я убрал ее руку со щеки и положил себе на колено. Так было легче сопротивляться искушению. Лицо горело, словно я раздувал в очаге огонь. И я, наконец, испугался, как того и хотел. Страх полз от пяток все выше и выше. Когда ты спрашиваешь себя, что делать? То первым из вопросов, на который ты должен ответить — это сможешь ли ты выдержать предательство. Чем ты за него заплатишь? Я вздрогнул, вспомнив Галу. Да, идущий следом. Еще один кроме дев моей крови. Я вздохнул. Решение пришло само собой, и искушение пропало как морок. Я посмотрел на Лору и не ощутил ни влечения, ни туманной пленки перед глазами, которая всегда предваряет слепоту влюбленных. Я сидел и думал. Уже без дикого стука сердца и шума в ушах. Хладнокровно и рассудительно.

Я не хотел говорить «нет». Вселенная Серафим не должна была погибнуть. Она была с лишком хороша. Мне нужно было просто уйти из нее. Покинуть. Но, как? Мессир в любом случае оставался частью ее. Я осмотрелся. Подошел к краю рампы. Перед креслами первого ряда, в которых сидели восторженные зрители и эстрадой лежали глубокие тени. Я встал на границу. Изнанка моего мира заискрила светящимися гнилушками ржавых болот. Отблесками жемчужного ручья. Где то ухали филины, прячущиеся в глубоких дуплах. В низких грозовых облаках сверкали далекие зарницы. Подул резкий холодный ветер. Я повернулся лицом к фонарям над головой. Мессир стоял передо мной, сверкая начищенными доспехами. Спокойный и уверенный. Встав на границу теней, я вновь получил оружие. Доспехи Мастера были блеклыми и тусклыми иссечены в битвах, и клинок получил немало зазубрин, но он все еще был достаточно крепок. С сожалением я вытащил его из заплечных ножен. Мы стояли напротив друг друга, глядя в глаза. С обнаженным оружием и оценивали и рассчитывали поединок, так как это делают опытные воины. Между нами не было ни вражды, ни ненависти. Мы не были врагами. Просто так было должно. Я мечник Хартленда. Он мечник Серафим. Кто-то из нас должен был пасть, так или иначе.

Мессир пошел вокруг меня, выставив вперед клинок мелким приставным шагом. Он рассчитывал дистанцию, с которой можно было атаковать. Я взял оружие за рукоять двумя руками и выставил вперед. Клинок был достаточно тяжел для того, чтобы можно было мгновенно реагировать на удар. Одной рукой бьются в сече. Там нужна сила плеча и тела. Здесь была нужна аккуратность точность и молниеносная реакция. Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию и провоцируя противника на атаку. Мессир сделал полшага назад. Он прекрасно понимал, что за ним сила и молодость, но за мной опыт столетий битв, в которых я выжил. Он поднял клинок над головой, готовясь к рубящему удару. Это было ошибкой. Доспехи выдержат такую атаку, а открытых участков тела для удара сверху почти не оставалось. В любом случае, я легко смогу их парировать. Я пошел встречным шагом вокруг противника, оценивая расстояние и уязвимые места в его обороне. Мессир был хорош. Очень хорош. Мне даже не верилось в то, что Мессир это я сам. Он двигался как ирбис, снежный барс. Пластично, мягко. Лицо не было напряженным. Если забьешь тело ожиданием — среагировать не сможешь. Мышцы должны иметь возможность отработать приказ в долю секунды. Мне было сложней. Старые раны давали о себе знать. Плечо привычно отдавалось тупой болью. Долго кружить я не смогу. Нужно было, что-то решать. Я сделал выпад. Отбил его меч вверх и нанес скользящий режущий удар в незащищенную часть руки. Тактика тысячи порезов в поединке мечников была ли не единственно возможной. Но побеждал тот, кто физически был более сильным. На плече Мессира расползалось алое пятно. Он его практически не заметил. Но мгновенно отреагировал, поменяв позицию. Теперь острие его клинка смотрело мне в грудь. Да. Я даже порадовался за него. Его оружие могло атаковать любую из открытых частей моего тела. Но… Если он его удержит. Я разогнал свой клинок сильным круговым движением и ударил в основание его меча перед самой гардой. Если кисти недостаточно крепки, то удержать оружие будет невозможным. И да. Опыт есть опыт. Мессир не удержал меч, и он звонко запрыгал по доскам эстрады.

— Браво! — Серафим аплодировала и иронично смотрела на поединок. — Два медяка. В твоем мире, Мастер. Две гвоздики в моем, что тебе больше нравится? Туман за белой рекой, или Лора в твоих объятьях в зазеркалье наших следов? Реши, кто ты есть! Ведь это не сложно! Ты просто оставишь себе одно из имен. Ты выберешь свою тропу. Тропу для себя и для Терры. — Я промолчал. Подошел к упавшему клинку Мессира. Поднял его и протянул своему противнику рукоятью вперед. Поединок — есть поединок. Нужно уважать того кто перед тобой. Это было его ошибкой, и я не счел правильным воспользоваться ею. Мы встали в позицию снова. Я заметил вдруг капли крови, которые вязко падали на подмостки, скатываясь по подкольчужнику на моем предплечье. Мой удар нанес раны нам обоим. Победа ни одного из нас Серафим не удовлетворит. Мы падем оба, если будем биться до конца. Мессир об этом не знал. Он был влюблен в Лору, и был слеп как все влюбленные. Я покачал головой, и стал кружить, переступая мелко и мягко, навязывая Мессиру свою тактику. Нужно было выиграть время для того, чтобы сообразить, что делать. Мне нужно было выжить в этом поединке, как и в сотнях прежних битв, но я пока не знал как. Мессир сделал резкий дерзкий выпад, целясь острием оружия в лицо. Я легко отбил атаку. Снова его шаг. Снова мой шаг. Да. Нужно было решаться. В одиночку мне не покинуть мир Серафим. Придется чем-то жертвовать для того, чтобы призвать Диану. Левая рука. Несчастная левая рука. Сколько раз ею можно жертвовать? Я сделал выпад, специально повернувшись так, чтобы контратака пришлась на мое предплечье. Да. Неглубоко. Так, чтобы не порвать мышцы. На подкольчужнике стало расплываться второе пятно, тяжкие капли снова упали на доски подмостков. Снова имитация ошибки. Снова удар Мессира в предплечье. Он был рад. Он думал, что побеждает. А я просто ждал, когда потеряю достаточно крови для того, чтобы Диана пришла в мир Серафим со своим черным мечом. В глазах заплясали алые сполохи. Кровь текла из руки уже не каплями, а тонкой непрерывной струей. Один из ударов повредил мелкие артерии. Ну, что же? Не в первый раз мне придется латать дыры в моей шкуре.

Тени за рампой вспыхнули, синим сполохом и на эстраду галопом влетел Цезарь, роняя пену с губ, хрипя и косясь на меня огромным фиолетовым глазом. Диана подняла его на дыбы передо мной, занеся над головой черный меч.

Я парировал атаку. Она покачнулась в седле, потеряв равновесие, скатилась вниз. Быстро поднялась на ноги. Встала наизготовку. Я любовался ею. Кем бы она ни была — она была великолепна.

Мессир решил воспользоваться замешательством и с криком попытался меня атаковать. Я легко парировал его выпады. Отбил клинок и ударил по его шлему наискосок, рубящим ударом. Мальчик, не стоит вмешиваться в дела взрослых. Краем глаза я следил за тем, как он сделал несколько неуверенных шагов назад. Опустил клинок. Я поморщился. Опустил клинок — погиб. Что же он так? Диана поднялась на ноги и с ожесточенностью попыталась нанести несколько ударов. Да. Я потерял много крови. Левая рука отказывалась подчиняться. Но битвы остались битвами. Я ударил своим клинком в гарду меча Дианы и ее рука, более слабая откинулась в сторону. Я перехватил меч в левую руку, сделал быстрый шаг вперед. Обхватил Диану за шею и прижался своими губами к ее губам. Она неожиданно ответила на поцелуй, но мгновение спустя, быстро отпрянула. Встала в позицию, взяв меч двумя руками за рукоять. Смотрела на меня удивленно и насторожено. Я скосил глаза, глядя на Мессира. Тот медленно встал на колени, держась за грудь. Неловко подломил руку и упал на спину с блаженной улыбкой на лице. Для меня поцелуй Дианы не был смертельным. А вот для него…

— Брависсимо!!! — Зааплодировала Серефим. — Достойно скрижалей, мечник.

— У меня есть имя. — Процедил я сквозь зубы. Диана в смятении слушала наш диалог. Цезарь, всхрапывая за ее спиной бил копытом в некрашеные доски.

— И какое же? — Серафим улыбаясь, смотрела, как я пытаюсь остановить кровь на руке.

— Теперь осталось только одно, Серафим.

— Мастер!!! — Закричала Диана. — Зачем ты так? — Она вскочила в седло и дала шпоры. Цезарь мгновенно исчез в тенях. Да, мы все получаем уроки. Для Дианы это был очередной из них. Я устало опустил оружие. Задача была решена. Ноги ослабли от потери крови, но еще вполне уверенно держали меня в вертикальном положении. Я подошел к самому краю рампы, где сгустились черные тени и остановился. Нужно было убедиться в том, что Серафим положит на грудь павшего Мессира две гвоздики и в том, что Лора обнимет его в зазеркалье наших с Серафим следов.

Да. Финал. Ноги подкосились и я, расчетливо упал, во тьму.

Я очнулся перед костром, в котором едва тлели угли. За спиной намело сугроб, и он неплохо защищал от ветра. Я посмотрел на левую руку. Кровь на морозе быстро свернулась и закупорила рану коричневой коростой. Все-таки Мессир, что- то зацепил. Хорошо, что он не достал своим клинком до кости. Было бы гораздо хуже. Я залез в сумку и вытащил пузырек с лекарством от боли. Оно не поможет мгновенно, но мне еще идти мили и годы. Я вытащил пробку зубами и выпил его весь. Какая гадость эти зелья Ши. Какая гадость! Передо мной сидела Серафим в том же легком сером платье до пят, полностью открывавшем шею и руки. Сброшенные перья лежали вокруг нее неопрятной пестрой кучей. Она поежилась, потерла руками плечи. Достала из перьев жемчужину и положила ее на ладонь.

— Ты знал, что «нет» скажу я? Мастер… — Серафим вдруг бросила закрытый жемчуг в костер.

— Хотя я и проводник, Серафим, я не могу видеть все тропы разом. — Прекрасная Серафим, великолепная, и совершенно далекая, смотрела мне в глаза.

— Что же. — Она поднялась и осмотрелась вокруг. Легко набросила на тело перья, и снова села пестрой птицей напротив. — Когда то крылья были и у тебя, мечник. — Я заскрипел зубами от боли. Лекарства Ши действовать еще не начали, и мне приходилось терпеть.

— Я помню, Серафим. Мы все были другими. Открой тропу. Мне нужно идти дальше. — Серафим посмотрела в черное низкое небо. Хлопнула крыльями, и тяжело подминая ими морозный воздух, исчезла за сугробами. Костер неожиданно ярко вспыхнул, оранжевые языки взметнулись искрами вверх. Да… Тропа свободна. Я вздохнул с облегчением. Можно было идти. Стеклянное озеро находилось совсем рядом. Но…

Но в голове билась навязчивая, словно голодный комар мысль — война шла всегда. Если я открою новую тропу, то Хартланду и Терре нужно будет учиться жить иначе. Учиться или вспомнить? Нужна будет новая правда. Чья? Какая? Я покачал головой. Как же много вопросов. Как же много. Искать ее на старых тропах? Но я обошел все. Уйти еще дальше на юг я уже не мог. Не мог ни тогда когда я шел вдоль ручьев крови или к чертогам учителей, ни тем более отсюда из восточного предела Хартланда, где всего в нескольких милях от меня застыло искрящимися льдами стеклянное озеро.

Я снял шлем, набрал полную пригоршню колкого жесткого снега, растер лицо и шею. Дальше на юг уходили только пилигримы и барды. Я не был ни тем, ни другим и тем более и те и другие тратили на поиски всю свою жизнь. Кроме всего прочего, мне нужно было знать наверняка, что искать. Нужно было искать учителя. Одного из таких я знал, но дойти до него не представлялось никакой возможности. У него было узкое осунувшееся лицо с остроконечной бородой уставшие темные глаза и венец из колючего терна.

Я усмехнулся. Терра короновала его, таким образом, считая, что его слова и следы белый прибой слижет за пару дней, но им уже две тысячи лет. Терра забыла его слова, но Хартленд еще помнил. Правда, это было очень далеко на юг. Настолько далеко, что…

В подбородок кольнуло острие заколки звезды второго небесного иерарха. Иерарха архитектора. Я подтянул к себе походную сумку. Достал из нее пергамент и стило. Пергамент был изрисован почти весь, и места на нем оставалось не слишком много. Я с нежностью протер чистое желтоватое пятно, на котором еще что-то могло уместиться. Подул на замерзшие пальцы. Я никогда не рисовал тропы. Тем более их начало. Если я не могу попасть туда, куда мне нужно, то почему бы мне не построить, то, что нужно здесь?

Стило привычно заскользило по шершавой бараньей коже, выстраивая ряды латников с каплевидными щитами. Плотно сбитые лавы тяжелых всадников в остроконечных шлемах. Широкое поле и шеренги тех, кто снова пришел на земли Хартленда. Правда Хартленда родилась на этом поле. Здесь были сказаны самые важные слова и сделано самое важное. Здесь с груди великого воина мне нужно было взять с собой лик учителя в терновом венце и золотым сиянием вокруг головы вместо боевого шлема.

Снега вокруг меня, высокие безмолвные мертвенно прекрасные скалы разлились желтым бесконечным ковыльным полем. Подул прохладный осенний ветер. Я услышал храп коней и тонкий звон стали в кольчугах и мечах.

Получилось. Мне оставалось добавить в углу пару языков пламени для, того, чтобы я смог вернуться обратно, и как только я дорисовал последнюю искру — серое тяжкое небо накрыло меня с головой. Я встал на пошатывающихся ногах за крупами лошадей первой лавы тяжелых всадников, и глубоко вдохнул влажную изморозь поздней осени.

Ни мои доспехи, ни мое оружие не годились для ратного боя. Не смотря на то, что я был мечником, мой клинок был слишком короток для того, чтобы биться пешим или конным. Тем более, мне не нужно было побеждать в этой битве. Это была битва Хартланда. У меня была своя.

Я встряхнул плечами, проверяя — хорошо ли лежит на плечах панцирь. Расслоил свой клинок на два сияющих жадных лезвия и сделал несколько взмахов. Я давно не бился двумя мечами, очень давно. Нужно было дать телу вспомнить — как это делается.

В расчетах мечников я был не строевым воином. Я был «лыкарем». Я не носил щита, потому, что бился в толпе в одиночку, и он больше мешал, чем помогал. Я бился, как правило, сразу с двумя или тремя противниками, хотя, если научился биться с тремя — дальше количество уже не имело значения. Нужно было просто не упасть, поэтому самой страшной раной, которую мне могли нанести — это были раны в ноги.

Если я бился в сече, то в мои задачи входило уничтожение «оральщиков». Мои навыки были слишком ценными для того чтобы тратить их на пехоту или всадников. Для этого были «копейщики» и «рубщики».

Оральщики поднимали в атаку тех, кто струсил, побежал, или потерялся в горячке сечи. Оральщики не шли в первых шеренгах, поэтому, мне всегда приходилось пробиваться через щиты мечи и копья для того, чтобы добраться до того, кто поднимал их в бой снова. Тяжело ранив оральщика или убив его, я выводил из строя сразу трех — пятерых воинов противника.

Не понимая своих целей и задач, они теряли свою боевую значимость. Останавливались и почти всегда бежали к бунчукам — конским хвостам, поднятым на высокие пики для того, чтобы их было видно издалека.

Потерявшие оральщика, ломали строй, рассеивали шеренги, создавали хаос и неразбериху. Теряя боевой дух, они часто тащили за собой к бунчукам еще нескольких, а то и десятки тех, кто считал, что битва уже проиграна.

Самое мощное оружие в сече — это страх и паника. Я и был тем, кого учили создавать эту панику и страх.

Но, для лыкаря самым важным качеством и навыком была не сила натиск или воля. Лыкарей учили «спать» в сече. Ни думать, ни анализировать, ни строить тактику боя мозг в таком режиме был не в состоянии. Он просто не успевал этого делать. Нужно было уснуть, рассеять взгляд для того, чтобы видеть не того кто перед тобой, а сразу всех. Каждую искру клинка, каждый наконечник копья, каждый взгляд, каждую каплю страха или ярости. Тело нужно было «отпустить», и сделать бой иллюзорным. Ненастоящим. Для того, чтобы оно отрабатывало приемы атаки и защиты само. Мгновенно. Без колебаний и размышлений. На звук. На крик. На шум или шелест травы. Нужно было уметь скользить сквозь клинки, и наконечники, пробираясь как змея все ближе и ближе к оральщику, и заставить его замолчать. Для мечника с его моралью воина это часто было невозможным.

Нужно было уходить в ментальность зверя и для того, чтобы «взять» все поле боя целиком и сохранять дыхание в рубке двумя мечами, мы опускали взгляд и дышали горлом, издавая негромкий звероподобный рык.

О нас знали и нас боялись. О нас ходили легенды, и это помогало выполнять свою задачу.

Увидев лыкаря, с замутненным взглядом, с двумя мечами, сверкающими как молнии, рычащего, на выдохе и шипящего при вдохе, многие бежали.

Просить лыкаря о пощаде, пытаться сдаться ему в плен, было бессмысленно. Становясь лыкарем, мечник не воспринимал противника как воина. Он преодолевал препятствие, внезапно возникшее на его пути и только. Реагировал мгновенно, и не оставлял за своей спиной тех, кто был способен нанести ему какой бы то ни было урон. Он не понимал слов, выделяя из них лишь интонации, определяя по тембру возгласа угрозу для своей жизни. Лыкарь не чувствовал боли и даже не понимал, кто и что ему говорит. Он сам становился оружием. Камнем, выпущенным из катапульты, оставлявшим за собой изрубленные тела, и останавливался для принятия нового решения только тогда, когда оральщик переставал существовать как боевая единица.

Мне еще рано было уходить в зверя. Я разогрел тело нескольким взмахами и поворотами. Сеча начнется позже. Тогда и наступи мое время. Я смотрел на тяжкое серое небо и ждал.

— Сенезен арада ким лексе чем?! — Прокричал громкий голос издалека. Я знал язык степняков и понял, что сейчас выйдут поединщики. Редко, но бывало так, что на этом сечи заканчивались. Но не в этот раз. Я знал, что нарисовал на своем пергаменте.

— Алле куркудан аллеме Пересвет?! — Они смеялись над воинами Хартленда. Числом они превосходили войско князя Дмитрия втрое, но это не особо им поможет. — Неужели Пересвет умер от страха?! — Потешался кто-то из них громогласно.

— Челубей привезет на копье его голову хану!!! — Я присел несколько раз, разогревая ноги. Скоро солнце закроет стрелами, и для меня, не имеющего щита — это было более чем опасно.

Степняки имели преимущество в скорости перемещения, в перестроении лав. В дальнем бою, потому, что знали о луках и стрелах все, что только можно было о них знать. Их луки били сильно и очень далеко. Наконечники стрел, каждый из которых был снабжен закаленной острой иглой, легко пробивали и кольчуги латы. Но именно по той — же причине туго вязли в древесине щитов, обтянутых воловьей кожей. Их всадники были быстрыми, но доспехи очень легкими. Чаще всего — лишь одна латная круглая пластина прикрывала грудь. Из доспехов был только шлем. Вооружение состояло из широкого кривого легкого меча и небольшого круглого щита. В конной сече лавы начинали биться мечами только тогда, когда лошади вязли в противнике и теряли скорость. Всадники Хартленда были гораздо тяжелее степных и пробивали их строй, словно тараном, уходили вглубь войска. Сбивали степняков с ног настолько легко, словно они были вырезаны из дерева. Тяжелые широкие булатные мечи, острые как бритва, разрубали всадника иногда до седла. Правда степняки легким оружием успевали наносить больше ран, хотя и менее смертельных. За лавами шла пехота с копьями и мечами. Вначале шли копейщики, сбивая оставшихся всадников с седел. Потом рубщики вступали в бой с пехотой степняков. Рубщики бились, молча, с натягом, сильно и мощно вырубая степняков, словно молотили зерно. Степняки кричали, визжали. Подбадривая друг друга криками и взмахами. Степняки были очень сильны в первом ударе конной лавой, но в длительном тактическом противостоянии у них не было, ни единого шанса. Если только они не имели кратного численного преимущества в пехоте. Преимущества дисциплинированного и строевого, слаженного и послушного. Вот для того, чтобы свести это преимущество на нет и нужны были мы — лыкари.

— Эй! Пересвет, выходит на бой! — С хохотом закричали со стороны воска Дмитрия. — Челубей кача алмады? — Челубей не сбежал?!!

А я думал — Только не в ноги. Ад начнется совсем скоро. Лавы двинутся сразу за Пересветом. Это позволит всадникам выйти из-под удара стрел. Все достанется пехоте. Но у них есть щиты. — Охти мне… — Я не мог бежать за конной лавой. Закованные в броню лошади сомнут меня в одно мгновение. Мне нужно было идти с копейщиками. Это был лучший из способов выжить, и суметь сделать то, что нужно. Я посмотрел на кольчужный обвес на бедрах. Бесполезно. Они прикрывали всего лишь их треть. Оставалось последнее — уйти в зверя и сработать на волчке. Волчок это круговой бой. Это когда угроза жизни идет отовсюду. Стрелы были тем же самым. Только сектор обороны перемещался вверх. Степняки не имели пеших лучников, и запас стрел был не велик. Всего один колчан из тридцати стрел у каждого. Выстрелы из седла на дальние расстояния не давали большого эффекта, потому, что нужна была, прежде всего, не точность стрельбы, а высокая плотность залпа. Высокую плотность могли дать только пешие лучники, стоящие плечом к плечу. Это несколько увеличивало мои шансы на выживание.

В уши пробился тягучий, похожий на звук множества струн звук. Это запели тетивы тысяч луков. Пора. У меня оставалось всего несколько секунд. Я наклонился немного вперед. Поднял скрещенные мечи и глубоко грудью, до самого живота зарычал. Ковыльное поле расплылось пятнами и вместо того, чтобы видеть и слышать я стал чувствовать. Каждую былинку в поле. Каждое кольцо в броне латников. Каждую стрелу над головой. На землю упала, исчерканная дробными штрихами, тень. Звук обгоняет стрелы, и я услышал их тонкий свист. Каждой в отдельности, и их было много. Кисти рук развернули клинки плашмя и раскрутили лезвия в сияющие на солнце диски. Волчок отнимал много энергии, но мне нужно было продержаться всего несколько секунд. У степняков длинные стрелы, и клинок в любом случае разрубит ее, если она падает мне на голову плечи или в ноги. Даже полностью разрубать древко было не обязательно. Нужно было хотя бы боковым ударом погасить ее скорость, или изменить направление полета.

Стрелы падали как ливень. Так обычно их пускают степняки. Они выпускают весь колчан без команды своих начальников, на залп и прицеливание, подряд — одну за другой. Без уплотнения пятна попадания, поэтому большая часть стрел не достигала цели. Князь воевал иначе. Поэтому и победил. Но победить нужно было сейчас мне. Я крутил клинки над головой, и уже чувствовал, как солнце набирает былую белесую яркость. Скоро смертельный дождь закончится, и я смогу вернуть себе разум. Он был нужен мне, именно сейчас, но я поторопился. Среагировав на остывший от тонкого свиста воздух, я вышел в ментальность мечника и пропустил стрелу. Она летела, как это обычно бывает, издалека, и никому бы не нанесла ни малейшего урона, если бы на ее пути не оказался я.

Пытаясь сообразить, как ее отбить, или убраться с траектории полета, я потратил именно то время, которое понадобилось закаленному наконечнику, для того, чтобы пробив кольчужный обвес панциря вонзиться, затрепетав красным оперением, мне в бедро.

Я знал, что вначале я не почувствую ни боли ни неудобств. Тело среагирует на рану, выбросив в кровь защищающие от боли вещества. Но, этого времени будет немного. Я знал, сколько его будет, поэтому спешил.

Конная лава Дмитрия легко смяла первые шеренги конницы Мамая ушла далеко вглубь его построений. Мне нужны были павшие. Челубей и Пересвет пронзили щиты друг друга в отчаянном и страшном встречном ударе копьями. Обычно, в таком поединке никто не выживал. Я быстрым скользящим шагом пошел через ковыльное поле к поединщикам.

Меня обгоняли копейщики, вылавливали прорвавших оборону всадников, и валили их на землю. Рубщики шли следом. Где то вспыхивали стычки. Визжали степняки. Раскручивали над головами кривые узкие мечи. Русичи бились молча. Было слышно только густое дыхание, словно от тяжелой и изнурительной работы.

Меня не интересовала сеча. Она шла настолько далеко на юге, что будь я даже первородным богом, я вряд ли смог бы повлиять на ее исход.

— Урусса улечек!!! — Завопил, кто-то истошно справа, и я скосил взгляд. — Русский умрет!!! — Здесь, за первыми лавами тяжелой конницы было совершенно глупым обнаруживать себя, и тем более кому то противостоять. Правильным было бы пробиться к ближайшему бунчуку, тем более, с тыла это было не слишком трудно. Но, возможно, воин был слишком молод и этого не понимал. Ну, что же. У Дианы всегда было много работы.

Я сложил клинки в один. Крутанул им, со свистом, рассекая морозный осенний воздух, и встал наизготовку.

Против одинокого всадника мечнику биться было не слишком сложно. Разумеется, если знать как. Степняк был правшой, и это означало, то, что слева от его лошади лезвие его оружия, меня просто недостанет. Тем более что для нанесения удара, ему нужно было высоко поднять или отвести щит. Путь он и не велик, но он достаточно тяжел, тем более что сеча длилась уже более часа и конь и всадник изрядно устали.

Конечно же, и я своим оружием не смогу ему нанести тяжких ран, пока он в седле. Выбить из седла я его тоже не смогу, и это было совсем ненужным. Самым уязвимым объектом пусть и до зубов вооруженного всадника, разумеется, была его лошадь. А именно передние ноги и именно бабки. Те, кто был умнее, и опытнее всегда бронировали их. Или, хотя бы, оборачивали пропитанным в масле многослойным войлоком. В этом случае повредить их было сложно. Но, было похоже на то, что эта сеча у степняка была первой. Я упруго качнулся на ногах и процедил сквозь зубы — И будет последней.

Степняк поднял свою лошадь передо мной на дыбы, по всей видимости, предлагая ей растоптать меня копытами, но он ошибся. Я сделал быстрый шаг вправо и с выдохом отсек ей левую ногу.

Конь дико заржал, сдал назад, и убиваемый тяжкой болью грузно осел на бок, подмял под себя всадника. Да. Мне хватило всего одного точного взмаха мечом, для того, чтобы выиграть бой. Я подошел к всаднику, корчившемуся от стыда и боли, потому что тяжелая лошадь придавила ему ногу и грубое седло, зажав ее в тиски, делало смертельно уязвимым. Я подошел совсем близко, и посмотрел ему в лицо. Лицо совсем непохожее на лицо человека. Да. У него было все, что нужно человеку, но самого человека в нем уже не было, и похоже было на то, что не было давно.

— Ниге сез безге килдез? — Зачем вы пришли к нам?

— Коллар артында!!! — Он бешено вращал глазами. В уголке пересохших истрескавшихся губ скопилась зеленоватая пена. Сквозь редкие испорченные зубы пробивалось дурное дыхание. Шлем с конским хвостом на шишаке откатился в сторону, и на лысой голове с желтой грязной кожей блестели бисерины пота.

— За рабами… — Я грустно улыбнулся. За рабами в Хартленд ходили все, кто воевал с ним, только никто и никогда не смог сделать мечника Хартленда рабом. Ни деву, ни ребенка. Хартленд не умел сдаваться. Может быть, поэтому он еще и жив. Тысячу лет как жив.

— Мине уте! Син жинден!!! — Он задрал голову вверх, подставляя горло для последнего удара. — Убей меня! Ты победил! — послушно отозвалось в голове. Я понимал, что ему вскроют артерии на горле его же военачальники, когда увидят, что я убил его лошадь и он беспомощно корчится под ее тяжестью. Может быть, русичи отдадут его хану, и он станет рабом у своего же бея. Рабов у русичей не было, и он был им не нужен в любом качестве.

Я качнул головой. Русичи не убивают пленных и не добивают раненых. Я тоже не стану убивать его. На моем клинке без того достаточно крови, и я уже давно перестал понимать, в каких из поединков и был я был прав в каких — виноват.

— Юк. Сине жерзалап утерсинер. — Нет. Пусть тебя казнят свои. — У меня не возникло ни чувства жалости, ни чувства уважения к поверженному противнику. Я смотрел в его лицо и видел дурную болезнь. Болезнь, которая пожирает разум. Беспощадно, быстро и неумолимо. Весь. Без остатка.

Сотни битв, в которых я выжил, сыграли со мной злую шутку. Мне на миг показалось, что я неуязвим. Ким всегда говорил о трех «нельзя». Вколачивал в наши неразумные головы эти жесткие правила и одно из них я нарушил. Нельзя — опускать взгляд. Нельзя опускать клинок. Нельзя поворачиваться к врагу спиной, потому, что даже поверженный враг, быть врагом не перестает.

Каким-то шестым чувством. По запаху. По движению воздуха. По шелесту травы или звону доспехов, я понял, что меня атакуют, и успел сделать полшага вправо. Кольчужный обвес на затылке моего шлема мог остановить стрелу или скользящий удар меча, но против прямого удара тонким кинжалом в шею он был бессилен. Если бы я не среагировал, то желтолицый воин пробил бы мне позвоночник и я бы пал как многие в этой сече. Но, среагировав на атаку, я остался жив. Мгновенно, снизу вверх. Ускоряя широким разворотом движение своего клинка, я разрубил голову нападавшего от уха до уха. Его ощеренный в диком оскале рот отделился от бешеных раскосых глаз и что-то прошептал.

— Сез улемсез? — Вы бессмертны? — Я зажал левой ладонью бьющую из раны на шее кровь.

— Если бы это было так, сугушчи. Если бы это было так, воин.

Припадая на пробитую стрелой ногу, я все-таки добрался до Пересвета. Он лежал рядом с опустившей голову лошадью. Его лицо было покойным и умиротворенным. Он пал. Он знал, как это будет и за, что он отдаст свою жизнь. Так как ему везло не многим. Повезет ли мне? Я с трепетом снял с его груди образок с поломанным краем. Вытер с него кровь, и положил в свою походную сумку. Вытащил пергамент и развернул его перед собой. Вдохнул дымный след оставленного на тропе к Маат пламени и, матеря, всех богов каких знал, с трудом протиснулся в исчерченную отблесками костра ночь.

Я очнулся у почти прогоревшего костра. Открыл глаза и попытался проверить внутренне состояние своего тела. Результаты оказались неутешительными. Кровь перестала хлестать из пробитой вены на шее и запеклась в грубую коросту, залив доспехи черным, но поворачивать голову было нестерпимо больно.

Стрела, пробившая бедро, нагло трепетала красным оперением. Я сломал ее, оставив торчать из раны пару — тройку дюймов. Доставать наконечник я не стал. Это откроет рану, и если стрела пробила артерию — я погибну за пять минут. Я задумался. Все складывалось совсем не так, как я хотел.

Эо дала мне времени для того, чтобы открыть новую тропу пока мое сердце будет биться. Пока кровь еще бежит по венам, а глаза еще могут различать цвета. Да, кто-то пойдет следом, но моя тропа может оказаться слишком короткой. Что тогда? Еще тысячи лет, пока Терра не породит нового проводника, умеющего скользить среди теней? Что стоит моя жизнь? Четвертая…

Я покачал головой. Забрался в походную сумку и вытащил совсем маленький пузырек алого цвета с еще одним зельем Ши. Он не говорил мне о том, что значит алый цвет этого пузырька. Я и сам это знал. Это был мой последний шанс. Это был последний шанс Терры. Последний шанс Хартленда. Всего лишь стекляшка, наполненная, вязким, смешанным, черт знает из чего лекарством — ядом.

Я вертел в руке пузырек с карминным содержимым и мысли золотыми бликами сверкали под черепом. Нужно было принимать решение. И делать это нужно было немедленно.

Родившийся мечник не спрашивает у предопределения, почему он — мечник. Родившийся проводник — не спрашивает, почему он проводник. Он просто идет. Идет насколько хватит сил. И все, что он может — это пасть на последнем своем шаге. Лицом вперед, чтобы никто и никогда не смог назвать его трусом. Да. Пожалуй, как то так.

Я отгрыз залитую сургучом пробку стекляшки и одним глотком проглотил содержимое. Зрячий Ангел не видел ни одного из проводников, сумевших вернуться. Может быть просто потому, что тропа к трону Маат вела дальше, чем он мог ее видеть? Может быть…

Мне нужно было время. Хотя бы еще чуть-чуть. Я скрутился калачиком, сохраняя тепло и прикрыв глаза. Я не знал, как будет действовать зелье, которое я выпил, но, вполне разумно предполагал, что вряд ли его действие будет похожим на действие вина, которое мы пили с моим учителем на вершине белой башни.

Однако Ши пожалел меня на этот раз. Не было ни судорог, ни беспамятства, ни боли. В желудке потеплело, и по венам стала растекаться яркая до одури нега. Я прекрасно понимал, что карминный яд был чем-то похожим на зелье, которое принял Зрячий Ангел, спасая своего друга. Он даст мне силы, но отберет тело. Нужно ли мне новое? Искать того кто назовет меня по имени? Упрашивать Гунганапа, чтобы он пустил меня в демоны? Сейчас эти вопросы не были для меня важны. Я даже не знаю, станут ли они для меня вопросами потом? Жемчужный ручей ни за кем не возвращается, и я давно уже болтаюсь непонятно где, совершенно неясным осколком мироздания, отчаянно пытающимся сохранить это самое мироздание. Мне слишком часто дарили жизнь, ничего не прося взамен. Стоит ли мне выпрашивать у предопределения еще одну? Вопросов слишком много. Наверное — это Ши отпустил прогуляться мой разум для того, чтобы я не сошел с ума окончательно. Пусть тело собирает остатки сил. Вытягивает их из самых потаенных своих уголков. Оно мне понадобиться. И прямо сейчас. Да и разум, было бы неплохо вернуть в тело. Я открыл глаза и увидел привычную снежную хмарь. Остатки костра, присыпанные снегом. Два валуна, которые не давали белым хлопьям засыпать меня с головой. Я пошевелил левой рукой, проверяя качество зелья Ши. Сустав ныл и простреливал до локтя острыми иглами. Да уж. Бог первого перехода мог придумать бы, что ни будь, и повеселей. Боль можно было бы сделать и не такой сильной. Скажем — вполовину.

Я перевернулся на живот и встал на четвереньки. С трудом вывернув затекшие руки, поднялся на ноги. Глубоко вздохнул. Хорошо, что мне не приходиться биться в таком состоянии. Наверное, меня можно было легко победить из детской рогатки, если попасть камнем в лицо. Я даже представил себе эту веселую ситуацию, но легче не стало. Осознание бесконечного настолько сильно вдавливало меня в снег, что сопротивляться этому было практически невозможно. Колени подгибались, и я материл Ши на всех языках, какие знал за то, что он не добавил в свое зелье, что ни будь из его веселящих снадобий. Я хорошо помнил наставления Зрячего Ангела, когда он рассказывал об одиночных походах по горным снегам. Самым опасным врагом в них и было то самое одиночество. Та самая бесконечность и кажущееся бессилие перед предопределением. Именно поэтому опытные ходоки, никогда не уходили в снега в одиночку. Даже ругань того кто идет с тобой в связке дает силы. Он поднимет тебя на ноги, если ты упадешь, и ты не дашь ему заснуть, если напарник станет слишком слаб, чтобы идти дальше. Боль в суставе была сильной, но привычной. Она не могла выдернуть меня из тяжкого желания лечь в снег и заснуть. Я распихал почти остывшие угли костра сапогом и засунул левую руку в самое его нутро. Опять левую. Может потом мне ее вообще отрезать? Если будет это потом? Я смотрел, как пузыриться на ладони кожа и не чувствовал боли. Да, боль приходит позже. Я вытащил руку из костра и жалобно заскулил. Боль пришла и она оказалась гораздо сильнее, чем я на то рассчитывал. Но боль сумела вернуть мне меня. Кем и чем бы я ни был, я снова мог соображать и понимать, кто я и что мне делать. У меня был напарник, верный, честный и ни разу меня не предавший. Я повернулся и сделал пару шагов к своей лошади. Она спряталась за сугробом. Легла на бок и позволила ветру припорошить себя снегом. Я, пошатываясь и проваливаясь в снежную крупу почти по пах, припадая на левую ногу, подошел к ней и с нежностью стал сбрасывать с ее тела белые морозные хлопья. Мальва, почувствовав меня, всхрапнула, резво поднялась на ноги и опустила голову мне на плечо.

— Ничего, милая. Все хорошо. — Я почесывал ее под гривой, и она благодарно жмурила свои фиолетовые глаза с длинными ресницами. Я стоял и думал — как же мне подняться в седло. Если я не сумею это сделать — мы погибнем оба. Нога не слушалась. Рука ныла, и я едва превозмогал боль. Я потянул Мальву за повод, приказывая ей лечь. Да. Теперь это стало возможным.

Я с трудом взобрался в седло. Дернул за уздечку, поднимая Мальву на ноги. Битвы не всегда сеча. Но как было — так и осталось. Лошадь и всадник — одно целое. Падет один. Падет и другой.

Мальва, подрагивая кожей, всхрапывала и дергала удилами. Потихоньку продвигалась на восток. Снежный покров доходил ей до колен, и она с трудом находила опору для копыт. Я не мешал ей. Лошадь знает лучше, что делать в таких обстоятельствах. Солнце лениво выбиралось из-за горизонта, и ночная темень постепенно уступала место не слишком радостному пейзажу. Слева и справа в небольшом отдалении поднимались крутые гранитные скалы, поросшие кое, где мхами и чахлыми сосенками, отчаянно цепляющимися за жизнь. Через расщелины пробивались яркие, но холодные лучи. Ощущение того, что я приближаюсь к самой границе мироздания, не отпускало. Через час скалы и огромные камни стали ниже, но сбросили с себя все признаки жизни. Да. Абсолют совершенен и он не достижим. Но, по сути, он так, же мертв как красиво ограненный бриллиант. В нем много ярких огней, но, ни капли жизни. Все замирало и останавливалось при приближении к стеклянному озеру. Все находило свое место и свой абсолютный порядок. Скалы внезапно закончились, и под копыта Мальвы легли мелкие льдины озера, в котором никогда не водилась рыба, не было ярких водяных цветов. Только холод. Только порядок. Только идеал и совершенство. Единственное, что притягивало взгляд, и не было совершенным — это стоявшие поодаль фигуры мужчин, застывших в позах отчаяния и боли. Вросшие в ледяной панцирь, они взывали к Маат, но, похоже, было на то, что она так и не услышала их. Да. Это были проводники. Зрячий Ангел видел их. Видел, как они приходили, но не увидел, ни одного, из тех, у кого получилось вернуться. Я не думал о том, как мне достучаться до Маат. Как мне поднять ее с десятимильной глубины. В голове тяжко билась кровь, и что-то придумывать было сложно. Тропу к тону Маат я искал все свои жизни. Как, в прочем, делают это многие. Все тропы вели к ее трону, я понял уже давно, что разум тут бесполезен. Сердце молчало. Оставалось только надеяться и ждать, чтобы оно, наконец, сказало. Хоть, что то…

Мальва, скользя подковами по стеклянному панцирю озера, внезапно остановилась, словно знала, что дальше идти не имеет смысла. Закачала осторожно головой, выдергивая уздечку из рук. Да. Я оказался в центре круга из застывших фигур проводников. Наверное, именно отсюда они взывали к Маат. Я спешился, поклонился им. Встал на одно колено, уперев клинок перед собой. Мир вам. Даже Диана не смогла добраться сюда для того, чтобы забрать тела и отдать их Перевозчику. Некому было положить им два медных пятака на глаза. Некому было плакать над ними. Проводники. Сколько же вас? Сколько вас, павших на своих тропах? Тех, которые никуда не привели, или оказались ничем. Но, если проводник открывает новую тропу, то за ним обязательно пойдут следом. Спустя годы она станет дорогой из прочного камня, вокруг нее вырастут города деревни. По ней поедут повозки, перевозя товары и скарб. Слева и справа заколосятся хлеба. Появятся сады. Запоют птицы. На базарах в городах начнут торговаться и ссориться из-за полушки за фунт. Да, только вряд ли кто вспомнит, что все началось с того, что однажды кто-то из нас решился в отчаянии или надежде сделать всего один шаг в сторону от торных путей. Я качнул головой. Следы. Следы проводников хранит серая пустошь. Если кто-то захочет — он сможет всегда найти имя проводника открывшего новую тропу. Только желающих их знать было не слишком много. Жаль.

Превозмогая боль, я сполз с лошади. Встал на колени и, сняв перчатку, голой ладонью убрал снежную порошу с небольшого кусочка льда. Вода подо льдом была абсолютно прозрачной. Я увидел в черной глубине яркую оранжевую точку. Скорее всего, это и были чертоги Маат.

Я сел рядом с торосом оперевшись на него спиной. Ветер колкий и жгучий забирался под панцирь. Холодил тело. Мальва, стоявшая рядом, поджала одну ногу и грустно опустила голову. Касалась моей щеки теплыми губами. Я пошарил в походной сумке. Нашел несколько засохших кусочков хлеба, остатки того, что собрала мне Гала в дорогу. Набрал в пригоршню и приложил к губам лошади. Мальва, с благодарность захрустела крошками. Всхрапнула, посмотрела с сожалением, на пустую ладонь и, опустив голову, принялась слизывать со льда снежную крупу.

Мертвенный порядок над стеклянным озером хотелось чем-то нарушить. Я достал из сумки свирель. Отогрел дыханием пальцы. Прижал ладонь к губам для того, чтобы в них появилось хоть немного подвижности, и сыграл первую ноту. Потом увлекшись, и не думая ни о чем, плакал вместе с одиноким пастухом в его очарованном одиночестве и восторге перед мирозданием. Поднимался вместе с ним в небо и снова видел облака сверху. Да крылья не обязательно делать из шелка. Их можно сыграть на свирели. Сладкая патока длинных нот растеклась медово и мягко над ледяным панцирем озера. Не касаясь его. Не мешая ему быть. Не мешая быть себе. Я наслаждался мелодией и отдыхал в ней. В ней не было ни начала, ни конца. Она просто была и была столь же вечной, как и сама Терра.

Торос, на который я опирался, внезапно задрожал и рассыпался на куски. Я перестал играть и с удивлением осматривался по сторонам. Панцирь стеклянного озера вздувался округлым пузырем, и в нем нарастало оранжевое едва терпимое для глаз сияние. Мелодия, которую я играл на свирели, неожиданно оказалась тем самым призывом, на который откликнулась Маат. В ста метрах от меня лед протаял широким правильным кругом, из него показались ярко пылающие лепестки лотоса трона Маат. Чрез лед поднялись островерхие шестигранные пирамиды и обступили медный цветок трона. От него из центра наружу пошли широкие волны желтого света. Да… Маат я не разглядел. Как и в моих снах, она не давала приблизиться и понять, что она такое. Хотя… Не знаю. Теперь мне не особо хотелось этого знать. Я видел перед собой огромные золотые лепестки лотоса, в центре которого на высоком троне со спинкой из слепящих лучей сидела обнаженная женщина похожая на пока еще не затвердевшую отливку из красной бронзы. Блики и сполохи играли на ее теле. Я смотрел на нее сквозь ресницы и с трудом угадывал очертания. Не остывший металл переливался и плавился, растекался, и собиралась в фигуру снова. Да. Совершенство недостижимо. Недостижимо абсолютно и надменно. Каждый шел к нему своей тропой и каждый видел его своими глазами. Вряд ли двое проводников увидевших Маат хотя бы однажды расскажут об одном и том же. Маат повернула ко мне голову в высоком островерхом, похожем на шлем головном уборе и я услышал ее голос. Он не был ни мужским, ни женским, звучал на всех октавах и всеми тембрами одновременно. В ушах звенело и свистело. Смотреть на ее сияние было невозможно. Говорить и понимать тоже. Я закричал, стараясь пересилить эти странные звуки.

— Смени личину Маат! Я не вижу и не понимаю тебя! — По фигуре из расплавленного металла поплыли темные пятна. Протаяли легкими доспехами. Лицо Маат стало бледным, глаза огромными, серыми, глубокими. Острый подбородок. Высокие скулы. Чистые аккуратные губы. Черная кудрявая шевелюра. Стройная шея. Крылатые брови. Это была Диана.

— Разве я не совершенна, мечник? — Я ничего не ответил. Только опустил глаза. Внутри начинало тлеть и разгораться, то чего я боялся больше всего. Проводники слепнут не только тогда когда любят или теряют тропу. Гнев… Он подступал все ближе, и я всеми силами пытался отречься от него. Но получалось все хуже. Маат улыбнулась и снова начала меняться. Фигура стала высокой. На ней появилось серое платье до пят. Волосы стали прямыми, черными, зачесанными назад в гладкую прическу. Взгляд приобрел ироничность и проницательность. Полуулыбка, за которой скрывалась целая вселенная. Да. Это была Серафим.

— Выбери меня, мечник! — Смеялась Маат. Я смотрел на нее сквозь сомкнутые ресницы и сжал пальцами рану на левом предплечье. Боль как то еще позволяла сдерживать, пылающее внутри пламя. Маат стала меняться снова. Загорелое лицо с высокими скулами. Огромные голубые глаза. Светлые волосы, закрученные в плотную прическу на затылке, из которой торчала длинная деревянная игла. Широкий сарафан, подпоясанный цветным кушаком. Полная грудь. Широкие бедра. Тонкая талия. Гала. Я, молчал, стиснув зубы. Маат высасывала меня. Истощала. Выпивала до самого дна. Разбивала и уничтожала все, что было для меня дорого и имело абсолютную цену. В голове набатом било только одно — Если Маат хотя бы коснется сокровенного, то я разрушу ее царство.

— Выбери меня, мечник! — хохотала Маат. Я молчал. Она снова стала меняться. Превратилась в маленькую девочку со смуглой кожей. Веселыми кучеряшками и хитрыми карими глазами. Варвара.

— Выбери! Ты же ищешь совершенное… — Я не выдержал. То, что бушевало внутри, остановить было уже невозможно. Я прошептал едва слышно.

— Вы слишком увлеклись своими играми… — Меня начало трясти. Гнев поднимался жгучими волнами и переполнял до самого края. Панцирь стал накаляться, и неожиданно слетел с креплений. Подкольчужник стал дымиться и прогорать тлеющими дырами. Тело окружило голубое сияние.

— К сокровенному нельзя прикасаться даже богам!

— И, что ты сделаешь, мечник? — Глаза застилала кровавая пелена. То, что со мной происходило, я уже не мог контролировать. Ледяные торосы, окружавшие трон Маат начали плавиться и оседать. По льду побежали, синим змеями длинные глубокие трещины. Облака, высокие и чистые мгновенно собрались в тяжелые серые вихри. В них били молнии.

— Я призову павших, и твое царство будет разрушено! — Один раз в сто лет это происходило, с кем ни будь из мечников. Когда отступать было нельзя, он призывал павших, и в бой вступали все кто пал от черного меча за тысячу лет жизни Хартленда. И их были миллионы. Каждый отдавал мечнику свой клинок. Каждый отдавал каплю своей крови. Каждый отдавал часть своей силы, и гнев Хартленда сокрушить было невозможно. Маат поднялась со своего трона, и прокричала голосом девы моей крови.

— Я Абсолют, мечник. Я недостижим! Это мое царство и править здесь мне! — Я сжал кулаки.

— Теперь я буду решать, кому сидеть на твоем троне… — Из черных туч разом ударили в панцирь стеклянного озера звенящие стрелы тысячи и тысячи клинков павших мечников. Лед мгновенно превратился в серую кашу. Снизу вверх столбами поднялись смерчи из воды и стали. Соединились с молниями в небе. Три из шести лепестков трона Маат взорвались золотой пылью, и были мгновенно рассеяны ураганным ветром.

— Те, кто ищут тропы к твоим чертогам! Произнесут новое имя, Маат!!! И твое царство станет иным!!! — Маат закрыла лицо руками и стала меняться. Медленно потом все быстрее, превращаясь в женщину в высоком головном уборе с золотой коброй на лбу, одетую в синюю тогу с серебряным орнаментом. Белое лицо с высокими скулами капризными губами. Длинные брови. Огромные миндалевидные черные глаза. Тонкие изящные руки. Она села на трон. Посмотрела мне в лицо. Да, конечно… Кто же еще? Нифертити. Самая прекрасная женщина с начала времен.

— Оставь мне мое царство, мечник! –

— У меня есть имя, Маат! — Грохот рассыпающихся торосов. Шторм с шипящими огромными волнами окружал золотой трон Маат и был готов поглотить его без остатка.

— Мастер! Мечник Хартленда. Проводник, ищущий утерянное. — Сердце внезапно перестало отбивать бешеный ритм. Шторм постепенно успокаивался, превращаясь в высокую зыбь, лизал подножие трона Маат. Рассыпавшиеся лепестки вытаяли из воздуха и вернулись на место. Подул ледяной ветер, и озеро стало быстро затягиваться блестящим панцирем. Новые торосы поднялись вокруг золотого лотоса и сдвинулись, словно строй мечников.

— Хорошо, Маат. Но ты должна помнить. — Невозможное происходило снова. Раз за разом. Теперь уроки получали первородные боги, и это было важно. Я выровнял дыхание. Подобрал слетевшие с плеч доспехи, надел и подрагивающими пальцами затянул на них ремни. — Все тропы ведут от чертогов Гуанганапа к твоим чертогам, Маат. Но, если некому будет их искать, то зачем ты и Гуанганап будут нужны этому миру? Этому или тому, который, может быть последует за этим? Никто не назовет тебя по имени и не будет его помнить. Стоит ли это твоей гордыни? — Маат молчала, молчала долго, и мне показалось, что она не произнесет больше ни слова.

— Зачем ты пришел ко мне, мечник? Только ли за тем, чтобы разрушить мое царство? — Маат никогда не видела гнева Хартленда, и похоже было на то, что она пришла в ужас от его силы. Силы слабых, беспомощных, смертных людей, которыми первородные боги никогда не интересовались.

Меня трясло. Пальцы дрожали, и я с трудом вновь овладевал своим телом голосом и мыслями. Если кто то и забывал о гневе Хартленда, то я знал, что это и помнил. Много миль прошло от желтых болот на север после того как Хартленд гневался впервые. Слишком много. Слишком многие приходили покорять его. Теперь у Хартленда были силы способные уничтожить не только Терру, но и все вселенные, которые были до и будут после. Не уцелеют ни кварцевые сады Ши, ни домик из тысячи глаз Хрустальной Эо. Даже Гуанганап вряд ли вспомнит свое имя. Солнце погаснет и ни один голос не произнесет — «меня зовут». Я расправил плечи. Глубоко вдохнул и вернулся из гнева. Я едва не погубил Терру, остановившись в дюйме от абсолютной и безмерной пустоты, в которую гнев Хартленда, мог превратить все, к чему прикоснется.

— Я принес тебе маки, Маат. — Голос был совершенно чужим, но я был верен тропе, и мне нужно было идти дальше. Я достал из сумки холст, собрал с него маки, которые нарисовала Гала и протянул не особо ровный букет богине. Она протянула руку. С удивлением приняла цветы и поднесла их к лицу.

— А они на самом деле красивы. — Маат смотрела на маки Галы и трогала их полупрозрачные лепестки. Чьи это следы, мечник? — Мне становилось снова холодно. Ветер, злой колкий вперемешку со снегом пронизывал насквозь. Я убрал ладонью внезапно наросший иней с бровей и подбородка. Доспехи покрылись стеклянной наледью, и я почти не отличался от замерших фигур, которые снова окружили меня.

— Это следы Галы. — Ладони совсем замерзли, и я попытался дыханием отогреть их. Не получилось. Я потрогал кошелек с жемчугом. Если будет совсем плохо — я, наверное, попробую спрятаться в одной из них. Там где лето и светит жаркое солнце. Успею ли до тех пор, пока не замерзну совсем?

— Ты увидишь ее снова? — Маат поднесла букет к лицу.

— Нет, Маат. По легенде идущего впереди я паду на тропе, ведущей к твоим чертогам.

— Жаль… Я сделаю ей подарок и хотела, чтобы она об этом знала…

— Какой, Маат? — Маат задумалась и посмотрела мне в лицо.

— Если ты идешь впереди, то она ждет идущего следом… — Я не нашелся что ей ответить. — Он будет красив как Гала и упрям как ты. До моих чертогов добирается не каждый. — Если бы она знала, до каких чертогов я уже добирался, то позволила бы ей родить пятерых как я, причем, всех сразу.

— Значит ли это, что ты простила своего мужа, Маат? — Маат улыбнулась и склонила голову на бок.

— Он страдал? — Я вспомнил осыпающуюся в черные струи собачью голову Гуанганапа.

— Более чем, Маат.

— Хорошо, Мастер. Ты прав. — Было ли когда — ни будь иначе? — мелькнула в голове навязчивая мысль.

— Мы снова будем вместе. — Маат, зарылась лицом в маки.

— Но… — Вот этого, «но» я боялся больше всего. Боялся просто потому, что никогда не было иначе. Не обошлось и в этот раз. — Тиамати покинула нас. — Я кивнул. Мне ли было не знать этого? — Тебе стоит поторопиться и найти ее. — Она пожала голыми молочно белыми плечами. — Иначе, нам с мужем придется начать все сначала.

— Маат! Эо остановила предопределение! — Маат удивленно посмотрела мне в глаза.

— Это не важно, мечник. Здесь время для Терры еще не началось. — Да, как же я мог забыть об этом? Ведь все что произойдет на севере, произойдет только после того как что-то произойдет здесь на юге. Среди голубых торосов на льду стеклянного озера и в серых тенях, ведущих черными лабиринтами пропастей к чертогам Гуанганапа. Я был в том месте, где начинаются все тропы предопределения.

— Как быстро мне нужно найти вашу дочь, Маат? — Маат коснулась розовым ногтем лепестков букета. — Пока живы эти маки, мечник. Зачем нам ждать дольше? — Маат посмотрела на меня уставшим взглядом. Медленно, словно ее заставляли делать это насильно, превратилась в женскую фигуру из желтой меди, которая светилась так, что на нее было больно смотреть. Трон Маат вытянулся вверх треугольными челюстями. Спрятал богиню внутрь и погрузился в воду. Лед был совершенно прозрачным, и я долго смотрел, как ярко пылающее пятно быстро опускается на дно стеклянного озера.

Я осмотрелся. В голове творился сущий кавардак. Где искать Тиамати я совершенно себе не представлял. Я почти превратился в сосульку среди этой ледяной пустыни. И куда бы я ни пошел — идти было мили и мили годы и годы. Останутся ли маки живыми до тех пор, пока я ищу Тиамати? Разумеется — нет! Успею ли я найти ее даже если смогу открыть тени здесь? Среди льдов и снега? Разумеется — нет!

У меня сложилось стойкое ощущение того, что от чертогов Маат на самом деле ни когда и никто не возвращался. Похоже, было на то, что легенда идущего впереди легендой быть уже перестала.

Из сумки раздался скрип и скрежет. Взбесившийся светляк ни с того ни сего решил выбраться из своей коробки наружу. Я даже пожалел, о том, что не выбросил его после того, что он не захотел показывать мне дорогу в серых тенях. Но, если бы не Жасмин, которая его спасла — я бы так и не решился броситься в пропасть к чертогам Гуанганапа. Я усмехнулся. — Вот и попробуй объяснить мотылькам, как устроен мир, и почему ему нужны проводники.

Я трясущимися от холода руками едва расстегнул застежку сумки, вытащил деревянную коробку наружу. Приоткрыл ее и светляк, выпорхнув из своего плена, уселся мне на ухо. Заскрипел и заскрежетал как то совсем не правильно. Я узнал в этом скрежете, от которого начинали болеть зубы встревоженный голос Вечного Ши.

— Что ты натворил, Мастер? — Вот так-так. Бог первого перехода был еще и недоволен своим учеником.

— Всего лишь подарил женщине цветы, учитель. А, что-то не так? — Светляк трещал крыльями, щекотал мне ухо, и я уже хотел сбросить его в снег.

— Ты сейчас на стеклянном озере? — Продолжал терзать меня своими озабоченностями Ши. Я посмотрел вокруг. Ужаснулся снова видом замерших насмерть проводников.

— Да, Ши. Здесь… Занесла все таки нелегкая. И, похоже, останусь здесь навсегда.

— Ты знаешь, что Маат живет в сверкающем камне на второй чаше золотых весов?

— Да, Ши. У меня были по этому поводу некие подозрения. — Да… Подозрения. Я оказался туп как дерево и глуп как светляк Ши. Мозги просто отказались работать на столь жестоком морозе. Стрелка золотых весов показывала то место, где находилась Тиамати. Порождение Хаоса и Абсолюта, Гуанганапа и Маат гармония, в тонком сочетании того и другого, она всегда находилась между ними. Если весы не были уравновешены, то найти Тиамати не представлялось возможным. А если… Я подул в окоченевшие кулаки. И о чем-то еще хотел спросить Ши. Однако, слабое насекомое, издав неопределенный писк, сложив крылья, упало мертвым камушком на снег. А если Маат и Гуанганап снова вместе, то стрелка золотых весов должна показывать на «ноль». Место, в котором мироздание разделяется на «до» и «после».

— Белая река… — Непроизвольно проговорили онемевшие губы. Я с облегчением вздохнул. Круг замыкался. Мне нужно было возвращаться. Обратно на серую пустошь. Через все три жизни, мили и годы на которые я ушел на юг и далее в восточный предел. Это было далеко. Очень далеко. Возвращаться подобным образом мне хотелось меньше всего. Но, выбора не было. Я открыл жемчужину, в которой мы расставались с Дианой, оставил Мальву на дороге из черного камня. Снял с нее седло и упряжь. Поцеловал в большую умную голову и легонько шлепнул ладонью по крупу. Мальва всхрапнула и рысцой побежала, высекая из камня искры. Она больше мне не понадобится. Пусть ищет свои пути. Может ей повезет найти другого всадника, и он будет любить ее, так же как и я. Я покачал головой, достал из-за спины свой клинок и оголил запястье. Это был самый короткий путь к отмели у прибоя белой реки. За мной не успеет даже Диана. Ши был прав. Ким научил меня падать и поэтому, проваливаясь в черную пропасть, я не лег холодеющим телом на серый песок.

Солнце по-прежнему, затянутое багровыми тучами, медленно протаяло в низком тяжком небе, и свежий ветер шевельнул мои уже целиком поседевшие волосы. Я посмотрел на струйку крови, текущую из перерезанной вены. Здесь она казалась почти черной. Вытащил из сумки медпакет, который я взял у безымянной девушки, спасшей ценой своей жизни, жизнь Железного Всадника и туго перетянул рану. Посмотрел на бинт. Как странно. Здесь за сотни и сотни миль за сотни лет на север от желтых болот и ржавых ручьев крови, на самом краю жизни, он продолжал делать то, что делал всегда. Спасал. Я оторвал клочок марлевой повязки зубами и задумчиво комкал его в руке. Я не знал, все ли я нашел, из того, что было утеряно, но вернуть — значит вспомнить. Серая пустошь была памятью Хартланда. Памятью Терры. Вернуть память Хартланду возможно было единственным способом.

Я нашел остатки костра, в котором сплелись огонь и пепел в символе белой змеи. Снял с головы шлем и воткнул его в середину тлеющих углей, словно он был обычным походным котелком. Выложил в него из сумки все, что собрал на старых тропах: хлеб, молоко, воду из своего ручья, бинт, леску с кровью брата, кусок шелковых крыльев О, и стал ждать.

Огонь, змея, крылья…

Результат был предсказуем. Серая пустошь зашевелилась от края до края, словно под толстым слоем песка долго спало и наконец, проснулось огромное животное. Вначале показалась пасть с острыми зубами. Потом глаза с вертикальными прорезями зрачков. Длинная шея. Перепончатые крылья. Когтистые лапы. Глаза уставились на меня смеющимся взглядом.

— Ты все-таки нашел меня, Мастер… — Голос дракона не предвещал ничего хорошего. Я пожал плечами.

— Кто ищет — тот находит, Тиамати. Рано или поздно, я разбудил бы тебя. — Тиамати была всем, что происходило на Терре. Каждым и в каждом. Тем самым течением времени, в которое и складывалось предопределение. У кого же еще мне было просить помощи?

— Ты снова пришел за советом? — Я вспомнил изрисованные листы бумаги с ее изображением. Да когда то я просил совета у Тиамати, пристально вглядываясь в ее змеиные глаза. Просил немного. Всего лишь рассказать мне о том, как оставить себе вторую жизнь. Я не знал тогда, что третья даст мне гораздо больше, но… случилось то, что случилось и иначе быть, по-видимому, просто не могло.

— Ну, а что еще может просить у дракона простой мечник Хартленда, Тиамати? — Тиамати отряхнулась от песка, аккуратно сложила крылья и обернула свое тело длинным чешуйчатым хвостом. Ее голова находилась совсем рядом, и мне казалось, что ее жаркое дыхание подпалит мне волосы.

— Что хочет, Мастер в этот раз? Как обычно — невозможного? — Я прикрыл щеку ладонью.

— Ты, могла бы не дышать мне прямо в лицо, Тиамати? В противном случае тебе придется договаривать с головешкой. — Тиамати подняла голову выше, и теперь мне пришлось задирать вверх свою, словно я разговаривал с небом, в качестве собеседников драконы были не слишком удобны.

— И все-таки, Мастер? — Я вытер ладонью капли пота, выступившие на лбу и щеках.

— В этот раз мне есть, что предложить тебе взамен, дорогая… — Дорогая. Наверное, я зря это сказал. Жить жизни с девами было для меня уже привычным делом. Если не рутинным. Но жить с драконом? Это было бы чересчур… Тиамати, была любопытна, в чем я не совершенно не сомневался, и не могла устоять перед искушением.

— Что, Мастер? — Я выдержал паузу. Это всегда работало. Должно было сработать и сейчас.

— Ну, первое, что я скажу тебе это то, что Маат и Гуанганап любят тебя. Все-таки они твои родители. — Тиамати сладостно потянулась и выпустила когти, едва не распоров мне ступню. Я отодвинулся подальше. Она удовлетворенно шевельнула хвостом. Дети умеют наказывать своих родителей, и Тиамати была довольна.

— Гуанганап попросил у Маат прощения?

— Да, Тиамати. Он подарил ей цветы… — Тиамати прикрыла в немом восхищении змеиные глаза.

— Сам? — Она склонила голову на бок.

— Нет, Тиамати. Я попросил его об этом и отвез цветы в восточный предел к трону Маат. — Я отодвинулся еще дальше.

— Мастеррррррр… — Сладостно прошипела Тиамати, выпустив из пасти клубы белого дыма. У меня мелькнула мысль, о том, что если Тиамати решит меня поцеловать, то я лишусь не только волос, но и головы.

— Как они найдут тебя, Тиамати? — Я кричал в белый дым, совсем не различая, кто за ним. Было странным, что он пах не гарью, а свежим утренним туманом. Хотя, что я знаю о драконах? — Маат, сказала, что если ты не вернешься — они начнут все сначала!!!

— Следы, Мастер. — Тиамати веселилась во всю, а я почти перестал понимать, что происходит.

— Чьи следы?

— Твои… Разве сложно найти того кто их оставляет? Ты же со мною рядом… — Я с облегчением перевел дыхание.

— Это еще не все! Эо разбила тебя в хрустальный песок на своем столе. Теперь Тиамати никогда не станет бабочкой в ее великолепном наряде! — Мне было жарко. Доспехи нагрелись так, что я чувствовал себя так же, как чувствовал бы себя судак, которого повар решил запечь целиком, зажав между листами из тонкой стали. Тиамати задумалась.

— И, что хочет Эо? — Я расстегнул застежки панциря и с облегчением сбросил накалившийся металл на песок. Легкий ветер с белой реки все-таки дал мне сделать пару глубоких вдохов прохладного воздуха. Я пожал плечами.

— То же что и всегда, Тиамати. Следы. — Тиамати снова опустила голову вниз, и посмотрела мне в глаза своим завораживающим взглядом. Все-таки Тиамати была драконом. Тягаться с ней при игре в гляделки было невозможно. Я всегда проигрывал.

— Чьи следы, мечник? — Я забросил уже начинавшие тлеть волосы на затылок.

— Дианы и Перевозчика, Тиамати… — Тиамати взвилась в воздух так, словно хотела пронзить своим телом солнце над серой пустошью. Я следил за ее полетом, и гасил ладонями свою не совсем опрятную прическу. Тиамати сделала несколько кругов, потом, подняв целую тучу песка перед собой, села напротив. Выдохнула удивленно и жарко.

— Это невозможно, Мастер!!! Диана и Перевозчик не оставляют следов!!! — Я склонил голову на бок и улыбнулся.

— Теперь, Тиамати. Это твоя проблема. Тебе же нравится хрустальный наряд Эо? — Тиамати положила голову на песок и закрыла глаза. Мне показалось, что я так и останусь без ответов, и Тиамати опять станет песком серой пустоши.

— У Дианы на портрете Зрячего Ангела в руке был не только стилет, но и красная роза. Перевозчик не забыл про кольцо Короля. У них есть шанс. Дай им выбор, мечник… — Тиамати открыла глаза и снова я не смог выдержать ее взгляда.

— Как, Тиамати?!!!

— Теперь, это твоя проблема… — Тиамати медленно осыпалась, превращаясь в вечный серый песок у прибоя белой реки.

Выбор… Я вытащил из-за спины клинок, из сумки свирель и трубку подаренную Ши. Положил трубку между свирелью и клинком. Покачал головой. Да держаться друг за друга это важно. Но рукопожатие врагов столь, же ненадежно, как и его отсутствие. Тиамати не договорила. Выбор должен быть осознанным. Только тогда за него можно чем-то платить и чем-то жертвовать, искать новые пути и следовать им без страха. По-другому никак. Я взял свирель и попробовал сыграть несколько нот. Музыкант из мечника не особо хорош, но мелодия, которую играл Ши в своем домике среди хрустальных садов, повисла сладкими струями над прибоем белой реки. Она плакала и радовалась. Взлетала и падала. Следы ее создателя были вечны как сама серая пустошь, как сама Тиамати. Я перестал играть, с нежностью обтер края свирели и задумался.

Мой путь заканчивался, и я чувствовал это. Как ни была бы длинна и полна твоя жизнь. И сколько бы их ни было. Так или иначе, тебе не захочется еще одну. У меня было три прекрасных жизни. Я обошел все тропы Хартланда. Я был на западе в лабиринтах хаоса. Я был на востоке в долинах абсолютного порядка. Я был так далеко на юге, насколько мне позволили пройти туда ручьи моей крови и тропы проводников. Я слушал голоса учителей в их чертогах. Я понял правду внесистемных иерархов, спасшую жизнь моей матери. Я закрыл глаза той девочке, которая не видела ничего в своей жизни кроме ужаса и тяжких ран. Так хотел Железный Всадник. Я исполнил его немую просьбу, которую он так и не мог высказать десятки лет. Я был за белой рекой и говорил с богами. Я отказался стать богом потому, что был сыном Хартланда и не чувствовал в себе права решать кому жить, а кому умереть. Я искал то, что утеряно, и как мне казалось — нашел.

Я подошел к чахлому деревцу и обломал сухие ветви. Мне нужен был огонь. Мне нужна была Диана. Метки Ши парны и она в любом случае не сможет игнорировать мой призыв. Призыв через кольцо мне показался не слишком надежным.

Я сложил их в угли с символами огня и змеи и стал с усилием раздувать. Костер дымил. Не хотел разгораться. На берегу было сыро, и пустошь не любила света. Но мелкие жадные языки, наконец, добрались до сухих кусочков ветвей и ярко вспыхнули. Радостные и веселые. Их жизнь была коротка. Они не заботились ни о том, что было вчера ни о том, что будет завтра. Они просто светили, давали тепло и только. Кто-то живет именно так, и не желает иного. Что же. Это тоже выбор и наверняка осознанный. Так устроен этот мир.

Храп Цезаря я услышал издалека. Он летел галопом вдоль прибоя белой реки, неся на себе, словно впаянную в седло Диану. Она никогда не опаздывала. Копыта, закованные в железо едва касались мокрого песка, не оставляя на нем следов, только легкий туман словно вода обтекал его лоснящиеся бока. Диана оставила Цезаря поодаль и подошла к костру пешком.

Обычные легкие доспехи. Высокие кожаные сапоги, прикрывавшие колени. Короткая юбка из стальных пластин. Чешуйчатый нагрудный доспех с черной птицей на груди. Небольшой крылатый шлем, и торчащая из-за плеча рукоять меча из струистого тумана. Она подошла и села напротив. Желтоватые отблески заплясали на ее лице и стали, отдаляя ее настолько, что превращали почти в нереальное существо. В прочем, возможно, так оно и было.

— Ты нашел то, что искал Мастер? — Диана взяла короткую ветку, лежащую рядом с костром, и стала выводить на песке какие-то знаки. Не знаю почему, но она не решалась посмотреть мне в глаза. Вряд ли она боялась чего то, вряд ли смущалась. Я ничего не ответил. Для того чтобы выбор был осознанным нужно вначале получить само право выбора. Как может птица выбрать для себя лететь ей или нет, если она в клетке? Я снял кольцо с пальца и протянул ей.

— Ты стал совсем седым, мечник. — Я пожал плечами.

— По крайней мере, я не зря потратил четвертую жизнь. Все закончилось, ты свободна. — Диана с удивлением взяла мое кольцо.

— Кольца должны держаться друг за друга, Мастер. — Я покачал головой.

— Только в том случае, если они этого хотят. — Она взяла мое кольцо и надела на безымянный палец левой руки. Сняла с правой руки свое и надела поверх моего.

— Я буду помнить. — Я качнул головой. Положил перед Дианой свирель свой клинок и закурил трубку Ши. Диана не понимала происходящего. Не понимала, ни что я делал, ни что хотел от нее. Это были ее последние уроки. Все-таки, когда то я был учителем, и носил звезду третьего иерарха. Правда, не очень долго. Она осторожно вытащила из-за спины свой меч и положила рядом.

— Боя не будет, Мастер? Ты же знаешь, что мой поцелуй не остановит твое сердце. — Я ничего не ответил. Глубоко затянулся сладковатым дымом и протянул трубку ей. — У нас есть время, Диана. Убить ты меня всегда успеешь… — Диана взяла трубку из моих рук и втянула в себя густой дым, которым тлели волшебные травы Ши. Немного помолчав, она вдруг заговорила, улыбаясь. Улыбка на лице Дианы?! Я покачал головой. Я почти ее забыл. Но… Она сказала, что будет помнить. Это и связывало воедино Хартланд. Новая тропа предопределения все-таки вела к колодцу с чистой водой. Я по-прежнему оставался проводником. Хотя уже давно перестал понимать, как мне это удается.

— Это было давно, Мастер. Еще не началась твоя вторая жизнь. Ты привез меня в город с одиноким всадником на скале, и мы сидели на ступенях золотого дворца с каменными людьми огромного роста, которые держали его балконы. Я помню, что очень устала. Была зла на тебя, на город, на весь мир. Но ты позвал, проходящего мимо художника, который нес подмышкой огромный пустой холст. Ты попросил нарисовать его мой портрет. Он удивился, но потом с радостью исполнил твою просьбу за пару медных монет. Когда я увидела то, что он нарисовал — мои слезы высохли, а город стал снова прекрасен. — Она опять улыбнулась и отдала трубку мне. Я вдохнул дым и закрыл глаза. Диана не должна была замолчать, и я ждал, когда она заговорит снова. — Мы гуляли по городу день и почти всю ночь. Смотрели на чудесные мосты, пили горький напиток в небольших заведениях и я помню, что ты назвал меня оцелотом. Это маленькая красивая хищная кошка с полосками на мордочке и кисточками на ушах. А себя назвал Горгонычем, потому, говорил, что каменеешь от того, что смотришь на меня. — Диана улыбнулась сладко. Потянулась словно тот самый оцелот, звякнув обвесами своих доспехов. — И потом, годы спустя. Когда мы уезжали из офиса на автомобилях, мы, встречаясь, включали задние дворники, и было похоже, что мы машем друг другу хвостиками. — Я улыбнулся. Да это было и было очень и очень давно. — Диана залезла в небольшой кармашек на нагрудном доспехе и достала две медные монеты. Протянула мне руку через костер.

— Ня… — Когда то это было нашим языком. Мы специально коверкали слова как дети когда оставались одни. Это делало нас особенно близкими. Я неспешно взял протянутые ей монеты. Диана встала. Снова потянулась. И вдруг, увязнув в песке по щиколотку, упала ничком. Я поднял ее меч и протянул рукоятью вперед. Она с удивлением приняла оружие и запихала в ножны за спиной. Поднялась на ноги и спросила.

— Что произошло, Мастер?

— Ты не поняла? — Теперь взгляд Дианы был суров и сосредоточен.

— Что произошло, Мастер?!! — Она посмотрела на меня в упор.

— Что НЕ произошло, Диана? — Диана с удивлением приподнялась на носки и посмотрела на сырой песок под ногами. — Я не убила тебя… — Я раскрыл ладонь, на которой лежали две медные монеты. Диана вернула их мне, по всей видимости, за тот самый портрет.

— Ты подарила мне мою смерть. Или жизнь. Как тебе будет удобнее. Я позволил сделать выбор тебе. Ты мне его вернула. Теперь я сам могу решать, как мне умереть. Или может быть жить…

— А Терра? — Я протянул ей шлем. Она приняла его, и крепко натянула на свою кудрявую шевелюру, скрыв ее совсем. Я присел перед костром и стал забрасывать песком остывающие угли.

— Помоги воинам Терры сделать выбор. Правильный выбор… — Я стряхнул песок с сапог и налокотников. — Теперь ты оставляешь следы и открываешь жемчуг. Большей силы, чем ты у Терры нет. — Я забрался в свою походную сумку — Подожди. — Достал из нее образок учителя с обрубленным копьем краем, испачканный кровью мечника Хартленда и надел Диане на шею. — Если война закончится, Диана, людям придется заново учиться жить. Умирать за тысячу лет они научились.

— Я и есть шанс Терры? — Я посмотрел в ее огромные серые глаза. — Да, Диана. Он один, и, скорее всего — последний… — Диана стояла рядом. Вытянутая как струна. С развернутыми плечами и приподнятым подбородком. Она набрала полную грудь воздуха и произнесла, словно это далось ей очень тяжело.

— Я всегда буду ненавидеть тебя, Мастер! И… — Она опустила глаза. — И всегда буду любить тебя. И всегда помнить!!! И верить!!! — Она сорвалась бегом к своему великолепному жеребцу, легко вскочила в седло.

— Ты, слышал, Мастер? Всегда!!! — Цезарь встал на дыбы, сорвался в галоп, унося своего всадника. Теперь его копыта глубоко зарывались в сырой песок серой пустоши. Я залез в карман. Достал две монеты и встряхнул их на ладони. Теперь у меня были деньги для того, чтобы оплатить перевоз.

— Это потому, Диана, что я всегда прав…

— Мастер! — Кто-то толкал меня в бок жестко и требовательно. — Ты умер? — Перевозчик, давно вытащивший свою ладью на берег, стоял рядом, и пихал меня своей длинной рукой. Я, улыбнувшись, ответил ему.

— А, это ты… Я думал — ты опоздаешь. Как обычно…

— Тебе есть чем оплатить перевоз? — Я развернул ладонь и показал две ему медные монеты.

— Да, твоя работа будет оплачена, Перевозчик. Теперь тебе не придется править ладьей даром. — Перевозчик стоял и хмурил густые брови. Что-то в его лысой голове не укладывалось. Что-то было не так как должно.

— У меня плохие глаза Мастер, но отличный слух. Я слышал, о чем вы говорили с Дианой. Я понял, что ты научил ее оставлять следы и открывать искры жемчужного ручья, но я не понял, как ты это сделал. И почему она не убила тебя, если у тебя есть чем оплатить перевоз?

— Я дал Диане право выбирать, Перевозчик. Только и всего…

— Диана решила отказаться от своего меча?

— Нет, Перевозчик. Диана по-прежнему хранит границу между тьмой и светом. И по-прежнему в ее черных ножнах меч из струистого тумана.

— Она ненавидит. Она любит. Она помнит. Она верит. Оставляет следы. Богиня смерти теперь человек? — Перевозчик смотрел на меня ошалевшим взглядом. Я пожал плечами. — Это и есть та известь, которую ты искал?

— Пожалуй — да, Перевозчик, и Диана лучший из каменщиков.

— Ты будешь и дальше жить четвертую жизнь? — Перевозчик топтался рядом совершенно сбитый с толку. Он сел рядом со мной и уперся слепым взглядом в северный берег. Мне показалось, что он просто решил дождаться, когда я все-таки умру. Тогда он просто отвезет мою тень впасть белому туману. Так ему было понятнее.

— Наверное, я поступлю с тобой так же, Перевозчик. — Я взял его намозоленную веслом ладонь и положил в нее два медных пятака. Перевозчик посмотрел на деньги, потом на меня и я не выдержал. Перевозчик в своем недоумении был слишком забавен. Я рассмеялся. Его лицо налилось пунцовым румянцем смущения, и он отвернулся. Я толкнул его в сухое костистое плечо, обернутое старой льняной тканью.

— Не злись на меня. Теперь и ты имеешь право выбирать. Просто сделай выбор.

— Я могу отвезти тебя к белому туману прямо сейчас.

— Или?

— Не возить вовсе, потому, что ты заплатил за перевоз.

— Диана вернула мне жизнь и дала право решать самому, когда мне умереть, отказавшись драться со мной. По крайней мере, пока она не передумает. Теперь предстоит выбирать тебе. — Перевозчик вдруг резко встал, гибко размахнулся и забросил монеты далеко в белые воды.

— Ты бессмертен Мастер! Я получил плату и уже потратил ее. Меч из струистого тумана теперь никогда не коснется твоего тела. — Я посмотрел в его радостное лицо.

— Ну и как ты себя чувствуешь теперь? — Перевозчик даже стал казаться выше ростом. Он улыбался как ребенок.

— Мне понравилось делать выбор, Мастер!!!

— Я дал право выбирать Диане. Она выбрала жизнь. Я дал право выбирать тебе. Ты тоже выбрал жизнь.

— Я понял!!! — Воскликнул Перевозчик обрадовано. — Нужно всегда выбирать жизнь! Это просто! — Я покачал головой. Если бы это было на самом деле просто…

— Встань на колени, Перевозчик. — Я вытащил из-за плеча свой клинок. Перевозчик удивленно посмотрел на меня.

— Ты не сможешь убить Перевозчика. Тогда ты убьешь Хартланд.

— Ты всего лишь клубы тумана над белой рекой. Если Хартланду будет нужно, то он породит нового Перевозчика и научит его управлять ладьей. Я попробую.

— Нет. — Перевозчик закинул голову, подставляя горло под удар меча. — Я убрал его в ножны и повесил за спину.

— Так, что же приходится выбирать, после того как ты выбрал жизнь? — Я приобнял Перевозчика за плечо. — Знаешь, у меня есть брат. Олег. Сын Хельги. Он славный воин, добрый и веселый человек. Он всегда считал, что жизнь сама по себе неплохая штука. И, конечно же, в этом он прав. Только что же заставляло его брать меч и драться за мою жизнь, не считаясь со своей? Что он выбирал?

— Я не знаю. Ты человек и видел многое. Я всего лишь клубы тумана над белой рекой, которые научились управлять веслом и лодкой.

— Что ты выбрал, не встав на колени?

— Честь? — Перевозчик сел на камень и опустил подрагивающие руки. Он начал выбирать совсем недавно и это давалось ему нелегко. — Я не знал, что вам так трудно, Мастер. — На лбу властителя белых вод выступила испарина. Наверное, он подумал, что я и в самом деле его убью.

— Кому, нам, Перевозчик?

Я достал свой кошелек и вытащил из него обжигающую пальцы жемчужину подаренную Жасмин. Это было платой, и моя тропа заканчивалась. Жемчужина должна была открыться.

— Людям. — Перевозчик сидел на камне и, как мне показалось, ему стало легче. Он даже улыбнулся. — Я же сделал правильный выбор, Мастер? — Он смотрел на меня глазами полными разума и ясности.

— Да, Перевозчик. Если ты человек. — Я, положил жемчужину на ладонь и осторожно на нее подул, убирая пылинки и мелкие крошки, всегда откуда-то берущиеся в кошельках. — И выбрал быть человеком. — Я зажал в пальцах золотой кругляшок и посмотрел на Перевозчика.

— Хочешь, я покажу тебе, что получает человек за то, что он человек?

— Да, конечно, Мастер. — Мы поднялись и пошли к его огромной ладье. Перевозчик даже не заметил того, что за нами по сырому песку тянется парная цепочка продолговатых вмятин, остроконечных от сапог — моих, и округлых, от босых ступней — его.

Перевозчик перепрыгнул борт ладьи и взялся за тяжелое весло. Натужно толкнулся в берег, и ладья закачалась на свободной молочной воде. Я сел на скамью и начал согревать жемчужину в руке. Запахло свежей краской и яркой весенней свежестью. Я поднимался по бетонной лестнице и едва не падал под тяжестью коробок пакетов и сумок. Командировка была долгой и дальней.

Я едва сумел вставить ключ в замочную скважину и, открыв дверь ногой, вошел в прихожую своей стандартной, но вполне приличной «трешки».

В квартире пахло жареным мясом и надвигающейся вселенской катастрофой. В детской комнате, что-то с грохотом упало на пол. Раздался слаженный топот босых маленьких ступней и поезд с кудрявой темноволосой девочкой в качестве паровоза и прицепившейся к ней сзади белокурой в качестве вагона пролетел мимо ванной в другую спальню. Под разливистый хохот из нее пушечным ядром вылетел ошалевший вздыбленный кот. Потом поезд выехал в коридор и с радостным слаженным визгом «Папа!!!», полетел навстречу, явно намереваясь впечатать меня в стену. Я рассыпал все, что было в руках на пол, и едва успел поймать одну и вторую.

Они ловко забрались мне на плечи, и ткнулись холодными носами в щеки. Кубарем скатились вниз, и, цепляя друг друга за одежду, полетели на кухню.

— Ах, я вам сейчас! — Раздался из кухни мелодичный голос, и в коридор вышла моя Крылатая О, посмотрела в лицо и улыбнулась легко и просто — Есть хочешь? — Я кивнул. Она ушла на кухню, и я встретился взглядом с Лизой. Она смотрела на меня, и держала за руку малыша, который, сидя на полу деловито мочил в лужице молока свой слюнявчик.

Она родилось совсем маленьким комочком плоти, крикливым, и беспокойным. Росла и выросла в ослепительную красавицу с точеной фигурой, смуглой кожей как у Хельги и огромными планами на жизнь.

Она подошла ко мне, прижалась к груди, обняла за шею, улыбаясь и радуясь, словно я вернулся из преисподней. Прошептала на ухо, едва слышно.

— КАК ХОРОШО, ЧТО ТЫ ЕСТЬ…

— Я понял, Мастер… — Перевозчик натужно работал веслом за моей спиной и смотрел жемчужину. — Я понял, почему ты не хочешь жить вечно…

Жемчужина мгновенно свернулась в маленький золотой шарик, и я крепко зажал его в пальцах.

Я не ответил Перевозчику. Пошарил свободной рукой в кармане. Вытащил пузырек Ши из алого стекла и выбросил в белые воды. Прислушался к редеющим ударам сердца, задумчиво покачал головой. — Спасибо, Учитель. По-моему, я все- таки успел. — Я улыбнулся — Спасти твоих любимых цветных карпов. Ты говорил, что не нужно знать тем, у кого все хорошо — почему оно хорошо. Неведение всегда хранило их. Пусть так будет и впредь.

Я выбрался из ладьи, когда она доплыла до северного берега, и пошел к плотной стене тумана, посмотрел вверх. Что-то очень важное происходило на Терре. Что-то очень важное происходило в Хартланде. Небо очистилось от кровавых туч и его засыпали ярким горохом звезды. Я провел на серой пустоши много времени, и давно наступила ночь. Было похоже на то, что Диана использовала шанс. Воины Терры сделали правильный выбор и пока не пал ни один.

Я посмотрел в голубые глаза Эо, отражаясь в подаренной мне фасете ее радужного дома.

— Ты, получила, что хотела, Эо. Следы… Терра теперь идет новой тропой предопределения. — Эо собрала песок со своего стола в ладонь и посадила ожившую бабочку с хрустальными крыльями себе на плечо. Улыбнулась, мне через сотни тысяч лет и миль на север.

— Приведет ли она ее к полету, в котором невозможно разделить крылья и воздух под ними, мечник?

— У меня есть имя, Эо…

— Эо, склонила голову на бок. — Мастер! Проводник, открывший новую тропу…

— Как знать, Эо? Только ты умеешь так долго ждать…

Я с облегчением вздохнул и вспомнил.

Сотни лет назад, еще совсем ребенком, я сидел на дощатой скамейке перед старым деревянным домом и так же смотрел на звезды. Тогда я верил в то, что когда рождается человек, в небе загорается его звезда. Маленькая золотая точка. Сейчас я искал ее, но так и не мог найти. Я с удивлением ощутил в своей ладони усиливающийся жар золотой жемчужины Жасмин и разжал пальцы. Она истаяла в руке, словно льдинка под горячим дыханием и в небе зажглась еще одна звезда. Теперь все было правильно. Я причастен ко всему, что было за миллионы лет до и будет миллионы лет после, и не важно — велика ли моя звезда. Без нее вселенная была бы совсем другой.

Мне подумалось, что когда я растворюсь в белом тумане северного берега белой реки, и мои следы слижет вечный, молочно-белый прибой — она упадет. Упадет, оставив в небе шипящий яркий росчерк. Она упадет. И это неизбежно. Но пусть на нее смотрит кто-то другой, идущий следом. Пусть смотрит не отрываясь. Смотрит и ждет. Я скрестил пальцы на удачу, и пусть он успеет загадать свое самое заветное желание.

Санкт-Петербург 2022 г.